Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .

        Княжий отрок Георгий Тихонович Северцев-Полилов

        В книгу популярного беллетриста Георгия Тихоновича Полилова вошли романы, повествующие о тех временах, когда Русь была разделена на княжества и страдала от междоусобиц. Роман «Княжеский отрок» рассказывает о тверском князе Ярославе и его романтической любви к простой девушке Ксении.
         «Под удельною властью» - о князе Андрее Боголюбском; именно с его правлением Киев теряет значение стольного города, а сам князь остается жить во Владимире.
        Роман «Царский духовник» посвящен жизни протопопа Сильвестра, замечательного человека своего времени, духовника царя Ивана Грозного.

        Г. Т. Северцев-Полилов
        Княжий отрок

        I

        Далеко раскинулся густой сосновый бор на левом берегу Волги-матушки, там, где она принимает в свои многоводные струи сестру свою, реку Тверцу.
        Много в бору зверя красного, людьми почти не пуганного.
        Тут же, у самого бора, расположился небольшой городок Тверь, или Тферь, по произношению того времени. Приписан был он к великому княжеству Владимирскому и сам по себе не имел никакого значения. Ничего в нем не было: ни хором боярских, ни храма соборного, ни даже кремля. Жили только кое-кто из торговых людишек, так как Тверь на бойком месте стояла.
        Заезжали сюда князья владимирские только ловецкую свою потеху исполнить, красного зверя в частом бору потравить, тут же тайно о своих соседях, о новгородцах, разузнать. Для того и поставлен был здесь, на самой стреле, детинец, в котором проживало несколько отроков великокняжеских, наблюдавших за новгородцами и ограждавших от их нападения границу земли Владимирской.
        В 1015 году в городе Старице, на правом берегу Волги, пришедшие из Киева два инока Трофим и Никандр устроили небольшую келью, а спустя немного — часовню, а затем и монастырь с храмом во имя Успения Пресвятой Богородицы.
        Несмотря на то что Христова вера в Русской земле была введена уже более полутораста лет, во многих местах Северной Руси она еще далеко не была упрочена среди населяющих этот край жителей.
        Прошло довольно много времени. Преподобный Ефрем, прибывший из Киева одновременно с Трофимом и Никандром, после основания монастыря на Красном бору отделился от своих сподвижников и отправился на устье Тверцы, где в то время почти не было жилищ, кроме детинца.
        Преподобный Ефрем, как и на Красном бору, построил себе здесь сперва небольшую келейку, потом часовню и, наконец, под охраною отроков детинца, решил устроить и монастырь. Обитель скоро была устроена и названа «Отроч монастырь», потому что строилась она под охраною княжих отроков. Суровый новгородский край, начинавшийся по ту сторону Волги, быстро сроднился с новыми пришельцами, принесшими с собою свет веры Христовой.
        Удобное положение городка, на слиянии двух рек, давало ему возможность вести торговлю с Новгородом, Торжком, Старицею и другими поволжскими городами. С постройкой же монастыря оживление здесь усилилось, так как народ стал приходить сюда не для одной торговли, но и для утоления духовной жажды.
        Спустя около двух лет после основания монастырь стал благоустроенной обителью. В эту пору игуменом в Отроч монастыре был Михаил.
        Междоусобицы русских князей мало влияли на Отроч монастырь, он жил своею мирною жизнью и не входил в дела княжеские.
        Но вот с юго-востока поднялась туча грозная, почти на два с половиною века затмившая всю Русь. В 1238 году началось страшное нашествие монголов. Широкой губительной волною прошли они по всей Русской земле.
        Одна часть их пошла на Суздальское и Рязанское княжества, другие двинулись на Великий Новгород, а третьи, самая малая часть, направились на Торжок, Крестцы и Тверь.
        Татары хотели разом разгромить и покорить под свою власть Северную Русь. Каких только зверств не совершали они в городах и селениях!..
        На рассвете прискакал к детинцу в Тверь посланец от великого князя из Владимира, разбудил не ожидавших напасти отроков и передал им страшную весть, которую рассказали и торговым людям, и всем обывателям городка. Не скрыли ее и от иноков обители. Все наспех принялись готовиться к отпору грозного врага.
        — Видал ли ты их сам, Омелька?  — степенно спрашивал гонца монастырский игумен.
        — Еще бы не видать, отче, видел!  — отвечал гонец.  — Страшно и подумать, какие страсти творят они! Поток кровавый, где пройдут, оставляют!
        Молча наклонил свою седую голову старик игумен и, точно провидя те бедствия, которые нужно было ожидать от приближающихся татар, тихо произнес:
        — Душа моя трепещет, сердце болезнует и язык прилип к гортани, чтобы подать вам, братия, утешение.
        — Далеко ли они отстояли от Владимира?  — спросил гонца старший из отроков детинца.
        — На день пути, не больше того…
        Жители городка, услышав о приближении татарских орд, перебрались в детинец, окопали его глубоким рвом, учредили на стенах его стражу и приготовились встретить врага.
        К полудню прискакал второй гонец.
        — Беда, беда!  — еще не слезая с лошади, крикнул он.  — Престольный город Владимир полонили татары, побили всех, не щадя ни старцев, ни детей, ни рода княжеского, ни сана духовного!.. Расхитили княжеские и монастырские сокровища, разграбили и пожгли имущество горожан. И теперь идут на Великий Новгород, прямо на вас путь держат.
        Запершиеся в детинце женщины подняли вопль. Повсюду воцарились смятение и ужас.
        Через три дня показались первые татарские разъезды.
        Ближе и ближе надвигались татарские силы на беззащитный почти детинец, в котором заперлись все горожане, и на святую обитель. Как было противостоять этой стихийной силе, несущей с собою разрушение и смерть!
        Не прошло и половины дня, как детинец и монастырь были разорены и опустошены, защитники их перебиты или томились в тяжких муках, жены и дети взяты в полон.
        Много лет прошло со дня разорения, и то место, где стояли детинец и Отроч монастырь и самый городок, мало-помалу поросло лесом.

        II

        Прошло лет тридцать после страшного погрома. Русь стала понемногу оправляться.
        Великий князь Ярослав Всеволодович, чувствуя приближение смерти, разделил великое княжество Владимирское между своими сыновьями.
        Александр Ярославович остался княжить на великокняжеском престоле во Владимире, а Ярославу Ярославовичу отец выделил княжество Тверское.
        Отуманился взором Ярослав Ярославович, не хотелось ему уступать старшему брату отцовский стол. Но затаил он свою зависть и, послушный завету отца, оставив жену и детей в Переяславле у брата Александра Ярославовича, отправился на то место, где некогда стоял городок Тверь.
        Задумчиво и угрюмо ехал князь впереди своих дружинников по пустынным полям Суздальской земли.
        Повсюду виднелись еще следы татарского нашествия. Деревни еле начинали обстраиваться, людишки частью разбежались от страха, частью были забраны в полон татарами. Огонь, меч и мор властно прошли по Русской земле, и долго еще не изгладятся их губительные следы.
        — Что приуныл так, княже?  — спросил Ярослава статный княжий отрок, любимец его Юрий.
        Хмуро окинул его взглядом князь.
        — Радоваться-то, Юрий, нечему! Покарал Господь Русскую землю, наслал татар поганых, разрушили, побили они народ! Скоро ли еще все снова оправятся!  — прошептал Ярослав.
        — Бог милостив, не грусти, князь. Не тебе это говорить, не оделил ли тебя Господь волей твердою! Потрудимся все для тебя,  — твердо ответил дружинник.
        — Спасибо тебе, молодец,  — сразу повеселевшим голом заметил князь,  — за доброе слово, ладно оно, по сердцу мне. Потрудимся, поработаем, и авось все снова оживет.
        — Только бы, княже, не ворошили нас до поры до времени соседи,  — заметил до сих пор молчавший Всеволод — могучий дружинник с большою ярко-рыжею бородою.
        — О новгородцах вспомнил,  — усмехнулся князь.  — Не станут бередить теперь они нас — племянник Василий не дозволит им.
        Притомились усталые кони долгим переходом. Яркое солнце, все время не перестававшее лить с неба свои лучи, изнурило и самих дружинников. Тяжелые кольчуги, могучие мечи, шапки на голове еще более давали чувствовать усталость.
        Но Ярослав продолжал ехать вперед, и никто из дружинников не посмел намекнуть хоть словом о своей усталости.
        Вдали показалась синяя полоска елового бора.
        — Э, да, никак, и лес пошел,  — облегченно вздохнув, прошептал Юрий.
        Князь, прислонив ладонь к глазам, пытливо взглянул вперед.
        — Да, никак, мы уже недалеко и от Волги,  — заметил он в свою очередь.  — Тебе лучше знать,  — обратился он к Всеволоду,  — не впервые здесь.
        Могучий богатырь, добродушно взглянув на князя, улыбнулся.
        — Доводилось здесь с новгородцами переведываться, вон она, родимая Волга-то матушка!  — и он указал рукою на реку.
        — Так чего же тут медлить,  — проговорил князь,  — вперед!  — И, ударив плеткой притомившегося коня, он поскакал, а за ним поспешила и дружина, ободренная близким окончанием пути.
        Полоса леса все ближе и ближе надвигалась и вскоре встала перед путниками темной стеною.
        — Здесь и заночуем,  — решил Ярослав Ярославович,  — а чуть солнышко встанет, будем поспешать к Твери.
        Дружина спешилась. Лошади стреножены. Для князя отроки быстро разбили шатер. Запылали костры. В повешенных над кострами котелках варится незатейливый ужин.
        Усталая дружина расположилась на ночлег.
        — Дозорных поставить, княже, нужно бы,  — заметил любимец князя, Юрий.
        — К чему? Мы дома, на родимой Суздальской земле,  — спокойно отозвался Ярослав,  — недругов тут нет.
        — Ой не говори, княже! А новгородцы? Ведь тут, на Волге, граница с ними.
        — Не станут теперь тревожить, да и Новгород не близок.
        — А про татар ты, господине, позабыл, что ли?
        — Не до нас им! Они теперь с рязанским князем справляются. Да и что им тут делать? Все уже разорили.
        — Как знаешь, твоя княжая воля,  — недовольно заметил Юрий.
        Ярослав усмехнулся.
        — Уж коли ты такую опаску имеешь, что ж, пусть двое дружинников ночь не поспят да нас покараулят.
        По лицу Юрия пробежала довольная улыбка.
        — Ин, будет так, с опаской-то все спокойней. Между деревьями, сверкая широкими секирами при свете костров, стали расхаживать два стражника.
        Усталая дружина, намаявшаяся за долгий переход, поужинав, сейчас же заснула.
        Над стоянкой воцарилась тишина.
        Не спал только в своем шатре Ярослав. Долго беседовал он со своим любимцем Юрием о планах обновления города Твери.
        — Поскорей бы поднять город-то,  — спокойнее было бы.
        — Бог поможет тебе, княже, смотри только, не плошай перед новгородцами, ставь крепче детинец-то.
        — Завтра увидим, как ставить-то.
        Долго еще велась между ними беседа, пока усталые очи князя не смежились, и он отпустил дружинника.
        Рано утром, чуть только солнышко выглянуло из-за редкой опушки леса, закипела жизнь в стане.
        Светлый родник, звонкою струею бежавший между корней деревьев, замутился от лошадей, жадно пивших студеную воду.
        Дружинники сели на коней и длинною лентою потянулись по узкой тропинке между деревьями.
        Мелькнули с высокого ската серебряные струи Волги, и дружина выбралась на песчаный берег. Князь сошел с коня, упал на колени и, широко осенив себя крестом, поклонился в землю.
        — Вот она, Тверь! Вот мой новый княжеский стол,  — прошептал он про себя.
        Быстрым взглядом окинул он всю местность вокруг и печально потупил взор. Татарский набег оставил немного после себя.
        Левый берег, на котором стоял князь, был почти пустынен. Следы детинца были еще видны по обгорелым, полусгнившим бревнам, поросшим лопухом и густою травою. На месте же разрушенного монастыря подымалась молодая заросль. Ниже к реке, по скату, сбегали жалкие лачужки рыбаков. Дальше по течению Тверды строений было больше, но все это выглядело бедно и убого.
        «Вот он какой, мой стольный город!  — подумал Ярослав.  — Не легкое будет дело его устроить!»

        III

        Вслед за княжей дружиной прибыли в Тверь и владимирские бояре.
        На первое время для князя и для бояр были улажены ставки, в которых они проводили ночь, находясь по целым дням на постройках. Новый князь тверской, несмотря на свою молодость (ему был всего двадцать один год), смело принялся устраивать свой стольный город, не боясь труда и хлопот.
        Для великого княжества Владимирского нужен был твердый оплот против своевольных и гордых соседей, новгородцев. Никто так не мог противостоять им, как молодой князь. Но для этого нужно было прежде всего укрепить Тверь.
        — Не мало потребно времени и трудов великих,  — говорили бояре князю.  — А главное: живи пока с соседями в мире…
        — Знаю я сам, что нужно до поры до времени не прекословить им,  — перебил своих советчиков князь,  — но пока у них князем племянник, князь Василий, до тех пор бояться нечего: свой своему поневоле брат.
        — Ой, не ставь, княже, города на старом месте, на левом берегу!  — проговорил боярин Матура.
        — А что?  — спросил его Ярослав.
        — Неразумно будет сесть на старое место. Разольется Волга-матушка, так и отрежет твой тверской стол от Владимира. Как с ним сообщение держать, коли враг на город насядет? Запрут нас новгородцы аль новоторжцы в угол, куда уйти? С одной стороны Волга, с другой Тверда, и уйти некуда.
        Призадумался Ярослав: боярин говорил правду.
        — А где ж, по-твоему, ставить-то, боярин?
        — На правый берег перенеси. Поставь на устье Тьмаки.
        — А вы что думаете?  — обратился князь к дружинникам.
        — Совет-от боярский истинен,  — отозвались и дружинники.
        И Ярослав решил последовать общему совету.
        Закипела работа на правом берегу Волги.
        Между Волгою и Тьмакой стали рыть довольно глубокий ров, а вырытую землю складывали в виде вала. Таким образом обнесенное пространство между обеими реками было значительно ограждено от нападения.
        В этом пространстве решено было построить дом для князя и храм Божий, поселить дружину и городских людишек.
        Не год и не два тянулись работы над постройкою Твери. За это время успел Ярослав съездить к своему престарелому отцу во Владимир и получить благословение на перенесение города на правую сторону Волги.
        Старый князь одобрил это решение.
        Постройка города началась тем, что был поставлен собор во имя бессребреников Козьмы и Дамиана.
        Понемногу в Тверь стал прибывать народ, во время последнего татарского погрома разбежавшийся по соседним городам и селам.
        Работы усиливались, закипел и торг. Новгородцы мало обращали внимания на поднимавшуюся из развалин Тверь, у них своих забот было не мало.
        — Негоже тебе, княже, жить в простом дому,  — говорили бояре и старшие дружинники князю Ярославу,  — надо тебе срубить княжеские хоромы…
        Ярослав сам видел необходимость постройки, но раньше окончания детинца он не хотел приступать к возведению для себя хором.
        Крепкий детинец был окончен, высокий тын вокруг был надежным оплотом для жителей в случае неприятельского нападения.
        Отсюда могли лететь меткие стрелы на врага.
        Только теперь Ярослав решил приступать к постройке себе княжеского терема.
        — Пора, пора, княже,  — одобрительно говорили дружинники.
        Крепкие срубили князю хоромы. Выбрали лес кондовый, вековой, топор даже звенел и с трудом брал твердую, просмолившуюся сосну. Дух в хоромах стоял смолистый, здоровый, голова даже кружилась с непривычки.
        — Точно стоялым медом тебя напоили,  — шутя говорил Матура, обращаясь к князю,  — индо из стороны в сторону качает!
        — Здоров этот дух-то,  — в свою очередь заметил Всеволод, глубоко вдыхая аромат свежего леса,  — смолой тебя всего насквозь проймет.
        Дело было летнее, когда ставили хоромы. Солнце горячими лучами выгоняло смолу из дерева и наполняло смолистым ароматом горницы.
        — Ой, князь, пожди перебираться-то в новые хоромы,  — говорил старик Глеб, давнишний слуга князя, пестовавший его еще младенцем,  — дай выветриться горницам.
        — Пождем, старик, некуда спешить-то,  — ответил Ярослав,  — пока хоромы здесь обстаиваются, слетаю-ка я к княгине в Переяславль. Ее да деток повидаю…
        — Доброе дело задумал, княже,  — проговорил сановитый Матура,  — езжай до княгини, поди, скучает по тебе, заодно и княжичей с княжной приласкаешь.
        — Без меня обождите окна обслюживать,  — приказал князь,  — пусть солнцем хоромы пропечет да ветром продует.
        — Приказ твой соблюдем, господине княже,  — отозвался старик Глеб,  — пождем.
        — Постой, княже,  — проговорил Матура,  — прежде чем в путь на Переяславль ехать, позови-ка отца, соборного протопопа, да отслужи молебен, тогда с Богом и поезжай!
        — Разумно говоришь, боярин, отслужим,  — сказал князь.
        В те времена сборы на отъезд были немалы, князь ехал не один, брал с собой часть дружинников, надо было снабдить их на дорогу пищей, коней выходить, всю справу воинскую им собрать.
        В назначенный день отслужил протопоп Михаил молебен в новом соборе, благословил на путь князя с дружиной и с колокольным звоном проводил его из нового стольного города.

        IV

        Стояло раннее утро, когда князь с дружиной двинулся в дорогу.
        Погожий август ручался за долгое лето. Леса еще пышно одеты были густою, темною зеленью, в траве нигде не заметно желтых проплешин. Яровые хлеба еще не убраны с полей и волновались золотым морем.
        В воздухе звенели жаворонки, гудели труженицы пчелки. Зноя не было, но все же солнце не жалело своих лучей и ласкало все живущее.
        Весело было ехать князю, все ему удалось. Поставил он в шесть лет город: построил храм, детинец, наконец, и себе хоромы уладил. Торг закипел. Потянулись лодки и косоушки с низовья, выбегали струги из реки Тверцы. Торговый люд радовался, что сбыт на свои товары в Твери нашел. Соседи, ловкие торгаши, новгородцы, ганзейские приказчики тоже частенько заглядывали в стольный город Ярослава.
        Подумал князь и о восстановлении монастыря около старого города, разрушенного татарами.
        Занятый такими мыслями, князь весело ехал на своем скакуне. Дружина и его приближенный отрок Юрий едва успевали за ним следовать.
        Вдруг княжеский конь запрядал ушами и пугливо отпрыгнул в сторону.
        Ярослав удержался в седле и твердою рукою натянул поводья.
        — С чего это он?  — изумленно спросил князь.
        — Ой, не к добру, княже,  — сумрачно отвечал Юрий,  — косой дорогу ему перебежал.
        Поникнул головою на минуту и Ярослав. Перебежавший дорогу заяц, по старой примете, предвещает какое-нибудь несчастье.
        — Не к добру,  — эхом отозвалась и дружина.
        Князь быстро приподнял голову, молодецки тряхнул кудрями и, обернувшись к своим спутникам, громко сказал:
        — Охота же верить каким-то бабьим приметам, от судьбы своей и без зайца не уйдешь!
        И, ударив шелковою плеткою горячего скакуна, взвившегося как птица, он помчался вперед.
        Спокойствие князя ободрило и дружинников, и они поскакали вслед за ним.
        Везде, где они проезжали, следы татарского набега уже сгладились.
        Около полудня путники остановились в одной деревне на отдых. Князю отвели просторную избу, дружинники расположились прямо на траве.
        При входе в избу князь остановился, услышав на кровле громкое карканье ворона. Невольно ему вспомнился и перебежавший утром дорогу заяц. Он обернулся к сопровождавшему его Юрию и деланно улыбнулся:
        — Что ж, Юрий, и здесь, по-твоему, горе нам каркают?
        Потупился княжий отрок.
        — Не веришь ты, княже, а беречься все же надо.
        Не вскинул на этот раз свои молодецкие очи князь, не тряхнул кудрями, а молча вошел в избу.
        На столе, покрытом чистою ширинкою, скоро появилась всякая деревенская снедь.
        У княжего отрока оказалась в роге влага пенная, и проголодавшийся князь принялся за трапезу.
        — Не знаю, что случится со мною, княже,  — проговорил Юрий,  — но щемит у меня ретивое, как никогда того не бывало.
        И на этот раз не ответил Ярослав своему любимому отроку, какое-то волнение овладело и им.
        Только что радовавшие его мечты быстро исчезли, мысли витали около дорогих его сердцу лиц жены и детей, он рвался поскорее поспеть в Переяславль.
        — Если оседлать коней да поскорее в путь! Изумленно взглянул Юрий на князя.
        — А отдыхать не будешь, княже?
        — Нет, поспешим: защемило ретивое, точно и впрямь горе какое меня ждет.
        Ярослав задумался.
        Дружинники быстро оседлали коней, и скоро путники помчались дальше. По-прежнему молчала степная дорога. Усталое дневное светило ушло на покой, день сменился прохладным вечером. Закурился над озером и речкой туман. Выглянули на потемневшем небесном своде яркие звездочки. Скоро из соседнего леса выплыл красный шар луны. Повеяло ночною сыростью.
        А князь с дружиной без устали мчался вперед я вперед.
        — Приустали, князь, кони,  — промолвил Юрий.
        Но князь точно и не слышал замечания и не придерживал своего коня.
        Скоро действительно лошади и люди так утомились, что продолжать путь сегодня было нельзя, всем нужен был отдых.
        Сами дружинники обратились к князю, прося его остановиться хоть на несколько часов.
        — Не знаю, что со мной сделалось,  — сказал князь.  — Но так вот и тянет скорее домчаться до Переяславля и увидаться с дорогими сердцу!
        Глаза князя так и впились в ночную темноту, будто взор его хотел проникнуть до самого Переяславля.
        — Коли ты так томишься, князь,  — участливо заметил Юрий,  — пусти меня вперед, ты отдохни с дружиной, а я сменю в деревне коня и помчусь дальше.
        Князь ласково взглянул на отрока. По его взгляду Юрий понял, что он рад такому предложению.
        Отрок низко поклонился князю и помчался вперед.
        Князь остановился в первой же деревне.
        Усталые дружинники скоро заснули. Задремал тревожно и князь.
        Еще ночь не сошла с неба, луна спокойно светила еще над мирно спящим селом, а чуткое ухо Ярослава и сквозь сон заслышало крики и непонятный шум.
        Не успев надеть кольчуги, в одной шелковой рубахе, босиком выбежал князь на крыльцо.
        — Что такое? Что случилось?  — громким голосом крикнул он дружинникам.
        — Вставай, князь, вставай, злые вести гонец принес! Татары поднялись снова, широкою волною разлились они по земле Русской!..
        Поспешно вернувшись в избу, князь надел доспехи и велел седлать коней.
        Сердце говорило ему, что семья в опасности.
        Быстро летел он по полям, скакал по горам.
        Мало отдохнувший конь тяжело храпел от бешеной скачки, но послушен был воле своего господина.
        Исчезла ночная тьма, загорелся восток алою дымкой рассвета. Скоро поднялось на небо и само солнышко. А князь с дружиною без устали мчится вперед и вперед. И кони будто забыли усталость.

        V

        Ярослав зорко смотрел, ожидая, не вернется ли к нему Юрий с вестями.
        Вместо отрока бегут навстречу какие-то люди. Это крестьяне спасаются, будто от злой погони.
        Ярослав остановил беглецов, расспрашивает их.
        — Бежали мы, милостивец, от злой татарвы, укрыться некуда было. Порубили, пожгли все наше именьишко, проклятые! Жен и детей в полон забрали!
        Еще быстрее помчался князь вперед.
        Его томила неизвестность, захватили ли татары Переяславль, жива ли его княгиня с детьми? И он то надеялся, что беда стороной пронеслась, то приходил в отчаяние. Скорее бы узнать и увидеть все.
        Княжий конь выбился из сил. Закачался верный слуга под князем и на бегу рухнул на землю вместе с всадником. Невредим остался князь. Взял он коня у одного из дружинников и снова полетел дальше.
        Все больше и больше попадалось навстречу беглецов. Убеждался князь, что беда стряслась и над его семьей. Он потерял всякую надежду и на возвращение Юрия, сердце подсказывало ему, что и отрок его погиб.
        Как ни рвался князь вперед, но и для всадников, и для коней нужен отдых. И дружина расположилась в неглубоком логу, где пробегал студеный ручеек. Наступала ночь. Расположились, как могли, на ночлег.
        Но не спится князю. Сон бежит от него. Будто наяву видит он и татар-насильников, и родную семью свою беззащитную. И рано утром, лишь только забрезжилась заря, князь поднял дружину и поскакал дальше в Переяславль.
        Только далеко за полдень показался вдали город. Усталые кони насилу несли своих всадников. Над городом стоял темною тучею непроглядный дым.
        — Смотри, Всеволод, город-то горит,  — произнес князь, тревожно обращаясь к дружиннику.
        Всеволод хотя и сам чуял что-то недоброе, но хотелось ему успокоить князя.
        — Кажись, это громовая туча повисла над городом; господине княже…
        Но Ярослав его уже не слышал и мчался, нещадно погоняя плеткой своего коня.
        Скоро все убедились в печальной истине.
        Вместо красивого, людного города перед нашими путниками лежали дымящиеся еще развалины строений.
        Проезжая по тесным улицам городка, всадники там и сям встречали трупы убитых. Кое-где попадались и живые люди, пугливо прятавшиеся при приближении дружины.
        Ярослав поскакал к княжескому терему. Терем цел, но по всему видно, что и здесь хозяйничали татары. Судорожно дернул князь поводья и разом остановил коня.
        Стрелою слетел князь с седла, взбежал на полуразрушенное крыльцо.
        — Куда, куда ты, князь, один пошел!  — испуганно крикнул ему вслед Всеволод.
        Но Ярослав быстро обежал хоромы, отыскивая своих милых. Тщетно звал он их по именам, никто не отзывался.
        Тяжело опустился князь у разбитого окна на лавку и закрыв лицо руками, горько зарыдал.
        Звеня тяжелыми кольчугами, вошли в хоромы спешившие дружинники, опасавшиеся за князя.
        При виде их минутная слабость Ярослава прошла. Быстро поднялся князь со скамьи, грозно ударил рукою о рукоять меча и нетвердым еще от слез голосом промолвил:
        — Братцы, вызволим княгиню и княжичей от басурман поганых!
        Дружинники рванулись, будто татары были тут, перед ними. Но благоразумный Всеволод спокойно заметил:
        — Княже, далеко уже ушли татары от нас, кони наши притомились, не догнать нам лиходеев. А если и догоним, одолеют они нас, числом мы невелики. Княгиню с княжичами не вызволим, а сами головы свои без пользы сложим. Голов-то не жаль, а того жаль, что подмоги ни теперь, ни после не подадим.
        — Ин, правду говоришь,  — задумчиво произнес князь,  — ничего нам одним не сделать!
        Быстро разнесся по городу слух, что князь с дружиной приехал. И к княжему крыльцу стал сходиться народ.
        — Постиг нас Божий гнев, православные,  — печально сказал Ярослав.
        — Побила, разорила нас злая татарва,  — послышалось из толпы.
        — Низко вам кланяюсь, православные,  — снова заговорил князь,  — поведайте мне, не знает ли кто, что случилось с княгиней моей и малыми детьми?
        На минуту водворилось смутное молчание. Все переглянулись. Вышел из толпы седенький старичок и, степенно поклонившись Ярославу, промолвил:
        — Ой, горе, господине княже, деток твоих в полон татары забрали…
        — А княгиня?  — дрогнувшим голосом спросил князь.
        — Лютой смертью погибла!  — глухо отозвался старичок.
        Ярослав пошатнулся и схватился за крылечный столб. Крупные слезы текли по его лицу. Он скинул тяжелый шелом и медленно перекрестился.
        — Воля Божья! Упокой, Господи, ее душу,  — глухо прошептал осиротевший князь.
        Заволновалась толпа. И все набожно перекрестились, все промолвили: «Упокой, Господи, душу!»
        — Тело княгини скрыли в подполье, чтобы не надругалась над ним татарва,  — сказал князю старик.
        В тот же день Ярослав с дружиной похоронили княгиню.
        В Переяславле оставаться незачем, и князь с дружиной поехал обратно в Тверь.
        Печально проводили переяславцы князя и, точно муравьи в разоренном муравейнике, снова начали поправлять свои жилища.
        Прошла гроза. Беглецы понемногу возвращались на свои пепелища. Понемногу воскресала жизнь в разрушенном городе.

        VI

        В великом неутешном горе возвращался князь из Переяславля.
        Волновала его душу и печаль о жене, и неизвестность о судьбе детей. Горело сердце жаждой лютой мести к лиходеям-татарам, разрушившим его семейную жизнь, отнявшим у него все светлые радости.
        Тосковал князь и о своем любимце отроке: труп Юрия нашли дружинники совершенно обезображенным на одной из улиц города.
        — Отчего мы не пустились в погоню за ними?  — мрачно проговорил Ярослав, обращаясь к Всеволоду.
        — Не по силам нам было с ними бороться, княже,  — ответил тот,  — да и не догнать было их!
        — Ну, не отбили бы, так хоть сами бы полегли!  — горячо возразил князь.
        Поник головою старый дружинник.
        — Неладное ты толкуешь, княже,  — промолвил он,  — погиб бы ты, кто же стал бы над нами княжить? Пришли бы новгородцы и завладели бы и нами, и твоим новым стольным городом. Жалко княгини, да против воли Божией не пойдешь.
        Задумался князь.
        — Не скучай, княже, не вешай буйную голову, надейся на Бога,  — продолжал дружинник.
        — Правду говоришь, Всеволод, Его святая воля! Только бы вызволил Бог моих детей из полона.
        Печален был обратный путь. Дружина ехала молча. Молчал и князь. Он думал крепкую думу, что предпринять, чтобы спасти своих детей.
        — Аль с горя не налететь ли на Новгород, отвести-потешить свою душу?!  — с отчаянием воскликнул князь.  — Хоть бы на чем сорвать свое горе!
        — Что ты, что ты, княже! Да разве можно в такое время ссориться тебе с соседями! Займись лучше делом, на нем отведи душу. Не мало дела в Твери найдется! Много пользы и добра всем можешь сотворить. И перед Богом-то угодно, и перед людьми честно.
        Только на третьи сутки добрались они до Твери.
        Весть о несчастье, постигшем князя, и разорении Переяславля долетела сюда раньше их приезда.
        С печалью встретили горожане своего господина. Печально звонил и колокол в соборе, призывая всех к панихиде по убиенной княгине.
        Весь город собрался в собор. Слышались тяжкие вздохи и рыдания. Общая скорбь тронула князя. Выйдя из собора, он низко поклонился провожавшей его толпе и промолвил:
        — Спасибо, братцы, что пожалели меня, вдовца осиротелого…
        Голос Ярослава прервался, по лицу покатились слезы.
        — Никто, как Бог, княже! Молись Ему, Отцу небесному! Не ропщи!  — слышались голоса из толпы.
        Печально вернулся князь в свои отстроенные хоромы, в которые он надеялся ввести любимую жену и милых деток. Как дым, разлетелись его светлые надежды. Пусто, одиноко в хоромах. Князь рассеянно окидывал взором горницы, будто кого искал. Присел он на скамью, облокотился на стол и долго-долго сидел так в тяжком раздумье, пока сгустившиеся сумерки не заставили его очнуться.
        — Кто там, ей, сюда!
        На зов к князю прибежали два отрока.
        — Чего повелишь, княже?
        — Закройте окна на ночь ставнями. Засветите свечи.
        Отроки бросились исполнять приказание.
        — Ты, Григорий, будь мне ближним отроком, заместо убитого Юрия.
        Покрасневший от радости отрок тихо прошептал, низко поклонившись князю:
        — Спасибо за честь, княже, послужу тебе верою и правдою.
        Скоро Ярослав удалился на покой. У дверей его опочивальни, свернувшись на кошме, заснул и новый его приближенный.
        Время быстро шло.
        Горе стало понемногу забываться. В постоянных заботах и хлопотах Ярослав реже вспоминал о погибшей семье.
        — Архиерея бы тебе, княже, к нам в Тверь испросить у владыки,  — посоветовал как-то Матура.
        — Нужно будет, боярин, как только поеду к отцу во Владимир, так непременно испросить надо. Ишь, Тверь-то наша как ширится, людей все прибывает, да и гости торговые умножаются.
        — Вестимо, лестно, княже, стать под твою руку, прославился ты своими разумом и правотой.
        Ярославу нравились льстивые речи Матуры, он охотно верил им.
        Прошло больше году со времени разгрома Переяславля.
        Ярослав стал подумывать съездить на поклон к хану в Орду и поразведать там о своих детях.
        Однажды утром, чиня суд на красном крыльце своим горожанам, князь услышал поблизости страшный шум и послал отрока Григория узнать о причине.
        — Узнай, что там такое?
        — Княже,  — проговорил вернувшийся отрок,  — там приехали послы из Новгорода.
        Ярослав нахмурил брови.
        — Что им надо от меня?  — сурово спросил он.
        — Они идут к тебе.
        — Послушаем, что они скажут.
        К крыльцу подходило несколько степенных новгородцев. Еще не дойдя до князя, они сняли шапки и низко ему поклонились.
        — Почто приехали ко мне, соседи?  — с улыбкой спросил князь стоявших перед ним послов.
        — К твоей княжей милости,  — начал один из послов, рослый новгородец Юрий, с окладистой светлою бородою.
        — Какое такое дело до меня привело вас сюда?
        — Просим твою милость к нам в князья пожаловать. Ярослав изумленно посмотрел на говорившего.
        — К чему я вам понадобился?  — спросил он после долгого молчания.  — У вас свой князь есть, мой племянник, князь Василий.
        — Не люб он нам, вольностей наших не хранит,  — сказал другой новгородец.
        — Вот какое у вас дело-то,  — улыбнулся Ярослав.  — Может быть, и я вам по душе не придусь.
        — Нет, княже, ты люб, люб нам,  — заговорили в один голос послы.
        — Веди их, князь, в горницу, там и потолкуете, чего в народе-то гуторить,  — заметил Матура.
        Послы вошли за князем в хоромы.

        VII

        — Почто вы изгнали племянника-то моего, князя Василия?  — спросил снова Ярослав.
        Бояре-послы нерешительно поглядывали друг на друга, не зная, как начать. Наконец сын новгородского посадника Михаила, молодецки тряхнув кудрями, так повел речь:
        — Меньшие люди не возлюбили князя Василия, теснил он их, и наш Новгород Великий всем вечем решил тебе предоставить княжить и володеть нами.
        — Ой, так ли?  — с усмешкой спросил князь.  — Не вы ль володеть мною-то будете?
        — Просим тебя, княже, на условиях древних, что отцы и деды наши установили князю Всеволоду, внуку Мономаха.
        — А меня не изгоните, как племянника моего?  — спросил Ярослав, пытливо уставившись на послов.
        — На сем, княже, крест тебе поцелуем, а ты целуй крест ко всему Новгороду,  — заметил сын посадничий,  — укажем только тебе, чтобы ты, как и брат твой Александр, не ссаживал с места по воле своей посадников наших.
        Князь задумался.
        — Сейчас решать не буду, честные послы, с боярами своими совет подержу, у дружины своей доброго совета спрошу, а к вечеру, как солнце на закат пойдет, решение свое вам открою. Теперь же пируйте, други! Эй!  — крикнул князь и ударил в ладоши. Прибежали слуги.
        — Угостите честных послов новгородских, они мои гости дорогие.
        И князь, поклонившись гостям, удалился из горницы к себе в опочивальню.
        Проводив хозяина низкими поклонами, новгородцы начали обсуждать меж собою его уклончивый ответ.
        — Може, он только так сказал, а на наш зов не пойдет,  — осторожно заметил боярин Борис Лещина.
        — Нрав у него прямее, чем у брата его Александра,  — отозвался посадничий сын.
        — Что ж, время недолгое ждать-то, вечером узнаем решение,  — сказал в свою очередь Глеб Озерной, боярин новгородский.
        Прислужники быстро накрыли ширинкой дубовый стол, поставили баклаги с пенником, брагой и медом, нанесли всякой еды, и гости усердно принялись за трапезу. Застучали чаши, запенились ковши с хмельною брагою, развязался язык у новгородских послов, полилась речь. Заговорили они меж собою, уж не стесняясь, откровенные речи. А князь Ярослав слушал в соседней горнице все, о чем говорили новгородцы.
        По временам его густые брови гневно сдвигались, но спустя немного на губах появилась усмешка.
        Сзади него стоял, не смея дышать, боярин Матура, тревожно поглядывая на князя.
        — Ну, боярин,  — шепотом сказал ему князь,  — хитры, хитры бояре новгородские, а я их перехитрю! Ишь, что задумали: коли, говорят, Ярослав откажется, то будем звать к себе в князья Довмонта Литовского.
        — Да неужто?  — испуганно прошептал Матура.
        — Нет, уж этого я не допущу,  — продолжал Ярослав.  — Сам у них на стол сяду, вот они у меня где сидеть будут.
        И князь сжал кулак.
        — Не с племянником-то Василием, а со мной разговаривать придется, а я поблажек не потерплю!
        — Так ты решил, княже?  — робко спросил Матура.
        — Решить-то решил, только ты никому ни гугу, вечером сам все увидишь.
        Гости продолжали веселиться, не подозревая, что рядом за стеною их будущий князь желает властно захватить их вольности в свои руки.
        Долго слушал их разговоры Ярослав, и только когда охмелевшие гости выбрались на крыльцо, он прошел к себе в опочивальню в сопровождении Матуры.
        — Какой совет подашь, боярин?  — спросил князь.
        Матура замахал руками.
        — Куда мне тут тебе советовать, княже!
        — Ну, а все-таки?
        Хитро подмигнул Матура и проговорил:
        — Ехать как будто нужно да и Тверь свою бросать-то не годится.
        — Ин, правду говоришь, а я так и порешу: Новгород возьмем да и Тверь не упустим!
        Долго беседовал Ярослав с приближенным боярином, не показываясь новгородским послам, стараясь томить их неизвестностью. Летнее яркое солнце не скоро ушло на по-, кой, только в девятом часу вечера оно тихо стало опускаться за холмы левого берега Волги. Настали светлые летние сумерки. Новгородские послы после обильного угощения прохлаждались на крыльце княжеских хором.
        С реки потянуло сыростью. Стала садиться роса.
        — Что же князь медлит-то нам ответом,  — первый промолвил Борис Лещина.
        — Торопить негоже,  — отозвался Озерной. Посадничий сын, Лука, недовольно сказал:
        — Ведь мы ему честью кланяемся, и он нам должен тем же отвечать!
        — Подождем,  — спокойно проговорил боярин Лещина,  — все придет в свое время. Дело не пустяшное, не мутовку облизать.
        Когда совсем стемнело, князь приказал позвать новгородцев в горницы, велел засветить огонь и, выйдя к гостям, чинно им поклонился.
        — Подумал я, посовещался со своими боярами и с дружиной, опасаюсь решиться…
        Новгородцы не то изумленно, не то недовольно слушали его слова. Князь заметил это.
        — Толкуют мне,  — продолжал он,  — что больно вече ваше шумливо да своеобычно…
        — Что ты, княже, вече наше по правде судит!
        — По правде, говорите, а небось племянника Василия изгнали,  — насмешливо заметил князь.
        — Он наши вольности хотел рушить!  — послышались голоса.  — С тобой этого не приключится…
        — Бог вас знает, народ новгородский больно неуживчив и в слове не верен.
        Послы потупили головы. Много правды было в словах князя.
        — Иди к нам княжить,  — проговорил Глеб Озерной,  — крест тебе поцелуем, что раздоров не будет.
        — Ин, быть по-вашему,  — твердо проговорил князь,  — пойду к вам княжить…
        — Земно кланяемся милости твоей, княже, володей нами,  — заговорили послы все разом.

        VIII

        Скоро перебрался князь Ярослав в Новгород, не бросая в то же время править и Тверью.
        Старые и новые заботы и труды не давали князю свободы, чтобы съездить в далекую Орду, поискать своих детей. Разведчиков князь посылал, но нигде о княжичах ни слуху ни духу, будто в воду канули. А как самому ехать, бросив оба княжества? Пойдут споры да раздоры, явится много недовольных, и власть его умалится. Особенно не легко держаться в вольном Новгороде.
        Первое время Ярослав жил в мире с новгородцами. Его горячая речь, горделивая поступь, смелый взгляд очей — все это привлекало к нему народ. Новгородцы пока не замечали властолюбивых замыслов князя.
        Ярослав мало обращал внимания на попреки брата Александра, что он занял место изгнанника-сына его, властолюбивый князь думал только о том, что с помощью новгородцев он может стать одним из самых сильных русских князей.
        Но Александр Ярославич все больше и больше разгорался против брата и не терял надежды воротить Новгород сыну. Собрав войско, он вместе с изгнанником и двоюродным братом Дмитрием пошел на Новгород, чтобы прогнать оттуда Ярослава и заставить новгородцев взять Василия себе князем.
        Слух о походе Александра быстро дошел до Новгорода и до нового князя.
        — Повели собрать вече, княже, на нем и решим, что делать,  — советуют новгородцы.
        Загудел вечевой колокол, призывая новгородцев на вече- И сказал князь:
        — Бояре, гости торговые и весь честной новгородский люд! Созвал я вас сюда на вече, чтобы вы порешили о защите Новогорода. Идет на нас брат Александр со князьями, как порешите, так тому и быть.
        Зашумел люд новгородский, принялся обсуждать важное дело. Не хотелось новгородцам принимать к себе изгнанного князя Василия. Вспоминался им настойчивый и властный Александр, низложивший их любимого посадника Анания.
        — Негоже нам отступаться от призванного нами князя Ярослава! Постоим за святую Софию да за князя нашего! Не позволим владеть нами князю Василию!  — слышались возгласы среди толпы.
        И порешило вече постоять за Новгород вольный и за избранника своего князя Ярослава.
        — Умрем за святую Софию и за князя нашего!  — кричал народ.
        Быстро закипела работа. Укрепляли город, точили бердыши, мечи, копья. Купцы превратились в отважных воинов.
        — Не покинь ты только нас, княже, а мы тебя уж не покинем,  — говорили они Ярославу.
        — Только бы торжковцы не выдали,  — говорил посадник Михайло,  — а то с нами не совладать!
        Но этой надежде не пришлось сбыться. Рано утром прибежал из Торжка вестник в Новгород.
        — Весь Торжок передался князьям!  — запыхавшись, сообщил он новгородцам.  — Конь мой пал в пути, я всю ночь бежал пеший!
        Встревожила эта весть новгородцев. Переход сильного пригорода на сторону врагов сильно усложнял дело, нелегко будет отбиваться от сильной рати князей, увеличенной; еще торжковцами. Придет вражья рать прямо к Новгороду без помехи.
        Снова раздался вечевой колокол, опять собрались на вече новгородцы обсудить, что делать.
        Вчерашний задор уже исчез, все видели, что Новгороду грозит беда немалая.
        — Как же теперь быть?  — задумчиво проговорил посадник.  — Справляться с врагом не так легко, как мы думали. Не вступить ли с ним в переговоры?
        Но горячая молодежь заволновалась, завопила:
        — К чему переговоры! Постоим за вольный Новгород и князя!
        Воодушевление молодежи перешло и на других. Решено было не входить в переговоры с князьями и бороться с ними до последней силы.
        А вражьи рати не спешили к Новгороду, и это еще более воодушевило горожан. Послышались шутки, насмешки над мешкотными князьями. Упавшие было духом Новгородцы воодушевились и смело приготовились встретить врага. Сторожевые посты были расставлены везде у ворот. Ночью горели вокруг города костры.
        — Мы им покажем, как насильно приходить к нам княжить! Забудут дорогу к Новгороду!  — бахвалилась молодежь.
        Только старики видели опасность и задумывались о судьбе родного города. Осилят враги и не дадут пощады, жестоко накажут за сопротивленье. Вернее было бы войти в переговоры и поторговаться.
        Ярослав тоже понимал хорошо, что только счастье может помочь ему побороть врагов сильных и остаться княжить в Новгороде. Задумчиво сидел князь в своей горнице, а близ него стоял любимый отрок Григорий, ожидая приказаний.
        Изворотливый советник князя боярин Матура оставался в Твери. Новгородским боярам Ярослав не мог вполне верить: не о князе, а о себе они больше думают и скорехонько перекинутся на сторону Василия.
        «Не надо бы мне склоняться на просьбы новгородцев,  — думал князь,  — оставаться в Твери было бы лучше».
        — Что, соскучился небось, Григорий, по Тверской стороне?  — громко спросил отрока князь.
        — С тобой, князь, мне нигде не скучно,  — отозвался Григорий.
        — Знаю, Григорий, что ты меня любишь и никогда не покинешь! А в Твери-то у нас все же лучше, чем здесь.
        — Так уедем туда, княже,  — несмело проговорил юноша.
        — Ехать! Что тогда новгородцы про меня скажут?
        — И без тебя, княже, обойдутся! Опять под руку князя Василия станут.
        Слова отрока вполне отвечали собственным мыслям князя. Не по душе ему была ссора с родным братом и с племянником, не по душе была и жизнь в Новгороде Вольном. Не так легко и просто забрать в руки новгородцев, как он прежде легкомысленно думал, а покоряться им во всем и совсем нет охоты.
        Пришли на память князю и дети в татарском полоне, и больно ему стало, что он до сих пор почти ничего не сделал, чтоб разыскать и вызволить их. И потянуло его снова в Тверь родную, подальше от новгородцев, на которых нельзя положиться. Нерешительно, будто боясь своей мысли, князь проговорил тихо:
        — Уйдем, Григорий, к себе в Тверь!
        Отрок встрепенулся.
        — Доброе дело ты надумал, княже! У нас-то дома лучше!
        — А как уйти? Ворота заперты, везде стража, костры горят…  — будто сам себе говорит тихо князь.
        — Не бойся, господин, покажу тебе дорогу, где никто нас не приметит.
        — Стыдно, Григорий: что новгородцы обо мне скажут?..
        — Что скажут, не знаю, а что сделают, вот это знаю: примут к себе князя Василия! Тут и конец будет всей этой сваре!..
        — Как только стемнеет, приготовь коней, Григорий!..  — решительно сказал князь.
        — Все будет приготовлено, как ты повелишь!
        С души Ярослава спало тяжелое бремя, легко ему стало. Вольный Новгород, борьба с родным братом — все забыто, как будто ничего этого и не бывало. В мыслях своих их князь летел теперь уже в Тверь к покинутым горожанам, в Орду к детям. Новые планы роились в его голове.
        Только что ночь спустилась на землю, Ярослав с отроком вышли из княжеских хором, подошли к стене, выходившей на реку Волхов.
        — Тут есть малый проход, княже, мало кто про него знает,  — сказал Григорий и отодвинул бревенчатый прорез.
        На берегу Волхова ожидали их кони, и скоро князь С Григорием были уж на дороге в родную Тверь.

        IX

        Быстро мчались князь с отроком, а темная ночь заметала их следы.
        Ехали молча. В голове Ярослава живо вставали одна за другой картины его годичного княжения в Новгороде. Как ни раскидывал князь умом, а все приходил к одному, что настоящее бегство являлось единственным исходом из всех затруднений.
        Борьба новгородских партий, из которых только одна, меньшая, могла его поддерживать, появление брата Александра с войском, увеличить которое последний мог всегда татарами,  — все говорило, что нельзя было Ярославу оставаться дольше в Новгороде.
        Он слегка остановил разгорячившегося коня и поехал шагом.
        — Как ты думаешь, Григорий, скоро нас хватятся?
        — Да не раньше как под рассвет, утром: кто же может подумать, княже, что ты покинул Новгород?
        Хоть и рад был Ярослав, что покинул Новгород, но ему в эту минуту сделалось больно. Обидное чувство досады, что новгородцы назовут его трусом, словно обожгло его, и князь порывисто дернул повод коня и бешено поскакал вперед.
        На востоке порозовело, близок уже рассвет. До Твери еще далеко, добраться до нее беглецы могли только к концу второго дня. Приехали туда ночью. Мирно спал весь город. Возвращения князя никто не мог ожидать.
        Мягко застучали подковы о твердо набитую дорогу, ведущую к детинцу. Полусонный часовой, стоявший на вышке, заслышал стук копыт.
        «Уж не татары ли?»  — мелькнуло у него в мыслях.
        Григорий соскочил с коня и стал стучать кольцом у калитки.
        — Кого несет ночью-то?  — услышал он голос сторожевого.  — Мирные люди теперь спят, какие полунощники выискались!
        — Вели отворить, князь приехал!
        — Какой такой князь? Наш князь-милостивец в Новгороде сидит, а других князей мы не знаем!
        — Сказано тебе, отворяй!  — нетерпеливо крикнул Ярослав.  — Это я, ваш князь, из Новгорода воротился.
        — Голос как будто нашего князя, а кто тебя знает, може, злой человек какой?
        — Вызови боярина Матуру!  — сердито крикнул князь.
        — И то, пожалуй, пойду, покличу его, он лучше рассудит.
        В чуткой тишине ночи было слышно, как прозвенела сталь прислоненного к стене бердыша и ступеньки крыльца заскрипели под тяжелыми шагами часового.
        Спустя немного времени на вышку поднялся Матура.
        — Это я, боярин, вели отворить!  — снова раздался настойчивый голос князя.
        Матура сразу узнал его и засуетился.
        Раздули огонь, заскрипела тяжелая калитка, и оба всадника въехали в детинец.
        Не хотелось князю рассказывать о причинах своего бегства из Новгорода, но тем не менее оставить без ответа расспрашивающего его боярина было неудобно.
        Молча выслушал Матура рассказ князя.
        Хитрый боярин понимал, как трудно было князю рассказывать о последствиях его легкомысленных поступков.
        — Ну, и слава Богу, что ты от новгородцев воротился, дома-то куда лучше, здесь ты свой, родной, а там ты всем чужой, пришлый на время. Иди-ка, княже, отдохнуть теперь, а завтра все перетолкуем,  — заботливо прибавил боярин.
        Детинец снова погрузился в сон.
        Весть о том, что вернулся князь, еще ранним утром облетела весь город. К детинцу собрался стар и млад, чтобы повидать своего князя.
        — Ишь, он, родной, соскучился по нас,  — шамкал седой как лунь посадский.
        — Надоело, должно быть, с новгородцами-то вожжаться, вот и вернулся,  — заметил высокий, статный торговый гость Василий Дудара.
        — Тоже, чего не скажешь!  — презрительно взглянул на говорившего пожилой сотник.  — Стосковалось по нас сердце у него, вот и вернулся.
        Про возвращение князя толковали на базарной площади на разные лады. Настоящей причины никто не знал: о походе Александра Ярославича на Новгород и о тайном бегстве Ярослава никому не известно было.
        — Послушай совета старика,  — сказал Ярославу Матура,  — никто еще не ведает, почему ты в Тверь воротился, только ты, я да Григорий и знаем. Пускай думают все, что ты по Твери соскучился,  — с чуть заметной усмешкой в голосе закончил Матура.
        — Негоже мне, боярин, облыжно говорить,  — недовольно проговорил князь,  — кинул я новгородцев по своей воле, и не люду тверскому меня попрекать.
        — Как знаешь, княже, твоя воля, так и поступай!
        Колокола с соборного храма веселым звоном возвещали о прибытии князя. Народ собирался к крыльцу княжеских хором. Всем хотелось видеть Ярослава.
        Широко распахнув богатый кафтан, вышел князь на крыльцо, окинул соколиным взором волновавшийся как море люд тверской и, поклонившись им, проговорил:
        — Здравствуй, люд православный!.. Толпа загудела ответным приветом.
        — Вернулся к нам, красное солнышко! Соскучился по своим людям. Не отдадим мы тебя назад новгородцам, ты наш природный!
        Долго раздавались веселые возгласы толпы, радуя сердце Ярослава.

        X

        Мало-помалу неудачное княжение Ярослава в Новгороде стало забываться.
        Брат князя, Александр Ярославич, не стал преследовать его и посадил на новгородский стол снова своего сына Василия.
        Ярослав мог мирно трудиться в Твери.
        Действительно, город все больше и больше разрастался, жителей прибывало, торговля увеличивалась.
        Вражда между братьями скоро и совсем забылась, и Ярослав даже свиделся с Александром.
        — Негоже, брат, что ты сидишь кое время на столе в Твери, а не съездишь в Орду к хану,  — говорил Александр Ярославу,  — ярлык на княжение себе бы выправил…
        — Не терплю я татар, брат Александр,  — горячо возразил Ярослав,  — и не хочу им прислуживаться!
        Пристально взглянул Александр на брата.
        — А я меньше тебя, что ли, их не люблю, а вот езжу в Орду с поклоном. Пойми, брат, что не можем мы им противиться, пока между нашими князьями раздоры ведутся, приходится басурманам кланяться. Согласия-то у нас нет, подняться сообща не можем!
        Тяжело вздохнул Александр.
        Задумался и Ярослав: понимал он справедливость слов брата.
        — Окромя того, вспомни о своих детях,  — продолжал Александр,  — ведь который год они в полону томятся, басурманами вырастут, веру православную забудут и тебя не узнают!..
        — Правда… правда, брате!..
        — Соберись-ка, брат, помолись угодникам Божиим и поезжай в Орду, поклонись хану, он и пожалует тебя.
        — Голова не гнется, брат…
        Пытливо глянул Александр на Ярослава.
        — Вспомни детей! Болит, поди, у тебя по ним сердце?
        Горько улыбнулся Ярослав.
        — Еще как болит-то, брат!
        — Так вот ради них, ради твоей родной Твери, ступай в Орду! Послушай братниного совета.
        Братья расстались.
        Хотя Ярослав и не дал прямого ответа на совет брата, но он решил ехать в Орду на поклон к хану.
        Для приличия созвал на совет бояр, старших дружинников, пригласил владыку.
        — Надумал я поехать в Орду к хану, не удастся ли вызволить княжичей и княжну…
        — Доброе задумал дело, княже,  — заметил Матура,  — на пользу родимой Твери и тебе самому этот поход.
        Владыка благословил князя, и все остальные советчики одобрили эту поездку.
        Стоял конец зимы. В воздухе уже чувствовалась близость весны. Волга вздувалась и синела.
        — По бездорожью не моги ехать, княже, пережди, пока пройдут реки и дороги обсохнут,  — заметил осторожный Матура.
        Только в конце апреля все необходимое для поездки приготовлено. Владыка отслужил напутственный молебен в соборной церкви Козьмы и Дамиана, Ярослав простился с горожанами и, благословясь, поехал в далекий, тяжелый путь.
        Ему очень хотелось взять с собою и Матуру, но присутствие его еще нужнее было в Твери, чтоб заправлять вместо князя всеми делами.
        Вместе с князем отправились его любимый отрок Григорий и дружинник Всеволод да малая дружина. Всего в поезде было до полусотни человек.  —
        Матура посоветовал князю взять с собою поменьше людей и везти не особенно дорогие дары хану.
        — Разжалобится хан нашею беднотою, дань малую возьмет да и детей твоих возвратит.
        Совет Матуры пришелся Ярославу по сердцу. Не близкий путь до Орды, ехать приходилось больше месяца.
        — Вернемся ли еще до снега!  — гадая, заметил князь.
        — Сердце мое чует, княже, что все благополучно будет и раньше нашу Тверь увидим,  — сказал Григорий.
        — Дай Бог, чтобы вышло, как ты говоришь!
        Княжий поезд, бряцая тяжелыми доспехами и оружием, выбрался из города на широкую приволжскую дорогу. Ехали лесом. В опушенном молодою, яркою зеленью лесу звонко раздавалось печальное кукованье кукушки.
        — Эх!  — досадливо заметил Всеволод.  — Как бы нам несчастья проклятая птица не накуковала!
        — Полно тебе держать тяжелые думы,  — заметил Ярослав,  — едем мы по-доброму, по-доброму и назад вернемся.
        — Ведь наш путь владыка благословил,  — сказал в свою очередь Григорий.
        И снова среди путников укрепилась уверенность в благополучном исходе похода.
        Пустынные были в те времена берега Волги. Грозный бич, татары, разлившийся широкой рекой по Руси, сильно страну обезлюдил. Редко встречались кое-где сиротливо ютившиеся избы, обитатели которых при появлении вооруженного отряда прятались в подполья, убегали в лес. Нигде не слышно было песни, поля лежали неподнятыми и заросли густо травой.
        Печально смотрел Ярослав на опустелые нивы, на обезлюдевший край.
        «Так ли я делаю?  — думал он про себя.  — Враг разорил нашу Русь, обезлюдил ее, а я к нему же еду на поклон, на унижение позорное».
        И князь грустно опустил голову.
        — О чем закручинился, княже?  — участливо спросил его любимый отрок.
        Князь не хотел выдавать своих мыслей и уклончиво ему ответил:
        — Так, что-то… не по себе…

        XI

        Долго, с продолжительными роздыхами, ехал князь со своими дружинниками.
        Столица ордынского хана лежала там, где перед устьем разветвляется Волга, на левом ее берегу.
        Недалеко и Орда. Стали попадаться на пути и татарские сторожевые, спрашивавшие у проезжих ханский ярлык на проезд.
        Но вместо ярлыка Всеволод вынимал из тяжелой кисы, висевшей у седла, деньги и давал ханским сторожам подачки.
        — Это вернее всякого ярлыка,  — говорил старый дружинник князю,  — жадна татарва до денег, нет в них ни совести, ни чести, за деньги все продадут.
        Приходил и конец долгому странствованию. Добрался, наконец, Ярослав с дружиною до ханской столицы.
        Снова пошли расспросы: «Кто такой? Откуда? По какому делу?..» Татары подозрительно смотрели на князя.
        Чтобы пробраться к самому хану, приходилось щедрою рукою рассыпать на все стороны деньги.
        Только на третий день после приезда допустили князя к одному из ханских приспешников.
        Татарин сидел на ковре, поджав под себя ноги, и чуть взглянул на стоявшего перед ним князя.
        — Сказывают нам, что ты зовешься князем Ярославом, братом Александра. Никто тебя здесь не знает, може, ты облыжно говоришь?
        — Нет, я и есть Ярослав,  — смело ответил князь.
        — На тебя хан давно уж гневаться изволит, что ты, долго с поклоном не едешь,  — продолжал татарин, подозрительно поглядывая на Ярослава,  — да и жалобы на тебя от других князей были.
        — Времени не хватало, княжество устраивал…
        — Времени не хватало, чтоб с поклоном к хану приехать, а на ссору с князьями хватало?
        Ярослав молчал, хотя ему и тяжело было перенести такое обращение татарина.
        — Приходи через день опять сюда,  — презрительно бросил ему ханский приспешник,  — да бакшиш побольше не забудь захватить с собою.
        Князь промолвил:
        — Будет исполнено!
        — Я скажу о тебе хану,  — смягчился собеседник.  — Но пока ты не докажешь, что ты действительно Ярослав, допустить тебя к хану нельзя будет.
        Снова пришлось ждать. Не пожалел князь щедрых даров и ханским приспешникам, и ханским женам — всех богато одарил, чтоб задобрили они хана.
        У Ярослава рвалась душа поскорее узнать про своих детей, но ничего нельзя было сделать без разрешения на то хана.
        — Сказывали мне, княже,  — говорит Всеволод, когда князь вернулся в отведенную ему ставку,  — что наши княжичи с княжной проживают тут недалеко.
        — Где, где?  — встрепенулся князь.
        — Один наш полоняник обещал провести к ним, коли хочешь.
        — Пусть ведет сейчас,  — вскрикнул Ярослав.  — На скучился я, намучился без дорогих моих птенчиков. По кличь полоняника ко мне!
        Дружинник ушел из ставки и скоро вернулся с полоняником.
        — Устрой ты мне, чтобы я мог повидаться с детьми,  — стал просить князь
        — Устрою, все улажу, государь мой, князь, только ты исполни мою просьбу, вызволи и меня из полона, больно уж я по своим тоже детишками и жене истомился.
        — Все, все исполню, только веди меня поскорее!  — порывисто говорил Ярослав.
        — Пойдем тогда! Ступай только тише, чтобы нас не услыхали.
        И они оба вышли из ставки.
        Над ханским станом лежала темная ночь. Хорошо знакомый с местностью полоняник шел вперед по дороге. Ярослав за ним.
        — Здесь,  — прошептал князю вожатый, останавливаясь перед богатой ставкой.  — Входи смело,  — продолжал он,  — дети твои одни здесь.
        Князь не стал медлить и, быстро отдернув полог, вошел в ставку.
        До него донеслось тихое дыхание спящих.
        — Темно здесь…
        Князь пробирался ощупью.
        Трепещущей рукой ощупывал он головы спящих детей, наклонился, чтобы поцеловать их, как вдруг услышал голос своего провожатого:
        — Князь, князь! Спеши, сзади идут.
        Но князь не успел выйти из ставки, к ней подошла небольшая группа татар. С изумлением взглянули они на стоящего перед ними русского воина.
        — Кто ты?  — спросил находившийся впереди всех старик в богатой одежде, грозно поглядывая на князя.
        — Ярослав, князь тверской,  — ответил последний.
        — Что тебе тут нужно?  — продолжал татарин.  — Не со злым ли умыслом каким сюда ты пришел?
        — Меня привела сюда отцовская любовь к детям! Ведь это мои сыновья и дочь.
        — А чем ты нам это докажешь?  — снова спросил татарин более мягким голосом.
        Гордо взглянул на говорившего Ярослав и указал на детей:
        — Спроси их сам, они тебе скажут, отец ли я им.
        Все вошли в ставку. Зажгли огонь. Дети проснулись, испуганно поглядывая на стоявших.
        — Ну, спрашивай их,  — сказал старик.
        Князь подошел к старшему ребенку и, ласково посмотрев на него, промолвил:
        — Узнал ли ты меня, Святослав?
        Глазки ребенка заблестели, он с радостным криком бросился к отцу на шею:
        — Тятя, тятя!
        Разгладились суровые морщины на лице старого татарина, подошел он к Ярославу и сказал:
        — Верно, что это твои дети… Вот-вот, и у меня такие же малыши… ласковые… Верю и тому, что ты князь тверской, Ярослав.
        Это был сам хан. Видно, в добрую минуту счастливо встретился князь с ханом. Милостиво на другой же день принял хан от князя дары, выдал ярлык на княжение, нетягостную дань назначил и отпустил с князем его детей и старика полоняника. Не пропали даром щедрые подачки. Помогла князю и его молчаливая покорность.

        XII

        Дети значительно подросли, три года пребывания среди татар наложили на них свою печать. Они бойко говорили по-татарски, но не забыли и русский язык, так как в Орде было много и русских полоняников.
        В Орде жилось детям хорошо, благодаря их малолетству и приказу самого хана, их никто не обижал. Родимый Переяславль они почти забыли, только ласки матери и сама она были живы в их памяти.
        Рады были дети отцу, хотели и домой из Орды ехать. Оба княжича, несмотря на свои малые годы, уже хорошо ездили верхом. Ехали они на небольших лошадях. Маленькую княжну Анну отец передал отроку Григорию, который бережно вез ее на своем седле.
        Надежда князя скоро вернуться домой оправдалась. Все было еще в полном цвету, когда путники наши выехали из Орды. Благодатный юг не напоминал им, что стоит конец лета.
        Южные степи, побуревшие под горячими лучами летнего солнца, после дождей зазеленели, радуя глаз изумрудом травы.
        Судьба благоприятствовала Ярославу. Обратный путь из Орды в Тверь проходил без всяких приключений.
        Только уж в русских пределах путников встретил первый снежок. Чем дальше на север подвигался князь, тем сильнее сказывались признаки зимы.
        Стоял уже ноябрь в самом начале; до Твери осталось не больше сотни верст.
        Радостно бьется сердце князя, он уж почти дома, на своей земле, и дети с ним едут. Не одиноки теперь будут его хоромы.
        В то тяжкое время татарского ига каждый князь, едущий в Орду на поклон к хану, мог ожидать для себя всего худого, даже смерти. Свое благополучное возвращение из Орды Ярослав объяснял заступничеством святых угодников Козьмы и Дамиана, во имя которых им был воздвигнут собор в Твери.
        Не доезжая верст тридцати до Твери, князь велел дружине спешиться и расположиться станом.
        — А ты,  — обратился он к любимому отроку,  — скачи вперед нас, сообщи владыке, боярам и горожанам о моем возвращении, пусть приготовят встречу.
        Григорий, передав отцу княжну, вскочил на коня и помчался к городу.
        Дети, привыкшие к умеренному климату Ахтубы, слегка ежились от мороза.
        — Вот мы и назад вернулись, Всеволод!  — весело сказал Ярослав старому дружиннику.  — А помнишь, как мы из дому выезжали, кукушка-то куковала?
        — Возблагодари, княже, Господа,  — отозвался дружинник,  — он ради детей твоих облегчил наш тяжелый поход.
        — Истинно говоришь, Всеволод, только по Его великой милости, ради младенцев невинных, мы целы и невредимы остались.
        Весь вечер и всю ночь провел князь с дружинниками во временном стане. Только под утро чуткое ухо Всеволода услышало спешный топот коня.
        — Вот и твой отрок в возврат едет,  — сказал он князю.
        Спавший в небольшом шатре с детьми, князь вышел навстречу Григорию.
        — Встреча готова, ступай, князь, вперед,  — сказал Григорий, запыхавшийся от быстрой езды.
        Стан быстро поднялся. Отдохнувшие кони бодро несли дружинников к родному городу.
        — Рады, что я воротился?  — спросил князь отрока.
        — И рассказать невозможно! Такое ликование идет: и стар, и млад — все тебе навстречу двигаются.
        Ярослав еще более оживился от этой вести. Нетерпеливо ударил плеткой коня и помчался вперед.
        Вдали показались толпы горожан. Зимнее солнце весело играло на золотых крестах хоругвей, на блестящих шеломах дружинников.
        Подскакавший к ним князь широким размахом руки снял свой шлем и, спрыгнув с коня, подошел под благословение владыки.
        Затем он низко всем поклонился.
        — Тверитяне,  — громко проговорил князь,  — снова вернулся я к вам, да еще и не один! Вот и мои дети: княжичи и княжна, заповедую вам: любите и жалуйте их так же, как и меня!
        — Голубчик ты наш, милостивец, княже родной, головой ляжем и за тебя, и за твоих деток…  — зашумела толпа.
        И, предшествуемые владыкою с крестом, все двинулись в город. Церковные била и колокола слились в радостном гуле.
        Возвращение в город любимого князя праздновали точно Светлый день.
        Князь опять в своих хоромах. Но с ним теперь и его дети. Ради них он будет жить теперь и трудиться, им оставит по смерти и все свое достоянье, и все княжество Тверское.
        Мысль о новых завоеваниях, о захвате земель у соседей не приходила ему теперь в голову.
        — Нужно свой город утвердить прочно,  — говорил ему Матура,  — а то помнишь, князь, склонился ты на зов новгородцев, пошел к ним, мог и свою родную Тверь потерять.
        Ярослав вполне соглашался с мыслями своего боярина и решил заботливо заняться внутренним устройством родной Твери.

        XIII

        — Я без тебя, княже,  — сказал Матура, когда они с Ярославом объезжали Тверь,  — старый-то детинец, что когда-то татары разорили на том берегу Волги, поправил да для тебя там отроков поселил, что охоту твою наблюдают.
        — Ишь ты, боярин, какой затейливый: спасибо тебе, что между другими делами не забыл и об этом.
        — Поедем туда, княже, сам посмотришь.
        И оба всадника спустились на ледяной покров реки.
        Остатки старинного сруба бывшего детинца, надрубленные новыми бревнами, весело выглядывали среди густых елей.
        Заметив приближающихся князя с Матурой, служилые отроки выбежали им навстречу.
        — Да ты их сюда много перевел,  — весело проговорил Ярослав,  — вот Анкиндин, Симеон, Борис, Ростислав…
        — Все тебе, милостивец князь, готовы послужить с радостью, ловчею охотой тебя потешить,  — вкрадчиво отозвался Матура.
        Старый боярин хорошо знал нрав князя и, желая ему добра, старался отвлечь его от всяких распрей с соседями то трудами на пользу княжества, то охотою, столь любимою князем.
        Матура понимал своим чутким умом, какая опасность представлялась для не окрепшего еще княжества от легкомыслия Ярослава, охотно бросавшегося в раздоры с князьями.
        Боярин угадывал, что, выручив своих детей из татарского полона, князь снова, пожалуй, заскучает и опять начнет вмешиваться в междоусобные раздоры. Способ отвлечь его от этих опасных раздоров он и придумал в ловецкой охоте.
        — Хорошо ты все уладил, боярин, только одно забыл. С недоумением посмотрел Матура на князя.
        — Кажись, все приготовлено!
        — Ан нет, здесь у детинца какой же лов, а дальше никакого приюта ни для отроков, ни для ловчих моих не поставлено!
        — Поедем, княже, по ловчему пути,  — обрадованным голосом сказал Матура,  — сам увидишь.
        И они поскакали дальше, вдоль реки Тверцы.
        — Вот, княже, меня укорил, а я так все помню.
        И Матура указал на несколько небольших домиков, выстроенных на берегу.
        — А вот и слободка твоего ловчего пути, где ты можешь всю заправу с ловчими сделать, прежде чем пойти на лов.
        — Прости, Матура, незанарок поклепал на тебя,  — промолвил князь,  — вижу, что ты обо всем позаботился.
        За слободкой начинался густой сосновый бор.
        — Все у тебя, княже, будет под рукою: и сохатые здесь не переводятся, и туров не мало, а медведи так те даже и белого дня не боятся!
        — Чего же медлить, Матура? О завтра день и вели приготовиться ловчим.
        — В твоей воле, господине княже, коли изволишь, все будет сделано.
        Всадники повернули коней и отправились восвояси.
        Некоторое время они ехали молча, но Матура решил про себя, что надо воспользоваться благоприятной минутой, и первый прервал молчание:
        — Все, кажись, теперь попривел ты в порядок, княже: с соседями в мире состоишь, Тверскую землю укрепляешь, детей своих из неволи вызволил, а вот про одно и забыл…
        С изумлением взглянул Ярослав на боярина.
        — А ну, про что?  — добродушно спросил он его.  — Мне что-то невдомек.
        Не сразу ответил хитрый Матура.
        — Что ж замолчал, сказывай!  — нетерпеливо промолвил Ярослав.
        — Боюсь, чтобы не прогневать твою милость.
        — Сказывай, не бойся ничего.
        — Видишь, дело-то какое, княже,  — нерешительно заговорил боярин,  — шестой год после покойной-то княгини твоей вдоветь изволишь, непригоже, княже, тебе вдовому оставаться.
        — А! Ты вот о чем,  — улыбнулся Ярослав.
        — Княжичи и княжна малолетки, кто за сиротами-то присмотрит, коли родимой матушки нет?..  — продолжал Матура.
        — Что ж ты, боярин, женить меня хочешь?
        — Не я один, княже, вся Тверь так говорит: бояре, гости, выборные люди — все хотят молить тебя, чтобы ты вступил в брак вторично!
        — Довольно, Матура, оставь эти речи!  — с досадой проговорил князь.  — В моей воле и вдовство, и женитьба.
        — Как ты изволишь пожелать, милостивец княже, так и поступай! Где уж мне, худородному, указывать!..
        В тоне его ответа звучала обида.
        — Ну, полно, боярин, не сердись, я не желал тебя обидеть.
        — Твоя воля, княже, не смею я и слова супротив тебя промолвить.
        — Поедем-ка скорее, чтоб к ужину не запоздать,  — сказал князь, стараясь замять неприятный разговор.
        Они ехали молча. Безмолвие бора нарушалось только топотом коней.
        Сидя за ужином, Ярослав хотел вызвать на разговор Матуру, но тот упорно отмалчивался.
        Хитрый боярин знал, что его молчание тягостно для князя и что тот в другой раз будет поспокойнее слушать советы боярина о женитьбе.

        XIV

        Ярко горела на небе утренняя звезда. Ночную темноту не тревожил еще слабый луч рассвета, когда перед княжескими хоромами уж были приготовлены для князя и его любимого отрока кони. Будить Ярослава не пришлось, он сам проснулся и, быстро одевшись, поспешно вышел на крыльцо.
        Шла мелкая пороша. Легко оседланные кони нетерпеливо били копытами о землю и рвали поводья.
        — С полем будешь сегодня, княже,  — уверенно заметил один из ловчих.
        — Пошли, Господь, добычу,  — весело отозвался князь и ловко вскочил на коня.
        Не медлил и Григорий. В сопровождении двух конюхов князь и отрок осторожно спускались на Волгу. Лошади испуганно фыркали, скользя по накатанному берегу.
        — Крепко заснула она, родная, до весеннего солнышка,  — указал на реку своему спутнику князь.
        — Смирною теперь притворилась, а придет пора — взревет, взломает лед-то, на хребте своем вниз понесет, берега позатопит…
        — Нас от злого соседа али супостата оградит,  — усмехнувшись, проговорил князь.  — Тверца-то не Волге чета, а тоже все позатопит, все позальет.
        Говорившие выехали на другой берег к старому детинцу.
        Отроки давно были готовы и, как только заслушали стук копыт, вышли к князю навстречу со смолистыми факелами. Красноватый свет резким пятном лег на белый снежный покров.
        — На кого охоту приготовили?  — спросил князь.
        — На сохатого, княже,  — в один голос ответили отроки.
        — Так подайте мне копье!
        Ярославу подали его любимое оружие. Копье имело особую форму и ярко блестело на огне: оно было выковано в Варяжской земле и привезено князю в подарок вместе с другим оружием.
        Ярослав ловким взмахом руки несколько раз примерно ударил им в снег, убедившись, что обычная ловкость его не покинула, он довольно передал копье одному из отроков.
        — А рогатину не возьмем с собою?
        — Ни вепря, ни медведя, поди, сейчас не выгонишь из берлоги,  — заметил Григорий.
        Кликнув с собою нескольких отроков, князь поскакал вдоль Тверды прямо к слободке ловчего пути. И здесь его ожидала встреча.
        Ловчие были тоже уж давно готовы. Здесь снова пересмотрели все вооружение и затем отправились в путь на лов.
        Побледнела уж темная пелена ночи. Звезды гасли одна за другою. По ту сторону реки, в городе, ударили в била к утрене. Князь перекрестился.
        Всадники ехали гусем. За слободкой тропка в лесу сделалась еще уже.
        Жутко в лесу в эту пору. Зимний сон сковал в нем все живое. Ночь таинственно заворожила его чащу.
        — До света нельзя и думать отыскать след зверя,  — проговорил Сильвестр, старший княжий ловчий,  — подождать придется, пока видно будет.
        — Что ж, пождем,  — отозвался спокойно князь,  — на ловлю ведь выехали!
        Сохраняя возможную тишину, охотники спешились, привязали лошадей к кустам и решили ждать полного рассвета.
        — Раненько мы с тобой, Григорий, выехали,  — снова проговорил князь,  — да не спалось что-то, сердце мое так на лов и рвалось.
        — Охоч же ты, княже, на эту забаву!
        Не терпелось князю, его чуткое ухо заслышало уж приближение зверя.
        — Ишь, сохатый-то как ветви ломит!  — сказал он, прислушиваясь в тишине леса.
        — Кажись, не слыхать что-то зверя,  — прошептал Сильвестр,  — это лес гудит.
        — Лучше тебя я слышу и умею распознать, что поступь зверя, а что ветер.
        Но шум скоро затих: видно, зверь тоже умел распознавать людской говор.
        Долго пришлось ждать охотникам полного рассвета. В бору все еще стояла тьма.
        — Что ж мы будем здесь сидеть и ждать зверя? Пойдем сами за ним,  — решил князь,  — коней оставим здесь на прогалине, а сами пойдем пешими.
        Решение князя не особенно обрадовало опытного ловчего Сильвестра.
        Полумрак, продолжавший царить в лесу, заставлял его опасаться за князя. Встретиться со зверем нежданно-негаданно одному было довольно опасно. Но прекословить князю старый ловчий не посмел.
        Кони были оставлены на попечение трех конюших. Князь, отроки и ловчие разбрелись по лесу.
        Глубокий снег при слабом свете задерживал охотников.
        Ярослав, в сопровождении не отстававшего ни на шаг Григория, далеко забрался в чащу.
        С трудом двигались они по снегу. Стало немного светлее, князь осмотрелся вокруг.
        На свежеупавшем снежном покрове виднелось множество звериных следов.
        — Удача к нам идет, Григорий, смотри,  — указал он на следы,  — я верно говорил, что сохатый близко.
        — Да тут и не один сохатый, княже, всякого зверя много.
        Где-то между стволами блеснули глаза волка.
        — Вон и серый нас поджидает!  — весело проговорил князь и смело бросился вперед.
        Заяц выскочил из-под его ног.
        — Ишь, нужно ему было тут соваться,  — с досадой прошептал Ярослав,  — на весь день удачу отвел.
        Дерзкие глаза серого по-прежнему горели в полутьме чащи. Волк точно поджидал к себе людей.

        XV

        При приближении к нему охотников зверь лязгнул зубами и неспешно поворотил от них. Князь за ним. Волк прибавил шагу. И князь не отстает. Дальше да дальше. Князь, наконец, увидел свою неудачу и в горячности бросил в убегавшего зверя копье. Оно, не достигнув цели, глубоко зарылось в снег.
        Преследовать волка было напрасно, догнать его пешему невозможно. Далеко ушел за волком князь и стал дожидаться своего спутника. Среди сумрачно нависшего бора отрока нигде не было видно. Отстал он от князя, а может, и вовсе потерял его след, и князь очутился один в темном бору.
        Первое, что подумал князь, нужно найти брошенное им копье. Тщетно обшарил он рукою то место, где, по его мнению, копье ушло в снег, но найти оружие князю не удалось.
        Давно уже рассвело, хотя под шапками высоких сосен по-прежнему стояли сумерки, к тому же и день выдался облачный.
        Нетерпеливому Ярославу надоело разыскивать утерянное оружие. Он хотел уже идти обратно по своим следам. Обернувшись, князь с изумлением увидел в нескольких шагах от себя громадного медведя.
        В одну минуту у князя захолодело сердце: рогатины не взяли, а копье он потерял. Бегство было невозможно, да о нем князь и не думал. Отвага блеснула в очах Ярослава. Он выхватил висевший у него на поясе большой нож и смело пошел на зверя.
        Медведь поднялся на задние лапы и с ревом устремился на князя.
        Острие ножа глубоко прорезало шкуру лесного властелина, он еще громче заревел от боли. Но удар был не смертелен.
        Выдало ли князя волнение, неверно ли он наметил, но только нож не попал зверю в сердце, хоть и вошел по самую рукоять, так что и вытащить его обратно было невозможно.
        Устоял на ногах князь от натиска зверя. Медведь его облапил. Завязалась борьба не на жизнь, а на смерть. Только ловкость и могучий рост князя давали ему возможность сопротивляться страшному противнику.
        Кровь у медведя из раны ручьем лилась, и это, видимо, ослабляло зверя. Улучив мгновенье, князь изо всей силы дернул нож за рукоятку, выхватил его из раны и вторично вонзил в грудь медведю.
        На этот раз удар пришелся метко: лесной исполин грохнулся на снег, окрашенный кровью.
        В эту минуту оставили силы и князя.
        Истомленный непосильною борьбою, помятый зверем, он без чувств повалился рядом с ним.
        Не слышал он тревожных рогов своих отроков, отыскивавших его и перекликавшихся меж собою.
        Встревоженный исчезновением князя во время преследования волка, Григорий долго искал то место, где они вместе с князем стояли, но найти его в полутемном лесу не легкое дело.
        Отрок стал трубить в рог, созывая товарищей.
        Собравшись, они вместе бросились отыскивать князя. Долго бродили они меж деревьями, не находя его следов, пока один из них не заметил торчащее из снега древко княжего копья.
        — Он должен быть здесь недалеко,  — заметил Григорий,  — без оружия князь не пошел бы дальше. Ищите, отроки, его здесь, да хорошенько, обшарьте сугробы, не провалился ли князь куда-нибудь в яму под корни.
        Поиски их продолжались долго.
        Наконец один из отроков подал знак. Все бросились на звук его рога и онемели от ужаса.
        Перед ними лежала туша убитого медведя, а рядом с ним распростерся на снегу Ярослав.
        Григорий, громко рыдая, бросился на грудь князя, не помня себя от горя, что он не мог вовремя помочь своему господину.
        — Чего раньше плакать-то, Григорий! Може, наш князь и жив еще,  — заметил один из отроков.
        Григорий расстегнул полукафтанье Ярослава и, весь дрожа от страха и надежды, прильнул чутким ухом к груди князя.
        — Жив!  — радостно крикнул он товарищам.  — Сердце бьется!
        Засуетились все охотники. Сильвестр достал рог с крепким медом и влил в рот князю.
        Живительный напиток оказал свое действие: на бледных щеках князя показался румянец.
        Князя положили поудобнее на мягкие охабни отроков в сторонке от медведя.
        Спустя некоторое время Ярослав, тяжело вздохнув, открыл глаза.
        — Где я?  — слабым голосом спросил он.
        — Слава тебе, Господи! Князь ожил!  — послышались обрадованные голоса отроков и ловчих.
        — Как я сюда попал?
        — Мы нашли тебя, княже, здесь всего в крови, ты лежал рядом с убитым медведем,  — ответил Григорий.
        Князь вздрогнул, он вспомнил и свою встречу с медведем, и схватку с ним не на жизнь, а на смерть… И снова побледнел князь. Волнение его было настолько велико, что он чуть было опять не лишился чувств, но, совладав с собою, он прошептал чуть слышно:
        — Слава Господу, что вызволил меня от зверя. Встать Ярослав все-таки не мог: медведь сильно его помял. Опытный ловчий Сильвестр внимательно осмотрел князя, но, к счастью, не нашел ни вывиха, ни перелома.
        — Благодари святителей, княже, что счастливо вышел из беды,  — сказал он князю,  — ишь, медведь-то какой великан, куда тут с одним ножом совладать!
        Действительно, зверь был громадных размеров. Не попади князь на второй удар ему прямо в сердце, не жить бы ему на белом свете.
        Охотники наломали еловых лап, сделали из них носилки, на которые и уложили князя. Носилки осторожно подняли четверо отроков и тихо понесли по пробитой тропинке к той прогалине, на которой были оставлены кони.
        Медленно двинулся княжий поезд, чтобы не потревожить князя.
        В ловчей слободке Ярослава бережно уложили на розвальни. Вторые розвальни пошли под медведя.
        Короткий зимний день уже совсем догорел, когда больной князь вернулся в свои хоромы.

        XVI

        Опечалились горожане, узнав о несчастии с князем.
        — Ишь, горе-то какое,  — говорил один из купцов в торговом ряду,  — как помял медведь-то князя-милостивца, долго ли до беды? До смерти изломать мог.
        — Что тогда с нами было бы,  — задумчиво отозвался его сосед,  — пропали бы совсем наши головы! Княжата сиротами остались бы, кто бы за них постоял?
        — Вестимо, беда,  — отозвался первый,  — сейчас бы налетели другие князья да и забрали бы Тверской удел под свою руку.
        — А то, пожалуй, татарва проклятая пронюхала бы про это, налетела бы сюда да без хозяина всю нашу Тверь повыжгла, и новгородец кичливый поломался бы тогда над нами.
        — А, что толковать, моли Бога, чтобы Он здоровье нашему князю дал, а он, милостивец, всегда нас от врагов вызволит.
        Долго провалялся князь в постели. Медвежьи лапы сильно-таки его помяли.
        Щедро оделял боярин Матура сходившихся отовсюду к княжьим хоромам нищих и убогих. В церквах служили молебны о здоровье князя.
        Ловчий Сильвестр пользовал князя составленной им мазью. Эту мазь научил его делать еще отец. Многим помогала она. Трудно решить, помогла ли она на этот раз и князю, или просто его крепкое сложение и молодость сделали свое дело, но Ярослав стал поправляться.
        Нетерпеливому князю хотелось поскорее подняться с постели, чтоб приняться за дело, но Матура благоразумно удерживал его:
        — Не тревожься, княже! Год жил ты с новгородцами, полгода пробыл в отъезде к хану, а Тверь в управлении не поколебалась! Оправься, отдохни, а там и опять сам вершить дела примешься.
        Ярослав вполне соглашался со словами своего ближнего боярина, но все же ему хотелось знать, что делается в его Тверском уделе.
        Точно предугадывая его мысль, старый Матура заметил:
        — Что в Твери делается и в посадах, все могу я тебе, князь, самолично доложить, а коли запала дума твоя узнать о селах, торгах и городищах, пошли Григория: он все разведает, ничего от тебя не скроет, все тебе перескажет.
        Предложение боярина пришлось по душе Ярославу.
        — Пусть будет по-твоему, боярин, вели ко мне послать Григория, я ему сам обо всем накажу.
        Отрок немедленно явился на зов князя.
        — Что приказать изволишь, милостивый княже?
        — Послушай, Григорий, возьми с собою ты двух моих отроков, дружинников человек шесть и ступай с ними вниз по Волге. Посмотришь, сколь изрядно людишки живут, торгуют, работают или чем иным кормятся, достаток есть ли, утеснения от ратных людей ал и соседей какое не терпят ли?.. Все ты пригляди, запомни да, как вернешься сюда, мне все и скажешь.
        Низко поклонился отрок князю.
        — Все исполню, как приказать изволишь, княже, не утаю ничего, всю правду тебе открою.
        — Добрый слуга!  — ласково ответил ему Ярослав.  — Ступай к Матуре, он все, что тебе нужно на дорогу, выдаст, наутро, как выехать надумаешь, приди со мной проститься.
        Ни на кого не мог так положиться Ярослав, как на любимого отрока Григория.
        Преданность Григория к князю была так велика, что он охотно пошел бы на смерть ради своего господина. Эту преданность знал хорошо князь.
        Он был уверен, что Григорий привезет ему самые верные и подробные сведения, даже, пожалуй, лучшие, чем он сам мог увидеть и узнать, так как его все-таки боялись и не были бы с ним так откровенны, как с Григорием. Да и приготовились бы везде ко встрече князя и показали бы ему все с наилучшей стороны, а худое скрыли бы.
        Распростившись с князем, Григорий выехал на другой же день из Твери, вниз по Волге.
        — Заметь, Григорий,  — сказал ему при прощании князь в присутствии Матуры,  — узнай доподлинно, какое село, городище, посад, что ли, какие тяготы платить может. Собирай подати. Не тесни чрезмерно, но все же, коли увидишь, что избыток нарочито скрыть хотят, соблюдай княжескую прибыль.
        Стоял конец января. Морозы хотя были и сильные, но солнце уже поднималось выше и грело теплее.
        Хорошо выкормленные княжеские кони шли бодро.
        Послал князь Григория вдоль реки не без причины. В те далекие времена хорошо понимали, что река и летом и зимою — торная дорога, потому-то большинство из поселений и лежало если не на самой реке, то недалеко от нее.
        Многоводная Волга изобиловала рыбой. Рыболовство было большою поддержкою сельского люда.
        Постоянные набеги татар и междоусобицы князей заставляли сельское население держаться всегда настороже, жить в опаске, что засеянное им поле или будет вытоптано наездом, или скормлено на корню коням дружинников какого-нибудь князя.
        На юный еще Тверской удел, мало заселенный и не приносивший больших доходов, соседние князья мало обращали внимания, вследствие чего он и мог развиваться спокойнее других.
        Вероятно, и хан, ввиду этих обстоятельств, удовольствовался небогатыми дарами Ярослава и скоро отпустил из полона его детей.
        Подати с населения собирались неравномерно. Посыл Григория и разведка им о положении поселков давали возможность князю мало-мальски правильно распределить поступление сборов, чтоб не было ни послабления, ни притеснений плательщикам.
        Раньше перед этим княжеские тиуны, на которых лежала обязанность получения тягла во всех удельных княжествах, в большинстве случаев делали свое дело с великою для себя корыстию. Они утаивали часть денег, получаемых ими с посадского и сельского люда, притесняли неимущих, облегчали платежи богатым.
        Вследствие этого не легкая обязанность была возложена князем на Григория. Ему предстоял большой труд разведать настоящее положение дела, и только тогда, все узнав подробно, он должен был взыскивать тягло правильно, никого не обижая.
        Отрок сам сознавал важность задачи, возложенной на него князем, и дорогою обдумывал, как исполнить приказ лучше.
        Первым селением, куда лежал его путь, было село От-роковичи, находящееся от Твери в двадцати восьми верстах ниже по Волге.

        XVII

        В селе Отроковичи Григорий пробыл недолго и отправился в лежащее на берегу Волги село Лисицы.
        То и другое села были не из особенно достаточных. В последнем население жило охотничьим промыслом, в особенности ловлею лисиц, и от этого получило свое название.
        Большого тягла спросить с поселян было трудно, и княжий отрок назначил со всего села только четыре гривны и восемь кун.
        — Ступай, господине, ниже нас по реке будет село Видогощи,  — говорили Григорию довольные малым тяглом лисичане,  — с них больше подати возьмешь.
        — А далеко ль до них еще ехать?
        — Да коль рано за свет выедешь от нас, так к ним недалеко дорога будет.
        Ехать дальше в ночную пору Григорий раздумал и остановился с дружиною на ночлег в Лисицах.
        В Видогощи попал он только на другой день утром. Лисичане не обманули его.
        Большое селение широко раскинулось на высоком пригорке, спускаясь одним своим концом к Волге, тогда как другим упиралось в большое прекрасное озеро, богатое рыбою. Кругом шли частые заросли, в которых водилось много дичи.
        Жители Видогощ действительно благоденствовали, среди них было много охотников и рыболовов.
        — А что, Семеныч,  — спросил княжий отрок дьяка, отпущенного князем с ним, чтобы ведать письменное дело,  — люд-от, должно быть, богато живет?
        Взглядом знатока окинул Семеныч лежащее перед ним селение и, улыбнувшись, промолвил:
        — Всего у них в избытке, избы в порядке, на реке по льду везде верши опущены, да и красного зверя, поди, не мало.
        Приезд княжего отрока с дружиной всполошил мирное село. К появлению княжего тиуна они уже привыкли, сдавали ему свою подать и потому, когда Григорий объяснил, зачем приехал, почесали затылки.
        — Уж не ладь ты с нас тягла-то большого получить. Людишки мы не больно богатые, а тут еще татарва проклятая поразорила…
        — Знаем мы вас,  — ухмылялся в бороду дьяк Семеныч,  — какие такие вы бедняки! Сказывайте-ка лучше подобру, по чести, так по-Божески на вас тягло наложим! А ну, хоть ты, борода, сказывай,  — обратился дьяк к седому степенному мужику.
        — Чего мне сказывать! На это староста есть.
        — Давай сюда нам старосту,  — приказал Григорий.
        Перед княжим отроком появился староста, еще не старый мужик с плутоватыми глазами.
        — Сказывай все по порядку, а мы запись делать будем.
        Метнулся глазами староста туда-сюда и начал говорить княжему посланному, какой рыбы сколько у них ловится. Долго толковали дьяк и Григорий с плутоватым мужиком, укладывали тягло, наконец, все было вырешено.
        Вместе с деньгами поступали в подать к князю и тридцать осетров в год, а сверх того по двадцать белых рыбиц, по десять стерлядей больших, по двадцать пять стерлядей средних и по пятьдесят стерлядей меньших: «А буде чего осетров не доловят, им засчитать белыми рыбицами и стерлядями, а только в улове будут, сверх оклада осетров взаместо белых рыбиц князю ставили бы. А денег девять гривен и восемь кун».
        Точно так же говорилось в уряде и о красной дичи.
        Долго потел Семеныч, выписывая все эти подробности, только к полудню окончили всю запись.
        — К щам, милостивцы, пожалуйте,  — низко кланяясь, стал приглашать княжих людей староста.
        — Что ж, дядя, покорми нас с устали-то,  — согласился княжий отрок,  — только засиживаться нам некогда, до сумерек попасть хотим в другое село.
        — В Едимоново?  — с любопытством спросил староста.  — В раз самый поспеете, солнышко еще не сядет, как там будете, коли в Шошский монастырь не заедете.
        — В обрат поедем, так завернем, а ныне поспешать надоть.
        Путники плотно пообедали у гостеприимного старосты и выехали дальше.
        Дорога снова пошла по берегу Волги, еле заметною тропкою виднеясь среди снежной равнины.
        — Аль и впрямь в Шошу нам не заехать ли?  — заметил Семеныч.
        — Поспешать надо, князь медлить-то не приказал. Как весь его наказ исполним, домой ворочаться станем, тогда и заедем.
        — Ин будет по-твоему,  — согласился дьяк.
        Скоро показался небольшой пустынный монастырь. Дорога шла прямо к нему.
        Какое-то внутреннее чувство подсказывало Григорию заехать в обитель. Он все еще колебался, не желая терять времени, но лошадь его сама повернула к монастырским воротам и тем решила его сомнения.
        «Сам Бог так хочет»,  — подумал он про себя и приказал одному из дружинников постучать в ворота.
        На стук калитка отворилась, из нее выглянул седой как лунь монах.
        — Господи Иисусе Христе, помилуй нас, грешных,  — чуть слышно проговорил обычное приветствие старик.
        — Аминь!  — закончил Григорий. А за ним, точно эхо, отозвался и Семеныч.
        — Куда путь держите, православные?  — боязливо спросил монах.  — И кто сами будете?
        — Тверские мы, по княжескому приказу едем,  — ответил отрок.
        — Обитель святую посетить милости просим,  — успокоенным голосом пригласил привратник.
        Григорий и дьяк сошли с коней, отдали их дружинникам и вошли в ограду монастыря. Монах повел их к настоятелю.
        — Благослови, честной отче,  — промолвил Григорий, подходя под благословение игумена Андрея.
        — Доброе дело задумал князь, тягло и подати исправить, а то неправдою теснили тиуны люд-то христианский,  — проговорил мягко игумен, когда отрок все рассказал ему.
        Недолго пробыли Григорий с дьяком в обители, помолившись в церкви, они простились с игуменом и отправились дальше.
        — В селе-то встаньте у пономаря Афанасия,  — посоветовал им игумен,  — он вам все разъяснит по совести, с кого какое тягло брать нужно, чтобы людей не обидеть.
        — Спасибо на совете, отец честной,  — промолвил отрок.

        XVIII

        Остановка в монастыре задержала путников.
        Полный месяц уже выплыл на небо, когда между холмами показались избы богатого села Едимонова.
        В те времена побаивались зажигать по вечерам огни, и только в некоторых избах вздували дымную лучину. Проехав несколько неосвещенных изб, княжие люди заметили в одной из них, стоящей ближе к церкви, небольшой свет, чуть приметный через волоковое окно, затянутое, слюдой.
        — Стучись, Ростислав, в избу, тут, кажись, еще не спят,  — промолвил Григорий дружиннику,  — авось пустят переночевать.
        Дружинник забарабанил в стену избы. После некоторого ожидания послышались неторопливые шаги в избе и недовольный старческий кашель.
        — Что вы за люди?  — спросили в волоковое окно.
        — Пусти нас, мы княжий слуги.
        — Кто вас знает, правду ли говорите, не мало теперь всякого народа бродит,  — недоверчиво проговорил хозяин.  — Кого вам нужно?
        — Да надо бы нам пономаря Афанасия, от игумена Андрея к нему с поклоном посланы.
        — Иной разговор бы был, когда бы сразу об этом сказали.
        Тяжелый засов загремел, и калитка распахнулась. Навстречу вышел пожилой мужчина.
        — Милости просим, гости дорогие, коли вы взаправду от отца Андрея.
        — Да, никак, мы прямо к Афанасию и угодили?  — шепнул на ухо Григорию Семеныч.
        — Войти-то мы войдем, а куда коней-то на ночь поставить? Мороз-от лютеет, ишь как выяснило, как бы за ночь кони-то не продрогли.
        — Найдется и коням место, милостивцы,  — сказал с поклоном хозяин,  — сейчас для них ворота открою.
        Заскрипели ворота, дружина въехала во двор.
        Путники вступили в просторную избу, тепло натопленную, только дым от лучины ел глаза.
        В красном углу большая полка была уставлена образами. По стенам тянулись чисто выструганные лавки, перед которыми стоял довольно большой стол. Огромная печь выступала углом из стены.
        — Проголодались с дороги-то, милостивцы? Милости просим нашего хлеба-соли откушать,  — предложил хозяин.
        — Да кто же ты?  — спросил княжий отрок.
        — Меня же искали и меня же знать не изволите,  — усмехнулся хозяин.  — Пономарь церковный, Афанасий.
        — Вот оно дело-то какое! А нам и невдомек,  — пробормотал Семеныч.
        Скоро на столе перед гостями появился большой горшок с кашею, и проголодавшиеся гости усердно за нее принялись. Стали расспрашивать потом и о деле.
        — Рад видеть в своем доме княжеских ближних людей и много доволен, что ко мне с таким делом пожаловали. По чести, по совести все вам расскажу, но знаю, что и вы в свой черед здесь никого не обидите!  — говорил Афанасий.
        При слабом свете дымной лучины дьяк делал запись и подсчет, его маленькие глазки слипались, он еле водил пером.
        — Ну, на сегодня довольно, чего зря жечь-то лучину,  — решительно проговорил княжий отрок,  — о завтра день еще успеем.
        Гости улеглись по лавкам, хозяин, тщательно потушив чадившую лучину, полез на печь. Скоро в избе раздалось мерное похрапывание. В селе никто не знал о приезде княжеских людей. Явились они сюда вечером, и, кроме пономаря, никто их не видал.
        Служа утреню, Афанасий передал священнику о приезжих гостях и рассказал ему, почему они остановились у него в доме.
        Утомленные дорогой путники долго проспали. Афанасий не велел их будить, пока он не вернется из церкви, но Григорий проснулся раньше других. В полусне он услышал, что кто-то ходит около стола и, с обычной у ратных людей опаской, приподнял голову и стал прислушиваться. В избе еще было темно, но привыкшие к темноте глаза отрока сразу заметили какую-то белую фигуру, проскользнувшую около его изголовья.
        — Кто ты?  — не без тревоги со сна спросил княжий отрок.
        — Оксинья… Афанасьева дочь.
        Теперь только вспомнил Григорий, где он.
        — Прости, красавица,  — смущенно прошептал отрок,  — что тебя остановил.
        — Ничего, господине милостивый, тятенька велел вам на стол квасу поставить, коли испить захотите,  — певучим голосом промолвила девушка.
        В темноте Григорий не мог рассмотреть ее лица, но очертание фигуры говорило ему об ее высоком росте. Оксинья ушла в черную избу помогать стряпать матери. Стало светлее. Скоро вернулся из церкви и сам хозяин после ранней обедни. Григорий, уже умывшись и помолившись Богу, сидел за столом и пил квас.
        — Чего ж ты, господине, так рано поднялся? Отдохнуть с пути не пришлось аль кто потревожил?  — спросил хозяин.
        — Пора и честь знать, выспался, пусть уж за меня Семеныч поспит.
        Хозяин улыбнулся.
        — Скажи, Афанасий, велика ли у тебя семья?
        — Одною дочерью наградил Господь, Оксиньей звать.
        — Покличь-ка ты ее сюда.
        — Застенчива девица-то, не выйдет, пожалуй…  — Но все-таки Афанасий пошел за дочерью. Григорию любопытно было увидеть девушку, которую он не мог разглядеть в темноте.
        — Что за чудеса!  — с изумлением проговорил хозяин, снова входя в избу.  — Поохотилась сюда прийти, никогда допрежь с ней этого не случалось!
        — Вставай, Семеныч, нечего тебе валяться, пора!  — крикнул Григорий своему спутнику.
        Дьяк нехотя открыл глаза.

        XIX

        Немного спустя в комнату вошла дочь хозяина. С нескрываемым любопытством взглянул на нее Григорий. Девушка скромно поклонилась гостям.
        — Ишь ты, какая красавица!  — не мог удержаться княжий отрок.
        Стоящая перед ним девушка действительно была красива. Статная, высокого роста, с большими темно-голубыми глазами, с темно-русою косою, она мало походила на простую крестьянку. Плавною походкою подошла она к столу, за которым сидели приезжие, и смело подняла глаза на Григория.
        — Батюшка сказывал, что ты к нам по княжему делу приехал, тягло равнять, так уж земно тебя прошу, господине, не обижай бедных!
        Пораженный ее смелыми словами, не привыкший, по обычаям того времени, чтобы женщина первая начинала разговор, Григорий не знал, что и сказать в ответ.
        — Не обессудь, господине милостивый, на слова Оксиньи,  — проговорил хозяин,  — она у нас так приучена, чтобы говорить одну правду.
        — Ой, не следовало бы девке раньше других говорить,  — с неудовольствием сказал Семеныч.
        — Не тебе судить, дьяк,  — возразил Григорий, которому понравилась смелая речь девушки,  — правду всякий сказать может.
        Лицо Оксиньи зарделось румянцем в благодарность отроку за его защиту.
        — Спасибо, господине, за доброе слово!  — прошептала девушка.
        — Ну, дядя Афанасий, сказывай, а я запись держать буду,  — с досадой заметил дьяк, косясь на Оксинью.
        Стали обсуждать тягла.
        — Негоже девке-то при таком деле быть,  — не удержался наконец дьяк.
        — Не твоего ума дело, Семеныч,  — недовольно ответил ему Григорий.
        Внимательно слушавшая их разговор девушка делала свои замечания про некоторых крестьян.
        — Она получше меня знает, что каждый из наших людишек дать может.
        При помощи Афанасия и его дочери раскладка тягла скоро окончилась. Княжему отроку не хотелось так скоро уезжать из Едимонова: ему приглянулась красавица Ок-синья, и он охотно пробыл бы здесь подольше.
        — Откушать, милостивцы, чем Бог послал, прошу,  — засуетился Афанасий,  — старуха моя напекла пряженцев, ушицы наварила, больно хороша ныне-то рыба в верши попала.
        Приезжие охотно остались отобедать. Оксинья накрыла стол узорчатой затканной ширинкой, принесла из подполья холодной браги. К обеду пришел священник, отец Алексей. Княжие люди подошли к нему под благословение. С недоверием посмотрел на них старый священник. В те времена всяк с опаской смотрел на незнакомых ратных людей. Священник успокоился только тогда, когда увидел княжий указ. Обед затянулся довольно долго. Оксинья подавала на стол кушанье за кушаньем. Любитель покушать, Семеныч ел за двоих.
        — Ну, уж и брага у тебя, Афанасий! Никогда не пивал такой!  — говорил он хозяину.
        — Дочка, милостивец, варила, кушай на здоровье. После обеда гостям уехать все-таки не удалось. Пошли в церковь к вечерне, а там уж и стемнело.
        — Куда, глядя на ночь, милостивцы, поедете? Заночуйте у нас, а о завтра день поутру и тронетесь в путь,  — сказал хозяин.
        Григорий и Семеныч охотно согласились.
        Тягловые деньги были собраны, а рыбу крестьяне обязались доставить в Тверь. Не пожалел Афанасий лучины, в избе было светло. Дьяк, мирно посапывая, клевал носом, сидя на лавке, а Григорий тихо беседовал с Оксиньей. По душе пришлась княжему отроку эта разумная красавица, деловито звучала ее речь, ни одного пустого слова не сорвалось с ее уст.
        — Только одну правду, господине, расскажи князю про люд крестьянский, пусть он знает про его тяготы,  — говорила девушка.
        — Все, все скажу, красавица, князю, ничего не утаю, и про тебя упомянуть не забуду, про твою речь разумную.
        Долго велась их тихая беседа, пока наконец сам пономарь не отослал дочку собирать ужин.
        — Разумна больно девка-то у тебя, пономарь,  — заметил княжий отрок,  — обо всем точно муж разумный толкует.
        — Грамоту, господине милостивый, она у меня разумеет,  — и читать и писать научилась.
        С изумлением посмотрел Григорий на хозяина. В те времена и из мужчин-то мало кто умел читать, и встретить простую девушку, знающую грамоту, было чудом.
        — Вот оно дело-то какое!  — прошептал отрок.
        — Умудрил ее Господь, писание зело изучила. Иное, что я недоумею, мне же еще расскажет.
        — Кажись, и спать пора,  — сонным голосом протянул молчавший до сих пор Семеныч.
        — Подожди спать-то, дьяк,  — усмехнулся его товарищ,  — сперва поужинаем.
        Слово «ужин» произвело свое действие на Семеныча, он приободрился и стал ждать терпеливо.
        Долго на этот раз не спалось Григорию, сон бежал от него. В ушах слышался певучий голос Оксиньи, будто тут, наяву стояла она перед ним. Пропели уже вторые петухи, когда Григорий забылся сном. Но и во сне привиделась ему красавица. Рано утром, когда разбудил гостей заботливый хозяин, было еще совсем темно.
        — Не во гнев вашей милости, гости дорогие, будет сказано,  — путь до другого села неблизкий, когда еще доедете,  — вот я и разбудил вас пораньше.
        Дружинники и отроки были уже готовы, распрощавшись с гостеприимным хозяином и его семьею, путники отправились дальше.
        — Не забывай нас, милостивец, наведывайся, рады будем,  — крикнул вслед Григорию пономарь.
        — Приеду непременно,  — ответил княжий отрок.
        Он будто предчувствовал, что еще не раз придется ему побывать в селе Едимонове.

        XX

        Объездив все селения и посады, Григорий вернулся в Тверь.
        Князь с Матурой стали слушать его рассказ.
        — Ладно ты поступил, отрок,  — одобрительно заметил ближний боярин,  — все сделал правильно, людей не обидел, и наперед пошлет тебя князь за тяглом.
        — Жалую тебе, Григорий, меч, вывез я его из Орды,  — проговорил Ярослав.
        Он передал отроку тяжелое оружие. С благодарностью, низко поклонился Григорий князю и поцеловал его руку.
        — Выбери также шелом покрепче и возьми себе,  — продолжал Ярослав.
        Здоровье князя совсем поправилось. Следы от медвежьих лап зажили; он снова рвался на охоту.
        — Сказываешь ты, что много красного зверя у Лисиц?  — спросил он отрока.
        — Кишмя кишит зверь, княже.
        — Что же, пополюем и там.
        — Как бы ты остерегся, княже: еще после хвори в силу не вошел,  — заметил Матура.
        — Ловчая забава силы мне даст, здоровье вернет!  — уверенно проговорил князь.
        Боярин хорошо знал характер князя и не смел ему прекословить.
        — Коли желаешь так, княже, иди на лов.
        Во время болезни не покидавший опочивальни Ярослав еще больше привязался к своим детям.
        Старший, Святослав, был бойкий мальчик, привыкший во время пребывания своего в Орде к свободе, никем не сдерживаемой. Он ловко скакал на коне, умел обращаться с оружием, глаза его разгорались, когда отец рассказывал ему о битвах, и молодой княжич хватался за рукоять своего меча. Любо было Ярославу видеть такую воинскую страсть в сыне.
        — Вырастешь, сынок,  — говорил он ребенку,  — отплатишь поганым татарам за свою родительницу.
        И сын давал отцу обещание отомстить лиходеям за смерть матери. Такое время тогда было, что детям с колыбели напевали заветные песни о лютой мести злому татарину. Более мягкого характера был второй сын князя, Михаил. Белокурая головка его редко виднелась на улице, больше всего он сидел около больного отца и с затаенною грустью смотрел на него. Несмотря на свой юный возраст, мальчик пристрастился к грамоте. Соборный протоиерей отец Ферапонт учил его. Ученик оказался очень способным и быстро усвоил науку, далось и писание ребенку. Княжич охотно просиживал ежедневно за учением, старательно выписывая затейливые титлы славянского письма. Задумчиво смотрел на него отец.
        — Старайся, сынок! Руси нужны такие князья.
        Но больше всех Ярослав любил княжну Анну. Сходство ее с матерью было поразительное. Веселый ребенок заставлял Ярослава забывать о своем невольном заточении. Строгие нравы тех времен не позволяли девушкам находиться в обществе мужчин, но, ввиду сиротства княжны, на этот обычай смотрели не строго, и девочка постоянно при отце находилась.
        Старшему, Святославу, шел уже тринадцатый год, Михаилу было одиннадцать, а Анне десять дет. Сверстниками Святослава были молодые княжие отроки, сыновья тверских бояр. Здоровый, сильный мальчик забавлялся с ними разными играми, причем нередко забавы эти переходили в драку, и детям доставалось не мало от бойкого княжича.
        — Я хочу взять тебя, Святослав, с собою на ловчую охоту,  — сказал Ярослав сыну.
        Глаза мальчика заблестели от удовольствия.
        — Возьми, возьми, батюшка.
        — А не побоишься ты, сынок, медведя или вепря?  — пошутил Ярослав.
        — Я ничего не боюсь!  — смело ответил ребенок.
        — Ишь, какой храбрый. Брать его, что ли, Матура?
        — Ой, боязно, княже, пожди.
        — Ты, боярин, боишься, ну и сиди в детинце,  — вырвалось у мальчика недовольное восклицание.
        Князь улыбнулся.
        — Не обижай боярина, Святослав, у каждого есть свое дело, своя забота. К ратному делу у него не лежит душа, а в управлении никто не сравняется с ним.
        — Ты правду сказал, князь: и стар я, да и смолоду ловитва меня не манила.
        Княжич понял, что он обидел Матуру.
        — Прости, боярин, что ненароком тебя обидел.
        — Почто простить тебя, княжич? Не твоя вина, в тебе кровь сказалась,  — промолвил Матура.
        — Ты, что ль, с нами, Григорий, полевать поедешь?
        — Коль милость твоя повелит, с радостью поеду.
        — Так о завтра день вели собраться ловчим и отрокам, в Лисицы мы поскачем. Благослови, честной отец,  — обратился Ярослав к соборному протоиерею, явившемуся на занятия к младшему княжичу.
        — Как успевает ученик-то твой, честной отец?
        — Грамоту осилил он, господине княже, умудрил его Господь в писании, красно он пишет.
        Михаил скромно выслушивал похвалы своего учителя, робко посматривая на отца.
        — Что ж, по смерти моей Тверской удел вы не делите меж собой: один пусть правит, другой обороняет от недругов, и будет всем добро.
        Внимательно слушали оба княжича слова отца.
        Несмотря на разность характеров, они любили друг друга и не могли понять, к чему ведет речь отца.
        Трудно было думать в те времена, что между братьями не будет ссоры: тогда раздоры зачастую разделяли не только братьев, но заставляли сына идти на отца и отца на детей.
        Ярослав знал это хорошо, его собственная ссора с братом и племянником, доходившая не раз до вооруженных столкновений, подсказывала ему желание, чтобы дети после его смерти жили между собою дружно.
        Боярин Матура вполне согласен был со словами князя и от души желал, чтобы они сбылись.
        — Мешать я вам не буду, учи его, отец Ферапонт, да и Святослава надо бы посадить за указку.
        — Не по сердцу мне это занятие, батюшка,  — отозвался смущенно мальчик.
        Ярослав ничего не ответил на слова сына и вышел из горницы.

        XXI

        Весна сменила зиму. Сбежал в реки снег с берегов. Сама Волга посинела, надулась. Еще несколько теплых солнечных деньков, и лед треснул, взломался, и понесла его Волга на своем хребте книзу, к морю синему, Хвалынскому.
        Потянулись по реке шнявы, расшивы, струги, оживилась река. Загалдели гости торговые, со всех концов понаехали они в Тверь, навезли разных товаров. Закипел торг.
        Посадские люди в Твери посмелее и поспокойнее держали себя благодаря прошлогодней поездке князя в Орду: татары не тронут теперь тверитян и горожане могут мирно заниматься своими делами.
        Весело и на сердце князя. Поручив управление делами Матуре, Ярослав выгуливался после болезни на охоте. Он целые дни проводил в лесу, чаще всего по Тверце за слободкой ловчего пути, в тех самых местах, где его чуть не изломал медведь. Ездил он и в село Лисицы. Спутником его чаще всего был молодой княжич Святослав, очень пристрастившийся к ловчей потехе. Михаил редко когда сопровождал отца, и Григорий-отрок, отзываясь усталостью, редко ездил с князем на охоту. У него явилась другая забота. Пользуясь разрешением Ярослава, он частенько наезжал в село Едимоново. Не видя неделю-другую Ок-синью, он начинал скучать, и как только вырвется из Твери, рад и коня загнать, чтоб поскорее попасть в Едимоново.
        Никому из своих товарищей, ни даже самому князю не открывал Григорий своей привязанности. Девушка нравилась ему все больше и больше. Ее разумные речи, ее красота поражали юношу, никогда не задумывался он так, как теперь. Ему все стало немило: и веселье на княжем дворе, и ловчая потеха, он только и думал о своей Оксинье. Ярослав не раз подмечал, что с его любимцем что-то будто неладное творится, и нередко его об этом спрашивал. Но Григорий уходил от прямого ответа шуткою либо отговоркою какою. Решил наконец княжий отрок открыться во всем Оксинье, а там честным пирком да и за свадебку. Весело скакал Григорий в Едимоново, он решил во что бы то ни стало сегодня добиться ответа: согласна ли девушка пойти за него. Он не заметил, как промелькнула дорога от последней остановки, где кормил коня.
        Подскакав к знакомому дому, он торопливо привязал коня к воротам и вбежал на крыльцо. В избе не было ни души. Он снова вышел на улицу. Проходившая мимо старуха окликнула его:
        — Али Афанасия ищешь? В церкви он, паренек.
        — А пономариха где?
        — Да они вместе с дочкой на огороды ушли, ишь времечко-то какое Господь даровал, тепло.
        Григорий вздохнул свободнее. Он уже подумал было, что стряслось какое-нибудь несчастье. Тут он еще яснее понял, как дорога была ему пономарская дочь. Григорию шел двадцать первый год. Статный юноша с темно-русыми кудрями, с тонкими чертами лица выглядел красавцем. Мягкий, задумчивый взгляд его темно-карих очей невольно привлекал к себе каждого. Не особенно громкий голос юноши, его скромность, необычная близким любимцам князя, его всегдашняя ко всем доброта дополняли очарование. Григория мало влекла ратная удаль, ловецкая охота, ему нравился тихий семейный угол, мирный труд. Княжий отрок хорошо по тому времени знал грамоту, умел читать и даже писать.
        Зоркий Матура давно уже присматривался к нему, при случае пытливо спрашивал его то о том, то о другом и мысленно подготовлял из княжеского любимца близкого помощника для себя.
        Из всех своих приближенных князь никого так не любил, как Григория.
        Он заменил ему убитого в Переяславле Юрия.
        Томясь ожиданием, молодой княжий отрок отправился в церковь, рассчитывая там встретить Афанасия одного, чтобы открыть ему о своей любви к его дочери и просить его благословения. Сердце юноши забилось еще сильнее, когда он подходил к святому храму. Но какое-то тягостное чувство сжало его сердце.
        — А, вот и ты, гость дорогой!  — приветствовал его Афанасий, хлопотавший около иконостаса в церкви.  — Помолись угодникам.
        Григорий сделал несколько земных поклонов, приложился к иконам и тихо сказал:
        — Дело у меня есть к тебе, Афанасий Савельич.
        — Дело? Не место здесь, в храме, кажись, о деле толковать, пойдем домой, там и потолкуем.
        Оба вышли из церкви.

        XXII

        — А ну, толкуй, парень, что с тобой попритчилось?  — весело спрашивал пономарь спутника.
        Григорий невольно смутился.
        — Что ж молчишь, сказывай!
        Наконец собрался с духом княжий отрок и еле слышно проговорил:
        — Полюбилась мне твоя дочь, Оксинья Афанасьевна, выдай ее ты за меня замуж…
        — Что-то будто неладное ты задумал!.. Статочное ли дело тебе, княжему любимцу, жениться на пономарской дочери?
        — Дороже она мне всего на свете,  — вот что я скажу тебе, Афанасий Савельич!
        — Ой, негоже тебе, отрок, говорить мне такие речи! Ты большой человек, всегда пред князем, пред лицом его, а мы что, худородные! Да и князь разгневается,  — продолжал пономарь,  — когда узнает, что у любимого княжего отрока будет тестем простой пономарь! Брось ты все это дело!
        Григорий стоял на своем.
        — Хочешь, я для Оксиньи всю свою службу у князя брошу, за другое дело примусь.
        Пономарь развел руками.
        — Ой, вижу, не переговорить мне тебя. Уезжай с Богом до греха,  — прибавил он решительно.
        — Нет, Афанасий Савельич, не гони, не уеду, пока не решишь, здесь останусь.
        — Ишь, блажной какой!  — с досадой проговорил Афанасий и задумался.  — Уж коли так забрала тебя за ретивое моя Аксютка, слушай, что я тебе скажу. Езжай ты домой в Тверь да дня через три сюда вертайся, я тою порою все обдумаю, со старухой переговорю, тогда и решим.
        Лицо Григория расцвело радостью.
        — Что ж, Афанасий Савельич, я на это согласен. Прости меня, Христа ради, и не стань поперек моему счастью!
        Дойдя до дому, княжий отрок вскочил на коня, низко поклонился хозяину и помчался в Тверь.
        Долго смотрел старик пономарь вслед удалявшемуся всаднику. Он еще не мог прийти в себя. Все сватанье Григория ему казалось странным сновиденьем. Статочное ли дело, чтобы любимый княжий отрок мог посвататься к его дочери.
        Задумчиво пошел Афанасий в избу и стал дожидаться возвращения своих домашних. За пригорком запела жалейка пастуха, вернулся с пастбища скот. Вечерело. Солнышко медленно уходило на покой. Скоро на пригорке показались жена и дочь пономаря, возвращавшиеся с работ. Афанасий встретил их у ворот, расспросил о работах, а затем проговорил:
        — А за тебя, доченька, жених сватался!
        Ярким румянцем вспыхнуло лицо Оксиньи, вспыхнуло и тотчас же побледнело. Испуганно взглянула на мужа и старуха.
        В те поры ни мать, ни дочь не смели противиться воле мужа и отца: что он решил, так тому и быть. Тем не менее молодая девушка взволнованным голосом спросила отца:
        — Дозволь спросить, батюшка, кто к тебе меня сватать приходил?
        Чуть заметная улыбка промелькнула по лицу пономаря.
        — Сказывать, что ли? Ой, не поверишь!
        — Не томи ты девку, говори, Афанасий!
        — Да Григорий, княжий отрок.
        Снова зарделась, как маков цвет, Оксинья.
        — Люб он, что ли, тебе? Задумалась девушка.
        — Люб не люб, а такова, видно, воля Божья.
        — Высоко ты задумала, дочка,  — заметила мать,  — не по себе дерево клонишь.
        Спокойно взглянула девушка на мать и промолвила:
        — Не ведаем мы, матушка, про волю-то Божью. Изумленно смотрел Афанасий на свою дочь.
        — Гордыня тебя обуяла, дочка: подумай, что ты говоришь!
        — Нет, родитель, не гордыня, а если Богу так угодно, пусть так и будет. Сделай ты все, о чем тебя просит княжий отрок…
        — Да ведь князь ему воспротивит жениться на тебе?
        — Положись в том на волю Божью,  — спокойно ответила девушка.  — Коли воспротивится, значит, не судьба.
        Долго не соглашался Афанасий на брак дочери с Григорием.
        — Возьми святое Евангелие, батюшка, и прочитай, где откроется. Ты сам учил меня верить воле Божьей.
        Послушался старик, достал с божницы святую книгу, открыл ее, поставил наугад палец и медленно прочитал: «Имейте веру Божью».
        Старик дрожащими руками закрыл Евангелие.
        Пораженная стояла и старуха мать.
        — Вижу, доченька, что тут воля Божия, иди замуж за княжего отрока, Бог да благословит тебя.
        Оксинья пошла готовить ужин, точно ничего и не произошло. Оба старика пали на колени перед иконой и долго молились.
        Через три дня вернулся из Твери Григорий. Несмело вошел он в избу пономаря, не зная, какое решение его ожидает. Как и в прошлый раз, в избе никого не было, но Григорий решился ждать здесь возвращения хозяев и погрузился в свои заветные думы. Но вот у ворот раздалось ржание его коня. Встрепенулся Григорий и поспешно вышел из избы. У ворот он столкнулся с Оксиньей.

        XXIII

        Смущенно и молча взглянул на нее Григорий. Приветливым взглядом встретила его Оксинья.
        — Батюшка сказывал, что ты ко мне посватался?  — просто сказала девушка.
        — Верно он сказал, Оксинья Афанасьевна,  — смущенно ответил юноша,  — жизнь мне без тебя немила стала…
        — Чем я тебе так приглянулась, господин?
        — Всем, красавица! И видом, и поступью своею величавою, и речью разумною…
        Спокойно слушала Оксинья его слова.
        — Девица ты кроткая, благочестивая, смиренная и от веселья все ж не сторонишься…  — продолжал Григорий.
        — Господине, скучать грешно,  — улыбнулась молодая девушка.
        — Что ж, согласна со мною стать под венец?  — робко спросил Григорий.
        — От меня препоны не будет, да и батюшка с матушкой этому не препятствуют,  — ответила Оксинья.
        — Ах ты, лапушка моя, свет Оксиньюшка, век с тобою проживем, горя не узнаешь!
        Возвратились с поля Афанасий с женой, и вопрос о браке был окончательно решен.
        — Как же ты, зятек богоданный, у князя позволения вымолишь? А ну как он не даст тебе его?
        — И не думай об этом, Афанасий Савельевич, все это на себя беру: вымолю у князя, выпрошу, ты ничего не бойся!
        — Что ж, лад, а там честным пирком да за свадебку,  — пошутил пономарь.
        — А где ж венчаться нам повелишь, батюшка названый?
        Старик и старуха задумались.
        — Може, в Твери пожелаешь, в соборном храме?  — снова спросил Григорий.
        — Куда тут в Тверь ехать,  — заметила старуха мать,  — решим, чтобы браку быть в нашем селе.
        — Повенчаем мы тебя, молодец, с Оксиньей в нашей церкви великомученика Димитрия,  — решил пономарь.
        — Да и поживешь ты у нас тут, пока князь тебя к себе не потребует,  — снова вмешалась старуха, не желавшая расставаться с дочерью.
        — Как вы того пожелаете, богоданные родители, так то и будет,  — согласился княжий отрок.
        — Становитесь, дети, и помолимся вместе Господу Богу: мы вас с матерью образуем.
        Пономарь достал с полки божницы старинный образ, жена его принесла из черной избы только что выпеченный каравай хлеба, и чинно, по обряду, благословили стоявших перед ними на коленях молодых людей. Григорий не помнил себя от счастья, он забыл даже, что пора ему вернуться в Тверь.
        Венчание было решено справить еще до Спожинок, то есть до Успенского поста.
        — Теперь Петровки кончились, время самое страдное начинается,  — говорил Афанасий,  — к первому Спасу немного посправимся, тогда и свадьбу отпируем. А ты, молодец, службой княжеской не пренебрегай: как бы не рассердился господин наш на тебя, что ты его на невесту меняешь и часто сюда ездишь.
        Григорий и сам понимал, что нельзя так часто отлучаться из Твери.
        — Правду говоришь, тестюшка, нужно мне и в Тверь ворочаться.
        Не хотелось княжему отроку покидать дорогую его сердцу невесту. Какое-то тягостное предчувствие удерживало его в Едимонове.
        — Тяжело мне с тобою расставаться, Оксиньюшка,  — говорил он девушке,  — так вот и щемит ретивое! Точно мы в последний раз с тобою видимся…
        — На все воля Божья,  — уклончиво ответила на его опасения Оксинья,  — все в Его святой деснице.
        Еще более опечаленный такими уклончивыми словами невесты, Григорий в тяжелом раздумье простился и неспешно отправился в Тверь.
        — Неласкова ты что-то с женихом-то своим,  — заметил пономарь.
        — Да, уж не невестой и впрямь ты глядишь!  — проговорила мать.
        Задумчиво посмотрела на них Оксинья.
        — Не дивитесь тому, родимые мои… Названый мой жених по-своему решил, а Бог, может, и по-другому устроит.
        — Несуразное ты, доченька, толкуешь,  — упрекнул ее отец,  — коли не хочешь за княжего отрока идти замуж, никто тебя и не неволит, только неладно, что обещалась ему, а сама как будто и не рада своему счастью…

        XXIV

        Полный и радостных надежд и тягостных сомнений! возвращался Григорий в Тверь. Все его думы были заняты; одною Оксиньей, он ни на одну минуту не мог забыть о своей невесте, желанной подруге всей своей жизни. Поздно вечером прискакал Григорий в город.
        Второй княжий отрок, Максим, заменявший Григория у князя, встретил его около княжеских палат.
        — А тебя князь не раз сегодня спрашивал.
        Только теперь Григорий очнулся от своих мечтаний и вспомнил про свою службу.
        — Як нему сейчас пройду,  — ответил он отроку. Максим усмехнулся.
        — Ишь ты, хватился, да его и в Твери-то нет.
        — Где же князь?
        — На охоту в Лисицы уехал.
        Снова какое-то непонятное предчувствие сжало сердце Григория.
        — Вернется к утру?  — спросил он Максима.
        — И думать не моги. Он недавно только еще отправился, пожалуй, день-другой на ловле пробудет.
        — Как это я с ним расстрелся, ведь той же дорогой ехал!
        — Князь с ловчими правее, бором забрал.
        Досадно было Григорию. Раньше двух дней ему не удастся поговорить с князем о своем деле.
        Хочется ему поделиться хоть с кем-нибудь своим счастьем. Юноша бросился к боярину Матуре и прерывающимся от волнения голосом рассказал ему всю историю своего сватовства.
        — Ой, и прыток же ты, парень!  — покачал головой старый боярин.  — Как же ты решился на такое дело, не испросив раньше позволения у князя? А вдруг он тебе не позволит, что тогда?
        — Брошусь перед ним на колени, выпрошу, вымолю согласье, знаю, что разрешит, любит князь меня.
        Улыбнулся старый боярин.
        — И то правда, любит он тебя, Григорий, не станет поперек твоего счастья.
        Веселый вернулся с ловчей потехи князь. Давно не видел Матура его таким. А все это вышло от неожиданной встречи в монастыре. Прискучившая ему местность около села Лисицы, куда он за последнее время часто выезжал на лов, заставила Ярослава отправиться дальше вниз по Волге, в поисках красного зверя.
        — А что, Селиверст,  — обратился князь к старику ловчему,  — не заполюем ли мы тут вепря?
        Отрицательно покачал седой головой старый ловчий.
        — Нет, господине княже, не место здесь вепрю, он больше в чаще ютится.
        Досада показалась на лице Ярослава.
        — Ну, а сохатого загоним?
        — Его-то, пожалуй, найдем.
        — Вели согнать, коль думаешь найти,  — приказал князь,  — а мы здесь станом расположимся.
        Поклонился Селиверст князю и вместе с другими ловчими отправился к лесу.
        Теплый июльский день только что разгорался.
        На прогалине, где расположился княжеский стан, было привольно. Под мягкими лучами солнца кудрявые сосны дышали смолистым ароматом. Вековые своды деревьев оглашались шумом стоянки. На этот раз князь не взял с собою своего сына и скучал по нему. Вытянувшись на персидском ковре, раскинутом у корней громадной сосны, князь лениво играл рукоятью своего короткого меча. Недалеко от него сидели на траве отроки и молодые дружинники. Вспомнилась в эту минуту Ярославу вся его прежняя жизнь с покойной женой, так рано погибшей. Пришли ему на память и советы бояр, просьбы горожан о второй женитьбе.
        «Ой, не от Бога второй брак,  — думалось ему,  — да и к свободе я уж больно привык. Не сдержат сокола шелковые тенета… Ребята подрастают,  — снова пришло ему на мысль,  — вторая жена им мачехой будет…»
        Мысли его были прерваны громким звуком рога. Князь встрепенулся.
        — Никак, зверя подняли!  — громко проговорил он и быстро вскочил на ноги.
        — Сохатого гонят!..  — послышались голоса среди дружинников.
        Один из отроков подвел Ярославу коня. Стрелою помчался князь на звук рогов, которые слышались все ближе и ближе. Дружина едва поспевала за князем. Из чащи выскочил громадный лось и, ломая своим грузным телом кусты, понесся вперед. Князь забыл волновавшие его за минуту перед этим мысли, он видел только перед собою бежавшего зверя. Долго длилась эта бешеная скачка. Лось быстро куда-то исчез, и перед глазами изумленного Ярослава показалась убогая ограда бедной обители, откуда в это время раздавался гулкий звон церковного била. Пораженный видом обители, князь остановил храпевшего скакуна, отыскивая глазами исчезнувшего сохатого.
        — Куда девался зверь?  — спросил он ловчего.
        — Не знаем, княже,  — ответили спутники.
        Ярослав сошел с коня, велел дружинникам и ловчим подождать, а сам вошел в обитель.
        — К чему это бьет било?  — спросил он привратника, низко кланявшегося князю.
        — К трапезе, господине!
        — А храм теперь заперт?
        — Нет еще, из богомольцев кое-кто еще остался.
        Ярослав вошел в церковный притвор. Царившая здесь полутьма прорезывалась не погашенными еще свечами у местных образов. Князь, широко осенив себя крестным знамением, преклонил колени и усердно молился.
        Чуть слышный шум шагов заставил князя поднять голову. Он обернулся и обомлел. Перед ним стояла красавица, какую ему еще не приходилось видеть. Открытым взором взглянула девушка на Ярослава и, пройдя мимо него, вышла из церкви. Князь, пораженный красотою незнакомой девушки, молча проводил ее глазами, он опамятовался, услышав около себя голос игумена Андрея, который спешил приветствовать князя.
        — Да благословит Господь твой приезд, княже, в нашу обитель.
        Князь в смущении взглянул на игумена.
        — Как же зовется эта обитель?
        — Шошская… А церковь построена в честь Введения во храм Пресвятыя Богородицы. Благоволи, княже, разделить с нами нашу скромную трапезу,  — продолжал игумен.
        Князь поблагодарил игумена за приглашение и пошел вместе с ним в трапезную. В эту минуту вспомнил Ярослав об исчезнувшем звере.
        — Гнался я, честной отец, за сохатым, пропал он у меня из виду у твоей обители…
        Кротко улыбнулся монах.
        — Он проскользнул сквозь ограду, княже, и теперь под нашею охраной.
        Защита чернеца понравилась Ярославу.
        — Пусть будет он у вас: его, как и меня, привел сюда Господь,  — задумчиво проговорил князь.
        Встреча с незнакомой девушкой в храме взволновала князя, и что-то ему подсказывало, что встреча эта будет не последнею.

        XXV

        Григорий нашел наконец удобное время, чтобы открыться во всем князю.
        Вернулся князь с охоты веселый и довольный. Беседует теперь с боярами в своей опочивальне, про свою охоту им рассказывает.
        Войдя в опочивальню, княжий отрок пал к ногам своего господина.
        — Нашелся пропавший, а мы тебя долго искали,  — пошутил Ярослав,  — уж думали, не захватили ли тебя в полон татары али новгородцы.
        — Повелишь говорить правду, княже?
        Изумленно взглянул князь на любимого отрока.
        — Ты знаешь, что люблю одну лишь правду, сказывай. Правда светлее солнца.
        — Ой, захватили меня в полон, но не враги, не татары лютые, заполонила мое сердце красна девица!
        Снова улыбнулся Ярослав.
        — Ишь, Григорий, и до тебя дошел черед.
        — Красоты она неописуемой, выступает, словно лебедь белая плывет, богобоязненна, всякой книжной мудрости обучена, разум имеет великий!
        С изумлением слушал князь слова Григория, соображая, чья боярская дочь заполонила его сердце.
        — Разреши, княже, вступить мне с нею в честный брак,  — снова сказал Григорий и земно поклонился князю.
        — Что ж, коли время пришло, препятствовать не стану. Скажи мне, какого она роду, как звать ее, как величать по отчеству?
        Замялся на одну минуту княжий отрок.
        — Оксинья имя ей, а по отцу зовут Афанасьевной,  — смущенно проговорил Григорий.
        — Что-то не слыхал я у наших бояр дочки Оксиньи.
        — Не боярского она рода, да и не здесь, в Твери, проживает…
        Соколиные брови Ярослава нетерпеливо сдвинулись. Переглянулись меж собою и бояре: не понравилось им такое слово Григория.
        — Так кто ж она такая, сказывай!
        — Афанасия, пономаря из села Едимонова, дочь,  — решительно ответил Григорий.
        Омрачилося лицо Ярослава. Возроптали и все бояре.
        — Коли задумал ты жениться, то бери себе жену у ближних мне бояр, а не у простых людей.
        Затуманился взор юноши.
        — Бери себе жену не у худородных и бездомных, чтобы не сделать позора и себе, и родителям, и всем боярам нашим.
        Григорий снова поклонился в землю князю.
        — Молю тебя слезно, господине княже, разреши мне исполнить мое желание, дозволь жениться на нареченной моей невесте.
        Разгневался Ярослав на своего отрока и наотрез отказал ему.
        Печальным вышел из княжей опочивальни Григорий. Не знал он, что и делать теперь: страшно идти супротив воли князя, невозможно и отказаться от заветного желания.
        «Не попросить ли мне боярина, пусть замолвит за меня слово перед князем?»  — пришла ему мысль.
        Молча выслушал Матура задушевную исповедь отрока.
        — Попроси ты за меня князя, боярин, слезно тебя молю об этом, он тебя послушает,  — промолвил Григорий.
        Задумался на минуту Матура.
        — Ой, не так бы тебе делать-то надо,  — промолвил боярин после долгого молчания.
        — Как же? Надоумь, что теперь делать, укажи!
        — Ступай опять к князю да наедине его и попроси. Исполнит он твою просьбу, верь мне,  — попервоначалу только он крут бывает.
        Григорий не знал, на что решиться. В первый раз так случилось, что князь отказал ему в его просьбе.
        — Ступай, говорю тебе, слушайся! Княжий отрок улучил удобную минуту.
        Оставшись один после ухода бояр, Ярослав невольно вспомнил о своей встрече в монастыре с незнакомкой, поразившей его так своей красотою.
        «Вот я и князь,  — думал он,  — а сразу пленился простою девушкою и забыть ее не могу. Ведь и Григорий тоже… Видно, крепко полюбилась ему простая девушка… Не будет ли греха, коли я их разлучу своим отказом?» И долго так прикидывал Ярослав.
        В дверь тихо постучали, в опочивальню вошел княжий отрок.
        — Поди, опять ко мне просить пришел о свадьбе?  — шутливо спросил князь.
        Григорий в землю повалился перед ним.
        — Разреши, господине княже, не губи своего отрока… полюбилась крепко мне девушка! Больше жизни своей люблю… И родители уж нас благословили… Видно, Божья это воля, изъяви и ты свою волю, княже… Слезно молю тебя!.. Взыскан я был прежде твоими милостями, не оставь и ныне.
        — Сказывай мне все по порядку, послушаю тебя, а там и посмотрю.
        Юноша, ничего не скрывая, по порядку рассказал князю о своем знакомстве с Оксиньей, про все разговоры с нею, про любовь свою, про благословение ее родителей.
        — Жизнь не в жизнь мне будет без нее!  — сказал в заключение Григорий.
        Внимательно слушал Ярослав его рассказ.
        — Не разрешил бы я тебе в другой раз, но сегодня такой счастливый случай подошел, не хочу тебя печалить. Женись с Богом на твоей нареченной!
        Григорий бросился к князю и вне себя от радости стал целовать его руки.
        — Женись да привози свою жену сюда в Тверь,  — говорил Ярослав,  — мне покажешь, какую такую красавицу выискал.
        Тяжело вздохнул отрок.
        — Ой, княже, не в обиду тебе будет сказано: обещался я моим родителям названым жить с ними в селе и помогать им в их трудах.
        — Нет, уж этому не бывать, Григорий! Жениться я тебе позволю, но от себя не отпущу.
        Григорий не смел больше возражать и с низким поклоном вышел из княжей опочивальни.
        — Ну, что,  — спросил его Матура,  — дал князь свое согласие?
        Григорий передал боярину весь свой разговор с князем.
        — И тут, парень, говорю, не грусти, все образуется: перемелется — мука будет!
        Успокоившись, Григорий отправился к своим товарищам-отрокам и рассказал им о своей радости.
        — Пойдешь ко мне в дружки, Максим?  — обратился он к своему товарищу.
        — С радостью пойду, позови только,  — согласился последний.
        Отца у княжего отрока давно уже не было, но мать была еще жива, к ней он и отправился за благословением. Поплакала старуха и дала любимцу сыну благословение.

        XXVI

        В селе Едимонове пономарь с женой ждали вестей от жениха.
        На другой день после отъезда Григория в Тверь Оксинья отправилась вместе с матерью в Шошскую обитель на богомолье.
        Ранним утром выбрались мать с дочерью из дома. Солнце, весело играя, выходило на небо. Тихо и спокойна струилась Волга в своих берегах. Волновалась весело спелая рожь. Серебряными колокольчиками звенели в небеса ной выси жаворонки. По сторонам трещали невидимые кузнечики. Блестели на солнце яркими крыльями стрекозы. Пробуждался день.
        Легко прошли наши богомолки восемь верст, отделяющие Едимоново от Шошского монастыря.
        Утреня в монастыре кончилась, звучное било созывало братию к обедне.
        Долго тянулась монастырская служба.
        По окончании ее Оксинья с матерью подошли к настоятелю, отцу Андрею.
        — Пришли мы вот к тебе, отец Андрей, за благословением,  — сказала пономариха,  — дочку вот вчерась просватали.
        — Доброе дело! Господь вас благословит! Отпоем молебен.
        И настоятель стал служить молебен.
        По окончании его настоятель с иноками вышел из храма, а Оксинья задержалась на некоторое время, чтоб наедине помолиться.
        Усердно молилась она за себя, за счастие свое. И за жениха молилась. Но в то же время какой-то непонятный страх проникал в ее душу. Ей казалось, что судьба ее как будто еще не решена, что жених не Григорий, а кто-то другой, неведомый ей.
        С изумлением ловила девушка себя на этой мысли и снова принималась еще усерднее молиться. И долго-долго так молилась девушка.
        Старуха мать давно уже вышла из церкви.
        — Пусть вымолит у Господа себе счастье,  — говорила она игумену, входя с ним в трапезную.
        Шум шагов, раздавшийся в полутемном храме, и бряцание доспехов прервали молитву девушки, она тихо поднялась с колен и неспешною поступью пошла к выходу.
        Статный красавец, глядевший на нее, невольно привлек к себе внимание девушки, и екнуло ее сердечко. Смутное сознание сказало ей, что душа этого человека ей близка, что она ей родная. «Вот мой суженый!»  — мелькнуло у ней в голове. И смутилась на минуту девушка… «Господи помилуй! Что же это я такое думаю! Не с ума ли уж схожу?»
        На тропинке, за обителью, уже ждала ее мать.
        — Замолилась ты долго, доченька, к домам пора!
        И обе женщины пошли по дороге в Едимоново.

        И князя ни на минуту не покидала мысль о незнакомой девушке. Напрасно старался он забыть красавицу и с этой целью чаще прежнего устраивал ловецкие потехи, забывался в веселых пирах с боярами и дружинниками, но девушка как живая стояла перед его глазами, волновала его душу.
        Женитьба любимого отрока подоспела вовремя.
        «Авось в хлопотах да в свадебном веселье забуду красавицу?»  — думал князь.
        — Добрым слугою был всегда мне Григорий, хочу ему отплатить за это. Свадьбу справить лучше, чем у кого другого,  — говорил князь Матуре.
        Старому боярину нравилось это, и он усердно помогал князю в его заботах.
        — Вот видишь, парень,  — говорил Матура Григорию,  — сказывал я тебе, что все перемелется, так оно и вышло: князь о тебе как об родном сыне печется!
        — Земно кланяюсь я князю за почет и за ласку! Вечным себя его должником считать буду. Ведь он мне и жить первое время у тестя позволил.
        — Да ты там долго не загащивайся, жалуй сюда к нам с молодой женой!
        — Вернусь, боярин, вернусь, не промедлю!  — кланялся Матуре Григорий.  — Вечный я и тебе, боярин, должник! По гроб жизни и твоих милостей ко мне не забуду!
        — Приказал князь, чтобы для тебя всякой справы у купцов было накуплено, ни в чем бы тебе недостатка не было,  — говорил Матура Григорию.  — Из кладовых своих велел отпустить мехов, зерна бурмицкого да камней самоцветных для твоей невесты.
        Отпросившись у князя на два дня, Григорий поскакал в Едимоново, спеша передать радостную весть о разрешении князя.
        Быстро летел гнедой конь по знакомой дороге, а всаднику казалось, что он бежит слишком медленно, и он подгонял коня шелковою плетью. В Едимонове не ждали его приезда.
        — Вот и ты, Григорий, легок на помине, мы о тебе со старухой толковали,  — приветствовал отрока пономарь.  — Ну, что тебе Бог дал? Чем нас порадуешь?
        Радостная улыбка озарила лицо юноши.
        — Разрешил, батюшка, и пожить первое время у вас; в селе мне дозволил!
        — Ишь, сколь добр к тебе князь наш, милостивец, как он тебя любит-то,  — изумлялся Афанасий.
        Григорий ввел коня во двор.
        — Пойдем в избу, с Оксиньей повидайся, сам скажи ей добрую весточку.
        И пономарь с будущим зятем вошли в избу.
        Приветливо, но спокойно встретила Оксинья своего жениха и как-то безучастно выслушала сообщенное ей известие о разрешении князя.
        — Вот скоро, детушки, и обсоюзим вас, времени немного осталось, недели две минует, повенчаем вас в Божьем храме,  — говорила старуха мать,  — уж отец Алексей и венцы исправил…
        — Не хлопочите, матушка, о венцах, князь наш милостивый велел прислать нам венцы из Твери.
        Старуха всплеснула руками.
        — Этакой чести удостоилась ты, доченька! Княжеским венцом венчаться будешь!
        Пристально поглядела Оксинья на мать и вдумчиво промолвила:
        — На все Божья воля, матушка!
        В эту минуту вспомнился девушке статный витязь, которого она встретила в монастырском храме.
        Весть о том, что Пономарева дочка идет замуж за любимого отрока княжеского, облетела все село.
        Сельчане приходили поздравлять пономаря и невесту, а заодно и поглазеть на ближнего князю отрока.
        — Ишь, он какой красовитый!  — говорили друг другу бабы, указывая на Григория.  — Как раз под пару Оксинье-то,  — такого красавца у нас во всем селе нету!
        — Статен больно, и взор светлый! Только, кума, невеста-то к нему не больно что-то ласкова, да и не радостна,  — редко и когда улыбнется.
        — Знамо дело, по девичьей воле скучает, а после и радоваться будет.
        — А уж пара они оба… Красавцы!
        Недолго пробыл жених у невесты: ему необходимо было вернуться скорее в Тверь. С грустью простился он с Оксиньей, обещая ей приехать как можно скорее.

        XXVII

        Все приготовления к свадьбе княжего любимца были сделаны.
        Князь велел снарядить большое судно.
        — Вели, боярин, поставить на нем все, что только Григорий пожелает. Подарки для невесты я отберу сам,  — приказал Ярослав Матуре.
        — Пошли бояр на судне в село Едимоново, чтобы свадьба была отпразднована торжественно!  — продолжал князь.
        — Все будет исполнено по слову твоему, княже,  — ответил Матура.
        — Не забудь нагрузить на судно припасов да поставь и людей для прислуги.
        — Венцы ты обещал послать еще, княже,  — напомнил боярин,  — прикажешь взять в ризнице?
        — Постой, боярин, я выберу их сам.
        И Ярослав вместе с Матурой отправился в собор.
        Распахнулись тяжелые двери богатой ризницы, соборный ключарь стал доставать из шкапа венцы и показывать князю. Долго выбирал Ярослав венцы для своего любимца.
        — Пошли вот эти,  — указал он на пару венцов, усыпанных дорогими камнями.
        Ключарь смутился.
        — Негоже, княже, простому человеку венчаться такими венцами. Это — княжеские венцы!
        Нахмурился Ярослав, не любил он противоречия.
        — Сказал — пошли, пусть так и будет! Второй раз я все равно венчаться не буду.
        С недовольным видом ключарь положил венцы в парчовый мешок и передал Матуре.
        — Забыл еще, положи туда же золотую чашу для запивания молодым,  — промолвил Ярослав и вышел из ризницы.
        Вернувшись в палаты, князь кликнул своего любимца.
        — Все я тебе приготовил, Григорий, судно нагружено бояре выедут на нем к тебе на свадьбу, а венцы и чащ передал Матуре.
        Григорий низко поклонился князю, прошептав:
        — Недостоин я всех твоих даров, княже милостивый.
        — А это свези от меня подарок своей невесте, пусть красоту свою им убирает.
        И Ярослав, вынув из кисы, висевшей у него на поясе богатое ожерелье из бурмицких зерен, передал его Григорию.
        — Ну, веселись, пируй да меня на свадьбе вспоминай,  — шутливо продолжал князь.
        — Век мне не забыть твоей милости, княже!
        — Забыл совсем о конях для свадебного поезда!  — припомнил Ярослав.  — Горою пошлю я их вслед за тобою, на судне им места мало.
        Распростившись со своим любимцем, князь отпустил его.
        Рано утром на другой день судно было готово. Поезжане-бояре, собравшись на нем, ожидали жениха, чтоб отправиться в путь. Гребцы на веслах уже сидели. Парус приготовлялись натянуть.
        — Едет!.. Едет!..  — раздались на берегу крики собравшегося народа, и среди толпы показалась на белом коне статная фигура жениха. Он сошел с коня, передал его своим товарищам-отрокам, а сам вошел на судно. Парус натянут, гребцы легко взмахнули шестью парами весел, и судно величаво поплыло по течению. Всех поразило то обстоятельство, что князь не выехал проводить своего любимца и с несколькими близкими ему людьми рано утром отправился на птичью охоту. Немало соколов, кречетов и других ловчих птиц велел он взять с собою.
        — Уж не разгневался ли князь на Григория?  — с изумлением говорили другие отроки.  — Проводить его не выехал и чуть свет отправился на лов.
        Чудесный приснился Ярославу в эту ночь сон, заставивший его совершенно неожиданно выехать на ловлю.
        Приснилось ему, что будто бы он был в поле и тешился соколиной потехой. Пущенные им соколы высоко взвились к небу, тщетно высматривая себе оттуда добычу: нигде не видно было ни одной птицы. Вдруг откуда-то поднялось стадо белых, как снег, лебедей. Князь, заметив их, спустил с руки своего любимого сокола. Белым клубом взмылась в поднебесье хищная птица и тяжелым камнем упала на одну лебедку, все остальное стадо с громким криком разлетелось. Но не убил своим острым клювом сокол нежную птицу, «сиявшую своею красотою ярче золота», а бережно принес ее на грудь своего повелителя. Припомнил тут князь свою встречу в монастыре с незнакомой красавицей, и светло-радостно стало у него на душе. «Это вещий сон!»  — подумал князь.
        Рано утром, все еще под влиянием чудесного сна, велел князь немедленно седлать коней, готовить соколов и кречетов, чтобы отправиться на ловчую потеху.
        В эту минуту забыл Ярослав и о свадьбе своего любимца, и обо всем на свете.
        — Рано же ты собрался, княже,  — изумленно сказал Матура, заметив перед крыльцом княжеских хором сидевших на конях сокольников с кречетами, соколами на рукавицах.  — Что это тебе поохотилось? А вчера сам говорил, что Григорию проводы чинить будешь!
        Задумчиво вскинул на него очи князь и промолвил:
        — Не спалось что-то, боярин, голова болит, разгуляться хочется.
        — Доброе дело, княже! Потешь себя соколиной охотой, не все же в хоромах сидеть, не то и соколы обленятся да от ловли отстанут, поди, и птицу бить на лету разучились.
        — Ан, нет, промаха ни на лебеде, ни на другой какой птице не дадут!
        — А княжича возьмешь с собой? Ярослав на минуту задумался.
        — Сегодня не возьму, пусть больше с отцом протоиереем писанием занимается.
        И, резко перебив сам себя, князь спросил Матуру:
        — Готовы ль кони и сокольники?
        — Давно уже ждут у крыльца твою милость.
        — Ну, так я поеду, а ты ступай, Матура, и устрой проводы Григорию. Да не забудь, боярин, послать ему горой коней для свадебного поезда.
        Матура с поклоном ответил:
        — Все по воле твоей будет исполнено, княже,  — и, пропустив князя вперед, вышел вместе с ним на крыльцо.
        Князь бодро вскочил на коня и вместе с охотниками помчался по правому берегу Волги.

        XXVIII

        Веселы были все отплывшие на судне, и поезжане, и сам жених. Все совершилось так, как Григорий не мог даже и ожидать. Любимая им девушка будет его женою, он осыпан милостями князя! Все подсказывало ему впереди! нерушимое счастье. Но среди общего веселья его сердце вдруг почему-то тревожно сжималось, будто от тягостного предчувствия…
        А на судне шло беззаботное веселье. На корме поставлен стол с обильным угощеньем.
        Бояре угощались холодным пенником, вкусной брагой да медом стоялым.
        Столпившаяся на носу молодежь тоже не скучала. Оттуда неслось веселое пение под звуки сопелок и балалаек: княжие отроки славили в песнях жениха, своего товарища. Веселый шум оглашал пустынные берега реки и отдавался вдали гулким эхом.
        Дьяк Семеныч сначала средь бояр примостился, но, соблазненный весельем молодежи, перешел туда.
        Отроки были не прочь подурачиться над дородным дьяком.
        — А что, Семеныч,  — сказал, подмигнув товарищам, один из отроков,  — поди-ка, ты плясать теперь не горазд, стар больно стал?!
        Презрительно взглянул на отрока дьяк.
        — Эх ты, молокосос, никогда тебе не сплясать так, как я!  — проговорил старик.
        — Да ну?! Вот уж не поверю, Евстафий Семеныч,  — подзадоривал дьяка отрок.
        — А хочешь, покажу?!
        — Уважь, сделай милость!
        Семеныч все еще не решался, но молодежь продолжала его подзадоривать. И Семеныч, подобрав полы кафтана, приготовился плясать.
        — А ну, веселее!  — крикнул он сопельщику и балалаечнику.
        Раздался веселый плясовой напев.
        Семеныч пустился в пляс. Вначале старые ноги плохо слушались, но мало-помалу он все больше и больше увлекался и совсем разошелся. Молодежь, стоявшая кругом, ободряла его:
        — Ай да дядя!.. Ну, Семеныч!.. Молодец!.. Лихо пляшет!..  — И дьяк продолжал плясать до полного изнеможения.
        Судно проходило мимо сел Лисицы и Отроковицы. Разговор средь бояр шел про ловецкую потеху.
        — А помните, други, как онамедни мы здесь с князем сохатого травили?
        — Еще бы не помнить! Не мало пришлось нам за ним погоняться.
        — А все же не удалось заполевать его.
        — В обитель спрятался, под Божью защиту.
        — Знамо дело, на Божьего зверя и рука не подымется, грех!
        — Про какую обитель вы толкуете?  — спросил Григорий, не слыхавший про этот случай.
        — А я и забыл, что ты в те поры с нами на лову не был!
        — Куда ему, до ловчей ли потехи! Он невесте сладкие речи говорил в ту пору.
        — Коли хочешь, так расскажу все, как было.
        И Григорию рассказали.
        — А обитель-то как звать?  — снова спросил Григорий.
        — Шошский монастырь…
        Григорий вспомнил в эту минуту о своей первой поездке по поручению князя, как судьба привела и его в этот монастырь и как он потом познакомился со своею невестой. Мысль отрока снова полетела в село Едимоново, он хотел угадать, что-то теперь делает его нареченная.
        «Поди, ждет не дождется своего жениха!  — думал отрок.  — Глаза все свои проглядела, ожидая, когда на Волге покажется наш поезд!»
        — Будь у меня крылья, так и полетел бы к тебе!  — громко проговорил он, прерывая свои мысли.
        — Удастся ли нам сегодня до заката-то доплыть?  — спросил у рулевого один из бояр.
        Рулевой пытливо посмотрел на берега.
        — Коли ветер не упадет, так еще много раньше придем…
        — А и стихнет, так не беда,  — ответил боярин,  — у нас гребцы молодцы, поналягут на весла, живо домчат судно.
        — Заморились, боярин, руки повывернули, спины разломило,  — отозвался один из гребцов.
        — А мы сейчас с вас, ребята, всю усталость как рукой снимем! А ну-ка, жених, поднеси гребцам по чарке пенника!
        — Во здравие жениха с невестой!  — крикнули обрадованные гребцы.
        Выпив по чарке, они приналегли бодрее на весла. Солнце стояло еще высоко на небе, когда судно прошло село Видогощи.
        Крестьяне высыпали на берег, с изумлением глядя на нарядное судно.
        — Вот вишь, боярин,  — заметил рулевой,  — солнышко сколь высоко, а уж нам недалеко и до Едимонова идти осталось.
        — Близко, сказываешь, парень?
        — Да вот как извилинку эту обернем, так тут рукой подать.
        Поезжане стали готовиться к высадке на берег. У жениха снова тревожно забилось сердце.

        XXIX

        У пономаря в доме шли приготовления к свадьбе.
        С самого утра в избе Афанасия толпились девушки, подруги Оксиньи.
        Они наряжали невесту в присланные от жениха с нарочным наряды, расплетали ей косу, пели свадебные песни — одним словом, исполняли все свадебные обряды, которых так много было в старину.
        Захлопоталась и старуха, мать невесты. Надо было приготовить угощение для высоких гостей, которых ждали вместе с женихом.
        — Ох, как бы князь еще к нам не пожаловал!  — со страхом и затаенной надеждой проговорила пономариха.
        — Ишь, что ты, старуха, выдумала! Есть у князя время к нам с тобой ездить! Спасибо, коли отроков своих вместе с Григорием пошлет.
        — Как знать, батюшка! Може, и сам князь припожалует, вперед ничего не угадаешь!  — заметила невеста.
        — Ой, доченька, не зазнавайся, и так уж вознесена, смотри, чтобы Господь не наказал за гордость!
        В церкви тоже шли приготовления. Пол чисто-начисто вымели, пыль везде повытерли, ризы на образах вычистили, расставили побольше свечей, чтобы осветить торжественнее храм во время венчания.
        Солнце уже начало склоняться к закату, а жениха и поезжан все еще не было.
        — Должно быть, заночуют по дороге,  — заметил Афанасий,  — чтобы пораньше утром сюда поспеть.
        Все село с нетерпением ожидало именитых гостей.
        Подруг невесты удивляло ее спокойствие. Она не плакала, не причитала, как это везде водилось при расставании с родителями, и тайной радости в ней заметно не было. Как будто ко всем этим приготовлениям она была непричастна и не для нее они делались.
        Громкие крики, раздавшиеся на реке, оживили ее. Девушка слегка вздрогнула, лицо ее покрылось румянцем.
        — Твой нареченный, кажись, приехал,  — заметила одна из подруг.
        В эту минуту прибежали в избу ребята.
        — Жених! Жених на ладье приплыл!  — кричали они.
        Засуетились Афанасий с женой.
        — Встречу, встречу надо жениху делать!..
        Действительно, судно с поезжанами и Григорием пристало к берегу. Надвигался уже вечер.
        — А коней от князя для поезда еще нет,  — с изумлением сказал дьяк, которому было поручено устройство всей свадьбы.
        — Уж не запамятовал ли боярин послать их? Ишь, беда какая!
        — Запамятовал! Просто не поспели они еще прийти, шли тихо, не хотели притомить коней.
        — Пождем немного, а там пошлем невесте ручников, чтобы оповестить ее о твоем приезде,  — сказал Григорию один из товарищей.  — Пусть приготовят все, по обычаю брачному.
        Григорий сильно волновался. С тревогой думал он: «Что это значит, что коней от князя нет? А что, если он да передумает? Пришлет вдруг приказ воротиться всем назад, и свадьбе моей тут конец будет».
        Нетерпение начало овладевать им и поезжанами.
        — Что это, в самом деле, долго не идут кони,  — говорил Зацепа.
        — Нечего тут коней ждать! Пошли-ка, Григорий, кого-нибудь к невесте, пусть приготовляют встречу,  — вмешался в разговор один из бояр.
        — И врямь послать надо,  — засуетился жених.
        Два отрока отправились пешком в село к дому пономаря.
        У ворот их встретил сам Афанасий.
        — Жених прислал сказать невесте, что прибыл, и спрашивает, все ли готово у вас?
        — Пойдемте, други, к дочери, она вам сама скажет. Просим милости! Не обессудьте только на бедности нашей.
        Отроки вошли в избу, помолились иконам, поклонились на все стороны, а как взглянули на невесту-красавицу, так и стали как вкопанные, не могли и слова вымолвить от изумления: никогда такой красоты они не видывали. Ласково взглянула на посланцев Оксинья и сама первая с ними заговорила:
        — Скажите княжему отроку, чтобы он с поезжанами помедлил малость, пока я сама не оповещу его, что все готово. Дайте срок всем приготовиться, а мне с мыслями собраться, со своим сердцем справиться. А теперь пока время еще тому не пришло.
        Поклонились посланные невесте и отправились передать жениху загадочные слова ее.
        — Послушай, доченька, что это ты жениха-то сюда сей же час не позвала пожаловать?  — с легким неудовольствием заметила мать.  — Ведь у нас все уж готово, непригоже ждать ему там.
        — Матушка родимая! И сама я не знаю, что со мною деется! Говорит мое сердце, что будто княжий отрок не жених мне! Подождите, Бога ради, хоть немного еще. Бог даст, все образуется.
        Пораженная ответом дочери, пономариха не знала, что ей и ответить.
        — А дары, которые ты ему самодельно готовила, где они?  — спросил Афанасий.
        — Все приготовила, батюшка.
        — Что же нам делать?  — спросил Григорий поезжан, когда отроки-посланцы передали ему слова невесты.
        — Ждать велит невеста, так и подождем,  — протянул Зацепа.  — Делать теперь больше нечего. Авось и кони подойдут.
        — Подождем немного,  — заметил Семеныч,  — а там помаленьку и пойдем, вели пока готовиться, Григорий!
        Григорий с тоскою поглядывал на Тверскую дорогу. Но коней, обещанных князем, все еще нет и нет…

        XXX

        Миновала и ночь, а зову от невесты все еще не было. Терпение ожидавших поезжан истощалось. Да и сам жених все больше да больше тревожился, что князь переменил свое решение и велит ему вернуться назад. Тревожили Григория и загадочные речи невесты. Что-то недоброе чуяло его сердце.
        Чуть встало солнышко, все зашевелилось в стане.
        — Чего ж больше ждать-то?  — с неудовольствием промолвил дьяк.  — Пойдем помаленьку, авось к самому времени поспеем.
        И толпа поезжан двинулась в село.
        Кто-то прибежал сказать про это к невесте в дом. Затуманилась Оксинья, призадумалась, не знает она, на что ей решиться: и княжего отрока ей жаль, и позабыть встречи с князем в монастыре никак не может. Все чудится ей, что это и есть ее суженый…
        — Ишь, ты какая характерная,  — упрекал пономарь дочь,  — не хотела устроить жениху встречу, так вот он сам с поезжанами сюда жалует.
        Старик пономарь бегом побежал навстречу будущему зятю и именитым поезжанам и с низким поклоном стал приглашать их к себе в избу.
        Несмотря на раннее утро, невеста уже была одета в подвенечный наряд. Сидела она за столом в красном углу под иконами.
        Войдя в избу, жених перекрестился на иконы, чинно поклонился Оксинье, родителям ее и всем гостям.
        — Пожалуй, господине, на место, тебе приготовленное,  — сказал Афанасий.
        И Григорий сел рядом с невестой.
        Изба переполнилась народом. Именитые бояре и отроки уселись по лавкам, а сельчане столпились в дверях и в сенцах.
        — Семеныч, вели давать дары-то,  — сказал жених тихо дьяку.
        И к невесте потянулся ряд отроков с подарками жениха, клали их на стол перед невестой.
        Невеста привставала и кланялась жениху, отрокам на все стороны при каждом подарке, а ожерелье из бурмицких зерен надела на шею поверх сарафана и промолвила:
        — Цены нет подарку этому!
        — Это княжий дар!  — тихо сказал Григорий.  — Щедрота князя нашего.
        Как маков цвет зарделась невеста при этих словах. Афанасий, которому передали со стола подарки, раскладывал их на видном месте, на особой полке.
        — Что ж, батюшка названый, не пора ли уж и в церковь Божию отправиться?  — обратился к пономарю один из бояр.
        — Осегодень вот она, дочка моя, здесь набольшая,  — ответил Афанасий, указывая на дочь,  — а я отрекаюся на сей день от воли своей, на ее волю отдаюсь!
        Поезжане вопросительно посмотрели на невесту.
        — Не вели, господине, торопиться,  — твердо проговорила Оксинья,  — время еще раннее, к обедне благовеста не было!
        — Доченька милая, да ведь отец Алексей не велел бить в било, пока вы с женихом из избы не выйдете.
        — Так что ж, благословясь…  — начал было Зацепа, но девушка спешно перебила его:
        — Пождем еще немного, смотри, солнышко только встало, дай ему во всей красе выйти. Пождем мало!
        И приготовившиеся было благословить дочь перед отправлением в церковь Афанасий с женою снова уселись. Поезжане тихо разговаривали меж собою.
        — Хоть бы медком угостили, а то в горле пересохло,  — шепнул Зацепа соседу, дьяку Семенычу.
        — До обедни-то грех,  — так же тихо ответил ему дьяк,  — да и княжий ключник еще с лодки припасов не перенес.
        Солнце яркой полосой било уже прямо в волоковое окно, когда уже сам жених не вытерпел и повторил, что пора бы отправиться в церковь.
        — Погодите еще немного, господине, не все гости еще собралися,  — настойчиво проговорила невеста.  — Тяжко мне что-то на сердце покидать дом родительский, гнездо мое девичье.
        Всем присутствующим ясно стало, что невеста почему-то откладывает венчание. Смутились все, а жених и совсем повесил голову. Тихо стало в избе, будто в ясный летний день перед грозою.

        Где же был и что делал в это время князь Ярослав?
        Далеко от Твери заехал князь, увлекаясь в поисках дичи. Никогда не приключалось с ним такой неудачи.
        Проскакал он излюбленные им Лисицы, проскакал и еще дальше по берегу Волги, но по-прежнему сидел спокойно сокол на княжей рукавице с клобучком на острых глазах.
        Ни лебедя, ни цапли, ни какой другой птицы не встречалось по пути охотникам, словно кто заворожил всю птицу.
        До самого вечера напрасно носился князь со своими сокольниками по широкому раздолью правого берега Волги, а все удачи нет.
        — Ишь, незадача какая! Без поля домой придется вернуться!  — недовольно прошептал Ярослав, обернувшись к своим спутникам.
        Среди них он не увидел знакомых ему лиц: Григория, Максима, Ростислава, да и бояр ближних на этот раз с ним не было, не с кем было и словом перекинуться, совет подержать. Горько было князю ехать обратно домой с пустыми руками.
        — Что ж, Алекся,  — обратился он к молодому сокольнику,  — видно, так твои сокола и не подымут птицы.
        — Незадача ныне, господине княже, день уж такой выпал, вот, может, завтра ветер переменится, птица-то из болот и потянется…
        Задумался на минуту князь, дюже не хотелось ему домой без поля возвращаться.
        — Переночевать здесь негде,  — нерешительно проговорил он, оглядывая пустынную окрестность.
        — Не изволь об этом беспокоиться, господине княже, тут недалеко, за пригорком, село раскинуто, Видогощи прозывается.
        — Что ж, отдохнем там, а чуть свет опять полевать зачнем.
        Утомленные целым днем полеванья, сокольники с радостью услышали приказ князя; возвращаться в Тверь было не близко, отдохнуть теперь в самую пору.
        Торопиться уже было некуда, и утомившиеся кони тихо шли по зеленому лугу.
        — Куда заехали! Вон и Шошский монастырь!  — услышал князь громкий оклик сокольника.
        Направо, среди соснового бора, блестел под лучами угасающего солнца крест на храме святой обители.
        Припомнилась тут Ярославу нечаянная встреча с незнакомой красавицей, забилось его ретивое, и страстно захотелось ему снова увидеть эту девушку.
        «Уж не наваждение ли какое?  — думалось ему.  — Сколь времени прошло с тех пор, а все она у меня нейдет из памяти!»
        Припомнил тут князь и сон свой вещий, припомнил и советы своего старого боярина, и пришло ему в голову, что девушка-красавица — суженая его. И чем больше он думал о ней, тем больше укреплялся в мысли своей нежданной-негаданной.
        Проехали мимо обители, на кресты церковные помолилися, а мысли Ярослава по-прежнему только о незнакомой красавице.
        «В храме Божием мы с ней встретились, недаром это случилось,  — думал про себя князь,  — знать, на то указание мне воли Божьей… Суженая она моя… Так и быть ей княгиней, какого бы роду и племени ни была эта девушка… Только бы разыскать мне ее… Будь на дне моря, и там найду…»
        Нетерпеливо ударив плеткой коня, князь быстро поскакал к показавшемуся из-за пригорка селению.

        XXXI

        Изумленные неожиданным приездом князя, сельчане отвели ему для ночлега просторную избу.
        Усталый Ярослав, не раздеваясь, раскинулся на широкой лавке, на которой заботливые хозяева положили свежего, душистого сена.
        Усталость взяла свое, и князь скоро заснул.
        Крепко спалось Ярославу, а под утро, когда рассвет чуть-чуть забрезжил, ему опять приснился вчерашний сон.
        — Княже, княже! Вставать пора! Пробудись, княже!  — говорил стремянный княжий, осторожно тряся князя за рукав.
        Ярослав быстро вскочил.
        — Что? Что такое? Зачем ты меня разбудил?  — сердито говорил недовольный князь.
        — Ты сам велел мне разбудить тебя пораньше, княже, смотри, уж солнышко встает.
        Умывшись холодною водою, князь освежился, мысли прояснились, а чудесный сон не выходит у него из головы. Лежат на сердце и вчерашние думы о суженой.
        — Сегодня поле будет, княже,  — уверенно сказал сокольник,  — ветер переменился, слава Богу.
        — Дай Бог удачи!  — промолвил князь, не переставая думать о красавице.
        И правда: мало прошло времени, немного проехали, как из озерных заводей поднялось целое стадо лебединое. Загорелись глаза у князя-охотника.
        — Пускай соколов!  — крикнул он своим сокольникам. И сам дрожащею от волнения рукою снял колпачок с головы своего любимого сокола.
        Напрасно старались спастись перепуганные лебеди: сокола камнем падали на них и кровенили белоснежный наряд лебединый.
        Не могли насытиться хищные птицы, наперерыв одна за другою кидались они на новые и новые жертвы. Не мало уж побитых птиц валялось в траве густой, обливая ее своею кровью. Немногим из лебедей удалось спастись.
        Только один княжеский сокол, высоко взлетев чуть не к облакам, будто не видел лебедей, не бросился на них, кружил по небу и поднимался все выше да выше, отлетал все дальше да дальше в сторону от князя.
        Недовольный своим соколом, Ярослав поскакал за ним в ту же сторону.
        Охотники, подбиравшие убитых лебедей, далеко отстали от князя.
        Долго скакал так князь в погоню за соколом, не заметил он, как подъехал к неведомому селу. Видит с удивлением князь, что сокол его сидит уже на кресте сельской церкви, расправляя свои усталые крылья, и охорашивается.
        А в этот час ударили в церковное било к обедне.
        Недалеко от церкви у одной избы толпился народ, чего-то, видимо, ожидая. Одеты все были по-праздничному.
        Никто из толпы не обратил внимания на князя, все пристально смотрели на крыльцо избы. Да и сам князь мало чем отличался от простого сокольника: охотничий наряд, взмыленная лошадь ничем не выдавали его высокого сана.
        — Сгони-ка мне, паренек, моего сокола,  — сказал Ярослав молодому парню, стоявшему позади толпы.
        — Ишь, нашел время! Не до тебя теперь с твоей потехой.
        — А что у вас за праздник такой?  — спросил Ярослав у парня.
        — Аль не знаешь? Любимый княжий отрок Григорий женится на пономарской дочери из нашего села. Оксинью, пономаря Афанасия дочь, за себя берет.
        — Так это, значит, село Едимоново?
        — Вестимо, что так! Княжеское село, князя Ярослава Ярославовича!  — не без гордости заметил парень.
        «Вот куда я попал!  — подумал князь.  — Ненароком очутился на свадьбе Григория!»
        — А храм-от наш во имя великомученика Димитрия Солунского,  — продолжал словоохотливый парень.
        — А что же свадебного поезда-то не видать?  — снова спросил князь.
        — Да беда вот приключилась, кони от князя еще до сей поры не присланы. Да не ты ли уж с ними приехал к нам?
        Ярослав укорил в душе боярина Матуру, забывшего вовремя послать коней.
        В это время подъехали сокольники. Князь отдал своего коня стремянному, а сам стал пробираться через толпу к избе пономаря.
        Жених и поезжане настояли наконец на том, что пора отправляться в церковь.
        — Кого еще ждать будем?  — недовольно проговорил Зацепа.  — Все собрались!
        — И впрямь, доченька, медлить нечего, накрасовалась ты в девицах, ступай с Господом за честна мужа,  — проговорила мать.
        Как будто нехотя, через неволю великую, поднялась со своего места Оксинья.
        Поднялись и поезжане, и Афанасий с женою. Отец с матерью взяли икону, большой каравай хлеба и приготовились благословить дочь-невесту.

        XXXII

        Только что свадебный поезд собрался, чтобы выйти из избы, как на пороге появился князь.
        Он окинул присутствующих в избе своим соколиным взглядом и обомлел от изумления. Перед ним стояла его незнакомка из обители!
        Бояре, увидев князя, также удивились неожиданному его появлению и отдали ему низкий поклон.
        Обрадовался приезду князя жених, почитая это за великую честь для себя, но сердце его снова сжалось каким-то недобрым предчувствием.
        А больше всех радостно изумилась невеста и вспыхнула вся и зарделась, как утренняя зорька весенняя.
        Князь милостиво поздоровался с поезжанами и, обратившись к жениху, промолвил:
        — Вот видишь, Григорий, и я поспел как раз вовремя! Покажи мне твою невесту!  — промолвил князь совсем неласково.
        Григорий изумленно взглянул на князя, слыша его неласковый голос, видя непонятное недовольство на его лице.
        — Вот она, господине княже!  — указал Григорий на Оксинью.
        Еще строже и суровее сделалось лицо князя. Глаза заискрились недобрым властным блеском.
        — Ты говоришь, она твоя невеста?  — резко прозвучал голос Ярослава.
        — Да, господине княже!  — робко прошептал княжий отрок, видя грозу и не разумея, в чем он перед князем провинился.
        Еще больше омрачился князь, на минуту призадумался он, как будто обдумывая какое-то важное для всех решение.
        — Сядьте-ка все,  — сурово промолвил князь,  — дайте мне поглядеть на вас.
        Тихо-тихо расселись все по своим местам, будто не на свадьбу собрались, а на похороны. Тягостное молчание воцарилось в избе. Только одна невеста была спокойнее других и понимала, что тут происходит.
        — Отойди от меня, не твое тут место,  — шепнула она жениху, который хотел сесть рядом с ней.
        Пораженный Григорий мог только прошептать:
        — Что ты говоришь? Ведь это место мое, я — твой жених…
        — Отойди, отойди!  — решительно сказала девушка.  — Не твое это место теперь!
        Григорий не знал, что сказать, не знал, что ему делать: и больно ему было, и стыдно, и страшно.
        А у князя свои мысли, свои чувства. Девушка кажется ему теперь еще краше прежнего, и думается ему, что сама судьба его сюда привела. И решился наконец князь… Подошел он к жениху и властно сказал:
        — Уйди отсюда, поищи себе другую невесту! Григорий с ужасом отшатнулся назад: он никогда не мог и думать, что любивший его князь мог так жестоко, так несправедливо с ним поступить.
        — Господине, чем я тебя прогневал, что ты хочешь так жестоко меня наказать! Ослушался тебя или в чем другом перед тобою провинился?!
        Затуманилось лицо Ярослава.
        — Нет твоей вины, Григорий, предо мною, но жениться тебе на этой девушке не позволю!
        — Сжалься, княже… Сжалься над твоим рабом!..  — чуть слышно прошептал несчастный юноша.
        — Она моя невеста! Сама судьба привела меня сюда!  — решительно проговорил Ярослав.
        — Не отнимай моего счастья, княже!.. Не губи ты меня.
        — Ищи себе другую невесту,  — раз я решил, так тому и быть!  — сдвинув грозно брови, крикнул князь.
        Сильной рукою отстранил он Григория и сел на лавку рядом с невестой.
        — Хочешь ли в Божьем храме перед алтарем обвенчаться со мною? Хочешь ли, чтобы я назвал тебя перед всем честным народом княгинею?  — ласково спросил князь девушку.
        Оксинья подняла на князя опущенные книзу глаза, на побледневшем перед этим лице ее снова заиграл румянец, и девушка смущенно, но твердо ответила:
        — Не смею я противиться твоей воле княжеской! Как изволишь, господине княже, так тому и быть должно!
        Все в избе ахнули от изумления, не веря ушам своим, что невеста перед самым венцом от жениха отказалася, что пономарская дочь станет княгинею…
        Зашептались было между собою недовольные бояре, кто-то в толпе хихикнул, на лице Зацепы показалась насмешливая улыбка… Но достаточно было строгого взгляда князя, чтобы все замолкло.
        — Бегите в церковь сказать, что мы идем венчаться,  — повелительно сказал князь своим отрокам.
        — Не видано такого дела, чтоб невесту у жениха перед самым венцом отнимали… Жалко больно парня-то!.. Знать, судьба уж его такая горькая… На роду ему так написано…  — слышались голоса.
        Князь с Оксиньей вышли из избы. Подоспели княжеские кони, и поезд двинулся к церкви, сопровождаемый толпою народа. Гулко зазвенело церковное било, приветствуя жениха с невестой. Дьяк Семеныч побежал упредить священника. Трепещущий от испуга отец Алексей сначала было не поверил, но когда сам Ярослав вместе с Оксиньей переступил порог храма, он вышел навстречу к ним с крестом в руках, а перепуганный будущий княжий тесть, пономарь Афанасий, торопливо побежал на клирос, и началось обручение, а потом и венчание.
        Радостно стояли под венцами жених и невеста, как будто все вышло так, как и быть должно. Ярким пламенем горели свечи в их руках.
        «Ой, да неужто это наша Оксинья под венцом с князем стоит?  — простодушно думала старуха мать.  — И взаправду княгиней глядит, как есть под пару князю-батюшке». Любовался и весь народ на красивую пару.
        — Дай им, Господи, совет да любовь!  — шептали сочувственно бабы.  — Видно, суженого и на коне не объедешь…
        Гордо, словно пава, сияя золотым венцом на голове, обошла Оксинья со своим красавцем супругом три раза вокруг аналоя.
        После рассказывали, что будто бы как только князь вышел с молодою женою из храма, как сокол его, сидевший до сих пор на кресте церкви, увидев князя, затрепетал крыльями. Ярослав поглядел на любимую птицу, громко окликнул ее, и сокол, слетев с креста, сел на правую руку князя.
        — Спасибо, что ты привел меня к моей лебедушке!  — промолвил князь и отдал птицу сокольнику.

        XXXIII

        Все шумно веселились на свадьбе князя, только один человек не разделял общего веселья: будто осенняя, беспросветная мгла легла на сердце Григория.
        Не помня себя от горя и позора, выбрался он тихо из избы. Все тогда смотрели на князя да на пономарскую дочь, будущую княгиню, и о бедном Григории будто позабыли.
        Вне себя, в каком-то тягостном забытьи, не зная и сам, куда идет, быстро спустился княжий отрок с пригорка, на котором стояло село, и очутился на берегу Волги.
        «Одно, видно, остается мне,  — мелькнуло у несчастного в голове,  — потопить свое горе в Волге-реке!»
        Он вошел на свадебное судно, стал на борт и пристально смотрел в глубь воды. Вдруг сильная рука схватила его и отдернула от края судна.
        Старик дружинник, остававшийся на судне для охраны, обхватил сзади княжего отрока и крепко держал его в своих объятиях.
        — Ахти, какое богопротивное дело ты задумал, парень! Грех-то какой! Опомнись, молодец! Сотвори святую молитву.
        — Все мне опостылело на этом свете, дядя: князь отнял у меня невесту, а вместе с нею погибло и все мое счастье!
        — Э, полно сокрушаться, Григорий! Парень ты молодой, немало и для тебя девок найдется, земля не клином сошлась,  — пробовал утешить обездоленного юношу старый дружинник.
        — Нет, не мила мне теперь жизнь стала, опостылел белый свет!
        — Полно, полно говорить пустое! Перемелется — мука будет, все позабудется… Пойдем-ка лучше отсюда… Вот я доложу князю, коли разрешит тебе, то и кидайся в воду… Ведь грех великий кладешь на свою душу, и на князя, и на Оксинью…
        И, удерживая отрока рукою, старик стал подниматься с Григорием по косогору к селу.
        Путь от реки к селу, разговор со стариком дружинником, его ласковые и разумные речи успокоили немного несчастного юношу.
        — Пусти меня!  — сказал он своему провожатому.  — Ничего я над собой теперь не сделаю. Переночую у кого-нибудь на селе, а там видно будет… Бог покажет мне путь.
        — Вот так-то лучше,  — сказал старик.  — Утро вечера мудренее. Иди с Богом, отдохни, успокойся… А там… Истинную правду ты сказал,  — Бог строит наши пути… прощай, друже!..
        Но ночевать в селе Григорию не хотелось.
        «Уйду куда-нибудь подальше,  — думал он.  — Тяжко здесь оставаться».
        На самом краю села Григорий зашел в избу. Здесь он купил себе крестьянское платье, обулся в лапти и пошел из села куда глаза глядят.
        День уж клонился к вечеру. Дорога шла лесом. Григорий свернул с дороги и углубился в лес.
        Тихо было в дремучем лесу. Не шелохнутся вершины. Не слыхать голоса ни птицы, ни зверя. Покой царит кругом. И на измученную душу Григория нисходит понемногу мир, отлетают мрачные мысли.
        «Нет, нет! Я не должен этого делать! Великий грех погубить свое тело, вместе с телом погублю я и свою душу»,  — думал кроткий юноша.
        Долго бродил он по чаще лесной, пока силы его не оставили. Наступила уж ночь. Прилег Григорий под деревом и крепко заснул. И приснился Григорию чудный сон. Приходит к нему какой-то старец в светлой одежде. Покой на лице кроткого старца, любовь светится в его глазах.
        — К чему печалиться, отрок,  — сказал ласково старец.  — Бог ведет тебя к лучшему, не к ратным подвигам, не к суетной жизни назначил Он тебя, доброго и кроткого, на своих раменах ты будешь носить другое послушание, выше которого ничего нет на земле,  — ты будешь иноком Богу служить вдали от суеты мирской. Жди, когда Господь Сам укажет тебе путь.
        Видение исчезло. Григорий проснулся.
        До рассвета еще было далеко. Летняя ночь по-прежнему окутывала весь бор. Тихо и темно было, как ночью в пустом храме. Звезды-лампады приветно мерцали через сквозную листву древесных вершин.
        С души княжего отрока свалилось точно тяжелое бремя какое. Отчаяние исчезло. Тревога стихла. Горе о потере невесты смягчилось. Бодрость вернулась к нему. Его душа была еще полна чудным видением кроткого старца, в ушах еще слышались ласковые слова, указующие путь жизни.
        Сквозь ветви и листву деревьев небо заалело зарей. Григорий отправился дальше и, сам того не замечая, снова очутился на берегу Волги. «Уйду подальше от этих мест»,  — подумал он. Разделся, привязал себе на спину все свое платье, перекрестился и поплыл на другой берег.
        Широка Волга, а Григорий совсем не чувствовал усталости, выйдя на берег. Снова одевшись, он вошел в прибрежный бор и скоро скрылся между деревьями.

        XXXIV

        На другой день после свадебного пира князь хватился своего любимого отрока и стал о нем расспрашивать.
        — Нет, господине княже, с той поры, как ушел он с пира, не видели мы его,  — заговорил Зацепа.
        — Поискать надо,  — приказал Ярослав.
        — Где его тут сыщешь,  — нерешительно отозвался дьяк Семеныч,  — Бог весть, куда человек скрылся.
        — Пошли, дьяк, отроков моих и сокольников поискать его по лесу, а вы, бояре, здесь по деревне поищите.
        Тщетно искали княжего любимца повсюду, нигде его нет, будто в воду канул. Опечалился Ярослав.
        — Где же искать его теперь? Куда он мог деваться?  — с печалью промолвил князь.
        — Дозволь, княже, слово молвить,  — сказал старик дружинник.
        — Сказывай!  — быстро ответил князь.
        — Овчерась прибежал ко мне на судно Григорий и хотел с жизнью своею покончить, да удержал я его, а кто его знает, может, и опять пришла ему в голову эта блажь.
        Смутился Ярослав, побледнел. И жалко ему любимого отрока, и страшно подумать, что он, князь, загубил его.
        — Пошарьте-ка, ребята, по колодцам да на реке поищите. На селе расспросите. Да проворнее! Непременно разыщите мне его след!
        Все поспешно бросились исполнять приказание князя. Прошло немало времени. Долгими показались князю эти часы. Но отрока нигде не нашли. Григорий пропал бесследно.
        «Уж и впрямь не загубил ли себя?»  — с тоскою подумал князь.
        Под вечер, когда опечаленный Ярослав сидел со своею молодою княгинею в избе, к Максиму-отроку подошел на улице какой-то старичок и говорит:
        — Сказывали мне, что даве везде искали одного молодца из твоих товарищей и нигде не находили… Изумленно посмотрел на него отрок.
        — Верно, верно, дедушка. А ты знаешь, что ли, где он?
        — Знать-то не знаю, а кое-что сказать могу.
        — Подожди меня здесь, дедушка, а я сбегаю, доложу о тебе князю.
        И обрадованный, что удастся принести князю вести о пропавшем Григории, отрок бегом вбежал в избу.
        — Зови сюда старика!  — вскричал князь.
        Бедно одетый старик стал перед князем, робко оглядываясь по сторонам.
        — Сказывай, дедушка, где ты видел Григория?  — нетерпеливо спросил Ярослав.
        — Вечор, государь, заходил ко мне парень молодой, красивый, по всему видно, не из простых. Купил у меня рубашку да кафтан старенький, шапчонку я ему еще дал в придачу, смекаю я, что это и был твой пропавший отрок…
        — Куда же он от тебя пошел?
        — Не ведаю, государь,  — ответил старичок,  — переоделся только в мою одежу, свернул свою в узелок да и пошел из села вон туда, к лесу.
        — Значит, он жив!  — обрадовался князь.  — Эй, кликните мне сокольников и ловчих!
        На зов Ярослава явились охотники.
        — Слушайте!  — строго сказал князь.  — Обрыщите, обшарьте все леса, дебри и пустоши, болота объездите, где хотите, а найдите мне Григория, живого или мертвого!
        — Готовы исполнить приказ, милостивец,  — в один голос отвечали ловчие и сокольники.  — Животы свои положим, а уж отыщем!
        — Кто из вас найдет, того щедро награжу… Охотники поклонились и отправились на поиски. Надвигались сумерки. Тяжело было на душе Ярослава.
        Отпустил он от себя всех приближенных.
        — Веселитесь без меня хоть до самого утра. Изба опустела.
        Счастливая молодая княгиня подошла к мужу. Ярослав, облокотившись на руку, задумчиво сидел у стола.
        — О чем опечалился, сокол мой ясный, дорогой мой князь,  — приветливо сказала Оксинья,  — аль по Твери престольной заскучал?
        — Нет, голубка, другую мысль держу я в голове, тяжело мне… Жаль мне Григория… Обидел я его, счастья лишил… А ну как, храни Бог, руки он на себя наложит…
        — Не кручинься, дорогой мой князь, никакой нет в этом твоей вины. Всю вину и перед Богом, и перед людьми на себя приму. Не любя его, дала я ему свое согласие. Красивый он, добрый, хороший, а любви моей к нему сердечной не было… А как увидала я тебя в церкви Божьей, тут сердце и сказало мне, что ты мой суженый. Жаль Григория… Да против сердца разве пойдешь?
        — Так-то оно так,  — тихо промолвил князь,  — а все ж я виноват, не приехал бы вчера сюда, так ничего бы и не было.
        — Знать, Богу так угодно, чтобы мне быть за тобою! Если бы не было Божьей на то воли, то как же бы возможно было тебе, князю, приехать к нашей нищете и убожеству нашему? Не печалься, княже, поезжай с Богом в Тверь, а я за тобой поеду, как укажешь. Бог милостив, авось и Григория твои сокольники разыщут. Не печалься, княже!
        Мало успокоили Ярослава слова княгини.
        Припомнил он свои необдуманные, запальчивые слова, которые он сказал отроку вот здесь, в избе: «Уйди отсюда, поищи себе другую невесту!»
        — Не прав я перед ним,  — говорил Ярослав,  — оскорбил его перед всем честным народом. Сгоряча я это сделал… Вот теперь и меня Бог покарать хочет. На всю жизнь мою останется на мне этот грех!
        — Полно, дорогой князь, успокойся, все минует,  — утешала его княгиня,  — Бог милостив!
        — Напрасно утешаешь ты меня, Ксения, я сам сознаю свою вину и рад бы ее исправить, только уж не поздно ли!
        — Возложи свою печаль на Бога. Он все устроит!
        Долго не мог заснуть Ярослав, его волновали тревожные думы, совесть мучила. Рано утром слышит князь слабый стук в окно. Он быстро вскочил с лавки, на которой спал, и подбежал к окну:
        — Кто там? Что случилось? Иди в сени. Это был старый дружинник Всеволод.
        — Ну что? Нашли ли?  — тревожно спросил Ярослав.
        — Самого его нигде не могли найти,  — печально отозвался дружинник,  — а вот под кустом я нашел узелок с его платьем.
        Действительно, это был брачный наряд Григория.
        На лице князя выразилось беспокойство.
        — Как ты полагаешь, Всеволод, жив или умер Григорий?  — спросил с печалью в голосе Ярослав.
        — Сдается мне, княже, что отрок твой жив, хоть и не скоро, а ты еще с ним свидишься.
        — Дай-то Бог!  — промолвил князь.  — Ничего бы не пожалел на радостях, чтоб живым его видеть.

        XXXV

        Три дня пробыли «молодые» в селе Едимонове. Время было князю возвращаться и в Тверь.
        — Снарядите, ты, Зацепа, и ты, дьяк, судно, отпущу я на нем княгиню, провожать ее все вы поедете,  — приказал князь,  — а я отправлюсь опять горой, позабавлюсь по пути ловом.  — А про себя князь думал: «Может, и повстречаю где Григория!»
        Судно было скоро снаряжено, для княгини сделали особое помещенье на корме, а на носу устроились поезжане, приехавшие с Григорием.
        Кому не было места на судне, отправились вместе с князем горою, коней было много прислано на свадебный поезд.
        Благословив свою дочь на новое житье, Афанасий с женой проводили ее на судно.
        Проводил свою молодую супругу и Ярослав.
        — Берегите княгиню, слушайтесь ее во всем!  — наказывал князь боярам и отрокам.
        При веселых криках толпы судно отчаливало от берега и плавно поплыло вверх по реке.
        Попутного ветра на этот раз не было, и гребцам не легко приходилось выгребать против течения. Плыли далеко не так быстро, как сюда из Твери. Держались около берега, где течение не так сильно.
        Село Едимоново покинули на рассвете, прошел день, солнышко уж село, а прошли немного больше половины пути.
        — Ночью идти негоже,  — обратился Зацепа к княгине,  — благоволи заночевать здесь.
        Судно причалили к берегу, развели костры, наварили ухи, и всяких других припасов было довольно. Плотно поужинали и понемногу устроились на ночлег, кто на судне, кто на берегу, а с первым блеском зари снова двинулись в путь.
        Гребцам теперь стало еще труднее: ветер дул встречный, и бороться против него и против течения было очень трудно, и только за полдень показались вдали кресты тверского соборного храма.
        Никогда не выезжавшая из родного Едимонова, Ксения с благоговением смотрела на приближающийся город, где ей суждено было жить. С некоторым страхом она думала об этой новой жизни своей. Вспомнилась ей и вся прошлая жизнь, и помолвка с Григорием, приезд князя, необычайная свадьба, и вот теперь она, деревенская девушка, пономарская дочь, стала княгиней. И радостно ей, и жутко!.. Как-то встретят ее в Твери? Будет ли она счастлива с князем? Полюбят ли ее княжичьи дети?
        Занятая мыслями о своей судьбе, о своем будущем счастье, княгиня как-то мало думала о судьбе несчастного Григория.
        Гораздо скорее вернулся в Тверь сам князь.
        Выехав из Едимонова, Ярослав занялся охотой, не покидая тайной надежды, что ему посчастливится встретиться как-нибудь в лесу с любимым своим отроком.
        Он отпустил сокольников вперед в Тверь, а сам с оставшимися отроками и ловчими углубился в лес, охотясь за красным зверем.
        Неудачна и на этот раз была его охота. Ловчие не подняли ни единого зверя. Раздосадованный неудачею, князь снова выехал на дорогу и по берегу направился к городу. В Тверь он приехал еще засветло.
        Хотя в городе и носились слухи о необычайном браке князя, но тем не менее далеко не все этому верили.
        Первым делом велел князь позвать к себе боярина Матуру.
        — Прикажи, боярин,  — промолвил князь,  — приготовить почетную встречу моей молодой княгине, чтобы и народ, и все ближние мои с женами своими почетно встретили княгиню. Прикажи и горницы для нее прибрать, и людей приставить в услужение.
        Хитрый Матура, прекрасно знавший всю историю брака князя, не стал его ни о чем расспрашивать и радостно проговорил:
        — Ой, княже! Доброе ты дело сделал: детям своим дал мать, а нам государыню-княгинюшку. Пошли вам Бог совет да любовь.
        — Али впрямь, старый, доволен?
        — Еще сколь доволен, княже! Да не я один — все довольны.
        Позвал к себе Ярослав и детей своих.
        — Даю я вам, дети, новую матушку, любите ее, слушайтесь во всем.
        Горячий Святослав бойко сказал отцу:
        — Коли она нас любить будет, тогда и мы ее почтим…
        Нахмурился было Ярослав от такой супротивной речи княжича, но младший княжич с княжной послушно ответили:
        — Будем любить, батюшка, будем слушаться!
        — Смотрите, детки, как пойдете встретить княгиню, будьте к ней ласковы.
        — Повелишь, что ли, сюда бояр покликать, сам о своей женитьбе им скажешь, княже?  — спросил Матура.
        — Зови, боярин! Всех зови ко мне.
        Матура отправился собирать бояр, а Ярослав, приодевшись, вышел встретить их.
        — Исполнил я ваше желание, бояре,  — сказал князь собравшимся,  — в брак вступил новый по любви да по сердцу, почтите же и вы княгиню, как меня почитаете.
        — Дай тебе Бог, княже, совет да любовь, а наша любовь к тебе и княгине вовеки неизменна будет.
        — Идите же по торговым сотням, гостей иногородних об этом известите,  — говорил князь,  — пусть все идут заутро встречать княгиню.
        Откланялись бояре и разошлись по торговым рядам, оповещая всех о браке князя и о приезде княгини.
        Еще рано утром весь берег реки был усеян народом. Весь город сюда сбежался.
        Сановитые бояре со своими разряженными в парчу и шелка женами, с богатыми дарами, торговый люд, гости заморские, дружинники, посадские, крестьяне — все вышли навстречу новой княгине.
        — Ишь, сказывали, что чуть свет прибудет, а ее все нету,  — говорил один из торговых гостей.
        — Скоро ли против ветра да против воды выгребешь, ишь, она, Волга-то матушка, какая быстрая да глубокая!
        Тщетно складывали надзором руки бояре, глядя вниз по реке. На водном просторе не виднелось ни одной лодки.
        — Заночевали, должно быть, по дороге,  — послышалось в толпе.
        — Так чего же ждать-то тут в такую рань, к полудню дай Бог подплыть!
        Ни один человек не двинулся с места, все остались терпеливо ожидать приезда княгини.
        Встревожился и князь, что княгиня долго не едет: не приключилось ли чего на пути!
        — Скачите по берегу,  — приказал он двум отрокам,  — и как встретите судно, сейчас же сюда скорее!
        Приказывать вторично не пришлось. Княжие отроки что есть духу поскакали навстречу ожидаемому судну.

        XXXVI

        Встретив судно, отроки сейчас же повернули коней и прискакали в город.
        — Идет, идет! Уж близко отсюда, недалеко за полдень и сюда подплывет,  — доложили отроки князю.
        Солнце еще высоко стояло на небе, когда вдали за лукою показалась на реке темная точка.
        С приближением к городу точка эта все росла и росла, пока не превратилась в настоящее судно.
        Обрадованный князь стоял впереди всех, не спуская взгляда с судна, на котором плыла дорогая его сердцу княгиня.
        Вскоре оно подплыло к берегу, на ближайшей отсюда церкви Архангела Михаила затрезвонили в колокола.
        На судно быстро перекинули мостки, по которым и сошла сопровождаемая поезжанами молодая княгиня.
        Весь народ ее встретил радостными криками, мужчины поклонились ей до земли. Великая честь была оказана пономарской дочери, ставшей княгинею!
        Бояре, не мало перевидавшие на своем веку красавиц, изумлялись необычайной красоте княгини.
        — Мы нигде глазами нашими не видывали, ни ушами нашими не слыхивали о такой жене благообразной!  — красно приветствовал ее Матура.
        Не отстал от него в красноречии и Зацепа:
        — Ты сияешь, матушка княгиня, подобно солнцу среди множества звезд!
        Навстречу молодой княгине выехали по приказанью князя несколько колымаг, обитых парчой.
        Посадив свою супругу в одну из них, князь верхом на коне проводил ее до самых княжеских хором.
        Здесь встретили Ксению ее два пасынка и падчерица с хлебом и солью.
        Святослав долго косился на мачеху, тогда как Михаил и Анна подошли к ней с ласкою.
        Впрочем, и первый скоро привык к Ксении и полюбил ее.
        Святитель тверской благословил княгиню в ее новом жилище, и предшествуемый им Ярослав с молодой супругой, детьми и боярами отправился в соборный храм.
        Во всех церквах затрезвонили колокола, забили била.
        — Ну, уж и красота, прямо небесная!  — говорили в народной толпе.
        — Что и говорить, красоты такой отродясь никогда не видывал.
        — В собор пошли, молиться станут.
        — Сказывают, опосля панихиду отпоют.
        — А по ком?
        — Да по Григории, княжем отроке, сам, поди, знаешь, любимцем князя слыл.
        — Помер, что ли?
        — Сгинул, без следа пропал, сказывают, что княгиня допрежь невестой его была, а князь наш отнял ее от него.
        — С горя, значит, смерть-то приключилась?
        — Да, должно быть, так.
        Скоро молебствие окончилось, князь и княгиня вышли из собора.
        Обратясь к народу, Ярослав громким голосом проговорил:
        — Вот моя молодая жена, княгиня Ксения, любите ее и почитайте, как меня самого. О сей день зову вас всех, от мала и до велика, на брачный пир ко мне.
        Площадь огласилась радостными криками:
        — Отец ты наш милостивец! Придем с радостью к тебе на пир! Порадуемся твоей радости!
        Ярослав велел выкатить из своих погребов несколько бочек меду стоялого, браги, нажарено было много мяса, угощен! е было сытно и обильно.
        Не раз выходили молодые, князь с княгиней, на крыльцо, угощали своих гостей. В толпе слышались звуки сопели и волынки. Народ веселился далеко за полночь. Все были довольны и веселы.
        В княжеских горницах шел тоже пир. Слышалась веселая речь бояр, звенел заздравный круговой ковш, обычные свадебные возгласы «Горько! Горько!» не умолкали все время.
        — А ну-ка, дьяк, сказывали мне, что ты плясать горазд,  — шутливо заметил Ярослав.
        — Коли прикажешь, княже, попляшу,  — весело отозвался охмелевший старик.
        И под веселые звуки гудошника дьяк пустился в пляс.
        Шло общее беззаботное веселье. Только лицо князя омрачалось изредка темною думою, когда он вспоминал о безвременно погибшем Григории.
        — Пора и на покой «молодым»,  — шепнул соседу-боярину старый Матура. И гости один за одним начали собираться домой. Князь с княгиней милостиво простились со всеми. Но веселье не окончилось этим днем, продолжалось оно и еще два дня.
        Не только горожане, но и бояре так очарованы были красотой, ласкою и умом княгини, что никто и в мыслях своих не укорил князя, что женился он на простой девушке.
        Окончились свадебные пиры, и Ярослав по-прежнему часто стал ездить на охоту, нередко он не возвращался по нескольку дней.
        Какое-то неясное чувство заставляло его продолжать розыски своего исчезнувшего отрока, что-то подсказывало князю, что Григорий жив.
        Все леса правого берега объездил и обшарил Ярослав, но нигде не мог он найти следов исчезнувшего отрока. Только это одно и печалило теперь князя.

        XXXVII

        Куда же пропал Григорий?
        Переплыв Волгу, он ушел далеко в лес, забрался в непроходимую чащу. В летнее время в лесу можно без нужды прожить сытым: ягод, грибов сколько хочешь. И отрок не голодал. Днем он бродил по лесу, а на ночь укрывался на дереве, устроившись там на сучьях. Тоска его по невесте теперь совсем улеглась. Мирские радости больше не прельщали его: все в жизни казалось ему неверным, преходящим, все грозило страданиями. Только в горячей молитве и находил он полную отраду и душевный покой. «Богу себя посвятить надобно, в посте и молитве да в трудах тяжких жизнь свою проводить,  — думал он.  — Умертвить надо тело свое, тогда и душа скорее к Богу приблизится».
        Бродя по густому бору, Григорий как-то вышел на реку и тотчас же признал, что это Тверда. Все вокруг было дико, пустынно. Григорий и поселился здесь в лесу.
        Своими руками, без топора и пилы, он с немалым трудом устроил для себя малую землянку и стал в ней жить. Сложил он также и шалаш небольшой из сухих деревьев и ветвей, приладил крышу, крест на ней поставил, и стала у него часовенка.
        Работа эта отняла у Григория много времени, но в постоянных трудах да в молитве он не замечал, как и время проходит. Мирно, покойно жилось ему вдали от людей, в полном одиночестве, но не долго пришлось ему так пожить.
        Из соседних селений приходили и приезжали в лес крестьяне за грибами, за ягодами и за дровами, и жительство Григория было открыто. Начались расспросы: зачем и откуда он пришел да как его зовут.
        На все их вопросы отрок только низко кланялся, не отвечал никому ни слова.
        — Немой, значит, ты человек али притворяться надумал, открыться нам не хочешь.
        Открыли крестьяне и часовенку Григория и догадались, что он пришел сюда спасаться.
        Весть о неведомом человеке, поселившемся в бору, облетела деревни, и к Григорию стало ходить не мало любопытного народа.
        Стараясь сохранить свой обет молчания, Григорий ни с кем ничего не говорил, но это еще больше усиливало любопытство.
        «Нужно уйти куда-нибудь подальше в лес,  — решил про себя отрок,  — не будет здесь душе моей покоя».
        Рано утром, помолившись Богу, он углубился в лес, но совершенно неожиданно для себя вышел на устье Тверды, и перед ним открылся город.
        Изумленный такой неожиданностью, Григорий упал на колени и начал пламенно молиться на тверские храмы. Уж не сам ли Бог привел его на это место!
        Долго длилась его молитва. Потом он встал и опять вернулся в лес и, сам того не зная, остановился недалеко от Волги.
        Темная августовская ночь окутала лес. Григорий чувствовал себя счастливым.
        Один! Один! Среди безмолвной природы он ближе чувствовал присутствие Бога. Вековые деревья, затемнявшие свод неба, торжественная тишина — все вливало в душу отрока молитвенное настроение, все напоминало ему виденного им во сне старца. «Здесь ли мне остановиться,  — думал отрок,  — или искать другого места?»
        Григорий упал на колени и в горячей молитве стал просить Христа и Его Пречистую Матерь, чтобы открыли ему путь, где и как он должен жить. Помолившись, он крепко заснул.
        И опять приснился ему сон. Ему казалось, что он стоит на этом самом месте, где и был теперь, только вместо густого бора кругом него, посреди леса, чистое поле. Стояла темная ночь, а над ним будто светлое как днем небо. И видит он на небе Пречистую Матерь с Младенцем, и слышит явственно ласковый голос:
        — Господь прославит это место: воздвигни здесь храм во имя Успения, и будет здесь обитель великая. Иди в город к князю своему, он будет тебе помощник во всем. А когда исполнишь волю Мою, тогда отойдешь от жития своего к Богу.
        Страх объял Григория, когда он проснулся. Что ему теперь делать?
        — Если я уйду с этого места, то не исполню Божьей воли, а если останусь, как я покажусь к князю? И послушает ли он меня? Не велит ли он мне воротиться к прежней жизни?
        Но не долго так печалился и колебался княжий отрок.
        — Что Богу угодно, то и должно совершиться. Да и не признает теперь меня никто в этом одеянии,  — утешал он себя.
        И действительно, трудно было узнать теперь княжего отрока. За время своего долгого пребывания в лесу он сильно изменился. Крестьянская одежда на нем вся обносилась, лицо обросло волосами, от скудной пищи он сильно похудел, и весь он стал совершенно неузнаваем.

        XXXVIII

        И принялся Григорий сначала за постройку кельи.
        Долго тянулась эта работа, хотя у соседних крестьян ему и удалось достать топор и другие инструменты, но дело все-таки двигалось вперед.
        Кое-какая хижинка наконец была устроена.
        После нее он принялся за постройку часовенки. И здесь прошло немало времени, пока удалось ему водрузить на крыше крест.
        Миновала зима, прошла и половина лета. Раз как-то, увлеченный постройкою, Григорий не заметил, как его окружили княжие охотники.
        — Что это ты тут делаешь, дядя?  — спросил один из них Григория, с изумлением замечая на хижинке водруженный крест.
        Григорий низко поклонился ему.
        — Часовенку во славу Божью лажу, господине.
        — Давно ли ты тут живешь?  — снова спросил его ловчий.
        Григорий медлил с ответом.
        Остальные охотники стали пристально всматриваться в него.
        — Аль не узнали, братцы? Да это ведь Григорий, отрок князя нашего!
        — Да неужто он! Вот-то радость будет князю!
        — Признавайся, Григорий, ведь это ты? Смущенный отрок молчал.
        — Эй, ребята, покличьте-ка Селиверста, он заставит его сознаться!  — сказал первый ловчий.
        И охотники побежали за старым ловчим, который уехал в сторону от товарищей.
        Селиверста скоро разыскали. Изумленный не менее других, он поспешил к хижинке.
        Старый ловчий сразу признал княжего отрока и земно поклонился ему.
        — Будь здоров, Григорий! Велик Господь, что привел нас к тебе. А мы полагали, что тебя и в живых уж нет.
        — Да, уж и не говори,  — заметил другой охотник.  — Многажды посылал нас князь тебя отыскивать по лесным дебрям да по болотам…
        — Не мало мы искали по лесам от самой Твери до Едимонова,  — сказал третий.
        Сострадательным взглядом посматривал на Григория Селиверст.
        — Истомился, изголодался ты, парень, скитаясь по лесам,  — продолжал ловчий,  — чем ты только кормился, сердечный?
        — Господь Бог питал меня все время,  — смиренно ответил Григорий.
        — Ну, теперь пойдем с нами, вся твоя жизнь тяжелая забудется, опять ты будешь любимым отроком у князя.
        Но Григорий твердо отвечал:
        — Нет, уж этого никогда не будет.
        — Почему?  — изумился Селиверст.
        — Иной путь я теперь себе избрал…
        — Какой же такой путь?
        — Ни ратное дело, ни служба княжеская теперь меня не прельщают. С Божьего благословения я буду воином Христовым.
        — Ой, что-то рано ты о монашеской скуфье, парень, задумал,  — пошутил Селиверст.
        — Так Бог судил, дядя!  — решительно ответил Григорий.
        — Ну, это мы там еще увидим, а теперь поедем к князю,  — воскликнул старый ловчий.
        И все гурьбой направились к Твери.
        Помелела Волга летнею порою, переправляться через нее было нетрудно.
        У охотников на берегу были привязаны дощаники. Григорий сел вместе со стариком Селиверстом. За весла взялись несколько здоровых ребят, и тяжелый дощаник быстро пересекал реку.
        — Когда б ты знал, Григорий, как наш князь по тебе печалился, редкий день не вспоминал,  — обратился старый ловчий к Григорию.
        — Да неужто взаправду говоришь?  — спросил Григорий.
        — Еще как! Все себя винит в твоей смерти.
        — Не вижу я никакой вины за ним,  — прошептал Григорий,  — так Господь Бог урядил.
        — Ведь подумай только, доныне печалится, а ведь сколь времени с той поры прошло.
        — А еще кто вспоминал обо мне?
        — Все от мала до велика жалеют тебя. Вот увидит тебя князь живым, то так возрадуется радостью немалою.
        Дощаники пристали к правому берегу, и Григорий с толпою ловчих направился к княжьим палатам. Когда они подошли к детинцу, то стоявший на вышке сторож крикнул шутливо:
        — Где такого зверя затравили, братцы?
        — Дорогой и давно жданный великим князем зверь,  — отозвался Селиверст.
        — Что ж, коли так, милости просим.
        Летний день догорал, когда Селиверст с Григорием подошли к княжескому крыльцу.
        У крыльца младший княжич, Михаил, играл в рюхи с княжими отроками, своими сверстниками.
        — Эй, паренек,  — обратился старый ловчий к одному из отроков,  — доложи князю, что надобно мне безотложно повидать его. Дело важное.
        Игравший отрок сейчас же побежал к князю, а молодой княжич уставился с недоумением на стоящего перед ним странного человека.
        — А это кто, дядя Никитич?  — спросил он ловчего, указывая на Григория.
        — Сейчас, княжич, сам узнаешь.
        Посмотрел на княжича и Григорий. В груди его всколыхнулась старая привязанность к князю и его детям.
        — Аль не признал меня, княжич?  — спросил он мальчика.
        Недоумевающим взглядом посмотрел на него Михаил и стал что-то припоминать.
        — Ой, да, никак, это ты, Гриша?!  — волнуясь, промолвил княжич.
        — Родной, дорогой княжич!  — еле сдерживая свое волнение, сказал Григорий.  — Узнал меня, узнал!
        Михаил бросился к Григорию и повис у него на шее.
        — Государь князь изволил приказать тебе, Селиверст, коли нужда тебе до него, идти к нему наверх,  — проговорил возвратившийся отрок.
        — То-то батюшка тебе обрадуется,  — проговорил княжич,  — давно он по тебе скорбит, пойду-ка я да скажу ему, что ты сыскался.
        — Не тревожь его, княжич, до поры, пусть он сам увидит Григория,  — сказал ловчий.
        — Ин, будет по-твоему, дядя Никитич, идите к князю-батюшке, за вами и я туда прибегу.
        Весь дрожа от волнения, Григорий вместе со старым ловчим поднялись наверх к князю.

        XXXIX

        — Ты постой в сенцах, а я войду первым,  — сказал Григорию старик ловчий.
        Тяжелая дубовая дверь заскрипела. Сидевший у стола Ярослав, читавший написанную полууставом церковную книгу, обернулся на шум.
        — А вот и ты, Селиверст. С какими вестями? Много ли красного зверя выследили?  — спросил князь ласково старика.
        — Выследили, княже! Да такого редкого, что тебе в диковинку будет.
        Глаза Ярослава загорелись любопытством.
        — Уж не зюбря ли где видели?
        — Коли повелишь, господине княже, я тебе этого зверя сюда предоставлю.
        — А ну,  — усмехнулся князь,  — покажи, покажи! Ловчий вышел из комнаты и вернулся назад с Григорием.
        Ярослав с недоумением, посмотрел на вошедшего и вопросительно взглянул на старика ловчего.
        Григорий стоял молча, наклонив голову.
        — Вот тебе и находка наша, господине княже,  — продолжал Селиверст.
        — Кто ты?  — сдвинув брови, спросил князь.
        Григорий упал перед князем на колени.
        — Холоп твой смиренный, Григорий-отрок!
        Князь с изумлением откинулся назад, прошептав:
        — Ты, Григорий?!
        — Прости меня, господин мой, что согрешил я перед тобою, опечалил милость твою.
        Только по голосу мог узнать Ярослав в этом изнуренном человеке своего любимого отрока.
        — Велики дела Твои, Господи,  — произнес князь и, подняв с пола Григория, крепко обнял его.  — Не чаял я тебя увидать живым. Как Господь Бог хранил тебя до нынешнего дня?
        Снова поклонился отрок до земли и повторил:
        — Прости меня, господине княже, что согрешил я пред тобою.
        — Не вспоминай об этом, Григорий,  — ласково сказал князь,  — не ты передо мной виноват, а я перед тобою согрешил. Лучше расскажи все, что с тобою случилось и как Господь привел с тобою свидеться?
        Григорий подробно рассказал князю про жизнь свою за это время.
        Не мало дивился князь его рассказам.
        — Слава Господу, что дни скорби миновали,  — проговорил Ярослав,  — ты теперь будешь у меня еще в большей любви и почете, чем раньше. Эй,  — крикнул он одному из отроков, находившихся в сенях,  — принеси Григорию лучшую одежду, воздайте ему почести!
        Отроки бросились исполнять приказание князя.
        — Прости меня, княже, дозволь мне слово вымолвить.
        — Говори, Григорий, я рад тебя слушать.
        — Не для того я пришел сюда, господине мой… Нахмурился князь и ждал, что скажет Григорий дальше.
        — Я пришел к тебе за милостию, не презри моего прошения.
        — Сказывай, в чем будет твоя просьба, все рад для тебя сделать.
        — Молю тебя и земно тебе кланяюсь, повели то место, где Бог мне указал, от леса и кустов расчистить.
        С изумлением выслушал князь непонятную для него просьбу.
        — Исполню твое желание, велю расчистить, сколько укажешь, и отдаю тебе все это место, сколько бы там ни было. Скажи только мне, зачем тебе оно нужно?
        Григорий нерешительно взглянул на вошедших в хоромы отроков и тихо промолвил:
        — Тебе одному только, господине княже, могу поверить эту тайну.
        — Оставьте нас вдвоем,  — сказал князь. Григорий рассказал князю о своем видении.
        — Сама Пречистая мне указала место, где воздвигнуть храм во имя Ея Успения.
        Глубоко вздохнул Ярослав.
        — Божья воля! Обещаю во всем тебе помогать,  — сказал князь.  — Храм будет построен на том месте, где ты укажешь.
        Снова поклонился князю в землю Григорий.
        — Да наградит тебя Царица Небесная за твое обещание, господине княже, да поможет Она мне, худородному, все по Ея повелению исполнить.
        — Пойдем, Григорий, я сведу тебя к княгине: она будет, чай, рада тебя видеть не меньше моего.
        На одно мгновение отрок смутился. Воспоминания тучей нахлынули на него, он не знал, что сказать и что делать. Наконец справился с собою Григорий и спокойно ответил:
        — Сколь буду счастлив увидеть пресветлые очи супруги твоей, господин мой.
        Ярослав три раза хлопнул в ладоши. В хоромину вошли отроки.
        — Скажите княгине, что я иду к ней с гостем нежданным, дорогим.
        Отроки, поклонившись, отправились исполнить приказание князя, немного спустя они вернулись обратно.
        — Княгиня опочивать изволит,  — проговорил один из отроков.
        — Ну, так в другой раз увидишь ее, Григорий. А теперь пойдем со мною повечеряем,  — сказал Ярослав.
        И они оба спустились в столовую палату.
        — Соберите ужин нам да позовите Матуру,  — приказал Ярослав слугам.
        Ужин был скоро собран. Явился и ближний боярин, тоже изумленный и обрадованный.
        — Давно уже мы здесь не пировали с тобой, Григорий,  — заметил князь, усаживаясь за стол.
        Тихо вздохнул княжий отрок.
        Ярослав и Матура уже усердно угощались обильным яством, запивали стоялым медом, брагою крепкою, а Григорий отломил себе только кусочек черного хлеба и выпил полкубка воды, и ни к какой другой пище он не прикоснулся.
        — Да ты, никак, совсем постником стал,  — пошутил старый боярин, но, замечая, что князь не поддерживает его шутки, умолк.
        Долго беседовали все трое и о прошлом, и о будущем, избегали только говорить о печальном событии в день княжеской свадьбы.
        — Пора мне, княже, и домой возвращаться,  — сказал Григорий.
        — Куда теперь в такую темь? Заночуй здесь,  — стал удерживать его князь.
        — Прости, господин мой княже, но должен я идти на свое место.
        Опечалился Ярослав.
        — Что ж, коли так, ступай с миром, куда желаешь. И, обратившись к Матуре, он сказал:
        — Все, что Григорий скажет, делайте по его желанию.

        XL

        Темная ночь спустилась над Тверью, когда Григорий, сопровождаемый по приказу князя одним из дружинников, переправлялся через Волгу.
        Вернувшись к себе и оставшись один, Григорий стал, по обычаю, молиться.
        Он призывал Матерь Божью к себе на помощь — укрепить его волю на новом пути. Легко было на душе отрока. Князь обласкал его, все прошлое забыто. Обещал князь сделать все по его желанию. Построятся храм и обитель.
        Долго молился княжий отрок в своей избушке среди густого бора, благодарил за все Бога, просил новой помощи.
        Крепко и сладостно уснул Григорий в эту ночь. Проснулся он рано утром, бодрый, радостный, и пошел к берегу Волги помолиться оттуда на тверские храмы.
        И видит он: с того берега плывет сюда множество лодок, переполненных народом.
        Взглянув на них, Григорий упал на колени и стал горячо молиться, благодарить Бога.
        Лодки одна за другою стали приставать к берегу. Народ, заметив Григория, направился к нему.
        — Явились мы сюда по приказу князя, что повелишь нам делать?  — спросили прибывшие.
        Видя, что все то, о чем он молился, сбывается воочию, Григорий вновь возблагодарил в душе Бога.
        — Очистите сперва все это место от леса, свалите деревья, порубите кусты,  — указал он собравшемуся народу.
        Быстро закипела работа, застучали топоры, завизжали пилы, и вековые сосны и ели падали как подкошенные.
        В одном месте работающие наткнулись на старый сруб сожженного когда-то татарами монастыря.
        Нашлось и место, где раньше стоял храм.
        — Здесь поставим и новую церковь,  — решил Григорий, когда порубщики сообщили ему о своей находке.
        Несколько дней продолжалась вырубка леса, наконец место было расчищено. К посланным князем крестьянам присоединилось немало и горожан, услыхавших о намерении княжего отрока построить обитель: всем хотелось потрудиться для Бога.
        — Поедем, Матура, к Григорию,  — предложил князь боярину,  — посмотрим, сколь успешно подвигается у него дело.
        Князю подали просторный дощаник, и он вместе с Матурою переправился за Волгу.
        Широкая просека светилась там, где недавно еще темнел сплошной вековой бор.
        Изумленно смотрел Ярослав на кипевшую здесь работу. Бодро и весело трудились все, и спорилась работа.
        Подойдя к избушке Григория, Ярослав с восхищением рассматривал то место, где должна была расположиться будущая обитель.
        Завидя еще издалека князя, Григорий спешно пошел к нему навстречу, по обычаю поклонился к земле и сказал:
        — Доверши, княже, великое дело, прикажи построить здесь церковь деревянную и воздвигнуть обитель.
        — Я уже сказал, что это так и будет,  — ответил князь.
        Долго беседовал Ярослав с Григорием о постройке монастыря, осмотрел оставшиеся после разорения стены детинца и, уезжая, проговорил:
        — Господь помилует, и теперь уж татары не разорят, как раньше, эту обитель.
        Возвратившись в город, Ярослав поднялся наверх к княгине.
        — Ну что, государь мой, видел ты своего отрока?  — спросила Ксения мужа.
        — Видел и порадовался, как успешно идет у него работа.
        Княгиня с любопытством смотрела на князя, ожидая, что он ей расскажет про своего отрока. Появление Григория ее мало изумило: она точно предчувствовала это, и когда князь рассказал ей о неожиданной встрече с отроком, Ксения перекрестилась, тихо промолвив:
        — Слава Богу…
        Гораздо больше княгини радовался сам Ярослав.
        Появление отрока снимало с его сердца тяжелый камень, постройкою храма и обители князь думал снять с совести и свой грех.
        Чуткая ко всему княгиня поняла мысли мужа.
        — Ну, дай Бог Григорию все благополучно закончить,  — сказала княгиня,  — дело хорошее, дело Божье он затеял.
        — Истинно, что Божье,  — проговорил Ярослав,  — если бы ты, Ксения, видела, сколько старателей из горожан собралось к нему на работу.
        — Повидать мне его хотелось бы,  — задумчиво промолвила Ксения.
        — Чего ж и не повидать его тебе, поедем хоть завтра на тот берег.
        — Нет,  — после некоторого молчания сказала Ксения,  — пока еще не время… Вот когда окончена будет вся постройка, тогда и поедем, и помолимся, все вместе замолим наш грех.
        — Как знаешь, решай сама.
        Красота княгини к этому времени стала еще пышнее и разум острее. Князь любил ее теперь еще больше прежнего. И тверитяне гордились своею молодою госпожой, уважали ее за набожность, приветливость и почитали наравне с самим князем.
        Постигло князя в эти годы большое горе. Умер его любимец, старший сын. Но княгиня и тут умела утешить мужа, и он перенес потерю с терпеливой покорностью. Только на лице Ярослава глубокая борозда явилась.
        А молодой княгине жилось совсем хорошо: от князя и до горожан все ее уважали и любили, и жила она в таком довольстве, какого и во сне не снилось. Одно ее огорчало: детей у них не было. Но и тут она нашла себе утешение: свою любовь к детям она перенесла на пасынка и падчерицу, они и любили ее, как свою родную мать.

        XLI

        Дело по постройке обители спешно двигалось вперед. Григорий целыми днями не покидал работ, и указывал, и сам во всем помогал, как мог. Силы у него будто утроились, и он то появлялся среди одной кучки рабочих, то его исхудалое лицо мелькало в другом конце расчищенной площади.
        Гулко звенели топоры рабочих, прилаживающих бревна, и сруб церкви быстро поднимался вверх.
        Одновременно с церковью росли и кельи для иноков, и трапезная, незатейливый забор кривой лентой обегал все место, расчищенное под обитель.
        Все покупные материалы и продовольствие для рабочих шли из княжеской казны.
        На ночь все отправлялись домой в город, и, кроме отрока да двух караульных, никого не оставалось на постройке.
        Нередко сам князь наведывался сюда, чаще всего один, а то и с молодым княжичем или с Матурой.
        Григорий привык к их посещениям и передавал Ярославу о том, что ему удалось сделать в это время.
        — Как у тебя здесь хорошо, Гриша,  — говорил княжему отроку княжич,  — свободы, простору много, так бы и не ушел отсюда.
        С нежною любовью посмотрел Григорий на княжича.
        — Дозволь мне, батюшка, остаться у него здесь,  — стал просить Михаил у отца,  — поживу здесь хоть недельку…
        Но Ярослав, напуганный смертью своего первенца, не разрешил княжичу остаться. Он скучал без сына и не мог и одного дня оставаться без него.
        — Не теперь, сынок, после, по весне, смотри, лист уж желтеет, осень на дворе, холодно.
        — А Грише-то не холодно разве здесь?  — простодушно спрашивал мальчик.
        Великий князь смутился.
        — Он уже, сынок, привык,  — ответил Ярослав.
        Грустно было Михаилу покидать своего друга.
        — Попроси, Гриша, батюшку, чтобы он меня здесь оставил!
        Григорий печально взглянул на ребенка: он всей душой любил княжича и рад был бы, чтобы тот остался с ним.
        — Нельзя тому быть,  — сказал отрок,  — нужно покоряться родительской воле.
        И князь с княжичем уехали домой.
        Осенний день рано угас, рабочие разошлись, и в недостроенных зданиях воцарилась тишина.
        А князя ждала дома радостная весть.
        Давно лелеянная надежда сделаться матерью улыбнулась молодой женщине. Краснея от смущения, Ксения сообщила об этом Ярославу.
        — Да будет благословенно грядущее дитя, кто бы оно ни было, отрок или отроковица,  — радостно проговорил князь, обнимая жену.
        — Это нам Бог посылает,  — пролепетала в свою очередь Ксения,  — за твое благочестие, княже.
        На другое же утро князь нарочно поехал за Волгу рассказать о своей радости Григорию.
        — Велик Господь и в скорбях и в радостях, какие Он посылает людям,  — прошептал Григорий.
        Полный радостных чувств, плыл на дощанике Ярослав обратно в Тверь. Все радовало его, все веселило его сердце.
        «Вот избавил меня Господь от тяготы душевной, и сохранил Григория, и наставил на доброе дело,  — думал князь.  — У меня добрая жена и хорошие дети — сын и дочь, Бог даст, и второй сын будет. С новгородцами я в мире, брат Александр в ладу со мною. Все, слава Богу, хорошо, радостно и любовно!»
        И, не дожидаясь, пока дощаник пристанет к берегу, Ярослав выпрыгнул на прибрежный песок и поспешно стал взбираться к детинцу. Хотелось ему в такую минуту быть поближе к своей семье.
        У входа в княжеские хоромы его встретили отроки.
        — А мы, господине княже, за тобой на тот берег только что хотели ехать, княгиня спосылала нас.
        По встревоженным лицам отроков князь сразу догадался о чем-то недобром.
        — Что? Что такое приключилось?!  — испуганно проговорил он.
        И, отстранив рукою отрока, Ярослав быстро взбежал на крыльцо и поднялся в покои княгини. Здесь сенные девушки встретили его с заплаканными глазами.
        Не расспрашивая их, князь прошел дальше, в опочивальню детей.
        Раскинувшись в забытьи на лавке, устланной мягким персидским ковром, лежал княжич Михаил.
        Около него вся в слезах стояла княгиня с княжной Анной.
        — Что? Что такое?!  — испуганно спросил Ярослав и бросился к сыну.
        Тяжело дышавший княжич узнал отца и слабо ему улыбнулся.
        — Разнемогся весь наш княжич,  — со слезами ответила Ксения,  — играл с отроками у крыльца на улочке, вернулся в хоромы, стал жаловаться на горлышко.
        Беспомощно стояли окружающие перед больным ребенком.
        Крупные слезы покатились из глаз князя, родительское сердце подсказывало ему, что не остаться в живых княжичу…
        «Вот она, наша жизнь-то,  — думалось Ярославу,  — все тлен и прах! Счастье с горем живут, знать, неразлучно…»
        Докторов в те времена было мало, да и те лечили плохо, только к домашним средствам да натираниям разным и прибегали в случае крайности, а всего больше надеялись на милость Божию.
        Ярослав немедленно послал в собор, просил открыть царские врата и молиться за болящего княжича.
        Увы! Тщетны были молитвы, и княжич Михаил отдал душу Богу.

        XLII

        Новая глубокая морщина избороздила чело князя. Некоторое время он был совсем как потерянный, даже присутствие горячо любимой супруги не могло заставить его забыть свое новое тяжкое горе.
        В эти невыносимо тяжелые минуты Ярослав ехал искать нравственной поддержки в строившуюся обитель к Григорию.
        Григорий утешал его, насколько мог, и успокоение понемногу нисходило на его душу.
        — Не ропщи, господине княже,  — говорил Григорий,  — Господь, любя, посетил тебя несчастием. Не унывай, княже! Где гнев, там и милость…
        — Тяжело его перенести, Григорий, ох, как тяжело.
        — Укрепись духом, господине. Господь милосерд, Он пошлет тебе новое чадо, краше прежнего.
        Если бы князь мог провидеть будущее, то узнал бы, что первенец Ксении навеки прославит имя тверских князей и умрет за родину славною смертию…
        Постройка обители подвигалась к концу.
        — Скоро, господине княже, будут готовы храм и честная обитель,  — поклонившись князю, сказал Григорий, когда последний, по своему обыкновению, приехал к нему из города.
        — Слава Господу! Соберем братию и дадим обители игумена,  — сказал Ярослав.
        — Коли милость твоя княжеская будет, благоволи пожертвовать на храм добрые колокола.
        — И это исполню радостно, скажи только, к какому времени их изготовить?
        — Да времени, княже, осталось немного. В воскресный день кресты на храм подымать будем. В храме уж иконостас резной поставили.
        — А греческие изографы [1 - Изографы — иконописцы.], которых я вызвал из Владимира, прибыли?
        — Все здесь, княже, все при своем деле, иконы пишут,  — отвечал Григорий.
        Ярослав вошел в отстроенную уже церковь.
        Двое изографов выписывали местные иконы.
        Один из них, Максентий, изображал своею искусною кистью лик Богоматери.
        Чудные краски ярко горели на доске. Цветок, который держал в руках Предвечный Младенец, был как живой.
        Младенец Иисус улыбался Богоматери, с любовью взиравшей на Него.
        Князь долго смотрел на икону, следя за искусною кистью Максентия, и, тяжело вздохнув, отошел к другому изографу.
        Олимпий, как звали того, средних лет мужчина, старательно растирал алый пурпур с яичным белком.
        Строгое лицо Спасителя смотрело с иконы на великого князя. Синий хитон его ниспадал книзу волнистыми складками.
        И здесь простоял Ярослав не малое время. Созерцательно углубившись и глядя на икону, он внутренно молился — да избавит его Господь от дальнейших испытаний.
        И лик Господа, казалось, глядел уже не так строго, как раньше.
        Вместе с Григорием обошел князь и все кельи, внимательно осмотрел их и проговорил:
        — Нелегко будет первое время инокам снискивать себе пропитание, жертвую им из своих припасов и велю также, чтобы отпустили из моей казны холста и прочего на одежды.
        Низко поклонился Григорий князю за его благодеяния.
        На землю лег уже зимний покров, застыли Тверда и Волга, когда настало время освящения нового храма и обители.
        Только теперь вновь явился на княжий двор Григорий.
        Встреченный с поклонами челядью княжеской и отроками, он не вошел в хоромы, а остановился у крыльца, ожидая повеления князя.
        — Велел государь князь звать тебя в хоромы к себе,  — с поклоном пригласил строителя отрок.
        — Что ж ты не входил, Григорий, или зова моего дожидался?
        — Куда мне без спросу быть, худородному, в княжеских теремах,  — смиренно ответил Григорий.
        — Сказывай, зачем пожаловал?
        — Обитель готова, княже, благоволи собрать иноков и дать им игумена.
        — Когда ж храм освящать можно?  — спросил князь.
        — Когда соблаговолишь, княже, твоя воля, все в нем изготовлено.
        — А облачения, изготовленные княгинею, ты получил?
        — Хранятся в ризнице они сохранно.
        — Что ж, коли так, сегодня я поговорю с владыкой, а там соберем к тебе иноков, игумена поставим, колокола повесим, а там и храм освятим.
        Обещание свое князь не замедлил исполнить.
        Владыка Агафанил собрал из других монастырей немногочисленную братию и поставил над ними игумена Феодосия, и тогда князь назначил освящение храма и новой обители в ближайшее воскресенье. Дело было зимнее. Стоял ясный морозный день.
        Послал Ярослав своих отроков звать на освящение храма пономаря Афанасия и его жену Пелагею, родителей великой княгини, священника Алексея из села Едимонова и настоятеля Шошской обители отца Андрея.
        С самого раннего утра собрался народ со всей Твери к новой обители, и все с нетерпением ожидали появления князя с княгинею, чтобы поднять колокола.
        — Сподобил Господь закончить,  — говорил дюжий горожанин, усердно работавший при постройке храма.
        — Намозолили руки не мало,  — отозвался другой.
        — Тебе рук жалко, забыл, надо быть, что на Бога работал, святой храм строил!
        — Да я так только! Известно, дело Божье!..
        — Что ж самого строителя нет еще?
        — Эвона, не видишь, что ли, на бугорке давно стоит, князя с княгинею и владыкой ожидают.
        — Едут!.. Едут!..  — раздались крики среди народа.
        С тверского берега медленно спускался на лед княжеский поезд.

        XLIII

        Быстро были подняты на колокольню все колокола, и первый благовест обители радостной волною торжественно понесся по реке, гулко прокатился по лесу. Все набожно перекрестились. У многих в глазах стояли слезы.
        Игумен Феодосий с братией у монастырских врат стояли вместе с Григорием, ожидая, когда княжий поезд подъедет к обители.
        На широких расписных лубяных санях, запряженных тремя лошадьми гусем, сидел в богатом меховом охабне князь, а рядом с ним княгиня Ксения, а меж ними — княжна Анна.
        Мороз разрумянил щеки Ксении, она глядела прямо красавицей.
        Несмотря на то что постройка обители продолжалась довольно долгое время, Григорий ни разу еще после свадьбы не видел своей когда-то невесты.
        Когда еще сани были далеко от берега, он рассмотрел, скорее почувствовал, приближение той, которую он так горячо любил, от которой принял столько горести.
        Сердце княжего отрока забилось учащенно, от волнения он должен был прислониться к воротам.
        Услышав раскатившийся по берегу крик народа «Едут, едут!», Григорий вздрогнул и закрыл глаза, ему казалось, что он вот-вот упадет.
        — Ну что, Григорий, все Господь привел устроить!  — услышал он голос князя и поневоле должен был поднять глаза.
        Рядом с Ярославом стояла та, потеря которой заставила его навсегда отказаться от мирской жизни и посвятить себя Богу. Сосредоточенно смотрела и княгиня на своего первого жениха.
        — Здравствуй, Григорий,  — ласково промолвила она, медленно выговаривая слова,  — вот и я в твою обитель приехала.
        Григорий уже успел совершенно овладеть собою.
        — Милости просим, госпожа княгиня,  — ответил Григорий,  — в Божью обитель, за милостью Господней пожаловала.
        — Ну, веди, Григорий, княгиню, показывай ей обитель,  — проговорил Ярослав,  — а я здесь подожду приезда владыки.
        Григорий молча поклонился князю и также молча пошел впереди Ксении по монастырскому двору.
        Сзади них, на близком расстоянии, шел пономарь Афанасий с женой.
        — Григорий,  — еле слышно сказала Ксения отроку,  — много я перед тобою виновата, что не упредила тебя тогда,  — и сама я тогда ничего разобрать не умела…
        Отрок молчал, но подавленные рыдания, которые он старался скрыть, ясно говорили, как ему тяжело было слушать слова Ксении и вспоминать пережитое тяжелое время.
        — Простишь ли меня?  — снова спросила княгиня.
        Григорий продолжал молчать. Только на третий вопрос Ксении он обернулся к ней заплаканным лицом и, опустившись на колени, поклонился ей в землю.
        — Прости и меня, государыня княгиня, за все мои грехи вольные и невольные! Бог все к лучшему устроил: не будь того несчастья моего, не привел бы Господь и святое дело совершить…
        Изумленные подобной сценой Афанасий и Пелагея подошли к отроку и под руки подняли его с колен.
        Только в эту минуту Григорий почувствовал, что все прошлое навсегда забыто.
        Никакие воспоминания, никакие горести не тревожили его больше. Он бодро повел княгиню и ее провожатых по кельям, и, только узнав по вторичному перезвону с колокольни о прибытии владыки, все вернулись в церковь.
        Срубленная из векового леса, хотя и холодная церковь, как строились в то время, переполнена была народом.
        Князь с княгиней стали у правого клироса. Владыка благословил, и чин освящения храма и обители начался.
        Долго длилась служба.
        Близко к полудню, после того как прошел крестный ход вокруг всей обители, все сели за монастырскую трапезу.
        Длинное, но невысокое здание наполнилось народом. Монастырские кухари наготовили обильную трапезу из присланных князем запасов.
        Князь с княгинею, бояре и владыка пробыли в обители до самых сумерок и отбыли в город, отслушав повечерие.
        — Благослови меня, владыка святой,  — сказал Григорий, повалясь на колени,  — принять иноческий чин.
        — Млад еще ты, Григорий, для иноческого сана, мир тебя будет смущать, не даст он тебе покоя и за стенами обители.
        Твердо взглянул на него будущий инок.
        — Обета своего я не изменю, владыка, в мир не вернусь никогда! Отрешился я навсегда от всего мирского.
        — Вижу, вижу твое твердое желание, Григорий, вижу и усердие твое к Богу,  — задумчиво прошептал архипастырь,  — спроси князя, разрешит ли он тебе?
        Отрок подошел к садившемуся уже в сани Ярославу и ему повторил свою просьбу.
        С грустью посмотрел на отрока-любимца князь и не вдруг ему ответил.
        — Жаль мне тебя, Григорий! Как брата родного жаль!.. Не снимаю с тебя твоей воли… Коли владыко благословил,  — благословит тебя и Господь…
        На другой же день назначили и пострижение Григория. При обряде присутствовал и сам князь. Ксения не приехала, сказалась нездоровою: тяжело и горько ей было слышать и видеть отречение от мира Григория.
        В последний раз перед пострижением увиделся Григорий с князем.
        Они долго не могли промолвить ни слова, оба стояли друг перед другом в великом смущении. Наконец князь тихо промолвил:
        — Прости меня, Григорий! Не попомни обиды моей!
        — На то была Господня воля, прости и меня, господине княже,  — сказал Григорий с земным поклоном.
        Князь и отрок братски обнялись и поцеловались. На глазах у обоих были слезы, будто они прощались навеки.
        — В память твою, Григорий, пусть называется эта обитель Отроч монастырь,  — сказал князь.
        Под этим именем она слывет и до сих пор, хотя это название принадлежало еще и старой обители, разрушенной татарами.
        При пострижении в иноки Григорий получил имя Гурия.

        XLIV

        Вскоре после основания Отроч монастыря у князя Ярослава родился сын, его назвали Михаилом.
        Когда князь приехал в обитель поделиться своей радостью с Гурием, инок перекрестился и проговорил:
        — Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром.
        Изумился Ярослав от этих слов.
        — Ну, тебе еще рано о смерти думать! Бог даст, настоятелем в построенной тобою обители будешь, братией править станешь!
        — Нет, княже,  — проговорил инок,  — чувствую я, что все земное я совершил и скоро отыду в лучший мир.
        Печальные мысли любимого человека смутили князя. Каждое утро потом он посылал в обитель узнать о здоровье инока Гурия.
        Немного дней прошло с тех пор. И вот однажды посланный возвращается опечаленный и говорит князю:
        — Осударь князь, сегодня пред рассветом, в утреню, преставился строитель обители, инок Гурий.
        И точно в подтверждение слов отрока, с той стороны прозвучал первый удар по усопшему.
        Горько плакали по близкому сердцу человеку и князь и княгиня и долго-долго потом вспоминали о нем.
        Отрока Гурия похоронили с большим почетом в основанном им монастыре.
        Провожала его со слезами вся Тверь, знатные и убогие, богатые и бедные.
        В день похорон сделаны были щедрые вклады в монастырь — на помин души инока Гурия. Любовью жил он на земле и не знал врагов, с любовью все и проводили и помянули его. И память о кротком иноке, о всепрощающей его любви останется в людях навеки и послужит примером для всех.
        Прошло три года.
        Князь с княгинею и после смерти инока Гурия часто приезжали в обитель и делали богатые вклады, жертвовали обширные села, и угодья, и деньги, присылали всякие припасы. Их щедротами возведен был новый каменный храм во имя Успения Пресвятой Богородицы. Монастырь расширялся и богател щедротами князей тверских и трудовыми жертвами простых людей.
        Память о княжем отроке Григории и до сих пор жива в народе и передается из поколения в поколение.

        1912
        notes

        Примечания

        1

        Изографы — иконописцы.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к