Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .

        Товарищи Мария Павловна Прилежаева

        Повесть о жизни московских семиклассников. Журнальный вариант повести «С тобой товарищи» (1949). Опубликован в журнале «Пионер» №№ 1 -3 за 1949 год.

        Мария Павловна Прилежаева
        Товарищи
        

        Вольтметр сделаю я

        Этот день закончился нежданно для всех печальным происшествием.
        Происшествие случилось на физике. Седьмой «Б» в полном порядке стоял у дверей кабинета, ожидая появления Надежды Дмитриевны.
        Высокая статная учительница с белыми, как снег, волосами неизменно в синем, торжественном платье одним своим видом вызывала почтение. В физический кабинет ребята входили, присмирев и остерегаясь топать ногами. Иногда в кабинете задёргивались на окнах портьеры, Надежда Дмитриевна поднималась на кафедру, и, повинуясь приказанию её желтоватых, сухоньких рук, в темноте по проводам трансформатора Тесла, тихо потрескивая, бежали синие змейки, голубоватым сиянием поднимались вверх пучки искр, или под мерный гул катушки Румкорфа причудливо вспыхивали красным, оранжевым, фиолетовым светом волшебные палочки.
        Щёлкнул выключатель, отброшены шторы — в руках учительницы обыкновенные стеклянные трубки.
        Физика — чудо, нет интересней науки!
        Саша Емельянов раз и навсегда отвоевал себе в кабинете первую парту: и слышно, и видно, и ничего не пропустишь.
        Учительница раскрыла журнал:
        — Гладков!
        Костя вышел к доске. Надежда Дмитриевна вызывала одного за другим, а на кафедре стоял незнакомый изящный прибор с загадочной стрелкой. Наконец Надежда Дмитриевна закрыла журнал и объявила:
        — Перед вами вольтметр!
        Она объяснила устройство прибора.
        Саша успел набросать в тетради чертёж.
        — Выключаю,  — сказала Надежда Дмитриевна.
        Вдруг… Она споткнулась, чтоб удержать равновесие, ухватилась за кафедру и столкнула локтем вольтметр.
        — Ой!  — в один голос вскрикнул испуганный класс.
        На полу валялись куски расколотой рамы, торчала погнутая стрелка.
        — Что я наделала!  — тихо сказала Надежда Дмитриевна, стоя над разбитым вольтметром.
        С первых парт бросились подбирать обломки.
        — Надежда Дмитриевна, ничего… Обойдёмся.
        — Мы поймём из теории…  — уверяли ребята, смущённые огорчением учительницы.
        — Стара я, должно быть, стала, ребята,  — вздохнула она.  — Из рук падают вещи…
        — У меня с детства из рук падают вещи,  — мгновенно сфантазировал Юрка Резников.  — Сегодня утром тарелку разбил. Как за что ни возьмусь, так сейчас разобью.
        — Ну, мои милые физики,  — невольно улыбнувшись его утешениям, сказала Надежда Дмитриевна,  — придётся нам в следующий раз усвоить закон Ома теоретически. Ах, что же я наделала!
        — Ребята,  — тихонько объявил Борис Ключарёв,  — собираться у керосиновой лавки.
        — На пустыре, у керосиновой лавки,  — передавалось с парты на парту.
        Позади школы тянулся пустырь. Здесь летом играли в футбол, зимой сражались в снежки, и здесь, за стеной керосиновой лавки, где декабрьские вьюги намели высокий сугроб, после уроков собрались семиклассники.
        — Уж очень она разгоревалась,  — вздыхал Володя Петровых.  — Заметили? Жалость смотреть.
        — Надо найти выход, ребята!  — решил Ключарёв.
        Юрка Резников спокойно сказал:
        — Я нашёл выход.
        — Где? Что? Какой?
        — Сделать вольтметр.
        — Что?!  — Саша Емельянов в одно мгновение очутился с ним рядом.  — Ты считаешь… Что? Сделать самим?
        — Ха! Вполне реальная вещь. Принцип устройства известен?
        — Известен,  — подтвердил Саша.
        Юрка выдержал паузу, скептически покачал головой:
        — Не знаю уж, право, сумеешь ли ты… Я взялся бы сам, да у меня радиоприёмник стоит незаконченный, с деталями мучаюсь. Слушай, а может…
        — Пожалуй… попробую,  — запинаясь, вымолвил Саша: в нём боролись желание и страх.
        — Ребята, ребята!  — заволновался Володя Петровых.  — Вот если бы… Входит Надежда Дмитриевна, а на кафедре новый прибор. Тут она… Вот если бы мы верно…
        — Материалы достанем. Только бы сделать!
        — Не сумеет!
        — Емельянов? Сумеет!
        — Вот ещё сконструировать бы звуковое кино!
        Но Ключарёв смотрел трезво на вещи: ракетопланы, кино, телевизор — интересно, однако всё это в будущем; к субботе надо обеспечить вольтметр.
        — Саша, согласен? Возмёшься? Успеешь?

        От волнения и гордости у Саши перехватило дыхание. Он молча кивнул, весь залившись самолюбивым румянцем.
        — Здорово!  — развеселился Борис.  — Ты сумеешь, не бойся. Помнишь, световая модель у тебя почти получилась. Главное — точность. Надо тщательно выверить. Ребята, Надежде Дмитриевне не говорить.
        — А намекнуть можно?  — спросил Петровых.  — Чтоб не волновалась. Всего не открыть, а так… намекнуть?
        — Нет! Нет!  — закричали ребята.  — Сюрприз!

        Крушение

        Раннее утро. За окном темнело, никаких признаков рассвета. Саша проснулся, зажёг свет и сразу увидел на этажерке вольтметр. Два долгих вечера Саша трудился над ним. Как изящен, прочен, красив этот чудо-прибор! «Неужели я его делал? Даже не верится!» — думал с гордостью Саша. Вся школа узнает, учителя и ребята!
        Он оделся и так усердно приглаживал свой непослушный зачёс и так тщательно мылся и чистился, как будто собирался в Большой театр на «Лебединое озеро».
        Время тянулось бессовестно медленно, минутная стрелка едва доползла до четверти восьмого.
        Зимнее, спросонок туманное утро чуть тронуло рассветом краешек неба где-то там, за домами. Вот яснее проступила в небе гряда; это дым из фабричной трубы, ветер несёт его на восток. Вот откуда-то выплыло облачко и вдруг вспыхнуло розовым светом. Саша вышел из дома.
        Слегка вьюжило. Сухо шурша, вилась под ногами позёмка. Облачко быстро погасло, белесая, плотная туча поднималась с востока и всё шире и выше расползалась по небу.
        Саша не дождался Костю и Юльку Гладковых. Он спешил.
        — Ранний нынче какой!  — сказала тётя Дуся, уборщица.
        Мальчик юркнул мимо неё в раздевалку. Там он знал одно тайное место позади шкафчика, в котором хранились чернила, куски мела и другая школьная утварь,  — вполне надёжный уголок. Саша сдвинул шкафчик и, раньше чем тётя Дуся вошла в раздевалку, спрятал в угол вольтметр.
        Странно, когда школа пуста: гулкое эхо отвечает шагам, вдоль коридора закрыты белые двери, неясную тревогу будит в душе тишина. Но вот раздался топот ног, и с улицы вместе с клубами морозного пара ворвались говор, смех, суета. Зашумевшая школа стала привычной, понятной.
        Саша торопил время. Физика — пятый урок. Как долго ждать!
        В перемены ему не хотелось, как обычно, носиться с этажа на этаж или обсуждать с Юркой Резниковым возможность радиопередач на луну. На уроках Саша сидел с устремлённым в пространство, задумчивым взглядом.
        Заглянув во время урока Саше в лицо, Костя Гладков шепнул:
        — Над чем ты смеёшься? Сидит и улыбается во весь рот. Придаточные предложения — что тут весёлого?
        Саша ответил тем рассеянным, снисходительным взглядом, в котором можно было прочесть и превосходство и жалость к товарищу за его заурядную долю. Но Костя ничего не прочёл и пожал удивлённо плечами:
        — Глупый же вид у тебя!
        Саша смолчал. Скоро они убедятся!
        К началу пятого урока волнение его возросло до предела.
        И тут семиклассники вспомнили.
        — А вольтметр?  — перепуганно закричал Юрка Резников.  — Ты не сделал?
        — Не сделал? Провалил, так и есть! Всё пропало!  — наступали на Сашу товарищи.
        И Володя Петровых, дожёвывая булку, вслух горевал:
        — Жалко-то как! Надежда Дмитриевна рада была бы. Саша, отчего ты не сделал? Не удалось? Признавайся!
        Выдержав паузу, Саша ответил:
        — Вольтметр готов.
        — Что? Тащи его живо! Показывай! Где?
        — Идёмте,  — пригласил торжественно Саша и под гул одобрения зашагал впереди толпы одноклассников, сначала чинно и медленно, потом быстрей и быстрей, наконец полетел что есть духу. За ним летел весь седьмой «Б». Так они ворвались в вестибюль.
        — Стойте! Куда вы? Остановитесь, разбойники!  — всполошилась тётя Дуся.
        — Пожалуйста! Только меня. Сейчас… Там одна вещь,  — молил Саша, он нагнулся, нырнул под рукой тёти Дуси и кинулся к шкафчику.
        Вдруг вольтметр сломан? Пропал? Сердце Саши дрогнуло в тяжком предчувствии. Он сдвинул шкафчик, заглянул в тёмный угол — и… вольтметр здесь, невредим, цел!
        Саша поднял его над головой. Несколько секунд класс созерцал молча.
        Какой большой, какой счастливой наградой за труд было это благодарное молчание товарищей! В душе его поднялось что-то ответное. Саша любил ребят в этот миг и забыл о себе.
        Но вот Петровых восхищённым полушопотом выдохнул:
        — Как обрадуется Надежда Дмитриевна!.. Теперь давайте решать.
        — Что решать?  — спросил быстро Саша.
        Он шагнул к окну вестибюля. Толпа шагнула за ним. Саша поставил на подоконник вольтметр и прикрыл его сверху ладонью.
        — Что решать?!
        — Что?  — улыбнулся Володя.  — Как мы будем дарить.
        Володя Петровых был так толст, так добродушно пыхтел, так умилённо и кротко косил правым глазом, и все привыкли — он кому-нибудь что-то всегда отдаёт.
        Сеня Гольштейн сказал, не задумываясь:
        — Дарить будешь ты.
        Володя послушно согласился:
        — Я могу. Как хотите. Но ведь надо речь говорить?
        — Не подходит!  — категорически вмешался Костя Гладков.  — Ты начнёшь речь и заикнёшься сейчас же. Ты и говорить не умеешь. И неуклюж ещё очень. Пожалуй, уронишь вольтметр. Надо выбрать другого.
        — Кого?
        — Сеню Гольштейна.
        — Не подходит!
        — Тогда Юрку Резникова.
        — Юрку? Можно бы… Сострит что-нибудь неподходящее к случаю.
        — Ребята! А Сашу?
        — У Саши солидности мало.
        Они предлагали одного за другим кандидатов для произнесения речи и одного за другим отвергали.
        — Бориса!  — выкрикнул кто-то.
        — Бориса! Бориса!
        Вопрос был решён. Борис Ключарёв — вот достойный представитель класса.
        — Уж Борис сумеет сказать!  — радовался Володя.  — Ты, Борька, скажешь: «Седьмой «Б» вам преподносит…» — и что-нибудь ещё поторжественнее. Ты умеешь экспромтом?
        — Умеет! Умеет!  — кричал в нетерпении Юрка.
        — Ребята, кто понесёт? Саша, дай-ка я понесу.
        — Подождите, ребята!  — остановил Ключарёв.  — Знаете, что? Давайте без речи.
        — Почему?
        — Давайте просто поставим вольтметр. Войдёт Надежда Дмитриевна… Она догадается, что подарил седьмой «Б». Кто же ещё? Ребята, сегодня старайтесь получше отвечать. Пыжов, выучил? Не подведи нас сегодня, Пыжов!
        На бледных щеках Ключарёва проступила слабая краска; сдержанный, строгий, он стеснялся открыто выражать свою радость, как Юрка, Володя, как другие ребята; в его холодноватых глазах засветилось что-то мягкое и очень ребячье, очень хорошее.
        — Как Надежде Дмитриевне будет приятно!  — сказал он, густо краснея.  — Идёмте! Кто-нибудь забирайте живо прибор!
        Юрка Резников только и ждал, когда раздастся команда.
        — Я понесу!  — крикнул он.
        — Не смей! Спросить надо сначала!
        Саша загородил спиной свой вольтметр.
        — Чего спрашивать? Ведь решили?..  — проговорил Юрка, смущённый не столько окриком, сколько чужим, непонятным выражением сашиных глаз и лица. Он не узнал Сашу.
        — Сделайте сами, тогда и решайте!
        — Саша!  — спросил в изумлении Костя.  — Ты для себя разве делал вольтметр? Тебе стало жалко?
        Борис Ключарёв молча кусал губы, его светлые, стального цвета глаза похолодели и сузились.
        — Мне не жалко,  — сказал Саша глухо.
        И вдруг вынырнул хитрый носик Лёни Пыжова.
        — Он хочет выхвалиться,  — хихикнул Лёнька, на всякий случай прячась за спину Володи,  — Он мечтает прославиться.
        Губы Бориса тронула на секунду усмешка, на одну лишь секунду, но Саша, взбешённый, униженный, холодея от стыда и обиды, понимая, что рушилось всё, к чему он готовился, крикнул в лицо этому спокойному, строгому мальчику, который умел вести за собой целый класс:
        — Привыкли командовать! Я сделал вольтметр. Хочу — дам, хочу — нет. А распоряжаться никому не позволю и подчиняться не буду. Вот захочу — возьму и сломаю.
        Он замолчал, почувствовав себя очень усталым после вспышки безрассудного гнева и безвозвратно погибшим.
        — Попросите, может быть, дам,  — пробормотал он, подавленный враждебным молчанием класса.
        — Делай, что хочешь, со своим вольтметром,  — холодно ответил Борис.  — Просить мы не будем.
        — Кланяться?!  — крикнул с возмущением Юрка,  — После этого и дарить не захочется.
        Он галопом помчался из вестибюля.
        — Сделаем сами! Сделаем сами!  — громко пел Юрка, стараясь заглушить в себе недавнее восхищение сашиным прибором.
        Костя молча ушёл.
        Заливался звонок.
        Саша в ужасе видел, ребята расходятся. Никто не оглядывался. Они все отвернулись от вольтметра. Может быть, они старались показать, что не собираются кланяться? Или, может, после всего, что произошло, им и верно не хотелось дарить Надежде Дмитриевне этот прибор?
        Саша остался один. Он отупело смотрел вслед ребятам. Он не понимал, что случилось. Так внезапно, так быстро, непоправимо над ним разразилась беда!
        «Они вернутся. Неужели никто не вернётся? Неужели не позовут?» — проносилось в его голове.
        Он стоял у окна в пустом вестибюле. На подоконнике красовался вольтметр. Устремив на него невидящий взгляд, мальчик настороженно вслушивался… Они не вернулись.
        Саша вырвался на школьное крыльцо. Ветер хлестнул его сухим снегом, словно плёткой, в глаза, и от ветра и снега из глаз брызнули слёзы. Саша бежал, сам не зная, куда, дальше от дома и школы. За ним, посвистывая, гналась метель.

        Первый сбор

        До половины урока Костя был твёрдо уверен: Саша придёт. Он так часто оглядывался на дверь, что Надежда Дмитриевна наконец обратила внимание:
        — Чем ты встревожен, Гладков?
        Впрочем, не только Гладков — сегодня был неспокоен весь класс.
        Да, до половины урока ребята надеялись, что Саша придёт. Должен придти! Он мог притащить свой вольтметр и сказать: «Надежда Дмитриевна, седьмой «Б» вам преподносит…». Неужели Емельянов в самом деле хотел, чтоб весь класс его умолял оказать эту милость?
        Надежда Дмитриевна читала в ребячьих глазах беспокойство, волнение, страх, вызванные каким-то общим переживанием.
        Ребята отвечали хуже обычного, равнодушно, рассеянно: мысли их где-то витали.
        — Перейдём к новому,  — сказала Надежда Дмитриевна, зорко присматриваясь к поведению класса.  — Мне так и не удалось раздобыть, ребята, вольтметр. Итак, закон Ома…
        Она была изумлена тем, что именно в этот момент настроение класса резко упало. Казалось, ребята в чём-то отчаялись, убедившись, что ждать бесполезно. Надежда Дмитриевна перехватила смущённый взгляд, каким обменялись Борис и Костя Гладков. Ребята слушали объяснения с виноватым усердием. Учительница закончила урок, недоумевая в душе.
        Когда она уходила домой, тётя Дуся позвала её в раздевалку:
        — Гляньте, Надежда Дмитриевна, на эту диковину. Емельянов оставил, а я убрала. Было здесь шуму!..
        …Семиклассники двинулись из школы тесной гурьбой.
        — Обидно!  — горько вздохнул Петровых,  — Наверное, Саша и сам пожалел.
        — Теперь ты его пожалей,  — угрюмо ответил Борис.
        — Отделился от класса! Ему доверяли, а он отделился,  — возмущались ребята.
        — Что же,  — идёмте,  — сказал Ключарёв, повернувшись к ветру спиной и поискав глазами Гладкова.
        Кости не было, он остался на сборе.
        Семиклассники разошлись по домам.
        А в пионерской комнате в полном составе собрался двадцать первый отряд.

        Вадик Коняхин, Вова Горбатов, Шура Акимов — все мальчики чинно расселись вдоль стола, покрытого красным сукном. Мальчики преисполнены были сознания собственного достоинства и важности предстоящего события. Под воротничком у каждого алел пышный галстук, ноги, не доставая до пола, мерно раскачивались под столом. В общем юные пионеры двадцать первого отряда поджидали вожатого в безмятежном расположении духа. А их бедный вожатый стоял в это время за дверью, сражённый приступом непреодолимой застенчивости. Надо было войти и с весёлым лицом, непринуждённо и бодро сказать: «Здравствуйте, ребята!» Только всего. Но у Кости сердце металось в груди, как выброшенная на берег рыба. Он был подавлен своей собственной робостью. Это грозило катастрофой. Первый сбор мог не состояться.

        Вдруг с противоположного конца коридора донёсся звонкий, весёлый смех. Костя, как спасению, обрадовался знакомому смеху: Таня Измайлова! Старшая вожатая шла с секретарём комсомольской организации Колей Богатовым, громко о чём-то рассуждая.
        — Костя, ты? Ты не начал ещё?
        Привычно переплетая быстрыми пальцами кончик пушистой косы, повисшей с плеча, Таня с удивлением смотрела на Костю.
        — Костя, уж не боишься ли ты?  — догадалась она.
        И этот вопрос был тем толчком, который привёл Костю в чувство. Правда, ему не удалось улыбнуться, но сердце поутихло в груди. Он взял себя в руки:
        — Сейчас я иду.
        — Таня, давай послушаем сбор,  — решил внезапно Богатов,  — Ты не будешь стесняться, Гладков?
        Нет, Костя стеснялся тех малышей, которые его ожидали за дверью, только их! То, что рядом оказались спокойные, почти взрослые люди, прибавило ему бодрости. Кроме того войти втроём куда легче, чем в одиночку.
        И сбор начался.
        — А что мы будем делать?  — тоненьким голоском шепнул Вадик Коняхин.
        — Вы пионеры теперь,  — сказал Костя, ужасаясь деревянности тона, каким произнёс эти слова, не зная, куда деть свои длинные, нескладные руки, ища глазами точку опоры. Он нашёл её наконец в виде массивной чернильницы посредине стола и устремил на неё пристальный взор.
        Но всё же из той пламенной речи, какую он сочинил вместе с Юлькой и Сашей, сейчас только и вспомнились слова:
        — Вы пионеры. Вы должны любить нашу замечательную Родину.
        — А мы любим!  — ответил Шура Акимов, большеголовый крепыш с невозмутимо ясными, светлыми глазами.
        Костя на секунду умолк, соображая, как от вступления, которое получилось столь лаконичным, перекинуть мостик к тому, что он готовился делать. За эту секунду молчания в настроении пионеров произошёл перелом. Они слишком долго и торжественно ждали. Они утомились немного от этой торжественности. Им вдруг захотелось поговорить о самых обыкновенных делах. Вадик привстал и с доверчивой улыбкой признался:
        — А мы нашли галку с перебитым крылом.
        — Не галку — ворону!  — живо поправил Вова Горбатов,  — Галки на зиму улетают.
        — Костя! Мы спрятали ворону на чердаке.
        — Костя, ты думаешь, крыло заживёт?
        — Такая хорошая ворона!
        Костя растерянно слушал: ворона не входила в повестку собрания, она вторглась стихийно, перепутав все планы. Ища поддержки, он взглянул на Таню и Колю Богатова. У них весёлые лица. Должно быть, не такой большой грех, что ребята немного отклонились от плана?
        — Как ты думаешь, Костя, ворону можно приручить?
        — Если будете хорошенько ухаживать, непременно приручите,  — ответил солидно вожатый.
        — Тогда я возьму ворону себе, пусть живёт у меня в коридоре,  — заявил Шура Акимов, невинно глядя на Костю и беспечно болтая ногами в серых валеных сапогах.
        — Хитрый! Пусть будет общая,  — запротестовали ребята.  — Будем вместе ухаживать.
        Шура раздумывал:
        — Нет! Общая мне не нужна. Какой интерес? Я возьму да другую найду. Будет моей.
        Вдруг всем стало неловко, а Костя и не заметил, как исчезло то, что его связывало. Он не думал сейчас об авторитете вожатого, он просто рассердился на этого большеголового мальчика, который оказался таким страшным собственником. И что-то обидно напомнило Сашу.
        — Так,  — сказал он, не ища больше помощи в танином взгляде, зная твёрдо, что и зачем хочет сделать,  — Предлагаю, ребята, устроим на пустыре ледяную гору. Огромную! Согласны?
        — Согласны!  — закричали ребята.
        — Хорошо. Ты, Шура Акимов, не осилишь большую, ты для себя сделай маленькую.
        Серые сапожки под столом перестали болтаться. Шура был озадачен. Озадачен был весь отряд.
        — Почему?  — удивились ребята,  — Почему Акимова не принимать в общую гору?
        — Потому что Акимов на своей собственной горке будет кататься со своей вороной один.
        Ребята расхохотались, представив такую странную картину.
        Смеялась Таня Измайлова. Смеялся Богатов.
        Шура Акимов не знал, куда спастись от смеха. С одной ноги у него упал валенок. Воспользовавшись случаем, Шура спустился под стол и долго там обувался. Наконец он выбрался из-под стола и, ни на кого не глядя, сказал:
        — Тогда я не буду заводить отдельную ворону, а буду вместе.
        Все были удовлетворены таким решением вопроса.
        А Костя, вдруг освободившись совсем от застенчивости, произнёс экспромтом печь:
        — У нас, на нашей Родине, люди всё делают вместе: работают, учатся, строят. Если кто-нибудь отделится,  — этот человек всегда очень несчастен. Ему скучно, тяжело, и один он ни за что не добьётся победы.
        Снова вспомнился Саша. Хмуря брови, Костя сказал:
        — Я заметил: если человек отделится, получается вред.
        Однако пора было переходить к делу. Неожиданно Костя легко нашёл мостик:
        — У нас все люди вместе. В других странах не так. И сейчас вы увидите.
        Не дав ребятам опомниться, он выключил лампочку, наощупь открыл шкаф — всё было подготовлено, всё под рукой. В изумительной тишине, от которой по спине побежали, словно электрические искры, мурашки волнения, Костя перетащил на стол эпидиоскоп. Щёлк — включён ток, и вот на стене, в четырёхугольнике света, возник океан.
        В темноте, не видя глаз, любопытство которых смущало его, слыша только ровное дыхание ребят, Костя осмелел, оживился и вспомнил всё, что они сочинили с Юлькой и Сашей.
        — Соединённые Штаты Америки. Южный штат Алабама…
        И вот… Со стены на пионеров двадцать первого отряда смотрит круглая физиономия чёрного мальчишки.
        Костя менял в эпидиоскопе одну за другой картинки, над которыми так усердно и с таким увлечением они с Юлькой и Сашей трудились, готовясь к сбору.
        Теперь, на сборе, костины пионеры узнали чёрного мальчика Сэма. Он был их ровесником, но жил в чужой, непонятной стране. Отец Сэма вернулся с войны. Отец Сэма был героем, он хотел любить свою родину. А его повесили за то, что он чёрный. И Сэм остался один.
        …Эпидиоскоп бросил на экран последний пучок света и погас.
        Кто-то зажёг лампочку. Ребята окружили вожатого.
        — К нам бы этого Сэма! Верно, Костя?
        — Его можно принять в пионеры?
        — Костя! У нас бы Сэму родиться! Ему хорошо было бы у нас. Костя, да?
        — Да, да! Да!  — отвечал Костя.
        Он был счастлив и очень устал.
        Надо было что-нибудь сказать в заключение, чтоб подвести итоги сбора, как учила старшая пионервожатая, но Костя не мог. Он виновато посмотрел на Таню.
        Таня стремительно поднялась. Лицо её было серьёзно, решимостью блестели глаза. Она перекинула за плечо косу и запела: «Союз нерушимый республик свободных…».
        Высокий, сильный голос звучно вёл мелодию; мелодия нарастала, ширилась; звоном стеклянных колокольчиков вплетались тонкие, детские голоса, им глуховато аккомпанировал несмелый колин басок. И что-то большое, значительное объединило сейчас и связало всех: десятиклассника Колю Богатова, Таню, и Костю, и малышей,  — это было молчаливое, строгое счастливое чувство любви к той стране, которая им всем приходилась Родиной.

        Саша один

        На путях Окружной железной дороги маневрировал товарный состав. Саша стоял у Горбатого моста. Невдалеке свалка железного лома. Сколько раз с Юркой Резниковым они сюда совершали набеги и всегда из экспедиции возвращались с богатой добычей — обрывки проволоки, гайки, какой-нибудь винтик. Многим можно было здесь поживиться! Больше они не придут сюда с Юркой. Всё потеряно! Всё! Саша знал. Он стоял на ветру и смотрел, как ловко работают машинист и сцепщик. Сцепщик на ходу поезда бесстрашно пробирался между вагонами; отцепленные вагоны продолжали свой путь, а паровоз, выбросив фонтан кудрявого пара, торопливо убегал в сторону, громыхая на переведённой стрелке. Стрелочник азартно сигналил флажками. Всё это напоминало игру. Саша смотрел больше часа, пока ноги не онемели от холода. Тогда он пошёл. Куда? Впервые за всю свою жизнь Саша был одинок. Всё-таки его тянуло к школе. Покружив переулками, он случайно очутился возле школьной решётки.
        Из калитки высыпали ребята.
        Пионеры из костиного отряда! Значит, сбор только что кончился. Как-то справился Костя? Саша обещал ему помогать! Неловко возиться одному с эпидиоскопом: менять картинки, рассказывать, следить за порядком. Разузнать бы, что там было, на сборе!
        — Саша, стой, погоди! Саша, ты, должно быть, оглох?
        Словно из-под земли, выросла Юлька.
        Должно быть, она караулила их с Костей.
        — Насилу тебя догнала! Ух, до чего я волнуюсь! В нашем классе все девочки знают, что у вас с Костей сегодня решительный день. Все до одной! Еще бы, и вольтметр и такой ответственный сбор! Ну, рассказывай. Как?
        Юлька уморилась от бега: шапка-ушанка еле держалась у неё на самой макушке, лоб был влажен от растаявшего снега, на висках волосы завились в крутые колечки.
        Она нетерпеливо и весело допрашивала Сашу:
        — Где ты был? Саша, откуда ты шёл? Да говори же скорей! Что такое?
        Юлька испугалась недружелюбного молчания Саши.
        — Что с тобой произошло?
        — Ничего со мной не произошло.
        — Может быть, с Костей?
        — И с ним ничего.
        — Почему ты такой? Саша, что ты скрываешь?  — она с беспокойным участием заглядывала в лицо мальчику.
        Он шагнул, собираясь уйти.
        Юлька схватила его за рукав:
        — Постой, а ты помогал Косте на сборе?
        И вдруг, не помня себя, Саша в раздражении закричал:
        — Не помогал! Нет! А тебе только о Косте и нужно знать. Не был на сборе. Не пошёл — вот и всё!
        Он замолчал, увидев, как изменилась от гнева девочка. Его душили слёзы обиды: всем безразлично то, что с ним, Сашей, случилась беда. О нём никто не станет тревожиться.
        — Ты поссорился с Костей?  — спросила в недоумении Юлька.  — Вместо того, чтобы ему помогать в такой ответственный день, ты с ним поссорился? И ты не знаешь, что было на сборе?
        — Не знаю. Откуда мне знать?
        Саше стало не по себе от юлькиного взгляда, он отвернулся.
        — Обходитесь теперь без меня,  — пробормотал он.
        — Ах, ты вот какой!
        Размахнувшись, Юлька ударила кулаком Сашу в спину.
        Будь на месте Юльки мальчишка, Саша в секунду мог отразить нападение. Уж он сумел бы постоять за себя! Но на него наступала девочка, и это была Юлька. Невыносимо стыдно, невозможно ударить Юльку. Саша попятился.
        К несчастью, происшествие было замечено. Пионеры всё ещё толпились у школьной решётки. Они наблюдали, как снегоочиститель, вздымая вокруг себя ураган, мчался вдоль трамвайных путей. Снегоочиститель умчался, а пионеры увидели нечто такое, выходящее из ряда обыкновенных событий, что на всю улицу подняли крик:
        — Смотрите, Емельянова побеждает девочка! Семиклассник испугался девчонки!
        — Ай да трус! Ай да трус!  — приплясывая, кричали ребята.
        И Саша, на которого довольно сегодня свалилось позора, толкнул Юльку в плечо. Она полетела лицом в рыхлый, пушистый сугроб.
        А Саша нёсся, как вихрь, и, только свернув в переулок, остановился и выглянул из-за угла. Юлька выбралась из сугроба. Костины пионеры усердно стряхивали снег с её шубки. В это время на школьное крыльцо вышли Таня, Богатов и Костя.
        — Я и не думал, что так интересно быть вожатым!  — краснея, говорил Костя,  — Я думал, раз надо,  — приходится быть. А оказывается, интересно-то как! И ни капли не страшно, оказывается.
        — Костя!  — закричали пионеры, увидев вожатого.  — Емельянов ни за что ни про что исколотил Юлю. Мы отплатим ему, он узнает!
        — Врёте,  — хладнокровно возразила Юлька,  — Я сама его исколотила. Подумаешь, какие защитники! Костя, ну как? Что-нибудь получилось?
        Костя застенчиво улыбнулся, и Юлька, забыв свои страхи, тотчас пришла в равновесие.
        — И беспокоиться не о чем было. Я не сомневалась ничуть!  — важно заявила она.  — Ну, идём в таком случае.
        Кивнув с независимым видом Коле Богатову и девушке в серой барашковой шапке, она направилась вместе с Костей домой.
        Девушка долго в задумчивости смотрела им вслед.
        — Ты не заметил, Богатов,  — сказала она, когда две фигурки скрылись вдали,  — иногда человек живёт и живёт, тихо, невидно. Вдруг что-то случилось, и он расцветает. И тут все догадываются, что он смел, талантлив, умён. Так я только сегодня узнала настоящего Костю.
        — И я!  — живо подхватил Коля Богатов,  — Я про Гладкова теперь прямо скажу: вот такие ребята нам и нужны в комсомоле.
        Он замолчал, глядя, как струятся снежинки, мелькают и вьются и, покружив, устилают землю белым покровом. Вдруг, вздымая столбы снежной пыли, промчится ветер вдоль улицы — в мутной мгле тонут люди, трамваи, дома. Ветер улёгся — снова тихо струятся снежинки.
        — Хорошо!
        — Что хорошо?  — спросила Таня.
        — Всё. Вьюга! Зима! Наша школа, ребята! И что мы комсомольцы. И как мы пели сегодня. Вообще жить хорошо!

        Как ты жил без меня

        Какой угрюмой тишиной встретил Сашу дом! Как будто все вещи, стены и окна, за которыми металась вьюжная ночь, сговорились молчать и притворяться чужими.
        Тяжело на душе.
        Мальчик опустился на стол, сгорбив плечи и сжав кулаками виски. В этой позе отчаяния он просидел довольно долгое время. Потом надо было всё-таки приготовить уроки. Вечер тянулся пустой, томительно-длинный, печальный вечер, без друзей и надежд.
        А когда пробило десять часов и стало ясно, что Гладковых ждать бесполезно, Саша заснул. Он спал крепко. Ему снилось или сквозь сон показалось, что в маминой комнате вдруг вспыхнул свет, словно зажглось среди ночи яркое солнце. Может быть, это было не солнце, а лампа под жёлтым абажуром. Отворяясь, скрипнула дверь; протянулась дорожка; по дорожке из света к Сашиной кровати бесшумно приблизилась мама.
        Боясь спугнуть сон, Саша со вздохом зарылся глубже в подушку.
        Он проснулся, когда на дворе стоял день. Метели как не бывало. На утреннем небе, с ещё не остывшими следами зари, выделялись отчётливо линии крыш, труб, антенн; что-то бодрое, праздничное было в этой чёткости линий, в нежном сочетании красок — голубой, розовой, белой.
        Ощущение воскресного утра охватило Сашу. Вскочить, включить радио! Надо приготовить коньки или сначала прочесть «Юмор» Чехова. Вчера Юрка Резников в большую перемену читал книгу и хохотал.
        Но Саша вспомнил вчера и не вскочил.
        Он тихо лежал, пока не услышал движение в маминой комнате. Только тогда он увидел на этажерке кожаный шлемик. Значит, ночью ему не приснилось. Она верно приехала!
        — Мама!  — закричал Саша, так высоко подскочив на кровати, что все пружины запели.
        Радость!
        Знакомый халатик, рассыпанные по плечам, мокрые после ванны волосы. Саша прижался щекой к влажным прядям:
        — Мама!
        — Здравствуй, Саша! Ну, как жил?
        В это время Агафья Матвеевна внесла чайник. Саша быстро оделся и принялся хлопотать. Он метался от буфета к столу и так азартно хозяйничал, что не успел ответить. Он хитрил с самим собой и оттягивал время.
        Если б ещё мама не такой весёлой вернулась!
        Она прошлась по комнате, перебрала на письменном столе стопку книг, заплела в косу и уложила ещё не просохшие волосы.
        Саша видел серьёзное, строгое, счастливое выражение маминых глаз. Она о чём-то сосредоточенно думала. Она даже не замечала, что вот уже столько времени они вдвоём с Сашей молчат. Что произошло в маминой жизни?
        — Мама, как твоя операция?
        Она обернулась, и, прежде чем Саша услышал ответ, он понял по её спокойному, глубокому взгляду, что всё хорошо. Она присела на диван, где в уголке, подобрав ноги, неловко съёжился тихий мальчик.
        — Здоров ли ты, Саша?
        — Здоров! Абсолютно!
        Он постарался изобразить на лице весёлую бодрость, расправив плечи типично спортсменским движением. Однако ему довольно трудно было смотреть маме прямо в глаза. Что-то в нём требовало: «Надо сейчас же сказать!» И что-то удерживало: «Нет, нельзя сейчас говорить!»
        — Саша! Как у тебя? Благополучно? Как в школе?

        Сердце бешено застучало в груди: сказать!
        Но мама знакомым ласковым жестом откинула со лба его волосы и заговорила негромко:
        — А у меня, Саша, радость. Очень удачно прошла операция. Случай был трудный наредкость. Да, мы добились победы, теперь это можно признать.
        «Нельзя говорить о вчерашнем. Нельзя!» — пронеслось у Саши в уме.
        Он сидел неподвижно, вперив, как гипнотизёр, глаза в одну точку; горло перехватила тоска. Саша боялся вымолвить слово, он чувствовал, что расплачется, едва открыв рот.
        К счастью, в соседней комнате зазвонил телефон. Мама ушла.
        — Сейчас выслали? Да, да, готова!  — слышал Саша оживлённый мамин голос.  — Устала? Нет, ничего.
        Она вернулась к Саше уже одетая, и в лице её, побледневшем за эти несколько дней, и в обведённых синеватой тенью глазах светилась всё та же глубокая, торжествующая радость.
        — Не удалось нам досыта наговориться, Сашук: вызывают на совещание. Но я даю тебе слово, как-нибудь урву время, и мы с тобой улизнём покататься на лыжах. За город, в лес. Подальше. А завтра, Саша, я делаю доклад в Академии наук. Пора обнародовать результаты десятилетней работы,  — сделать выводы. Лестные выводы для нашей науки. Ещё один шаг вперёд. Этот шаг снова сделали мы, советские люди,  — вот в чём гордость!
        Под окном, во дворе, загудела машина.
        Мама подошла к Саше, взяла в ладони его голову и, откинув, заглянула близко в глаза. Должно быть, что-то она увидела в глубине его глаз, что смутило и испугало её.
        — Что с тобой, Саша?
        Под окнами надрывался гудок.
        — Мама! Ты опоздаешь!  — закричал Саша в преувеличенном страхе.  — Собирайся живей!
        Саша торопил её, суетился и никак не мог успокоиться, пока за ней не захлопнулась дверь.
        А оставшись один, он прислонился лбом к косяку книжной полки и перевёл дыхание, словно только что свалил с плеч тяжёлый мешок.

        Близнецы обсуждают положение

        — Костя, он так и сказал: «Мой вольтметр, не отдам»?  — спросила строго Юлька.
        — Да нет же!  — воскликнул Костя с досадой, удивляясь странной непонятливости сестры.  — Вовсе нет. Саша не хочет дарить вольтметр вместе с классом. Он хотел от себя. И чтоб все его восхваляли.
        — Ну?
        — Что, ну? Ребята обиделись. Как ты думаешь; Надежде Дмитриевне приятнее было бы, если бы весь класс подарил? Все так ждали, надеялись, что будет сюрприз. И вот всё сорвалось. И вообще…
        — Что вообще?  — нахмурилась Юлька.
        Костя мрачно смотрел в сторону, избегая взгляда сестры.
        — Я разочаровался в Саше. Он оказался совсем другим человеком.
        — Ты уверен?  — холодно спросила она.
        — Да что ты так за него заступаешься?  — рассердился Костя.  — Никакого самолюбия! Он же напал на тебя!
        Юлька спокойно возразила:
        — Не он — я на него напала. Теперь мне понятно, почему он не был на сборе. Костя, каким Саша оказался «другим» человеком?
        — Таким, что когда делается общее дело, на него не очень можно надеяться,  — резко ответил Костя.
        Они замолчали. Юлька уныло накручивала на палец прядку волос, упавшую из-за уха.
        — Знаешь, что говорил Ключарёв?  — сказал Костя, решившись, должно быть, до конца раскрыть Юльке глаза на их бывшего друга.  — Он говорил: если бы мы были не просто седьмым «Б», а «Молодой гвардией» во время войны, приняли бы Сашу после этого случая, как ты думаешь?
        — Какой ужас! Наверное, нет,  — шопотом ответила Юлька.
        Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и внимательно смотрела на брата. Она вместе с ним обвиняла товарища и хотела его оправдать.
        — Что же будет?
        — Не знаю,  — вяло ответил Костя.  — Ребята ему не простят.
        — А ты?
        — Мне Сашу жалко. И я…
        Снова молчание и новый вопрос:
        — Вы считаете его эгоистом?
        — Эгоистом.
        — И несознательным?
        — Да.
        — А я знаю сто случаев, когда Саша был не эгоистом и очень сознательным.
        — И я знаю,  — грустно согласился Костя.  — Но в этот-то раз…
        Чувствуя, что сердце брата начинает оттаивать, Юлька просительно заглянула ему в глаза:
        — Костя! Не может быть, чтоб вдруг в один день Саша навсегда изменился в противоположную сторону!
        Костя молча рассматривал незатейливые узоры на ширме. Юлька вздохнула. Это был вздох человека, который теряет надежду.
        — Воскресенье. Саша один. Может быть, он заболел? Позвонить ему, Костя?
        Костя остался закованным в броню равнодушия:
        — Не бывает, чтобы в таких случаях обязательно заболевали.
        Юлька встала и, опустив голову, долго что-то напряжённо обдумывала.
        — Мне всё ясно,  — сказала она, раздельно выговаривая слова.  — Один человек страшно ошибся,  — она сумрачно посмотрела на брата.  — И все сразу от него отвернулись, и даже его лучший друг. Не понимаю!..  — Юлька пожала плечами.
        — Что должен делать лучший друг?  — спросил нерешительно Костя.
        — Узнать! Расспросить! Помочь! Посоветовать!  — гневно крикнула Юлька.  — Может быть, Саша раскаивается? И… может, он всё-таки не «другой» человек, а просто ошибся? И тогда… Слушай-ка, Костя, если даже его завтра не примут в комсомол, после ведь могут принять? А если мы не поддержим, вдруг он навсегда упадёт духом? Давай, Костя, пойдём?
        — Пойдём!
        В бурном восторге Юлька захлопала в ладоши. Джек, готовый в любую минуту разделить веселье хозяйки, сорвался с подстилки. Началась суматоха.
        Юлька сдёрнула с вешалки шубу и в дверях ждала брата. Как на грех, он не мог разыскать свою шапку. Под руку попадались разные бесполезные вещи: варежки, свитр, портфель — всё, кроме шапки.
        — Мы придём и самым обыкновенным образом помиримся с ним,  — рассуждала вслух Юлька,  — потом узнаем, что происходит.
        Костя продолжал искать свою шапку.
        — Никто не собирается его защищать, если он подвёл весь ваш класс. Но нельзя человека бросать… Костя, можно подумать, что ты тянешь нарочно. Или ты хочешь, чтобы я шла одна?
        Она с нетерпеливой решимостью посмотрела на брата. Отчаявшись, Костя сказал:
        — В чём идти, если эта проклятая, шапка исчезла? Просто какая-то судьба со вчерашнего дня преследует Сашу.
        — Ах, преследует? Тогда я одна…
        Но тут в роли судьбы из-под кровати выскочил Джек с шапкой в зубах. Боясь упустить хозяйку, он кинулся к двери. Произошла короткая стычка, во время которой Джек яростно рвался на улицу, Костя разжимал ему зубы, а Юлька клялась, что совершенно не стоит любить такого сумасшедшего пса. Наконец, выручив шапку, они убежали к Саше.
        Но на звонок вышла Агафья Матвеевна. Саши не было дома.

        Мама должна быть спокойна

        Саша вышел на улицу без какой-нибудь видимой цели, скорее всего его выгнали из дому проницательные взоры Агафьи Матвеевны. Саше казалось: каждый, кто приглядится внимательнее, без труда разгадает в его душе хаос и смятение. Чудо ещё, что ни о чём не узнала мама.
        Машинально Саша свернул в тупичок, упиравшийся прямо в забор. Там детский сад. Он пуст в воскресенье; свежий, нетоптаный снег укрыл тихий двор. Саша встал у забора и в щёлку глядел на этот снег, сверкавший в лучах солнца.
        Ну и светит же солнце! Откуда оно взялось после вчерашней метели?
        Никто не знает, какое горе, если Сашу не примут в комсомол.
        Он поёжился: мороз пробирался под воротник, к спине и плечам, щипал щёки. Любой бы мороз нипочём, не будь этого горя на сердце.
        Его не примут — он понял сегодня, когда приехала мама.
        Саша раньше считал: мама, как мама, очень много работает, довольно весёлая, любит его. Он и не думал, что она делает такое важное дело, которое завтра будут обсуждать на заседании Академии наук. И там мама скажет, как утром: «Мы добились удачи».
        А Саша! Как он старался прославиться! И всё чтоб ему одному. Завтра Борис Ключарёв, Коля Богатов, и Виктор, и Юрка, и все комсомольцы тоже будут его обсуждать.
        Саша промёрз и ушёл от забора. Спрятав окоченевшие руки в карманы, он побрёл куда глаза глядят.
        Завтра он будет стоять перед ребятами в зале. Саша резко повернулся, как будто путь преградила стена,  — идти больше некуда.
        Если б можно было рассказать маме! Всё. О том, как он отделился от класса… Он изменил ребятам. Это всем ясно, он невероятно подвёл их. Мама! Ты представить не можешь, какой небывалый позор на тебя свалится завтра.
        Должно быть, Саша очень долго ходил по улицам. Он не заметил, как солнце спустилось за крыши, в небе угас сверкающий свет, снег потускнел.
        Быстро меркнут декабрьские дни.
        Мальчик всё шагал и шагал. Вперёд. Назад. Каким-то образом он очутился на пустыре за школой. Деревянные домики смотрели на него своими крохотными окнами в белых сквозных занавесках. По колено в снегу, Саша притаился за углом керосиновой лавки, и в мире не было человека грустнее его.
        Вдруг он увидел Гладковых.
        Первым движением Саши было куда-нибудь скрыться. Всё что угодно! Провалиться сквозь землю. Вот до чего он дошёл! Он бежал от друзей, от мамы, из дому, он убежал бы и от завтрашнего комсомольского собрания, если б было куда убежать. Трус! Саша себя ненавидел.
        Но так как Гладковы направлялись прямо к нему с явным намерением рассчитаться за вчерашнее столкновение с Юлькой, он подавил в себе горе и придал лицу выражение полного презрения к опасности. Но ноги его в коленках дрожали, потому что он очень устал за сегодняшний день и был голоден. Ему хотелось сесть в сугроб и поплакать.

        — Зачем вы пришли?  — дерзко спросил Саша, но в сердце его шевельнулась надежда: «Юлька и Костя! Они могли придти за другим».
        — Мы гуляем. Ты разве не видишь?  — сказала с вызовом Юлька.
        Она заложила руки за спину.
        — Здесь красиво. Мы просто смотрим природу.
        И, вскинув голову, она полюбовалась снежным гребнем на крыше, потому что, право, нечем было ещё любоваться: до самой школы тянулся пустырь, слева дома заслоняли закат.
        — А вчера я упала нарочно.
        — Юлька! Для чего мы его искали весь день?  — спросил с удивлением Костя, который не умел притворяться даже в самой незначительной мере.
        — Я не знаю. Ты видишь, ему весело и без нас.
        Неизвестно, зачем понадобилось Юльке потешаться над Сашей: кто когда веселился с таким убитым лицом? Но она повторила упрямо:
        — Ему очень весело!
        Тогда он пошёл. Что же здесь оставаться? Но он не сделал и шага, Юлька схватила его за плечо, и Саша увидел такое участие и тревогу в её тёмных глазах, что, потерявшись, сказал:
        — Со вчерашнего дня я всё один и всё думал.
        — Ну сейчас! Тогда мы сейчас!  — бестолково, громко, растерянно крикнула Юлька.  — Костя, давай-ка скорей! Мы всё решим. Мы обсудим.
        — Но что обсуждать?
        Саша вдохнул глоток морозного воздуха, в груди стало немного просторней, Саша сказал:
        — Меня не примут в комсомол.
        И Юлька, которая не уступала в бесстрашии любому, самому храброму мальчику, опустила глаза и попросила беспомощно:
        — Костя! Всё-таки надо решить.
        Костя собрал всё своё мужество:
        — Могут не принять, Саша, но через полгода тебя уже, наверное, примут.
        Они замолчали. Напротив, в деревянных домишках, за белыми занавесками, зажёгся огонь; небо сразу густо засинело над крышами. Голубые сумерки опустились на землю, на пустыре было одиноко и тихо. С крыши сорвалась и со стеклянным звоном разбилась под ногами ребят ледяная сосулька.
        — Костя, сбор прошёл хорошо?  — с грустной улыбкой спросил Саша.
        Как недавно были эти счастливые дни! Они трудились вместе, рисовали картинки к истории Сэма!
        — Сбор прошёл хорошо,  — ответил Костя, заливаясь румянцем.  — Мы решили на пустыре сделать гору… Саша!  — он смущённо помолчал, раскапывая носком валенка снег.  — Саша, а ты завтра расскажи ребятам всё честно. Конечно, трудно мириться, если поссорился с целым классом. Но ведь ты сам виноват.
        Снова набрав полную грудь чистейшего, свежего воздуха, Саша сказал:
        — У меня ещё есть беда.
        — Какая?  — живо откликнулась Юлька.
        — Приехала мама.
        Юлька обменялась с братом удивлённым взглядом и осторожно спросила:
        — Саша, что ты сказал? Мне не очень понятно. Какая беда?
        — Мама приехала, а я всё скрыл от неё. Она не догадывается и очень весёлая, и я теперь ничего не могу ей сказать.
        — Не можешь?  — переспросил с возмущением Костя, он был снова разочарован в товарище,  — Почему? Из-за трусости?.. Я думал, Саша, у тебя есть убеждения. Если ты с убеждениями, ты обязан сказать. Если ты скроешь… Ну, уж не знаю…
        Он отвернулся. Это был человек, который не признавал середины: он уважал или нет.
        — Ты не знаешь, о чём я говорю!  — крикнул в бешенстве Саша; в груди его клокотали обида и гнев. Теперь все в нём подозревают плохое. Только плохое! Даже друзья.
        Невольно он сжал кулаки. Но Юлька встала между товарищами.
        — Объясни, Саша,  — доверчиво попросила она.
        У него всё ещё стучало сердце, сбившись с ритма. Но когда тебе доверяют…
        — Мы достигли в медицине новой удачи,  — сказал Саша.  — Завтра мама делает доклад в Академии. У мамы сегодня победа за десять лет работы. И вы знаете, у неё была бы раньше победа, если б не я! Я мешал, потому что был маленький. Вы понимаете, советские учёные нашли новый способ оперировать опухоли!
        — Ура! Браво! Я поняла! Саша, доклад в Академии?
        — Да. И, кажется, будут иностранные корреспонденты. Представляешь, как капиталисты надуются? Они там вешают негров, сажают коммунистов в тюрьму. А мы изобретаем всё самое лучшее. Сколько мы изобретаем всего! Какое всё-таки счастье!
        Но тут Саша вспомнил, что сам он невероятно несчастлив, и угрюмо замолк.
        Костя в замешательстве кашлянул:
        — Если ей рассказать, пожалуй, сорвёшь настроение. Твоей маме, я подразумеваю. Пожалуй, она переживать будет очень. Как бы не провалила доклад.
        — А я о чём говорю?  — горько ответил Саша.  — А я из-за чего мучаюсь? Должен сказать. И нельзя.
        — Нельзя! Ни за что!  — бурно вмешалась Юлька.  — С ума вы сошли, если только расскажете. Саша, переживай как-нибудь сам, чтоб она не заметила.
        Снова что-то тяжёлое навалилось Саше на грудь.
        — Попробуй-ка ты,  — ответил он сдавленным голосом.  — Мама всегда узнаёт по глазам. И теперь, наверное, догадается.
        Юлька посмотрела на мальчика и сказала застенчиво:
        — Смешной, по твоим глазам догадаться нетрудно. Ну, пойдём.
        — Куда мы пойдём?  — оторопев, спросил, Саша.
        Юлька сдвинула шапку высоко на затылок, что придало ей очень решительный вид.
        — С тобой. К вам. Костя, нельзя провалить завтра доклад, ведь верно? Как я радуюсь, когда наши в чём-нибудь добьются победы! А если добивается советская женщина, я особенно радуюсь. Так горжусь, точно это сделала я…
        Синий вечер. Небо. Слабые лучики звёзд. Под ногами звонкий хруст снега. Огоньки в окнах — голубые, красные, жёлтые.

        Шахматисты поневоле

        Итак, они шли с твёрдым намерением усыпить подозрение сашиной мамы. Над Сашей разразилась беда, но пусть его мать узнает о ней немного позднее. Завтра она должна быть спокойна. И Юлька шла впереди.
        Они вошли к Саше на цыпочках. Он заглянул в мамину комнату:
        — Я здесь. Я гулял.
        — Хорошо. Через час я буду свободна, Сашук.
        Мама сидела над книгами. Ворох книг и исписанных мелко листочков. Она улыбалась утомлённо и ласково.
        Саша вернулся к товарищам:
        — Работает. Давайте что-нибудь делать. Разговаривать, что ли?
        Юлька отбросила за ухо крутой завиток и, энергично тряхнув головой, отчего тёмная прядка снова упала на щеку, сказала:
        — Даю сеанс одновременной игры. Между делом могу разговаривать. Саша, есть две доски?
        — Есть-то есть…
        — Юлька, зачем?  — забеспокоился Костя.  — Ни с того ни с сего… Играй с одним Сашей. Мне не хочется что-то…
        — Хитришь!  — лукаво ответила Юлька.  — Тебе очень хочется. Боишься, сорвусь? Начинаю! Саша, иду. Костя, внимание!
        Тихо. Юлька следила за досками с затаённо счастливой улыбкой: видно было, что какая-то мысль её будоражит и радует.
        — Саша! Может быть, всё повернётся в хорошую сторону?
        — Юлька, не говори того, чего не думаешь.
        — Не говорю. Шах королю!.. Эх, Костя и у тебя съели коня.
        Юлька сняла с доски изящную резную фигурку, повертела в руках.
        — А вчера я познакомилась с Аллой.
        — Что особенного?  — возразил Костя, негодуя на себя за коня.  — Ты была знакома с ней раньше.
        — Нет, почти незнакома. Как мне хочется быть десятиклассницей! Даже завидно. Когда-то я буду? Она идёт, и подмышкой толстенная книга. Белинский, том второй, сочинения. Честное слово! Она мне сказала, что не разделяет взгляды Писарева на Пушкина. Не верите? Правда. Саша, ты не разделял когда-нибудь взгляды?
        — Что-то не помню.
        Он обдумывал ход. Хотелось бы выиграть, но… кажется, король его попал в вечный шах. Юлька рассуждает о Писареве, а между тем на обеих досках господствуют белые.
        Костя со вздохом вывел, слона. Он двинул его наобум и при этом с опаской покосился на Юльку. Она просияла: ход случайно оказался удачным.
        — Гениально! Если бы ты захотел, ты, Костя, мог бы быть мастером. Кроме того заняться ещё чем-нибудь. Алла считает, надо быть разносторонним. Теперь у нас с ней идеал — разносторонняя советская девушка! А вчера… Вы только послушайте, что было вчера! У нас одна девочка всю геометрию просидела под партой. Не верите? Правда!
        Юлька болтала безумолку: она подбадривала себя и храбрилась.
        — Просидела под партой? Что тут особенного?  — грустно ответил Саша.
        Он думал о маме. Она через стену слышит, должно быть, какой оживлённый здесь идёт разговор. Пусть бы Юлька проговорила до ночи. Что ей стоит? Неожиданно Саша сказал:
        — А у меня есть одна очень важная, трудная цель.
        В это время как раз вошла мама.
        — Какая, Саша, у тебя важная цель?  — спросила мама, опускаясь на стул.
        Сашина мама устала. Это видно по её лицу, осунувшемуся, с подчёркнутыми густой тенью глазами.
        — Я…  — сказал Саша неестественным голосом,  — Нас будут завтра обсуждать на общем собрании.
        У него было такое лицо, с каким, должно быть, человек бросается в омут.
        И он бухнул бы всё напрямик. Юлька кинулась спасать положение.
        — Они с Костей невыносимо волнуются. Но вам ведь тоже страшно делать завтра доклад?
        — Да, страшновато. Очень, если правду сказать.

        Она улыбнулась, разглядывая темноглазую девочку, у которой был отчаянно смелый и решительный вид.
        — А в комсомол я вступала двадцать лет назад,  — сказала сашина мать.  — Двадцать лет!
        Она прищурила серые тёплые глаза, словно всматривалась в давнее.
        — Помню этот день как вчера. Каждую чёрточку в нём. Каждый звук. Все свои мысли. В этот день с утра валил снег. Я шла в школу и думала: начинается новая жизнь! И действительно… Счастье, что юность моя прошла в комсомоле!
        Она замолчала и медленным жестом поправила волосы, выражение глубокой задумчивости легло на лицо, и она стала той единственной, ни на кого не похожей, особенной Сашиной мамой, которой он восхищался, гордился, которую любил и хотел уберечь от всех бед, но свои утаить от неё не умел.
        — Что с тобой, Саша?  — спросила она, второй уже раз за сегодняшний день, и встала.
        — Мама, тебе надо отдохнуть хорошенько. Ты забыла, у тебя завтра ответственный день.
        — А нам можно сыграть ещё партию?  — спросила Юлька нежнейшим, вкрадчивым голосом.  — Они хотят взять реванш, но я сомневаюсь. Едва ли удастся.
        С нетерпимой надменностью она кивнула на доски: жест маэстро, который снисходит.
        — Не удастся? Посмотрим!
        С видом смертельно задетого человека Костя ставил фигуры, не выпуская из поля наблюдения Сашу.
        — Реванш!  — пролепетал Саша, хватаясь за доску.
        — Ну, что ж!  — сказала мама с лёгким вздохом.  — Я действительно не спала эту ночь. А вы, я вижу, совсем ещё дети.
        Возражений не было, и это её удивило. Кроме того её удивила бурная шахматная лихорадка, которая внезапно их охватила, как малярийный приступ.
        — Мне бы хотелось…  — сашина мама задержалась у двери.  — Надеюсь, завтрашний день для вас будет очень большим. Самым большим, на всю жизнь.
        Все трое подняли от шахматных досок головы. И все промолчали.
        Некоторое время они играли в глубоком молчании. Довольно скоро все согласились на ничью.
        — Мы дети!  — сказала Юлька с горькой иронией.  — Им всегда это кажется.
        — Не стоит обижаться,  — миролюбиво ответил Костя.  — Зато завтрашний день обеспечен. И если придут эти, с блокнотами… из Би-би-си, она им докажет.

        Ключарёв против

        Открытое комсомольское собрание назначено было в понедельник, на три часа дня. Ребята успели после уроков зайти пообедать. Саша тоже прибежал домой. Он надеялся: вдруг мама вернулась из Академии. Взглянуть бы на неё до начала собрания! Мамы не было, хотя в комнате всё блестело, всё ждало её.
        Саша встретился с Костей в условленном месте, у сквера. Два верных, испытанных друга молча направились в школу, торопясь на собрание, в повестке которого первом вопросом значилось: «Приём новых членов в ВЛКСМ».
        Сегодня весь день для Саши прошёл в тяжёлом молчании. Если бы хоть кто-нибудь из ребят обратился к нему с самым ничтожным вопросом, Саша принёс бы повинную. Он рассказал бы им всё. Но ребята не замечали Емельянова. Это ранило Сашу. Он даже не старался притворяться беспечным. Кто поверит? Кроме того, он не мог.
        — Что мне делать?  — тихо спросил он Гладкова, к которому жался весь день.
        — Неужели ты надеешься, что ребята первые станут мириться?  — шепнул в ответ Костя.
        Нет, Саша не надеялся.
        — Подожду до собрания.
        Теперь оставались минуты. Подходя к школе, Саша невольно замедлил шаги: последние остатки мужества изменили ему. Кстати, на пустыре произошла задержка. Там толпились ребята.
        — Костя! Эй, Костя!  — закричали пионеры 21-го отряда, приметив вожатого.
        Вадик Коняхин бросил лопату и, не разбирая дороги, напролом полез к Косте, крича на весь двор таким тонким, пронзительным голосом, что звенело в ушах:
        — Погодите! Постойте! Я скажу! Я!
        Он застрял в целине; тем временем Шура Акимов обогнул по дорожке сугроб и, пока Вадик выбирался из снега, успел рассказать:
        — Мы передумали. Будем делать каток, а не гору. Директор обещал поставить фонарь, когда мы расчистим пустырь. А Таня сказала, что на открытии заведут радиолу, будем кататься под музыку, и считается, что каток для всей школы.
        Он вытер варежкой свой крохотный нос и поделился ещё одной новостью:
        — Ребята придумали написать Сэму письмо. Фамилии вот только не знаем. И адрес…
        В это время Вадик выбрался наконец из сугроба. Пионеры собрались возле Кости.
        — Напишем? Костя, напишем?  — кричал Вадик Коняхин,  — Как ты советуешь, о чём написать? Или пусть просто узнает о том, что мы есть?
        Саша угрюмо стоял в стороне.
        — Не опоздать бы нам!  — спохватился Костя, стараясь подавить оживление.
        Особенного ничего не случилось — по дороге перекинулся со своими пионерами словом, и только, а Косте от радости хотелось бессовестно громко смеяться. Но из солидарности с другом он принял грустно озабоченный вид.
        — Не опоздать бы нам! Саша, идём!
        Впрочем, они напрасно спешили. Правда, зал был почти полон, но члены комитета ещё не показывались. Коля Богатов, Таня, Алёша Чугай, Борис Ключарёв и ещё несколько человек собрались в пионерской комнате. Никакого заседания не было, ни протокола, ни повестки, просто был разговор по душам. Он возник потому, что Борис Ключарев, комсорг 7-го «Б», пришёл в комитет сообщить о своём отношении к приёму в комсомол Емельянова.
        Подперев кулаком висок и вытянув негнущуюся в колене раненую ногу, у стола сидел секретарь райкома Кудрявцев. Он молчал, внимательно слушал рассказ Ключарёва. Приезд Кудрявцева был неожиданным для всех, кроме Коли Богатова. Он не говорил никому о том, что ждёт Кудрявцева. Перебирая завязки своей папки с анкетами, заявлениями и другими деловыми бумагами, Коля стоял посредине комнаты. Его ошеломила история, которую рассказал Ключарёв.
        Директор Геннадий Павлович тихо постукивал коротенькими толстыми пальцами по столу. Казалось, все ждали, что же предпримет секретарь комитета Коля Богатов, а он в это время мучительно разгадывал, как бы поступил на его месте Кудрявцев. Но Кудрявцев хранил непроницаемый вид.
        «Ага!  — понял Коля.  — Они хотят, чтобы мы решали самостоятельно!»
        — Итак, Ключарёв, ты окончательно против?
        — Окончательно. Да.
        — Пора начинать,  — сказал нерешительна Коля.
        — Однако…  — возразил Алёша Чугай, перебирая на груди спортивные значки и делая вид, что страшно ими заинтересован.  — Надо решить: поддерживаем или отводим? Или мы придём на собрание без определённого мнения? Я за то, что поддерживаем.
        Ключарёв поднял серые, светлые, с острыми, как иглы, зрачками глаза:
        — Отводим!
        — Нет! Так нельзя!  — вдруг громко крикнула Таня,  — Так нельзя! Я два года знаю Емельянова. Здесь какая-то случилась ошибка.
        — По совести говоря, не вижу причин, чтобы Емельянова слишком строго судить,  — миролюбиво сказал Алёша Чугай,  — Учится парень хорошо. Ну, собственником оказался немножко. А все-то мы…
        — Что-о?!  — Богатов яростно одёрнул куртку, горячая краска обожгла щёки и лоб.  — Если мы будем так защищать Емельянова!.. Если комсомольцы решат принять Емельянова, потому что все мы «собственники немножко»… и миримся с этим спокойно!.. Значит, мы работаем плохо! Никуда! Нас должны переизбрать! Немедленно! Завтра!
        Богатов помолчал, хмурый и тёмный, как осенняя туча, и, решившись, сказал:
        — Пусть ребята сами разберутся в Емельянове. А кстати, и в себе разберёмся… Какие мы сейчас комсомольцы. Товарищи, пора начинать.
        Ключарёв и Таня ушли. Смущённо покашляв, удалился Чугай.
        Оставшись один, Коля сдержанно и официально спросил:
        — Товарищ Кудрявцев, как вы советуете мне поступить?
        — Поступай так, как подсказывают тебе твои комсомольские убеждения,  — ответил Кудрявцев.
        Да, Коля понял. Сегодня держит экзамен не только Саша Емельянов — все комсомольцы 407-й школы и он, секретарь комитета Коля Богатов, держат экзамен с ним вместе.
        Зал гудел. Народу собралось больше обычного. Прежде всего почти в полном составе явился 7-й класс «Б». Он занял четыре ближних к сцене ряда, и отсюда-то главным образом разносился по залу, то возвышаясь, то спадая, приглушённый, сдержанный, но неумолкающий шум.
        Вошли Костя и Саша, головы в первых рядах, как по сигналу, обратились к дверям. На мгновение шум снизился. Но вот показался Борис Ключарёв. Опять голоса заплескались. Это он, Борис Ключарёв, поднял нынче на ноги весь 7-й «Б». Кто-то радушно поманил его на припасённое место. Борис не пошёл к своим: он встал у стены.
        Саша и Костя сели рядом.
        Вначале Саша с таким удивлением разглядывал зелёные пальмы по краям сцены, стол, покрытый красным сукном, портреты и надписи на стенах, как будто впервые очутился в этом зале. Впрочем, скоро он устал притворяться. Он зажал между коленями переплетённые пальцы и больше не поднимал головы.
        Однако не он один испытывал сегодня тревогу. Неспокойно было на душе и у Бориса Ключарёва.
        Ключарёв не подошёл к своим оттого, что хотел ещё подумать перед началом собрания, хотя столько уж передумал за сегодняшний день. Конечно, Борис не мог назвать себя близким сашиным другом, вроде Кости Гладкова. Но Ключарёву нравился Саша. Так хорошо было, что он вступал в комсомол.
        Вдруг за один день всё изменилось. Что-то тайное и неизвестное раньше раскрылось в Саше и оттолкнуло Бориса.
        «А как он чувствует сам?»
        Ключарёв посмотрел в конец зала.
        Побледневшие щеки, вихор волос, жалко повисший надо лбом, сосредоточенный, ожидающий взгляд — весь какой-то перевернувшийся, новый, неясный, но несомненно страдающий Саша.
        «Переживает!» — Ключарёв смотрел, как прикованный, в конец зала. Саша, встретившись с ним глазами, нахмурился, отвернулся. «Товарищами теперь нам не быть,  — понял Борис,  — Как это плохо и жаль, но молчать я всё равно не могу».
        О многом ещё, стоя один у стены, подумал комсорг 7-го «Б»: о том, что такое смелость и честность, о долге, о дружбе и о том, как трудно обвинять и судить человека, когда жалеешь его.
        А собрание между тем всё не начиналось. Алёша Чугай и Вихров перехватили Богатова как раз в тот момент, когда он поднимался на сцену.
        — Колька, постой!  — Чугай развернул номер «Вечерней Москвы».  — Прочти!
        Вихров обвёл пальцем заголовок.
        Коля Богатов с откровенно озадаченным видом пробежал глазами статью.
        — Странно!
        — Сама судьба подослала бедняге на выручку вчерашний номер «Вечерней Москвы»,  — рассмеялся Алёша Чугай.
        — Ты думаешь?  — угрожающе спросил Коля, однако на объяснения времени не было.
        Зал внезапно затих. Почему такая тишина?
        — Э! Смотри!  — Чугай тронул Вихрова за локоть.
        Оба обратили взоры к дверям. У входа в зал стояли две девочки — Юля и Алла.
        — Явилась! Сумасшедшая Юлька!  — почти вслух простонал Костя.  — Она и с Аллой подружилась для смелости!
        Отчасти Костя был прав. Конечно, Юлька не отважилась бы придти в мужскую школу одна.
        — Разве могла она пропустить такой случай, когда меня принимают в комсомол?  — ворчал сконфуженно Костя,  — Она уговорила Аллу. Понятно, понятно! И меня ещё называют юлькиной тенью! Вот кто тень.
        Но в глубине души Костя был тронут.
        А Юлька чувствовала себя не очень уверенно даже в компании с Аллой; её вытянувшееся от волнения лицо побледнело. Надо было выдержать удивлённое молчание переполненного ребятами зала и, главное, надо у всех на виду сделать десять шагов, чтобы найти где-нибудь место.
        Кто-то насмешливо крикнул:
        — Вы ошиблись. У нас не турнир!
        — У вас открытое комсомольское собрание,  — спокойно ответила Алла, а Юлька с облегчением вздохнула: к ним направлялся Алёша Чугай.
        — Здравствуйте! У нас открытое собрание, верно. Садитесь! Пожалуйста!
        Не глядя, Чугай поднял за плечо первого мальчика, какой попал ему под руку, и с необыкновенной галантностью предложил Алле освободившийся стул. Тем же способом он раздобыл стул для Юли.

        Девочки сели в простенке между двумя окнами. Они не шептались, не обменивались на ухо мнениями. Алла решительно никакого внимания не обращала на тех ротозеев, которые всё ещё продолжали рассматривать известных шахматисток из соседней школы. Юлька старалась держаться также независимо, не спуская напряжённого взгляда со сцены.
        В конце концов самым любопытным из ребят наскучило вертеть головами. Они забыли о девочках, тем более, что раздался громкий голос Богатова:
        — Считаю собрание открытым.
        По залу прошёл гул и утих.
        …Выбирали председателя, секретаря, голосовали, шумели, утверждали повестку. Всё это проходило мимо Саши, где-то вне, далеко.
        Неожиданно Саша увидел на сцене Юрку Резникова.
        — Слово Богатову!  — прокричал Юрка Резников во всю силу мальчишеских лёгких, и гордясь и стесняясь своей роли председателя, но в то же время стараясь показать, что вести собрание — для него привычное дело.
        Что-то говорил Богатов. Вдруг зал умолк. Семиклассники в первых рядах обернулись назад.
        — Почему они смотрят?  — спросил Саша Костю.
        — Ты не слышал? Объявили повестку. Наш вопрос первый.
        Только теперь до Саши отчётливо донеслись слова Богатова:
        — Решим, достойны ли они вступить в комсомол. Мы принимаем в организацию новых членов. Мы должны знать, кого принимаем.
        И словно ударило молотком по виску:
        — Емельянов!
        — Выходи сюда, на сцену,  — сказал председатель.
        Юрка произнёс эти слова негромко, смущённый глубоким молчанием. Чтобы нарушить его, он звякнул колокольчиком.
        Саша шёл между рядами стульев. Это был самый длинный путь в его жизни. И всё же он не успел собраться с силами, пока подходил к сцене, и чувствовал, что даже губы на его лице побелели.
        Гордый тем, что держит в образцовом порядке такой переполненный зал, Юрка распорядился важным, председательским тоном:
        — Рассказывай биографию.
        — Я родился…  — начал Саша.
        Но тут что-то изменилось в зале. Движение пробежало по первым рядам, шопот, нарастая, поднялся до шума, чей-то выкрик оборвал сашину речь:
        — Не надо! Биографию после! Расскажи, что было в субботу, на физике!
        Так надвинулось то, к чему Саша готовился эти два дня. И вдруг что-то затихло в нём, улеглось, он начал различать перед собой знакомые лица и, чтобы быть ближе к ним, подошёл к краю сцены. Голос его слегка трепетал, но сейчас даже шопот был бы в зале услышан.
        — Когда у Надежды Дмитриевны разбился вольтметр, ребята решили сделать новый прибор. Все согласились, чтобы прибор сконструировал я.
        — Кроме тебя никто не сумел бы его сконструировать?
        Вопрос задан был из президиума. Саша оглянулся. Он не знал, кто тот человек, который сидел рядом с Геннадием Павловичем, его глаза смотрели прямо и чуточку жёстко.
        Саше не дали ответить. Из рядов семиклассников раздались голоса:
        — Конечно, сумели бы!
        — Юрка Резников сделал бы!
        — И Гольштейн!
        — И я!
        Резников звякнул колокольчиком:
        — Продолжай, Емельянов!
        — Я принёс вольтметр… и ребята хотели подарить его от класса. А я думал, если он мой… Мы поссорились. И я вижу, все мои мечты провалились… всё пропало. Тогда мне стало всё безразлично.
        В рядах семиклассников словно бомба взорвалась.
        — Тебе безразлично? А Надежде Дмитриевне как?
        — Не соглашался бы, без тебя могли сделать!
        — Я не думал!  — пытался оправдаться Саша, но Резников его перебил.
        Подняв над головой колокольчик, Юрка объявил, что, если не перестанут шуметь, он закроет собрание. Резников вошёл в роль, ему нравилось быть крутым председателем.
        — Говори,  — разрешил он, увидев протянутую руку.
        Ключарёв поднимался на сцену. Саша сходил. Они встретились на ступеньке и секунду смотрели друг другу в глаза. Саша опустил голову и, глядя под ноги, быстро пошёл на своё место.
        Слова Ключарёва настигали и гнали его:
        — В нашем классе ребята любят Гладкова и Емельянова. Емельянова даже больше любят за то, что он весёлый. Ребята с ним дружат. Но ведь сейчас мы принимаем их в комсомол. За Гладкова все поднимут обе руки: его уважают. Гладков не старается выставлять себя на первое место, он настоящий, самое главное для него — комсомольская честь. А ты, Емельянов?
        Борис замолчал. Вспоминая ссору Емельянова с классом и ту обиду, которую он пережил на уроке за ребят, и себя, и за Надежду Дмитриевну, он вскипел гневом. Но он приучался быть сдержанным, этот серьёзный худенький мальчик, который волю считал самым высоким человеческим качеством. И он заставил себя продолжать речь спокойно:
        — Мы, весь класс, дали тебе поручение. Я был уверен, что ты отнесёшься к нему, как к комсомольскому поручению. Я не догадался тебе об этом сказать. Но зачем говорить? Разве можно делить пополам свою жизнь: вот я комсомолец, а сейчас я просто Саша Емельянов? Нельзя! Настоящий комсомолец не может жить двойной жизнью!
        Почему все наши ребята загорелись желанием сделать вольтметр? Потому что мы любим Надежду Дмитриевну, мы хотели, чтобы она увидала, как ребята её уважают и как благодарны за всё, и чтоб она поняла: не один человек о ней позаботился, а весь класс. Вот чего мы хотели и добивались. А Емельянов? Чего ты добивался?
        Когда я позвал ребят на пустырь, чтоб обсудить, как нам выручить Надежду Дмитриевну, я думал: мы, комсомольцы, должны всегда идти впереди, должны первыми начинать всякое важное, полезное дело. Пусть вся школа узнает, что в 7-м «Б» — передовые комсомольцы и поэтому передовой весь наш класс! И мы все радовались, что ты согласился делать вольтметр. Но ты не понимаешь, должно быть, что такое комсомольские гордость и честь. Сорвалась твоя слава, и ты украл у ребят и Надежды Дмитриевны радость. Ты сам признался, что тебе стало всё безразлично. Тебе не важно общее дело, а важно своё. Мы это видели. Ты индивидуалист! И если представить… вдруг с нами случилась бы беда? Как ведут себя индивидуалисты в беде? Они спасают сначала себя, а не общее дело, не народ. И… я против того, чтоб индивидуалистов принимать в комсомол.
        Емельянов не заслужил комсомольского билета. Он до него ещё не дорос. И я против.
        Ключарёв сказал и ушёл. В зале воцарилось молчание. Многие тайно мечтали о том, чтобы всё оказалось ошибкой. Сейчас она разъяснится, тогда можно спокойно и весело проголосовать за Емельянова, о котором все говорят, что он неплохой парень.
        — Выступайте, ребята,  — убеждал председатель.
        У него был растерянный вид: собрание становилось не обычным, атмосфера сгущалась; теперь Юрка завидовал своим одноклассникам, которые дружно и тесно сидели внизу, у сцены. Он стоял один на глазах у ребят и учителей, щёки его краснели; ни с того, ни с сего Юрке пришла в голову несуразная мысль: «Вдруг кто-нибудь скажет: «Давайте заодно с Емельяновым и нашего председателя обсудим! Настоящий ли он комсомолец?» В сущности, так оно и получалось. Обсуждали не одного Емельянова.
        Комсомольцы выступали один за другим, они учились в разных классах, многие плохо знали Емельянова, но слова Ключарёва слышали все, после них говорить хотелось о том, каким должен быть комсомолец — на войне, на ответственном участке работы и теперь в обычной жизни, в школе.
        Из всех речей вытекало: нельзя принимать в комсомол человека, если он забывает о комсомольском долге и чести и в припадке тщеславия срывает общее дело.
        Казалось, сашина судьба была решена.
        Вдруг поднялся Костя Гладков. Он не мог заставить себя выйти на сцену и стоял рядом с Сашей, тяжело дыша, с блестящими от волнения глазами.
        Кудрявцев наклонился к председателю и что-то спросил.
        — Друг Емельянова!  — громко, на весь зал ответил Юра Резников.
        Костя густо покраснел.
        — Если друг, значит, нельзя выступать?
        — Нет, почему же? Напротив,  — спокойно возразил Кудрявцев.
        — Вот я и говорю…  — начал Костя.
        — Что ты говоришь? Пока ничего не слыхали!  — крикнул какой-то насмешник.
        Костя смешался.
        — Если вы думаете, что я из-за дружбы хочу защищать,  — сказал он, ужасаясь тому, что теряет ход доказательств.  — Я принципиально считаю… Ну да. Саша — мой товарищ. Я знаю, что он настоящий комсомолец. Мы с ним вместе готовились. Я все его убеждения знаю. Если бы Емельянов был плохой человек, я и дружить с ним не стал бы!  — Костя сел и махнул рукой.  — Провалил!  — шепнул он с горечью Саше.
        Но в это время на сцену вышел новый оратор.
        — Сеня Гольштейн!  — толкнул Костя Сашу.
        Саша не поднял глаз.
        — Товарищи!  — откашлявшись, солидно сказал Сеня.
        — Я хочу поставить вопрос с другой стороны,  — он снова покашлял и вдруг заговорил горячо и просто: — Ребята! Мы с Емельяновым сколько уж лет учимся вместе, а ни разу с ним не бывало такой истории, какая случилась из-за вольтметра в субботу. Нельзя по одному факту судить о человеке. Один факт отрицательный, а другие факты положительные. Например, Саша Емельянов очень идейный, я за это ручаюсь. И смелый, тоже ручаюсь. И надёжный товарищ. А в субботу он просто ошибся. И вот ещё что: нельзя ли узнать, кто давал Емельянову рекомендацию?
        Саша так невнятно ответил, что никто не расслышал. Он был бледен, на похудевшем лице светляками горели глаза.
        Сеня не решился повторить свой вопрос. А Юрка Резников крикнул громко:
        — Кто рекомендацию дал, пусть не прячется! Пусть защищает, если давал!
        Ребята оглядывались друг на друга, ища глазами, кто прячется.
        Поднялся Коля Богатов, вынул из папки листок и ясно, чётко, раздельно прочёл:
        — «Я, член ВКП(б) с 1942 года, рекомендую своего сына Александра Емельянова в ВЛКСМ. Мой сын запальчив, горяч, из-за горячности может сорваться, может наделать ошибок, но он до конца предан Родине, верен в дружбе, отзывчив на чужую беду и безусловно неспособен на ложь. Таким я знаю Емельянова Сашу четырнадцать лет. Уверена, что комсомол его сделает ещё прямее, достойнее и выше».
        Богатов аккуратно сложил листок, неспеша спрятал в папку и молча сел.
        Никто не оглянулся на Сашу, только Костя, прикоснувшись ладонью к его холодной, неподвижной руке, шепнул:
        — Саша, ты, смотри, не заплачь.
        — Я её опозорил,  — ответил коротко Саша.
        В передних рядах, словно Петрушка в кукольном театре, вынырнул плоский, рыжеватый затылок Лёни Пыжова.
        — Вот как мама по знакомству похвалила сыночка! Хи-хи!
        Зал вдруг взревел. Ребята топали, стучали, орали. Лёня Пыжов, как черепаха, втянул голову в плечи, а на сцену великолепным, спортсменским броском вскинул своё ловкое, стройное тело Чугай.
        — Повтори!  — рявкнул он.
        — Чего повторять? Разве не слышал?
        — Кто заодно с этим глупым подростком не верит нашим матерям и отцам?  — крикнул в зал Алёша Чугай.  — Встать!
        Зал не шелохнулся.
        — Своего выгородить всякий старается!  — трусливо и дерзко подал голос Пыжов.
        Чугай усмехнулся, вытащил из кармана газету, развернул и сказал:
        — Разрешите вас познакомить с поручителем Емельянова.
        — Не надо, Чугай. Не относится к делу,  — хмурясь, остановил его Коля Богатов.
        — Нет! Извините! Если так поставлен вопрос… если этот Пыжов!.. Читаю! Внимание!
        «Искусство и мужество» — называлась статья. В ней описывалась редчайшая по своей сложности операция, которую в рядовых условиях районной больницы провёл молодой советский хирург, отвоевав у смерти обречённую жертву. То, что успех операции являлся крупным успехом всей советской медицины, был факт. И то, что смелый новатор, хирург Емельянова, была матерью семиклассника Саши,  — тоже факт, хотя о нём не сообщалось в газете.
        При первых же словах Саша дёрнулся, порываясь бежать, охнул, вцепился в спинку переднего стула и, прикусив больно губу, застыл, не дыша.
        Бурные возгласы, ликование, шум были ответом на эту статью.
        Ребята хлопали в ладоши, вскакивали с мест, кто-то крикнул:
        — Принять Емельянова! Принять!
        Тогда Саша встал.

        Шум оборвался, резко наступившая тишина почти оглушила. Саше казалось: он падает в тишину, как в колодец. Он держался за спинку стула.
        — В газете написано о, маме — не обо мне. Я не хочу, чтобы из-за маминого торжества меня принимали. Пусть меня обсуждают за то, что я сделал сам,  — говорил он с упорством отчаяния.
        В этот миг Саша снова увидел на сцене незнакомые карие, с рыжеватыми зрачками глаза и поразился тому, как изменился их взгляд: он ободрял и поддерживал Сашу. Человек, которого Саша увидел сегодня впервые, нагнулся к Богатову, что-то ему говорил. Коля кивнул, соглашаясь, и встал:
        — Ребята! Емельянов правильно считает, что слава матери не может его защитить. Это он честно решил. Мы все с ним согласны. Но если кто-нибудь знает факты из его собственной жизни, которые могут поспорить с тем, в чём виноват Емельянов… Говорите, ребята!
        Он выжидал некоторое время и, наконец, заметив чью-то поднятую руку, весело пригласил:
        — Кто там хочет сказать? Выходи на сцену, сюда!
        И вдруг все затаили дыхание, слышен был только лёгкий стук каблучков.
        Саша зажмурил глаза и открыл: нет, ему не почудилось — Юлька!
        Она стояла у рампы и теребила и мяла оборку своего чёрного передника.
        Все молчали, молчала Юлька.
        Да, Юлька оказалась вовсе не такой смелой девчонкой, чтобы спокойно стоять в этом чужом мальчишеском зале, перед огромной толпой. Она приказывала себе: «Говори!» И молчала.
        — Что же, девочка?  — раздался позади тихий голос.  — В судьбе твоего товарища изменится многое, если ты знаешь о нём то, что другие не знают. Пора начинать. Нельзя быть трусишкой.
        Юлька круто обернулась. Человек сидел в странной позе, протянув вперёд длинную, прямую, как палка, ногу; его рыжеватые глаза смеялись Юльке.
        Вот и хорошо, что он обругал её трусишкой.
        Юлька ответила надменным, негодующим взглядом, смахнула со щеки завиток и вдруг стала бесстрашной.
        — Меня зовут Юлей Гладковой,  — сказала она.
        Этого можно было и не говорить. Её знали все. В зале на стене висел бюллетень со статьёй о турнире и с портретом чемпионки, нарисованным Вихровым.
        — Саша — друг моего брата и мой. Я не защищаю его: он поступил очень плохо. Он оказался индивидуалистом, когда подвёл весь свой класс. Сашина мама написала, что он может сорваться. И верно, Саша сорвался. Но один только раз. А я расскажу вам другое. Недавно Костя готовился к сбору. Мы с ним замучались, но ничего не могли придумать особенного, чтобы вдохновить пионеров. А Саша придумал. Он к нам примчался… вы-то не видели, каким он был в это время счастливым, как он радовался, что помог товарищу! Он рисовал, сочинял, он так упорно трудился! И вот сбор прошёл хорошо. Костя!  — через зал крикнула Юлька.  — Ты ведь знаешь что, если бы не Саша…
        — Знаю!
        — Но дело не в этом,  — сказала Юлька, в раздумье покачав головой.
        Она держалась теперь просто и без тени смущения, её уверенный голос слышен был во всех уголках зала.
        — Саша мучается оттого, что сделал плохое и… не помнит, совсем позабыл о том, что он сделал хорошего.
        Она замолчала, опустила глаза; чуть краснея, исподлобья глянула в зал и негромко спросила:
        — Пусть он не помнит, но мы-то должны?
        — Правильно!  — рявкнул над её ухом голос.
        Юлька отступила, удивлённо разглядывая толстощёкого мальчика, который потешно косил одним глазом.
        Володя Петровых ещё во время юлиной речи забрался на сцену. Спрятавшись в складки занавеса, он неслышно стоял до тех пор, пока что-то не вынесло его из засады.
        — Ребята! Товарищи! У Саши индивидуализм был только в зародыше. Комсомол перевоспитает его. Ручаюсь и беру под ответственность! Вообще Сашу жаль… Я за то, чтоб принять!
        Юрка Резников, задетый тем, что Петровых, этот увалень, не испросив у него разрешения, самовольно ввалился на сцену, зазвонил в колокольчик:
        — Просите слова! Просите!
        Но его одноклассники, к стыду председателя, оказались недисциплинированными до бессовестности. Никто не желал просить слова.
        — Принять!  — кричали в первых рядах.
        — Емельянов исправится. Он идейный, я знаю!  — твердил Сеня Гольштейн.
        — Принять!!
        Они разом умолкли, когда на сцене появилась Надежда Дмитриевна. В синем праздничном платье, украшенном на груди, как цветком, кусочком тончайшего кружева, седая учительница была красива той достойной, величественной красотой умной старости, которую мальчики привыкли приветствовать стоя.
        В первых рядах один мальчик встал. Это был Ключарёв. Как по команде, за ним встал весь 7-й «Б». Зал поднялся, мгновенье молчал и вдруг разразился восторженным шумом. Ликуя, смеясь, отчего-то волнуясь, чему-то радуясь, ребята били в ладоши. Зал бушевал.
        Потрясённая учительница слушала этот ураган. Наконец он утих.
        — Дети!  — сказала Надежда Дмитриевна.  — Я работала 35 лет для того, чтобы заслужить такую награду. Выше почести нет, чем та, которую вы мне оказали сегодня. И я знаю: наша школа, учителя, комсомол воспитали из вас настоящих людей — советских граждан, честных и смелых патриотов, хотя о патриотизме сегодня не сказано было ни слова. Я поняла, что вы патриоты нашей мужественной Родины, по тому, как настойчиво бьётесь вы за чистоту комсомольского имени, за высокую, строгую честь быть комсомольцем. А теперь…  — Надежда Дмитриевна улыбнулась, поднесла руку к прекрасным, белым, как переспелый овёс, волосам и сказала; — Если моя седина не лишает меня права голоса на комсомольском собрании, я голосую за Сашу. Он получил сегодня суровый урок. Но вы, его товарищи, с ним, и с вами он будет хорошим комсомольцем. Поверьте старой учительнице!
        Снова забушевала ребячья толпа. Снова, выбиваясь из сил, бедный председатель трезвонил в колокольчик, секретарь, грызя карандаш, ломал голову над тем, как такое записать в протокол.
        Широко улыбаясь, отчего на его правой щеке обозначилась непростительно детская ямка, Богатов спросил секретаря райкома:
        — Вы будете выступать, товарищ Кудрявцев?
        — Что же выступать?  — весело развёл тот руками.  — Сказано всё.
        И именно этот момент Вихров спешно запечатлел в зарисовке, озаглавив её «Оживление в президиуме».
        Но Саша не видел ничего. Горячий туман наплыл на глаза.
        Костя встал и загородил Сашу спиной от ребят.

* * *

        Они возвращались домой.
        И опять декабрьский снег звенел под ногами. Вспыхивали, гасли и снова мерцали на снегу зелёные, синие искры, словно упавшие с неба звёзды. Из заводской трубы всё бежала, бежала куда-то гряда кудрявого белого дыма.
        Вдруг впереди Саша увидел Бориса. Неизвестно, почему он прогуливался здесь один. Он остановился, заметив Сашу, а тот, не размышляя, не заботясь о том, как его примет Ключарёв, кинулся к нему:
        — Борис! Ты правильно сделал, что выступил против меня! Ты говорил прямо, что думал! Давай всегда так… без страха!
        Острые, светлые глаза Ключарёва успокоились, потеплели.
        — Давай! Согласен! Вот это здорово! Я-то боялся: вдруг ты не поймёшь! Саша! Я рад, что ты комсомолец!
        — А я теперь знаю, что совершенно не могу жить один!  — сказал Саша твёрдо.
        Он оглянулся и увидел лица товарищей и радость в их застенчивых дружеских взглядах.
        Как всё ново, как необыкновенно кругом: тихий сквер, залитый ярким светом луны, мерцанье снежинок! Иней. Пушистые тополи. Небывало прекрасный синий вечер опустился на землю. Новая жизнь впереди!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к