Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .

        Осень Мария Павловна Прилежаева

        Прилежаева Мария Павловна
        Осень

        Мария Павловна ПРИЛЕЖАЕВА
        ОСЕНЬ
        Памяти мужа и друга
        Александра Григорьевича Уманского
        1
        Ровно в семь звонил будильник. Пронзительно на всю трехкомнатную квартиру, с ванной, стенными шкафами и прочими современными удобствами.
        Анна Георгиевна вскакивала первой. Всунув ноги в тапочки, открывала настежь окно.
        - Подъем. Раз - и, два - и. Вдох, выдох.
        Старая няня, крупная старуха с большим носом и крошечным пучочком изжелта-белых волос на макушке, оставляла кашу довариваться, на маленьком огне и, шаркая шлепанцами, шла из кухни к Ляльке.
        - Вставай, подымайся книжку учить, ум точить, - низким голосом, сильно окая, приговаривала она, застегивая на Ляльке платье и перевязывая ленточками метелки над ушами.
        Игорь Петрович, досыпавший последний сон в обнимку с подушкой, шумно всхрапнув напоследок, откинул одеяло.
        - Привет! - сказала Анна Георгиевна.
        - Да здравствует день, солнце и богиня Афродита в халате, - ответил муж.
        - Игорь, не шалопайничай с утра. Раз - и, два - и. Лялька, становись на зарядку.
        Через полчаса, одетые, умытые, они сидели в кухне за квадратным столом в красную и белую шашечки и, как добрая, наиболее благоразумная половина человечества, ели кашу из овсяных хлопьев. Игорь Петрович кончил, подмигнул Ляльке. Лялька радостно улыбнулась во весь рот без двух передних зубов.
        - Папа, ты что?
        - Показательный завтрак перед трудовым днем образцово-благополучной семьи.
        - Идейной, - вставила Анна Георгиевна.
        - Под руководством нашей просвещенной, политически выдержанной, морально устойчивой мамы.
        - Наперекор вольнодумству отца, - подобно мячу в волейболе, вернула Анна Георгиевна.
        - Мама, что такое вольнодумство отца?
        - Попалась, Егоровна, - хмыкнул Игорь Петрович. - Выкручивайся.
        - Чего же выкручиваться? Скажем прямо: вольнодумство - это беспорядок, ветер в голове... правда, не всегда.
        - Ага, с оговорочкой.
        - А я все равно люблю папу, - сказала Лялька, потянулась, прильнула розовой щечкой к щеке отца с каштановой полоской бакенбарды. - Папа, ты добрый-предобрый!
        - Эко дитё смышлёно, что ни скажет, рублем подарит, - растрогалась нянька, постучала по столу костяшками пальцев. - Не сглазить бы.
        - Результаты твоего идейного воспитания, Анна! - засмеялся Игорь Петрович. - Нянюшка, стол из пластмассы, а от сглазу по дереву надо стучать, и не сверху, а снизу.
        - Что такое "от сглазу"?
        - Лялька, няня шутит. И папа шутит. И я шучу.
        Ровно в восемь они втроем были на улице. Сентябрьское утро с высоким куполом неба ясно и чисто. Во дворе на аккуратных клумбах пестро цвели георгины. Довольно гулили голуби, перебирая коротенькими лапками.
        Игорь Петрович на ходу развернул свежую "Правду", пробежал заголовки, сунул в портфель.
        - Ма! Па! А наш второй лучше всех в школе, у нас хулиганов нет, и ябед нет, и четыре отличника. Папа, а отличники все только девочки.
        - А ты?
        - Римма Федоровна говорит, не хватает сознательности.
        - Вот те на! Мама такая сознательная...
        В двух кварталах от дома Лялька махнула, прощаясь, рукой и свернула в тупичок, где, замыкая его, стояло четырехэтажное серое здание с широким подъездом. Не читая вывески, можно было догадаться, что это школа. Лялькина школа номер один в центре города, сооруженная по типовому архитектурному проекту, подобно всем школам во всех городах Советского Союза.
        - Эй, Лялька, подтянись в смысле сознательности! - крикнул отец.
        Дальше, до бульваров, они пошли вдвоем. Бульваров в их городе три липовый дореволюционных времен и два продолжающих его молодых, где вперемежку стоят липы и клены, тихие березки, тонкие осины с дрожащей листвой.
        Бульвары - любовь и гордость города. Безобразничать на бульварах не позволено никому, во всяком случае на глазах у народа. Даже среди молодых парней с гривами до плеч редко кто кинет на песчаную дорожку окурок. Как из-под земли вырастет дюжий дружинник или какой-нибудь старожил, ревнитель городской красоты и порядка.
        У бульваров им расходиться. Игорю Петровичу вправо, он пошагает почти бегом, чтобы в срок успеть на работу. Анне Георгиевне не к спеху, до девяти время есть. Она любит в любую погоду медленно идти бульварами и думать. Или не думать, а просто идти. С ветки беззвучно сорвется лист, плавно покружит в воздухе и ляжет на песок дорожки. Клены льют желтый свет. В городе много кленов, оттого полна золотом осень.
        Минуту они постояли. Он, высокий, темноглазый, с пушистыми баками вдоль смуглых щек. Стандарт? Может быть.
        "Мой милый "стандарт", в модной замшевой куртке, с карманами и кармашками, застежками "молниями". До чего же фасонист, хотя и на серьезной работе!"
        - Игорь, а хорош ты у меня, - любуясь им, сказала Анна Георгиевна.
        - Егоровна, и ты у меня неплоха, - в тон ей ответил муж.
        - До вечера, Игорек.
        - До вечера, но не до самого позднего. В кино французский фильм. Поглядим?
        - Поглядим.
        - Всего, богиня Афина.
        - Ну уж! И Афродита и Афина.
        - Мудрость и красота - это ты возлюбленная жена моя!
        Он театральным жестом снял шляпу.
        - Игорь, брось, люди видят. Несолидно, право.
        Они разошлись.
        "Так и живем", - думала Анна Георгиевна, медленно идя бульварами, радуясь свету солнца сквозь шатры кленов, вдыхая острый, чуть горький запах осени.
        "Человек редко говорит о себе: я счастливый, - думала Анна Георгиевна. Оттого, что всегда хочет больше? Или из суеверия, чтобы не спугнуть? Или счастье, как здоровье, не замечают? Я тоже боюсь сказать вслух, но про себя... Милый, мне нравится, что ты меня называешь Егоровной, легкий, беспечный, а в главном серьезный, - все в тебе нравится. Дом, семья, интересная работа - чего же еще?"
        Но тут какое-то тревожное чувство тихонько поднялось в ней и постучало: взгляни. И она поглядела в сторону, где, отделенная от главной аллеи рядом молоденьких деревцов, тянулась узкая боковая аллейка. Так и есть. Вот уже несколько дней она встречала здесь на бульварах пожилую женщину. Простоволосая, в светлом пальто спортивного покроя, коричневых туфлях на низком каблуке, женщина напоминала отслужившую службу спортсменку, какую-нибудь бывшую звезду. А что? Приехала на покой в их ничем не примечательный, сравнительно тихий районный город. Чего не случается в жизни?
        Отчего-то Анну Георгиевну беспокоит замкнутый вид пожилой спортсменки, хмурость глаз, глядящих вдаль, не замечающих никого вокруг.
        Анна Георгиевна легко общалась и сходилась с людьми и привыкла почти всегда в ответ встречать дружелюбие, а тут отчего-то не решалась подойти к спортсменке.
        Подойти бы: "Я вижу, с вами неладно. Может быть, надо помочь? Или я ошибаюсь?"
        Вообще Анну Георгиевну тянуло так или эдак познакомиться с женщиной, каждое утро последнее время встречавшейся ей на бульваре.
        Но что-то ее останавливало.
        2
        Это случилось месяцев семь-восемь назад. В школу номер один, что стоит в тупичке недалеко от бульваров, явилась посетительница, лет сорока пяти, с подстриженными, слегка вьющимися рыжеватыми волосами. Впрочем, рыжеватость не была отличительной чертой ее внешности, ибо большинство женщин ее возраста и старше красились в тот же цвет за отсутствием других колеров в городских парикмахерских. Более отличала ее тщательно маскируемая начесанными прядками, досадная лысинка на затылке.
        Пришедшая была одета в коричневый трикотажный костюм с ярко-оранжевой блузкой. Тройной ряд янтарных бус укрывал начавшие обозначаться морщинки на шее.
        Такая посетительница явилась однажды в школу номер один.
        Шли уроки. Учительская, обставленная несколькими небольшими полированными столиками, длинным столом посредине и шкафами для учебных пособий вдоль стен, была пуста. Но, услышав чьи-то шаги, из смежного с учительской кабинета показался директор.
        - Надежда Романовна!
        - Здравствуйте, Виктор Иванович, - отвечала она. - Выгодная у вас резиденция: в коридор ход и в учительскую ход, бдительное око нарушения там и тут не пропустит.
        - Пожалуйста! - почтительно, несколько старомодным жестом пригласил директор гостью в кабинет.
        - Пока уроки, можно и здесь. Здесь солнце, - возразила она.
        - Вы правы, а в моей, выгодной, как изволили заметить, резиденции хоть с утра зажигай электричество. Хорошо ли здоровье, Надежда Романовна?
        Они уселись за длинный стол, с краю, друг против друга. Надежда Романовна перебирала янтарные бусы на шее.
        - Здоровье прекрасно, Виктор Иванович. А разговор предстоит серьезный.
        - Слушаю, - насторожился директор.
        - Вы в школе этой всего второй год?
        - Да, - еще более насторожился директор. "Ведь знает. Зачем спрашивать о том, что известно?"
        - Отличие от прежнего порядочное? - продолжала она.
        - Что говорить! - возбужденно воскликнул Виктор Иванович. - Окраина, новостройки, ямы, глина, неубранность. Или центр. Какое сравнение?
        - И коллективом довольны?
        - И коллективом доволен.
        Она помолчала, перебирая янтарные бусы. Он с беспокойством хмурил брови. Чем дольше длилось молчание, тем беспокойнее хмурились брови директора.
        - Дело в том, - наконец заговорила она, - коллектив у вас приличный, но... слишком женский монастырь... выражаясь языком устарелых понятий.
        - Надежда Романовна! - искренне изумился директор. - А в других школах? Во всех школах то же. Статистика показывает: восемьдесят процентов учителей - женщины. Факт. Где вы наберете мужчин? Мужчины в кибернетике, атомных институтах, самолетостроениях...
        - Да. Но... выражаясь языком поэзии, кто ищет, тот найдет.
        Он, не понимая, куда она клонит, в удивлении на нее глядел.
        - Я не от себя, Виктор Иванович. Руководство считает... Но ближе к делу. По предварительному распределению молодых специалистов из областного педвуза в наш район к будущему учебному году направляется несколько человек. Так вот один словесник, способный, почти отличник... Так вот руководство рекомендует его в вашу школу. Его. В вашу. Школу, - чеканя слова, повторила она.
        Он в растерянности потер лоб.
        - Но у меня нет вакантных мест. Своим учителям не хватает часов.
        - На окраине перегрузка, у вас недогрузка. Все только в центре желают работать. Негосударственный подход, - внушительно возразила она.
        - Пошлите его на окраину.
        Она откинулась на спинку стула и, ухватив в горсть и туго затянув на шее янтарные бусы, долго молча глядела на него.
        "Ну и дурак!" - отчетливо прочитал он в ее тяжело остановившемся взгляде.
        - Руководство рекомендует... вам понятно?
        Постепенно он начинал понимать. Он закусил губу, чтобы не выдать вслух негодование. Руководство! Дергают, требуют. Приказ за приказом. Разумеется, этого пижона, который и до диплома еще не дотянул, они не имеют права ему приказать взять при отсутствии свободных мест в школе. Но... То-то и дело, что "но"...
        Он пожал плечами:
        - Не знаю, где найти выход.
        - Я затем и пришла, чтобы вместе... - смягчилась она, ложась грудью на стол, чтобы быть к нему ближе. - Виктор Иванович, я ваш друг. Я хочу вам только хорошего. В вашем положении, когда вы всего второй год директорствуете в лучшей в городе школе...
        - Но какой выход? Выход?
        Зазвенел звонок к концу урока, и сразу школа вся загудела, топот десятков ног донесся из коридоров в учительскую; учителя входили один за другим с журналом или кипой тетрадей, кивали, здороваясь с Надеждой Романовной.
        Вошла пожилая учительница в темном платье, ладно сидящем на ее статной фигуре.
        - Представьте, товарищи, что со мной было! - ни к кому не обращаясь, смеясь, говорила она. - Представьте, веду на полном подъеме урок, по ходу дела надо почитать из Белинского, хвать очки, а их нет. Заметалась туда-сюда. Ребята углядели: "Что вы?" Очки, говорю, потеряла. Они как грохнут!
        - Как "грохнут"? - преувеличенно удивляясь, с холодком спросила Надежда Романовна.
        - А так. Расхохотались. Да хором, вон очки, вон у вас на цепочке висят. И верно, висят. Я эту цепочку недавно завела, еще не привыкла... Беда мне с очками! То и знай, что ищу. Да что я! Про то, как бабушки теряют очки, сто раз в детских книжках написано.
        - Не все. Не всегда, - возразила Надежда Романовна, поведя на директора настойчиво что-то подсказывающим взглядом. Он отмолчался.
        "Увиливаешь? Рано или поздно заговоришь, голубчик", - внутренне усмехнулась она. И грустно сочувствуя:
        - Склероз, Ольга Денисовна. Неизбежное явление в ваши годы.
        - Так уж и неизбежное?
        - С природой не поспоришь. Вон в журнале "Здоровье" пишут: свежий воздух и покой. Единственное лекарство: свежий воздух, душевный покой.
        3
        Итак, приказ. Без печати и штампа, даже вовсе без бумажки, где несколько лаконичных слов, не допуская возражений, диктуют... Впрочем, подобного рода приказы в печатном виде не отдают. Их отдают устно. Через доверенное лицо. Без свидетелей.
        Виктор Иванович сидел за письменным столом в своем неуютном и темном директорском кабинете. У него не было привычки шагать при обдумывании острых ситуаций, подобно сегодняшней, когда непременно надо принять то или иное решение.
        Сутулясь, с нахмуренным лбом, он сидел неподвижно, и только длинные крепкие пальцы время от времени отбивали по столу сердитую дробь. То или иное решение? Черта с два! Решение одно. Какого-то юнца со студенческой скамьи, наверное, пижона, маменькиного, вернее, папенькиного сынка, протеже, а может быть, родственника прямого начальства, надо устроить в школу номер один.
        Виктор Иванович даже тихонько простонал, вспоминая, каких усилий стоило ему добиться директорства в этой школе, где учительский коллектив, традиции, репутация лучшей в городе были созданы до него, не его трудами, и где он получил благоустроенное жилье на первом этаже, вместо прежней одной комнатушки на всю семью в коммунальной квартире. А в перспективе жилищный кооператив в центре города, в районе бульваров. Виктор Иванович стукнул кулаком.
        - Черт! Черт и дьявол! - выругался директор.
        Никогда ничего не давалось Виктору Ивановичу даром или хотя бы легко. Всего добивался тяжким трудом. Если бы только трудом!
        Всякий раз, когда приходилось идти на сделки с совестью, Виктор Иванович страдал. А приходилось. Не постоянно, но приходилось. Виктор Иванович мучительно помнил все эти случаи. Значит, не совсем угасла совесть? Почему угасла? Чепуха! Другие и не на такое идут. И ничего. Сходит. Да еще в почете, продвигаются, повышаются, уважаются...
        А он, интеллигентик, хлюпик, несмотря на солидную фигуру, плотные плечи, благообразно спокойную физиономию, он помнил все случаи, и его обжигало стыдом.
        Вот... например... а... и вспоминать тошно. Вот, например, батюшки мои! Лет двадцать тому другой давно позабыл бы, а он все держит на сердце. Он был молод, холост, свободен, в сущности, ни от кого не зависим, когда его послали обследовать преподавание одного чудака старикана, биолога, о котором (Виктору Ивановичу было это известно) в роно сложилось неблагоприятное мнение. В ту пору кукуруза была "царицей полей". Надо же было тому старикану (Виктор Иванович как сейчас видит его - в потертом пиджачишке, высокий, костлявый, с растрепанной шевелюрой и какой-то сумасшедшинкой в запавших глазах), надо было этому одержимому пуститься при постороннем рассуждать о вреде распахивания окских заливных лугов. Да как! С дрожью в голосе, почти со слезой. Он, видите ли, родом оттуда, ему жаль заливные луга на Оке; он, видите ли, считает кукурузу южной культурой. Скажите, какой сельхозминистр отыскался! Ты - учитель и обязан давать учащимся сведения в объеме программы и освещать соответственно установке данного времени.
        Виктор Иванович присутствовал наблюдателем на уроке один. Можно бы промолчать в роно об антикукурузных настроениях чувствительного биолога...
        После он всячески старался его избегать, но, как ни старался, встретил однажды у входа в кино. Виктор Иванович хотел вильнуть в сторону, старик заступил дорогу.
        - Молод еще, а уже доносчик, да усердный.
        Старик сказал тихо, даже без гнева, скорее печально, но вокруг услыхали. Виктора Ивановича хлестнуло как плетками несколько взглядов... И тогда, и потом, и сейчас даже втихомолку он избегал признаваться себе, что это были за взгляды.
        Он резко поднялся и вышел в учительскую. Погруженный в размышления, он пропустил звонок к большой перемене и застал в учительской спор. Спорили сидевшая за своим столиком Ольга Денисовна и математичка Маргарита Константиновна.
        - Конечно, вы знаете литературу глубже меня, но я не понимаю, неужели так уж совсем нельзя отступить от традиции классики? - горячилась Маргарита Константиновна, стоя возле столика Ольги Денисовны. - Конечно, Толстой гений, но нельзя повторять даже гения.
        - Не надо повторять, - с улыбкой отвечала Ольга Денисовна, - Толстого и захочешь - не повторишь. Да только, я думаю, новизна не в приемах и стиле. Жизнь диктует новизну.
        "Не может без университетов", - хмуро подумал Виктор Иванович.
        Где-то в глубине души он чувствовал, в нем нарастает раздражение против Ольги Денисовны, но хитрил с самим собой, не вдаваясь в анализ причины.
        - Очки не потеряли, Ольга Денисовна? - деланно усмехнулся он.
        Математичка удивилась:
        - При чем очки?
        - Вчера надо мной пошутили они с Надеждой Романовной, - без обиды сказала Ольга Денисовна.
        Математичка еще удивленнее вскинула узенькие брови:
        - Надежда Романовна умеет шутить? Вот уж не знала!
        - В своем духе. Открыли во мне склероз, подняли на смех.
        - Какой уж смех? Тут не до смеху, - буркнул директор.
        На столике перед Ольгой Денисовной лежала стопка тетрадей.
        - Можно? - спросил он и, не дожидаясь ответа, взял верхнюю. Зачем? Ни за чем. Просто так. Впрочем, как директор, понятно, он всесторонне интересовался педагогическим процессом в своей школе. Он бегло просмотрел в тетрадке сочинение, написанное аккуратным девчоночьим почерком. Вернулся к прочитанному, перечитал внимательнее. В третий раз вслух.
        "...Мне не нравится Чацкий. Хотя Грибоедов хочет показать, что он умен, на самом деле этого нет. Разве умный человек мог полюбить Софью? Кто такая Софья? Пустышка, жалкая, бессодержательная барышня. Умереть можно от скуки, как она играет в молчанки с Молчалиным. И Чацкий не видит ничтожества Софьи? Где же его ум? Если Чацкий хочет выбрать Софью в подруги, недалеко он ушел от нее!
        Еще есть пословица: "Не мечите бисер перед свиньями". Перед кем мечет Чацкий свой гнев? Перед фамусовыми, скалозубами, хлёстовыми? Он должен презирать их и гордо молчать. Нет, Чацкий не мой любимый герой".
        - Уф! - громко выдохнул Виктор Иванович, прочитав страничку из сочинения восьмиклассницы Ульяны Олениной. - Что это? Как вы это назовете? - с искренним недоумением спрашивал директор, держа тетрадку, с превеликой осторожностью отстранив от себя, будто гранату, которая вот-вот взорвется.
        - По-моему, Ульяна самостоятельно думает, - сказала математичка Маргарита Константиновна.
        - Я поставила ей пятерку за самостоятельность, - сказала Ольга Денисовна.
        - Вижу. И считаю нигилизмом вашу пятерку, - резко возразил директор. Во всяком случае, способствованием нигилистическим настроениям в учащихся. Есть учебники, уважаемая Ольга Денисовна. Учебник обязателен для учителей и учащихся, уважаемая Ольга Денисовна.
        Он кинул тетрадку на стол с таким видом, будто и держать-то ее ему отвратительно.
        Ольга Денисовна молча положила тетрадку поверх стопы и молча ушла из учительской, потому что звонок уже звал на уроки. Следом за ней быстрым шагом вышла математичка. И другие учителя, подхватывая свои классные журналы и книги, расходились по учебным кабинетам.
        "Вольно или невольно, она насаждает скептицизм и критиканство", подумал директор.
        - Вы правы, - как бы подслушав его мысли, поделилась задержавшаяся дольше других историчка Марья Петровна, лет пятидесяти, полненькая, пышная, неутомимо разговорчивая, любившая по каждому поводу высказывать свое мнение. - Ольга Денисовна хороший педагог, - делилась историчка, - а по головке гладит фрондеров и разных там философов в смысле "фи". А ведь хороший педагог.
        - Вы думаете? - неопределенно усмехнулся директор и, сутуля плечи, тяжелой походкой пошел в кабинет к телефону.
        - Виктор Иванович! - слышался в трубке сладкий голос Надежды Романовны. - Ну как? Что новенького?
        - Рано еще быть новенькому, - почти грубо ответил он.
        - Напрасно нервничаете, Виктор Иванович. Я доложила начальству. Полное одобрение. Как сказал один поэт: "Молодым у нас дорога, старикам почет". Вопрос решен. Никаких колебаний, Виктор Иванович. Действуйте, Виктор Иванович. До встречи.
        Она повесила трубку.
        Виктор Иванович закурил. Он курил редко, лишь в чрезвычайных случаях. В горле запершило, он раскашлялся, чихнул, выругался и погасил папиросу.
        Некоторое время стоял с брезгливым выражением лица. Внезапно, что-то решив, какой-то не своей, крадущейся походкой вернулся в учительскую, огляделся. Никого. Все на уроках. Он подошел к столику Ольги Денисовны, схватил кипу ученических тетрадей, отнес в один из шкафов у стены, закрыл дверцу и, так же крадучись, пошел к себе почему-то на цыпочках.
        У двери стал. Бледный.
        - Нет! Не могу! - вырвалось хрипло. - Не желаю быть полным уж подлецом.
        Он кинулся назад, к шкафу. Но в эту минуту в учительскую вернулась математичка Маргарита Константиновна, стремительная, как всегда, чем-то, как всегда, оживленная.
        Директор охнул почти громко. Она в удивлении молчала. Что-то странное, жалкое показалось ей в позе директора, будто застигнут в чем-то дурном. Она так и подумала: "Будто застигнут".
        - Что с вами? - спросила она.
        - Ничего. А... почему вы не на занятиях?
        - У меня пустой час. Я побыла у Ольги Денисовны, в своем классе, у нее на уроке.
        Он круто, начальственно, как иногда это делал, повернулся к ней спиной и ушел к себе в кабинет.
        4
        Вчера она задержалась дольше обычного. Был литературный кружок, они обсуждали одно удивительное произведение. Обсуждали? Нет - спорили, восхищались, делились мыслями.
        Два вечера она читала им "Белый пароход" Чингиза Айтматова. Читала Ольга Денисовна хорошо. Знала это свое уменье и любила читать ребятам вслух. После начинался разговор, иногда долгий, трудный, равнодушных не было - то и дорого Ольге Денисовне, что эти чтения и разговоры захватывали и будоражили всех.
        Ульяна Оленина говорила медленно, с усилием, будто думала вслух. Отчаяние в ней вызнал "Белый пароход"!
        - Если прочитаешь книгу и чувствуешь тоску?
        - Смотрите! - ринулся в спор Женя Петухов. - Ей надо, чтобы в книгах писалось только о радостях и голубых небесах.
        Худощавый блондин с ярко-синими глазами и круто изогнутым чубиком на лбу произнес свысока:
        - А о чем же у нас пишутся книги? Соц-оп-ти-мизм.
        - Гарик Пряничкин в своем репертуаре, - небрежно кинула Ульяна. И Женьке всерьез: - Но если после книги не хочется жить?
        - А я после "Белого парохода" еще сильнее возненавидел гадов и кулачье! - рявкнул Женя Петухов, аккуратненький, ухоженный мальчик, у которого в его пятнадцать лет ломался голос, то срываясь на девчоночий дискант, то гудя, как из бочки.
        - Где ты взял кулачье в наше время?
        - Она не видит! - сорвался Женя на дискант. - А мещане? Хапуги?
        - Наша Ульяна Оленина не знает хапуг. Хапуги - проклятое прошлое. Наша Ульяна Оленина вступила в полный коммунизм, жизнерадостно шагает каштановой аллеей и нюхает розы, - также свысока выговорил Гарик Пряничкин.
        - Бросьте! Я читаю "Белый пароход" и мучаюсь... он меня мучает.
        - В том и суть. Значит, не хочешь и не будешь мириться со злом. В этом и суть, - сказала Ольга Денисовна.
        Она любила их споры и не жалела времени на такие вечера и беседы, вот уж не жалела ничуть! Ее восьмиклассников хлебом не корми - дай только пофилософствовать. Нередко Ольга Денисовна узнавала и слышала от них неглупые речи, но спокойно выслушивала иной раз и "завиральные" идеи, от которых Марья Петровна приходила в ужас.
        - Кошмар! Чего только они вам не мелют! Предсказывают кончину Земли. Из-за того, что наша советская наука планирует повернуть течение сибирских рек, будто бы вращение земного шара изменится и... А все заграница, буржуазная информация, а вы, Ольга Денисовна, вместо того чтобы пресечь, позволяете рассуждать обо всем. На что уж Гарик Пряничкин нигилист, на моих уроках не пикнет. А у вас...
        Ольга Денисовна вела старшие классы, в этих же классах Марья Петровна преподавала историю.
        Ольга Денисовна ребятам нравилась, историчка - нет. Слишком обыкновенны и нравоучительны были ее уроки и никогда не дальше учебника. Потому, являясь в кабинет истории, ребята со скукой в глазах, лениво рассаживались по местам, вмиг улетучиваясь, едва заслышится звонок к концу урока.
        Марью Петровну терзала зависть к учителям, которых ребята окружали в перемены, забрасывая вопросами, ходили по пятам, как за Ольгой Денисовной. Что они в ней нашли? Разве что вольности всякие им спускает? Либерализм.
        Но в глубине души Марья Петровна знала: не в том причина успеха Ольги Денисовны. Не "либерализм", а влюбленность в литературу и какая-то свобода, естественность пленяли в ней учеников и неучеников. Марья Петровна потихоньку старалась перенять у словесницы манеру держаться, кое-чему подучиться, но дар есть дар, а коли нет дара, так нет. Марья Петровна не считала себя бездарной, однако чужие таланты уязвляли ее. Она чувствовала удовлетворение, выискав какой-нибудь недостаток в Ольге Денисовне. Выискивание недостатков стало потребностью, вошло в привычку. С темной ревностью она следила за каждым шагом Ольги Денисовны.
        - Разумеется, Ольга Денисовна отличнейший педагог, но...
        - Что - но?
        - Слишком уж мнения о себе высокого.
        В учительском коллективе Ольгу Денисовну уважали, критические суждения о ней отвергались, да Марья Петровна и не решалась их громко высказывать. А директор был новым человеком в школе, и, как заметила Марья Петровна, независимость преподавательницы литературы не очень пришлась ему но душе. Он предпочитал другие характеры, более покладистые и послушные.
        Иногда Марье Петровне удавалось побеседовать с директором наедине, и тогда как-то нечаянно получалось, что заходила речь об Ольге Денисовне.
        - Удивляюсь гордыне ее, Виктор Иванович! Никогда не зайдет к вам посоветоваться.
        - У Ольги Денисовны своего опыта хватает, - сухо отрезал Виктор Иванович.
        - Так-то так...
        Ее мелкие уколы не всегда попадали в цель, и тогда Марья Петровна на всякий случай старалась загладить вину перед Ольгой Денисовной, сказать что-нибудь ей приятное, но та сдержанно отмалчивалась. Отношения между ними: не мир - не война.
        Вчера после кружка Ольга Денисовна не зашла в учительскую за тетрадями, решив заняться проверкой сочинений сегодня, благо уроков в этот день у нее нет. Сняла пальто, пригладила перед зеркалом волосы, все еще пышные и густые, но от седины потускневшие, и направилась к своему столику проверять сочинения восьмиклассников на тему "Как я отношусь к Чацкому". "Кстати, напрасно я вчера не сказала Виктору Ивановичу, что Ульяна хоть и своим умом дошла до критики Чацкого, а ведь у нее единомышленник есть, не такой категоричный, однако с Чацким спорит. Кто бы вы думали! Иван Александрович Гончаров! И Пушкин Чацкого не очень-то жалует".
        Но что такое? Где тетради? Тетрадей на столике нет. Она окинула взглядом чужие столики. На некоторых лежали учебники, книги, тетради, но не ее. Вдруг ее бросило в жар. Она испугалась. "Что со мной происходит?" Она схватилась за цепочку для очков на груди, проверить, здесь ли? Здесь. Что с ней происходит, потеряла тетради? "Неужели вправду потеряла? Постойте, вчера был кружок. Так. После кружка... неужели я так увлеклась, что взяла тетрадки домой и забыла, что взяла? Постойте, после кружка я вышла из школы вместе с ребятами... Нет, я не заходила в учительскую".
        - Товарищи, что у меня случилось, пропали тетради, - жалобно сказала Ольга Денисовна, когда учителя сошлись на перемену.
        - Как - пропали? Кому они нужны, ваши тетради?
        - Поищите хорошенько, может, в кабинете оставили.
        - А ребята не могли созорничать?
        - Что вы! Над кем другим, но не над Ольгой Денисовной!
        Такие реплики посыпались со всех сторон. Директор, который в перемены имел обыкновение заглянуть к учителям, не вмешивался в обсуждение, но Ольга Денисовна чувствовала на себе его осуждающий и выпытывающий взгляд, и у нее падало сердце, странно падало сердце. Как в яму.
        Перед самым звонком, как обычно куда-то спешащая, по горло занятая, вбежала Маргарита Константиновна.
        - У Ольги Денисовны пропали тетради, - сразу обрушили на нее.
        Она стала с разбегу, словно перед ней внезапно опустили шлагбаум.
        - Кажется, телефон? - прислушался директор.
        Никто не слышал телефона, а он услышал и с озабоченным видом удалился.
        Маргарита Константиновна тихими шагами, будто не решаясь, подошла к учебному шкафу, отворила дверцу.
        - Тетради? Вот.
        Она взяла из шкафа и держала стопу тетрадей, на лице ее было смятение. Вчера здесь, у шкафа, она застала директора и поразилась его жалкой растерянности.
        - Загадка, - непонятно протянула Маргарита Константиновна. Драматургия.
        - Что вы там о драматургии! - воскликнула Ольга Денисовна. - Товарищи, подумайте, зачем я их туда упрятала? Когда? Убейте, не помню, - удивленно восклицала она.
        Математичка медлила отдавать ей тетрадки, тихо подошла. Кажется, хотела что-то сказать. Колебалась. Сказать? Нет?
        Если бы она видела точно. Она не видела точно. А если ей только представилось, чего и близко не было? Она смутилась, покраснела. И не сказала.
        Но Ольга Денисовна была так довольна, что тетради нашлись, что даже не заметила какие-то там оттенки в выражении лица Маргариты Константиновны. Ольга Денисовна проверяла сочинения, пока не отзвенели звонки, кончились занятия, школа умолкла. У нее медленно двигалось дело, отвлекали невеселые мысли. "Что же в самом деле, неужто так вот и подступает старость со своими сигналами? Динь-бом-трах! Приближаемся к конечной остановке. Сходить".
        Она не услышала, как рядом очутился директор. У него не было постоянной походки. Он топал тяжело, и тогда его солидная фигура казалась приземистой. Или вдруг, как сейчас, подходил неслышно и вкрадчиво.
        - Не очень расстраивайтесь, Ольга Денисовна, - сказал директор. Закон природы, ничего не попишешь.
        И у Ольги Денисовны снова упало сердце, как в яму.
        С тех пор в ее душе поселилось беспокойство. Кошмары преследовали ее во сне. Она просыпалась разбитой. И все чего-то ждала нехорошего. Будто туча нависла и грозит. И грозит.
        Директор не разговаривал с ней на людях. Ольге Денисовне стало казаться, он ее избегает. Издали она ловила на себе его выпытывающие и жалеющие взгляды. Эти непростые взгляды, какие-то намеки и охи Марьи Петровны, дурные предчувствия, сжимавшие сердце, особенно в бессонные ночи, - все это делало жизнь Ольги Денисовны тревожной и трудной.
        Она замечала, историчка стала чаще бывать в кабинете директора. Ольга Денисовна не могла знать, какие разговоры велись у них за запертой дверью.
        Но болезненная мнительность, угнетавшая ее последнее время, не давала покоя: что-то часто тянет историчку к директору. "Ну, часто! - спросила она со своими жалкими подозрениями. - И пускай. Мне-то что?"
        Однако странно, почему историчка то и дело заботливо осведомлялась:
        - Как здоровье, Ольга Денисовна? Склероз лечите? Виктор Иванович переживает.
        - Переживает? А может, и вас мое здоровье волнует?
        Ольга Денисовна всем существом, почти физически ощущала фальшивость забот Марьи Петровны.
        Она не могла удержать насмешки. Напрасно. Полненькое, немного уже тяжелеющее, но моложавое лицо исторички вспыхивало, казалось, тронь спичкой - зажжется.
        - Озлобленная наша Ольга Денисовна, - делилась историчка с директором.
        - Ну? - хмуро спрашивал он.
        - Жизнь на исходе. Эгоизм старческий изо всех сил за жизнь цепляется, а она на исходе... Отсюда и злобится.
        - Не петляйте, Марья Петровна. Выкладывайте.
        - Ах, язык не поворачивается. А с прежним руководством как дружила! Ах, Виктор Иванович, зачем я вас только расстроила? Что мне со своей откровенностью делать?
        - Пустяки! - обрывал директор, не поняв до конца, но учуяв нелестное для себя в намеках болтливой Марьи Петровны.
        Заноза в сердце осталась. Чем дальше - больней. С каждым днем нелюбовь его к Ольге Денисовне росла.
        А ну ее к черту! В самом деле пора ей на печку. Он обдуманно вел свою линию, время от времени уверяемый инспектором Надеждой Романовной, что руководство в курсе. То есть не в курсе подробностей, но важен результат. "Вам понятно, Виктор Иванович?"
        Однажды он встретил Ольгу Денисовну в коридоре. Никого не было рядом, он строго спросил:
        - Вы исполнили мое поручение?
        - Какое поручение? - ужаснулась она.
        - Как - какое? - строже нахмурился директор. - Нет, это становится... это... - он не договорил.
        Ольга Денисовна давно не ловила на себе его жалеющий взгляд. Должно быть, ему все ясно. Безнадежно. Ольга Денисовна жила с чувством близкой беды. Скоро грянет. Что грянет?
        С кем посоветоваться? Товарищи среди учителей есть, и немало. Порядочные, честные, преданные, как она, школе люди, но ее только школа с учителями и объединяла. Она не была компанейским, как говорится, человеком. В гости не ходила, к себе гостей не звала. Разговаривать любила о работе, учениках, литературе и тут становилась красноречива и интересна, а к "светским" разговорам ни вкуса, ни способности. И прочее, бытовое - в каком магазине получено импортное, почем на рынке говядина, кто женится, кто развелся и так далее, - все эти простые житейские вопросы не были ей близки.
        Потому некоторые говорили об Ольге Денисовне: не от мира сего, или: в работе передовая, а жить не умеет.
        И Ольга Денисовна не знала, с кем посоветоваться. Да и что рассказать? На людях директор ничем ее не попрекнул, был как со всеми. Товарищи еще посмеются: "Ничего нет, Ольга Денисовна, одно воображение ваше".
        Между тем она чувствовала его нарастающую враждебность к себе. И не обманывалась.
        - Ольга Денисовна! - догнал однажды директор, когда она шла в кабинет литературы и русского языка, где со стен на учительницу и учеников глядели мудрые очи Пушкина, Белинского, Толстого, Достоевского, Чехова... На окнах цветы. В светлых шкафах, изготовленных для школы номер один шефом производственным комбинатом, - книги, пособия, пластинки, диапозитивы, киноаппарат. Телевизор новейшей марки возле доски. Не случайно школа носит первый номер. Оборудована - дай бог столичной.
        - Ольга Денисовна! - догнал возле кабинета директор. - Я хотел, гм... да. Хотел вас просить помочь в одном деле. Хотя, гм... пожалуй... - он оборвал себя.
        И стоял. И глядел. И она глядела на него, будто ждала приговора.
        - Нет, кого-нибудь другою попрошу...
        Сказал и оставил ее, как всегда последнее время, прибитой.
        Никогда раньше у Ольги Денисовны не дрожали руки. Сейчас раскрывает журнал, а руки дрожат. И голос осел. Она видела, ребята не узнают ее голоса и в удивлении глядят на нее. И даже, казалось, реже обращаются с вопросами, как будто теряют к ней интерес.
        И вдруг - и это было не воображаемое, а действительное, на самом деле, - вдруг она забыла название статьи Добролюбова, с которой хотела сегодня познакомить ребят. Забыла. Начисто. Забыла имя Добролюбова.
        Это продолжалось несколько секунд, наверное, не дольше минуты, когда горло заперла спазма, не дохнуть. Огромным усилием воли Ольга Денисовна взяла себя в руки, вспомнила название статьи и сносно провела урок.
        А затем и - это уже, конечно, истерика в результате бессонных ночей пришла в кабинет директора. Он как будто ее поджидал.
        - Садитесь, Ольга Денисовна! Я давно хотел поговорить с вами, давно замечаю. Что поделаешь, Ольга Денисовна!
        Все-таки, должно быть, он человечный, как сочувствует, как приветливо встретил!
        Он разжалобил ее своими участливыми словами и тоном. Она всегда была чувствительна, разжалобить ее не стоило ничего: поговори только ласково.
        - Не знаю, что и делать... - снова осипнув от подступивших слез, начала она.
        - Да, я вижу, все видят, - подхватил Виктор Иванович. - Возрастная болезнь, Ольга Денисовна, никого не минует. Тяжело, понимаю, весьма тяжело. Но школа... общество... требуют...
        Он что-то лепетал, бормотал, бегал глазами, а она все не догадывалась, куда он гнет. Все еще слышала в его лепетании участие и ожидала совета.
        - Посоветуйте, Виктор Иванович. Может быть, к врачу обратиться? И сплю я плохо... Что делать?
        - Ольга Денисовна, какой в вашем положении вы можете совет ожидать? Наше государство гуманно. Ведь не будете вы спорить, что закон о пенсии есть прекрасное свидетельство гуманности нашего советского общества, нашей заботы о старости?
        Так в темноватом, неуютном кабинете директора впервые было произнесено слово п е н с и я.
        5
        В этом году школьные занятия после каникул начинались в первый день недели - понедельник.
        Утренний город похож был на движущийся сад или какое-то театральное действие. Из подъездов и калиток выходили девочки в белых фартучках и мальчики с белыми подворотничками. И несли цветы. Лиловые астры, царственные, будто отлитые из воска гладиолусы, бордовые гвоздики, осенние розы застенчивых скромных окрасок.
        Особенно трогательными были малыши-первачки. Девочки, осознавая важность момента, несли букеты благоговейно, правда, стараясь не прижимать к груди, чтобы не зазеленить фартук; мальчишки тащили охапки цветов, как веники, только что не под мышкой.
        Взрослые при виде детей улыбались. Можно подумать, все хмурые люди в этот день куда-то исчезли из города. Остались одни добряки, которым милы взволнованные, озабоченные ребячьи рожицы, цветочное шествие и тихие желтые бульвары, придающие родному городу свои особые черты.
        В бывшем восьмом "А", теперь девятом, учителей, как и в других классах, ожидали букеты более или менее равноценные, однако два выделялись - самые богатые, пышные, нарядные для Ольги Денисовны и Королевы Марго.
        Королевой Марго была математичка Маргарита Константиновна.
        Довольно порядочно лет тому назад весь город с невероятным азартом, правдами и неправдами добивался, добывал и читал "дефицитный" переводной роман "Женщина в белом". Еще раньше с таким же азартом, взахлеб читались тома "Саги о Форсайтах". И хотя произведения эти отнюдь не равнозначны, спрос на них был одинаков. Все ломились за книгами; некоторые, чтобы прочитать, другие - поставить на книжную полку для украшения комнаты, как ставится на тумбочку ваза.
        Нынче в моде стал роман Александра Дюма.
        - Знаете что, - сказала однажды Маргарита Константиновна, - в Москве организован обмен макулатуры на книги. Между прочим, при везении можно раздобыть Дюма.
        - А зачем им макулатура? - спросил Женя Петухов, любивший во всем добираться до сути.
        Неожиданно Маргарита Константиновна обнаружила познания в этом вопросе и, не пожалев оторвать от урока математики десять минут, подробно изложила ребятам, в чем дело.
        - Дело в том, что, представьте, на каждого жителя в нашей стране уходит в год пять деревьев. Представьте, чтобы выпустить для вас книги, тетради, делать вот эти школьные парты, строить дома, надо в год вырубить пять деревьев на каждого. Представьте - пять деревьев на каждого! - почти с ужасом повторила учительница. - А кто из вас посадил за свою жизнь хотя бы одно дерево, ну-ка? Ты? Ты? Никто. Так вот если ты, ты или ты (она указывала пальцем) соберешь и сдашь государству шестьдесят килограммов макулатуры - все равно, что вырастил дерево - сосну, ель, дуб, лиственницу. Сколько вас? Тридцать восемь, я - тридцать девятая. Считайте, мы посадим тридцать девять деревьев!
        Она так их разагитировала, что все спешно принялись собирать старые газеты, брошюры, пакеты, бумажные коробки и т. д., тем более что в московских пунктах сбора макулатуры в обмен выдается квитанция. Беги в книжный магазин, меняй квитанцию на Александра Дюма.
        Обещанный Маргаритой Константиновной Дюма особенно подогревал усердие ребят.
        В один прекрасный день Маргарита Константиновна возглавила группу учеников, нагруженных едва не тонной отжившей бумаги, и отправилась с ними на электричке в Москву. Часа через два они стояли у пункта сбора неподалеку от Третьяковки, в которой бывали с Ольгой Денисовной, после чего на кольцевом автобусе "К" поехали в книжный магазин, и - счастливцы! - вечером возвращались домой с единственным раздобытым экземпляром романа Дюма "Королева Марго".
        Всю дорогу из рук в руки передавалась довольно толстая книга в сером коленкоровом переплете с золотым тиснением имени автора и названия романа и изящным и странным силуэтом королевы Марго.
        Книгу читали по очереди. Вот тогда-то руководительница класса и получила прозвище Королева Марго. Ей не замедлили сообщить об этом на одном из уроков.
        - Не пойдет! - категорически отрезала она. - Королева Марго - коварная женщина.
        - А красивая!
        - Королева Марго деспотична.
        - А красивая! - возразили ей радостным хором.
        - Жестокая, - спросила учительница.
        - Красивая! - твердил класс.
        - Ну, так и быть, - сдалась учительница, порозовев от смущения, неуверенная, педагогично ли она поступает.
        - Пусть будет по-вашему. Тем более что Горький тоже сочинил себе королеву Марго. Прочитайте "В людях", там многое найдете...
        Учительница математики и вправду была хороша. Высокая, стройная, с прямыми до плеч волосами, в модной под мужскую рубашку блузе в голубую полоску, с широкими обшлагами и отложным воротничком, в синей юбке и синем кожаном жилете, она восхищала девчонок "стилем". Мальчишкам тоже нравилась привлекательная внешность учительницы, но вслух они ценили в ней образованность. "Интеллектуал", - говорили о ней.
        Это что? В представлении старшеклассников школы номер один это значило - знать чемпионов по футболу и шахматам; всех, наших и не наших, космонавтов: лауреатов международных музыкальных конкурсов; быть в курсе научных открытий в объеме статей и дискуссий популярных молодежных журналов.
        Старшеклассники были поражены, когда оказалось, что математичка довольно прилично играет в шахматы и судит оригинально о Фишере, что, будучи москвичкой, знакома (правда, по чистой случайности) с одним из братьев Старостиных и на московском стадионе "Динамо" и в Лужниках видела немало выдающихся матчей и может о них рассказать; слушала в консерватории Эмиля Гилельса, Святослава Рихтера, Козловского и других знаменитых артистов.
        Ого! Ребята, даже Гарик Пряничкин, чьих ниспровергательных идей панически боялась Марья Петровна, прониклись уважением к математичке. Но все же решили ее испытать и, специально выискав в астрономическом журнале вопрос с заковыркой, обратились к ней с одной лишь целью - увидеть, как она себя поведет. Она повела себя так, как только и могло ребятам понравиться. Ответила просто:
        - Ребята, не знаю.
        Без суеты и хитростей, не боясь уронить авторитет.
        - Не знаю. Поищу, если уж непременно вам нужен ответ.
        Итак, в первый день школьных занятий Королеве Марго был вручен прелестный букет. Цветы для Ольги Денисовны пока были спрятаны в парте Милы Голубкиной, низкорослой плотной девицы пятнадцати лет, не очень милой наружности, с упрямым взглядом, почти всегда без улыбки, но отличницы и старосты класса. Ей и надлежало преподнести учительнице цветы.
        В перемену после двух часов математики девятиклассники понеслись в кабинет русского языка и литературы. Они топали, как стадо диких бизонов. Так неслись с этажа на этаж все остальные ребята. Отчего школьники не шли нормальным шагом в очередной кабинет, а мчались с угорелым видом, кидали сумки и портфели у двери, а затем начинали толкаться и валтузить друг друга - объяснить можно лишь избытком юной энергии. Так и объясняли педагоги суматоху при переходе классов из одного в другой кабинет, что при бесспорных достоинствах кабинетной системы обучения являлось некоторым его недостатком.
        Обычно кабинет для уроков отпирает учитель, но Мила Голубкина, инициативная особа, взяла в учительской ключ сама, и девятиклассники расселись по местам, ожидая Ольгу Денисовну, а Мила Голубкина положила розы на учительский стол.
        Звонок едва отзвенел, когда в кабинет вошел директор и следом за ним незнакомый молодой человек, порядочно упитанный, несмотря на молодые годы, с девичьей ямочкой на подбородке и светлыми, слегка навыкате глазами. Женя Петухов, сосед по столику Ульяны Олениной, довольно громким шепотом поделился с ней:
        - Это еще что за субъект?
        - Представляю вам нового учителя, - обычным авторитетным тоном произнес директор.
        - У нас по расписанию литература, - сказал кто-то.
        - Представляю вам нового учителя по литературе и русскому языку Павла Игнатьевича Утятина.
        - Хи-хи! - послышалось за ученическими столиками. А Гарик Пряничкин почти вслух:
        - Утя! Утя!
        Не Пряничкину бы насмехаться над фамилией нового учителя! Гарик сам терпел от неблагозвучности, прозаичности и даже несколько смешноватого смысла своей фамилии. Быть бы Царевым, Гималаевым, на худой конец Доброхотовым.
        В младших классах дразнили: "Пряничкин, дай пряничка!"
        Он с малолетства был силен и ловок и дубасил всех, кто рисковал оскорбить его честь. Потом он нашел другую защиту своей чести. Открыл в Большой Советской Энциклопедии близкие себе по звучанию и внешнему смыслу фамилии: троих Прянишников. Почти Пряничкины. Он выбрал из них живописца. Передвижник, академик Петербургской Академии художеств. Чуть не полторы страницы отхватил в Большой Советской! Не отхватил, потому что давно нет в живых, - отвели, еще почетней!
        Гарик внимательно познакомился с репродукциями нескольких картин Иллариона Михайловича Прянишникова, представленных Большой Советской. Его не трогала живопись этого художника. Но признан, знаменит, прославлен в энциклопедиях. Гарик щеголял Прянишниковым, будто состоял с ним в родстве, вел род от него. И так много о нем говорил, что прослыл знатоком живописи, будущим искусствоведом, вторым Стасовым. Так вот он, Гарик Пряничкин, и приклеил на первом же уроке новому преподавателю кличку: "Утя".
        Бедный Павел Игнатьевич, нелегко ему будет избавиться от мгновенно прилипшего прозвища. Он покраснел, как девчонка, круглые щеки стали похожи на два розовых яблока.
        - У нас учительница Ольга Денисовна, - сказала Ульяна.
        Хихиканье смолкло.
        - Где Ольга Денисовна? - спросил кто-то вслед за Ульяной.
        - Мы хотим, чтобы нас учила Ольга Денисовна.
        - Тише! - прикрикнул директор. - Тише! - повторил спокойно, когда класс затих. - Ольга Денисовна ушла на пенсию. Она стара и больна. Наше государство и общество покоят старость.
        - Она не очень старая, - возразил класс.
        - Отчего нам не сказали, что она уходит на пенсию? - спросила Ульяна Оленина.
        - Я вам говорю.
        - Отчего она не пришла к нам проститься?
        - Этого я не знаю. Ваш новый учитель Павел Игнатьевич. Вы не малые дети и должны понимать, должны создать новому молодому учителю атмосферу, обстановку...
        Директор произнес недлинное, подходящее к случаю вступительное слово. И оставил класс и учителя.
        - Здравствуйте, ребята, - улыбнулся учитель. Улыбались губы, в глазах было смятение. Он поправил галстук и никак не мог перестать улыбаться. Все видели - он безумно смущен и боится их, учеников девятого "А".
        - Наша тема сегодня...
        Но тут Ульяна Оленина поднялась, медленно подошла к учительскому столу, взяла букет белых и красных роз.
        - Эти цветы мы хотели подарить Ольге Денисовне.
        Учитель жалко мигнул, улыбка сползла с его вздрагивающих губ.
        - Цветы не для вас, для Ольги Денисовны, - при полном молчании класса повторила Ульяна.
        6
        Летние месяцы, как обычно, Ольга Денисовна провела у двоюродной племянницы, фельдшерицы детской амбулатории в большом селе на высоком берегу Волги.
        Как обычно, ходила с ребятишками племянницы в лес за грибами и ягодами, варила варенье, солила волнушки и рыжики. Вечерами, сидя на скамейке под окнами дома, наблюдала жизнь села. Вела разговоры. Читала.
        Охотней газеты. Всю жизнь истово любила и знала художественную литературу, а сейчас отчего-то поостыла к современным романам и повестям. "Наверное, случайно мне попадается не очень удачное или душа охладела", думала Ольга Денисовна, помня кипения страстей на своем литературном кружке.
        Говорят, нынешние школьники чаще скептики, маловеры, "тургеневых" не признают, вместо любви у них секс, вместо идеалов - замши, джинсы, дубленки, всяческий модный вздор.
        Нет, Ольге Денисовне в ее общении с ребятами сквозь внешнюю развязность, несносную бездарь жаргона - "закадрил", "вреднячка", "дико нравится", "ах, здорово, в смысле колоссально", - сквозь мнимую или действительную лихость открывалось то чистое и самолюбиво застенчивое, что и есть юность, которую она любила.
        Должно быть, надо владеть особым ключом, чтобы в ином лохматом подростке, запертом на замок от любопытствующих вопросов и взглядов, или, напротив, "отрицателе"-краснобае (их-то пуще всего боялась Марья Петровна) открыть глубоко упрятанное н а с т о я щ е е.
        Должно быть, Ольга Денисовна владела тем ключом, сама иной раз не ведая, почему в одном случае действует так, а в другом эдак, чтобы растить в своих учениках н а с т о я щ е е.
        "Жизнь движется. А нынешнее лето из особых особое, - думала Ольга Денисовна, сидя на скамейке у дома, с тихой грустью глядя на багровый закат. - Особое лето. В Финляндии идет небывалое за всю историю всех государств совещание о судьбах Европы. Тесная, маленькая Европа! Одна водородная бомба, и тебя нет. Нет с твоими музеями, прекрасным искусством, твоими народами". Ольга Денисовна привыкла, узнавая новое, что взволнует, представлять, как будет делиться с ребятами. В такой день откладывались в сторону планы, программы. Иногда (это уже сущая крамола!) отменялась даже контрольная.
        Она входит в класс, или теперь, вместо класса, кабинет русского языка и литературы, и ребята, хитрецы, мгновенно угадывают, опроса не будет, учебники прячутся в стол. Ребята не знают, о чем она будет говорить. Но уж, конечно, не о поведении, дисциплине, успеваемости и прочих абсолютно необходимых вещах.
        - Вдумайтесь, ребята! Впервые за все существование человечества собрались правители и представители стольких стран дать торжественное слово: не воюем никогда. Вы не знаете, ребята, что такое война. Пусть будет, чтобы никогда не узнали. И слушайте... - тут она понижала голос, потому что подходила к тому, что ее особенно трогало - по натуре она была лириком и не только в искусстве, но и в вопросах политики искала и находила лирическое, - слушайте, ребята, это Победа Разума. Верные, большие слова! Победа Разума. Если бы Разум всегда побеждал!
        - Если бы... - иронически повторил Пряничкин.
        - Надо всем смеешься, Гарик, - серьезно и грустно сказала она.
        Кто-то погрозил ему кулаком.
        ...Но тут Ольга Денисовна обрывала свои мысленные речи. Ведь она не учительница больше. И первое сентября, которое уже не за горами, для нее будет обыкновенным днем, ничем не отличающимся от других...
        Лето шло к концу. Племянница и ее муж-тракторист приглашали остаться у них насовсем.
        - Оставайтесь, тетя Оля. Скучно там вам одной-то?
        Но Ольга Денисовна за десятилетия привыкла к своей комнате на втором этаже старинного особняка против бульваров, любила свой город, где прожила почти всю жизнь. Одной весной против ее окна в кустах защелкал соловей. Заблудился, должно быть. Городские жители затаив дыхание слушали соловьиные раскаты и свист. А он пощелкал вечера три и улетел. Черемухи цвели на бульваре, и тогда даже в комнату наплывал их густой аромат. Потом тротуары и подоконники заметало сугробами тополиного пуха. Но больше всего Ольга Денисовна любила оранжевый, тихо сияющий свет осенних бульваров. И шорох листьев, когда ветер несет их вдоль дорожек и швыряет вверх золотыми фонтанами.
        Она вернулась с Волги, когда березы и клены начинали желтеть. В комнате, несмотря на зашторенное окно, мебель поседела от пыли, и Ольга Денисовна сразу принялась за уборку. Так бывало всегда, многие годы.
        Сейчас было не так. В разгар уборки Ольга Денисовна бросила тряпку, села на диван и, сплетя пальцы, спросила отчаянным шепотом:
        - Что же, что же со мной?
        И в летние месяцы на Волге думалось об этом. Почти неотступно в голове стояла эта мысль, но не так остро, приглушенная расстоянием, быть может. А сейчас словно нож между ребер.
        "Я сдалась, - думала Ольга Денисовна. - Слабая, другая еще поборолась бы".
        Те четыре месяца перед ее уходом на пенсию повторялись в памяти день за днем, будто вчера. Может быть, она вправду больна, но болезнь болезнью, а суть в том, что он ее выживал. Она анализировала прошедшие месяцы, вела страстное следствие, припоминала каждое слово, взгляд, намек, всю сложившуюся тогда обстановку, и вывод получался один, горький и странный: он ее выживал. Он делал это так хитро, что никто не догадывался. Многие учителя замечали ее невеселость, необычную скрытность, но не понимали: откуда? отчего?
        А она, растерявшаяся, утратившая былую уверенность самолюбиво молчала. Зачем она молчала?
        Поддалась его внушениям, что пора на покой. Ее места ждут молодые. Нет, она не должна была соглашаться с такой постановкой вопроса. Устраивайте молодых, но не за мой счет. У нас нет безработицы. Всюду объявления: нужны работники всех специальностей и учителя тоже. Устраивайте, а меня не трогайте. Чувствую еще силенки в себе. Погожу выходить на пенсию. Не желаю покоя. Что это такое, этот ваш покой? Зачем он мне? Не уйду на пенсию.
        Так она могла бы сказать.
        Что он ответил бы? Он не посмел бы ее уволить, да ему и не дали бы! Но как оставаться работать, когда за каждым твоим шагом следит недобрый пытающий взгляд, каждое твое слово ловит настороженное ухо? Слабая. И годочки подошли... Она и вправду стала все что-то терять, забывать, тосковать...
        Можно было попроситься в какую-нибудь школу-новостройку. Город растет, на окраинах, может быть, даже и нужда в учителях. Но при мысли о новостройке в ней поднималась темной бурей такая гневная гордость, какой она и не подозревала в себе. Из своей школы, где проработала столько лет, проситься в другую? Проситься?! Нет. Вы просите меня.
        "Стоп, стоп, Ольга Денисовна! Собственно, кто вы такая, чтобы так уж вами дорожить? Хорошая учительница? Это - да, не поспоришь".
        Но прежний директор, добрый, чуть ироничный (два года назад схоронили), говаривал: "Вы, Ольга Денисовна, хорошая учительница, да по теперешним требованиям некоторых качеств вам не хватает. Не хватает вам практической сметки, раз. Общественной жилки, два. К примеру, на учительской конференции о своем педагогическом опыте выступить. На торжественном собрании слово о задачах и о чем-нибудь таком произнести. Докладывать, показываться на глаза руководству. - Он шутливо диктовал ей программу, которой сам ни когда не следовал. - Днюете и ночуете в школе, Ольга Денисовна, на школе всю себя тратите. А другое..."
        Другого у Ольги Денисовны не было. Не депутат, не заслуженная. А могло бы? Могло бы, да не было.
        За такими размышлениями Ольга Денисовна, незаметно для себя, засиживалась над брошенной тряпкой до прихода с работы соседей, и комната оставалась неубранной, потому что соседка Нина Трифоновна, продавщица галантерейного отдела универмага, едва заявившись домой, уводила ее на общую кухню чаевничать, ужинать и "делиться о жизни". Ольга Денисовна давала себя уводить. Раньше все занята, занята, теперь время беречь незачем.
        - Вам картошку чистить, - командовала Нина Трифоновна, - а я скоренько антрекоты поджарю. Вовка голодным волчищем вернется, сей минут подавай, а то гаркнет, сердце в пятки уйдет.
        Вовка, муж пятидесяти пяти лет, электромонтер ЖЭКа, всей округе известен был услужливостью и незлобивым характером, так что "гарканье" его было чистейшей фантазией Нины Трифоновны. У них не было детей, все нерастраченное материнство Нина Трифоновна отдавала своему седеющему, насквозь прокуренному Вовке, обихаживала, холила, поила, кормила, и жили они, как говорится, душа в душу. Раньше Ольга Денисовна не ценила рядом с собой это маленькое, тихое счастье, даже слегка пренебрежительно относилась к нему, привыкнув и любя говорить с учениками на литературном кружке о других чувствах и образах, красивых и ярких, "Незнакомке" Крамского и Блока, Настасье Филипповне Достоевского, Аксинье Шолохова...
        Теперь, проводя за общим ужином вечер с соседями, она грелась возле их тепла, как путник, застигнутый ночью, греется у небольшого костерика...
        Нина Трифоновна была великой охотницей посудить об удачах и бедах, горестях и радостях ближних. Самой ближней была соседка по коммунальной квартире Ольга Денисовна, в судьбе которой произошел крутой поворот. Нина Трифоновна видела, учительница сникла, с каждым днем гаснет, и жалела ее.
        - И что это, Ольга Денисовна, без причины голову вешаете? Не с чего вам голову вешать. На прожитие пенсии довольно? Обувка, одежка, мебелишка кое-какая есть, на пропитание в ваши годы много ли надо? Значит, довольно. Чего ж вам? Наработались, Ольга Денисовна, хватит. Не все государству да государству, для себя хоть маленько пожить.
        Муж, после сытного ужина, удовлетворенно пуская из папиросы "Беломор" колечки сизого дыма, развивал противоположную точку зрения.
        - Несознательные твои взгляды, Нина, отсталые. Жизнь тогда есть полная жизнь, когда в ней содержание.
        Нина изумленно шлепала себя по коленкам ладонями:
        - Содержание! Это что? Цельный день за прилавком стой, это тебе содержание? Да бог с ним! Да спасибочка! Не. Я как до пенсионных лет доживу, в тот же месяц на заслуженный отдых.
        - А дальше?
        - А дальше попервоначалу примусь за ремонт. Всю как есть квартиру, включая места общего пользования, своими руками подниму до зеркального блеска. Ремонт кончу, хлам разбирать. С хламом расправлюсь - то на тряпки, то чинить, то старьевщику...
        - Нынче старьевщики вывелись, - спорил муж.
        - Ладно, придумаю что ни то. А после обеда в киношку.
        - Одна?
        - А хоть и одна? А вечером тебя дожидаюсь с работы. В комнате чистенько, на столе вкусненько.
        - Непередовые у тебя, Нина, взгляды.
        Нина Трифоновна заливалась тоненьким смехом.
        - Гляньте, Ольга Денисовна, а у самого глазки замаслились. Кто из мужиков не желает, чтобы жена полностью при нем состояла, себя не делила, его одного обихаживала?
        Муж пускал темный клуб дыма и, следя, как он растекается и тает под потолком, задумчиво говорил:
        - Так нет у нее ни мужика, ни детей, ни какой тетки-калеки, за кем бы ухаживать.
        Нина Трифоновна смолкала, словно устыдившись чего-то. Молча убирала посуду, искоса поглядывая на учительницу. Никого у Ольги Денисовны. Ни мужа, ни детей, ни тетки-калеки.
        7
        Все еще не веря глазам, она без конца перечитывала путевку в дом отдыха Рабпроса (профсоюза работников просвещения) на южное побережье Крыма. Едет к морю, на юг! Она, Ольга Денисовна, учительница, не знавшая никуда дорог, кроме Волги, милой Волги, но никуда, кроме Волги, один раз в году, в летние месяцы.
        Море. Какое оно?
        Ольга Денисовна лежала на верхней полке купе в жестком вагоне; вагон качало, потряхивало; Ольга Денисовна смотрела в окно на летящие мимо сиренево-желтые степи; чистенькие украинские мазанки в вишневых садах; клубящиеся, как белые дымки, облака в светлом небе - знойно, южно.
        На юг! В Крым! К морю!
        Когда после поезда на крутом повороте автобуса у Байдарских ворот оно сверкнуло слепящей голубизной, скрылось за уступом скалы, снова сверкнуло и больше не уходило, распахиваясь все шире, сияя горячей и ярче, Ольга Денисовна замерла. Вокруг, в автобусе, громко восхищались: ах, ох! чудо! Ольга Денисовна молчала.
        Она была одинокой учительницей и с горечью думала о себе: старая дева. Она стеснялась выражать свои чувства, даже высказывать о чем-нибудь мнения - ей представлялось, все только и думают и говорят о ней: "Вон старая дева". Она боялась грубости и насмешек, всюду подозревала насмешки и оттого жила замкнуто, сторонилась шумного общества, да никто в шумное общество ее и не звал. Постепенно в ней усиливались унылость и одинокость. Только в школе она оживлялась.
        И здесь, в доме отдыха, не умела сразу себя перестроить и в первый день отправилась к морю одна. Небольшой поселок, где расположился их дом отдыха, в те годы был заселен негусто, просторный пляж был малолюден. Ольга Денисовна убрела подальше от людей. Мелкая галька, еще прохладная после ночи, каменно шумела под ногами; море с тихим плеском набегало на берег. Невыразимое словами чувство изумления и счастья поднялось в ней. Она шла и глядела, глядела на сияющую синеву, где вспыхивали, ускользали, вновь серебрились искры солнца и света, и давно позабытый детский восторг бытия бурно пробудился в ее душе.
        И тут она увидела его. Он крупными шагами шел пляжем ей навстречу, и Ольга Денисовна не смутилась, не замкнулась, как обычно с нею бывало при первых знакомствах или неожиданных встречах. Сейчас не имело значения, кто он, откуда, что подумает о ней, как на нее поглядит. Сейчас было море и волшебно вернувшееся из детства и юности, всю ее озарившее чувство свободы и счастья.
        - Хорошо? - спросил он.
        - Хорошо.
        - Тоже впервые?
        - Впервые.
        - Тогда посидим.
        Она засмеялась:
        - Почему "тогда"?
        Они сели близко у моря. Набирали горсти гальки, сыпали между пальцами, снова набирали, сгребали в кучки. И говорили. С удивлением Ольга Денисовна узнала, что Николай Сергеевич ее земляк и даже ехал в одном с ней вагоне в соседнем купе, тоже по путевке союза Рабпрос, хотя не имеет прямого отношения к школе, а работает заведующим городской опытной ботанической станцией.
        Вот и сказалась общественная ограниченность Ольги Денисовны. Не слышать про городскую ботаническую станцию! А чем они там занимаются? Как чем?! Выращивают морозосуховетроустойчивые сорта декоративных растений для украшения города, сельских клубов и так далее, а кроме того, Николай Сергеевич еще специально изучает лечебные свойства трав. Возможно, это редкое в наше время занятие станет его второй профессией или даже основной, все может стать. Как много мы потеряли, позабыв народные знания даров земли, таких простых! Трава? Подумаешь, мудрость. А ведь мудрость.
        Так он рассуждал. Они сидели под горячим солнцем, разувшись (он засучил до колен полотняные штаны), море тихо накатывало и холодило им ноги, а он все рассказывал о своих травах, и Ольге Денисовне ужасно понравилось, как он увлечен, - как мальчишка. Сколько ему может быть лет?
        Потом они разговаривали о своем городе и, конечно, бульварах, обсуждали театральные гастроли, пьесу "Перед заходом солнца", которую оба видели в Москве, говорили о книгах Фейхтвангера и Эренбурга и о том, что коричневая чума фашизма - позор XX века.
        Когда солнце поднялось выше и стало здорово припекать, они выкупались. Врозь, довольно далеко друг от друга. И Ольга Денисовна, кинувшись в воду, долго плыла, тихонько смеялась, а внутри у нее тоненький звоночек звенел: "Море, море, море!"
        Досыта наплававшись, так что слегка закружилась голова, она вышла на берег и ладонями (забыла захватить полотенце) медленно обвела голые руки, грудь, бедра и с какой-то незнакомой ликующей радостью ощутила свое молодое, сильное, гибкое тело.
        Вечером они снова вдвоем ушли к морю. Но он уже не рассказывал о ботанической станции и не говорил о том, как мерно дышит море, как таинственно лиловой завесой укутались горы, и даже не сказал: "Ты мне нравишься", а молча привлек и стал целовать, и она снова чувствовала пьянящую радость, которая была сильнее ее рассудка и воли.
        "Что это? - думала она ночью, не смыкая глаз, бесшумно лежа на узкой кровати. - Ведь это пошлый курортный роман. Как я могла!"
        Она скорчилась под простыней, стиснув зубы от стыда...
        "Мой первый поцелуй... в первый же день, не узнав. На тебе... подали милостыню. Он не уважает меня, не может уважать. Завтра же наотрез".
        Но утром ом так просто к ней подошел позвать на пляж, что ее ночные терзания и страхи рассеялись без следа. Никогда ни с кем ей не было так молодо и радостно. А если это и есть ее счастье?
        Через несколько дней он перебрался за ее стол, где, кроме Ольги, сидели еще три девицы, которые потеснились для Николая с таким шумным гостеприимством, что она вдруг почувствовала к ним неприязнь. Ко всем троим сразу. И вообще... Она оглянулась. Как много женщин! Вон та, смуглая как индианка, с раскосыми глазами и родинкой на щеке...
        Но Николай сразу после завтрака увел Ольгу к морю. Три девицы отправились на пляж сами по себе.
        Все дни Николай не оставлял ее, они были вместе. Иногда, забрав у сестры-хозяйки дневное пропитание сухим пайком, уходили на много километров по берегу, до поздней ночи, или в горы, с ночевкой в случайном туристском лагере или в чьем-то сараюшке, или прямо под открытым небом.
        - Ты моя первая, - однажды сказал Николай. И словно удивился: - Почему ты? Именно ты? - Засмеялся. - Не знаю. А здорово, что мы встретились. Да?
        Он был ботаником, а любил стихи.
        - Читай Блока, - иногда просил, нет, приказывал он. Вообще у него был повелительный тон: - Читай Блока.
        Она знала все на свете стихи - Блока, Ахматовой, Тютчева.
        - Хочешь Лонгфелло?
        Если спросите - откуда
        Эти сказки и легенды
        С их лесным благоуханьем
        Влажной свежестью долины...
        Утром их будило солнце.
        - Два первобытных человека на прекрасной земле, - говорил Николай.
        Они вдвоем входили в пустынное море.
        - Ты, оказывается, замужем, - полуспрашивая, сказали Ольге соседки по комнате и столу.
        - Да, - коротко ответила она. Она не сошлась ни с кем из соседок, ни с кем не делилась, и Николай справедливо заметил:
        - В тебе ничего бабьего. - И, похлопав ее по плечу: - Типичный свой парень.
        Ее задело это, "свой парень" и похлопыванье по плечу. Она хотела быть женственной и, как тогда, в первый день, подумала с ужасом: "Курортный роман. И ему двадцать пять. Всего двадцать пять. И он моложе своих двадцати пяти лет".
        Оставались сутки до отъезда. Он молчал. Неужели не понимает, не ей же спрашивать: "Как мы будем? Что дальше?"
        Ее любовь была бурной и безрасчетливой, бесстрашной и робкой. Ее любовь не требовала ничего в ответ. Никаких обязательств. Только не оставляй меня. Не уходи. Дай мне любить тебя.
        "Типичный свой парень". При воспоминании об этих мимоходом брошенных словах ее душа гасла, будто сморщивалась. Впрочем, она и вправду разглядела в зеркальце несколько тоненьких ниточек у себя от глаз к вискам, пока еще не очень заметных.
        А может быть, у нее будет сын? Если бы, если бы послала судьба!
        Они возвращались с курорта в четырехместном купе, и попутчицы, отдыхающие в том же доме Рабпроса, наперебой ухаживали за Николаем. Болтали, веселились вовсю, а она держалась как бы в стороне, и ее вымученные попытки принять участие в их веселье никуда не годились.
        Николай проводил ее до дома. В те годы соседками Ольги Денисовны в коммунальной квартире были две одинокие пожилые сестры - одна фармацевт, другая лаборантка в поликлинике. Обе вышли в переднюю, церемонно поздоровались:
        - С приездом, курортница. И вам здравствуйте, - сказала фармацевтка Николаю.
        А потом Ольга услышала разговор на кухне, громкий, может быть, намеренно для нее.
        - Кавалера наша тихоня в Крыму подцепила, - говорила лаборантка.
        - Они за тем на курорты и ездют, - отвечала фармацевт.
        Ольга легла на диван, лежала без движения.
        Николай пришел через день, спокойный, с ясным взглядом, как тогда, в первую встречу у моря, и она, обессилев, упала в его руки, прижалась всем телом. И он снова похлопывал ее по плечу и утешал:
        - Потерпи немного, поживем пока так. Надо подготовить мать. Я единственный у нее, любит, ревнивая...
        Здесь, дома, Ольга впервые почувствовала себя женой. Как нравилось ей хлопотать, готовить ужин, накрывать на стол, слушать его торопливые новости, накопившиеся на работе за месячный отпуск, и вдруг, внутренне ахнув от счастья, до боли обвив его шею руками, целовать, целовать. И он, захваченный ее взрывом, отвечал ей и говорил изумленно:
        - Мы не виделись вечность.
        А всего один день.
        Утром Николай раньше ее ушел на работу, и Ольга услышала из кухни:
        - Нынче вон как, приходящий муженек-то. Видно, по закону не у всякой выходит.
        Теперь соседки только так и называли Николая и вечерами с бессовестным ехидством допытывались:
        - Запирать дверь на крючок или ждешь своего?
        Ольга отвечала раздельно:
        - Не за-пи-рать.
        Долго готовилась к встрече с невесткой ревнивая мать Николая. Месяц, два, три, полгода.
        А город-то не очень большой. И фармацевт с лаборанткой не только на кухне обсуждали незарегистрированную связь учительницы с заведующим опытной ботанической станцией, и Ольга Денисовна ловила во взглядах педагогов и даже, казалось ей, учеников нечистое любопытство и пряталась, как могла, от людей.
        Наконец Николай позвал ее к матери. Ольга видела, он как-то особенно внимательно посматривает на нее, как бы заново оценивая со стороны. "Нервничает, боится, понравлюсь ли матери. Что ж? Естественно. Хочет, чтобы понравилась матери". Но почему-то было не очень спокойно, и она со страхом предстала пред очи высокой худой старухи, с острыми плечами и прямой, негнущейся спиной. "Очи" холодно разглядывали ее, и Ольга смешалась, не зная, как себя вести, что говорить, и рассердилась на Николая: "Неужели не догадывается, как ей неловко, не поможет, нечуткий". А старуха после каких-то незначащих фраз проговорила сквозь зубы:
        - Я вас по карточке знаю. Там вы молоденькая...
        - Мама! - с укором остановил Николай.
        - Что - мама? Я про то, что Ольга Денисовна...
        - Зови ее Олей, мама.
        - Вроде неудобно по первому знакомству без отчества, да и не девочка.
        - Я говорил, мама, да, она старше. Ну и что?
        - Коленька, а я и говорю: кто тебе по душе, та и мне по душе.
        - Браво! Полный контакт. Оля, садись сюда, - повеселел и захлопотал Николай. - Мама, я стол накрою, не беспокойся. Оля, я живо. Здорово, что наконец я тебя к нам привел.
        Он выбежал на кухню, вернулся со стопой посуды, принялся накрывать на стол, чуть не выронил тарелку, подхватил на лету, подмигнул Ольге.
        - Только я по своей прямоте, если что вижу неладно, промолчать не стерплю, - медленно заговорила мать.
        - Что, мама, неладно? - напряг брови сын.
        - На побегушках видеть тебя мне все равно, что по сердцу ножом. Он у меня холеный, - обращаясь к Ольге, тем же ровным голосом продолжала она, сама не доем, не досплю, а ему и обед и спокой.
        - Что вы хотите? - резко бледнея, еле сдерживаясь, чтобы не вскочить, не убежать, спросила Ольга.
        - А то, что больно скоро вы кухарничать его приспособили.
        - Ма-ма! - тихо, грозно произнес Николай.
        Она поглядела на него с удивлением, как бы не узнавая. Помолчала. И миролюбиво:
        - Ну и ну! Уж и пошутить нельзя. Свои люди, прятаться не к чему.
        Николай обрадовался, что мать пошутила, но напряженность осталась. За столом все чувствовали себя скованно. Было скучно. Николай старался, но не мог быть тем живым, простым и милым, каким его Ольга знала. Старуха молча, нехотя ела, гостью не потчевала. Потом длинно и нудно принялась рассказывать, как растила сына одна, без мужа, всю жизнь ему отдала, работала по две смены на складе приемщицей, отказывала себе во всем...
        - Спасибо вам, - сказала Ольга, разом прощая ей уколы и недоброту.
        Старуха вдруг как бы вся напряглась, худая, длинная, с прямой спиной, и острыми плечами.
        - Не для вашего "спасиба" старалась, мадамочка.
        - Нет, это уж слишком! - в ярости заорал Николай. - Я тебя просил, мама, сдержи свой жестокий характер.
        - Жес-то-о-кий? Вона как, сынок! Вон как, Ольга Денисовна, и не хозяйка еще, а уже клин промежду матерью и сыном вбиваешь.
        - Что ты, мама? - изумился Николай. - Ольга при чем?
        - При том, что все ее хитрости вижу насквозь.
        - Хватит! - оборвал Николай.
        Отодвинул тарелку, встал. Не спеша, без слов, с угрюмым лицом набил портфель бумагами, тетрадками, втиснул смену белья, сунул зубную щетку в карман.
        - Идем, Ольга. Мама, прощай.
        Дорогой молчали. Ольга видела, у него дергаются губы, ходят на скулах желваки. Когда пришли домой, сказал хмуро:
        - Она такая. С этим, Оля, придется мириться. Она верно всю свою жизнь мне отдала. А характер... Не сердись, Оля, на маму. Оценит тебя, как узнает.
        Но его старая мать, худая, длинная, с негнущейся спиной, была из породы кремней. Не позвала, не пришла, не прислала привета.
        Через полгода началась война. Николай ушел на фронт и не вернулся.
        У Ольги Денисовны не осталось от него сына. Ни дочки с ясным взором, как у отца.
        8
        Накануне они были у Ольги Денисовны. О том, что они к ней собираются, случайно узнала Марья Петровна. Ее урок был последним, кто-то после звонка проболтался. Марья Петровна задержала класс.
        - Ребята! - Ее полненькое розовое лицо приняло выражение многозначительности. - Ребята! Напрасно вы это надумали, не советую.
        - Почему, Марья Петровна?
        - Вы молоды, вам не понять... перемена жизни. Лишние переживания... Не стоит волновать. Не советую.
        - Что-то тут не так, - вызывающе громко сказала Ульяна Оленина.
        Марье Петровне казалось, в этой девчонке жило какое-то бунтарство. Темно-серые продолговатые глаза, черные летящие брови, твердая линия алого рта - все в ее внешности было броско, обращало внимание. Эта девчонка нарочно делает все наперекор общепринятому. Даже ее две толстые косы, завивающиеся локонами почти у пояса, казались Марье Петровне наперекор. Другие девочки носят волосы распущенными по спине и плечам, как нынче принято, а у этой косы, дивитесь. Она перекинула одну на грудь и накручивала локон на палец.
        - Мы хотим разобраться, и если там неладно...
        - Ульяна Оленина, - перебила Марья Петровна, - помни, кто твой отец, не забывай о его положении.
        Отец Ульяны Олениной, фрезеровщик на самом крупном в городе электромеханическом заводе, депутат Верховного Совета РСФСР, если бывал недоволен чем-то в поведении дочери, говорил:
        - Помни, чье имя носишь.
        ...Когда ожидали первого ребенка, отец мечтал о сыне. Заранее и имя было облюбовано сыну - Олег, в честь Олега Кошевого. Отец любил еще не родившегося сына, гордился им. Для него перечитывал, почти назубок знал "Молодую гвардию", самую необыкновенную из прочитанных книг, от которой сердце гудело набатом.
        Он так твердо уверился в рождении сына, что, когда на свет явилась красненькая, сморщенная, писклявая девчонка, ужасно расстроился, несколько дней и глядеть на дочь не хотел.
        Потом они с матерью долго решали, как ее назвать: Любкой или Ульяной. Любок, правда не Шевцовых, в городе было порядочно, Ульян не встречалось. Будет одна. И стала в доме расти дочь Ульяна.
        Иные соседки во дворе удивлялись: выкопали имечко. А отец в подходящих случаях ей говорил:
        - Помни, чье имя носишь. Тебе зазря его дали?
        - Не зря, - поправляла мать (она была библиотекаршей и постоянно поправляла отца). - Не зря. И вообще, Ульяна, брось бузотерить.
        - Бузотерить, это что? Бороться за справедливость - бузотерить, по-твоему?
        Мать Ульяны, человек, может быть, лишку осторожный, более всего опасалась критической болтовни, на которую современные ребята так падки. Фрондеры! Наболтают по глупости лишнего, а виноваты отцы. Им, деткам, что! Они несовершеннолетние, их недовоспитали, за них семья да школа в ответе. Чепуха! И не детки уже, до паспорта недалеко, соображать давным-давно научиться пора бы.
        Такие истины осторожная Ульянина мать частенько ей проповедовала, на что Ульяна обычно насмешливой скороговоркой отвечала:
        - Мамочка, учусь, учусь соображать!
        Отец не донимал ее наставлениями. Он вел разговоры всерьез.
        - О справедливости спрашиваешь? Скажу. Твое имя Ульяна. Примеривайся, как поступила бы о н а в наши мирные дни.
        - В наши мирные дни сложных ситуаций не бывает?
        - Случаются.
        - Тогда как?
        - А голова и сердце зачем у тебя?
        Таким был отец. Ульяна не знала, какой он на работе, с посторонними людьми, рабочими и начальством. Дома он был молодцом. Маму Ульяна тоже любила, но ее осторожность и благоразумные речи вызывали в ней желание сопротивляться и спорить. Если бы не отец, спорам не было бы конца. Отец в некоторых отношениях был строг, даже суров, слово его было законом:
        - Матери не прекословить.
        Ульяна старалась не прекословить.
        - Значит, папа, будем действовать, как стала бы о н а. А ты даже не спросишь, в чем дело.
        - Захочешь, сама скажешь.
        - Скажу. Только после. Когда разберемся.
        Итак, после уроков, забежав на полчаса домой пообедать, ученики девятого "А" (больше девочки) отправились к Ольге Денисовне. Возглавлять депутацию должна была староста класса Мила Голубкина, но в последний момент отказалась.
        - Если бы официально, по решению комитета или учкома, а так, от себя... Я староста все-таки...
        Ульяна махнула рукой:
        - Иди, зубрила, зубри.
        - И уйду, если меня оскорбляют.
        И ушла. Зашагала, неся в правой руке туго набитый портфель, размахивая левой, как солдат, что говорило о твердом и энергичном характере старосты класса.
        - Я не с ней. Сам по себе. - И Пряничкин тоже ушел.
        - Примерная и отрицатель сомкнулись. Единый фронт! - крикнула Ульяна вдогонку.
        - У тебя жутко выразительные глаза, когда сердишься. Чаще сердись, сказал Женька.
        - Испытанный остряк девятого "А", хоть бы раз сочинил остроумное, отрезала Ульяна.
        Она разбушевалась сегодня. Или нервничала перед встречей с Ольгой Денисовной.
        - Ребята! Девочки! Не хныкать. Не жалеть.
        Хныкать и жалеть не пришлось, они не застали Ольгу Денисовну дома.
        Дверь отворила соседка с компрессом на раздутой щеке, и - вот чудеса-то! - девочки узнали продавщицу галантерейного отдела универмага Нину Трифоновну.
        - Здрасте! Здрасте! - затрещали девочки. - Оказывается, и вы тут живете.
        Они с любопытством разглядывали заставленную шкафами темную прихожую коммунальной квартиры, высокие двери и лепку на закопченном потолке старинного дома.
        - Нина Трифоновна, а капроновые чулки в сетку к вам скоро поступят? осмелела одна.
        - А импортные сумочки? - подхватила другая.
        - А...
        - Ну и нахалки! В дом к больному врываются, цельную ночь от флюса глаз не сомкнула, а они про чулки, не терпится. Вы за кого меня принимаете? Что я - спекулянтка, домой товары таскать?
        Но Нина Трифоновна не успела выпустить на нахальных девчонок пулеметную очередь. Ульяна опередила ее, вежливо объяснив, из какой они школы и что их сюда привело. И Нина Трифоновна оставила в стороне чулки и импортные сумочки и обрушилась на нахальных девчонок по другому уже поводу.
        - Заявились! Где ваша совесть? Нет Ольги Денисовны, нет и не будет. Кто из школы придет, велела сказывать всем, что уехала. Видеть никого не желает. Опостылели вы ей. Ни жалости к старому человеку, ни уважения. Э-эх, вы! А еще ученики.
        К ее удивлению, ученики не стали защищаться, переглянулись, помялись, а одна, с темно-серыми, как-то особо приметными глазами под черными шнурами бровей, видно, заводила у них, вежливо сказала:
        - Мы поняли. Пожалуйста, передайте Ольге Денисовне привет от девятого "А". Пока. Ребята, пошли.
        Ребята, вернее, девчата (из ребят в этой компании был один Женька Петухов, за которым давно замечено, что от Ульяны ни на шаг) хором повторили:
        - Пока!
        И ушли.
        - А-аах! - ахнула вслед им Нина Трифоновна. - Вот так бездушные! Какую себе смену растим, ай-ай, Ольга Денисовна, кого воспитали! Каменные. Напрямик скажу, бессердечных, Ольга Денисовна, вырастили.
        Так она решила, но тотчас передумала: "Нет, навру, что, мол, плачут, жалеют. Для утешения навру".
        Между тем девятиклассницы плюс Женя Петухов довольно долго прохаживались по бульварам, всесторонне обсуждая происшедшее, и единогласно пришли к заключению:
        - Ольгу Денисовну вытурили.
        Вытурили. Открытие произвело на всех удручающее впечатление. Обсуждение прервалось, прохаживались молча.
        - Ребята! "Честное комсомольское" помните? - спустя какое-то время спросила Ульяна Оленина.
        Повесть "Честное комсомольское" они читали и обсуждали на литературном кружке, не подозревая, как скоро совпадут судьбы героя книги - учителя и реально существующей рядом с ними Ольги Денисовны. Тот был тоже хорошим учителем, того тоже вытурили, но там было к чему прицепиться - учитель глухой. А наша Ольга Денисовна? Нашу за что?
        - Что будем делать?
        - Действовать, - лаконично решила Ульяна.
        - Точно по книге? - спросил Женька Петухов. И сам ответил: - Точно. Чем докажем воздействие книги на жизнь.
        - В общем, будем действовать так, но с учетом индивидуальной обстановки, - как всегда, разумно сказала Ульяна.
        - А на ее место кого подсунули? Утю, а? - возмущался Женька.
        - Положим, на Утю нападать пока не за что, - снова рассудила Ульяна. А вот наша Королева Марго...
        С этого и началось на уроке. Маргарита Константиновна вошла сдержанная, деловитая. Она умела иногда напустить на себя этакую деловитость - не подступись! Девчонки вмиг оценили новый туалет, последний крик моды: расклешенная полудлинная юбка, синий джемперок-"лапша" и мечта всех учениц от седьмого до десятого класса - тонюсенькая серебряная цепочка на шее. Встали.
        - Здравствуйте.
        Опустились. Женька Петухов остался стоять.
        - Что ты, Женя?
        - Вы нам Горького советовали перечитать. "В людях", то место, где о королеве Марго... - Женька охрип, споткнулся. Легкое удивление отразилось на лице Маргариты Константиновны. Женька продолжал хрипловатым басом: - Там королева Марго благородная, а некоторые, которых придумал не Горький...
        Яростная краска хлынула на лицо и шею учительницы, она молчала, не совсем еще понимая, но подозревая что-то дурное.
        - Там королева Марго - человек! - взвизгнул дискантом Женя.
        Несколько секунд была тишина. Маргарита Константиновна искала ответ. Все ждали.
        - Не люблю околичностей. Говорите прямо, - наконец, нашлась она.
        - Правду-матку? - спросил Женя.
        - Только.
        Встала Ульяна, бледная, и громко, отчетливо произнесла такие слова:
        - Вы, учителя, читаете нам лекции на разные высокие темы. Долг... честь... дружба. А вы, учителя, сами-то умеете дружить?
        - Кто как, - ответила Королева Марго.
        - Вы? - в упор спросила Ульяна.
        - По-моему, да.
        - Нам казалось, вы с Ольгой Денисовной дружили.
        - А! - начала понимать Маргарита Константиновна. - А-а, - протянула она и хотела что-то сказать, напрямик поделиться с ребятами, но тут произошло нечто невероятное!
        - Вы ее предали, - услышала Маргарита Константиновна. И обмерла. Растерялась. Так растерялась, что не сумела с собой совладать.
        - Врете! Клевещете. Клеветники!
        Она настолько не сумела с собой совладать, что стукнула кулаком по столу.
        - Не стучите на нас! - взвизгнул дискантом Женька и стукнул сам.
        А за ним - ужас, ужас! - весь класс заколотил кулаками, а учительница, стиснув ладонями щеки, глядела на них отчаянным взглядом. И надо же было случиться, что в это самое время вошел директор Виктор Иванович. Просто нюх ищейки у этого человека: чуть где скандал, он тут как тут. Кулаки смолкли. Внезапность появления директора смутила и отрезвила ребят. Он стоял у двери, широкоплечий и хмурый.
        - Что у вас происходит?
        Учительница отняла ладони от щек, отвела челку (ребята знали привычку Королевы Марго отводить челку на сторону, когда почему-либо ей приходилось туго).
        - Что у вас происходит?
        - Урок.
        - Шутить изволите, - замораживая ее ледяным взглядом и тоном, промолвил директор.
        - Видите ли, я хочу дать им понятие о том, что такое хаос, чтобы затем яснее объяснить, что такое порядок. Математика есть система и порядок.
        Она несла явную несуразицу, но никто не фыркнул, напротив, всем стало страшно.
        - После звонка придете ко мне в кабинет, - приказал директор и, круто повернувшись, ушел.
        Когда дверь за ним затворилась, учительница сказала:
        - Я беру на себя узнать все о случившемся с Ольгой Денисовной, и вы убедитесь, что учителя тоже умеют дружить.
        Она была оскорблена. В чем они ее заподозрили? Посмели! Юнцы! Вы умеете быть жестокими и несправедливыми, юнцы!
        Она так разволновалась, что не могла вести урок. Надо обдумать, что произошло. Маргарита Константиновне казалось, между нею и ребятами царит полное доверие. И вдруг... заподозрить, что она предала Ольгу Денисовну! В чем? Она толком и не знает даже, что с Ольгой Денисовной. Ушла на пенсию. Правда, скоропалительно уж очень, нежданно для всех. "Нежданно, но, когда случилось, ты, Королева Марго, всполошилась? Побежала разузнавать: что? как? почему? Выходит, правы твои девятиклассники. Чего же ты оскорбилась?"
        Но все же вести урок сейчас она не могла.
        - Я беру на себя узнать, что произошло, - повторила она. - Условие вы не вмешиваетесь. А теперь откройте учебник на странице... и решайте самостоятельно.
        Она отошла к окну, стала к классу спиной. За окном на школьном дворе оранжевыми кострами пылали осенние клены.
        9
        Блоковские часы Ольга Денисовна любила особенно. Она готовилась к ним с тем праздничным чувством, с каким в студенческие московские годы ходила в театр. В театре она жила, может быть, более реальной и, конечно, более полной и значительной жизнью, чем в действительности. Любовь, ревность, гордость, грусть, восторг - все, чем повелевают артисты. Она не называла этих чародеев актерами. Артисты! Как возвышен их дар, какой могучей властью над человеческими сердцами они наделены!..
        ...Блоковские часы. А пушкинские, лермонтовские?.. Да что! Она любила все в школе. Вот входит в класс, вся в предчувствии чего-то единственного. Им, своим сегодняшним ученикам, она открывает Блока впервые. Всегда впервые. И сама вместе с ними всякий раз переживает как бы первую встречу.
        В портфеле изрядно потрепанная книга "Сочинения Александра Блока" в бумажной синей обложке с изящным белым орнаментом. Не спеша, торжественно вынимает синюю книгу, память студенческих лет.
        О весна, без конца и без краю...
        Последнее время директор Виктор Иванович, постоянно ею недовольный, ставил Ольге Денисовне в вину, что она редко пользуется пластинками с записью выдающихся чтецов вроде Журавлева и прочих.
        - Читаете сама? А для чего у нас кабинеты, оборудованные по последнему слову методики?
        Ольга Денисовна не спорила. Зачем? Все равно не поймет, для чего ей надо читать Блока самой и притом глядеть им в глаза.
        А озеру - красавице - ей нужно,
        Чтоб я, никем не видимый, запел
        Высокий гимн о том, как ясны зори,
        Как стройны сосны, как вольна душа.
        Она часто читала им стихи, не входящие в программу. Прочтет и не объясняет. Поймут ли? Возможно, не все. Но что-то останется. Музыка слов. "Приближается звук. И покорна щемящему звуку, молодеет душа". Может быть, в них разбудится что-то, без чего жизнь была бы пуста и бедна. Батюшки мои! Если бы инспектор Надежда Романовна подслушала ее мысли и чтение не предусмотренных программой стихов!
        - Вам задано было, друзья, выучить на выбор два стихотворения Блока. Скажи ты.
        Встает девочка. Эдакая чернявая замухрышка на тонких, как палочки, ногах. Секунда молчания.
        Ночь, улица, фонарь, аптека,
        Бессмысленный и тусклый свет,
        Живи еще хоть четверть века
        Все будет так. Исхода нет.
        Снова молчание. Ольга Денисовна не сразу ее прерывает. Эту девочку про себя она называла "серединкой", что значит неоригинальна, обыденна.
        - Почему ты выбрала именно эти стихи?
        - Иногда хочется читать грустное.
        Ольга Денисовна подходит, молча гладит курчавую потупленную голову. Она-то, учительница, считала эту грустную чернушку обыденной!
        - А ты, Елена Прекрасная, что прочитаешь?
        Обыкновенно прозвища даются учителям. Здесь, наоборот, Ольга Денисовна сочиняет им прозвища. Кого только нет в ее классах?! Королевич Елисей и Василиса Премудрая. Кошка, которая ходит сама по себе. Рассеянный с улицы Бассейной.
        - А ты, слабый пол, что голову в плечи втянул, как черепаха? Давай-ка читай.
        Встает парень, довольно-таки нескладный верзила, мнется, бормочет стихотворение.
        - Что тебя тронуло в нем?
        - Н-не знаю.
        - Садись. Я на тебя и смотреть-то не хочу, - притворно, а может быть, и не притворно, сердито отворачивается Ольга Денисовна.
        - Кто-нибудь выучил более двух заданных стихов?
        Поднимаются руки. Одна, две, три... Вот это радость, плата за труд.
        Ульяна Оленина знает наизусть весь "Соловьиный сад".
        . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Я забытое что-то ловлю
        И любить начинаю томленье,
        Недоступность ограды люблю.
        Позвольте! Откуда взялась Ульяна Оленина? Блок - это десятый класс. Ульяне Олениной еще год до десятого.
        И Ольга Денисовна никогда не придет к ним с потрепанным томом в синем бумажной обложке.
        Проклятый склероз! У нее уже путается память, мешаются ученики, давние и недавние, и даже Блок понемногу отходит в туманную даль. Сейчас ее волнует не Блок, а другое.
        Поверить нельзя, как изменилась ее жизнь! А главное, сама она за такой короткий срок, ничтожно короткий, стала совсем другой. Посторонний, может быть, еще не заметит, но она-то знает, стыдится в себе перемены и не может ничего поделать.
        Утром сегодня вышла из дома едва не в слезах. Соседка Нина Трифоновна объявила, что скоро получает квартиру, однокомнатную, зато кухня большая, что твоя зала! И прихожая вместительная, одежный шкаф стенной. И санузел раздельный.
        - Ольга Денисовна, родная ты наша, привалило нам с Вовкой! Поверить боюсь. Вовка божится, не нынче-завтра дадут ордер.
        Она ликовала, а Ольге Денисовне железным обручем зажало грудь, слова выдавить не могла, с трудом заставила себя улыбнуться.
        - Ваша дружба! Грош цена вашей дружбе, чужие, все чужие! - бормотала, шагая желтыми бульварами.
        В мыслях она уже начинала приспосабливать к их жизни свою. Сочиняла идиллию, как станет помогать им по хозяйству, они оценят, она им будет нужна. Жаль, нет ребенка, заделалась бы бабушкой. Она сочиняла что-то в облегчение своей одинокости, старалась вымыслами немного утешить себя.
        Так нет, даже это вымышленное утешеньице ускользает от нее! Она судила себя: "Эгоистка, радоваться бы удаче соседей, а я хнычу".
        Судила себя, а все равно обижалась.
        Все время на кого-то обижалась. Или вспоминала прежние обиды. "Не стыдно ли Марье Петровне выживать меня из школы в угоду директору и Надежде Романовне? Думаете, не знаю, кто на меня наговаривал? И не по программе учу, и распустила ребят, панибратствует, и то и се. Эх, Марья Петровна, вас не очень-то любят ребята, вот что я вам доложу".
        Но ведь были в коллективе люди, кто встал бы горой на ее защиту, если бы она обмолвилась хоть словечком о том, что происходит. Что директор ее выживает на пенсию. Грозит и улещивает, взывает к совести (да, к совести: "Мы заедаем век молодым").
        Невольно она все чаще задумывалась. Иногда в воображении возникали картины ее будущего пенсионного существования. Ведь можно и на пенсии жить содержательно. У нас прекрасный городской учительский клуб, кино, лекции, цветной телевизор. Да что! Москва рядом. Насмотришься, наслушаешься, чего за всю жизнь не видала, не слышала. Иностранные туристы приезжают наши музеи и театры смотреть. И ты по всей стране поезжай.
        Так она себя убеждала. Иногда уверяла себя, что все так и есть. Логично. Директор хочет ей добра. Ей, и школе, и обществу. Вообще исполнен разумных здоровых целей.
        Но постепенно от начала замечать, что он все наедине ее убеждает, чтобы посторонние уши не слышали. Нет, просто-напросто он хочет от нее отделаться.
        А тебя, Ольга Денисовна, самолюбие съедает, стыдишься того, в чем стыда нет.
        И уж если по правде открыто признаться: слабая ты.
        Устав от ходьбы, Ольга Денисовна садилась на скамью. Горькое лицо, лоб изрезан морщинами, углы рта опущены - она будто видела себя со стороны, свою неприкаянную старость. "Так жить нельзя! Какими-то меленькими мыслишками набита голова. Не сметь! Учитесь властвовать собой, Ольга Денисовна".
        Группка девушек с веселой болтовней проходила мимо скамьи.
        - Каждый день звонит, - щебетала одна. - Как вечер, так и звонит.
        - А ты?
        - Когда подойду. А то сестренку подошлю соврать что-нибудь. Смехота!
        - А он?
        - Переживает! Умора!
        "Нарядные! - думала Ольга Денисовна. - Пестрые, яркие. Бусы, клипсы, туфли на платформах, правда, уродство, зато модно. А я? Не теперешняя я, а давняя, в молодые годы. Где мои новые платья и модные туфли? А за новое платье в милицию угодила".
        Что-то в этом роде случилось давно, за несколько лет до войны. Пора бы забыть, почти и забылось, а теперь всплыло в памяти.
        В ближнем магазине ширпотреба продавалась мануфактура по восемь метров на человека. Женщины, в обшарпанных юбчонках, скучных, серых платках, выстраивались в очередь на ночь. Переписывались, проверяли по списку, кто за кем стоит, знакомились, спорили, ссорились, мирились, а за полчаса до открытия магазина, когда у входа появлялся блюститель порядка милиционер, разбегались прятаться в подворотнях, чтобы ровно в девять выстроиться в заученную наизусть очередь и, обхватив друг дружку за пояс, вступить в магазин, как в святилище.
        Смолоду на Ольгу Денисовну накатит иной раз бесшабашная смелость, озорной протест против нехваток, нужды, стоптанных туфель, милиционера, от которого женщины шарахаются, будто в чем-то виноваты, а он вышагивает индюк индюком, власть имущий индюк.
        Что это в самом деле! Есть закон, что до открытия магазина нельзя стать в очередь? Где такой закон? Покажите. Она пришла за пятнадцать минут до открытия магазина и, к изумлению милиционера и прячущихся женщин, стала у запертого входа.
        Разумеется, милиционер не мог стерпеть такое самовольство. Произошло объяснение. В результате Ольга Денисовна очутилась в милиции, обвиняемая в нарушении общественного порядка на улице, оскорблении милиционера при исполнении служебных обязанностей, в чем-то еще и еще. По счастью, начальник милиции оказался отцом одной ее ученицы...
        История эта встала перед глазами, будто случилась вчера. Зачем ворошить давнее прошлое, страдать от бессилия, унижения, бедности, скажите, зачем? Однако Ольга Денисовна, теперешняя, хорошо одетая пожилая женщина, шагая взад и вперед по бульварам, ворошила и недавнее и давнее, и рот кривила печальная больная усмешка.
        Усталая, она поздно вернулась домой. От чая и ужина у соседей отказалась. Ее раздражали их непрерывные разговоры о новой квартире. Она вся была погружена в себя, свои горести, чужое благополучие раздражало ее.
        Посидела на диване. Впереди длинный вечер. И еще более длинная ночь. Когда она работала и без конца была занята, мечталось: почитать как-нибудь вволю, перечитать Достоевского. Теперь читай вволю, а не читается.
        Она подошла к книжной полке, туго заставленной книгами. Наугад взяла одну. Вынулась "Божественная комедия" Данте.
        Земную жизнь пройдя до половины,
        Я очутился в сумрачном лесу.
        Поставила книгу на место. Прислонилась лбом к полке. Закрыла глаза.
        Я очутился в сумрачном лесу.
        10
        Центральная городская поликлиника помещалась в старом больничном здании начала нынешнего, а может, и прошлого века. Толстые стены основательной кладки, высокие сводчатые окна, подоконники едва не по метру шириной, какие-то допотопные шкафчики для лекарств, что-то вроде стойки, отгороженной резными перильцами, над которыми высилась голова пожилой регистраторши в белой повязке, - все выдавало внешнюю старомодность центральной поликлиники. Правда, были заметны усилия хоть немного осовременить престарелое здание - портреты выдающихся деятелей партии и медицинской науки, плакаты и лозунги, призывающие население к охране здоровья, несколько цветочных горшков и стенная газета под заглавием "Советский медик" говорили о дне сегодняшнем.
        Поскольку Ольга Денисовна жила в центре бульваров, естественно, сюда, в центральную поликлинику, и пришла.
        Она не отдавала отчета, почему нынешним утром чувствовала себя бодрее и энергичнее обычного, почти как прежде. С удовольствием оделась, тщательно отгладив серый костюм и шарфик к нему цвета морской волны, по определению продавщицы Нины Трифоновны, хотя Ольга-то Денисовна знает, как разны бывают волны: вздыбленные, черные, грозные или небесно-лазурные, набегающие плавно на берег, перекатывая с тихим шуршанием гальку.
        Ольга Денисовна заняла место против врачебного кабинета, на двери которого небольшая табличка под стеклом сообщала инициалы и фамилию невропатолога: И. П. Новосельцев. Фамилия показалась смутно знакомой. Впрочем, сколько фамилий, имен, лиц знает, помнит, полупомнит учительница за годы педагогической работы!
        Тут она вдруг поняла, почему сегодня встала с постели не разбитой и вялой, а внутренне собранной, готовой действовать. А и действия-то: сходить к врачу, всего-навсего. Малость, но все же занятие. Да, ей нужно занятие. И не какое-нибудь, а то дорогое ей дело, без которого нет жизни.
        Сегодня Ольга Денисовна проснулась с твердым намерением лечиться и вылечиться. А там поглядим. Сегодня она приняла решение: не хочу жить жалкой, ненужной. Если это болезнь, надо лечиться и вылечиться.
        Врач что-то писал за столом. Не подняв головы, жестом пригласил ее сесть, продолжая писать, так что она имела время как следует его разглядеть. Чуть неприятно задел Ольгу Денисовну его пышущий здоровьем вид, смуглый румянец на загорелых щеках с пушистыми бачками, яркий галстук под безупречно белым, туго накрахмаленным халатом. Пожалуй, он был слишком цветущ и красив, этот доктор, чтобы понять ее душевное смятение и обиды. Вот и сейчас она с обидой подумала, что он чересчур долго пишет, и даже мелькнула мысль: не уйти ли? Но он как раз кончил писать и, оторвавшись от журнала для докторских записей, весело полуспросил:
        - Итак, Ольга Денисовна?
        Прочитал в карточке ее имя, обращается по имени, вежливый доктор, уже хорошо.
        - Профессия - педагог. Возраст, гм... - вполголоса проговорил он, пробегая ее карточку, и продолжал: - У меня впервые. Итак. На что жалуетесь? Впрочем, заранее знаю. Бессонница. Раздражительность. Вялость. Иногда подавленность духа...
        - Всегда, - сказала она.
        - Есть причины? - спросил доктор, с живым любопытством глядя на нее.
        Нет, он слишком здоров, психически благополучен, чтобы разделить или хотя бы понять, как глубоко подавлен ее дух! Он взял молоточек, незнакомый Ольге Денисовне, потому что за свою жизнь впервые встречалась с невропатологом.
        - Пожалуйста, положите ногу на ногу. Так. Ничего, ничего, - негромко произнес он, когда от неожиданного удара молоточком по колену нога чуть подпрыгнула, а она рассердилась.
        - Что за странные методы у вас! - рассердилась Ольга Денисовна.
        - Судя по тому, что наши странные методы (он повторил за ней устаревшее ударение в слове), наши методы вам неизвестны, вы долго держались молодцом. Думаю, - продолжал он, щуря веселые глаза, - и сейчас ничего чрезвычайного. Нервишки немного расшатались, а у кого они не расшатаны? Но ничего чрезвычайного. Вы не назвали причины, - осторожно напомнил он.
        - Причины чего?
        - Некоторой вашей раздражительности, дурного настроения, которое не в вашем характере, ведь да? Ведь вообще-то вы любите жизнь, дурное настроение не совсем обычно для нас?
        - Дело не в настроениях, а в моей болезни, - сухо возразила она.
        Нет, этот доктор слишком благополучен для нее. И уж, конечно, она не будет посвящать его в свои обстоятельства. Но если ты доктор - лечи.
        - Я очень больна, - равнодушно заговорила она, чувствуя: ничего из визита в кабинет жизнерадостного невропатолога не получится, никто ей не поможет, она на всем свете одна. Кто виноват? Неужели она сама виновата, что на всем свете одна? И не хочет никого. В том и есть ее тяжелая болезнь, что она одна и не хочет никого.
        - Расскажите подробнее о себе, - попросил доктор, становясь серьезнее, внимательно вглядываясь в ее лицо с опущенными углами рта и веерочками морщин у глаз.
        - У меня очень сильный склероз, мешает мне жить, не дает жить, гонит из жизни...
        Голос Ольги Денисовны дрогнул, она закусила губу, чтобы удержать плач. Нет уж, пускаться в откровенности с молодым красивым мужчиной в докторском халате она не будет.
        - Склероз, - повторила Ольга Денисовна, подавив плач.
        - Кто вам внушил это? - участливо спросил доктор, беря ее руку. - Гм, пульс нормальный. Впрочем, дело не в пульсе. Итак, вы говорите, склероз. Возможно. Даже вполне вероятно. Но вы говорите, сильный склероз. В чем он проявляется?
        - Забываю. Не помню. Теряюсь...
        Он придвинулся ближе и все внимательнее и участливее глядел на нее и начинал больше нравиться ей, и его пушистые бачки на загорелых щеках и яркий галстук уже не казались ей легкомысленными. Добрый, проницательный доктор.
        - Не помните. А скажите, Ольга Денисовна, где вы были вчера? Что делали? С кем встречались? Расскажите весь свой вчерашний день.
        - Да ничего особенного. Обыкновеннейший день.
        - Вот и расскажите свой вчерашний обыкновеннейший день.
        Она пожала плечами, снисходительно усмехнулась его наивному любопытству, не имеющему, как ей казалось, отношения к ее болезни.
        - Ну, встала. Выпила чаю. Пошла на бульвары.
        - Вспоминайте, вспоминайте, - подбадривал он.
        Ольге Денисовне самой захотелось проверить себя, помнит ли она обыкновенное, вчерашнее. Если бы ее спросили о том, как когда-то давно ее потрясла синева, распахнувшаяся перед глазами на крутом повороте горной дороги, как потом она вышла на пустынный пляж и задохнулась от счастья, как они встретились и сидели босые у самого моря, а волны, накрывая, холодили им ноги...
        ...Когда пришло известие о гибели Николая, Ольга Денисовна не окаменела, как некоторые жены и матери, убитые похоронкой. Плакала. Дни и ночи... Дни и ночи переживала каждый час, каждый миг своего недолгого счастья...
        Море. Бухта, охваченная полукольцом острых, причудливо очерченных гор, с крутыми скалистыми склонами. Они бредут, как обычно, вдоль моря. И видят над горой против заката бледно-сиреневое небо. Молодая, но уже полная медно-желтая луна невысоко поднялась над голубым морем.
        - Смотри, - говорит он, - дорожка-то не серебряная, а золотая.
        И верно, дорожка от луны золотая, сиреневое небо над головой все нежнее, а голубизна моря не дневная и не вечерняя, никем не рисованная, не виданная. Это продолжается всего полчаса. Затем краски неуловимо быстро меняются. Лунная дорожка становится, как ей положено, серебристой; небо и море темнеют...
        Он не объяснялся ей в любви. Только на прощанье сказал:
        - Жди. И знай...
        Что - знай? Она поняла. Она понимала его слова, полуслова и молчания. Но почему-то тогда, в первые месяцы, вспоминала больше, чем счастье, свои вины перед ним. Ведь было счастье! А она вспоминала...
        Зачем она допустила его разрыв с матерью? Он страдал. Навещал мать и возвращался подавленный. А она старалась развлечь его, развеселить. Ни разу не сказала: "Давай я схожу к ней. Упрошу. Умолю. Ведь вижу, ты мучаешься. Смирюсь перед ней для тебя".
        Думала: "Смирюсь для тебя".
        А все тянула, откладывала. Не успела.
        ...Что же было вчера? Доктор так заинтересованно ожидал услышать, что Ольга Денисовна разохотилась и стала рассказывать с воодушевлением, молодившим и поднимавшим ее. Да, это вчера ей вдруг живо представился ее бывалый блоковский урок, она наслаждалась, припоминая стихи, и чувство праздника на душе, и отклик ребят. Она не думала об отметках и успеваемости класса в такие часы, и ребята не думали. Директор Виктор Иванович осудил бы, но бог с ним, что ему Блок, у него другие заботы.
        Да, вот так она и бродила вчера из конца в конец бульваров, часа три-четыре бродила. Падали желтые листья... Она устала, села на скамью. Мимо с беспечной болтовней пробежала группка нарядных девчат, а ей представилась своя собственная молодость. У нее не было в молодости нарядных платьев. Теперешние девушки думают, что магазины всегда были полны товаров, и у нас, как у них, нынешних, водились на все сезоны разные сапожки и туфли, на весну одна пара, на осень другая. У меня на все сезоны была одна пара, вот так...
        Ольга Денисовна все это рассказывала доктору. И о том рассказала, как вечером открыла Данте.
        В общем, она довольно долго рассказывала, вчерашний день оказался большим. Доктор слушал, не торопя, не перебивая.
        - У вас святая профессия, - тронутая его вниманием, сказала Ольга Денисовна, - святая и вечная. Не отомрет, пока человечество живо.
        - Подведем итоги, Ольга Денисовна, - выслушав ее рассказ, заключил он, в раздумье постукивая шариковой ручкой по ее карточке, где надлежало ему записать диагноз и назначения. - Склероз ваш - чистейшая выдумка. Для вашего возраста у вас завидно четкая память, ясность логики и суждений. Я и старой вас не назвал бы. И вы себе не внушайте, пожалуйста. Из головы выкиньте. С вашим склерозом еще четверть века жить, да жить, да работать. Где вы работаете?
        "Я... на пенсии", - хотела она сказать. А сказала:
        - Безработная.
        - Что-о? - удивился он. - В наше время? Что-то не слышал я о безработице. Скорее напротив, всюду требуются люди всевозможных профессий. Знайте, Ольга Денисовна, склероз боится труда. Если бы и был он у вас, небольшой, естественный для ваших лет, наверное, есть, но если и есть, знайте: склероз боится труда и углубляется от бездействия. Верное лекарство от всяких склерозов: работа, деятельность, конечно, не против воли, любимая. Почему вы безработная, Ольга Денисовна?
        Этого она не захотела ему объяснять. Почему-то не захотела, хотя в конце концов расположилась к доктору.
        - Валериановый корень, таблетка элениума на ночь и... деятельность, такое назначение он ей предписал.
        Она и без него знала: школа ее лекарство. Но о школе она не обмолвилась. Может быть, придет к нему как-нибудь после. Он совестливый и умный доктор. Может быть, они что-нибудь вместе придумают.
        Осень. Что это шуршит? Это листья шуршат. На бульварах в утренний час малолюдно, почти пусто и тихо, оттого слышнее под ногами сухой грустный шорох. Ветви еще не голы, но листва поредела, бледное небо ясно глядит сквозь поредевшие листья...
        - А у вас снова были, - встретила Нина Трифоновна, - учительница приходила. Модная, С головы до сапожек что твоя киноактриса. И ребята были.
        "Милая Ольга Денисовна, зачем вы нас избегаете, ведь вы намеренно прячетесь. Мы вас любим, скучаем. Не скрывайтесь от нас. Девятый "А"", прочитала Ольга Денисовна в записке, сунутой под дверь.
        Вошла в комнату, села на диван, не снимая светлого пальто, в котором похожа была на спортсменку, бывшую звезду баскетбола или чего-нибудь в этом роде. Перечитала записку, покачала головой, грустно припомнила:
        Сначала все к нему езжали;
        Но так как с заднего крыльца
        Обыкновенно подавали
        Ему донского жеребца,
        Лишь только вдоль большой дороги
        Заслышат их домашни дроги,
        Поступком оскорбясь таким,
        Все дружбу прекратили с ним.
        Длинный звонок.
        - Кто? - услышала Ольга Денисовна соседку, открывавшую в передней входную дверь.
        И знакомый голос:
        - Это я снова. Пустите. Я знаю, она дома. Не прячьте ее, не думайте, что ей на пользу, что вы ее прячете.
        В комнату вошла Королева Марго.
        11
        Артем был бы вполне доволен работой и жизнью, если бы не одно обстоятельство, уязвлявшее его самолюбие, тормозившее профессиональный рост. Ему не давали расти. Да! не давали расти. Если так будет продолжаться и дальше, какое будущее его ожидает? Разве что вконец подуреть? Годы без никаких впечатлений и встреч с новыми людьми хоть кого одурят. Правда, он работает всего второй год, но и за год можно бы себя проявить, если бы редактор не тормозил. Удивительнее всего, что редактор принял Артема на работу без всяких протекций. Ничего похожего на блат и близко не было. Даже рекомендации не спросили.
        Редактор посмотрел зачетную книжку студента второго курса пединститута.
        - Учишься. Отметки хорошие. Гм. Пер-спек-тивно.
        (У него, как после Артем заметит, привычка произносить нараспев через каждую фразу: "Гм. Пер-спек-тивно".)
        - А как совмещать будешь учебу с газетой?
        Артем объяснил, что перейдет на вечернее отделение, что его влечет газетная работа, что он хочет самостоятельной жизни, испробовать силы.
        И редактор распорядился зачислить Артема сотрудником по письмам в своей газете, благо должность оказалась вакантной. Но на этом и стоп. Артем усердно читал вороха посланий пенсионеров, студентов, рабочих, колхозников. Чаще шли жалобы на разные несправедливости и притеснения начальства, просьбы о жилье; иногда какой-то чудак пришлет проект изобретенной им сверхудобной коляски для инвалидов или усовершенствованной соковыжималки или что-нибудь в этом роде. И десятками, сотнями присылались стихи.
        Артем читал, отвечал, мало-помалу набив руку, выработав несколько довольно шаблонных вариантов ответа, что облегчало работу, но не делало ее интересней. Когда среди десятков писем попадалось такое, что требовало вмешательства и публичного ответа газеты, редактор посылал кого-то выехать на место, вникнуть, разобраться и написать заметку, статью, фельетон, как подскажут масштаб и характер события. Кого-то, но ни разу Артема. Обидно? Конечно. Артем мечтал стать истинным газетчиком, то есть вторгаться в жизнь, видеть своими глазами, слышать своими ушами все ее достижения и недостатки, сложности и противоречия и писать об увиденном и услышанном во всю силу, чтобы редактор, откидывая седую прядь с высокого лба, удовлетворенно гмыкнул: "Гм. Пер-спек-тивно".
        Этим утром, натолкнувшись на одно поразившее его письмо, Артем вскочил и в волнении помчался к редактору, решив просить, умолять, чтобы направили в командировку по взбаламутившему его донельзя письму не кого-нибудь, а именно его, Артема. Редактор упирался:
        - Случай не столь исключительный. Если по каждому сигналу выступать, газеты не хватит. Ответь от себя, и довольно. Да и рановато еще тебе спецкором выступать.
        Артем просил, умолял. Редактор уступил. Он был человеком не робкого десятка, не боялся рисковать. Тем более что риск небольшой, даже если корреспонденция не очень получится. Не получится, не будем печатать.
        - Согласен, ехать тебе, - выслушав энергичные объяснения молодого сотрудника, согласился редактор. - Начинать когда-нибудь нужно? Начнем.
        Надо сказать, кое о чем, связанном с конфликтом, в котором нашему корреспонденту предстояло разобраться, он умолчал. Если бы Артем сообщил о том обстоятельстве, командировка, возможно, не состоялась бы. Но, утаив одно, в другом, то есть в том, что сумеет отстоять правду, Артем был уверен, потому что знал: есть человек, который поможет ему ее отстоять.
        Он сидел у окна электрички, везущей его к месту "одного происшествия", как сообщалось в письме, и его возбужденный ум рисовал самые оптимистические картины. Он беспристрастно, объективно вникнет в дело, руководствуясь комсомольскими убеждениями, здравым смыслом, борясь за добро против зла, и напишет... Он представлял полосу в газете или три колонки, что тоже довольно эффектно. Представлял толпящихся на улицах перед витринами с газетой людей, негодование по поводу происшествия и одобрение в адрес его, автора статьи.
        "Молодчина, здорово выдал! Ловко бюрократа разделал. Убил наповал. Так и надо! Что ни говорите, а наше молодое поколение растет смелым, крылатым. Куда ни глянь, всюду на передовых позициях молодые. Космос? Не старикам же завоевывать космос? Физики - лирики, исследователи антарктид и океанских глубин, изобретатели, кто они? А? И в литературе, если вчитаться внимательнее. Классики? Честь и хвала им, кто спорит, советские классики сделали свое, исполнили миссию. А сейчас кто скажет новое слово, чьи книги рвут нарасхват? Чингиз Айтматов, Борис Васильев, Валентин Распутин, Фазиль Искандер... О-о-о! Сила. Племя молодое, талантливое..."
        Артем и не заметил, как причислил себя к племени молодому, талантливому, воображая свою будущую первую в жизни статью. Не заметил, что думает не столько о деле, разобраться в котором командирован областной газетой, сколько о славе, какую непременно принесет ему выступление в газете. Бывает, что газетное выступление грянет как гром. В один день газетчик становится известен всей стране.
        В таких мечтаниях двухчасовая поездка на электричке пролетела для Артема почти незаметно, и под вечер, в радостном ожидании предстоящих, вчера еще не предполагаемых встреч, он перешагнул порог родительского дома.
        - Артем! - хлопая в ладоши, запрыгала сестренка.
        - Ох-ох-ох! Гостек дорогой, желанный, родименький! - низким голосом охала нянька. - Голодный небось, счас обед соберу. Наши-то всё на работе да на собраниях, речи говорят, голосуют.
        Она пошаркала шлепанцами в кухню разогреть обед. Лялька козликом скакала возле Артема, а он вмиг обежал новую трехкомнатную квартиру родителей, узнавая низкие столики на тонких ножках, стулья, сервант, телевизор.
        - Как у вас ново, красиво! - сказал Артем.
        - А ты тоже наш, - ответила Лялька.
        Конечно! Но все же это была квартира родителей. Артем живал здесь гостем, правда, нередким, но все же только наездами. Когда три года назад родители переехали сюда из областного центра, он учился в десятом классе, там и остался кончать школу, поступил в институт, потом в газету.
        - Отрезанный ломоть, - жалела нянька, вынянчившая Артема с первых дней его появления на свет. - У других, поглядишь, как деток-то берегут, у сынка плешью макушка сквозит, а его всё поют, кормют, а нашего с рук спихнули, и без заботы.
        Так она отчитывала родителей Артема. Те помалкивали. Спорить с нянькой опасно.
        Артем открыл крышку пианино в кабинете отца, заиграл что-то бравурное, шумное, созвучное его приподнятому настроению.
        - Артем! - узнала мать, еще за дверью слыша музыку.
        Она целовала его, теребила густые пряди волос, отпущенных, как у всех современных юнцов, ниже ушей, не портя, как ей казалось, милое, родное лицо с расплывчатыми чертами и так любимым ею выражением ребяческой доверчивости и открытости.
        - Дорогой ты наш, как я рада, как соскучилась! Ну, кажись, кажись, не похудел? Нет. А усы? Лялька, няня, взгляните на его усы, его каштановые усы! И замшевая куртки, ах-ах, щеголь, весь в отца. Ну, рассказывай, что у вас там в газете. Здорово тебе достается: и газета и учеба. Тёмка, ты редко нам пишешь, лентяй, ни о товарищах не расскажешь, ни...
        Она не договорила, пытливо вглядываясь в его лицо, чуть порозовевшее от ее недосказанного, но угаданного им вопроса.
        Разумеется, он влюблялся. И не раз, и, казалось, навечно. Но рано или поздно наступало охлаждение, разрыв. Он не встретил еще свою Беатриче и был невинен, как отрок, и стыдился, и прятался грубых порою разговоров на любовные темы некоторых опытных или притворявшихся опытными в отношениях с женщинами знакомых ребят.
        - Сынище! - входя в дом, обрадовался Игорь Петрович, обнимая сына, раскачивая из стороны в сторону.
        - Да миленькие вы мои, да хорошие, да полюбовные! - приговаривала нянька, вытирая фартуком большой нос.
        Словом, Артем попал под мирную отчую кровлю, где жизнь текла безмятежно, как в детстве. Все удачны, веселы, счастливы.
        - Выкладывай. Учеба? Служба? Успехи? Да или нет? - допрашивал отец, расположившись в кресле у письменного стола, аппетитно закуривая папиросу, смеющимся взглядом разглядывая сына: "Взрослеет. Уже не тот недавний юнец. Усы отпустил, ишь ты! И во взгляде что-то такое... А ведь, судя по физиономии, в чем-то подвезло"...
        - Какими судьбами до дому? - спросил Игорь Петрович.
        - Командирован спецкором газеты! - стараясь не сиять, ответил Артем.
        - Растешь, мальчуган. Егоровна, высоту сын набирает. А я, признаться, немного уже беспокоиться начал: не слышно нашего корреспондента А. И. Новосельцева. Начнешь печататься, подписывайся - Артем Новосельцев. Звучит, Анна, да? По какому делу прибыли, товарищ спецкор?
        - Пока секрет, - пряча волнение, сказал Артем. - Мама, папа, не спрашивайте. Мне хочется самому, без помощи... Я так и вижу обстановку, действующих лиц. В общем, мне ясна ситуация, мотивы и выводы...
        - А вот это нельзя, - вмешалась Анна Георгиевна. - Принимать решение заранее нельзя. Все может оказаться другим, не так, как ты воображаешь.
        - Не бойся, мама, буду объективен и мудр, как Соломон. Уверен, что ты меня поддержишь, мама, станешь целиком за меня.
        - Увидим. Дело покажет.
        Она снова запустила пальцы в его густые волнистые космы, потрепала.
        - Подрос сынишка! Уже не сынишка, а целый сын.
        - Мама, знаешь, как с командировкой получилось, - в порыве доверия сказал он, отвечая на ласку. - Разбираю письма, вдруг будто электрическим током: адрес на конверте обратный!
        Артем умолк, на миг призадумавшись, нащупал в нагрудном кармане письмо. "Дать им прочесть? Может быть, дать?" Но нет! Хотелось самостоятельных наблюдений и выводов, без подсказок и взрослых советов. Хотелось эффекта. Конечно, в конце концов они все узнают. Завтра же все узнают, но пусть немного после того, как узнает и разберется во всем сам спецкор.
        И он продолжал:
        - Я к редактору. Сначала уперся, дело, говорит, не такое уж важное. А я: как же не важное, там семья, дом, говорю. Ну и сдался, уж если, говорит, случай такой, поезжай. Надо когда-нибудь начинать, говорит.
        - Что верно, то верно, - одобрил отец. - Под лежачий камень вода не течет.
        - Отсюда вывод - лежачим камнем больше не будем, - заключил Артем, раскрасневшись от одобрения отца.
        - Егоровна, наш сын растет. Только глупостей не наделай, смотри.
        - Нет, папа, расследую все, и тогда уж посоветуюсь с вами и такую грохну статейку, что... ах! А сейчас не расспрашивай. Сначала сам хочу познакомиться.
        12
        Возле одного из новых домов на одной из центральных улиц города всегда можно увидеть несколько машин, легковых и вездеходов, многолюдно, дверь подъезда то и дело открывается, впуская и выпуская посетителей, - здесь расположен горсовет со всеми его отделами.
        Отделу народного образования принадлежат комнаты на втором этаже. Таблички на каждой двери крупным каллиграфическим почерком сообщают ее назначение:
        Инспекторы
        Материальный отдел
        Расчетный отдел
        Централизованная бухгалтерия гороно
        Инженер по технадзору
        Секретарь гороно
        И рядом, в глубине коридора:
        Зав. гороно А. Г. Зорина
        Сегодня завгороно принимает посетителей.
        Обычно к концу этого дня у Анны Георгиевны голова идет кругом, хотя старший инспектор Надежда Романовна ни на полчаса не оставляет ее одну и, правду сказать, здорово помогает, особенно в трудных случаях. А почти каждый приход посетителя - трудный случай. В одиночку не всегда и решишь.
        Старший инспектор практична, находчива, умеет ладить с людьми. Анна Георгиевна дорожит ценными рабочими качествами своей первой помощницы, в чьем характере уживались, казалось бы, совершенно противоречивые черты: властность и ласковость. Вернее, то властная (Анне Георгиевне иной раз покажется, даже до жестокости), то ласковая (тоже иногда чересчур).
        Словом, не простушка, не вся на ладони, но к ней, Анне Георгиевне, внимательна до трогательности. А это тоже не минус.
        - Анна Георгиевна, чайку вскипятить?
        - Анна Георгиевна, что-то вы побледнели. Съездите домой отдохнуть, я побуду за вас.
        Или:
        - В гастрономе вчера селедки выбросили слабого засола. Я себе брала, вам прихватила килишко.
        Но это уже совсем ни к чему.
        - Категорически прошу вас, Надежда Романовна, никаких селедок, ничего этого. Категорически!
        - Анна Георгиевна, неужели у нас формальные отношения? Изо дня в день четвертый год вместе. Неужели вы за три года не проверили мои чувства? Я вам в матери гожусь, я вас как дочку люблю.
        Она - это правда! - искренне привязана к Анне Георгиевне.
        В матери, положим, не годится: самой не больше сорока пяти, а принарядится, подгримируется, и того не дашь. У нее слабость к нарядам и косметике, она еще не теряла надежд на любовь и семью. Или хотя бы поклонника, с которым можно бы показаться на каком-нибудь мероприятии в Доме учителя. Сходить в кино не с кем!
        Год назад старшего инспектора Надежду Романовну оставил муж. Разрыв произошел грубо, скандально. Все роно знало о случившемся. Обсуждали подробности, женщины шумно выражали сочувствие. Стараясь казаться равнодушной, она отвечала, что сама бросила мужа: пьяница, опостылел!
        Все знали, что это выдумка, и еще оживленнее шептались, пересудам не было конца. Анна Георгиевна старалась пригасить сплетни, удивляясь, как мало друзей у Надежды Романовны. А ведь деловита, энергична, участлива. Во всяком случае, к ней, Анне Георгиевне, участлива, притом что сама несчастлива.
        Анна Георгиевна всячески старалась скрасить безрадостную жизнь старшего инспектора хотя бы ответной ласковостью, благодарностью за работу. Старший инспектор привыкла к похвалам руководства.
        ...А день сегодня чудесный! Вчерашний нежданный приезд Артема, загадочность его командировки, музыка, разговоры, рассказы, ужин всей семьей и не в кухне за пластмассовым столиком, а в комнате, где две тахты служили постелями, а когда приходили гости, раздвигался стол, спальня превращалась в столовую - весь вчерашний вечер, полный веселой суматохи, душевных разговоров и шуток волновал и радовал Анну Георгиевну.
        Не хотелось работать! Хотелось делиться с кем-нибудь счастьем, но не с Надеждой Романовной. Жестоко рассказывать Надежде Романовне о недоступном ей.
        Анна Георгиевна поделилась только, что приехал Артем с каким-то интересным заданием от газеты и какой же еще мальчишка! Держит в секрете.
        - Как в секрете? От вас, родной матери? - изумилась Надежда Романовна. - Вот детки, даже самые лучшие! Вырастают - и порх из гнезда. И разумения свои, и дела. Так и утаил? Неужели?
        Анна Георгиевна не разделила критического настроя старшего инспектора. Она понимала Артема. Держит в секрете, потому что вроде уже и взрослый, а в сущности мальчишка. Все они в этом возрасте рвутся к самостоятельности. Что ж, пусть пробуют силы.
        Склонившись над столом, Анна Георгиевна чертила на листе бумаги квадратики и кружки, делая вид, что занята, а сама слушала внутри себя радость.
        Недолго ей дали порадоваться. Пришел посетитель, разумеется, с жалобой. И как с утра началось, так и пошло.
        Явился отец ученика десятого класса. Парень сломал ногу. Доктора уложили, грозят на полгода, не меньше. Раздраженный отец пришел обрушить гнев в первую очередь, конечно, на школу.
        - Что за учителя у вас! Бездушные. Скоро неделя, как мальчишка учиться не ходит, а им хоть бы что! Никто и не хватился. Десятый класс - вы-то сознаете?
        - Сознаем. В школе были?
        - Был. Сказали, придут. Не идут.
        - Так ведь еще недели нет, как занятия начались. А вы сразу в гороно жаловаться.
        - На них не пожалуешься, дело с места не сдвинешь. Мальчишка со сломанной ногой, а им хоть бы что! Не почешутся.
        - Где вы работаете? - осведомилась Надежда Романовна.
        - Рабочий. Кабы инженер или какое начальство, сейчас прибежали бы. Что им до рабочего классу, им чины да званья подавай.
        - Ну уж, позвольте, - сухо прервала Анна Георгиевна.
        "А ведь он наглец, этот папаша, в костюме, при галстуке, с рабочими руками и головой мещанина. Как он смеет оскорблять учителей? Сам, наверное, пока все в порядке, в школу и не заглянет".
        - Кого из учителей сына вы знаете ближе?
        Замешательство. Посетитель мнется, отводит в сторону глаза.
        "Так и есть. Назвал бы хоть кого-нибудь, хоть из приличия. Нет".
        Разговор мог обернуться неприятно, но вмешалась Надежда Романовна. Она умела не возмутиться в самых опасных ситуациях, соблюсти хладнокровие и какими-то ласковыми словечками, улыбками, обещаниями погасить нависавший конфликт.
        - Не волнуйтесь, товарищ, свяжемся со школой, мобилизуем учителей, мальчика не бросим, будьте спокойны.
        На этот раз Анна Георгиевна была недовольна ее дипломатией и в душе бранила себя, что поддалась обыкновению старшего инспектора любыми способами отводить неприятность: "Тише, тише. Сора не выносить из избы".
        Отец ушел, не согнав с лица хмурь, но удовлетворенный. "Проучили вас малость, а то, ишь, как рабочий, так нос воротить".
        Ушел победителем. А напрасно... Нахалам нельзя уступать.
        Затем в кабинет завгороно буквально ворвался хорошо ей известный учитель физики, великолепный знаток предмета, умевший влюблять ребят в свою науку, преподававший ее много шире изложенного в учебнике, и притом вздорный склочник, отравлявший существование себе, всему коллективу, всему гороно.
        Больше часа обсуждалась очередная война физика с кем-то, кто за его таланты копает ему яму.
        - Надежда Романовна, - уже усталым голосом от никчемности и пустоты разговора распорядилась завгороно. - Сходите завтра к ним в школу, разберитесь, что там.
        Словом, весь день был занят разбором различных малых и немалых, иногда серьезных, но чаще мелких событий и случаев.
        - Ну и денек! - вздохнула Анна Георгиевна.
        Но денек продолжался, и под конец вовсе нехорошая узналась история, сильно расстроившая и рассердившая Анну Георгиевну. Она говорила о ней по телефону, когда вошел Артем.
        - Тёма! Здравствуйте, Тёма! - дружески приветствовала Надежда Романовна, знавшая его по приездам домой на праздники и каникулы.
        - Здрасьте! - холодно бросил он и не сел, будто не заметил приглашения.
        Стоял, опершись на спинку стула, и не глядел на нее.
        - Что с вами, Тёма? - обеспокоилась она.
        Поглощенная трудным телефонным разговором, мать поначалу не заметила странной угрюмости сына, так не свойственной его открытой и простодушной натуре.
        - История! - кладя телефонную трубку, вздохнула она. - Тёма, хорошо, что зашел. Надежда Романовна, трудно поверить! Принимают девочку в комсомол, отличницу, во всех смыслах чудесная девочка! Вызвали на бюро и подумайте, какая бессовестность! - томят у двери комитета, в коридоре, час, полтора. Потом секретарь, школьник же, девятиклассник (не старше шестнадцати, а уже бюрократ) вышел к девчонке: "Ступай домой, сегодня не успеем, вызовем после".
        Девочка на людях сдержалась, а дома в слезы. А после из-за экзаменов отложили прием до осени. Теперь зовут на бюро, а она ни в какую. Волновалась, готовилась как на праздник... А теперь ни в какую. Вот формализм так формализм. А учителя были где? А мы? Вот о чем, товарищ спецкор газеты, надо писать бы.
        Артем молча, исподлобья глядел на мать. Только теперь она заметила его недружелюбие.
        - Тёма, что-то случилось?
        - Мне надо поговорить с тобой наедине.
        Его тон и ответ показались ей грубыми и обидными для Надежды Романовны.
        - Если о деле, можешь говорить сейчас, обычно мы сообща решаем дела.
        - Наедине.
        Мать удивленно, не понимая, смотрела на сына. Он молчал.
        - Тогда ступай домой. Кончу работу, поговорим дома.
        Он повернулся уйти.
        - Артем! - все более удивляясь, окликнула мать. - Ты не простился с Надеждой Романовной.
        Он оглянулся через плечо, кивнул. Как кивнул! Мать похолодела от его кивка.
        - Боже мой, что с ним такое? - испуганным полушепотом спросила старший инспектор после ухода спецкора газеты.
        - Извините, - растерянно ответила мать. - Что-то, должно быть, его огорчило. Извините, Надежда Романовна.
        13
        Не укладывается в голове! Хорошую учительницу вынуждают уйти на пенсию, вместо нее назначают другого учителя, знакомого зав. гороно, Анны Георгиевны Зориной, матери Артема. Так прямо спецкору и сказали: по рекомендации завгороно.
        До сего дня Артем о матери знал: справедлива. Именно это качество он уважал в ней более всего.
        Второе - добра.
        Когда в областном центре мама работала методистом Дома учителя, учителя толпами валили в ее кабинет и сплошь и рядом домой, без боязни выкладывая неудачи, заботы и нужды. Мама если и не знала что посоветовать, то хоть выслушает, хоть посочувствует.
        Отец сердился.
        - Покоя нет! Когда это кончится? Анна, ты превращаешь дом в учреждение. Мало тебе службы?
        - Игорек, - мягко возражала она. Учителя такой народ, что нельзя быть с ними формалистом. И так уж обюрократили школу. Планы, планы, отчеты, бумаги.
        - Не на войну ли с бюрократизмом поднялась?
        - Что смогу.
        - Что ты сможешь на своей тихой должности, Анна?
        Мать старалась переменить тему.
        - Игорек, раздобыла тебе важную книгу "Некоторые вопросы психотерапии". Новинка.
        - Спасибо. К твоим способностям да побольше бы житейской хватки, Анюта. Никто твой идеализм не оценит, - так обычно заключал споры отец.
        Однако оценили. Назначили Анну Георгиевну заведовать гороно, правда, в районном, но довольно большом городе с перспективами роста. Это уже работа ответственная.
        - Смотрите, пожалуйста, выходит в руководители наша мать, - шутил и удивлялся отец. - Егоровна, справишься?
        Она улыбнулась:
        - Боишься?
        - Как-то не представляю тебя чиновником, женушка.
        - А непременно надо быть чиновником?
        - Богиня Афина, спустись с Олимпа, оглянись на нашу грешную землю.
        Она шутливо грозила пальцем:
        - Давай-ка без аллегорий.
        У каждой семьи свое лицо, своя обстановка. Речь не о сервантах, полотерах, сервизах, вазах чешского стекла - речь о нравственной обстановке. Посторонний взгляд не сразу ее уловит, но поведение отцов и детей в обществе решительно направляется ею. В хорошей семье плохие дети редки. Они могут вырасти не очень умелыми, не очень волевыми и сильными, и, конечно, эти свойства характера с отрицательной частицей "не" крупными достоинствами не назовешь, - но они, дети умной, честной семьи, не вырастут плохими людьми. Как нужны нашему обществу хорошие люди! Потребуют обстоятельства, хороший человек сумеет стать и сильным и смелым.
        Так размышляла Анна Георгиевна. Она еще не догадывалась, в каких рискованных обстоятельствах оказался ее сын Артем.
        Он заперся от старухи и Ляльки в кабинете отца, упал в кресло и, опершись на письменный стол, сжав кулаками виски, думал, думал, думал о матери. Артем не задавался вопросом: "Какая у меня семья? Похожа на другие или сама по себе? В чем сама по себе?" Но образ дома благодарно и нежно жил в сердце.
        Он любил мать. Все было в ней ясно. Она серьезно судила о жизни. Артем любил говорить с ней о серьезном.
        Отец посмеивался над их философствованиями. Кроме медицинской литературы, на письменном столе отца постоянно лежал очередной детективный роман. Отец смотрел телевизор, решал все кроссворды, какие попадались на глаза, и не имел склонности рассуждать на отвлеченные темы.
        Что касается Артема, "философствования" более всего и сближали его с матерью.
        С отцом отношения были другими. Отец был веселым, шутливым человеком, отчасти даже гулякой, но в меру - веселость и легкость сочетались в нем с благоразумием. Вот, например, он приучил всех домочадцев к утренней физзарядке, приохотил к лыжным походам, летним вылазкам по грибы - словом, всякого рода укрепляющим здоровье занятиям. "В здоровом теле здоровый дух" - это мудрое изречение, начертанное едва ли не метровыми буквами, он вывесил на стене своего кабинета и неукоснительно ему следовал.
        ...Артем думал о матери. Могла она не знать о выдворении против воли на пенсию пожилой учительницы н устройстве на ее место молодого Утятина? Если бы кого-то другого. Но Утятина!.. Артем его знал. Правда, бегло, мать Утятина работала когда-то вместе с мамой и областном Доме учителя и приходила к ним в дом, и Артем помнил их телефонные разговоры по разным деловым вопросам.
        Не случайно появился на горизонте Утятин. Мама рекомендовала его по знакомству.
        Неужели все было так, как Артем узнал от посторонних людей?
        Первым человеком, с кем спецкор областной газеты встретился в школе, был худощавый, стройный блондин с ярко-синими глазами н выписанным на лбу в виде узенького полумесяца светлым чубом.
        "Кабинет истории", - прочитал Артем табличку на двери, возле которой тот стоял.
        - Выгнан с урока?
        - Удален, - поправил Гарик Пряничкин.
        - Причина?
        - Задал неуместный вопрос.
        - Именно?
        - Спросил Марью Петровну, как она относится к произведению Окуджавы "Похождения Шипова, или Старинный водевиль".
        - А она не читала?
        - Уи, - играя синими глазами, по-французски ответил юнец. - Марья Петровна оскорбилась: "Разыгрываешь! Окуджава гитарист, пишет песенки для гитары, сама слушала пластинку. А водевили в наше время не печатают".
        - И такие суждения бывают, - усмехнулся Артем. - А Ольга Денисовна?
        - Фью-ють! Хватились. "Иных уж нет, а те далече". Скинули Ольгу Денисовну.
        - Отчего?
        - Не пришлась ко двору. А вам зачем? Впрочем, мне безразлично. Ольга Денисовна про-про-про-шлый век. За деталями обращайтесь к Королеве Марго. Она в курсе. Что до меня, я музейными древностями не интересуюсь.
        "Типик", - подумал Артем.
        Однако, встретив "типика", удаленного с урока истории за неуместный вопрос, спецкор газеты между прочим выведал два важных факта. Первый. Ольга Денисовна не пришлось ко двору. По мнению школьников, Ольгу Денисовну "скинули". Что и требовалось доказать. О чем и сообщалось в письме, подписанном учительницей М. К.
        Второй важный факт: учительницу М. К. ребята называют Королевой Марго.
        Воображение Артема заиграло, рисуя обольстительный образ!
        Но что воображение, что самая богатая фантазия по сравнению с правдой жизни? Она, эта правда, явилась Артему в виде легкой девушки в полудлинной юбке колоколом и белой кофточке с воланами и черным бантиком; волосы прямыми прядями спадали ей на плечи - девятнадцатый век и что-то ультрасовременное уживалось в ней с покоряющей прелестью.
        Артем остолбенело уставился на Королеву Марго.
        Она, приказав ученикам продолжать писать контрольную, не закрыв для наблюдения за ними дверь в кабинет математики, вышла в коридор и, выслушав сумбурную, может быть, слишком эмоциональную речь спецкора газеты, ответила:
        - Да, Ольгу Денисовну выжили. Почему? Директору понадобилось устроить своего протеже, что ли... Ребята видят. Мы убиваем в ребятах веру в справедливость. Развращаем ребят. Не говоря, что учительница несчастна, страдает...
        Артем слушал, соглашался, негодовал. Но в процессе беседы выяснилась деталь, вернее, сокрушительное обстоятельство, поколебавшее пафос рождавшейся в голове Артема статьи в защиту справедливости. Учительница давно в пенсионном возрасте.
        Невольно Артему вспомнилась ирония синеглазого блондина по поводу древностей. Артем без иронии думал: когда учительница уходит на пенсию, а молодой парень идет ей на смену, скажите, в чем несправедливость? Где? Старость есть старость. Биологическая трагедия, и... ничего не поделаешь.
        - Ольга Денисовна не хотела уходить, ее выжил директор. Я подозревала, но... смутно, не верила своим догадкам. Как я ругаю себя, что не вмешалась тогда, не помогла Ольге Денисовне. Не поймала директора. Его надо было поймать, вы понимаете? И еще инспектор. Есть у нас такая кикимора, рыжая... Сдирижировала инсценировку добровольного (в кавычках) ухода. Вам понятно, товарищ спецкор?
        Прелестная Королева Марго! С ее прямыми до плеч волосами и челкой, которую она отводит на обе стороны и при этом строго и требовательно глядит на спецкора.
        - Но ей много лет... - беспомощно лепетал Артем.
        - Ну и что! Ну и что! Она моложе вас, вы рядом с ней осторожный, пугливый старик! - отрезала Королева Марго и захлопнула перед его носом дверь в кабинет математики.
        Директор был третьим свидетелем по вопросу о "происшествии в школе номер один", как назвала уход на пенсию Ольги Денисовны в письме в газету математичка М. К.
        Артем сознавал, что допустил тактическую ошибку, обратившись к Королеве Марго раньше, но был достаточно дипломатичен, чтобы не проговориться об этом директору. Однако дипломатии его не хватило скрыть от Виктора Ивановича, что именно знает он об уходе из школы учительницы.
        Неважным спецкором оказался Артем Новосельцев! Такому ли корреспонденту поручать расследование сложных ситуаций, где требуется максимум смекалки? Он выложил напрямик, да еще именуя себя в третьем лице множественного числа, что "нам сообщили, учительница Ольга Денисовна не по своей воле вышла на пенсию. Ее вынудили, мы точно это знаем. И по какой причине, и кто, и зачем допустил несправедливость по отношению к талантливой учительнице - мы все знаем!"
        Артем выпалил залпом известные ему факты, улики и доказательства и ожидал.
        В школе тихо. Идут уроки.
        Они говорили в пустой учительской, директор и он.
        Виктор Иванович медлил с ответом, в раздумье выстукивал по столу шариковой ручкой какой-то бодрый мотив.
        - В нашей школе учится Ляля Новосельцева, дочка, гм... вы не родственник? - спросил он.
        - Абсолютно нет, не имею представления, - соврал Артем, не отдавая отчета зачем. Просто какая-то интуиция подсказала: соври.
        - Ни капли правды, ни намека на истину в сведениях, которыми кто-то вас вооружил, - без тени волнения начал директор, - именно вооружил, так очевидна тенденция. Вас настроили обличать и разоблачать. Кто-то намеренно извратил факты. Ольга Денисовна подала заявление об уходе на пенсию. Естественно? Вам сколько? Двадцать? Объясните, товарищ спецкор, в чем дело? Областная газета командирует корреспондента. Повод? Старая учительница уходит на пенсию. Где конфликт? Где нарушение законности? Серьезно вас прошу, объясните.
        Он бросил шариковую ручку, сложил руки на животе, директор школы номер один, солидный, респектабельный мужчина интеллигентной, располагающей внешности, и с любопытством глядел на Артема. Он казался незлым, даже добрым, во всяком случае ничуть не раздраженным вмешательством корреспондента в дела школы.
        Артем почувствовал, почва колеблется у него под ногами. "Да, если бы не обратный адрес, если бы письмо пришло из Коломны или какой-нибудь Кинешмы, помчался бы я вникать в обстоятельства ухода на пенсию старой учительницы? Нет. Неэффектное дело. Я загорелся, потому что..."
        В дверь постучали. Вошел молодой человек, светловолосый, светлоглазый, с девичьей ямкой на подбородке.
        - Добрый день, Виктор Иванович, я... вы приглашали заходить... я просто так, поделиться, - промямлил он и, увидя Артема, в удивлении: Новосельцев!
        - Утятин! - так же удивленно ответил Артем.
        - Вы знакомы? Отлично! - обрадовался почему-то директор. - Стало быть, все в порядке, - проговорил он, довольно потирая руки, улыбаясь неясной улыбкой. - Поделиться? - приветливо переспросил он Утятина. - Ступайте уж, ступайте, беседуйте с другом. Наши школьные дела не убегут, с утра до ночи с нами.
        - До свидания, - вежливо простились с директором нечаянно встретившиеся в его кабинете знакомцы и вышли.
        - Артемка! Мы с тобой мало общались, а здесь, на чужбине, я тебя прямо в охапку готов заграбастать, - возбужденно говорил Утятин. - Знаю, ты там у нас в газете подвизаешься. Где логика? У тебя здесь семья, жилье - и тебя оставляют в области. У меня там семья, дом, девушка - отсылают в район. Где логика?
        - Тебе что, неважно здесь? - спросил Артем.
        - Вовсе бы швах, если бы не твоя мать. Загнали бы куда-нибудь в дыру, куда Макар телят не гоняет.
        - А что мама? - дрогнувшим голосом спросил похолодевший Артем.
        - Как что? Все. Устроила в центре города.
        - Она? Тебя? Моя мать?
        - Да. А что? Что ты скис? Не буквально сама. Инспектрису мобилизовали. С ребятами у меня пока неладно, признаюсь тебе. Дьяволята какие-то, советские варианты Тома Сойера. Так бы и отлупил. Домострой бы на них!
        Он протяжно вздохнул, мигнув короткими ресницами.
        - Ладно, хныкать не будем, поглядим, как дальше пойдет. Три положенных года как-нибудь протрублю - и домой. Главное, знаешь что - не жениться. То есть не в том смысле, конечно, ты понимаешь, а в смысле - не регистрироваться. Холостого меня, когда отработаю срок, на родительскую площадь пропишут, с женой ни за что, ищи свою крышу. Такие порядочки, да. Эх, Тёма, придется тянуть лямку. А все-таки, пожалуйста, передай Анне Георгиевне от меня и мамы спасибо. Все-таки это лучший вариант, что со мной...
        - Мне сюда, - сворачивая в первый попавшийся переулок, торопливо сказал Артем. - Срочное дело. Опаздываю. До свидания. Прощай.
        14
        Стиснув кулаками виски, он сидел за письменным столом отца, над пустой страницей. Как писать статью? Что писать? Что главная виновница происшествия в школе номер один его собственная мать, действующая через подчиненных ей лиц? Так?
        С другой стороны, что чрезвычайного случилось? Смена поколений. Во всем мире на место старых приходят молодые. Естественно.
        И дальше. Кто-то должен направлять и регулировать распределение кадров или как это там называется? Расстановка и регулирование кадров одна из обязанностей матери. Если здраво судить, есть, скажите мне, происшествие?
        Артем схватил карандаш и лихорадочно написал: "Есть происшествие или нет?"
        Дальше мысли его опять побежали вразброд. Еще вчера с таким жаром он мечтал о своей первой корреспонденции! Где его тщеславные грезы прогремят, именно прогремят, меньшее не представлялось.
        Если происшествие было, кто главный виновник? Как ни верти, прямо или косвенно главная виновница - мама. Неопровержимая улика - Утятин. Мамин знакомый. Для его устройства надо было вытеснить другого.
        "Уважаемые читатели! Мне трудно рассказывать вам о происшедшем событии, потому что главное действующее лицо, виновное в совершенной несправедливости, - моя собственная мать, заведующая гороно, депутат горсовета, член партии Анна Георгиевна Зорина", - написал Артем. Написал и охнул.
        Нет! Он не может поднять руку на собственную мать, если даже она тысячу раз виновата. "Нет, что это я! Что я наговариваю? Справедливая, ласковая мама моего детства, ты ни при чем. Утятин врет, что ты устраивала его таким нечестным, тайным способом. Королева Марго ошибается. Королева Марго порох: пых - и взорвалась. Сейчас побегу к Ольге Денисовне, сейчас, сейчас все разъяснится, что она сама захотела уйти, никто не думал ее выживать, а тем более завгороно".
        Он вскочил, готовый опрометью мчаться к Ольге Денисовне. И вообще с ума он своротил, уселся писать о беде человека, не увидев, не расспросив, не узнав. Он вскочил.
        Но вернулись с работы родители. Обыкновенно Игорь Петрович возвращался раньше, сегодня задержало собрание. Они пришли почти одновременно. Мама, заметно встревоженная встречей с Артемом в роно. Отец, как всегда, жизнерадостно-громкий.
        - Строчишь? - весело прогремел отец, входя в кабинет. - Строчи, строчи. Или уже?
        - Нет, - буркнул Артем.
        - Отчего такой мрак? А-а, понимаю. Муки творчества. Ничего, товарищ спецкор, поднатужимся, подредактируем, добьемся конфетки. - Он щелкнул пальцами: - Конфет-ка! Впрочем, нет, полная ума и темперамента, обличающая или напротив статья. Артем Новосельцев. Звучит? Давай рассказывай. Егоровна, слушаем.
        - В чем дело, Тёма? - спросила мать.
        - Плохое дело, - буркнул Артем.
        - Тёма, голубчик, объясни...
        "Мама, неужели ты так ужасно умеешь притворяться? Так искусно? Но что это я! Она ведь не подозревает даже, о каком деле я говорю".
        Он отрывисто спросил:
        - Учительницу Ольгу Денисовну из школы номер один знаешь?
        - Ты странно держишься, Тёма, - удивленно сказала мать.
        Она была грустна и неспокойна, и у Артема защемило сердце от жалости и убийственного разочарования в матери. Он жалел и не прощал.
        - Слышала... припоминая, с запинкой ответила мать, - да... слышала, хорошая учительница, а внешность не помню. Должно быть, не видела близко, Тёма. Несколько десятков школ только в городе. Конечно, хорошую учительницу должна бы знать ближе.
        - Как, ты сказал, учительницу зовут? - заинтересовался Игорь Петрович.
        - Ольга Денисовна.
        - Она что, не работает в школе?
        - Работала. Теперь нет.
        - Гм.
        Игорь Петрович хмыкнул: "Гм". Закурил. Он запомнил ту старую учительницу, державшуюся с подчеркнутым достоинством и даже высокомерием, что не очень свойственно учительницам, казалось ему. Что-то с ней не совсем ладно, чутьем угадал он. Но не стал углубляться. В обязанности его не входило выяснять личные обстоятельства больных, а кстати, она вовсе и не больна.
        Но Тёмка на что-то напал. Что он там откопал, дурень? При чем тут мать?
        - При чем мать? - холодно спросил сына Игорь Петрович.
        - При всем, - отрезал сын. - При том, что учительницу выживают из школы, внушают болезнь, устраивают на ее место...
        - Постой, что ты мелешь? - удивилась мать.
        - Павку Утятина забыла? - все горячее распаляясь, продолжал допрашивать сын.
        - Не забыла, пожала она плечами. И, поясняя, мужу: - Сын моей сотрудницы по областному Дому учителя. Кончил институт, прислали сюда. Я еще и повидать его не успела, не знаю, как он у нас приживается в школе. Няня говорит, на днях заходил, нас с тобой не застал. Тёма, так что же?
        - Что ты намерен писать, товарищ спецкор? Кого собрался разоблачать? Уж не мать ли? - о чем-то догадываясь, с усмешкой спросил отец.
        - Я еще не видел Ольгу Денисовну. Увижу, если подтвердится, расскажу все, как есть. Прятать виновных не буду. Не буду! - с дрожью в голосе крикнул Артем.
        - Анна, ты понимаешь, что с ним творится? - поразился отец. - Анна, что ты молчишь?
        - Слушаю.
        У нее стал вдруг совсем подавленный вид. Что-то в ней изменилось, уже не тревога, а страх глядел на Артема из глаз матери.
        - Происшествие или нет? - допрашивал сын.
        Отец уничтожающе фыркнул:
        - Выеденного яйца не стоит твоя история, Тёмка. Выискал сюжетик, эх ты! Провалилась статья, никто не напечатает - печатать-то нечего. Не станешь же ты разоблачать собственную мать... если она и допустила какую-то ну... - Он поискал подходящее слово, не нашел. - Да что! Ни черта она не допустила. А если бы был не Утятин, а какой-нибудь Иванов?
        - Тогда другое.
        - Почему другое, глупая твоя башка?
        - Для Иванова не стали бы отправлять хорошую учительницу в музей древности, а для Утятина отправили, потому что он - мамочкино протеже.
        Как язвительно прозвучало это "мамочкино протеже"!
        - Мама, мне надо знать одно: ты хотела устроить Утятина?
        - Да, хотела послать на работу.
        - Все! Мне ничего больше не надо. Все, все.
        Он схватил листок, зачеркнул название, написал новое: "Происшествие в школе номер один".
        - Не ждал, не ждал, не ждал! - обхвативши ладонями голову, раскачиваясь всем туловищем, исступленно твердил он: - От кого другого, а от тебя, мама...
        - Истерика, - пренебрежительно бросил отец. - Слушай, а как же тебя послали спецкором по делу, к которому имеет отношение твоя собственная мать? Завгороно? Твой редактор должен бы сообразить, неудобно посылать сына по делу...
        - Я скрыл, - густо краснея, прервал Артем.
        - Дай-ка статейку, - сказал отец.
        Артем машинально протянул отцу листок, где, кроме заглавия, и написана-то была всего одна первая мучительная фраза. Игорь Петрович без слов разорвал лист на мелкие клочья, кинул в корзину под стол.
        - Надо быть круглым дураком или карьеристом, чтобы заварить эту кашу. Из-за кого? Из-за какой-то старухи, которой давно пора на печку греть кости. Надо было сдать письмо в архив. Вы, газетчики, на все письма мчитесь с проверкой? Черт знает, поглядите на этого остолопа - первая командировка, и куда? По какому поводу? Судить собственную мать.
        - Я был уверен, мама не виновата, даже в голову не приходило про маму! - бурно прервал Артем.
        - Она действительно не виновата, - с холодным спокойствием ответил отец. - Анна, что ты молчишь?
        - Слушаю.
        - Так вот, не очень умный наш сын, - продолжал Игорь Петрович, представляешь ли ты, какие последствия могла иметь твоя дикая статья, если бы появилась на свет? Подумаешь, разоблачения! Вон в газете "Труд" и не такое печатают. А здесь что? Собственно, что? Что? Старой учительнице предложили на пенсию. Так ведь это закон. Ни один более или менее соображающий читатель и не подумает сочувствовать. Но твоя статья, если бы появилась на свет, - сенсация. Сын разоблачает собственную мать - вот ведь изюминка в чем. Шумиха обеспечена, да какая! Завгороно, депутат... Анна, что ты молчишь?
        - Слушаю.
        Она повторяла, как автомат, одно слово, и теперь Артем совсем не узнавал маму - у нее было чужое лицо, наглухо замкнутое.
        - И Ляльке не поздоровится, задразнят, - продолжал Игорь Петрович. - И в меня рикошетом. Словом, мальчишка, и думать не смей. Вернешься в газету, доложишь, - существенного не нашел. Много шуму из ничего. Иди. Проветри мозги на воздухе.
        Артем выбежал стремглав. Слышно было, грохнула в передней входная дверь. И Лялькин зов:
        - Тёма, куда? Я с тобой, Тёма!
        - Дурак! - фыркнул Игорь Петрович.
        В ожесточении он смял папиросу о пепельницу, закурил другую, нервно пуская темные витки дыма. Сел в кресло. Анна Георгиевна, как, войдя, стала у двери, так и стояла.
        - Сядь.
        Она покачала головой. Нет. Она казалась раздавленной. Он поразился, до чего она казалась раздавленной!
        - Вот что, Анна, прошу тебя, не паникуй. Не вижу никаких криминалов. Ты ни при чем. Инспекторша твоя ни при чем. И директор. Господи боже, старой учительнице предложили на пенсию, так ведь не до ста же лет ей занимать место? А молодым дорогу надо давать? И вообще... Единственно неприятно...
        Он поскреб в досаде затылок.
        - Что еще? - испугалась Анна Георгиевна.
        - Ничего, решительно ничего. Сущий пустяк! - засмеялся Игорь Петрович так естественно, что Анна Георгиевна не стала допытываться о его пустяке. Он ведь юморист, заметил что-нибудь в Тёме. Всегда заметит смешное.
        Она скрестила на груди руки, крепко держась одной за другую, и неподвижно стояла у двери.
        "Каждую мелочь готова раздуть до трагедии, бывают же люди!" раздраженно подумал Игорь Петрович.
        Но у него все же немного скребло на душе. Принесла нелегкая к нему на прием ту учительницу! Ведь здоровешенька. Они все, пенсионеры, от безделья копаются в себе, несуществующие болячки отыскивают. Но неприятно, если кто-то вышестоящий, у кого может на Анну быть зуб, или завистник какой-нибудь, недоброжелатель - их на каждом шагу - раздуют историю, распознают, что учительницу отпустили, гм... между нами признаться, не отпустили, а по всему видно, выпроводили на пенсию по болезни, а она здоровешенька...
        "Надо же было мне, остолопу, записать в карту... в случае скандала побегут справки наводить, а я черным по белому, гм... Недальновидным я товарищем оказался, Егоровна, признаюсь".
        Он не признался, конечно. Жизнелюбие и оптимизм доктора Игоря Петровича Новосельцева подсказывали ему, что все так или иначе образуется. "Анну уважают, не станут из-за какой-то пенсионерки съедать. Главное, выработать тактику".
        - Идем обедать, - со здоровым аппетитом позвал Игорь Петрович жену. Нянька, наверное, изворчалась. Богиня Афина, идем. Голоден, как слон, корми скорее слона, или сейчас тебя слопаю.
        15
        На двери кабинета завгороно вырванная из тетрадки, косо приколотая страница лаконично объявляла: "Приема нет".
        Сотрудники отдела, за две-три минуты или вовсе впритык являясь на службу, удивленно перешептывались: "Когда вывесили объявление? Кто? Должно быть, сама. С чего бы?"
        Никто не знал. Может быть, только старший инспектор.
        Задолго до начала работы Анна Георгиевна была в своем кабинете. Шагала от стены к стене. Присядет. Встанет. Снова шагает. Одна...
        Всего лишь вчера, рисуя в блокноте квадраты и кружки, притворяясь, что занята делом, она слушала внутри себя радость. Приехал Артем! Взрослый сын. С ответственным поручением, что прямо так и было написано на его расплывшемся от удовольствия и гордости лице.
        Она понимала его воодушевление, рой мыслей, гнев, самолюбивые надежды. И самолюбивые надежды, да. Кто не хочет успеха? Он приехал с честными намерениями постоять за правду и, если удастся, смело исполнить свой самостоятельный долг, и люди заметят, и в журналистике появится новое имя Артем Новосельцев.
        Пожалуй, вчера с его каштановыми усиками, так аккуратно и вместе щегольски выведенными двумя узкими полосками над губой, его широко распахнутыми почти ребячьими глазами, отражавшими бурю чувств, капельками пота от переживаний на лбу, Артем открылся матери глубже, чем раньше. Правдивый, мечтательный и... немного тщеславный. Ну и что?
        Анна Георгиевна взглянула в окошко.
        Ранняя осень мазок за мазком, как художник на холст, кидала буйные краски и в темную зелень сада, куда выходило окно кабинета посреди еще густолистых, легко тронутых желтизной стариков длинный кленок, вытянувшись, как мальчишка, пламенел, источая яростный свет. День начинался празднично ярко, а сердце все сильнее болело и ныло. "Тёмка, тебе наговорили дурного о матери, ты и поверил. Правдивый, и в других лжи не видишь, а как же во мне, своей матери, так сразу и разуверился?"
        - Можно? - послышалось вкрадчиво в полуоткрытую дверь.
        - Придете в назначенный час, Надежда Романовна.
        Назначенный час близился, и Анна Георгиевна в пустом кабинете заняла свое место во главе не очень длинного стола, где обычно велись заседания, склонилась над бумагами, подготовленными старшим инспектором для подписи. Машинально листала бумаги, не вчитываясь.
        Первым пришел спецкор Артем Новосельцев. Сел в углу, возле кадки с пальмой, острые, как лезвие ножа, листья которой казались вырезанными из зеленой глянцевитой бумаги, достал блокнот, уткнулся в него, не глядя на мать. Тогда завгороно, нажав кнопку электрического звонка на столе, вызвала в кабинет старшего инспектора. Надежда Романовна неслышно вошла. Бессонная ночь оставила следы на ее хотя и подкрашенном, но осунувшемся и измятом лице. Она была все в том же коричневом трикотажном костюме с оранжевым джемпером, и янтарные бусы оставались неизменны, только Надежда Романовна теребила их чаще обычного, что единственно выдавало смятение духа старшего инспектора.
        Виктор Иванович известил ее о причине приезда спецкора, оказавшегося сыном завгороно.
        "Юнец! Прискакал. Не спросив броду, сунулся в воду. Невдомек, что мамаша команду давала. Теперь гадает, как выпутаться. Спокойствие, Надежда Романовна, и выдержка. В крайнем случае... рекомендация сверху была? Но учтите: сошлемся только в крайнем случае, Надежда Романовна".
        Он внушал ей спокойствие тем уверенным, почти властным тоном, как обычно держалась с ним она. С ним и другими руководимыми ею товарищами.
        Всю ночь старший инспектор решала, как вести себя на предстоящем разговоре. И не решила. Между тем приглашенные собирались на совещание. Впрочем, секретарь роно, юная девица с подсиненными веками и искусственной проседью в волосах, приглашала по телефону не на совещание: "Анна Георгиевна неофициально просила зайти".
        Пришел директор. В пестрой сорочке, отглаженном темно-сером костюме, желтых летних туфлях. И не подумаешь, что провинциал! Приоделись наши учителя. Нынче редко встретишь учителя в потертых брючишках, тем более учительницу в пережившем моду платье.
        Директор приветствовал завгороно почтительно, но с подходящим его положению достоинством. Однако когда вслед за ним появился известный всему городу депутат Верховного Совета фрезеровщик Павел Васильевич Оленин, которому завгороно быстро поднялась навстречу, протянув руку, зовя сесть с собой, как бы в президиум, директор внутренне съежился. Приход депутата представился ему подозрительным. Пугающие предчувствия ознобом пробежали по телу. О депутате директор был много наслышан разного от разных людей. Одни говорили: "Правильный человек". А что значит правильный? С какой стороны поглядеть: для кого правилен, а кому наоборот.
        Другие откровенно ругали: "Депутат! Пятый год жилья дожидаемся. У самого квартира небось".
        Третьи: "Мастер - золотые руки. В чужие государства оленинское мастерство возили показывать. И там оценили. А что касается депутатства старается для народа, так ведь ежели в чем нехватка, как ни старайся, - не расстараешься".
        Тут дверь распахнулась, и, непривычно шумно для такого солидного учреждения, как гороно, ворвалась запыхавшаяся математичка Маргарита Константиновна.
        - По-моему, у вас уроки, - нахмурился директор.
        - Я потом наверстаю упущенное.
        Директор намерен был предложить учительнице немедленно вернуться к занятиям в школе, но, к величайшему его удивлению, завгороно, не обратив внимания на его слова, жестом пригласила ее остаться, подрывая тем в глазах всех присутствующих его директорский авторитет, грубо нарушая трудовую дисциплину. Завгороно! Хорошенький пример подаете, товарищ завгороно!
        А учительница как ни в чем не бывало подсела к спецкору, и они сразу пустились шептаться.
        "Эге-ге-ге! Что-то здесь происходит", - озадаченно подумал директор.
        - Товарищи, начнем, - объявила завгороно. - Маргарита Константиновна, вы?
        Директор опешил. Почему она? Начиналось с загадки.
        - Да, конечно! - живо согласилась учительница.
        Встала. Выронила из записной книжки на пол шариковую ручку, спецкор проворно нагнулся поднять, подал ей. Она непринужденно кивнула, словно знала спецкора не со вчерашнего дня, а всю жизнь.
        "Эге!" - встревоженно подумал директор; противновато засосало под ложечкой. Дальше он все сильнее тревожился и к концу речи уже до глубины души ненавидел модную выскочку. "Всего год и учительница, а форсу, а важности! Противная девчонка! Лезет на скандал".
        Полный желчи, он изничтожал Королеву Марго, а она тем временем излагала происшествие в школе номер один, и директор, пораженный, узнал, что она и есть автор письма, из-за которого весь сыр-бор загорелся. Не подозревал, проворонил письмо! А если бы и подозревал? Как пресечь? На почту не побежишь остановить, не гоголевские времена. Как остановишь?
        Дальше директор вовсе остолбенел, услышав до невероятности дерзкий выпад учительницы против него и начальства.
        - Виктор Иванович потому пошел на выживание Ольги Денисовны... Учительница на секунду запнулась, не дольше секунды, и, смело глядя в глаза Анны Георгиевны, слушавшей с печальным вниманием, продолжала без запинки: Вы, Анна Георгиевна, дали знак, то есть приказ, негласный, но для подчиненных обязательный, и наш директор исполнил его, и все это знают.
        "Проклятая девчонка! - ненавидел директор. - Толкает на крайности. Надо спасаться. Не рухнуть бы в пропасть".
        Он боялся пропасти из-за присутствия депутата. Он почти был уверен, все обошлось бы испугом, покаянием и всеобщим прощением, не будь депутата. Не вообще депутата, а именно нашего вполне конкретного, загадочно молчаливого товарища Оленина, о котором рассказывают, что он как танк на войне: ни вправо, ни влево, все прямо да напролом...
        - На кого наговариваете, Маргарита Константиновна! - воскликнула Надежда Романовна. - На кого поднимаете руку? Товарищ завгороно безупречна.
        Надежда Романовна туго затянула янтарные бусы на шее, задыхаясь от любви и обожания завгороно.
        Пока девчонка-учительница произносила свою обличающую речь, Надежда Романовна прозрела и вдруг поняла, что ее ночные страхи были напрасны. Как бы ни повернулось, завгороно останется завгороно, а стало быть, и она, старший инспектор, при ней. Ничто не грозит нашей безупречной Анне Георгиевне. А депутат здесь зачем? Старший инспектор поняла его появление диаметрально противоположно директору. Не страх, а надежду внушил ей приход депутата. Зачем завгороно его позвала, руки распахнула навстречу? Эх, Тёмка, сосунок, и эта интеллектуалка, как нынче их называют, слепые котята - вот кто вы!
        Вслух она высказалась по-другому. Но горячо:
        - Товарищи! У нас еще не бывало, мы не припомним такого справедливого завгороно...
        - Надежда Романовна, я не давала вам слова, - сухо остановила завгороно.
        - Молчу, Анна Георгиевна, но обидно же, больно. Нет, не могу молчать, вы уж простите... Товарищи, все было не так. Маргарита Константиновна, стыдно! Вы питаетесь сплетнями. Анна Георгиевна и не думала мне ничего поручать. О молодом Утятине слова не было сказано.
        - Неправда. Было сказано об Утятине, - так же сухо возразила Анна Георгиевна.
        - Но что! Но как! Было сказано, что из области присылают молодых специалистов. А как попал Утятин в школу номер один, понятия не имею.
        - Я не сошел с ума? - бледнея до зелени, прохрипел Виктор Иванович. Вы же сама и утверждали его, когда весной проверялось штатное расписание вот в этом самом кабинете.
        - Утверждала, - почти радостно согласилась старший инспектор. - Анну Георгиевну в тот раз Москва в министерство затребовала. Нагрузку учителей на нынешний год по вашей школе, Виктор Иванович, утверждала я, верно, а что конфликт у вас с Ольгой Денисовной из-за Утятина вышел, в первый раз слышу.
        - Ну уж если до такого дошло... ох!
        Директор откинулся на спинку стула, страдальчески скривил лицо, схватился за грудь.
        Молчание. Пауза. Анна Георгиевна опустила глаза, Королева Марго, напротив, безжалостно, в упор наблюдала. Депутат оставался спокойным.
        - Если так, Надежда Романовна, - собрался с силами директор. - Скажу прямо, с Ольгой Денисовной у меня был принципиальный конфликт из-за несхожести педагогических взглядов. Ольга Денисовна не то что стара - хуже, устарела. Кабинетный метод обучения - не по ней. Радиофикация урока - не по ней. Кинофильм, как один из методов освоения литературы, не признает. У нас великие актеры на пластинках записаны, а нашей Ольге Денисовне и Качалов не нужен, она сама Пушкина им преподносит. А болтунов расплодила! Ребята ей такое плетут, уши вянут. Причем, заметьте, с другими учителями не позволяют критических разговорчиков. А у Ольги Денисовны это, видите ли, "воспитание самостоятельности мышления", ну... и старческий склероз плюс к тому в полном разгаре.
        - Нет склероза! - крикнула Королева Марго, топнув ногой, что уж со всех точек зрения не очень прилично. - Я специально была в поликлинике, упросила в регистратуре показать карту Ольги Денисовны. Там черным по белому: практически здорова. Вы ей внушали, вы ее выжили. Вам Утятина из гороно подсунули, а вы и рады стараться.
        - Не рад. Выполнял приказание.
        Снова пауза, полная тишины, мертвой тишины. Но теперь Анна Георгиевна не опустила глаза и, хладнокровно выдержав паузу:
        - Если бы вам приказали украсть, пойти на подлог?
        - Он и пошел на подлог! - выкрикнула математичка. - Пропавшие тетради, Виктор Иванович, помните?
        У нее вырвалось про тетради. Она строго-настрого запретила себе говорить о тетрадях, потому что все-таки не была твердо уверена, что директор их спрятал. Слишком подло даже для того маленького человечка, что скрывался за представительной внешностью директора школы. Слишком уж подло! Но сейчас, нечаянно проговорившись, она по его заметавшимся глазам, багровым пятнам, окатившим лицо, поняла, что не ошиблась. Тогда, в учительской, он спрятал тетради Ольги Денисовны, чтобы показать, что она от склероза почти из ума выживает.
        - Не помню пропавших тетрадей, - оправившись от испуга, металлическим голосом ответил директор. - Что касается Ольги Денисовны, уход на пенсию есть право советского труженика. Заслуженный отдых, а не то, что вы, Маргарита Константиновна... "выжили"! Как язык повернулся? Осторожнее, Маргарита Константиновна, словами бросайтесь. Пенсия по старости лет есть завоевание советского строя. Гордиться надо. И ценить.
        Он умолк, тяжело дыша, словно тащил в гору воз.
        - Товарищ спецкор, - предоставила слово Артему его мать, и, как ни старалась казаться спокойной, видно было, что страшно волнуется, оперлась подбородком на сплетенные пальцы, вытянулась, напряглась как струна. Со вчерашнего вечера она не видела Тёму. Вернулся поздно, утром чуть свет снова ушел. С кем он был? Наверное, с этой красивой учительницей. Тёма! Что ты скажешь, Тёма?
        Он долго не мог начать говорить. Мялся, краснел. Боже! Какой еще мальчишка, школьник! "Милый мой, бедный мальчишка!" - думала мать.
        - Говори же! - торопила учительница, и по тому, как она глядела на него с насмешливой ласковостью, мать поняла, он ей нравится, и почувствовала нежность к этой умненькой девушке, своему прокурору.
        Как нескладно, некрасноречиво говорил Артем! Нет, оратора из него не получится. Прямо косноязычный какой-то.
        - Я вчера был уверен... вчера, да... сегодня я... не очень... если окажется... все равно, я решил... вчера я начал писать, сегодня решил, если даже мама виновата, не буду писать. Мама не виновата! - выкрикнул он.
        Заключение было неожиданно, никак не вытекало из всего предыдущего и из его собственных слов. Он повторил упрямо и твердо:
        - Не виновата.
        - Правильно, Тёма! - обрадовалась Надежда Романовна и, хлопнув в ладони, незаметно подмигнула директору.
        - Товарищ спецкор, - поправила мать.
        - Правильно, товарищ спецкор! У нас безупречная, как сказал один...
        - Писать статью буду я, - дерзко перебила Королева Марго. - Напишу, что думаю обо всем, и пошлю в газету. Может быть, в "Комсомольскую правду". Ясно, Артем не будет публично судить свою мать. Напишу статью я.
        - Позор! - упавшим шепотом выдохнула Надежда Романовна. Почему никто не реагирует? Молчат, как в рот воды набрали.
        Но в это время депутат, безмолвный за весь разговор, спросил:
        - Мой черед?
        И Надежда Романовна затрепетала в волнении, понимая, что близится развязка. Разумеется, депутат обелит завгороно. Зачем и приглашен. Они с Анной Георгиевной на школьной комиссии горсовета встречаются, Анна Георгиевна не нахвалится им. "Фрезеровщик, а в рассуждениях о понимании молодежи другому педакадемику не уступит". Анна Георгиевна идеалистка. Всюду ей мерещатся положительные образы. Впрочем, депутат по внешности действительно смахивает на академика: один лбина чего стоит, огромный, как лопата, брови дремучие, взгляд острый, и насмешечка блуждает у губ. Этой насмешечки Надежда Романовна побаивалась.
        - Кратко скажу, - начал Оленин. - Проводили педагоги на пенсию товарища. Скажем точнее: проводов не было. Отпустили на пенсию. Вроде все в норме, по закону, кроме того, что проводы позабыли устроить. Шито-крыто получилось! И торопливенько... Знаю от дочери и товарищей ее. Наши ребята со всячинкой, а когда до серьезного дойдет, по справедливости судят. А слышали, как о таких происшествиях Владимир Ильич говорил? Формально, говорит, правильно, а по существу издевательство. Пригвоздил: из-де-ва-тельство. И тут вроде пенсия благо, а выходит, и благо можно во зло повернуть.
        Надежда Романовна обмерла, услышав такой убийственный приговор, скрепленный суждением Ленина, и в трепете ожидала, что будет дальше. Директор снова дотемна позеленел.
        - Вы и повернули во зло, - продолжал депутат, с убийственной презрительностью обеих их оглядев. - Не издевательство разве? Хороший педагог, советский человек, для нее в работе вся жизнь, и силы при ней, и способности, а ей нет работы. Лишили. Зачем? Здесь говорили. Повторять не стану. Скажу только, как называется это "зачем". Протекционизм. Скверное словечко, а на практике того хуже, и с этим порочным явлением мы ведем и будем вести без пощады борьбу. Пусть про то знают людишки, кто о своей карьере и выгоде больше, чем о деле, заботится. Пусть же людишки знают, что советское общество существует не на словах и правила жизни у нас советские, то есть живем по совести, а у кого совесть уснула, тем с нами не по дороге. Пусть делают вывод, пока не вовсе опоздали.
        Он помолчал и не сурово Анне Георгиевне:
        - Как вы о своей ошибке мыслите, товарищ завгороно?
        Он удивительно угадал задать ей вопрос! Всю ночь, все утро и сейчас, слушая выступления, она думала, спрашивала себя: в чем я ошиблась?
        Ребята и молодая учительница не в том винили ее, в чем она была виновата. Ни намека не давала она устроить знакомого парня на место старой учительницы. Протекционизма с ее стороны не было. Что же было, отчего произошла вся эта плохая история? Целых три года она, руководитель большого дела, не сумела заметить, что рядом услужливый, льстивый, неискренний, хитрый чиновник, жизненный девиз которого - угождать. Не всем - начальству угождать. "Анна Георгиевна, чайку горячего? Анна Георгиевна, на вас лица нет, отдохните".
        Эх ты, руководитель, подхалимство приняла за симпатию! Жалела, что брошена мужем, страдает. Жалей, а улыбкам и льстивым словечкам не поддавайся. Знай, кто с тобой рядом, кому доверяешься. Ведь она со своей робкой и фальшивой душонкой так поняла, что ты с ней заодно. И про Утятина-то как она поняла? Как приказ поняла. Исполнять кинулась. Любыми средствами исполнять тайное распоряжение начальства. Оно чем потаеннее, тем важнее, тем доверия к подчиненному больше, что на ушко отдано приказание. Исполнять, исполнять! Любыми средствами.
        Так что же это? Ошибка твоя, товарищ завгороно, или вина?
        Анна Георгиевна не стала говорить вслух, о чем думала всю тяжелую ночь. Не стала изобличать инспектрису с ее преданным взглядом, осунувшуюся и постаревшую за час разговора, ни директора, который все мученически морщил лицо, крепко притиснув руку к груди. Не от слабости она промолчала о них. Оттого, что не хочет делить с ними вину, не хочет переложить на них хоть часть своей ошибки-вины. Она, Анна Георгиевна Зорина, отвечает за все. И будет сама находить и создавать новые отношения с людьми, с которыми и дальше работать. И исправлять зло не с кем-нибудь, с ними. Поэтому она вслед за депутатом сказала кратко:
        - Утятина я как педагога не знала, он еще никакой педагог, вырастет, надеюсь. Нам нужны учителя, я его назвала потому, что мать его знала и за ним плохого не знала. А вот что не проверила, как дальше закрутится, плохо. Получен урок. И задача. Урок запомним. Задачу будем решать.
        Вот и все.
        - Нелегонькая задача, Анна Георгиевна, - с участием сказал депутат.
        - И решать как, не знаю, - грустно вздохнула она.
        На что он ответил:
        - Если сразу решение дано, и задачи нет. Для того н задача, чтобы решение искать.
        16
        - Леди и джентльмены, до звонка остается двадцать минут, - проверяя наручные на широком браслете часы, привычно небрежным тоном произнес Гарик Пряничкин. - Продолжаем ждать?
        - Продолжаем, - не сдалась староста класса Мила Голубкина.
        В отсутствие учительницы в кабинете математики, понятно, стоял галдеж, но не слишком шумный, в рамках допустимого. Кто листал очередной номер журнала "Юность", кто подзубривал задание на завтрашний день; там решали кроссворд, те играли в фантики - наивная потеха малышей, благополучно дожившая до девятого класса, - и за всем этим слегка взбаламученным морем, не давая ему сверх меры разбушеваться, наблюдала, стоя за учительским столом, Мила Голубкина, каждого держа в поле зрения. Характер есть характер. Мила Голубкина уродилась с твердым характером.
        - Ребята! Двинем всем классом в гороно, - вдруг сказал кто-то, захлопывая приключенческий роман. - Станем грудью за Ольгу Денисовну.
        - А что? И верно. Выскажем коллективное мнение учеников.
        - Ребята, а ребята! Напишем петицию.
        - Чепуха, не пройдет. Мы не английский парламент. Наше оружие - устное слово.
        - Вообще безобразие, ребята, сидим как ни в чем не бывало, ведь знаем, что приехал газетчик, в гороно обсуждают письмо Королевы Марго, а мы сидим, паиньки, детки...
        - Верно, ребята, пошли!
        Класс зашумел. Один за другим поднимались, хлопали крышками столов.
        - Спокойно! - повысила голос староста класса Мила Голубкина. - Там без нас разберутся.
        - Леди и джентльмены, тем более нам здесь нечего ждать, - твердил свое Гарик Пряничкин. - Она не придет.
        - Ладно, - неожиданно сдалась Мила Голубкина.
        Она испугалась, вдруг ребята и верно двинут всем классом в гороно, поднимут гвалт. А спросят с нее.
        - Ладно, расходимся, - согласилась староста класса. - До звонка десять минут. Совещание там, наверное, кончилось, но к чему Королеве Марго приходить под самый звонок? Расходимся, ребята, по домам. Тихо, не топать. Я отвечаю. Не подводите, ребята.
        В ней жил инстинкт благоразумной практичности, в этой нешумной, уверенной, не ведавшей сомнений и колебаний пятнадцатилетней общественной деятельнице.
        Девятиклассники улетучились из школы так быстро, ничем не нарушив порядка, что Мила Голубкина удовлетворенная пошагала домой, спокойно радуясь жизни.
        Ульяна и Женька, как всегда, вышли вместе. Впрочем, они близкие соседи, почему бы им не возвращаться вместе из школы? Некоторое время шли молча.
        - Что у них там, а? - задумчиво спросила Ульяна.
        - Борются за правду. Королева Марго не подведет. Обещано - сделано. Не подведет.
        - Мой отец тоже, - слегка смущаясь и краснея, сказала Ульяна. - Отца пригласили в гороно.
        - Твой отец мировецкий мужик, - сказал Женька.
        - Да, - согласилась она.
        В суждениях ребят об отцах нередко слышалось: "Прошлый век. Тот же двадцатый, но уже прошлый. Папы и мамы, вы поколение послевоенных лет. Вы ютились в подвальных этажах и коммунальных квартирах, носили тряпье, ели впроголодь, что дадут по карточкам, вы думали словами и мыслями очередного номера газеты. А мы хотим думать своим умом. Глядеть своими глазами".
        Примерно так рассуждали некоторые ребята, гордясь и щеголяя независимостью и смелостью мысли. Громче всех Гарик Пряничкин. В суждениях Гарика была ухмылка, неприятная Ульяне. Ей казалось, что, слушая Гарика, она изменяет отцу. Она не желала изменять отцу. С Гариком против отца? Ни за что! Но не всегда хватало находчивости вступать с Гариком в спор. Уж больно он был языкастый. Из школы выставили Ольгу Денисовну. Что выставили, ребята были уверены: не угодила директору, так считали они. А Марья Петровна у директора ходит в любимчиках. Марья Петровна, как и староста их класса Мила Голубкина, ни в чем не сомневается, ничто ее не смущает, не вызывает вопросов. Невозмутимость булыжника.
        На уроках во время объяснений учительницы ребята нередко всем классом следили за ней по учебнику.
        - Во дает! Слово в слово! - почти громким шепотом восхищался кто-нибудь.
        Марья Петровна не слышала. Она умела не услышать то, что ей было невыгодно. А после урока юрк в кабинет директора.
        - Освещает обстановку, - говорил Гарик Пряничкин.
        Ольга Денисовна не юркала в директорский кабинет. И что же? В нетях.
        - Заключаем, - усмехался Гарик, - такова жизнь, детки. Жизнь сложна и противоречива, детки.
        - Товарищ депутат, объясни, - спрашивала Ульяна дома отца. - Ведь он верно говорит, жизнь сложна и противоречива. А мне не хочется с ним соглашаться.
        Отец отвечал:
        - В собственный пуп смотрит твой Гарик. Ни до чего ему дела нет, лишь до себя. Одно на уме: давай, давай! А красивые слова, что с них? Дунь, и рассеются. Как дым.
        - Товарищ депутат, когда вы были молодые, вы были лучше нас? спрашивала Ульяна, готовая услышать: "Да уж, получше. Ни джинсов, ни мини, ни косм до плеч. Своим горбом, вот этими лапами страну из руин поднимали и подняли..."
        Что-то в этом роде ожидала услышать Ульяна.
        Отец отвечал:
        - Лучше вас не были. По-своему и плохие и хорошие были. А вы против нас другие.
        - Какие мы, другие?
        Сложный вопрос, сразу не объяснишь. Отец не брался все объяснять.
        - Жизнь полегчала, вы побогаче нас, когда мы молодыми были, живете, говорил отец. - Образованность куда выше нашей. В Москве, в Третьяковку, помнишь, очередь? Сколько часов продежурили? А к нам из столицы театр на гастроли приедет, без моего депутатского билета сунься-ка, ночь простоишь.
        - Папка, не привирай, много ты меня своими депутатскими привилегиями балуешь?
        - Не много. И того бы не надо. Я о том, что к культуре у нынешней молодежи тяги больше, если внимательно на жизнь поглядеть. Но и к пивнушкам и ресторанам тоже замечается тяга, это уж минус. Этого минуса у вас, нынешних, больше, чем было у нас, таиться не станем. Тут не прогресс. Да еще старичков-ворчунов развелось среди молодежи. Двадцати не исполнилось, на папашиных хлебах, своей копейки не заработал, а оратор! а прокурор! Все и всех подряд судит. Я таких сорняками зову. Сорняк, он нахальный, в глаза так и прет. И вроде, кажется, много его. Больше, чем на самом деле есть. А есть. Но знаю, и ты, Ульяна, знаешь, не дай бог, стрясется над государством беда, война грянет или там еще, подниметесь, как мы поднимались.
        - Точно, товарищ депутат! Ты у меня знаешь кто? Настоящий человек, как сказал писатель Борис Полевой.
        Между тем Женька давно безмолвно кидал на Ульяну смущенные взгляды.
        Она заметила наконец. Вернее, заметила давно, но сделала вид, что только сейчас.
        - Слушай, вот эти твои...
        Она вынула из школьного портфеля листок. Он замер, у него сперло дыхание.
        - ...твои так называемые стихи. Думаешь, не углядела, как ты их мне сунул. А и не увидела, все равно догадалась бы.
        - "Луизе де Лавальер", - с насмешливой торжественностью начала она и продолжала читать на ходу:
        Я вам решил письмо послать,
        Страдал, не зная, как начать.
        Так много хочется сказать,
        Так много мыслей, а слов нет.
        Пожалуй, все-таки начну,
        Начну о том, как один раз
        Я захотел увидеть вас,
        Пришел к калитке вашей
        И получил немой отказ...
        Она оборвала чтение и расхохоталась.
        - Где ты нашел калитку? Какая калитка? На одной площадке живем. Увидать захотел. В школе каждый день видимся - "Преданный вам Рауль виконт де Бражелон", - прочитала она подпись под длинным столбцом рифмованных строк. - Рауль! Высмеяли бы ребята, если б узнали.
        - Не говори никому! - испугался он.
        - Непременно раззвоню на всю школу. Эх ты, Рауль! Ужасно плохие стихи, не сердись, Рауль. Ведь сочинения ты пишешь прилично. Ольга Денисовна зря "хор." не поставит.
        - Я пошутил, - конфузливо бормотнул Женька.
        - Шути лучше прозой.
        - Отдай мои ужасные, плохие стихи.
        - Нет уж, спрячу на память... для смеха.
        Она сунула листок в портфель.
        - Ромео и Джульетта семидесятых годов двадцатого столетия не в силах закончить любовный дуэт, - догоняя их, продекламировал Гарик Пряничкин.
        - Если до Шекспира дошло, так ты у нас Полоний почище шекспировского, - отрезал Женька.
        - Элементарно и непохоже, - без гнева возразил Пряничкин.
        - Трижды, четырежды Полоний!
        - Хоть сто! Непохоже. Где ты видел, чтобы я пресмыкался? Сгибал спину? Лебезил? - надменно бросил Гарик, выше вскидывая красивую голову.
        - Ты внутри лебезишь, а надо будет...
        - Женька, оставь, не наскакивай, - примирительно сказала Ульяна. Ребята, не надо. Серьезный день, в роно решают судьбу человека. Больше. Решают, есть ли правда на земле.
        - Ха! - не засмеялся, а язвительно выговорил Гарик.
        - Чего гогочешь? - охрипшим басом возмутился Женька.
        - Гогочут гуси. Есть ли правда на земле? Ха! Решают, как все, всегда, везде. Живем в джунглях по законам джунглей.
        - Что это?
        - Сильный ест слабого, дабы существовать. Слабак, сторонись. Сильный идет, прочь с дороги!
        - Сильный. Не спорю, - до отчаяния его не любя, притворно смиренно согласился Женька. - Пряниками отъелся. Пряничкин, дай пряничка.
        Это была давняя, с первых классов, злая дразнилка, доводившая до бешенства Гарика. "Пряничкин, дай пряничка!"
        Теперь они почти взрослые и, конечно, не позволяют себе глупое ребячество - дразнилки. Кроме того, Гарик действительно начитан, умен и остер. Глупо дразнить его "пряниками", не вяжется. Но до сих пор малейший намек на будничный, лишенный всякой поэтичности смешноватый смысл его фамилий - его, выдающегося в школе интеллектуала, - ничтожный намек приводил Гарика в сумасшедшую ярость.
        Он сдержался, хотя грудь буквально ломило от боли и злобы. Он ответил уничижительно:
        - Ты, Петух, человек третьего сорта.
        Он на голову выше Женьки, тонкий, гибкий. Красавчик. Спортсмен. Притиснулся к Женьке плечом. Они шагали плечом к плечу.
        - В сторону, слабак, - теснил Пряничкин Женьку. И по слогам: - Тре-тий сорт.
        - А-а-а!
        Красавчик спортсмен не успел отстраниться. Женька размахнулся и изо всей силы шмякнул портфелем его по лицу. Тот побелел. Белые губы сошлись в тонкую черточку, синь в глазах полиняла - слепые бельма глядели на Женьку. Ульяне вообразилось, что-то острое блеснуло в руке.
        - Не смей! - закричала Ульяна, кидаясь между ними.
        Гарик хотел ее оттолкнуть, а Женька, не помня себя, снова с размаху ударил его. Еще, еще. Неизвестно, что было бы, наверное, дикая драка. Но тут на всю улицу затрещал милицейский свисток.
        Милиционер с подобающим милицейскому положению достоинством, не спеша пересекал улицу, направляясь к ним. У Пряничкина часто с хрипом поднималась грудь, но стеклянный синий блеск возвращался в глаза. Не отрывая стеклянного взгляда от Женьки, он сказал тихо:
        - Встретимся. Встреча произойдет без свидетелей.
        - Не смей, - так же тихо ответила Ульяна. - Не будет встречи без свидетелей. Я не позволю.
        - Джульетта в роли Жанны д'Арк, - усмехнулся он.
        - Не будет встречи без свидетелей, - повторила она.
        - Адью, - кивнул синеглазый и свободно, легко проследовал мимо милиционера, полушутя отдав ему честь.
        - Воспитанный парень, - одобрил милиционер. И Женьке строго: - Ты чего его лупил? В отделении побывать захотелось?
        - Дружеская шутка, - сказала Ульяна. - Женька, айда.
        Они вступили на бульвары. Сентябрьские бульвары, полные очарованной тишины, с бесшумно опадающими на красноватый гравий дорожек желтыми листьями. Тихий свет осени встретил их на бульварах.
        - Хочу жить, а не влачить существование, - угрюмо пробурчал Женька.
        - Похвально, - отшутилась Ульяна. - Но с чего это вдруг?
        - Я мужчина. Я должен тебя защищать, а не ты меня.
        - Так уж получилось, Петух. Отец меня мальчишкой воспитывал. Отец мне с детства все твердил да твердил: будь достойна имени Ульяны Громовой. Не так это легко. А разве ты, Петух, сплоховал? Ты на высоте был, Петух.
        - Ух, гад! - просипел он. - Мне кажется, такие должны быть уродами, чтобы по морде сразу можно узнать, каков он и кто. А он красавец. Несправедливо распорядилась природа.
        - Женька, а помнишь, что говорил о красоте Лев Толстой? Кого красит улыбка, тот красив. Вот и ты... Женька!
        Он поднял голову, услышав какую-то новую звенящую ноту в ее голосе, увидел отвагу в ярких строгих глазах.
        - Ты что? - тревожно спросил он.
        - То. Непонятно?
        - Не... не знаю.
        - Я в тебя влюблена.
        Он молчал.
        - Не веришь? Другой что-то ответил бы. Как-то, что ли, откликнулся. А этот истукан истуканом. А я в него влюблена!
        Она остановилась, он тоже стал, пораженно, в немоте, глядел на нее. Она чуть приподнялась на цыпочки и поцеловала его. На улице, среди бела дня, на глазах у людей. Не где-нибудь в Париже или каком-нибудь развращенном Стокгольме - у нас, в районном центре, на бульварах, девчонка, девятиклассница, целует мальчишку! Да что ж это делается! А если бы увидела Марья Петровна? Что сказала бы Марья Петровна?
        17
        - Мама! Я дубина, дубина, дубина!
        Он стоял против нее в конце продолговатого стола, вытянув руки по швам, провинившийся школьник, стыд и раскаяние кричали из его испуганно расширенных глаз.
        Разговор окончился, все разошлись, кроме спецкора. Да еще выглядывала из-за кадки с остролистой пальмой математичка М. К. Вдруг она сорвалась с места, подскочила к Артему, взяла за руку.
        - Не сердитесь на него, Анна Георгиевна. Его ошеломили факты, другими словами, Утятин. Все от Утятина. Мы и не предполагали о вас. Я, например, винила директора, хотя подозревала немного, что-то вертелось, но... словом, Утятин так представил, будто вы главный инициатор всего. Понятно, Артем был убит. Разум не мог спорить с фактами, а сердце не верило, вы понимаете? Ах, Анна Георгиевна, мы много пережили, и я свою статью не буду писать наобум. Мы с Артемом все строго продумаем, а у меня прямо груз с плеч, потому что если бы мать Артема...
        - Девочка, я поняла, - сказала Анна Георгиевна, прерывая стремительный поток признаний и восклицаний Королевы Марго. - Поняла и рада. Подумаем вместе, как быть дальше. Союз?
        - Союз.
        Артем быстро обогнул стол, обнял мать, крепко поцеловал в висок. Так же быстро шагнула Королева Марго, но остановилась, залилась краской и вопреки врожденной отваге потупилась. И мать снова все поняла и обрадовалась налетевшему, как майский тютчевский гром, счастью сына. Надолго ли? Если бы навсегда!
        Они шли, взявшись за руки, как теперь принято среди молодежи. Мать проводила их долгим взглядом. Ей все нравилось в девушке - легкость походки, прямые волосы, тонкие черты лица, и даже дерзость ее нравилась.
        - А я сегодня прогуляю весь день. Нам с Артемом о многом надо переговорить, такой уж день сегодня особенный! - обернувшись от двери, сказала Королева Марго.
        "Собирается прогулять и докладывает об этом завгороно, разве не дерзость? Извините, прогулы я поощрять не намерена".
        Но за ними уже захлопнулась дверь. Разумеется, Анна Георгиевна не побежала вдогонку. Она сама сегодня ушла с работы раньше обычного. Предстояло еще порядочно часов, звонков, приемов, всевозможных вопросов и прочего. А она ушла.
        По городу гулял ветер. Качал на бульварах клены, березы и липы, плескал из стороны в сторону ветви, срывал листья, швырял охапками ввысь, червонным ливнем осыпая на землю. Анна Георгиевна привычным путем шла вдоль милых осенних бульваров, и мысли о сыне не уходили из головы. Вздорные подозрения принял за факт. Усомнился в матери. Как грустно. Но я не сержусь. Нетерпимая, нетерпеливая юность, я не сержусь! Сердцем не поверил, спасибо. Тёмка, ты встретил любовь. Будь счастлив и больше верь сердцу.
        А всегда ли сердце верный судья? Вчерашний вечер с неотвязной тоской вспоминался Анне Георгиевне.
        Нянька ждала в кухне ужинать.
        - Итак, "инцидент исчерпан", как мне выложил Тёмка, - сказал Игорь Петрович, занимая свое место за пластмассовым в разноцветные шашечки столиком.
        - Не будем сейчас об этом, - ответила Анна Георгиевна, и муж, не настаивая, шутил с нянькой, веселил дочку, аппетитно поужинал, но в спальне, когда Анна Георгиевна расчесывала перед зеркалом рассыпавшиеся по спине волосы, готовясь ко сну, снова начал.
        - Все обернулось благополучно.
        - Для кого благополучно? - резко спросила она.
        - Для нас. Статьи не будет, скандала не будет. Сорвался Тёмкин дебют, - переживет. Дождется другого, более серьезного случая.
        - Случай был очень серьезный.
        - Брось, Анна, преувеличивать. Правда, будь учительница склочницей, могла бы попортить нам нервы, но она в здравом уме, нормально порядочный человек.
        - Откуда ты знаешь?
        Он пожал плечами.
        - Была у меня. Врачу достаточно одного приема, чтобы определить, истерик и псих перед ним или нет.
        - Плохо у меня на душе, - после паузы сказала она.
        - Экая дурацкая манера вечно все брать на себя, вечно винить себя, вечные недовольства собой, самоанализы, ты самоед, Анна. Надо выработать линию поведения, и точка. Директору разнос. Инспектрису прибрать к рукам. Усилить контроль. И точка.
        - А учительница?
        - Формально все в норме, - беспечно возразил Игорь Петрович. - А твое великодушие изобретет что-нибудь, чтобы ее и себя успокоить.
        - Игорь, какой ты иногда равнодушный! Любишь себя, свой дом, семью. А к чужим... Ты не сделаешь намеренно дурного, но... тебе все равно, что с другими...
        Он надулся. Он не раз убеждался, что у нее своя линия поведения, с его точки зрения, почти всегда непрактичная. Может быть. Он был беспечен и благоразумен, ее здоровый, сильный, жизнерадостный муж. Он был настолько здоров, что все беспокоящее и неприятное инстинктивно от себя отстранял.
        Он надулся, ушел в кабинет. Она лежала на широкой тахте без движения, каменная.
        Сна нет. Глаза не смыкались.
        Она привыкла жить в двух планах. Общественный, где она самостоятельно мыслящая, отвечающая за все сама личность. Домашний - милый, уютный, беспечный, который мог быть только с ним, не мог быть без него.
        Почему она не хочет обсудить с Игорем, что свалилось на них? Чутье, вернее, опыт подсказывал: не надо, он не поймет. Ведь он сказал: ничего не случилось.
        Анна Георгиевна не могла заснуть. Сон бежал от нее.
        Через час или два он вошел, не зажигая электричества, тихонько разделся. Слышал он, что она не спит, окаменевшая?
        - Моя богиня Афина, - привычно звал он, даже когда она спит, когда очень устала. Сегодня нет. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами тахты, улегся. Мгновенно уснул.
        ...Вот дом Ольги Денисовны. Старый купеческий особняк. Две кариатиды в греческих тогах поддерживают обращенный к бульварам балкон. Дверь почему-то оказалась незаперта, Анна Георгиевна вошла без звонка в полутемную, заставленную шкафами и разной домашней утварью прихожую, показавшуюся ей мрачной, особенно по сравнению с ее собственной чистенькой, светлой квартиркой. И комната с высоким лепным потолком в одно окно была узка и длинна, видно было, что она лишь небольшая часть когда-то просторного и, наверное, эффектного зала, перегороженного и поделенного в первые годы Советской власти на несколько тесных комнатушек. Потертый диван, выцветшие занавески, неубранная посуда на столе и какие-то еще уловленные наблюдательным глазом Анны Георгиевны признаки говорили о неуютном житье-бытье учительницы.
        Так вот кто та спортсменка, "бывшая звезда", не раз встречавшаяся ей на бульварах! Дома она выглядела скучнее и проще, за бывшую звезду, пожалуй, не примешь: унылость в лице и морщины густо набежали на лоб и к вискам.
        - Садитесь, - пригласила Ольга Денисовна.
        Они сели рядом на диване. Учительница молчала, не помогая пришедшей начать знакомство.
        - Жаль, Ольга Денисовна, что мы не знали вас близко. Не судите меня слишком строго. Одних средних школ в нашем городе восемьдесят. А детские сады! А сельские школы!
        - У вас большая работа, большая ответственность, - сдержанно ответила Ольга Денисовна.
        Странно, что она не узнавала завгороно на бульварах. Впрочем, так была вся в себе, поглощена своими невеселыми мыслями, что ничего не замечала. Люди, жизнь шли мимо, не задевая ее.
        - Будем действовать, Ольга Денисовна? - спросила Анна Георгиевна. - Вы хотите вернуться в свою школу?
        - При теперешнем директоре - нет.
        - Вы считаете, его надо уволить? Куда-то перевести?
        - Не хочу брать на душу грех.
        - Пожалуй, такая ваша позиция есть непротивление злу.
        - Не знаю. Не хочу брать на душу грех. Да и не станете вы его ни увольнять, ни переводить. Слова.
        Анна Георгиевна вздохнула. Не слова. А где выход?
        Чиновник, без сердца, с одним лишь соображением, как прочнее закрепить свою карьеру, добиться внешнего порядка и благополучия, иногда показного, ловкий, практический, найдет лазейку ускользнуть из трудной ситуации. Подымет заступника доказать, что и вины-то нет.
        Убил человека - вина, а тут что?
        А что душу ранили? И не только учительнице. Ребята всё видят, всё знают, всё понимают. Если мы равнодушны и бессердечны, дано ли нам воспитывать большие чувства в учениках?
        А старший инспектор? У этой другое оружие: улыбки и лесть.
        Товарищ завгороно, открылись глаза? Идиллия кончилась? А жить надо. Работать надо. Думай, думай, Анна Георгиевна.
        - Ольга Денисовна! Зачем вы тогда не пришли поделиться? Рассказали бы, что происходит? Заперлись в раковину, как улитка.
        Ольга Денисовна, при появлении завгороно оскорбленно замкнувшаяся, сейчас внимательно на нее поглядела.
        Моложава, привлекательна, взволнована. Она права: если бы тогда побороться? Быть бы увереннее.
        - Таких, как вы, надо защищать, - как бы слыша ее мысли, говорила Анна Георгиевна. - Вы не умеете отстранять плечом. И толкаться локтями.
        - Не умею, - презрительно покривила губы учительница.
        "И счастливой не умеет быть", - подумала Анна Георгиевна, снова окидывая взглядом не располагающую к уюту, одинокую комнату. Только книги ее украшали. Грубо сколоченная, незастекленная полка сплошь занимала стену, маня пестрыми корешками книг. И крупное фото молодого человека с высокой шеей, чуть откинутой назад головой, ясным, открытым лицом.
        - Муж, - сказала Ольга Денисовна, поймав ее вопрошающий взгляд. - Убит на войне.
        "Могла бы быть счастливой, - подумала Анна Георгиевна. - Тридцать лет после войны, а все встречаешь жертвы".
        - Подкралась старость. И окончателен приговор, - сказала учительница.
        - Неправда! - бурно воспротивилась Анна Георгиевна. - Старость не приговор. Поглядите, осень. Вся горит, пылает, радует, празднует. А если и ненастье, небо в тучах - все равно хорошо, все времена года прекрасны, в каждом своя сила и прелесть, Ольга Денисовна! Вы нужный человек, очень нужный, - просила, требовала Анна Георгиевна. - Вы талантливая учительница, но не тем только вы нам нужны. Ваше благородство нужно нам. Иначе, - она снизила голос, будто от кого-то опасного говоря по секрету, - иначе эти практические с локтями человеки захватят наши позиции и поведут наших детей...
        Возбужденная собственной фантазией, она рисовала поистине устрашающую картину будущности наших детей, если эти "человеки" безраздельно будут их вести к какому-то скучно-благополучному существованию, тихонькому, гладенькому, вместо поисков, риска, бурь и мечты.
        - Вы согласитесь с этим, Ольга Денисовна?
        Учительница молчала. Надо бы что-то сказать, а не говорилось, будто язык к нёбу присох.
        Почему-то только теперь она заметила беспорядок в комнате и ужасно застыдилась. Взяла со стула брошенную кофтенку, сунула в платяной шкаф. На столе посуда, неубранная за несколько дней. Она взяла чашку. Анна Георгиевна живо принялась помогать ей собирать тарелки и чашки, приговаривая:
        - У меня такой же характер. Когда решается что-то важное, перелом жизни наметился, тут на меня и нападает: мою, чищу, скребу. Это женское. Мужчина не станет.
        - Да, - согласилась Ольга Денисовна. - Он, - кивнула на фото, ничего не смыслил в хозяйстве. Примется помогать, то опрокинет, то разобьет. А что было однажды, - не донеся до буфета тарелку, остановилась она. - Что было... Я беспартийная, но не думайте, в предрассудки не верю, а все-таки что-то есть. Тосковала я очень. И вот, как солнечный день, вся природа красуется, а я слышу, он, - она кивнула на фото, - грустно так мне говорит: у тебя солнце, а меня нет. Меня нет, говорит... Но это после, перебила она себя. - Я о другом. Я еще не знала тогда, что с ним на фронте. Утром проснулась, в окошко: тук-тук. Первый снег, все было светло, а в окошко: тук-тук. Синица на подоконник прилетела. Никогда не бывало, чтобы прилетала синица. И я сразу все поняла. В тот день или немного после принесли похоронку. Не похоронку, мы незарегистрированными жили, письмо принесли от товарища... Ах, для чего это я? И себе рану бережу, и вас печалю. Сколько посуды накопилось немытой, просто срам!
        Они понесли посуду на кухню, где их встретила сгоравшая от любопытства соседка Нина Трифоновна, разрядившаяся для неожиданной гостьи в импортную кофточку и сапожки на платформе.
        "Вроде посветлела наша Ольга Денисовна", - догадалась она, но допытываться не стала, а пригласила ее с гостьей чаевничать.
        - Крепенького заварила, пожалуйте, счас Вовка придет, за тульскими пряниками побежал, он у меня сластоежка, да садитесь, он мигом примчит, оглянуться не успеем, слышь, по лестнице топает, милости просим, гости дорогие, садитесь.
        Анна Георгиевна поставила посуду на стол, подошла к учительнице, обняла.
        - Я рада, что мы встретились.
        - И я рада, - ответила учительница.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к