Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Мошковский Анатолий: " Синева До Самого Солнца Или Повесть О Том Что Случилось С Васей Соломкиным У Давно Потухшего Вулкана " - читать онлайн

Сохранить .

        Синева до самого солнца, или Повесть о том, что случилось с Васей Соломкиным у давно потухшего вулкана Анатолий Иванович Мошковский

        Современная повесть о жизни мальчика на юге, его дружбе и столкновениях с ребятами; в сложных взаимоотношениях крепнет характер мальчика, он понимает, что такое настоящая доброта, благородство, бескорыстие.

        Анатолий Иванович Мошковский
        Синева до самого солнца, или Повесть о том, что случилось с Васей Соломкиным у давно потухшего вулкана
        

        Глава 1. Вася Соломкин

        На берегу пруда сгрудились ребята. Хохот и крики затихли. Все внимательно смотрели на Саньку. Вот-вот опять чего-нибудь выкинет…
        Плотный, лобастый, в потрёпанных джинсах, он сидел, уперев одну ногу в землю, на побитом велосипеде и глядел на тропинку, уходившую вниз к дощатому мостку. Вдруг Санька вскинул голову и улыбнулся толстыми, добродушными губами:
        — Эй вы, народ! Хотите, прыгну с мостка на велосипеде?
        — Ты что, рехнулся?  — усмехнулся один.
        — Заливай, да знай меру!  — отозвался другой.
        — Слабо, не прыгнешь!  — подначивал третий, и лишь один мальчишка, светловолосый и худенький, с широкими, полными любопытства глазами, Вася Соломкин, крикнул сорвавшимся от волнения голосом:
        — Сань, не надо… Разобьёшься!
        — Это я-то? Раз-зойдись!
        Санька оттолкнулся от земли, пригнулся и, бешено вращая педали, ринулся вниз. Влетел на мосток, оторвался от него, промчался метра три в воздухе и вломился в неподвижную гладкую воду. Исчез с головой, и Васино сердце оборвалось и вслед за Санькой с велосипедом тоже упало куда-то вниз. На пруду поднялся настоящий шторм: взбаламученная коричневая вода плеснулась на берега, низко положила растущую кое-где осоку.
        Санька тотчас вынырнул. По шейку в воде, по-прежнему улыбаясь и отплёвываясь, пошёл к берегу, таща на плече велосипед. Вася влюблённо смотрел на него. Потом забегал, запрыгал, закричал. Пусть взрослые что хотят говорят про Саньку, а второго такого нет и быть не может!
        Санька вылез на берег. С него лило. К джинсам и рубахе прилипли звёздочки ряски и водоросли. Ребята обступили Саньку, загалдели, заспорили.
        — Как у вас здесь шумно и хорошо… Здравствуйте!  — послышался знакомый, единственный в мире голос.
        Вася вздрогнул, оглянулся и кинулся к маме. Целых пять дней не видел он её. Мама положила сумки на траву, потрепала Васины лохматые волосы, мельком заглянула в глаза — убедилась, что всё в порядке,  — удержалась, не поцеловала. Вася считал себя большим и стеснялся.
        Мама заметила кое-какие перемены: соломенные волосы ещё больше выгорели, на щеке появилась косая царапина, на измятой и перепачканной рубахе — на плече — внушительная дыра.
        Мама перевела взгляд на Саньку.
        — Не ушибся?
        — Не для того прыгал… Я хотел бычков попугать!
        — А я думала — проверить храбрость.
        — А чего её проверять?  — Санька весело посмотрел на неё.  — Это же, тётя Валя, пустяк, вот если бы с высокого трамплина…
        — Неуёмный ты парень… Вася, помоги мне.
        Вася покорно взял авоську и пошёл впереди мамы. Он был очень рад её приезду, но как не хотелось ему уходить сейчас от ребят и от Саньки… И чтобы поскорей вернуться, Вася едва не бегом бросился к дому.
        Однако его догнал и больно стеганул по ушам Санькин голос:
        — Васенька, пора кушать и собираться на юг! Родителей надо слушаться!
        Вася услышал за спиной смех ребят и весь зарделся, вспотел от несправедливости, а ещё и оттого, что не нашёлся что ответить.
        Он почувствовал, что Санька жалеет и осуждает его. Да, Вася в самое ближайшее время должен мотать на этот ненавистный юг. Как не хотелось уезжать отсюда к морю, в выжженный солнцем посёлок у огромной чужой горы. Чего там хорошего? Пыль, жара, безделье… Там и небо не такое, как здесь, и деревья шумят по-другому, и запахи незнакомые, и даже бабочки летают не так, как здесь.
        Вася быстро шёл впереди мамы и хмурил светлые брови.
        Взяли взрослые такую манеру — возить своих горячо любимых детишек на черноморский курорт, и не «дикарём», не в какой-то там храбро прилепившийся к скале домик, а в дом отдыха. Там всё строго по расписанию, и трижды в день в одно и то же время нужно таскаться в столовую: опоздаешь — не накормят; там взрослые часами валяются на раскалённой гальке; там они, короче говоря, убивают попусту время. Наказание, а не отдых!
        По дороге мама закидывала Васю вопросами:
        — Ну как вы здесь? Все живы-здоровы? Ничего не случилось?
        — Всё в порядке,  — скучно ответил Вася, открывая калитку.
        Он ждал, когда мама наконец заговорит об отъезде. Папа был сейчас в Мурманске, а через неделю они должны были уезжать. Вот бы случилось что-нибудь такое, чтобы поездка не состоялась…
        — Вчера получила от папы телеграмму,  — сказала мама, и сердце у Васи притихло и напряглось от ожидания.  — Он задерживается. Там у него какое-то ЧП, и вернётся он не в воскресенье, а в понедельник. Так что, Васенька, поедем его встречать.
        К ночи брызнул мелкий дождик. Вася лежал под одеялом, слушал его вкрадчивый шорох и думал, как много надо успеть ему. Во-первых, забраться с Санькой в секретный блиндаж-землянку, посидеть на скамье у стены и, осторожно высунув в отверстие стереотрубу с системой зеркал, посмотреть, что делается на земле; во-вторых, нужно ещё раз порасспросить его о Кутузове и Нахимове — Санька всё знает и умеет не только бросаться на велосипеде в пруд. В-третьих, надо ещё предпринять с ним боевую вылазку — поймать ёжика, который жил где-то неподалёку от них: на садовых участках развелась тьма-тьмущая мелких диверсантов — мышей, и ёжик нужен был позарез.
        Утром, наскоро поев, Вася кинулся искать Саньку. Ну и денёк это был! Они до посинения купались в пруду и ловили бычков-ратанов — скользкие, колючие, те, изгибаясь, вырывались из рук; обстругали рубанком несколько пахучих сосновых досок для недостроенного корабля со штурманской рубкой; плавили свинец на закопчённой печке и сами при этом замечательно закоптились! А потом на дикой скорости, точно в последний раз, носился Вася по бетонке на велосипеде… Вот это была жизнь!
        А на следующий день, в воскресенье, они сидели с Санькой в блиндаже и при неровном свете спиртовки разговаривали. Санька по привычке покусывал толстые губы и весело выкатывал жаркие глаза. Вдруг он вздохнул:
        — Ни на что не хватает времени, даже почитать некогда: сегодня в пять утра улизнул из дому и в лесу на пеньке читал о Тиле Уленшпигеле… Ночи бы не спал! Зачем эти ночи?
        Вася слушал его, и неожиданно к нему пришло решение: не нужно ему никуда уезжать. Он спрячется в этом блиндаже, Санька будет носить ему еду и воду, а потом, когда опасность минует, Вася выйдет из укрытия, и его прекрасная жизнь будет продолжаться в прежнем темпе.
        — Сань,  — шепнул Вася,  — а я не поеду с ними, а останусь здесь. Как ты думаешь?
        Санька улыбнулся.
        — Не пройдёт номер… И под землёй найдёт мама своего драгоценного ребёнка.
        — Как же мне быть, Сань? Не хочу я туда!
        — Мало ли что ты не хочешь. Кого это волнует? Они хотят, и всё.
        — А я?  — Васю стала потихоньку наполнять обида.
        — Что «я»? Я же сказал, что ты никто, пока ты ребёнок… Ты, Васька, пока что только рядовой, а они — высший комсостав, начальство, вот и слушай их и беспрекословно выполняй приказы!
        — А ты бы что сделал? Поехал бы?
        — Ни в какую. Нашёл бы какой-нибудь выход.
        — А какой? Скажи!
        — Маленький ты ещё, Вася… Да и надоело мне здесь — спина заболела гнуться… Пошли наверх!
        Они вылезли на свет, аккуратно заложили дёрном секретный вход, и скоро Санька пошёл обедать, а Вася остался один. Он стоял на широкой, поросшей ромашками и колокольчиками полянке и думал: «Почему он не сказал, как мне быть? Сам не знает? Или не верит, что у меня что-нибудь получится?»
        Над цветами порхали красные и синие в голубых разводах бабочки, деловито прожужжал тяжёлый полосатый шмель. Тонкие белокожие берёзки на фоне тёмных ёлочек выглядели нарядно и празднично, точно собирались в гости. И Вася вдруг почувствовал тоску и безнадёжность: придётся и на этот раз ему уехать!
        И неожиданно для себя Вася сказал:
        — Ну всего, бабочки, и вы, берёзки… Там я вас не увижу… И вы, бычки в пруду, и ты, Санька, прощай…
        Вечером мама вышла на крылечко, посмотрела на участок с зелёными грядками и яблоньками и сказала:
        — Пора, Вася, едем…
        Будто заноза вошла в Васино сердце, но вида он не подал.

        Глава 2. Машинка стучит и стучит

        Пыльный дребезжащий автобус доставил их к железнодорожной платформе, электричка с дробным стуком увезла в Москву, а утром Вася с мамой встречали на вокзале прибывающий из Мурманска поезд.
        Из вагона легко вышел папа с обшарпанным чемоданчиком. Заметив их в толпе, он радостно, как мальчишка, заулыбался — лицо у него было, как и у Васи, широкое, и очки почему-то сразу запотели. К сердцу Васи волной прихлынуло тепло, и он уже не думал ни о чём другом, кроме как о папе. Папа обнял и сильно прижал к себе одной рукой маму, другой — Васю. Васю он не только прижал, но и приподнял и несколько шагов пронёс по перрону, приговаривая: «Ну и вытянулся, ну и тяжеленный стал… Рука сейчас отвалится!»
        Вася болтал ногами, со смехом вырывался, и ему было очень хорошо. Папа шёл, то и дело поглядывая на него: на маму взгляд, на Васю — два.
        — Долго ты странствовал на этот раз!  — сказала мама в вагоне метро, не спуская с папы своих серых, широко распахнутых и счастливых, с чуть подведёнными ресницами глаз.  — Похудел, загорел. Трудная была командировка?
        — Не из лёгких. Что-то давно мне не попадаются лёгкие. Решаю неразрешимые проблемы.
        Вася улыбнулся. Всё-таки очень не хватало ему эти недели папы!
        — Никто тебя, Саша, не просил решать эти проблемы — сам взялся и не жалуйся,  — сказала мама.
        — Верно, Валя, сам…  — ответил папа.  — А что мне оставалось делать? Не мог я не ввязаться в драку. На карту поставлена честь и судьба человека… И не плохого, а можно сказать, замечательного!
        «Что за драка? Что случилось с этим человеком?» — мельком подумал Вася.
        А папа, не замечая шума и толкотни в вагоне, защищал маму плечами от пассажиров, с жаром продолжал рассказ. Папа всегда такой, когда возвращается из командировки,  — взбудоражен и несколько дней рассказывает маме о ней, и пока не «отпишется», ничто другое не волнует его…
        Когда они вышли из метро и подходили к своему дому, папа озабоченно сказал:
        — Успеть бы с очерком: ведь пять деньков осталось до отъезда.
        — Я уже и билеты на поезд купила,  — напомнила мама,  — и резиновую шапочку для тебя, а для Васи новые плавки.
        Папа съездил в редакцию, вернулся и ушёл в свою комнату, сплошь заставленную полками с книгами, журналами, справочниками, заваленную пожелтевшими, обтрёпанными подшивками газет. Мама не раз порывалась навести там порядок, но папа не разрешал и сердился: там был его, а не мамин порядок.
        В этой комнате на письменном столе находилось главное «орудие труда» папы — пишущая машинка «Эрика». Без её металлического стука, то ритмично-спокойного, то прерывисто-лихорадочного, неровного, нельзя было представить папину жизнь. Итак, папа ушёл в свою комнату, и тотчас в ней воинственно застучала машинка, и стучала до вечера, до прихода мамы. Вася послонялся по двору в поисках приятелей — никого не было, все разъехались,  — вернулся, а папа всё стучал и стучал. Вася никогда не читал его очерков и репортажей — они печатались в журналах непривычно мелким шрифтом и предназначались не для детей. Да и, признаться, некогда было читать. За ужином папа был молчалив, ничего не спрашивал — всё, видно, думал о своём.
        Когда Вася проснулся, за окнами пылало огромное солнце, раздавался радостный птичий щебет, а стук за стеной всё ещё был слышен, правда, не такой частый и воинственный, как вчера, а редкий, сомневающийся, спотыкающийся. Усталый.
        — Нельзя так, Саша,  — сказала мама за чаем.  — На усталую голову ничего путного не напишешь. Отдохни.
        — На юге отосплюсь… Ох, как я там отосплюсь за весь год!  — Папа вдруг засмеялся.  — Ты с Васькой будешь бултыхаться в море, а я — дрыхнуть. Непробудно!
        — Ну как продвигаются твои дела?  — спросила на третий день мама.
        — Так себе, Валюша… Зашиваюсь! Скорей всего, мне не удастся поехать с вами. Катите с Василием без меня.
        — Ты это всерьёз говоришь?  — Узкие мамины брови, светлые, как у Васи, сурово сошлись на переносице.  — Так вот знай: никуда мы без тебя не поедем. Разбейся, а успей — Мамины брови разошлись, и она улыбнулась.  — Ты меня поддерживаешь, Вася?
        Вася кивнул, а сам притих. Лишь сердце где-то в глубине его забилось тугими длинными толчками. Значит, вопрос до конца не решён и они ещё могут не поехать?
        И только Вася представил себе всё это, как на него наплыло большегубое Санькино лицо с шальными глазами, придвинулся влажный шум леса за оградой их участка и стремительный свист велосипедных шин на бетонке…
        Вне себя от радости Вася замурлыкал под нос. Потом его мурлыканье перешло в пение. Он кинулся в комнату, схватил заряженный пистонной лентой-обоймой пистолет и стал беспощадно палить из него и бегать по коридору. Будто Санька был рядом и они прочёсывали лес в поисках вражеских парашютистов.
        В коридоре запахло сожжённой бумагой и серой. Вася так громко топал, кричал и палил, что из комнаты выглянул папа.

        — Ты чего разошёлся? Решил выкурить меня из дому?
        — Прости, па, больше не буду!
        К щекам прихлынул острый жар. Как же так получилось? Ведь папа может подумать, что Вася рад, что папе не хватает времени… Ехать он не хочет, да, этого Вася не скрывает, но пусть у папы всё будет хорошо, а ещё лучше — отлично!
        За вечерним чаем папа угрюмо покачал головой:
        — Всё. Не уложился. Завтра отвезу в редакцию то, что успел.
        Вернувшись, он швырнул портфель и сказал маме:
        — Твоя взяла… Не хотел ехать, а придётся. Наш главный гонит меня отдыхать: дал ещё семь дней, на юге должен доработать и прислать…
        Вася юркнул в комнату и, сжавшись в комочек, сидел на корточках и с горечью думал: «Ну и пусть едут, пусть! Они одни поедут, одни, без меня, а я куда-нибудь сбегу, спрячусь. Санька не помог, так я сам что-нибудь соображу… Хватит с меня!»
        Упрашивать родителей не брать с собой — бесполезно: сколько раз уже просил! Надо сделать вид, будто ничего не имеешь против, а в самый последний момент — именно в самый последний, когда уже поздно что-нибудь изменить — улизнуть от родителей. Сам папа не раз говорил ему: каждый мальчишка должен уметь постоять за себя, а иначе какой же ты мальчишка.
        Верно. Так оно и есть. Вот Вася и докажет это папе. Завтра же!
        В открытый чемодан летели Васины майки и трусы, а он в холодном ознобе ходил возле мамы и набирался решимости: «Пусть собираются, пусть укладывают мои вещи — нельзя робеть и поддаваться на разные там чувства, иначе из тебя ничего не получится!»
        Вася уже во всех деталях разработал план операции. Как только родители станут запирать дверь, надо сказать, что он пойдёт вперёд, броситься вниз по лестнице и спрятаться в подвале. Пусть-ка найдут, когда времени в обрез! А если подвал будет на замке, можно переждать у Женьки Машкина. Потом уехать к бабушке и дать родителям телеграмму, чтобы не волновались за своего драгоценного ребёнка. И если папа когда-нибудь попытается его пристыдить за всё это, сказать: «Ты же сам учил меня быть посмелей и посамостоятельней!» И нечего будет папе ответить ему.
        Папа уже затягивал ремни на чемоданах, мама кинула на руку плащ и проверила, везде ли выключен свет. Наступал самый ответственный в Васиной жизни момент. Решился! Пальцы его мелко подрагивали. Несколько раз он даже икнул, и мама стала подозрительно посматривать на него.
        — Ты что, Вася?
        — Что я? Ничего я!
        — Попей на дорогу воды — помогает, сказал папа.
        — Не хочу я никакой воды!  — Вася кинулся к двери, однако мама преградила ему дорогу, подняв с пола кожаную сумку с ремнями.
        — Помоги нести сумку… Видишь, сколько вещей.
        И Вася остановился. И продел в ремни руки.
        …Поезд мчался по рельсам, и в тишине их купе был отчётливо слышен однообразно-ритмичный стук колёс: на юг, на юг, на юг! Вася смотрел в окно, сплющив о стекло маленький, усеянный веснушками нос, и ненавидел себя: его продуманный во всех деталях секретный план не стоил и ломаного гроша! Надо было заранее убежать… Вот бы удивилась и всплеснула руками бабушка Надежда, увидев его перед калиткой участка: «Ты что, Васенька, не уехал? Отпустили?» «Можешь считать, что и так…» — равнодушно ответил бы он. А Санька, встретив его у Мутного пруда, звучно стукнул бы себя кулаком по лбу: «Ты что это? Раздумал покататься на дельфине? Наплевал на скалы и кипарисы?» «Ага,  — спокойно ответил бы ему Вася,  — осточертело мне там вот так…», и Санька удивлённо уставился бы на него.
        Всё это могло бы случиться, если бы он был порасчётливей и потвёрже. Не сумел. И всё дальше и дальше с неумолимым железным грохотом уносил его поезд. Вася безучастно смотрел на грозные танки «Т-34» на постаментах, с задранными в небо орудиями возле Орла и уже не гадал: а есть в них двигатели? А орудия выстрелят, если их зарядить снарядами? Он уже не провожал взглядом, вставая на цыпочки, установленный где-то под Мценском гвардейский миномёт «катюшу» с наклонными рельсами, по которым когда-то скользили в небо всё испепеляющие мины.
        Угрюмо глядел он на оголтелых мальчишек, которые вгоняли мяч в ворота, сложенные из старых чёрных шпал. И не было ему никакого дела до диковинных белых срезов высоких холмов у Белгорода, до мелких волн гнилого, серовато-жёлтого Сиваша, до штабелей выпаренной соли и однообразных солончаковых степей, мелькавших за пыльными стёклами вагона…
        Папа сидел у столика возле окна и листал мурманские блокноты.
        Мама поправляла у зеркала причёску.
        — Эх море-море!  — сказала она.  — Не верится: и двух часов не пройдёт, как мы увидим синеву до самого солнца, накат, брызги, услышим постукивание гальки. А какие агаты и сердолики найдём мы после шторма! Найдём ведь, Васенька?
        — Можешь искать, а я тут при чём?
        — Да зачем Ваське твои агаты и сердолики?  — тут же вмешался папа.  — Мы с ним слазим на верёвке в кратер бывшего вулкана…
        — А он есть, да?  — отчуждённо спросил Вася: пусть родители не думают, что он так легко примирился с этой поездкой.  — Сам же говорил, кратер погрузился в море миллионы лет назад!
        — В общем, ты прав,  — ответил папа, словно не заметив его тона,  — основная часть кратера ушла в море (а может, там и происходило извержение), но кое-что и сохранилось. Специально для нас с тобой. И если мы не окажемся робкими, сможем попробовать. Или ещё что-нибудь придумаем и такое выкинем — навсегда запомнится!
        — А что там можно выкинуть?  — презрительно фыркнул Вася.  — Я терпеть не могу…
        — Безделья? И я не могу! На этот раз всё будет по-иному. Вот увидишь. Всё ведь от нас зависит.
        — Всё, да не всё,  — буркнул Вася. Он заранее знал, как пойдёт их жизнь там. День за днём, час за часом… С маленькими вариантами и поправками, как любят выражаться взрослые.
        — А ты не забыл, что там будет Ира?  — напомнила мама.  — С дедушкой.
        — Только и думаю об этом!  — Вася сердито сдвинул брови и, как ни странно, чуть успокоился. Эта Ира жила в их подъезде и была очень весёлая и очень красивая — даже смотреть в лицо как-то неловко, особенно когда случалось вдвоём подниматься в лифте: ей на пятый этаж, а Васе на седьмой. И Вася старался не смотреть ей в глаза, уж очень они у неё несерьёзные, ну и… Ну и, конечно — никуда от этого не денешься,  — очень красивые. И всё время Ира бегает и поёт. И Васе однажды сказала в подъезде: «А ты чего такой серьёзный? Приходи когда-нибудь не по делу, а просто так, в гости… Поиграем». «Приду»,  — с горящими от смущения щеками выдавил Вася. Короче говоря, Ира в Кара-Дагском — это совсем неплохо. Но самое лучшее, что ждало его там, так это, бесспорно, тир с мишенями на стенке и пневматическими ружьями на прилавке! Вася всегда с удовольствием бегал в него и метко стрелял…
        Почти целые сутки уже стучал по рельсам поезд.
        Сверкнуло на горизонте узкой полосой море, и появились корабли. Море было далеко, и скоро оно перестало быть видным, но корабли остались. И казалось, что они стоят на суше. Удивительно! Начались пригороды Феодосии с кипарисами, санаториями, пляжами…
        Пассажиры с чемоданами, продвигаясь к выходу, толкали Васю в спину и бока. Он терпел, не отходил от окна и смотрел на скучно-серую гальку, усеянную людьми в плавках и купальниках.
        — Видно, водичка ледяная! Одни смельчаки в море!  — сказал за спиной папа.
        Вася промолчал. Это было ясно и без слов.

        Глава 3. Обгон

        Потом началась обычная и довольно-таки неприятная ловля машины на привокзальной площади. Один за другим уходили санаторские автобусы, увозя прибывших с поезда. Мама с Васей стояли возле вещей у стоянки такси, а папа, нервничая, подбегал то к одной, то к другой машине. Некоторые ловцы не очень-то соблюдали очередь и выхватывали машины с зелёным огоньком буквально из-под папиного носа.
        Даже странно было! Папа много ездил, был, по словам мамы, неутомимым, попадал в разные переделки и не терялся, а вот сейчас не мог поймать обыкновенного такси. Однажды за обедом папа сказал маме, и Вася навсегда запомнил эти слова: «Не хочу я, Валя, лезть вперёд, расталкивая других. Одного хочу я — быть в ладу с собой. Видно, я просто растяпа… Не повезло тебе со мной». «Ужасно не повезло…» — мама засмеялась и ещё больше растрепала рукой вечно непричёсанные папины волосы. «А ведь и правда в папе что-то есть от растяпы»,  — впервые подумал Вася.
        Наконец папа дождался — к нему мягко и вкрадчиво подкатила машина с шашками на борту. Папа взялся за ручку дверцы, и тотчас послышался негромкий вежливый голос таксиста:
        — Вам куда?
        — В Кара-Дагский.
        — Вас сколько?  — Таксист был узкоглазый, с густой, рыжей шевелюрой. И с двумя золотыми клыками.
        — Трое.  — Папа уже махнул рукой Васе, чтобы сторожил машину, пока он будет подносить чемоданы и сумки.
        — Петуха.  — Таксист лениво положил руку на баранку.
        — Не понимаю,  — папа недоумевающе улыбнулся и посмотрел на Васю, словно тот знал, что означает это слово; оно-то вроде и обычное, пёстрое и кукарекающее, да ведь таксист имел в виду что-то другое… Что? И чтобы папа не надеялся на этот раз на его сообразительность, Вася пожал плечами.
        — Объяснять надо?  — вздохнул таксист.  — На земле живёте или ещё где?
        — Объясните, пожалуйста,  — попросил папа.
        Объяснить таксист не успел, потому что к их машине подбежал очкастый, как и папа, мужчина. Длинноногий, поджарый, быстрый. Нос у него тоже был длинный и тонкий. Он был в новеньком спортивном костюме: распахнутой куртке на «молниях» и тренировочных брюках тоже на «молниях» внизу, да ещё с ярко-голубыми лампасами. По виду — мастер спорта, а то и какой-нибудь чемпион!
        Подбежал он не один, а с высоким, очень похожим на него мальчишкой в броской рубашке в красную вертикальную полоску.

        — Куда, шеф?  — быстро спросил у таксиста возможный чемпион.
        — А куда нужно?
        Узнав, что нужно в Кара-Дагский, таксист вежливо и деловито спросил, сколько их.
        — Нас много… Больше, чем положено по скупой норме ГАИ!  — заразительно засмеялся «спортсмен», зачем-то потрогал свой длинный нос и заранее похвалил таксиста: — Но вы же отлично умеете втискивать в машину любое количество нашего пешего брата… Правильно я говорю, шеф?
        — Петуха плюс цыплёнка за риск,  — ответил таксист, и тут Васин папа, с удивлением слушавший их разговор, не выдержал.
        — Простите,  — спросил он у «спортсмена».  — Что такое «петух»?
        — Не знаете?  — удивился носатый.  — Всего-навсего пятёрка.
        — А…  — улыбнулся папа.  — Положение у нас безвыходное — принимаем условия. Мы, по-моему, первые…
        — Совершенно верно! Кто же сомневается…  — немножко даже обиделся на папу мужчина.
        Когда таксист захлопнул багажник с их вещами и мама влезла в машину, «спортсмен» в очках опять подошёл к папе и коснулся рукой его плеча:
        — Простите… Вас всего трое… Не будете ли вы любезны прихватить одного из моих отпрысков? Я чувствую, что мы с вами едем в один дом отдыха, в «Синегорье», верно ведь? Боюсь, что в другую машину все мои не влезут. Уж слишком я многосемейный! Я, разумеется, оплачу, вам будет дешевле…
        — Никаких оплат,  — сказал папа.  — Давайте сюда своего отпрыска.
        Тот не заставил себя долго ждать: он стоял рядом.
        — Алик, полезай!  — приказал очкастый.  — Сиди смирно и не забудь сказать этим добрым людям спасибо.
        Не успел Вася и глазом моргнуть, как «отпрыск» дёрнул на себя дверцу кабины и уселся рядом с таксистом, сел на место, которое так мечтал занять Вася. Уж здесь-то была явная вина папы: мог бы и не пустить мальчишку на это место… Нахал, а папа с ним такой мягкий и вежливый!
        Машина рванулась с места, развернулась и помчалась по улицам Феодосии. И сразу же сидевший впереди мальчишка заёрзал на сиденье, закрутился, глядя в заднее стекло. Он был года на два, на три старше Васи.
        — Урра, отец уже сцапал таксо! Вот увидите, они вас обгонят… Как пить дать, обгонят! Честно. Отец всегда говорит: главное в жизни — не дать себя обогнать!
        — Нас обгонят,  — поправил его папа.  — Ты что, не с нами едешь?
        — Не с вами!  — задорно, с вызовом отозвался Алик.  — В вашей машине, но не с вами!
        — Какой ты, однако, молодец!  — засмеялся папа.  — Ты всегда такой?
        — Всегда! Я везде как дома. Я, как говорит отец, везде как рыба в воде и никогда не даю себя в обиду! А что, не похоже?
        — Будь спокоен, похоже… Более, чем похоже.
        — Я никогда не вру. Честно.
        — В каком же ты классе учишься?  — спросил папа.
        — Перепрыгнул в седьмой! Хотите знать, какие у меня отметки?
        Папа хотел. Он всегда и везде всё расспрашивал, и всё ему было интересно: таким его сделала профессия.
        — Наверно, сплошные пятёрки? Способней тебя и в классе-то никого нет?  — прищурив глаза, спросил папа.
        Алька тут же выпалил, что покамест у него не сплошные пятёрки: за диктанты встречаются и четвёрки, но в самое ближайшее время он ликвидирует их, что лучше его учатся лишь два человека в классе; ещё Алька рассказал, что живут они в большом городе на Волге в пятикомнатной квартире с автоматическим лифтом, что отец его администратор в цирке и объездил с ним почти полмира, что мама его, Вера Аркадьевна,  — экономист в облисполкоме, очень добрая, весёлая, и у них всегда полный дом гостей, и, по словам этих гостей, энергия отца прекрасно дополняется мягкостью и обаянием матери; зато его сестра Тайка — вреднющая и злющая девчонка, и он от неё немало натерпелся в жизни…
        Папа ничего больше не спрашивал — Алька трещал без умолку. Стёкла папиных очков весело и чуть ехидно поблёскивали, а мамины узкие губы сложились в добродушную улыбку. Один таксист был безучастен.
        Алькина спина, крепкие плечи и уверенный затылок мешали Васе смотреть вперёд. Ему приходилось вертеть головой, чтобы видеть улицы, обсаженные платанами, пирамидальными тополями и акацией, дома — высокие, многооконные, современные, а потом, ближе к окраине, низкие, с толстыми белыми каменными оградами, с почерневшей черепицей, а уже за городом — бескрайнюю равнину с виноградниками и садами…
        Вася смотрел на Альку, слушал его голос, и потихоньку его наполняла досада на себя. Может, он завидовал этому Альке? Да ни капельки! И хорошо, что он не такой трепач. Но вот бы ему, Васе, немножко такой же беззаботности и уверенности. Этому Альке всё трын-трава! Ни взрослые, совершенно ему не знакомые, ни Вася, которого он видит впервые,  — ничто не мешало ему. Скорей наоборот! Кроме того, судя по всему, ехал он в этот Кара-Дагский с огромной охотой…
        На резких поворотах мама слегка обнимала Васю, чтобы он не стукнулся о дверку или спинку Алькиного сиденья, и приходилось то и дело отстраняться от маминых рук, чтобы Алька не видел и не думал чего не надо. Ну как мама не понимает, что нельзя так? Кто он, несмышлёныш, желторотый птенец, покрытый пухом?
        Алька между тем продолжал оглядываться и наконец воскликнул:
        — А я что говорил? Вон они! Наша машина догонит и перегонит вас!
        — Ну и на здоровье,  — сказал папа,  — невелика беда, если приедем на пять минут позже.
        — Вы в этом уверены?  — спросил Алька.
        — В чём?  — не понял папа.
        — Что невелика беда… Скоро сами всё поймёте… Совсем скоро!
        — Значит, вам квартира в Кара-Дагском не нужна?  — спросил таксист, всю дорогу молчавший.  — А то могу устроить. В хороший чистый дом. Пять минут ходу от моря, и столовая рядом. И такса сносная — полтора с койки.
        — Не нужна,  — сказал папа.
        — Урра! Вас обгоняют!  — Алька запрыгал на своём сиденье.  — Мы первые прикатим!
        Его восторг, кажется, не очень понравился таксисту.
        — Между прочим, всё зависит от меня,  — сказал он.  — Могу не пустить Петьку вперёд и первым приехать, куда пожелаете.
        «Вот хорошо бы!  — подумал Вася.  — Утереть бы Альке нос, чтобы не вопил, не распоряжался в чужой машине, как в своей».
        — А зачем вам, дяденька, не пускать её вперёд?  — вдруг горячо заговорил Алька, словно испугавшись слов таксиста и Васиных мыслей.  — Ваши пассажиры совсем не спешат…
        Вася с нетерпением ждал, что ответит папа. Опять будет мягкий и вежливый?
        — Мне-то что, мне всё равно…  — Таксист полуобернулся к папе и вдруг хитро улыбнулся.  — Цыплёнка бы подкинуть к петуху — и рискнул бы, уважил бы. Кое-куда можно и опоздать…
        — А цыплёнок — это что?  — спросил папа.  — Рубль, два, три?
        — Целковый… С хороших людей не люблю драть.
        — Спасибо за доброту, гражданин Зацепин,  — съязвил папа — видно, прочёл на дощечке перед Алькой фамилию таксиста.  — Петуха суньте в свой суп, а цыплёнок пусть побегает живой… Нам не к спеху.
        Алька притих, перестал смотреть назад, на гнавшуюся за ними машину, но Вася-то отлично видел, как левая щека его радостно округлилась, и сердце у Васи упало: всё! Их обгонят. Не так, не так должен был папа ответить таксисту!
        — Дело хозяйское,  — ответил тот и зевнул. Снял ногу с педали акселератора, скорость упала, и Вася едва не стукнулся зубами в спинку Алькиного сиденья.
        И в то же мгновение мимо них с протяжным, захлёбывающимся от восторга сигналом промчалась синяя, плотно набитая Алькиным семейством машина, и было видно, как краснолицый мальчишка восторженно кричит, широко раскрыв рот, да ещё вдобавок машет руками.
        Вася зажал ладонями уши, потому что Алька заорал, как сумасшедший:
        — Урра! А я что говорил? А я что говорил?
        Васе захотелось стукнуть его.
        — Слушай, друг, нельзя ли немного потише?  — спросил папа.  — Ты не один в машине… Я уже оглох на одно ухо.
        — Теперь можно и потише…  — Алька не спускал быстрых, счастливых глаз с удалявшейся машины.
        Давно осталась позади облупленная, полуразвалившаяся церквушка с кустами на крыше, мимо проносились посёлки; справа и слева тянулись длинные, плоские, рыжевато-зелёные горы и холмы с причудливыми, плавными складками и морщинами. И не было этим горам и холмам конца и края… Тоска! То ли дело у них — леса, перелески, полянки и болотца, тоненькие берёзки и мощные, как силачи, дубы, высоченные сосны и весёлые рябинки, мелкая рябь на Мутном пруду, в который на велосипеде бесшабашно прыгал Санька. Всё там до последней травинки и ароматной земляничины, до скрипа калитки и уютного шороха листвы на яблоньке возле крыльца — своё, близкое, понятное…
        А здесь? Здесь всё не так! Здесь всё открыто и громадно. Ярко. Даже глазам больно.
        Ветер яростно врывался сквозь полуоткрытые стёкла в машину и, забивая бензиновую вонь, доносились терпкие запахи чебреца, полыни и моря.
        Дорога делала небольшие изгибы, уходила вниз и взлетала вверх.
        Вот они вынеслись на небольшой перевал, и перед ними открылся сам Кара-Даг — Чёрная Гора — некогда огнедышащий вулкан, громадный, мрачновато-коричневый, с зубцами на вершине, чем-то похожий на развалины великанской крепости. Вася притих, забыл про все свои огорчения. Нельзя было объяснить, почему, но внутри у него сильней и тревожней обычного застучало, глаза помимо его желания расширились, чтобы в них вместилось всё вот это, открывшееся впереди…
        Всё-таки здорово! Не оторваться!
        Рядом с Кара-Дагом возвышалась огромная, массивная, полукруглая, как каска. Святая гора, заросшая тёмным густым лесом. А перед этими горами в обширной освещённой резким солнечным светом долине непринуждённо раскинулся зелёный посёлок Кара-Дагский — отсюда он не казался знойным и пыльным, и красиво изгибалась синяя бухта с пенисто-белой полоской наката…
        Алька смотрел вперёд, нетерпеливо вытянув шею, весь устремившись следом за исчезнувшей машиной. Папа сидел неподвижно и молча. С лица мамы не сходила мягкая счастливая улыбка.
        — Какой простор!  — сказала она.  — Какая ширь и сколько света… Сколько раз вижу, а не привыкну!
        Один таксист, кажется, ничего, кроме серого асфальта шоссе, не замечал, и густо поросшие пучками рыжих волос короткопалые руки его скучно лежали на баранке, и такие же рыжие пучки уныло торчали из ушей.
        Машина влетела в посёлок, пронеслась с километр и свернула влево — впереди мелькнул зелёный павильон тира. Такси въехало в открытые ворота на территорию дома отдыха, посторонилось, пропуская возвращающуюся назад машину уже без Алькиного семейства — водители приятельски перемигнулись,  — и подкатило к одноэтажному белому дому с круглыми колоннами. Этот дом назывался административным корпусом, здесь была контора, душевая, медпункт с весами в коридоре и кабинет директора.
        Такси ещё не остановилось, а Алька уже рванул на себя дверцу, оглушительно прокричал: «Большое спасибо!», по ходу машины выпрыгнул и кинулся к корпусу. Вася помогал папе вытаскивать из багажника вещи, а таксист равнодушно стоял рядом, скрестив ноги в щегольских туфлях. Он лениво покуривал сигарету и, прищурив глаза с рыжими ресницами, насмешливо поглядывал на Васю, папу и маму.
        Папа торопливо сунул ему в руку скомканного синего «петуха» и, не сказав ни слова, пошёл к дому с белыми колоннами. Таксист потянулся и зевнул, сверкнув золотыми клыками, потом профессионально огляделся, нет ли попутных пассажиров в Феодосию, щелчком откинул на благоухающую клумбу вонючий, с завитком дыма окурок и неторопливо, расслабленно и надменно, как какой-нибудь там калифорнийский мультимиллионер, сел в машину и уехал.

        Глава 4. Стреляный воробей

        Из административного корпуса маленькой, но шумной толпой вышло Алькино семейство и повалило по асфальтовой аллее в глубь парка. Впереди процессии, помахивая ключами на кольце, важно шествовала служащая в безупречно белом халате. За ней — Алькин отец, красиво мелькая ярко-голубыми лампасами. Далее шли полноватая смуглая женщина с точёным носом и рубиновыми губами, худой старик, грузная, толстоногая старуха и Алька с упитанным мальчишкой Васиных лет. Замыкала шествие, шагов на пять отставая, будто не с ними шла, худенькая девчонка в полосатых брючках, с чёрными, как дёготь, косами.
        «Оформили документы и получили жильё! Быстренько управились…» — подумал Вася и пошёл к папе. Папа стоял предпоследним в довольно длинной очереди. Только через полчаса они принесли вещи к небольшому корпусу и ждали, когда знакомая по прошлым приездам санитарка Груня уберёт их комнату.
        — Да, корпус далековато от моря,  — сказал папа,  — и терраса выходит на дорогу, но, поверь мне, Валя, лучшего не осталось.
        — Зануда ты — вот кто! И здесь замечательно!  — отозвалась мама, зажмурившись и приподняв улыбающееся лицо.  — Вы чувствуете, какой здесь воздух?
        Неподалёку от них рос тамариск с ещё не отцветшими, пахучими бледно-розовыми ветками и жасмин, а рядом с террасой на клумбах распускались жёлтые и красные розы, распространяя тонкий аромат.
        — Я так привыкла к Кара-Дагскому, будто здесь моя вторая родина,  — сказала мама и посмотрела на Васю.  — Сейчас прибежит твой приятель. Вот увидишь… Ты просто находка для него!
        — Какой ещё приятель?  — не понял Вася.
        — Да этот, из такси…  — сказал папа.  — Который ехал в нашей машине, но не с нами…  — Папа вдруг, закинув голову, рассмеялся, и так громко, что очки его сорвались и он едва успел поймать их в воздухе.  — Уже забыл? Ну тот самый, чей спортивный папа всегда говорит ему: «Главное — не дай себя обогнать!»
        — А ты дал!  — сказал Вася.
        — А что мне ещё оставалось делать? Попробуй не дай такому обогнать себя!  — В папиных глазах отражались прыгающие отблески солнца.
        — Они что, плохие, да?  — спросил Вася.
        — Алик и его родители? Откуда ты взял? Они просто очень расторопные и слишком хорошо знают, что к чему.
        — Деловые,  — уточнила мама.  — А вот мне с твоим папой далеко до них. Уж какие мы есть, такие и есть. Может, главная мудрость жизни — не во всех гонках участвовать… Зачем? И знаешь, что ещё? Не бояться давать себя кое в чём и кое-кому обогнать… На здоровье! Надо делать своё дело и не оглядываться на других. Зачем обязательно во всём быть первым?
        — А почему это плохо?  — спросил Вася.
        — Нужно участвовать только в хороших гонках и жить, никому не завидуя… Ну, мы с тобой об этом ещё поговорим.  — Мама огляделась, вдохнула полной грудью воздуха и раскинула руки. Вверху, перечёркивая небо, стремительно, как спущенные с тетивы стрелы, с визгом носились ласточки, в кустах сирени громко щебетали и посвистывали птицы, а где-то совсем недалеко — мама это знала и чувствовала — мерно дышало и светилось огромное в бликах солнца море.
        В это время в аллее зашмыгали чьи-то частые шаги и из-за кустов жасмина вынырнул Макарка, мурзатый, тощий и маленький — меньше Васи, хотя года на два старше его. Он был в грязноватой, некогда белой курортной шапочке с надписью «Кара-Дагский» над лбом и козырьком. Этот козырёк придавал ему большое сходство с длинноклювым дятлом. Макарка мельком кивнул Васе, точно виделся с ним в последний раз не год назад, а вчера и, не поздоровавшись, спросил:
        — Моя мамка тута?
        — Тута, тута, стреляный воробей!  — крикнул Вася и засмеялся, вдруг вспомнив, как однажды в прошлом году Макарка в ответ на какие-то насмешки приезжих ребят гордо заявил о себе: «А вы, москвичи, не хохочите надо мной, вы культурные и столичные, а я зато стреляный воробей… Во! Весь в дроби, а живой. Это поважней…»
        — Ну как ты здесь? Чего новенького?  — спросил Вася.
        — А всё новенькое!  — Макарка потянулся, хлопнул себя ладонью по впавшему животу с копейкой пупка, появившегося из-под короткой нечистой тенниски.  — Что ни день — новенькое. Деньги вот стал собирать на велосипед. Дорогой. Двенадцать тридцать пять уже собрал… У тебя есть свой?
        — Есть…  — Вспомнив, что Макарка живёт без отца, Вася ответил безразлично, без тени превосходства.
        — А как ты, Васята?
        — Ничего… Снова сюда припёрся…  — Вася с интересом разглядывал его чёрные от шелковицы губы и зубы, его большущие, шелушащиеся от солнца некрасивой формы уши.
        — Не рад?  — В хитровато-лукавых Макаркиных глазах появились ехидца и подковырка.  — Из самой Москвы, а «ничего»? Зуб в кабинете выдернули или шоколадным тортом объелся?
        — Глупый ты!  — Вася весь вспыхнул: не хватало, чтобы Макарка насмехался над ним.  — Как море-то? Тёплое? Купаться можно?
        — А почему же нет? Хотя кому как…  — И вдруг ещё громче, чем Алька в такси, заорал: — Мамка, ты здесь?  — И когда его мать с мокрой тряпкой в руках появилась на террасе, потребовал: — Дай двадцать копеек на мороженое и квас!
        — Спасибо, хоть на сигареты не просишь,  — пропела тётя Груня, худощавая, чёрная от загара, с быстрыми, смышлёными, совершенно Макаркиными глазами. Достала из халата и протянула сыну монету. Однако он и шагу не сделал к матери, а попросил:
        — Кинь!
        Она кинула, а он запросто поймал сверкнувшую в воздухе монету, высоко подкинул её и, явно рисуясь перед Васей и его родителями, снова лихо поймал.
        — А ртом поймаешь?  — вдруг раздался знакомый голос — тётя Груня как раз ушла с террасы, и к ним подошёл Алька. (Мама не ошиблась — как в воду смотрела! И почему это Вася — находка для него?) Алька был уже в другой рубашке — белоснежной, вязаной, с вышитым синим якорем на груди и распахнутым воротом.  — Поймай ртом, даю полтинник!
        — А не врёшь?  — с недоверием уставился на него Макарка и резко отфутболил камешек драной сандалией.
        — Честно,  — поклялся Алька и, как галантный рыцарь из какого-нибудь исторического романа, поклонился и плавно описал рукой дугу в сторону Васиных родителей.  — Приглашаю всех в свидетели.
        Вася испугался за Макарку: неужели клюнет? И он закричал:
        — Макар, не смей!
        — Почему?  — хитро, простовато, непонятно как посмотрел на него Макарка.  — За такие денежки я что хошь сделаю! Не веришь? Ну так ловить ртом?
        — Лови!  — Алька замахнулся, а Макарка задрал к небу голову и широко распахнул рот.
        — Отставить! Надо ж…  — Васин папа вскочил со скамьи.  — На вот, возьми!  — Папа побряцал в кармане мелочью и, не считая, протянул Макарке несколько монет.
        — Я люблю не так, а чтоб за что-то, чтоб заработать,  — недовольно сказал Макарка. Однако протянул к папе грязноватую ладонь, мгновенно пересчитал и, не поблагодарив, отошёл к Васе.

        Алька недоумённо пожал плечами и вздохнул:
        — А что тут такого? Я думал аттракцион устроить… Вы будете здесь жить?  — удивлённо и почему-то весело спросил он у Васи, сунув руки в карманы тёмно-синих дорогих джинсов, аккуратно подвёрнутых снизу.
        — Здесь, а что? Не нравится?
        — Почему не нравится? Нравится.  — Выражение удачливости и лукавства не сходило с Алькиного лица.  — Но бывает и получше. Нас, например, поселили в двухэтажном корпусе, самом близком от пляжа, из окон видно море. Больше таких комнат нет ни у кого… Красотища! Приходите к нам сейчас в гости! Отец приглашает… Честно.
        — Спасибо,  — сказал Васин папа.  — Видишь, ещё не устроились. Как-нибудь в другой раз.
        — Бывает, что другого раза и не бывает!  — вдруг вмешался Макарка, показав свои отменно чёрные зубы, и Алька громко засмеялся.
        Вася удивился этому и спросил:
        — Вы что, давно знакомы?
        — Первый раз вижу этого грязнулю!
        Макарка, вместо того чтобы обидеться, счастливо сверкнул зелёными, как камешки яшмы, глазами.
        — Моешься когда-нибудь?  — поинтересовался Алька.
        — Бывает,  — сказал Макарка,  — папка ушёл от нас, мамка всё на работе, никто не контролировает… Повезло мне в жизни!
        — Ужасно повезло,  — Алька многозначительно подмигнул Васе.  — Счастливчик!
        Макарка исподлобья посмотрел на Альку, потом на Васю, чуть насупился и стал негромко перебирать в кармане мелочь.
        — Вась,  — Алька заслонил собой Макарку и как бы отгородил Васю от него со всеми их прошлыми отношениями,  — пошли на море! Я ещё не видел его вблизи… Поздороваемся со свободной стихией!
        Приглашение было неожиданным.
        — Ну?  — Весёлые, живые, тёмно-карие глаза Альки неотступно, требовательно и с полной уверенностью, что всё будет так, как он хочет, смотрели на Васю. И как магнитом, Васю потянуло, потащило к Альке. Точно так же тянуло его к Саньке, но тот был старым знакомым и совсем другим человеком, а этого он увидел лишь час назад. И если учесть всё, что Вася пережил за этот час знакомства с ним…
        — Не могу сейчас,  — процедил Вася сквозь зубы.
        — Смотри…  — Алька отвёл в сторону чуть поскучневшие глаза.  — Устроишься — приходи…  — Он побежал к своему корпусу.
        Вася посмотрел на мурзатого Макарку и сказал:
        — Пап, дай мне копеек двадцать.
        — Зачем?
        — В тир сбегаем с Макаром… Целый год не стрелял!
        Папа достал оставшуюся медь, мама разыскала в кармане кофты затерявшийся гривенник, и Вася с Макаркой заспешили в тир. Они шли по аллее меж платанов и кипарисов и уже порядочно удалились от корпуса, когда услышали звучный голос Макаркиной матери:
        — Входите, пожалуйста, простите меня: подменяла Глашу и в своих корпусах не управилась.
        — Да что вы, Груня, что вы…  — донёсся голос Васиной мамы и полетел вдогонку ему, Васе: — Васенька, после тира приходи к морю, мы будем там!
        — Приду! Прибегу! На крыльях прилечу!  — завопил в ответ Вася и свистнул.
        Макарка расхохотался. От избытка чувств он взвизгнул, подпрыгнул и ткнул Васю кулаком в живот. Вася ответил тем же. Тогда Макарка схватил его за локоть и закружился с Васей. Васе стало весело.
        Макарку он знал уже пятый год. Нельзя сказать, чтобы они очень уж дружили: тот больше водился с местными, но Макарка научил Васю лазить на шелковицы и рвать терпкие, вязкие ягоды, нырять с открытыми глазами, чтобы не удариться о подводную скалу, ловить на закидушку бычков и султанок — вкусных красивых рыбёшек с красными пятнышками на чешуе. А вот он, Вася, учил его меткой стрельбе в тире. Учить-то учил, но… Но так и не научил.
        В этом было что-то непонятное и загадочное. Был ли Макарка слишком нервным, и его руки, сжимая ружьё, подрагивали, или не умел целиться, или был не очень зорким, но попадал он в цель не часто. От огорчения Макарка так колотил кулаком по прилавку, что лежавшие на нём ружья подпрыгивали. Он так огорчался ещё и потому, что заведовала тиром родная сестра матери тётя Паша.
        Уж кто-кто, а он-то должен бы стрелять метко!

        Глава 5. Мимо!

        Макарка с Васей шли по Морской улице. Вон он впереди — тир, сбитый из досок павильон, свежеокрашенный в зелёный цвет. Горячие, сухие щелчки выстрелов доносились оттуда, и Васино сердце радостно подпрыгнуло.
        Тир! Как много стал он значить для Васи! Он стрелял замечательно метко. Сколько раз он приканчивал прикреплённых к стене жестяных зверей, птиц, военную технику, и все знакомые мальчишки знали об этом. Вася не хвастался, но эта меткость придавала ему уверенность в себе…
        Всё началось два года назад. Семилетним мальчуганом стоял Вася в углу тира и поглядывал, как мальчишки и взрослые стреляли по целям. Одни стреляли, держа ружьё обеими руками на весу, другие — уперев для устойчивости в подставку с прорезью. Иногда попадали, чаще — мазали. И Вася, приходя сюда с мамой или папой, случалось, попадал. Но очень редко. Однажды — Вася запомнил этот день — рывком открылась дверь и в тир вошёл рослый, худощавый парень с белокурыми, мокрыми от моря волосами. Обыкновенный парень, никто и внимания на него не обратил. На нём были тесные в бёдрах и широченные снизу джинсы и линялая тельняшка. Купив у тёти Паши десяток свинцовых пулек, он взял с прилавка ружьё, медленно поднял его, вытянув до отказа правую руку, будто это было не ружьё, а длинноствольный пушкинских времён пистолет,  — никто в тире никогда не стрелял так… Прицелился.
        Кожа на его скулах натянулась, глаза сузились.
        Бах!
        Стоявший на задних лапах заяц в левом углу завертелся как чумной. Потом настала очередь тигра, потом гуся, за ним — медведя. Парень был невозмутим. Стрельба в тире прекратилась. Все, разинув рты, смотрели на этого худощавого парня с мокрыми волосами, на то, как по порядку, одна за другой, крутятся поражённые цели, как один за другим гаснут над чёрным пластмассовым бачком язычки свечей, сбитых свинцом, а попасть в них было неимоверно трудно! А потом все на миг оглохли от взорвавшейся бомбы — она на тонкой нитке была подвешена к бомбардировщику. Свинец рассек эту нитку.
        Парень достал из кармана копейку, протянул тёте Паше и попросил пристроить её где-нибудь на брусочке возле мишеней. Тётя Паша была строгая, бдительно следила за порядком в тире, не допускала баловства, но этому парню она не смогла отказать. И пристроила копейку — она едва была видна от прилавка. И опять — вытянутое в правой руке ружьё, чёткий сухой выстрел, и копейка исчезла с узенького брусочка.
        Десять выстрелов — десять попаданий! Десять из десяти возможных, как говорят стрелки. Предел!
        Парень спокойно положил ружьё, кивнул тёте Паше и в отчаянной тишине изумления и восторга ребят вышел из павильона. Во все глаза смотрел Вася на его прямую, крепкую спину и чуть выпирающие под тельняшкой лопатки. Ни разу больше Вася не видел его в посёлке. Но до сих пор не мог забыть спокойной, безошибочной, волшебной меткости этого парня.
        В тот день, и на следующий, и через два дня Вася тащил папу в тир и просил купить побольше пулек. И стрелял. И с каждым днём всё лучше. Даже самому странно было. Плавал он тогда едва-едва, в шахматы почти не умел играть, путал ходы, читал медленно, а вот стрелял — прекрасно. Будто передал ему тот парень свой секрет, своё волшебство. И с тех пор чуть что: плохое ли настроение, неудача ли с приятелями — стоило Васе прийти в тир, взять ружьё, прицелиться и, задержав дыхание, нажать спусковой крючок — дёрнется и перевернётся танк с крестом или белка. И Вася опять в ровном настроении, и всё ему трын-трава!
        Год назад мама купила Васе майку в синюю полоску; он с радостью просунул в ворот голову, руки — в короткие рукава. Мама подумала, что ему хочется быть похожим на моряка. А дело-то было совсем не в этом! Вася хотел хоть немного походить на того парня…
        Они вошли в тир. Вася поздоровался с тётей Пашей, и она сразу узнала его. Он высыпал перед ней на прилавок мелочь. Тётя Паша быстро пересчитала, отодвигая пальцем монеты, возвратила двушку, привычным движением достала из круглой коробочки из-под монпасье шесть маленьких свинцовых пулек, похожих на чашечки, и пододвинула к Васе.
        В тире пахло масляной краской, а всё остальное было таким же, как и год назад: то же высохшее и почему-то не срубленное дерево у правой дощатой стены, оранжевый сейф — у левой, а на стенах возле прилавка весело пестрели плакаты-инструкции, как правильно стрелять, как устроены снаряд и бомбы, простая и атомная. И ещё здесь висело напечатанное огромными буквами объявление: «ЦЕНА ОДНОГО ВЫСТРЕЛА — ТРИ КОПЕЙКИ».
        — А ты будешь?  — Тётя Паша посмотрела на Макарку.
        Он всегда собирал на что-то деньги и не тратил их на такие пустяки, как пульки, и тётя Паша давала ему их даром.
        — Посмотрю.
        Макарка и в самом деле стал смотреть, как Вася деловито переломил тяжёлое, тугое, густо смазанное маслом ружьё, как уверенно зарядил его, поднял, прищурив правый глаз, прицелился в кружок мишени возле медведя, стоящего на задних лапах. Вот мушка ружья медленно вошла в прорезь прицельной колодки. Вася нажал на спусковой крючок — сухой щелчок и слабая отдача в плечо. Медведь и не стронулся с места!
        Ничего! Так бывает при первом выстреле. После долгого перерыва. Надо с минуту выждать, успокоиться и бить по другой мишени.
        Вася навёл ружьё на мишень возле рыжей лисы и почувствовал, как неспокойно, как гулко бьётся его сердце. Даже в пальцах, сжимавших ружьё, отдавались эти толчки. Вася подождал, когда толчки чуть ослабли, почти замерли, нажал на спусковой крючок. Выстрел! Лиса и не шелохнулась на обитой металлом стенке тира.
        — Ты чего это?  — удивлённо спросил Макарка.  — Плохо порубал сегодня?
        — Не говори под руку.
        — Ладно, Васята. Целься.
        — Ты спокойней и не спеши,  — сказала тётя Паша.  — И не слушай этого баламута…
        Вася поймал на мушку большую мишень танка, попал в него — танк крутанулся. Тут же запросто сшиб белку, которая грызла орешек. Чуть успокоился и решил испытать себя на целях посложней. Пальнул по сове с двумя мишенями: попадёшь в левую — откроется левый жёлтый глаз, попадёшь в правую — правый. Пальнул — и промазал. Послал пульку в крайнюю свечу над пластиковым бачком — мимо! Ещё выстрел, и снова промах!
        Положил на прилавок ружьё и пошёл из тира. И услышал сзади Макаркин голос:
        — Драпаешь, как Наполеон из Москвы! Погоди, Васята… Сказать хочу чего-то.
        Вася не остановился. Он брёл по кипарисовой аллее к своему корпусу и думал: «Сколько я выбил из шести возможных? Только два… Как же так получилось?»
        Главное теперь — не показать маме вида (папа в этих делах не очень догадливый), что с ним что-то случилось. Да и что особенного случилось? И всё-таки… С недавнего времени Вася стал замечать в себе — ему почему-то стала претить мамина жалость и даже излишняя забота о нём. А иногда хотелось и того, и другого… Очень! И чем больше хотелось, тем сильней что-то противилось внутри.
        Вася вошёл на террасу. Мама, доставая из раскрытых чемоданов, развешивала в шкафу одежду, а папа сидел за письменным столом у окна и вставлял в пишущую машинку лист бумаги.
        Вдруг на террасе появился Алька, потоптался у дверей и спросил:
        — Я не помешал? Можно? Вась, выйди на минутку…  — И когда Вася вышел, заговорил с ним совсем иным тоном, хотя и очень тихо, чтобы родители не слышали: — Ты где это околачивался? Я тебя искал. Где?
        — Тут недалеко…  — Вася не хотел ничего уточнять и вдаваться в подробности.
        — Честно? Небось был с этим мурзатым?  — не отставал Алька.  — Интересная личность?
        — А почему же нет? Все люди по-своему интересны.  — Так любил говорить папа.
        — А я уже всё обегал,  — громко сказал Алька,  — и на море был, и на турбазе. Пошли снова на море?
        Он сказал это легко и просто, и Вася не отказался.
        — Только не пропадай надолго,  — попросила мама.  — Скоро обед.
        — А ну, кто быстрей добежит до моря?  — предложил Алька и, не дожидаясь Васиного согласия, ловко перепрыгнул через барьер террасы и помчался по аллее. Ноги у него были очень длинные, очень прыгучие, очень прямая, гибкая спина. И все его движения были на зависть лёгкие, быстрые, уверенные и точные. Алька был и старше и на голову выше Васи. Ну что ж, и Вася года через два будет таким. Он расправил свои не слишком спортивные плечи и побежал. Он бежал изо всех сил, работая руками. Он должен, он обязан был догнать! Он задыхался, сердце его колотилось, прыгало и застряло где-то в горле… Не догнал!
        Алька дожидался его у металлической решётки, ограждавшей парк, и неожиданно — Вася и пикнуть не успел — обхватил его, поднял и на вытянутых руках понёс через калитку. Вася заболтал ногами, задвигался своим вёртким крепким телом, чтобы освободиться. Не сумел! Алька так сжал его, что трудно было дышать, и вынес на широкую площадку перед столовой, донёс до балюстрады, обращённой к морю, и так быстро закрутил вокруг себя, что у Васи закружилась голова.
        — Скажешь, не сильный я, не сильный?  — со смехом спросил Алька.
        Вдруг он резко опустил Васю, прижался спиной к балюстраде и посмотрел куда-то вправо. Оттуда донёсся чёткий, ритмичный стук шагов. Прямо на них в зелёных фуражках и выгоревшей форме шли два пограничника. Лица их прочно загорели на южном солнце. На поясах — плоские ножевые штыки в чехлах и обшитые брезентом фляги. За спиной, книзу стволами, на узких ремнях чернели воронёной сталью автоматы Калашникова. Вот кто, наверно, бьёт без промаха из своих автоматов и в любом настроении!
        Пограничники прошли мимо, не обратив на ребят никакого внимания.
        — Здесь пограничники?  — шёпотом спросил Алька.  — Что они здесь делают?
        — Не знаешь, что делают пограничники?  — с удивлением и чувством некоторого превосходства спросил Вася.
        — Выходит, что здесь хоть и курорт, а самая настоящая погранзона и оттуда,  — Алька кивнул в сторону Турции,  — могут проникнуть диверсанты и шпионы?
        — Выходит!
        — А загорать-то и купаться они хоть разрешают? А по вечерам здесь можно гулять?
        — Соблюдая режим погранзоны!  — отчеканил Вася. Пусть не дерёт нос.
        — Слушай, но как же они, эти двое — ну их наряд — могут всё заметить? Здесь такие пространства,  — Алька показал рукой,  — море, степи, горы… А они?
        — А у них и техника кой-какая имеется.
        У столовой в ожидании скорого обеда прямо на солнцепёке и под скамейками лежали бездомные собаки, по прошлым приездам хорошо знакомые Васе. Он побежал к ним, чтобы поздороваться с каждой, погладить, потрепать ухо.
        — Оставь собак в покое!  — сказал Алька.  — Пошли на пляж!

        Глава 6. Алька и его семейство

        На берег ритмично накатывалась небольшая волна. Вода была прохладная, купались отдельные герои, хотя народу на пляже было много.
        — Я и не ожидал, что здесь так…  — Алька оглядел буровато-зелёную глыбу Кара-Дага, извилистую линию берега с бухточками, пляжами, причалом, с небольшими мысками и громадным, выдающимся далеко в море мысом Хамелеоном.  — Вот потеплеет море, и я тебе обещаю, мы с тобой здесь скучать не будем! Честно. До буя доплывёшь?
        — Да не пробовал ещё,  — заметил Вася, враз теряя своё превосходство над Алькой.  — С матрацем или кругом — да, а так…
        — А так — не очень? Всё ясно! Знаешь, что мы с отцом захватили сюда? Надувную лодку! С сиденьями и вёслами. Такую нигде не купишь! Ни за какие деньги!
        — Почему? Импортная?
        — Отечественная… Стоп. Больше не спрашивай о ней ни слова. Нельзя. Когда-нибудь сам расскажу. А сейчас давай бросать в море камни — кто дальше?
        Алька был сильней, рукастей Васи, и его камни дальше падали в воду, вскидывая фонтанчики. И «блины» он «пёк» плоскими камнями куда лучше Васи.
        Вдруг Алька посмотрел на свои часы и ахнул:
        — Этими блинами сыт не будешь! Помчались!  — и они во всю прыть побежали с пляжа.
        Минут через двадцать сестра-хозяйка в белом халате повела Соломкиных по мерно гудящему залу столовой и остановилась у большого стола. Вася не поверил своим глазам — за этим столом уже обедало всё многочисленное Алькино семейство… Бывает же так!
        Сестра-хозяйка показала рукой на три свободных места.
        — Приятного аппетита старым знакомым!  — сказал папа.  — Опять у нас с вами стыковка на земле.
        — В следующий раз — в космосе!!  — отозвался Алькин отец.
        «Как хорошо!» — подумал Вася. Теперь они весь долгий срок будут сидеть за одним столом. Глубокие и живые глаза Альки дружески сверкали навстречу, и Вася сам не заметил, как его губы растянулись в улыбке. Всё-таки Алька ничего парень. С ним и впрямь не заскучаешь.
        Алька не только поглядывал на Васю, но и был занят делом: за обе щеки уплетал закуску — тонко нарезанную свежую капусту с соусом и свежеиспечённую, в кожуре, картошку.
        — Вы где взяли это лакомство?  — удивился папа.  — Сами испекли на костре?
        — Не хвалите нас так!  — засмеялся Алькин отец.  — Всё это было на тележке, на подносе, в центре зала; голодные курортники налетели, как саранча, вмиг расхватали. Мы взяли на всякий случай с небольшим запасцем, пожалуйста, угощайтесь… Кстати, пора и познакомиться…
        Алькин отец назвал себя — его звали Виктор Михайлович,  — имена своих родных, и они один за другим кивали и улыбались. Все, кроме Алькиной сестры Таи. Она почему-то волчонком посматривала на своих родичей и на Васю с мамой и папой. И Вася тут же вспомнил Алькины слова в такси, что она вреднющая.
        Вася с пристальным интересом разглядывал соседей — рыхлую бабку с толстым, морщинисто-властным лицом и тихонького, узколицего, с усталыми, очень мягкими глазами, совершенно лысого и носатого дедушку — ага, отец Виктора Михайловича!  — упитанного краснощёкого Ромку.
        Виктор Михайлович был в ослепительно белой рубашке с маленькими черными лилиями и оставался всё таким же спортивно подтянутым, бодрым, оживлённым и симпатичным. Но больше всех бросалась в глаза Вера Аркадьевна, Алькина мать, ещё довольно молодая, красивая, тёмноволосая, с гладкой причёской, с золотыми серьгами в виде больших лёгких колец и с крупным обручальным кольцом на безымянном пальце правой руки, вся она празднично сверкала и вспыхивала в лучах солнца!
        Васин папа представил своих:
        — Меня зовут Саша, жену — Валя, а наше общее дитя — Васька.
        Все за столом засмеялись, и Виктор Михайлович предложил взрослым выпить по глотку из пузатой бутылки с пятью золотыми звёздочками на этикетке. Немного налил в стаканы. Все привстали и со смехом, улыбками и шутками чокнулись и выпили за знакомство, дружбу и тёплое море.
        Вдруг Вера Аркадьевна заметила на маминой руке серебристый перстень с полосатым агатом.
        — Какая прелесть! Можно посмотреть?  — Её голос был, как и она сама, красивый, беззаботный, певучий.
        Мама положила на стол тонкую руку, и Вера Аркадьевна протянула к ней свою — округлую, загорелую, обнажённую до плеча, и Вася увидел не только гранёное обручальное кольцо на её пальце, но и другие золотые колечки с разными камешками.
        — Где вы такой купили, Валечка?
        — Сама нашла, и мне его оправили в мельхиор.
        — Чудо! Наверно, долго пришлось искать?
        — Долго,  — призналась мама,  — редкий камень потому и редкий, что…
        — Ах, ну конечно, я вас отлично понимаю! Скажите, а купить уже готовые кольца с такими камнями здесь можно?
        — Сколько хотите! Здесь их в огромном количестве продают местные и приезжие торговцы. Только будьте осторожны: легко наткнуться на подделку.
        Официантка Шура, родная сестра тёти Груни, Макаркиной матери, и тёти Паши из тира, принесла на большущем, как боевой щит, подносе тарелки с борщом, поставила перед каждым, погладила мягкой рукой светлые Васины волосы — она любила Васю,  — ушла с улыбкой, и все принялись есть.
        Если быть совсем точным, принялись есть не все. Вася медленно погрузил в борщ ложку и стал бесшумно передвигать её по дну, вылавливая и отпуская узкие кусочки свёклы, зелёного лука и оранжевые кружки моркови. Ему сейчас совершенно не хотелось есть.
        Вася искоса, с некоторым удивлением посматривал, как, пригнувшись к тарелке, Алька быстро отправляет в рот ложку за ложкой, как не на много отстают от него Виктор Михайлович с Верой Аркадьевной и Ромкой, как степенно, со стариковским достоинством ест лысый, печально молчаливый дедушка и шумно хлебает грузная бабка, недовольным, высокомерно тяжёлым лицом похожая на Ромку. А Васе не хотелось есть… Человек не обязан в назначенное время в огромных количествах совать в рот то, что ему предложат. Так ведь? Так. Малоежка он, и всё. Васе было не по себе: как бы мама при всех не стала упрашивать его проглотить хоть пять ложек борща! Сквозь землю можно провалиться от стыда… Как бы папа не начал вздыхать, морщиться и отворачиваться от Васи: он считает, что главная виновница его малоедства мама, донельзя избаловавшая Васю. Однако мама ничего не говорила и не просила. А тем более не просил папа. Наверно, они ещё в поезде и задолго до этого поезда, как не раз догадывался Вася, договорились, как вести себя с ним. Вася был уверен, что у папы с мамой был, к примеру, такой уговор: не упрашивать, не делать
замечаний, не хвалить и не ругать, короче, как выражаются взрослые, не воспитывать сына при посторонних и — одновременно. Другое дело — наедине и порознь: вначале один воспитывает, потом, дав ребёнку отдых, подключается другой. Так, на их взгляд, можно.
        Алька, мгновенно расправившись с борщом, с нетерпением задвигался на стуле и тут же направил на Васю свои брызжущие весёлостью и энергией глаза.
        — Ты чего это?
        — Что чего?  — поднял золотистые ресницы Вася.
        — Больной, что ли?  — Алькины губы выразили сочувствие и насмешку.  — Чего не лопаешь? Неужели не хочется? Я бы…
        Вася опустил глаза и стал усиленно двигать ложкой в борще, будто задался единственной целью протереть дно тарелки.
        — Оставь мальчика в покое!  — резко оборвала Альку бабка.  — Какое твоё дело? Может, у него болит живот или…
        — …Или мочка левого уха!  — хохотнул Алька.  — Ведь я, я…
        — Известно всем, кто ты!  — откликнулась Тая.  — Всякой бочке затычка — вот кто ты!
        — Не так грубо,  — вздохнув, попросил Алька,  — со мной надо бережней обращаться, а то я нежный и могу развалиться на составные части…
        — Ты-то?  — рассмеялась Тая, и задиристо вспыхнувшие глаза её стали грустными.
        Васе стало неловко, что он невольно стал центром внимания за столом. И начал есть. Борщ был вкусным, как и всё остальное, что принесла им тётя Шура. Вася ел и поглядывал не на Альку, а на его упитанного брата: проглотив несколько ложек борща, тот как бы отдыхал и, озираясь по сторонам, смешно надувал щёки.
        Поднялись из-за стола все вместе и пошли к выходу. И здесь Вася увидел, что у Веры Аркадьевны очень длинное, пёстрое, в сборках, как у цыганки, платье — как только не наступает на подол? Она шла впереди своего семейства медленно, плавно, с большим достоинством и, как сразу же заметил Вася, многие из-за столиков смотрели на неё с интересом.

        Глава 7. Конвоир

        Алька шагал рядом с Васей, и, конечно, у него были на Васю какие-то свои виды — слова мамы сбывались! Вася чувствовал это, и ему не нравилось, что мама безошибочно отгадала, что всё будет именно так. Выходит, в Васе есть что-то такое, что устраивает Альку… Что? То, что он слишком мягкий и послушный? Нет уж! Не дождётся… Всегда хорошо иметь друга, такой был Санька, а вот нужен ли Васе кто-то другой?
        Он попросил у мамы двадцать две копейки на мороженое в вафельном стаканчике и кружку хлебного кваса.
        «Мороженое я есть не буду, это ясно,  — решил Вася,  — а холодную кружку кваса выпью… Впрочем, лучше не пить, а лишний раз выстрелить в тире».
        — Ты сейчас куда?  — спросил Алька.  — За мороженым? Я тоже не прочь. Потопали!
        Как бы от него улизнуть? Вася мечтал попасть не в танк с большим кружком мишени — невелика удача!  — а в колеблющийся огонёк свечи над чёрным бачком или в тонкую нитку с бомбой, подвешенной к бомбардировщику.
        Проходя мимо тира, они услышали короткие шипящие хлопки выстрелов.
        — Давай заглянем,  — предложил Алька.  — Я отлично стреляю… А ты?
        — Как когда…
        Вася хотел пострелять один, без свидетелей, в полном спокойствии и уверенности, что никто не следит за ним, не желает ему промаха или попадания. Даже попадания нельзя желать под руку! Стоит кому-либо пожелать тебе удачи — обязательно промажешь. Уж Вася это давно заметил.
        — Тогда посмотришь, как я стреляю,  — сказал Алька.  — Не пожалеешь.
        — Да нет, иди один.
        Алька один не пошёл в тир.
        — Давай тогда побродим по посёлку? Запомни, я не люблю быть один! Одному — не жизнь. Тоска! У меня всегда и везде полно друзей, дома телефон трезвонит весь день: с одним договариваюсь пойти в кино, второй клянчит помочь решить задачку, третий предлагает что-нибудь в обмен, четвёртому надо одолжить… Ну сам понимаешь, у кого что. Голова кругом идёт. Тайка на меня за это злится: ей ведь тоже хочется потрепаться с девчонками… Раза два била меня телефонной трубкой по голове и чуть не сломала…
        — Что не сломала, голову?
        — Да не голову — трубку!  — расхохотался Алька.  — А ты с юмором… Хорошо! Юмор помогает в нашей суматошной жизни. Так что я терпеть не могу тишину и одиночество. Я — за дружбу. Но запомни: уж если дружить, так дружить, всегда быть вместе и никогда не подводить друг друга.
        — А как же иначе?  — Вася решил ни в чём не уступать и не поддаваться Альке. Однако это оказалось не так-то просто.
        За павильоном автостанции был киоск, в котором продавали мороженое. Не успел Вася и глазом моргнуть, как Алька купил два стаканчика и один буквально вложил в его руку. От неожиданности Вася покраснел:
        — Да не хочу я, возьми назад!
        — Не хочешь?  — с улыбкой посмотрел ему в глаза Алька.  — Ты всерьёз?
        — Всерьёз.
        — Не смеши меня, пожалуйста! Давай уговоримся, Вася: никогда не упрямься и не противься, когда имеешь дело со мной. Я желаю тебе только добра… Какой же ты стеснительный… И… И первобытный! Давно таких не встречал. Думал, они уже вывелись. Прости меня, я привык говорить то, что думаю.
        Алька смотрел на Васю, а Вася, не мигая, смотрел на него. И выдержал взгляд.
        — А как у тебя с оружием?  — вдруг спросил Алька.
        — С каким оружием?
        — До чего же ты бываешь непонятливым! Если со мной дружишь, должен всё схватывать с полунамёка…  — И Алька рассказал, что его папа напривозил из разных стран уйму всяких игрушечных ружей и пистолетов, стреляющих пистонами, пробками, стрелами с резиновыми присосками и крошечными ракетами…
        — Значит, ты… Ты любишь играть в войну?  — обрадовался Вася, потому что в последнее время ничего так не любил по-настоящему, как играть в партизан, разведчиков и десантников.
        — Да теперь не особенно,  — ответил Алька.  — Возраст не тот.
        Уже в сумерках они подошли к Васиному корпусу, к высокому тёмному кипарису с пахучими шишечками. Знакомая металлическая очередь пишущей машинки звучно дробила тишину.
        — Что это?  — насторожился Алька.  — Что за треск?
        — Да это мой папа работает,  — неохотно признался Вася.
        — Он что у тебя — машинистка и приехал сюда ишачить?  — На Васю недоверчиво уставились Алькины глаза.
        — Он в журнале работает, журналист,  — стал объяснять Вася,  — и привык писать не ручкой, а на пишущей машинке.
        — Дома не было времени поработать?
        — Не хватило,  — пришлось оправдываться Васе.  — Такая у него работа… Он недавно вернулся с Баренцева моря. Ну, там одного капитана в чём-то несправедливо обвинили. Надо выручать.
        — Выручать — это хорошо…  — Глаза Альки сметливо, понимающе блеснули.  — Взаимовыручка в наше время — главное, мир без неё рухнул бы!.. А сколько твой отец зарабатывает?  — Вася в точности не знал этого, и Алька не стал допытываться.  — Итак, Вася, уговорились: не будем здесь скучать, будем держаться рядышком. Человек рождён не для скуки… Верно? Пока! До завтра!  — И Алька длинными упругими скачками помчался к своему корпусу.
        — Работяги вы,  — сказала мама перед сном и вздохнула,  — одна я приехала сюда бездельничать.
        Утром, когда Вася открыл глаза, он услышал далёкие крики петухов и близкое натужное кваканье. Вася порывисто вскочил с кровати — пора с Санькой на рыбалку!  — но тут же сообразил, где он (в полувысохшем болотце в парке обитала уйма лягушек и жаб, точно таких же, как и в Мутном пруду), и разочарованно зевнул. Папа в джинсах и майке сидел на террасе за круглым столиком и «правил» — исправлял и перерабатывал то, что написал вчера. Лицо его посмуглело, подобралось, и усталости прошлых дней как не бывало. Он работал и что-то напевал под нос. Увидев Васю, он встал и расправил плечи.
        — Ну что, Вася, скажешь? Что так смотришь на меня? Вырастешь — поймёшь: иногда приходится… Мы с тобой ещё отдохнём как надо.  — Папа улыбнулся.
        — Пап, а ты уже скоро?
        — Не очень, но конец виден.
        Мамы в комнате не было — видно, ушла к морю собирать свои камни.
        …На этот раз они с Алькой бродили по набережной, просторной и шумной, с пёстро разрисованными киосками, палатками и павильонами.
        — Люблю толчею и шум!  — сказал Алька и радостно потянулся.  — Будто праздник!
        Вокруг и правда было весело и шумно: с прогулочных теплоходов далеко по морю разносилась музыка, на берегу в группках гуляющих рассыпали знойный джаз транзисторы и слышались звуки гитары. Эти группки с говором и смехом двигались в одну и другую сторону — в ярких открытых платьях, шортах, джинсах, а то и просто в плавках и купальниках. Люди останавливались возле лотков с книгами, выстраивались в очереди за пивом, крымскими пирожками, чебуреками, пирожными и какао…
        Алька нырял меж людьми и легко, как нож сквозь масло, проходил через плотную толпу. Вася едва поспевал за ним.
        Возле одной из палаток Алька сказал:
        — Займи очередь, купишь «тройной одеколон», будем смазываться, если сгорим на солнце, и ещё купи три баллончика с «Аидой». Вон видишь? Мать просила — хочет быстро, красиво и ровно загореть! Держи деньги…  — Он сунул в Васину руку трёшку.
        Вася встал в хвост очереди.
        — Стой и не робей и не дай себя вытолкнуть,  — шепнул ему Алька,  — а я побегу за «Неделей», папа просил…  — И он рысцой побежал к соседнему киоску, возле которого выстроилась длиннющая очередь. Алька не стал в хвост, а пристроился к стоявшей впереди накрашенной старушке в огненно-красных брюках и минуты через три подошёл к Васе, удовлетворённо помахивая газетой. И улыбнулся:
        — Видел, как надо?
        — Проворный ты!  — сказал Вася.  — Быстрей меня.
        Алька залихватски поиграл глазами.
        — Экономлю время. У каждой очереди есть два конца, зачем же становиться в дальний?
        — А если бы зашумели? Прогнали?
        — Ну и что? Подумаешь… Пошумят и умолкнут, главное — не обращать на это внимания. Если волноваться и переживать по каждому пустяку, что будет за жизнь? Честно.
        — А я бы не смог,  — сказал Вася.  — Стыдно ведь. Будешь стоять как оплёванный.
        — Знаешь, кто ты?  — с печальной, дружелюбной, жалеющей улыбкой спросил Алька.
        — Кто?
        — Только, чур, не обижаться… Договорились? Ты, Васенька, наивный, избалованный, изнеженный мальчик. Ты привык, чтобы за тебя всё делали мама с папой. А я привык действовать сам и полагаться на собственные силёнки. Ну и на смекалку. Куда без неё?
        Вася насупился. Ну и ну! Вот какого он о нём мнения… Чего же в таком случае Алька не отстаёт от него, такого избалованного и наивного? Нет, не такой он, Вася, совсем не такой. И никогда не был таким.
        — Скажи, ты любишь черешню?  — оторвал его от раздумья Алька.
        — Люблю.
        — Ну так вот. Вон видишь, в той аллее на лотке продают черешню, рубль килограмм: дешёвка! На рынке — все три. Здесь очередь — на полчаса. Хочешь, куплю в пять минут? И тебя ещё поставлю перед собой.
        Вася пробормотал что-то неопределённое.
        — Что, не хочешь?
        Конечно же, Вася не хотел. Алька подталкивал Васю к чему-то нехорошему, но чтобы тот опять не обрушился на него с какими-нибудь обвинениями, Вася промолчал. Алька понял это молчание по-своему.
        — А ну-ка попробуй. Стань вон к той тётке с оранжевым зонтиком и скажи, что где-то здесь, скорей всего, возле неё тебя поставила твоя мама и вежливо попроси разрешения встать перед нею. Она и все другие тебе поверят, потому что ты ещё ребёнок. У них самих есть дети, и никто из женщин не будет спорить с тобой и гнать. Ты, Васенька, должен знать психологию взрослых… Ты ведь не из породы длинноухих?
        — Мало ли что я должен…  — Вася едва сдерживал себя.
        — Ну, попробуешь встать к тётке?
        — Не хочу я пробовать. Ясно?  — взорвался вдруг Вася.  — И врать не хочу!
        И странное дело, Алька не настаивал. Лишь снисходительно посмотрел на Васю, и в глазах его столько было жалости и доброжелательности, что Вася не обиделся и не ушёл от него. До чего же Алька не был похож на всех тех, кого знал до этого Вася! Разные были у Васи друзья и приятели, но чтобы хоть один вот такой? Даже папа, судя по всему, заинтересовался Алькой в такси да и после… А он-то скольких знал людей! И вот что ещё было странно: всё то, не очень хорошее, что так легко и весело проделывал Алька, не казалось чем-то предосудительным или некрасивым. И ещё по одной причине не хотел уходить от него Вася. Родители редко посылали его за покупками, и ему с непривычки было даже интересно толкаться с Алькой в пёстрой и шумной круговерти. Да, с Алькой было не скучно, но ужасно неспокойно: вот-вот что-то случится.
        В этот день у Васи не было ни минуты свободного времени. Некогда было подумать, помечтать о своём, просто посидеть в одиночестве у моря и вспомнить о Саньке, о блиндаже-землянке со стереотрубой, сбегать к спасательной станции, где, по слухам, поселился очень смешной и симпатичный щенок Боцман… Вася так долго шатался с Алькой, что и оторваться от него уже было как-то неловко.
        Смешно подумать, но Алька стал кем-то вроде его конвоира, хотя и был без автомата Калашникова.

        Глава 8. Надувная лодка

        Возвращались они к Алькиному корпусу, нагруженные кульками и пакетами.
        — Ты прямо как завхоз,  — сказал Вася, передавая ему кульки.  — А как брат и сестра? Не помогают?
        — Их просить надо, а я этого не люблю.
        — А скажи, почему Тая так смотрит на тебя?
        — Как?
        — Сердито. Будто съесть готова.
        — Спроси у неё!  — ответил Алька и тут же поправился: — Потому что мы с ней как кошка с собакой… Ну, это между нами. Слишком много думает о себе, хочет, чтобы все поступали и думали, как она. Вреднющая! У меня с ней ничего общего.
        Вася промолчал, и это, видно, не очень понравилось Альке.
        — Что, не веришь?  — на Васю настойчиво, требовательно, испытующе смотрели его глаза.
        — Верю.
        — То-то. Всегда верь мне. Я никогда не вру… Ну, куда сбегаем сейчас? Чем займёмся завтра?
        — Завтра?  — Вася смутился и не нашёлся сразу, что ответить. Завтра должна приехать Ира. Как же он будет с ней дружить, если Алька не отпускает его от себя ни на шаг?
        — Не знаю, Аль… У меня есть кое-какие дела… А мы с тобой успеем, всё ещё впереди…
        Алька, чуть прищурясь, внимательно посмотрел на Васю, в его глазах мелькнуло беспокойство. Видно, ему очень не хотелось оставаться одному. Однако через мгновение глаза его опять стали весёлыми и бойкими.
        — Слушай, Вась, помнишь, я говорил тебе про надувную лодку?
        — Помню.
        — Могу тебе сейчас открыть секрет. Только чтобы никому… Усёк? Словом, так. Однажды отцовский цирк выступал в городке, где часто бывают космонавты. Программа прошла отлично, и в благодарность за всё они подарили эту лодку отцу. Такие лодки на всякий случай берут с собой в космические полёты, а эта — списанная… Не знаю, почему списали. Совсем ещё новенькая… Короче — высшая категория!
        — Покажешь?  — попросил Вася.
        — Чего показывать? Сегодня после обеда мы спустим её на воду — я уломаю отца, и мы с тобой поплывём на ней куда хочешь! Хоть к чёрту на рога.
        Вася прямо подпрыгнул от радости.
        — А может, пораньше? До обеда?
        — Раньше не получится, потерпи… Скоро уже!
        До назначенного Алькой часа Вася не отходил от него: с утра бы сказал о лодке, а не таскал по разным палаткам и киоскам. Лодка оказалась совсем не тяжёлой — её в рюкзаке нёс Алька, и всё-таки для порядка Вася поддерживал рукою рюкзак. А сзади, немного отставая от них, шли Ромка и Виктор Михайлович.
        — На озёрах и Волге с честью выдержала испытание, посмотрим, как поведёт себя на море,  — Виктор Михайлович сноровисто раскатал на пляже ядовито-жёлтую синтетическую ткань и стал ритмично двигать ступнёй, нажимая на подушечку — насос со шлангом, соединённым с трубочкой лодки. Блестящая прочная ткань стала оживать, расправляться, расти в ширину и высоту и всё отчётливей принимать очертания лодки.

        — Папа, дай мне!  — Алька подмигнул Васе.  — Пусть в ней будет и мой воздух! Сейчас мы с Васькой махнём на нашем корабле куда-нибудь к Хамелеону!
        Отец кивнул Альке, и теперь он нажимал на насос и не умолкал ни на минуту:
        — Она хоть и надувная, Васька, но я не хотел тебя надуть! Мы с тобой все бухточки объездим и обшарим, камней драгоценных наберём целый мешок. Я тебе покажу класс гребли и научу, как не бояться волны. Я тебя назначаю своим старшим помощником, старпомом… Ты — мой старпом! Гордись, что тебе оказана такая честь!
        Вася уставился в гальку и подумал: «Ну чего он треплется, и при всех? Никуда я с тобой не поплыву… Была бы такая лодка у Саньки — ни слова не сказал бы, а втолкнул бы меня в неё и заработал вёслами…»
        — А я бы сдавал её напрокат,  — сказал Ромка.  — Сколько бы денег загребли!
        — Торгаш несчастный!  — выругался Алька.  — Мало тебе папа даёт?  — И, озирая собравшийся вокруг малолетний народ, опять переключился на Васю: — С этой минуты ты — морской волк! Я сам выпишу тебе почётный диплом морского волка с гербовой печатью.
        За спиной у Васи раздался смех. Слёзы чуть не вскипели на его глазах. Он отошёл от Альки.
        — Ты куда? Шуток не понимаешь?  — крикнул Алька.  — Иди сюда, сейчас уходим в плавание!
        В это время раздался негромкий, но отчётливый скрип сапог и хруст гальки. Два пограничника подошли к лодке.
        — Гражданин, ваше плавсредство?  — первый пограничник козырнул Виктору Михайловичу.
        — Наше.  — Виктор Михайлович поднялся с гальки и выпрямился.  — Эту лодку мне подарили в закрытой части… Если желаете, могу предъявить бумагу…  — Он как-то виновато улыбнулся и сразу потерял всю свою спортивность.  — У меня всё по закону.
        — Дело не в бумаге… Размеры надувного плавсредства по инструкции не соответствуют положенным для плавания в погранзоне.
        — Очень жаль. Я же не знал!  — стал оправдываться Виктор Михайлович.  — Я никогда не нарушал и не собираюсь нарушать законов.
        — Мы обязаны взять её у вас,  — сказал второй пограничник, встал на одно колено и выдернул пробку.
        Из лодки с тонким сипловатым свистом стал выходить воздух. Пограничники поспешно скатали её, подхватили вместе с вёслами и ушли с пляжа, на котором собралась уже целая толпа зевак.
        Виктор Михайлович, Алька и Ромка стояли растерянные и молча смотрели в спины пограничникам.
        — Как они быстро заметили лодку!  — сказал мальчик из толпы.  — И на воду не спустили, а они уже…
        — Не заметь её — большущая! На ней при желании можно и в Турцию мотнуть!  — добавил другой паренёк.
        Виктор Михайлович с укором посмотрел на него:
        — Это кто же собирается мотать на ней в Турцию? Надо думать, прежде чем говорить такое!
        — Зоркие ребята,  — похвалил кто-то.
        — Кто бы мог подумать?  — оглядываясь на взрослых и краснея, сказал Виктор Михайлович.  — Я не знаю, как это называется… Уже и отдохнуть нельзя по-настоящему… Почему такое недоверие, ограничение?
        — Вернули бы лодку,  — буркнул Ромка,  — вот возьмут и конфискуют.
        — Пусть только не вернут!  — угрюмо ответил Алька.
        Вася отошёл от редеющей толпы и, вдруг почувствовав огромное, ни с чем несравнимое облегчение, побежал с пляжа.

        Глава 9. Ира

        Васька вёл себя во время завтрака непонятно: он сосредоточенно смотрел в тарелку и избегал его, Алькина, взгляда, плохо слушал то, что ему говорили родители.
        Алькино семейство давно позавтракало и ушло, а он, сгорая от досады, сидел и ждал, пока Васька допьёт чай. Наконец его терпение лопнуло:
        — Что будем делать сейчас?
        — Не знаю… Что хочешь, то и делай!
        — А ты что будешь?  — уставился на него Алька и подумал: «Значит, и вправду обиделся на меня за вчерашнее». Ну кто его, Альку, тянул за язык? Вокруг было столько зрителей, и не мог он сдержаться, чтобы не показать себя и не блеснуть остроумием. Как же теперь быть: сказать, что не хотел его обидеть? Попросить прощения? А как это делается?
        — А ты что будешь делать?  — опять спросил Алька.
        — Что захочу, то и буду.
        — А потом?
        — И потом!  — вспылил Вася и покраснел. Даже родители его встревоженно переглянулись.
        Алька на мгновение оробел. Не привык он к такому отношению. Он выскочил из-за стола и, обиженно поджав губы, быстро ушёл.
        — Вася, ты что?  — спросил папа.  — Повздорили?
        — Нет!  — Вася выбежал из столовой.
        Наконец-то! Ура! Сам, сам сказал в лицо Альке всё, что хотел. Больше он не будет подчиняться ему. Будет жить, как хочет.
        У выхода из столовой Васю, как всегда, обступили собаки. Они приветливо замахали ему своими непородистыми хвостами, да на этот раз Вася совсем забыл, что нужно принести им чего-нибудь поесть. Не до них сейчас было… Вот-вот должна приехать Ира… Как бы не прозевать её!
        Вася помчался к административному корпусу, там останавливается автобус.
        Автобуса не было. Вася вышел за ворота, возле почты занял удобную позицию под большим платаном и стал смотреть на дорогу.
        Под платаном было не жарко, да и никто из знакомых, увидев его, не догадался бы, что он ждёт автобус. Наверно, целых полчаса стоял Вася под платаном, ждал и томился. Захотелось пить. Бочка с хлебным квасом — неподалёку, но Вася не решился уйти: вот-вот из-за поворота мог появиться автобус.
        Внезапно Вася увидел Макарку и, сам не зная почему, отпрянул за ствол. Низко пригнувшись, Макарка мчался на «Орлёнке», и на руле его болтались синие ласты и маска. Макарка был, как всегда, неопрятен и ехал, некрасиво переваливаясь с бока на бок, потому что был мал и коротконог даже для подростковой машины. Вслед за велосипедом изо всех сил бежал тонконогий мальчонка в гольфах. Конечно, это он дал Макарке прокатиться.
        Макарка исчез, и Вася снова уставился на дорогу. Он стал вспоминать Иру, её лицо, худенькое, яркоглазое, каждую минуту готовое улыбнуться. Она была старше Васи — училась в пятом классе, и хотя он изредка забегал к ней по просьбе папы за какой-нибудь книгой или клеем и даже был два раза на дне её рождения, ему никогда не удавалось по-настоящему поговорить с ней: забежишь по делу — не до разговоров, встретишься случайно с ней в лифте — что успеешь спросить за двадцать — тридцать секунд?
        Вдруг перед Васей появилась мама. Она несла сетку с пучками яркой, как сигнальные огни, редиски и прозрачным кульком с жёлтой черешней.
        — Когда долго ждёшь, время тянется очень медленно,  — сказала она.  — Скоро обед. Идём.
        Соседи по столу всегда были шумные, разговорчивые, не то что Вася с родителями. Однако на этот раз самым разговорчивым оказался Васин папа: видно, очерк стал хорошо писаться. Он был непривычно оживлённый, всё время улыбался, шутил. Поблёскивая стёклами очков, он наскакивал на Виктора Михайловича с Верой Аркадьевной за то, что торчат с утра до вечера на пляже, и советовал махнуть куда-нибудь в Судак или в Феодосию и уж, конечно, пока не настали знойные дни, подняться на Кара-Даг.
        — Не сразу, милый Александр Иванович, не сразу,  — ответил Алькин отец,  — не надо торопить события. Весь отпуск у нас впереди. Верно, Верочка?
        Алькина мать в знак согласия наклонила свою красивую, аккуратную голову с гладкими, блестяще-чёрными волосами, заколотыми белым гребнем.
        — Лентяи вы, безнадёжные лентяи!  — под хохот соседей сказал папа.  — Не обманывайте хоть себя: заранее знаю — не сдвинетесь вы с этой гальки!
        Зато Алька за весь обед не проронил ни слова. Он старался не смотреть на Васю, а если изредка и бросал непривычно холодные, отчуждённые взгляды, то исподлобья.
        Васин папа глянул в окно справа, где была обширная крытая терраса, и негромко сказал:
        — А вот и они…
        Вася вздрогнул, вскочил со стула и увидел за крайним столиком Иру и её дедушку. Забыв обо всём, он бросился к двери и чуть не налетел на официантку с подносом. Подскочил к лёгкому Ириному столику и выпалил:
        — Здравствуйте! С приездом!
        И весь загорелся от этих своих задыхающихся глупых слов.
        — Приветик, Соломкин!  — Ира протянула ему тоненькую руку и встряхнула светло-русой чёлкой; и её дедушка поздоровался с Васей.  — Как вы тут?
        — Хорошо! Я очень рад! Чего так долго не приезжали?  — Вася покраснел ещё сильней.
        — Поезд не очень спешил, и море не слишком нагрелось. Куда торопиться?  — В глазах Иры гуляло веселье, дружелюбие и лукавство.  — Купался хоть раз?
        Васе ужасно хотелось предстать перед ней бесстрашным человеком, да как-то неловко было врать.
        — Нет, не купался.
        — Чего же так? А я сегодня буду, если дед разрешит,  — Ира испытующе посмотрела на дедушку.  — Я знаю, что он разрешит.
        Её дедушка в рубахе с закатанными рукавами постучал пальцами по альбому, лежавшему на столе, и вздохнул:
        — Не решался я брать тебя, Ириша, без папы и мамы, взял, а теперь не знаю, как быть. Мне надо работать, а не караулить с утра до вечера внучку.
        — Зачем меня караулить?  — засмеялась Ира.  — Я не овечка! Знаю, что можно, а что нельзя. Правда, Соломкин?
        Вася не успел ответить, да она и не ждала ответа, а, перевернувшись на одной ножке, побежала к выходу. Вася поспешил следом.
        Ему было ясно: с этого дня у него начинается совсем новая жизнь. Как хорошо, что она приехала! Вот когда они наговорятся, набегаются, накупаются, насмотрятся, насмеются, наиграются… Как хорошо!
        Только бы Алька не помешал! А как он может помешать?
        — Давай сбегаем к фелюге,  — предложил Вася.  — Она на берегу, по пути к Хамелеону, там, где песок и речушка. Наверно, штормом выбросило.
        — К фелюге?  — Ира чуть прищурилась, сморщив лоб.  — Оставим её на другой раз. Давай сегодня искупаемся?
        — Давай,  — сказал Вася и чуть поёжился: на чёрной доске у входа на пляж мелом было написано: 17. Однако немало народу купалось, и даже малыши.  — Помчались за плавками?
        Ира кивнула, и они побежали мимо столовой к корпусам.
        У балюстрады с альбомом под мышкой стоял Иван Степанович, её дедушка. Ветер во все стороны дёргал его седые волосы, солнце пронизывало их, и они горели, как раскалённые.
        Вася с Ирой хотели проскочить мимо дедушки, но не удалось.
        — Вы куда теперь, молодые люди?  — спросил он.
        — Возьмём купальники и позагораем у моря,  — ответила Ира.
        — И только-то?  — сказал дедушка.  — И даже не попробуете рукой воду?
        — Ну, если ты не против, попробуем.
        — И чтобы на первый раз пробовали не больше пяти минут.
        — Не больше, деда, не больше!  — Ира радостно закружилась в своих открытых, синих туфлях и коротеньком, взлетевшем вверх белом платье. И сама она была до смешного тонконогая, тонкошеяя, тонконосая.
        Дома никого не было. Вася скинул шорты и, не попадая куда нужно ногой, стал плясать по комнате, пытаясь надеть плавки. Надел и вдруг увидел на полу возле тумбы письменного стола желтоватую бумажку — потёртый и смятый рубль.
        Кто же потерял его? Скорей всего, нечаянно уронили прежние жильцы. Что же делать с ним?
        Внезапно Вася сосчитал в уме: «Рубль — это тридцать три выстрела плюс копейка сдачи! Тридцать три! Столько раз выстрелишь — сверхснайпером можно стать!»
        Вася сунул рубль в карман и кинулся из комнаты.
        С ликующим визгом бегали они по берегу, вдоль наката, высоко встающего в клёкоте пены и брызг, в дробном рокоте перекатывающейся гальки. Догоняли друг друга, брызгались, подпрыгивали, с хохотом ползали на четвереньках, мяукая и тявкая, передразнивали какого-то голенького малыша.
        Кто бы мог подумать, что Ира такая быстроногая, такая смешливая и азартная! Вася мог бы ещё десять лет прожить с ней в одном подъезде, подниматься в лифте и заходить время от времени к ней домой, но ничего такого не узнать. А вот стоило только один раз сбегать с ней на море — и сразу стало ясно, какая она удивительная…
        Громкий голос заставил его оглянуться.
        У берега, напротив того места, где вчера лежала ядовито-жёлтая надувная лодка Алькиного папы, сейчас покачивалась шлюпка спасателя Митьки. Он был в одних плавках, крепкий, весь из тугих мускулов и мышц, весь с головы до ног, как ночное небо в созвездиях, в яркой синеве наколок; положив на борта вёсла, он громко отчитывал мужчину в полосатых плавках, стоявшего спиной к Васе, у самой воды.
        — Я же вас просил не плавать за линию буёв!  — Глаза Митьки смотрели холодно и непреклонно.  — Штрафа хотите? Так это запросто!
        — Хороша лодочка,  — Вася кивнул на белую шлюпку с развевавшимся флажком на корме,  — Вот бы на ней покататься!
        Ира нерешительно кивнула — видно, не очень-то хотелось ей в лодку. Это удивило Васю, и он спросил:
        — А поплыла бы на ней в Сердоликовую бухту? Я хорошо гребу, не думай…
        Ира неопределённо улыбнулась и быстро окинула взглядом довольно-таки щуплую Васину фигуру с чётко выпирающими ключицами и рёбрами, с худенькой шеей, впалым животом и совсем не мускулистыми ногами и руками. Она так глянула на Васю, что на какое-то мгновение он затаился и замер и как будто случайно согнул в локтях руки, чтобы в том месте, где обычно — особенно у таких, как спасатель Митька!  — упруго вспухают бицепсы, руки были потолще, повнушительней.
        — А чего не поплыть? Поплыла бы,  — Ира отвела от него глаза.  — Побежали в море!
        Вася схватил её за руку, и они кинулись в воду. Их с размаху обдали острые, жгучие брызги, и капельки всеми цветами радуги засияли на её ресницах и волосах. Держа друг друга за руки — так было интересней и спокойней, они легли на гальку. Волны шумно перекатывались через них, щекотали сорванными со дна водорослями, накрывали с головой и тащили в море.
        Вода ещё была холодной, и от долгого пребывания в ней ломило косточки. Они встали. Вася попрыгал возле Иры и сказал:
        — Давай строить крепость, а? Такую, чтобы была почище Генуэзской в Судаке! Такую, чтобы море не разрушило.
        — Давай.

        Глава 10. Торговцы и покупатели

        Альке было досадно, что Васька ушёл от него. Сперва он думал, что тот разобиделся за те шуточки на берегу. Допустить, что он может быть кому-то скучен или неинтересен, Алька не мог. Однако тревога не покидала его. Но сейчас, увидев Ваську с длинноногой голосистой Ирой, Алька подумал: всё дело в ней!
        Альке стало легче: эту причину можно было понять.
        Он не терял времени даром. Он тщательно прочесал всю набережную от спасательной станции до тира. Он затеял игру сам с собой: решил обязательно что-нибудь купить или испробовать в каждом попавшемся на его пути автомате с водой или соками, в каждом киоске или палатке. Он то пил газировку или томатный сок, то уничтожал миндальные пирожные, то покупал «Крокодил» или шариковую ручку. Ни одной торговой точки не пропустил! Разве только на причале не купил билет на морскую прогулку и не записался на экскурсию. Был в этой его игре один недостаток: переел, да и денежек немало ухлопал!
        Закончил Алька свою игру в тире — здесь, на набережной, был второй тир; он купил только одну пульку и поразил ею сидевшего на скале хищноклювого орла.
        Альке было нескучно. Куда веселей, чем с Васькой! Того надо учить, уговаривать, спорить. Встать без очереди — и то не пожелал: морщился, кривился… Думает, благородство в том, чтобы всё делать, как положено, по ниточке ходить и ни-ни в сторону.
        Набережная здесь особенная. Кое-где на скамейках идёт оживлённая торговля. Местные женщины продают курортникам семечки и орехи, корни от разных болезней, зелёные гороховые стручки, бусы и шкатулки из разноцветных ракушек и блестящие оранжевые рапаны — крупные, красиво изогнутые раковины, некоторые покупают их для пепельниц. Однако местные были мелкими торговцами и зарабатывали гроши. Куда крупней работали парни в белёсо-синих, дорогих джинсах и цветных майках с изображёнными на них лицами популярных заокеанских киноактрис и нашумевших политических деятелей. Эти парни открывали аккуратные чемоданчики — «дипломаты» — и предлагали перстни с отшлифованными камешками разных цветов — сердоликами, агатами, яшмами или просто так, без оправ. Они продавали кулоны, медальоны, кольца, чеканку на латуни, раскрашенные отливки из гипса: статуэтки, барельефы, бюсты, маски.
        Вокруг этих скамеек всегда топчется и толкается народ: приценивается, примеряет перстни и кольца. Алькина мать на второй день после приезда купила себе за сорок пять рублей узорчатый серебряный перстень с полосатым серо-коричневым агатом. Мать надела перстень на палец, долго любовалась им и спросила у Альки: «Ну как?» «Подходяще»,  — ответил он, отец тоже похвалил, но добавил: «Покупай, Верочка, в хороших магазинах, пусть подороже, но лучше. Зачем тебе кустарщина и дешёвка?»
        Алька был равнодушен к кольцам, перстням и камням, однако охотно сопровождал мать в её рейдах по набережной. Он с удивлением наблюдал, как парни небрежно прятали в карманы хрустящие в их крепких пальцах красные десятки, зелёные полусотенные, а подчас и фиолетово-серые сотенные бумажки. Ничего себе! Если перстень кому-то был мал или слишком велик, парни записывали в блокнотики нужный размер, адреса клиенток и обещали через три-четыре дня доставить в условленное место или на дом новый перстень.
        Когда в аллее появлялся милиционер, парни поспешно отбирали у покупателей свои товары, закрывали чемоданчики и принимали безучастный вид.
        Алька шёл сейчас на обед от причала и вдруг увидел на одной из скамеек бородатого парня с несколькими розоватыми пластмассовыми кулонами; они висели на его руке на тонких цепочках и заманчиво покачивались. Алька глянул на них и обмер. Внутрь каждого был заключён морской конёк, самый что ни на есть подлинный, засушенный, с изящно изогнутой шеей.
        — Почём?  — дрожащим от волнения голосом спросил Алька.
        — Трёшка.
        Алька сунул парню зелёную бумажку, схватил один из кулонов и с радостно бьющимся сердцем пошёл, рассматривая покупку. Потом надел цепочку на шею, поправил кулон. Алька уже не шёл — почти бежал на обед, так хотелось ему поскорей показать свою покупку. За столом конька первым заметил Васька и в упор спросил:
        — Настоящий?
        — А то поддельный! Стал бы я носить фальшивого!
        — Оригинально,  — сказал Алькин отец.  — До чего не додумается частник! Ведь надо, чтобы расхватывали товар, чтобы затраты и риск окупались…
        — Какой риск?  — спросил Ромка, что-то жуя.
        — Торговать этим запрещено, могут быть неприятности,  — сказал отец.  — Значит, приходится рисковать.
        — Сколько отдал?  — резко спросила бабка, Алька ответил, и она отрезала: — Грабители!
        Лишь Тайка молчала, и Алька был доволен. Однако его огорчало, что соседи по столу никак не хотели оценить его покупку. Не снимая цепочки с шеи, он положил кулон на стол и погладил пальцем его гладкую, чуть выпуклую поверхность.
        — Разве не красиво?
        — Красивей и не бывает!  — Тайка заносчиво встряхнула тугими косичками.  — Носишь на шее гроб с бедным коньком.
        Альку так и передёрнуло, и если бы не Васькины родители, он стукнул бы её.
        — Скажи, что тебе завидно! А как носят ископаемых мух в янтаре?
        — Сравнил!  — фыркнула Тайка.
        — Алик, не забывайся!  — Мать недовольно посмотрела на него и с некоторым извинением — на соседей. Ради них-то она и сделала замечание Альке, потому что давно привыкла к ожесточённым схваткам старшего сына с дочерью и не знала, как их примирить.
        А кто знал? Тайка была упряма, неуступчива. Может быть, если бы мать и сумела их как-то примирить, Альке было бы хуже: пришлось бы от чего-то отказаться и приноравливаться к сестре. А он не хотел этого. Мать была не строгая и почти не вмешивалась в их отношения: у неё едва хватало времени даже на себя — на портних, на парикмахерш, на визиты к многочисленным знакомым и нужным людям. Отец — совершенно другое дело. Всё, что у Альки есть хорошего, всё от отца. Он ходил в школу по вызовам классного руководителя или директора, со всеми находил общий язык и запросто всё улаживал. Ну мало ли что бывает в классе или в коридоре на переменке: стукнешь кого-то, обругаешь, что-то отберёшь, а на тебя за это всякие маломощные, завистливые бегут с жалобами… В общем, отец у него что надо!
        Он промолчал сейчас только потому, что в душе был согласен с Алькой и не хотел выносить на люди семейные ссоры. Отец никогда не говорит лишнего.
        Алька мельком кинул взгляд на Ваську и вдруг почувствовал приступ тоски. Даже смешно, даже непонятно было! Что там ни говори, а его почему-то тянуло к нему, тянуло, и всё. Алька снова посмотрел на Ваську с молчаливым интересом, будто захотел увидеть в нём что-то скрытое, рассеянно потеребил в руке кулон и подумал: «Опять после обеда убежит к этой?» Алька не ошибся: Васька снова подбежал к столу, где сидела Ира со своим молодящимся дедом в шортах, по слухам, известным московским художником, и они о чём-то стали оживлённо говорить.
        Алька снял с шеи цепочку с кулоном, спрятал в карман и снова пошёл бродить по набережной. Он мог бы познакомиться с каким-нибудь мальчишкой — ребята его возраста здесь были. Мог бы, да не хотел. И к отцу не тянуло: даст какой-нибудь совет, который не по душе Альке, и попробуй его не выполни!
        Когда Алька через полчаса вернулся к пляжу, он увидел их, Ваську с Ирой, возле моря. Они что-то строили из гальки. Алька кинулся было к ним, но тут же одумался. Не надо сразу. Он встал за газетный киоск.
        Вот Васька, подвижный и щуплый, храбро прыгнул в волны, восторженно замахал руками и, весь исхлёстанный брызгами, принялся выворачивать из песка камни, подкатывать, подтаскивать их к Ире. И ловко это у него получалось. Куда девались его скованность и робость?
        Васька неистово, с хохотом и криком снова, и снова кидался в волны. Ира покатывалась со смеху. Да и Альке было забавно. Мальчишка явно смешил её, знал, что ей нравится, и Алька впервые подумал: ай да Васька!
        Чем больше смеялась и веселилась Ира, тем старательней трудился Васька, выворачивая громадные камни и складывая из них крепость. Алька уже не прятался за киоск, а открыто смотрел на берег. Возле крепости стала собираться малышня. Теперь можно было и ему спуститься на берег. Алька легко сбежал на пляж. И независимо, слегка вразвалочку пошёл к ребятам.
        Ира сразу заметила его — рослого, черноглазого, красивого. Подойдя вплотную к крепости, он упёр руки в бока и звучно сказал:
        — Крепко! Ты великий строитель, Василий! Фортификация — высшая категория! И девятый вал не сокрушит…

        Вася промолчал.
        «Что такое фортификация?» — подумала Ира и отметила, что Вася словно бы не очень доволен, что этот мальчишка подошёл к ним.
        — И у тебя отличная помощница!  — Алька с любопытством смотрел, как они работают.
        Ира кинула на него быстрый взгляд, стёрла со щеки мокрый налипший песок и отвернулась. По её округлившейся щеке он понял, что она улыбнулась. Почему бы ему не подружиться с ней? Она, кажется, весёлая. С ней можно и в бадминтон поиграть и побродить по набережной. И в кино посидеть. Ну, а Васька ей скоро надоест. Маловат он ещё, чтобы дружить с девчонками…
        Алька почувствовал себя в ударе:
        — Замечательно! Восьмое чудо света! А кто комендант этой крепости? Ты? Возьмёшь меня в замы?
        Васька опять промолчал.
        Огромный морской вал обрушился на берег, ударил, захлестнул и повалил всех, кто был возле крепости. Один Алька длинным упругим прыжком успел отскочить. Когда вал схлынул, Алька увидел, что от крепости остались жалкие развалины.
        — Это ты виноват, Васька, ты!  — засмеялся Алька.  — Не захотел меня взять в замы и рассердил море. Оно любит справедливость! Правда, Ира?
        — Не предусмотрел такой возможности!  — в сердцах крикнул Вася, разваливая ногой остатки крепости. Он сам удивился, откуда у него взялись такие слова.
        Алька услышал сзади шаги и знакомый голос:
        — Ага, и ты уже здесь? Куда дел морского конька?
        К ним подошла Тайка.
        — Куда надо, туда и дел,  — вяло огрызнулся Алька.
        — Тебя кто звал сюда?  — сестра насмешливо уставилась на него.
        — Сам пришёл! Без пригласительного билета,  — он хотел было пустить в ход какие-нибудь словечки покрепче, но сдержался. Он понял: всё пропало. Тайка уже успела познакомиться с Ирой, и ему здесь теперь делать нечего.
        Сунув руки в карманы джинсов, он медленно, вразвалочку побрёл от них. Тайка будто существовала на свете только для того, чтобы вредить ему, мешать жить и портить настроение. Как бы всё-таки проучить её?
        — Горе-строители!  — сказала Тая.  — Море вас победило.
        — Ну и пусть!  — вывела дрожащими от холода губами Ира.  — Мне уже надоело это военное строительство!  — И оглянулась, чтобы посмотреть на уходящего Альку. Однако его и след простыл.
        — Ир, пошли сейчас ко мне,  — сказал Вася.  — Кое-что покажу тебе. Совершенно секретное!
        — Пойдём,  — не очень охотно согласилась Ира.

        Глава 11. «Ни с места! Вперёд! Урра!»

        Папы на террасе не было — видно, пошёл прогуляться.
        Вася открыл дверь, надел на руку подаренный папой компас с бегающей стрелкой — так солидней, принёс на террасу альбом для рисования, тетрадку, карандаши, туристскую карту крымского побережья и коробку с пластилином. Они уселись в плетёные кресла. Вася развернул на столе карту с извилистым берегом, бухтами, с городами и посёлками, горами и дорогами.
        — Найдёшь Кара-Дагский?
        Ира подняла худенькое личико, моргнула ресницами и сразу указала пальцем на точку у моря.
        — Верно… А где Судак?
        Тонкий палец с аккуратно подстриженным ногтем тотчас уткнулся в точку с изображением крошечной крепости.
        — Хорошо читаешь карту! А знаешь, как устроен танк?
        — Специально не интересовалась… А как он там устроен?
        — Очень просто и очень хитро!  — Вася от возбуждения почесал шариковой ручкой голову, коснулся левого уха, оставив на нём синий след, и принялся рисовать в тетрадке танк. Рисовал и рассказывал про наших танкистов в Великую Отечественную.
        Ира внимательно слушала, не спуская с Васи глаз. Смотрела она на него как-то по-новому, не восторженно, не радостно и открыто, как прежде, а грустновато, чуть даже недоумённо. Сонно. Потом вообще зевнула и стала смотреть куда-то в сторону. Вдруг она вскочила с кресла и закричала:
        — Ой, кто это? Ёжик! Живой ёжик!  — и сломя голову кинулась в кусты.
        Вася пошёл за ней.
        Застигнутый врасплох, ёжик застыл на месте, вобрал внутрь голову и ноги и ощетинился. Ира сидела на корточках возле него и, пытаясь погладить, будто это был котёнок, приговаривала:
        — Ёжинька ты мой, хорошенький… Ты не бойся нас…  — Она коснулась его, и ёжик устрашающе зашипел.  — Хочешь, я принесу тебе молочка?
        Вася не раз видел по утрам на дорожке этого ёжика, с любопытством разглядывал его и даже пытался прокрасться за ним, но сейчас было не до него: не вовремя пробежал! Хотя, впрочем, ёжик был немножко похож на маленький танк, точнее, на танкетку. И развивал совсем неплохую скорость, топоча по асфальту твёрдыми ножками и храбро преодолевая разные там противотанковые рвы и надолбы — канавы и камешки на земле. Вася вспомнил про ёжика, живущего возле их садового участка под Москвой, которого они с Санькой так и не успели поймать, на душе сразу стало хорошо, и он сказал:
        — Ну пошли, Ира.
        — Да подожди ты! Когда ещё увидишь живого ёжика! Давай что-нибудь принесём ему поесть?
        — Давай. А хочешь, я переверну его на спинку? Увидишь, как он сворачивается колесом.
        — А если тебя, Соломкин, перевернуть? Приятно будет? Давай вообще отойдём от него… Может, он бежит к своим детям, а они голодные.
        Они отошли. Ёжик чуть-чуть изменил свою форму, немного развернулся и стал подлинней. Показались ноги и острая мордочка с маленькими глазками. Быстренько перебирая ногами, он суетливо перебежал покрытую асфальтом дорожку и нырнул в зелёную чащу.
        — Ну пойдём на террасу,  — сказал Вася,  — самое интересное ещё впереди… Ты ведь знаешь, где у танка наиболее уязвимое место в бою?
        — А может, поговорим про что-нибудь другое?
        — Ладно, займёмся другим…  — Вася нырнул в комнату и выскочил с двумя чёрными пистолетами в руках. Сунул Ире один пистолет рукояткой в ладонь.  — Давай играть в войну. Умеешь стрелять? А ну пальни!
        Ира, направив оружие в небо, нажала на спусковой крючок. Раздался выстрел, запахло серой и палёной бумагой.
        Ира чуть сморщила нос.
        — Нормально! Наши женщины в войну были не только сёстрами и санитарками, но и ходили в разведку, и даже танкистами были…  — Вася размахивал пистолетом и от счастья три раза пальнул в усатого зеленовато-чёрного жука, ползшего по террасе.  — Так поиграем?
        — Ну, а что я должна делать?
        — Прятаться в засаду! Нападать! Ползать по-пластунски, отрывать окопы, швырять гранаты и кричать: «Ни с места! Вперёд! Урра!» Ясно?
        — Слушай, Соломкин…  — обессиленно сказала Ира, и вдруг они заметили Васину маму.
        — Я вам помешала?  — Мама стояла на ступеньке террасы и улыбалась. В руке она держала тугой мешочек с камешками.
        — Ой, что вы, тётя Валя. Очень хорошо, что вы пришли!
        — Мама, мы с ней решили поиграть…
        — А может, завтра? Давай завтра, Васенька.
        В разговор опять вмешалась мама:
        — Сегодня вы уже немного поиграли в войну, можно и что-нибудь другое придумать. Надо, чтобы не только тебе было интересно. Можно половить бабочек.
        — Бабочек? Да ты что?
        — А почему ж нет? Их поймать не просто. А какие есть красивые! Даже взрослые охотятся…
        — Ну и пусть охотятся, а мы ещё глупые дети!  — вдруг обиделся на маму Вася, пальнул в воздух из пистолета и быстро-быстро побежал в тёмную чащу парка, куда редко заходят люди и куда совсем недавно скрылся от них ёжик, похожий на маленький танк.

        Глава 12. Спецзадание

        Это был очень скучный день в Алькиной жизни.
        Отец, спавший на балконе, проснулся рано, задолго до завтрака, и дёрнул за ногу Альку. Алька открыл глаза, зевнул и подосадовал: уж слишком хорошо спалось. Отец звал Альку побегать с ним трусцой по дорожкам парка и вдоль моря: он считал, что главное в жизни — главней даже, чем счёт в сберкассе!  — хорошее самочувствие. Отец запросто купался в очень холодной воде и Альку заставлял; тот, естественно, не хотел, и тогда отец громко, с чувством отчитывал его: «Если ты мой сын, ты должен пересилить себя! Должен… Ясно? Думаешь, это пустяк? От таких пустяков всё будет зависеть в твоей жизни. Не полезешь в воду — не буду уважать тебя. Хватит с меня Ромки». Вспомнив всё это, Алька кое-как поднялся, потёр кулаками глаза и огляделся: мать ещё спала, тихо посапывая, и одеяло на её животе мерно поднималось и опускалось.
        Алька вышел на балкон и увидел блестящую синюю полосу моря и спокойное, сияющее, но ещё не жаркое солнце. Оно уже стояло довольно высоко, и справа от их корпуса сумрачно и сонно высились неосвещённые зубцы Кара-Дага.
        — Давай, давай, одевайся,  — поторопил его отец.
        Они спустились по лестнице. Вокруг ни души.
        — Ну, наследник, побежали!
        Они долго бегали по аллеям парка и вдоль моря: отец — впереди, Алька — чуть сзади. Бегали не быстро и не тихо, а как положено, согнув в локтях руки и размеренно дыша. Перед купанием отдохнули. Альке очень не хотелось лезть в ледяную воду, однако неохоты он не показал, потому что хорошо знал, что скажет отец. Ежась, морщась и дрожа, но так, чтобы отец этого не заметил, Алька полез в воду. Отец натянул на голову зелёную шапочку, решительно кинулся в море и быстро поплыл к бую. Алька, до самого сердца пронзённый холодом, с гримасой отвращения на лице двинулся следом и доплыл до буя. Они ухватились за него.
        — Как у тебя дела с Васей?  — неожиданно спросил отец.
        — Да никак… Маленький он ещё…
        — Не обижай его и не ссорься с ним,  — строго сказал отец.
        — Почему?  — не мог удержаться от вопроса Алька.
        — А зачем с ним ссориться? Какой толк? Ведь он безобидный добрый мальчик… Ты знаешь, кто его отец?
        — Он в журнале работает и даже здесь что-то строчит на машинке.
        — Это его дело.  — Отец довольно холодно посмотрел на Альку.  — Всякий живёт по-своему. Если работает здесь, значит, так надо. Напрасно работать никто не будет. А его сына не нужно обижать.
        Алька кивнул.
        Они вместе вернулись на берег, и отец шумно похлопал Альку по груди, приговаривая:
        — Вот так надо всегда! Не раздумывать и быть выше своих капризов… Надо с утра до вечера быть в спортивной форме! Чтобы голова работала чётко, чтобы всегда быть в хорошем настроении и чувствовать, что живёшь!
        Потом они позавтракали, и пошла на весь день непереносимая скука. А Алька не привык скучать. Вечером, когда мать ушла в гости к какой-то своей новой знакомой, а Тайка с братом пропадали невесть где, Алька, ни с кем ещё не познакомившись, сидел на балюстраде и глядел на море.
        — Слушай, Аль,  — подошёл к нему отец и положил руку на его плечо.  — Я вижу, ты захандрил. Так вот тебе одно задание, можно сказать, секретное, спецзадание… Понимаешь ли, хочется мне здесь, как дома, на Волге, поесть свеженькой рыбки, не привык я без неё. Под Кара-Дагом есть рыбаки, и у одного из них, а точней, у Семёна, он с рыжими усами, можно купить по сходной цене свеженькую — прямо из моря — рыбку, но купить так, чтобы никто не видел. Попросим, чтобы в столовой изжарили, и на весь наш стол.
        — Как же я куплю незаметно?  — сказал Алька.  — Там, наверно, будут и другие рыбаки.
        — Этого я не знаю… Сумей.  — На него настойчиво смотрели сквозь большие очки чуть иронические, но твёрдые отцовские глаза.
        — А может, вместе сходим?  — Уж очень Алька боялся, что не выполнит это отцовское спецзадание.
        — Двоим там нечего делать. Я тебя уже давно учил: действуй, сообразно быстро меняющейся обстановке.
        И Алька понял: теперь ему не отвертеться, не уклониться от задания: отец в этом деле беспощаден и не примет никаких отговорок и оправданий. Иногда Алька даже побаивался, как бы опять не угодить в неприятную историю. Он безоговорочно верил в отца и всё-таки…
        — А когда надо идти?
        — Самое лучшее завтра, но не рано утром…

        Глава 13. Самое главное — тир

        Вася шёл по аллее.
        После того что случилось с ним позавчера, он стал недоверчив и осторожен. Убежав в тот день от мамы с Ирой, он забился в кусты. Ну как он вёл себя? Как самый избалованный — разве Алька не прав?  — ребёнок. Не мог сразу догадаться, что Иру совсем не волнуют все эти военные игры? Она ведь не мальчишка! По дороге домой в тёмной аллее парка Герка, местный, Макаркин дружок, отобрал у него компас: попросил на минуту посмотреть, покрутил в руках, спрятал в карман и улизнул.
        Вася шёл, оглядываясь и прислушиваясь к каждому шороху. Вдруг за кустами послышался смех Иры и другой радостный голос, тоже девчоночий и тоже знакомый Васе. Прячась в кустах сирени и боярышника, он двинулся на голоса.
        На площадке возле двухэтажного корпуса, где жил Алька с семейством, Ира с Таей играли в бадминтон.
        Девчонки так громко дурачились, бегали и прыгали, будто во всём соревновались: и кто громче взвизгнет, и кто выше подпрыгнет, и ловчей изогнётся, дотягиваясь ракеткой до трудно пущенного волана. Тая, за столом такая замкнутая и недобрая, сейчас была неузнаваема, длинные чёрные косы её так и метались в воздухе.
        Короткие юбки девчонок взлетали, плескались и крутились вокруг ног, под тонкими кофточками так легко ходили их лопатки, руки работали с такой ловкостью, что можно было позавидовать. И Вася завидовал. Ему бы так играть в бадминтон! «А что если позвать девчонок в тир?  — неожиданно подумал Вася.  — Там ведь тоже нужна ловкость! Ну, и конечно, острота глаза». Уж там он должен не теряться, а показать высший класс стрельбы! Чтобы увидели, как бешено вращаются поражённые его метким, беспощадным огнём мишени… Почему бы не научить Иру метко стрелять по этим мишеням? Вот будет радости, когда станет попадать! И не выгонишь из тира!
        Сзади громко хрустнула веточка. Вася вздрогнул и хотел обернуться, но не успел. Чья-то сильная, липкая рука плотно закрыла ему глаза, вторая — обхватила сзади, и эти руки потащили его в чащу. Вася стал изо всех сил упираться, но ничего не мог поделать: кто-то тащил его, не отпуская руки с глаз.
        — Подглядываешь? Втюрился?  — прозвучал знакомый голос, и руки отпустили Васю. Он вскочил на ноги и увидел перед собой ухмыляющегося Макарку.
        — Ты чего хватаешь меня? Вот как стукну сейчас!
        — А не подглядывай за девками!  — Макарка счастливо блеснул зелёными глазами.
        — А я и не подглядываю!  — густо покраснел Вася.  — Мы играем…
        — Они играют, а ты подглядываешь! Пороху не хватает подойти?
        Вася ещё больше смутился.
        — Какого там пороху? Чего болтаешь зря?
        — Сам знаешь, не притворяйся… Я тебя насквозь вижу.
        — Ничего ты не видишь. Смотришь, куда не надо…
        — А твой папка и дома так работает?  — с усмешкой спросил Макарка.  — Только что пробегал мимо — постукивает себе пальцами по чёрным кнопочкам.
        — Ну так работает, а что?
        — Весёленькая работёнка! И ещё деньги за это платят? Я бы задарма постукивал да ещё приплачивал — занятное дельце… И много он так выстукивает за день?  — Вася вспомнил, что Алька задавал ему тот же вопрос, и Вася вдруг разозлился и выпалил:
        — Много! Пятьсот в месяц! Шестьсот! А то и больше!
        — Я так и знал,  — уронил Макарка.  — Чистенькая работка! Ему бы покорчевать старый виноградник, камни погрузить на самосвал, баранку на солнышке покрутить. Сто потов спустил бы — узнал бы вкус нашенских денег. Все вы такие…
        — Тёмный ты человек, Макар!  — не вытерпел Вася.  — Тебя бы…
        — Ну я пошёл, некогда мне с тобой,  — перебил его Макарка.  — Дела.
        — И у меня дела. Проваливай.
        Родителей дома не было. Вася на всякий случай, чтобы снова не встретиться с Макаркой, немного посидел на террасе и пошёл в тир. Тир вдруг стал для Васи самым главным!
        В тире тётя Паша взяла у Васи смятый, замусоленный рубль.
        — На сколько выстрелов?
        — На всё!  — Вася осмотрел военную технику, зверей и птиц, прикреплённых к стенке.
        — Зачем сразу? Может, по частям будешь стрелять?  — стала советовать тётя Паша.
        Вася взял копейку сдачи и подгрёб к себе кучку пулек. Никогда ещё не покупал он за один раз столько боеприпасов!
        Он не торопился. Он выбрал из лежащих на прилавке пяти ружей среднее, привычно переломил — ружьё переламывалось туго,  — аккуратно вложил в дырочку в стволе пульку, предварительно взяв её в рот и послюнив — опытные стрелки говорят — помогает, снова с чётким маслянистым щёлком распрямил ружьё. Вскинул. Упёр для первого выстрела локоть в прилавок и стал целиться в кружок мишени над хвостом гуся — бело-синего, с красным клювом.
        Совместил мушку с прорезью на прицельной колодке, плавно нажал спусковой крючок. Сжатый воздух с шипеньем стремительно выбросил пульку. Гусь закрутился как полоумный. Так, хорошо. Только надо спокойнее. Даже радоваться опасно: от радости сильно бьётся сердце и дрожат пальцы.
        Вася поймал на мушку кружок мишени, расположенный справа от медведя. Мягко нажал спусковой крючок. Медведь опрокинулся и закачался. Неплохо. Совсем неплохо! Однако Вася ничего не мог поделать с ненужным сердцебиеньем. Он взял на мушку петуха с синим хвостом и красным гребешком и целился с минуту, потому что мушка всё подрагивала. Мимо!
        Сердце заработало ещё сильней. Вася подождал, когда перестанет вздрагивать мушка на мишени возле белки, щёлкавшей орешки. Нажал. Мимо. Опять мимо!
        — Ты обратно здесь, Васята!  — вдруг раздался под самым его ухом голос Макарки.  — Денег куры не клюют? Папка с утра печатает на машинке? Поделился бы…
        Вася промолчал.
        — Хочешь пострелять?  — Тётя Паша взяла из круглой коробочки три пульки.
        — Погоди, погляжу, как Васята работает.
        Вася снова промахнулся.
        — Что с тобой?  — удивился Макарка.  — Только деньги переводишь!
        — Не ори, пожалуйста,  — сказала тётя Паша,  — здесь стрелковое учреждение, а не дом… На тебе, стреляй!
        — Давай,  — Макарка протянул грязную ладонь, но Вася успел опередить тётю Пашу и положил в неё три пульки.
        — Бей из моих, я же богач…
        — Из твоих так из твоих, тётке будет экономия. Ты что, Васятка, всё мажешь? Думаешь много, прежде чем нажать!  — Макарка прицелился, выстрелил, и подбитый танк ошалело закрутился. И Макарка закричал: — Во как надо! Видал?
        От второго выстрела завис вниз башней зелёный танк с крестом.
        «Неужели выбьет три из трёх возможных?» — с удивлением подумал Вася. Однако третий выстрел Макарки не достиг цели. Вася нетерпеливо схватил ружьё, и тётя Паша сказала:
        — Вась, не стреляй больше… Ты понемножку… С отдыхом… Хочешь, возьми назад деньги?
        — Не нужно… Я хочу ещё пострелять!
        — Ну ты стреляй, стреляй, трать денежки, а я побёг к рыбакам!  — засмеялся Макарка.  — Беда какая — промазал!.. Чудик!  — Он необидно провёл по Васькиному лицу своей жёсткой в бугорках и мазолях ладонью. Васе почему-то стало легче после Макаркиных слов.
        — А зачем тебе туда?  — спросил Вася.
        — Нужно.  — Макарка не хотел говорить, что сегодня утром попросил у Семёна, своего дальнего родственника, несколько рыбин: надеялся продать их подороже на рынке курортникам, чтобы приблизилась к нему мечта о собственном велосипеде. И Семён обещал дать, если будет хороший улов.
        — Ну скажи, Макарка!
        — На ставник скоро пойдут. Погляжу, чего уловят.
        — На ставник? И я с тобой! Можно?  — Вася ссыпал в карман оставшиеся пульки.
        — А мне чо? Валяй… А скатов не спужаешься? С шипами! Бьют ими. Как ударят, гангрену можно заработать, рука-нога отымется.
        — Спужаюсь, жди!  — передразнил его Вася, выходя с Макаркой из тира.  — Я ещё Ирку с собой захвачу. Ту, которая играла в бад… Она внучка…
        — Так ты в неё втюрился? А я думал — в чёрненькую!
        — Дурак ты, Макар, и всё… Скучает она здесь… Пусть посмотрит, как ловят рыбу.
        — Это она-то скучает?  — Макарка прищурил свои зелёные кошачьи глаза.
        — Она… Неужели я?! Так я её позову?
        — Ни в какую,  — отрезал Макарка.  — Нельзя её брать. Она уже давно там. С дедом. Работает он с утра своим маслом, которое не намажешь на хлеб и не заправишь в картошку…
        — А ты не врёшь? Бежим! Ну? Опоздаем! Рыбаки же рано утром ходят к ставникам…
        Макарка сладко, с хрустом потянулся:
        — Как когда… Не пори опять, Васята, горячку… Сегодня они попозже будут вытряхать из сетей: море неспокойное и ихний звеньевой был с утра в отсутствии… Успеем.

        Глава 14. На рыбацком дворе

        Сразу же за посёлком Вася увидел щит: большими яркими буквами он призывал граждан не охотиться на санитаров моря — крабов, мидий и креветок, беречь животный мир воды и суши.
        — В том году плаката не было,  — сказал Вася.
        — А толку что?  — Макарка длинно сплюнул.  — Каждый живёт в своё удовольствие, а слова есть слова.
        — Скоро здесь у вас ничего не останется — всё переловят и поедят.
        — На наш век хватит! Ты не поймаешь — другой поймает… зачем быть в дураках?
        Макарка вёл Васю самой короткой дорогой, потому что не привык напрасно тратить время.
        — Когда-то здесь у вас бушевал вулкан!  — перекрикивая море, Вася показал на мрачноватые, недоступно высокие зубцы Кара-Дага.  — Из него извергалась лава, всё выжигала на пути.
        — Слышал,  — кивнул через плечо Макарка,  — полезная была штука — этот вулкан, теперь многие ездят сюда из-за него, наслаждаются горой и видами, от лишних денежек избавляются… Точно говорю?
        — Про денежки — нет!  — возразил Вася и хотел пояснить свою мысль, но Макарка перебил его, посмотрев из-под ладони на разгулявшееся пенистое море:
        — Видишь байду? Выбрали улов с одного ставника, гребут к другому. Тютелька в тютельку пришли. Бежим!
        Макарка, как горный козёл, запрыгал с камня на камень.
        Вася юркнул вслед за ним в рыбацкий дворик и тотчас увидел Иру. И не одну. Она бегала вместе с Таей по берегу.
        — Ну чего ж ты, Васята, робеешь?  — как бы подтолкнул его Макарка.  — Робкие ныне не в цене! Кидайся к своей москвичке!
        Вася увидел хитринку в отчаянно блеснувших глазах Макарки. Вася не то что робел… Очень хорошо, очень дружно и весело строили они с Ирой крепость, а потом? Лучше не вспоминать!
        Вася отвернулся от моря, и взгляд его наткнулся на Ивана Степановича. Он сидел на большом замшелом камне неподалёку от толстого, вертикально поставленного бревна-ворота; перед ним был заляпанный красками этюдник.
        Вася подбежал к нему и поздоровался. И увидел на обтянутой холстом картонке, вставленной в откинутую крышку этюдника, берег моря, вскинутое крыло волны, слепящую белизну прибоя и две тоненькие фигурки в ярких платьях, прыгающие на фоне тёмно-синей волны.
        — Не хочешь туда?  — Иван Степанович кинул на него быстрый острый взгляд.  — У меня есть место для третьего прыгуна.
        Вася отрицательно покачал головой.
        — Почему не хочешь? Ну тогда как-нибудь в другой раз.
        Высокий, худощавый, в шортах, Иван Степанович не был похож на старого человека. Лишь густейшие белые-пребелые волосы напоминали, что он много прожил.
        Вася стоял возле художника, поглядывал на девчонок, вдыхал резкий запах палитры и свежеокрашенной байды, лежавшей в сторонке на брусьях, и стойкий, йодистый запах моря. Ире с Таей уже, видно, надоело просто бегать по берегу, и они, скинув туфли, стали играть с волной: гнались по гальке за стремительно убегавшей водой и с пронзительным визгом отскакивали, когда море опять тяжело наваливалось на берег, ломясь о пятнистые, торчащие из гальки валуны.
        Девчонки вовремя увёртывались от волны, и лишь босым ногам их крепко доставалось. На Васю они не обращали ни малейшего внимания.
        Он слушал их визги, смех, и ему очень хотелось подбежать к ним, стряхнуть с ног босоножки и побегать вместе, но что-то его удерживало. И всё-таки нет — не выдержал!  — во всё горло закричал, когда незаметно подкралась громадная волна.
        — Эй, вы! Берегитесь! Накроет!
        Девчонки не услышали Васю из-за грохота, а может быть, не хотели услышать. Волна их достала, крепко хлестнула, и платья их намокли, прилипли к телу… Так им и надо, мокрым курицам!
        — Неактивно живёшь!  — толкнул его в плечо Макарка. Вася ничего не ответил, и тот сплюнул сквозь зубы:
        — Уклоняешься… Сейчас будет работка. Вишь, последний ставник выбирают, скоро тут будут. Поживиться кой-чем сможем, ненужное отдадут. Ты слушайся меня.  — А сам подумал: «Взять у Семёна рыбу надо незаметно, и так про него говорят, что подворовывает рыбку, торгует, на последнем собрании промывали косточки, предупредили…»
        — А чего тебя во всём слушаться?  — сказал Вася.  — Тоже мне мудрец нашёлся!  — И пристально посмотрел на море.
        Рыбаки шли на байде вдоль ставника и быстро работали руками — волна на глубине не мешала им, вытряхивая из сети рыбу, выбрасывая запутавшиеся водоросли. Потом они дружно ударили длинными вёслами по воде и двинулись к берегу. Двое рыбаков в сапогах до пояса с раструбами, в жёлтых непромокаемых куртках прыгнули в воду и быстро потащили байду на берег. Из неё повыскакивали другие рыбаки и кинулись на подмогу. Потом прыгнули и Макарка с Иваном Степановичем, за ними, с секундным опозданием, подбежал и Вася. Они уцепились за толстый, мокрый, липкий от смолы борт и, хрустя галькой и покрикивая, стали вытаскивать байду подальше от разъярённых волн.
        Один сторож, небритый, в мятых штанах из чёртовой кожи и чёрной косоворотке, бездеятельно стоял в сторонке.
        — Ну как там, хорошо взяли?  — спросил он.
        — Как всегда,  — крикнул молодой с пышными рыжими усами.  — По котам и медузе дали бы три плана! А ну тащи корзины!
        Рыбаки за ручки вытаскивали из байды большие круглые корзины, из которых сильно текло. В них тяжело двигалась крупная и мелкая рыба и, норовя удрать, суматошно ползали крабы.
        Вася с Макаркой и девчонки стояли рядом и с любопытством смотрели в корзины. Вдруг Макарка прыгнул в байду, в которой оставался рыжеусый, что-то спросил у него, что — не было слышно из-за шума моря, и тот кивнул. Макарка радостно засмеялся, сдёрнул с головы курортную шапочку с длинным козырьком и стал бросать в неё крабов, бегавших по днищу.
        — Не всех бери, колоброд!  — крикнул ему сторож.  — Оставь мне пяток, и чтобы покрупнее…
        — Опять сушить будешь на продажу?  — проорал сквозь шум моря Макарка.
        — А тебе что?
        Рыбаки стали сортировать рыбу на старом брезенте. Девчонки изумлённо наклонились над ними, а Иван Степанович уже успел пристроиться поблизости со своим альбомом и, поглядывая на рыбаков, быстро двигал карандашом по твёрдой белой странице.
        — Васятка, ко мне!  — подозвал Макарка и поднял длинную узкую, как змея, рыбину, упруго двигавшую влажным хвостом.
        — Что это?  — испугался Вася,  — Не ужалит?
        — Ужалит, скажешь тоже: в сердце вопьётся — и крышка!  — крикнул Макарка.  — Это же рыба-игла.
        — Я для тебя её взял, Макар,  — сказал усатый, которого все звали Семёном; он был в блестящей куртке, густо облепленной гривенниками чешуек.  — Высуши — и на рынок! Сувенир. Почище краба. Рупь дадут. А в базарный день и больше.
        — Порядок,  — сказал Макарка,  — и она сгодится, на звонок хватит…  — Он толкнул в спину Таю, выхватил из своей шапочки большого краба, страшно двигавшего клешнями и цепкими, жёсткими, суставчатыми ногами, и Тая, конечно, пронзительно запищала. Он стал гоняться за девчонками, потом под звонкий смех перекувырнулся на гальке через голову.

        — Здравствуйте! И я к вам…  — вдруг послышался громкий голос Альки.  — И родня здесь, и все прочие… Что же меня не позвали? Нехорошо!
        Быстрые Алькины глаза отыскали среди рыбаков коренастого мужчину с рыжими усами. Алька присел возле него на корточки и негромко спросил:
        — Вы, дяденька… простите, не знаю отчества… Семён?
        — Ну я, а чего тебе?  — насторожился тот, и Алька полушёпотом сказал:
        — Да ничего такого… Можно вас на пару слов?
        Они отошли, и Алька, вначале сбиваясь, а потом более твёрдо и решительно заговорил о покупке рыбы.
        — Плохо с рыбой, неважнецки взяли…  — вздохнул Семён.  — Да и трудно дать тебе, рискую… Я хоть имею право взять себе немного рыбы, да не со всеми в ладах. Стало строго у нас.
        Он говорил тише Альки, не говорил, а беззвучно шевелил большими губами, но Алька всё понимал. Понимал и то, что Семён набивал цену.
        — Ну я вас очень прошу…  — Алька смотрел в его светлые, почти бесцветные, припухшие глаза и одновременно следил за ребятами; они, кажется, ни о чём не подозревали.
        — Тебе сколько нужно?
        — Ну, килограммчика два-три…

        Глава 15. Мальчишка с пистолетом

        — Будет не дёшево,  — предупредил рыбак.  — Три за килограмм. Иначе не могу.
        Это было на полтинник больше, чем говорил отец.
        — Ну, может, отдадите три с половиной кило за десятку?  — Алька покраснел.
        — А деньги-то есть? Через пять минут заходи в домик. И сразу уматывай в посёлок…
        Ребята во время этого разговора с хохотом бегали возле корзин с рыбой, толкались, орали, передразнивали друг друга. Больше всех отличался Макарка. Он то выкрикивал что-то такое, отчего девчонки надрывали животики, то рискованно кувыркался через голову.
        Рыбаки и сторож беззлобно покрикивали на него, но Макарка и не думал слушаться их. Он ещё больше дурачился, куролесил, и это было очень к месту: он отвлекал от Альки внимание, и Алька впервые хорошо подумал о нём.
        Вася тоже бегал и даже боролся с Макаркой: они сцепились, и тот хотел повалить Васю и прижать лопатками к гальке, да сам свалился: Вася был крупней и сильней его и сел ему на спину.
        Впрочем, Макарка тут же вывернулся и погнался за Ирой. Вася бросился на выручку и отогнал Макарку. Ира тяжело дышала, щёки раскраснелись. Она поправляла волосы и не столько смотрела на Васю, сколько через его плечо на Макарку, опасаясь, что тот опять внезапно наскочит и начнёт что-нибудь вытворять. Ира и боялась его — сердце её всё ещё колотилось от бега — и хотела, чтобы он наскочил и дёрнул за платье или руку, и уже приготовилась отражать его нападение.
        — Слушай, Ир! Ну, Ир!
        — Чего тебе?  — Ира стреляла по сторонам глазами,  — Я и не знала, что Макарка такой. В каком он учится классе?
        — Ты была когда-нибудь в тире?  — спросил Вася и тут же спохватился: «Зачем я сейчас о тире?» Но его уже понесло, понесло, и не было сил остановиться.  — Била из ружья по мишеням? По тиграм, по совам!
        — Пробовала… Дед целил, а я нажимала курок…
        — Не курок, а спусковой крючок!  — И Васю понесло дальше: — А хочешь, я тебя научу? Огонёк свечи будешь гасить, бомбу сбивать одним выстрелом… Знаешь, как здорово! Ир?
        — Ну чего тебе?  — Она упорно продолжала глядеть через его плечо.
        — Мы можем и Макарку позвать.
        — А мне всё равно…  — Ира кинула взгляд на Таю, склонившуюся над горкой рыбы,  — две чёрные косы её свешивались вниз.
        — А хочешь, и Таю возьмём? Уж с ней-то тебе не будет скучно!
        Ира не ответила, продолжала смотреть на рыбаков, вносивших в домик корзины с рыбой,  — Макарка, как равный, помогал им,  — на Альку, методично и сосредоточенно ходившего по двору.
        — Ты слышишь, что я тебе говорю?
        Ира вскинула голову и посмотрела на Васю. Её светлые глаза неподвижно, спокойно и холодно смотрели в его глаза. Она никогда не смотрела на него так, и Васе стало не по себе.
        — Ты был в здешней мастерской деда?  — вдруг спросила Ира.
        — Не был.
        — А хочешь побывать?  — Ира очень мягко, очень дружелюбно улыбнулась.
        Конечно же, Вася хотел, тем более что она так улыбнулась.
        — А хочешь, я попрошу, и дед тебя напишет? Он любит рисовать ребят… Увидишь, какой ты есть!..  — Вася чуть набычился: будто он ни разу не видел себя и не знает, какой он есть.  — Дед обессмертит тебя! Будешь висеть в какой-нибудь галерее, может, даже в Третьяковке! Или в Русском музее! Открытки с твоего портрета напечатают будут тебя посылать в письмах…
        Она явно разыгрывала его.
        — Хочешь?  — требовательно, даже сурово спросила Ира.
        Вася замялся и не успел ответить, потому что громко хлопнула дверь домика, из неё как ошпаренный, с криком выскочил Макарка, забегал по двору, и Вася увидел, как Алька, слегка побледнев, ещё быстрей заходил по двору возле домика, точно был привязан к нему невидимой верёвочкой. Потом, оглядевшись, нырнул в домик.
        Войдя в дом, Алька заметил на грубо тёсанном столе большой свёрток — рыба в промокшей газете слабо шевелилась — и пружинные весы на табурете. Семён в домике, к счастью, был один.
        — Я уже отвесил, сколько ты просил. Скорей прячь. И никому ни слова.
        Алька протянул ему десятку, торопливо сунул свёрток в сумку и задёрнул «молнию». Семён спрятал деньги в карман.
        — А сейчас топай отсюда… Если ещё будет нужно, приходи. Можешь заходить домой,  — он назвал адрес.  — Жена скажет, что и как.
        — Большое спасибо. Всего хорошего!
        Алька ушёл, сумка довольно сильно оттягивала его руку. Из домика, грохоча сапогами, вышел Семён, и к нему с рыбой-иглой в руке подскочил Макарка, взлохмаченный, растерзанный, и завопил:
        — Ты не ври, не заливай! Надул меня, как дурачка… Ему отдал моё! Гад ты после этого! Бери свою иглу!  — Макарка изо всех сил швырнул к сапогам рыбака ещё живую, скользко-серую рыбу.  — Подавись ею! И не проси больше, ничего не буду тебе делать…  — И с шапочкой в руке Макарка побежал от домика.
        — Что с ним?  — посмотрел на Иру Вася.
        — А я откуда знаю?
        — Ир…  — Вася запнулся.
        Ира больно схватила Васю за руку и потащила через двор к деду. И громко, весело закричала:
        — Дедушка, я тебе бесплатного натурщика привела… Намалюй его, пожалуйста, сделай одолжение!
        — А ты уверена, Ириша, что Вася хочет позировать?  — поднял голову Иван Степанович.
        — Уверена! Он только и мечтает об этом! Правда, Васенька?  — Она смотрела на него дружелюбно, горячо.  — Я ведь не вру? Дед напишет твой портрет, и все увидят, какой ты добрый, благородный, храбрый, воинственный… Можешь даже позировать деду с пистолетом в руке… Ты ведь хотел бы? Деда, у тебя ещё нет на картинках мальчишек с пистолетом в руке?
        Вася чуть не оглох от её голоса и напора. Совершенно ясно, она издевается над ним, хочет проучить его… Не нужно его рисовать! Надо сразу же отказаться.
        — Васенька, ну скажи же деду,  — наседала Ира,  — скажи, что ты хочешь, что я не вру!
        Вася посмотрел в её красивые, светлые, брызжущие радостью и весельем глаза и, покраснев, уронил:
        — Хочу…
        Иван Степанович закрыл на тугие крючки заляпанный красками этюдник, и они двинулись по каменистой тропе в Кара-Дагский. Тая с Ирой о чём-то шушукались.
        Никогда ещё не позировал Вася художникам, и лишь раз в жизни был в настоящей мастерской Ириного дедушки: она позвала весь свой класс и заодно его, Васю, своего соседа.
        То, что Вася увидел здесь, была никакая не мастерская, а старый, почерневший от времени сарай с двумя большими окнами. Войдя в него, Вася совсем растерялся: у одной стены — небрежно постеленная раскладушка, на другой — наспех сбитые грубые дощатые полки, заставленные банками и баночками, бутылями и пузырьками с красками и жидкостями. В сарае резко пахло свежей краской и ещё чем-то острым и приятным. Со всех стен на Васю смотрели картины и этюды без рам: виды моря и берега, мысы, камни в воде, зубцы Кара-Дага в разное время и в разную погоду…
        — А вон твой верный дружок, только не в жизни, а на картине,  — сказала Ира за Васиной спиной и холодными, сильными пальцами повернула его голову в нужную сторону.
        С небольшого холста на Васю смотрел растрёпанный мальчишка, ужасно похожий на Макарку: и он, и совсем не он! Глаза светятся зоркой зеленцой, те же облупленные губы, но в крепком подбородке таилась независимость, а в глазах неуступчивость и даже гордость… Удивительно даже!
        — Ну как дедова живопись?  — засмеялась Ира.  — Похож дружок?
        — Да не совсем.
        — А ты его давно знаешь?  — спросил Иван Степанович.  — Бывал дома? Дружил?
        — Да не очень…
        — Возможно, Макарка и не совсем такой, каким я его написал, но может стать таким,  — сказал художник.  — Таким бы мне хотелось его видеть. Ну, Вася, если не возражаешь, присядь…  — Иван Степанович показал на старый тяжёлый стул с перевязанной проволокой спинкой.
        Вася сел.
        Художник поставил на мольберт загрунтованный белый холст, туго натянутый на подрамник, и посмотрел на Васю; этот взгляд был не похож на тот, каким он смотрел на Васю минуту назад. Глаза стали цепкими, пронизывающими. Из них совсем исчезла привычная доброта и благодушие. Будто он хотел что-то высмотреть в нём и понять что-то невидное, спрятанное. Наверно, это был особый, рабочий взгляд.
        Васе стало неуютно на стуле, и он поёжился.
        Иван Степанович принялся быстро водить карандашом по холсту. Вася уставился на него, боясь шелохнуться, и от этого заныла шея и невыносимо защекотало в носу. Он сморщился и задвигал носом, чтобы не чихнуть.
        — Давай чихай на здоровье!  — сказал художник.  — Расслабься…
        И Вася тоненько, смешно, как-то по-кошачьи чихнул. И сразу стало легче и удобней сидеть на этом не очень-то прочном стуле, на котором до него, наверно, сидели сотни людей, портреты которых он видел на стенах.
        И его, Васин, будет портрет… Даже не верилось!

        Глава 16. Бесплатный натурщик

        Девчонки ходили по сараю, шушукались и пересмеивались. Ира по-хозяйски, один за другим, переворачивала поставленные лицом к стенке холсты и поясняла Тае: вот это пограничники, вот это матрос Митька, это виноградари, ну, а кто намалёван вон на том холсте, Тая сама может догадаться…
        — Ты, Ирка!  — ахнула и засмеялась Тая,  — Вот какая ты?
        — Какая?  — с ревнивым интересом спросила Ира.
        — Я думала, ты серьёзней… И только не обижайся на меня, ты здесь не очень надёжная… Зато какая красавица!
        — Ну это дед прибавил,  — чуть смутясь, стала оправдываться Ира,  — по-родственному, по доброте. Надо же, чтобы его родная внучка была не полной уродкой… У деда есть и другой мой портрет — так на нём я как следователь угрозыска. Самой боязно смотреть… Хочешь, покажу?
        Вася нетерпеливо задвигался на скрипучем стуле: уж очень хотелось ему посмотреть на портреты Иры. Хотелось, да нельзя было: его лицо медленно, старательно, въедливо ощупывали глаза Ивана Степановича. И Вася всё больше чувствовал себя скованным, словно его в наказание за какую-то провинность крепко-накрепко прикрутили верёвкой к стулу. Ни встать, ни повернуться. А девчонки, будто чувствуя это, охали и ахали от удивления. Всё-таки вредные они!
        — Ну как, бесплатный натурщик, ещё жив?  — спросила Ира.  — Как тебе на твоём постаменте?
        — Отлично!  — не растерялся Вася.
        — Вижу, как отлично… Дед, не умори его, пожалуйста,  — попросила Ира,  — Мы ведь с ним соседи… К кому буду бегать за тетрадкой или стержнем? Вася у нас в подъезде самый безотказный ребёнок.
        — Тоже мне, взрослая!  — Вася вскочил со стула.
        — Вася, сядь,  — сказал дед.  — Я бы на твоём месте когда-нибудь стукнул её. Ну, не очень сильно.
        — И стукну, дождётся!  — согласился Вася, но Ира тут же затрещала в ответ, что не боится его и всякое такое.
        — Не мешай мне работать… Расчирикалась!  — напустился на неё Иван Степанович.  — И натуру не отвлекай от дела.
        — Бедняжечка!  — воскликнула Ира.  — Страдалец Васечка!
        — Ничего он не бедненький!  — вмешалась Тая.  — Он здесь первый друг моего бесподобного братца. Учится у него уму-разуму: набирается воли, железной выдержки и укрепляет свои мускулы, доставляя из магазинов разные товары…
        — Ничего я не доставляю!  — возмутился Вася.  — Попросил один раз, чего не помочь человеку? А теперь — всё! Пусть сам.
        — Болтушки, убирайтесь-ка отсюда!  — сказал Иван Степанович.  — А ты, Вася, не горбись, разожми губы. Смотри свободно, как смотришь обычно, и не слушай их.
        — Дед, мы уйдём отсюда, раз ты гонишь нас. Только жарко, мороженого хочется…
        Иван Степанович сунул внучке рубль, и девчонки кинулись к двери. Напоследок Ира не могла удержаться, чтобы не крикнуть:
        — Счастливо оставаться, Васенька! Войдёшь в историю мировой живописи!
        А Иван Степанович сказал вдогонку:
        — Только горло не простудите, не на весь рубль покупайте, сдачу принесите…
        Точно такие же слова говорила Васе мама.
        Он сидел смотрел на художника, но думал о своём. Ну кто бы мог подумать, что Ира такая? Знал бы заранее — не ждал бы её с таким нетерпением под платаном и в поезде не думал бы о дружбе… Какая всё-таки!
        Иван Степанович уже давно отложил карандаш и писал маслом. В левой руке он держал палитру с горками щедро выжатых из тюбиков красок — из отверстия её торчал большой палец, а правой сжимал длинную тонкую кисть, набирал на неё то одну, то другую краску и накладывал на холст. Вася слышал мягкое прикосновение кисти к его поверхности и замечал, как туго натянутый холст слегка прогибается.
        — Не напрягайся, Вася. Забудь про этих вертихвосток!
        Наконец Иван Степанович устал, развёл свои не по-стариковски широкие плечи и встряхнул белыми волосами.
        — А как, Вася, твоя жизнь? Ты, я слышал, не жалуешь Кара-Дагский — этот ещё уцелевший рай земной? Ещё говорят, ты метко стреляешь?
        — Да нет, не особенно… В том году куда лучше… Сам не знаю, почему… Прямо зло берёт.
        — Вот это и мешает тебе, наверно. Здесь главное — выдержка и глазомер. Как у нас. Ну, как в моём деле. И чтобы уверенность была в себе. Ну как бы тебе лучше объяснить? Скорее, здесь нужна не уверенность, не самодовольство и вера в свою непогрешимость — те, кто так считает, пропащие люди,  — а убеждённость, что ты сильный, неуступчивый, честный и добьёшься своего. И будешь уважать сам себя… Ох как это не просто, Вася, жить так, чтобы ни перед кем не было стыдно! Уж поверь старику.
        Вася кивнул, потому что верил каждому его слову.
        — Ну, а теперь соберись с силами, посиди ещё минут двадцать, а я попишу.  — Иван Степанович снова взял кисть, и стал что-то подправлять. И почему-то вздохнул.
        Вася долго не решался задать ему один вопрос: боялся обидеть художника и ещё больше — его ответа. Наконец решился:
        — А почему вы захотели написать меня?
        Иван Степанович чуть склонил набок голову, опять что-то поправил на холсте и, не глядя на Васю, медленно сказал:
        — Потому что ты меня интересуешь. Каждое лицо — по-своему загадка, но, как бы тебе поясней сказать, не каждую из них хочется отгадывать. Слушай, Вася, а родители не хватятся тебя?
        — Да нет, что вы…
        Минут через десять художник сказал:
        — На первый раз хватит, и так умучил тебя. Я, кажется, начинаю потихоньку входить в тебя.
        Вася чуть заметно улыбнулся.
        — Спасибо. Беги домой. Попрошу тебя ещё разика два-три прийти. Придёшь?
        — Приду.
        Вася встал со стула, размялся, сразу хотел было подойти к мольберту и посмотреть, что там получилось, но застеснялся. Да и страшновато было увидеть себя, и пошёл вдоль стен, заглядывая то в один, то в другой этюд, то в готовую, то в полуготовую картину.
        Он искал те холсты, о которых говорили девчонки.
        Вдруг Вася столкнулся взглядом с Ирой. Она смотрела на него с небольшого вертикального полотна, висевшего на гвозде около окна. Её светлые большие глаза сверкали из-под легкомысленной русой чёлки весельем и даже дерзостью, а в подобранных губах скрывалось лукавство и насмешка над собой, тонкошеей, тонконосой, тонкобровой, и над другими, на кого она смотрела.
        Вася даже чуть поёжился от её взгляда: увидел бы этот портрет раньше, ничему бы не удивлялся! Её дедушка, оказывается, всё знал про неё.
        — Ну как получилась твоя знакомая? Схватил в ней что-то или нет?  — спросил Иван Степанович.
        — Схватили.  — А сам подумал: куда уж больше!
        — Ещё не кончил. Чего-то не хватает.  — Он вытер тряпкой руки.  — Может, всё заново перепишу.
        — А этот уничтожите?  — испугался Вася.
        — Зачем уничтожать? Не уничтожу. Просто напишу другой портрет, ну, это если удастся найти в моей внучке что-то такое, чего я ещё не знаю.
        — Не нужно, Иван Степанович!  — вырвалось у Васи.  — Жалко же! Так здорово получилось… Вы, кажется, ещё писали Иру?  — Вася вспомнил весёлый разговор подруг.
        — И не раз. Есть и такой портрет.  — Он достал из ряда прислонённых к стене холстов один и показал Васе. На Васю строго посмотрела Ира, та же и совсем другая — внимательная, собранная, даже суровая, и не было в ней ничего иронического и шаловливого!
        Вася мельком оглядел и другие стоявшие рядом картины. Вон спасатель Митька на гальке у моря — в плавках, смуглый, мускулистый, весь в синеватых флотских наколках. И его прищуренные от солнца глаза — не жёсткие, а мягко-синие, доверчивые, тёплые… Совсем-совсем не такие, какими столько раз видел их Вася! А вон там — с обожжёнными солнцем лицами женщины в белых платочках на винограднике, а вот там — молодой белобрысый матрос с профессиональной сноровкой, изогнувшись, ловит в воздухе пеньковый конец, брошенный с приближающегося теплохода. Его лицо, и прозрачный, сверкающий воздух, и живые пляшущие блики на море — всё это бьёт в глаза, слепит, играет, переливается и наполняет сердце непонятным, беспричинным счастьем, желанием немедленно куда-то бежать, смеяться, прыгать…
        — А вон в том углу несколько этюдов пограничников и рыбаков,  — сказал Иван Степанович, и Вася обернулся.
        Перед самым его лицом оказался мольберт с холстом на подрамнике — влажным, вкусно пахнущим, испещрённым мазками, как море под ветром. И на нём что-то похожее на него… Да, да, это он, Вася Соломкин, с его круглым, веснушчато-пёстрым лицом, с грустными глазами и чуть распущенными, беззащитными губами: вот-вот расплачется и крикнет в страхе: «Мма!»
        У Васи неприятно запершило в горле. Он не раз смотрелся в зеркало, ревниво вглядывался в свои глаза, чуть вздёрнутый коротенький нос и губы. Пытался понять, какой он, что могут подумать о нём люди, впервые увидевшие его на улице. Неужели его лицо может быть вот таким?

        — Что, не узнал себя?  — напряжённым голосом спросил художник.
        — Какая-то плакса здесь…  — пожал плечами Вася.  — Будто конфетку не дали, и он сейчас заревёт… Ну я пойду… Пора.
        — Топай,  — сказал Иван Степанович,  — я не кончил эту вещь, и прошу тебя, Вася, когда будет настроение, ещё разика два прийти. Я кое-что добавлю, уточню… Договорились?
        Вася толкнул скрипучую дверь и со всех ног кинулся к калитке. Он знал, что никогда больше не придёт сюда. Неужели он в самом деле такой?
        Вася быстро шёл по наклонной каменистой тропке мимо плотных заборов и реденьких сквозных заборчиков, за которыми густо и щедро росли шелковицы, абрикосы, виноград и цветы. Шёл, и скоро обида его чуть смягчилась. В чём-то художник, наверно, прав, что-то он уловил в нём. Почему Ира позвала его, Васю, позировать деду? Да только потому, чтобы отделаться от него… И отделалась.
        Так ему и надо!

        Глава 17. Какой-то там Коковихин

        Ира проснулась от неумолчного, радостного щебета и писка за окном и открыла глаза. Под крышей их корпуса жили ласточки. В лепных гнёздах обитали уже оперившиеся птенцы, они быстро росли и поэтому всегда были голодны и так настойчиво требовали еды, что их родители целый день доставляли корм в их разинутые рты.
        Вот ласточка-мама — хотя, возможно, и папа — вывалилась из отверстия своей квартиры, трепеща чуть скошенными назад острыми крыльями, как ножницами, стригла воздух, а тем временем ласточка-папа — хотя, возможно, это была и мама — с размаху влетела в отверстие гнезда. Как только не промахивались они и не разбивались о каменную стену! И на несколько минут, пока птенцы насыщались червяком или букашкой, над террасой устанавливалась тишина.
        Ира спрыгнула на тёплый от солнечных лучей пол и вышла на террасу.
        Дед писал за круглым плетёным столиком письмо, писал чёрным рисовальным карандашом на твёрдом листе, вырванном из походного альбома. Услышав её шаги, он поднял голову.
        — Как спала, Ириша? Не забыла, сегодня в Судак.
        — Не забыла.  — Ира протяжно зевнула, потянулась, смахнула с шеи невесть откуда взявшуюся щекотную божью коровку и вспомнила всё, что было вчера.  — Ну как Васька? Доволен моим натурщиком?
        — Да уж не знаю… Он оказался обидчивей, чем я думал,  — ответил дед.  — Боюсь, не придёт на второй сеанс. По-моему, он славный, да уж слишком всё принимает близко к сердцу, и серьёзное и незначительное. В ваши годы надо уже разбираться, на что нужно только улыбнуться или огрызнуться, а что стоит слёз.
        — Я отлично разбираюсь!
        — Ещё бы. Когда-нибудь тебе крепко достанется за хвастовство и легкомыслие.
        — Не пугай меня, деда, я не пугливая. А Вася и правда обидчивый, какой-то не как все… То тихий — не слышно его, а то бегает, кричит — хоть уши затыкай. И умный, и наивный. Неровный какой-то. И очень смешной. А так он хороший. Но совсем не понимает, что девочкам интересно, а что нет.
        Ира сказала это и вспомнила, как они с Таей задевали его и насмешничали. Надо как-то сгладить вчерашнее. Ира готова была даже с пистолетом побегать, как он хотел, лишь бы не обижался. Васи нигде не было. Ира вернулась в столовую и подошла к столу, за которым допивало чай Таино семейство. Тая не знала, куда подевался Вася, зато Алька, этот весёлый, компанейский и симпатичный парень, которого Тая почему-то терпеть не может, громко и радостно заявил:
        — Только что у нас было пиршество! Мы и соседи уничтожали в громадных количествах отлично изжаренную черноморскую рыбку! Вкуснятина — умереть! Лишь твой Василий не притронулся, не в настроении.
        — Это почему же?  — спросила Ира.
        — Прости, забыл спросить!  — засмеялся Алька.
        После обеда все пошли к причалу, вручили стоявшему у сходни матросу длинную ленту билетов и благополучно погрузились на сверкающий белизной и чистотой прогулочный теплоход «Иван Айвазовский», уже заполненный публикой. Жаль, что рядом не было Таи: отец не пустил. А ведь с виду не скажешь, что строгий: всё больше шутит, смеётся и бегает с Алькой по набережной и парку как молодой. Наверно, Тая сама виновата: задирает то его, то старшего брата… Зачем ей это?
        Они уселись. Дед поставил у ног большую сумку с походным альбомом, тёплой одеждой и кое-какой снедью, с улыбкой посмотрел на Васиного папу, очкастого и круглолицего, и сказал:
        — На «Айвазовский» попали — хорошо! Будто специально для меня подали… Что там ни говори, а сейчас у молодых художников стало модой поругивать его, а ведь замечательный был мастер! Его картины видишь глазами, лицом ощущаешь долетающую с них морскую свежесть и брызги, а ушами — шипенье, рокот, треск и рёв…
        Александр Иванович по-мальчишески блеснул острыми, очень живыми глазами:
        — А как же иначе? Старик, как никто другой, понимал море. И любил. Многие как-то забыли сейчас: для того, чтобы что-то написать, это «что-то» надо хоть немножко любить. На одном ремесле, на одной технике, даже самой отточенной, далеко не уедешь. В его картинах и есть эта любовь и ещё талантище — о нём тоже нельзя забывать… А ведь забывают! А какой был работяга!
        Васин папа хотел ещё что-то сказать, но теплоход громко просигналил, отвалил и, пеня прямым и ловким форштевнем воду, ринулся в открытое море.
        Вася сидел против Иры, но не замечал её. Ну что с ним поделаешь! Надо было о чём-то поговорить с ним, пошутить, расшевелить. Нет, нужно набраться терпения и подождать — уж очень они упрямые и самолюбивые, эти мальчишки!  — и всё получится само собой. Вася упорно смотрел в сторону, Ира стала смотреть туда же, на удалявшийся берег, красиво!
        «Дорогие товарищи отдыхающие, гости Кара-Дагского!  — послышался в динамике громкий женский голос.  — По ходу плавания я вам немного расскажу о Чёрном море, о Кара-Даге, о его хребтах, бухтах и скалах, мы с вами дойдём до Судака и там сделаем высадку на один час. Кто захочет, сможет подняться к крепости. На теплоходе разрешается загорать, в нижнем салоне работает бар. Итак, товарищи, сейчас мы с вами находимся…»
        — И это будет продолжаться всю дорогу?  — спросил Александр Иванович.  — Хотя бы не так громко говорила.
        — Нет, не всю дорогу,  — успокоил его Ирин дед,  — когда экскурсовод устанет говорить, будет играть музыка, будут исполняться песни, сольные и хоровые.
        Всё ближе надвигался Кара-Даг: вначале шли высокие холмы и отроги; потом у берега показался знакомый рыбацкий домик и вытащенные на гальку байды и ялы. Затем наплыл сам Кара-Даг — глыбистый, отвесный, серо-коричневый, мрачноватый, в прямых и косых трещинах, уступах, впадинах, осыпях; внизу и на склонах его кое-где ютились зелёные рощицы.
        — Чем же всё это может кончиться, Александр Иванович?  — спросил вдруг Ирин дед.  — Здесь же явная несправедливость. Опытный капитан, и ещё молодой, как вы говорите, гордость флота — и такое дело… Как же так? В голове не укладывается!
        — Неблагоприятное стечение обстоятельств,  — сказал Васин папа.  — Знали бы вы, какие встречаются запутанные, закрученные истории. Бывает так непросто отделить правду от лжи. Случай, о котором я вам рассказал, сложный. Но я почти уверен, что удастся доказать, что Коковихин прав, хотя понимаю, его недоброжелатели не сидят сложа руки, а тоже действуют…
        «Что это их так волнует какой-то там Коковихин?» — подумала Ира и зевнула. Вася, по-прежнему отвернувшись от неё, смотрел на быстро проходящие берега, и, когда его папа взволнованно заговорил о Коковихине, он думал о чём-то своём. «Ну-ну, думай, хмурься, дуйся, даю тебе на это не больше десяти минут. Терпеть не могу надутых мальчишек!»
        Море яростно било в круто падающие вниз стены в длинных пятнах лишайников, ревело в гротах, обрушивалось на каменные уступы, далеко забрасывая быстро тающую пену. Вверху, на фоне светлого неба в одиночку и группами громоздились причудливые скалы, и уж кого только не напоминали они! Временами даже страшно было глядеть на них…
        — Как всё-таки здесь хорошо,  — сказал Александр Иванович.  — Каждый год смотрю, а привыкнуть всё не могу!

        Глава 18. Золотые ворота

        — А я, поверите ли, уже тридцать лет гляжу на всё это,  — сказал дед,  — и всё больше привязываюсь к этим местам.
        Чёткий голос экскурсовода не умолкал:
        «Прямо перед собой вы видите Лягушачьи бухты, их так прозвал некогда живший здесь известный поэт и художник Максимилиан Волошин, прославивший в своих стихах и акварелях здешние места. Далее начинается мыс Мальчин, за ним — Тупой мыс и ущелье Гяур-Бах, куда, по легенде, турки сбрасывали со скалы местных девушек».
        — Какие страхи!  — сказала Васина мама; она заметно побледнела и прикладывала ладонь ко лбу: видно, болела голова и чуть мутило от небольшой волны.  — Никакой жалости!
        — Жестокие были нравы,  — вздохнул дед, не отрывая карандаша от листа альбома.  — Никакой жалости и милосердия!
        «Сейчас мы с вами проходим первую и вторую Сердоликовую бухту!  — грохотал над головой голос.  — Они очень красивые, и в них при желании можно найти замечательные по расцветке полудрагоценные камни… У юного царя Тутанхамона был амулет из красного сердолика в виде змеиной головки, арабы ценили этот камень за способность отводить злых духов, и, как известно, графиня Воронцова подарила Александру Сергеевичу Пушкину в знак любви перстень-талисман из сердолика. В эту бухту часто организуются экскурсии морем, и каждый из нас может найти…»
        — Попробуй, найди здесь сердолик!  — сказала Васина мама.  — Туда курортников наезжает больше, чем серой гальки на пляже…
        — Вася, ты был в Сердоликовой бухте?  — спросил дед.
        — Был.
        — Ну и как она тебе? Понравилась?  — опережая деда, спросила Ира.
        — Ничего…
        «Впереди перед вами, дорогие товарищи отдыхающие, начинается предполагаемое жерло вулкана, вы видите вон в тех стенах скалы вулканические бомбы, потёки огненной лавы, некогда вытекавшей из кратера…»
        Ира задумалась и какое-то время не слушала экскурсовода.
        «Уважаемые отдыхающие, гости восточного Крыма,  — опять услышала она мощный всезнающий голос экскурсовода,  — теперь потише… Пожалуйста, сосредоточьтесь. Сейчас вы увидите перед собой подлинное чудо этих мест — знаменитые Золотые ворота, или иначе — Ворота Кара-Дага, люди едут сюда за тысячи километров, чтобы полюбоваться этим творением природы! Сквозь ворота, эту торжественную арку, вы словно входите, проникаете в тайное тайных Киммерии — удивительной страны гор, долин и моря. Вон впереди, справа по борту, метрах в пятидесяти от берега, темнеет в море остроконечная скала; в ней словно кем-то прорублены ворота. Это они и есть, знаменитые, прославленные…»
        Ира увидела, как Александр Иванович нагнулся к сыну и что-то негромко сказал. Вася заметно обрадовался, засиял глазами и недоверчиво посмотрел на папу.
        — А ты не шутишь? Дай слово.
        — Не шучу,  — ответил Александр Иванович.
        «О чём это они?» — мельком подумала Ира и стала вглядываться в приближающиеся Золотые ворота.
        Ира много раз видела эти ворота в скале, подплывала к ним на таком же теплоходе. Иногда теплоход даже лихо входил на две трети в ворота, как нитка входит в ушко иголки, и все, как по команде, бросали в холодную, плотно-зелёную прозрачную глубь серебристые монетки. Бросали просто так, на счастье, а ещё и для того, чтобы не в последний раз побывать здесь…
        Море сегодня было неспокойное, но в проходивших мимо уютных бухтах купались и загорали на гальке люди. Даже на подножии, на бугроватых выступах этих Ворот Кара-Дага, сидели два парня в плавках и стояла, прижавшись спиной к скале, длинноногая девушка в полосатом, как тельняшка, купальнике. Скала была серовато-коричневая, мощная, в белых пятнах птичьего помёта, в трещинках, морщинах, выбоинах, косых слоях. Море хлюпало, пенилось, захлёстывало подножие ворот, парни то и дело подбирали ноги. Зато девушка не обращала ни малейшего внимания на волны. Чуть склонив к плечу голову с распущенными, откинутыми за спину мокрыми золотистыми волосами, она подставила солнцу узкое лицо с закрытыми глазами. Смуглое тело её было расслаблено, будто примостилась она не на дикой, опасной скале, а загорала на пляже, и лишь сильные руки её, упиравшиеся в тёмные уступы, были напряжены.
        «Храбрая!» — с восхищением подумала Ира.
        Услышав рядом с собой стук двигателя «Ивана Айвазовского», девушка открыла глаза. Волны и пена временами дохлёстывали до её подбородка, скатывались с тугих синих полосок купальника, и она с беспечной улыбкой смотрела на пассажиров, которые в свою очередь с удивлением, завистью и страхом смотрели на неё.
        — Девушка, как вас зовут?  — крикнул с палубы какой-то парень.
        — Пожалуйста, номерок вашего телефона?  — под общий смех бросил другой.  — Вернусь — позвоню!
        Девушка пожала плечами и тоже засмеялась.
        Теплоход шёл возле самых Золотых ворот.
        В ответ на чьи-то просьбы голос в динамике объявил, что в этом рейсе вход в ворота не предусмотрен, да и не может теплоход войти в них при такой волне.
        — А ты не хотела бы вплавь проплыть через эти ворота?  — неожиданно спросил Вася.
        Ира растерялась.
        — Как это? Ты что, смеёшься? Мало ли что бы я хотела… Я ещё не так хорошо плаваю.
        — А я вот поплыву. Ну, не один, мы с папой… Не веришь? Па, мы поплывём с тобой?
        — А почему бы и нет?  — ответил Александр Иванович.
        — У нас уже и план в точности разработан — как проплыть!  — сказал Вася,  — Почему вот эти сидят на воротах и даже болтают ногами, а мы что, не сможем так? Хуже их?
        — Вы гораздо лучше их, и не только их — вообще всех!  — засмеялась Васина мама.
        — А какой план?  — заинтересовалась Ира. Хорошо бы и вправду проплыть сквозь эти ворота и потом рассказывать всем в классе и во дворе: вот бы завидовали!  — Расскажи, Васенька, какой у вас план? Может, и мы с дедом…
        — Секрет.
        — Почему?  — Иру немножко заело.
        — Потому,  — отчеканил Вася.

        Глава 19. Кто первым увидит дельфина!

        — Пойдём погуляем по теплоходу,  — позвала Ира.
        Вася нехотя оторвался от барьера и небрежно выдавил:
        — Пойдём…
        Вася повёл Иру на нос через передний салон и показал на носу лебёдку — толстую металлическую катушку с намотанной цепью — и спросил, знает ли она, как всё это называется. Ира, естественно, не знала — такое мальчишки должны знать,  — и Вася сказал, что лебёдка называется брашпилем, отверстие, в которое выходит цепь с якорем,  — клюзом, а небольшой медный колокол — рындой.
        Из этого самого клюза сейчас довольно сильно била волна, стреляла тугими струями вверх, и поэтому на носу не было ни души.
        Ира вскрикнула от ударивших в лицо холодных брызг и дёрнулась было обратно, но Вася с таким сожалением взглянул на неё, что Ира осталась.
        Кто-то крикнул, что в море кувыркаются дельфины. В салоне все прильнули к стёклам. Ира с Васей тоже стали искать в огромном качающемся море дельфинов, однако видны были только гребешки и редкие чайки.
        — Давай заберёмся на трап!  — сказал Вася.
        На самую верхнюю ступеньку трапа, ведущего в штурманскую рубку, взойти не удалось: там, у загородки со строгой надписью: «ВЫХОД НА ВЕРХНЮЮ ПАЛУБУ ЗАПРЕЩЕН», уже стоял мальчишка лет тринадцати — худой, длинный, очень загорелый. Прищурив глаза, он смотрел на море.
        — Ты чего высматриваешь?  — спросил Вася.
        — А ты чего?  — Мальчишка дружелюбно посмотрел на них быстрыми глазами.  — А ну давайте поспорим на бутылку… не бойтесь — лимонада — кто первым увидит дельфина!
        Пока Вася раздумывал, Ира закричала:
        — Давайте! Только, чур, не надувать, держать слово!
        — А как же иначе?  — Мальчишка с недоумением посмотрел на неё.
        Ире стало неловко. И ростом, и цветом волос, и бойкостью глаз он был похож на Альку. Зато было в этом мальчишке что-то такое, чего и представить нельзя было в Альке: какая-то открытость, прямота, бесхитростность.
        Мальчишка потеснился, и все трое устроились на верхней ступеньке.
        — Дельфин, дельфин! Вон он! Вон!..  — во всё горло закричала Ира и выкинула вперёд руку, увидев чуть слева от курса, по которому шёл теплоход, чёрное вращающееся колесо с изящно изогнутым плавником. И все, кто были на корме и тоже увидели его, ещё громче, чем она, закричали: «Дельфин! Дельфин!»
        — Зоркая! За мной лимонад, пошли!  — сказал мальчишка.
        Когда они спускались по трапу, к ним подошёл пожилой с худощавым, землисто-серым лицом мужчина в расстёгнутой синей куртке с откинутым капюшоном.
        — Ты куда, Андрюшка?
        — Пить лимонад! Пап, хочешь с нами? Нет?
        В баре была стойка, круглые мягкие табуреты, длинный диван, обтянутый тёмно-вишнёвой кожей, несколько привинченных к палубе столиков, а на стенах между круглыми иллюминаторами висели картины с парусными кораблями былых времён. Трое мужчин и одна девушка сидели на этих круглых табуретках и пили вино из маленьких рюмок.
        — Пожалуйста, бутылку лимонаду,  — попросил Андрюшка, протягивая рубль молоденькой барменше с высокой причёской,  — а на остальное — леденцы!
        — Здесь будете пить или с собой возьмёте?
        Андрюшка лихими глазами посмотрел на Иру с Васей.
        — Здесь! И три стакана, если можно.
        — Хватит вам и двух…  — Барменша сорвала открывалкой крышку с бутылки и протянула Андрюшке. Тот велел Васе занять столик, получил горсть мятных леденцов и протянул их Ире. Она не растерялась, чуть оттянула карман, и Андрюшка ссыпал туда конфеты.
        — Вы откуда приехали?  — спросил он, разливая в стаканы жёлтую, искрящуюся, в прыгающих пузырьках воду, а себе оставил в бутылке.
        — Из Москвы,  — сказал Вася,  — а ты?
        — Я тоже… А здесь где живёте? В Кара-Дагском?
        — А где ж ещё!  — радостно отозвалась Ира.  — Земляки, а не знакомы! Меня зовут Ира, его — Василий, Вася…
        — Вася?  — с неожиданной улыбкой посмотрел на Васю Андрюшка.
        — А что такого?  — чуть вспетушился Вася.
        — Да ничего, так. У меня здесь есть друг Васька, лечим его стрептомициновой эмульсией, а он не понимает, клюётся и кричит…
        — Это кто же такой?  — спросил Вася.
        — Васька-то? Чайка… Нашли его с отцом в скалах с перебитым крылом. Бегал по камням, волоча одно крыло, а взлететь не мог. Едва поймали. Щипался, дёргался. А сейчас ничего, выздоравливает, набирается сил. Аппетит у него прямо волчий: покупаем ему солёную рыбу, сыр, булки… Скоро разоримся на Ваське… Ой, прости меня. Я тебя не обидел?
        — Ничего,  — Вася засмеялся.  — Мы с ним тёзки… А тебя зовут Андреем?
        — Угадал!  — Андрюшка торжественно поднял зеленоватую бутылку.  — В таком случае, леди и джентльмены, я предлагаю тост за знакомство, за здоровье всех нас, за всех дельфинов и чаек этого моря…  — Они звонко чокнулись с Андрюшкой, с его бутылкой, и выпили.  — А теперь — наверх!
        Однако он не ринулся первым, а пропустил вперёд Иру с Васей. Что-то в нём, в этом Андрюшке, было от Саньки, подумал Вася. Доброта, что ли?
        На теплоход, откуда ни возьмись, с пронзительными криками налетели чайки. Налетели, как пираты. Их было много — штук двадцать. Тугие, белые, с чёрными краешками крылья со свистом резали воздух. Смеясь и весело вскрикивая, пассажиры с кормы кидали чайкам еду.
        Поджав розовые лапки, чайки то высоко парили, оглядывая зоркими глазками теплоход, и развивали такую скорость, что запросто обгоняли его, то стремительно падали вниз и на лету хватали сильными хищными клювами, созданными для ловли живой рыбы, кукурузные хлопья, куски булочек, печенья, вафель.
        — Ой, Вась, я тоже хочу покормить!  — захныкала Ира.
        — У меня ничего нет… Я сбегаю к маме,  — ответил Вася и бросился было к салону, однако быстрая рука Андрюшки схватила его за ремень.
        — Никаких мам! Сейчас притащу!  — он снова кинулся в бар и через несколько минут вернулся.
        Чайки, к счастью, ещё не наелись и продолжали преследовать теплоход, а продовольственные ресурсы добросердечных пассажиров кончались, так что Андрюшка прибыл вовремя. Он разорвал обёртку пачки с печеньем, дал Ире и Васе, и они, ломая печенье на куски, стали швырять вверх, в свистящий, насыщенный моросью воздух.
        Ни один кусочек печенья не был брошен напрасно и не утонул в море: острые птичьи глаза всё видели и замечали. Если не успевали схватить на лету, садились на воду, подбирали и, судорожно дёргая головками, проталкивали внутрь и заглатывали. Чайки заметно подтянулись, держались плотной тучкой за кормой и едва ли не из рук выхватывали пищу.
        Ребята в пять минут скормили чайкам печенье. Бросать уже было нечего, но ещё долго чайки летели за судном с капризно-требовательными криками, потом одна за другой стали отставать, удаляться в открытое море.
        — Давайте ещё купим еду для них?  — предложила Ира.
        — Хорошенького понемножку!  — ответил Андрюшка.  — А то совсем разучатся ловить рыбу… Кем они тогда станут? Курортными попрошайками. Мы за своего Ваську боимся.
        Всё резче и круче закручивались гребни волн, всё сильней покачивало «Иван Айвазовский», и Вася с беспокойством подумал о маме: как там она?
        Радиоэкскурсовод давно кончил рассказ о Новом Свете и Судаке, о бывших царских угодьях, дворцах и прославленных марках вин, о посёлках на берегу, о размытых расстоянием и мглой горах, скалах и хребтах, о выжженных солнцем долинах, смутно видневшихся по правому борту. Кончился рассказ о древнем Судаке, и над вспененным морем громко разносилась музыка из популярных оперетт.
        — Вон он, сейчас придём,  — сказал Андрюшка, и Вася увидел впереди, за белыми гребнями волн, за серыми просторами галечных пляжей, за светлыми корпусами санаториев и домиками городка давно знакомую по картинам и фотографиям уходящую вверх тёмную, острую скалу, как-то неестественно, странно, красиво и грозно вписанную в ярко-голубое небо, и на ней хорошо были видны крепостные стены и башни с зубцами.
        Вася дёрнул Иру.
        — Подходим! Айда к своим.
        В салоне уже многих укачало, какие-то девчонки дремали, привалившись к плечам матерей, да и Васина мама прислонилась к папе.
        Переваливаясь с волны на волну, вздрагивая и зарываясь носом в воду, «Иван Айвазовский» подошёл к причалу.

        Глава 20. Крепость на скале

        Выскочив на причал, Вася стал искать глазами Андрюшку. Тот шёл по берегу с отцом. Вася догнал его.
        — Андрей, полезем к крепости?
        — Времени маловато… Я бы хотел с папой…
        — Я останусь здесь, а вы бегите, а то не успеете,  — сказал ему отец,  — теплоход никого ждать не будет.
        В это время к ним подошли Ира с Иваном Степановичем и Васины родители; его мама, молчаливая, с бледным лицом, отказалась идти к крепости. Познакомились с Андрюшкиным отцом, Петром Петровичем, выпили на набережной по кружке хлебного кваса, и все, кроме Васиной мамы и Андрюшкиного отца, зашагали к крепости.
        Шествие возглавлял Ирин дед в яркой непромокаемой куртке, джинсах и кедах. За дедом следовал Васин папа, а мальчишки с Ирой шли своей обособленной группкой.
        Шли в гору, глотая свежий ветерок, говоря о чём попало, перескакивая с пятого на десятое. Ира была оживлённая, весёлая, то и дело закатывалась смехом, да таким, что слёзы брызгали.
        Она внимательно поглядывала на Андрюшку, старалась не отстать от него ни на шаг, и Васе было чуточку обидно. Будто она одна с Андрюшкой.
        Не вытерпев, Вася прервал её:
        — А чего твой отец не пошёл с нами? Не здоров?
        — Какое там здоровье,  — угрюмо сказал Андрюшка,  — три инфаркта уже было, лезть в гору ему нельзя. Врачи вообще отговаривали от поездки на юг. Не согласился, поехал…
        Васин папа, отставший от деда и шедший с ребятами, вздохнул и спросил:
        — Сколько отцу лет?
        — Пятьдесят один… Любит он эти места, когда-то студентом практику здесь проходил, тут ведь столько минералов, до сих пор коллекцию бережёт, и маму когда-то встретил здесь, тоже была студенткой, микропалеонтологией занималась и искала на пляжах разные окаменелости и отпечатки древних моллюсков… Не смогла с нами поехать.
        — А папа, наверно, геолог?
        — Минералог. Он весь Союз объездил, излазил… И всему, виновником знаете кто? Кара-Даг! Если бы не он, неизвестно, кем бы стал отец. Ещё до войны привезли его родители в Кара-Дагский. Он увидел на пляжах такие красивые самоцветы, столько всего наслышался о них от знающих людей, что никогда потом не мог забыть о здешних камушках, и пошёл по этой части…
        Ира чутко слушала его. Как будто всё, что говорил Андрюшка, было очень важно ей.
        — Ему бы с моей мамой поговорить!  — сказал Вася.  — Мама тоже не может без этих камней, спит и во сне видит разные там ферлампиксы, холцедоны, агаты…
        — Ой, мальчики, какие стены и ворота!  — закричала Ира.  — Вот это крепость! Не то что мы с Васькой строили!
        Перед ними стояли громадные толстые ворота и длинная стена с массивными квадратными башнями, сложенными из крупного, потемневшего от столетий кирпича. Кое-где стена была разобрана, башни с зубцами наполовину разрушены, но всё равно от крепости веяло давней боевой мощью. Стена уходила влево и вправо от ворот по крутым склонам, надёжно опоясывая зелёную гору, а вернее сказать — огромную скалу, нависшую над морем и городком.
        Вот остатки глубокого рва возле стен — некогда он был заполнен водой, чтобы не подступился враг к крепости, а врагов было хоть отбавляй: хазары, татары, турки…
        — Малышня, в крепость!  — Иван Степанович помахал ленточкой билетов.  — Сейчас поднимется мост, захлопнутся ворота, и вы не успеете проскочить!
        Все со смехом ринулись к нему, проскочили — и некогда стоявший здесь мост с железным скрежещущим механизмом не успел подняться. Вошли в высокий, закруглённый вверху проём, где когда-то висели дубовые, обитые кованым железом ворота…
        «Вот бы Саньку сюда!  — подумал Вася.  — Уж он бы взобрался на эти стены или на какую-нибудь башню. И решил бы что-нибудь похожее построить на садовом участке».
        Солнце ударило Васе в глаза. Оно осветило бугристое, пустынное пространство, где когда-то располагался богатый многоголосый город, населённый генуэзцами, греками, византийцами, к причалам которого подходили на туго надутых парусах суда из Турции, Италии и Африки, шумели праздники и ярко одетые купцы приценялись к товарам на рынке…
        На обширном пустыре, заросшем полынью, овсюгом и одуванчиками, были видны развалины строений, мечеть с куполом, и молча стояли, охраняя тишину, тяжёлые зубчатые башни, а на горе мрачно и величественно высились обломки Консульского замка.
        Иван Степанович вытащил из сумки альбом и принялся рисовать.

        Папа держался чуть особняком, разглядывал стены и обломки башен, читал надписи на латинском языке на вделанных в них металлических плитах. Потом подозвал Васю.
        — Видишь, на самой вершине горы Дозорная башня? С неё далеко было видно — и вражеский флот на море, и орды кочевников на суше.
        — Ты что, был там?
        Папа кивнул:
        — Был. Лет двадцать назад, когда впервые приехал в Кара-Дагский. Забрался на эту башню с приятелем — она полуобвалилась, плоские камни едва держались… Зачем залезли? По молодости. Было перед кем похвастаться — какие смельчаки!
        — И нам бы забраться туда!  — громко сказал Вася, чтобы Андрюшка с Ирой услышали.  — Вот бы увидели далеко. Полезли?
        — Ты не понял папу,  — проговорил Андрюшка.
        — Ошибаешься, больше чем надо понял!  — возразил Вася, недовольный тем, что как-то уж слишком уверенно и по-хозяйски стал вести себя Андрюшка.  — Всё, что им было можно, нам нельзя!
        — Ребятки, пора закругляться.  — Папа глянул на часы.  — Двинули!
        Вася с родителями уселся в кормовом салоне. Скоро Васе стало скучно, и он в поисках Андрюшки пошёл бродить по качающемуся судну. За ним и мама с папой поднялись и встали у открытого борта. К ним подошёл Пётр Петрович.
        — Пошли за леденцами: твоя мама и Ира в неважном состоянии! В шторм леденцы — первейшая еда!  — сказал Андрюшка, и они с Васей кинулись в бар.
        Вася нечаянно увидел в длинном зеркале своё веснушчато-пёстрое лицо с беззащитно-грустными губами и отвёл в сторону глаза: да, что-то подловил в нём Иркин дед и никуда от этого не денешься…
        Леденцов в баре уже не было. Сбегали в носовой салон: Ира уткнулась в грудь Ивана Степановича, и он осторожно поддерживал её рукой. Вася хотел тронуть её за плечо, но Андрюшка потащил его назад:
        — Пошли. Мы с тобой не видели её… Ясно?
        Потом Андрюшка ушёл к своему отцу, а Вася — к родителям.
        Ему жаль было Иру: чуть ветер, чуть волна — и уже укачало. Ну что с неё возьмёшь? И не нужно на неё всерьёз обижаться…
        Уже неподалёку от Кара-Дагского, возле Золотых ворот, Андрюшка разыскал Васю.
        — Давай будем ходить друг к другу и вместе купаться?
        — Давай!  — Вася посмотрел в его остроносое, загорелое лицо.  — И к Хамелеону сходим, и на Южный перевал, и на Святую… Я знаю туда все дороги. Папа целый день занят…
        — Сходим. Слушай, Вась…  — сказал Андрей.  — Я сегодня слышал, как твой отец рассказывал о своей статье. Как же так могло случиться? Ведь Коковихин дал верную команду, а вахтенный механик перепутал её, и траулер врезался в проходивший рядом корабль. Капитан был прав, дал верную команду, а выходит, он главный виновник аварии. Твой отец сказал, что его списали на берег и могут отдать под суд… Как же так?
        На Васю в упор смотрели Андрюшкины глаза.
        Вася смутился. Он ничего этого не знал. Ну, знал в двух-трёх словах суть всего, а этого не знал. Хоть убей его — не знал!
        Он отвёл от Андрюшки глаза:
        — Знал бы ты папину работу…
        Вася постарался ничем не выдать себя. Теперь-то ему стало ясно, почему папа решил писать не о том, что ему поручили, а об этом капитане, почему так напряжённо работал дома и не хотел ехать с ними в Кара-Дагский. Теперь-то всё ясно!
        Как же он, Вася, не догадался раньше расспросить обо всём у папы? Как же так?

        Глава 21. Скука

        Альке было скучно без Васи. А почему — и не совсем понятно. Скуку Алька почувствовал не сразу, а часа через два-три после отхода «Ивана Айвазовского». Алька даже немного обиделся на отца, но обида тоже пришла не сразу. Видно, главное всегда приходит не сразу, а потом. Когда отец на его глазах выругал Тайку за то, что она хотела поехать в Судак, Алька чуть-чуть злорадствовал. Давно пора отцу взяться за неё… Отец отказался от приглашения Васькиного папы составить им компанию, и Алька слегка огорчился: чего всё время торчать на одном месте? Ведь ничего почти не видели, кроме Кара-Дагского!
        Ни Тайке, ни ему не удалось поехать. Стоило сестре заикнуться, что хочет поехать, как отец выразительно посмотрел на неё и сказал: «Поедем попозже и всей семьёй». Тайка, как всегда, стала настаивать, и отец сказал: «Они могут подумать, будто с нами тебе неинтересно туда ехать, а разве это так?» «И так, и не так,  — дерзко ответила сестра,  — с Ирой мне куда интересней, чем с моими родными братцами, дома осточертели вот так!» «Всё,  — сказал отец,  — можешь ехать с ними, но больше я тебя никуда не пущу. В последнее время ты стала слишком самостоятельная, и мне не раз приходилось краснеть за тебя…» «За что отцу приходилось краснеть?» — подумал Алька, стал вспоминать, но ничего не вспомнил. Алька почему-то был уверен, что если бы он попросил отца — а попросил бы он не так прямо и грубо,  — отец отпустил бы его. Вся беда была в том, что никто не позвал его в эту поездку.
        И когда теплоход, переваливаясь с волны на волну, ушёл в открытое море, Алька понял, что ему давно пора забыть о Ваське. Для этого надо было немедленно сдружиться с ребятами, равными ему по возрасту и, как говорится, по интересам. После того как он ловко вывернулся из труднейшего положения на рыбацком дворе и сделал всё, что просил его отец — потом он очень хвалил Альку за это,  — ему всё было легко и просто.
        На балюстраде набережной сидел парень его лет, круглолицый, в зелёных шортах, и ел мороженое. Алька подошёл к нему и спросил:
        — Ты где отдыхаешь? У нас?  — Алька кивнул на парк и столовую.
        — Я — дикарём, а тебе чего?  — Парень спрыгнул с балюстрады и пошёл от него.
        — Хмырь!  — Алька сплюнул.  — Включай третью скорость, а то догоню! Шею намну!
        Увидев, как какой-то мальчишка в жёлтой водолазке бросает в море камни, Алька сбежал к нему, кинул в воду кусок доски и сказал:
        — Давай не просто бросать, а попадать… Огонь береговых батарей!  — Алька швырнул увесистый камень — фонтан встал дальше доски-корабля, потом был недолёт и ещё перелёт.  — Ну твоя очередь! Тебя как зовут?
        — Коля… Пойду обедать. Мама ждёт… В другой раз!  — Мальчишка побежал с пляжа.
        «Что-то мне не везёт,  — подумал Алька.  — Боятся меня, что ли?» От нечего делать он пошёл по набережной, увидел толпу возле скамейки и сразу догадался: опять торговцы…
        Алька умело вплёлся в эту толпу. Здесь он не скучал: с интересом наблюдал, как взбудораженные женщины прикладывают к платью или вешают на шею цепочки с кулонами… Две разряженные тётки даже поругались, желая купить один и тот же перстень с большим сердоликом тёмно-красного цвета. И опять в бумажниках уже знакомых Альке модно одетых парней исчезали вкусно, как вафли, похрустывавшие красные десятки, фиолетовые четвертные и зелёные полусотенные бумаги. Состоятельные люди!
        Один из этих людей, красногубый, крепкоплечий парень с тонкими усиками, подмигнул Альке:
        — С папой-мамой отдыхаем? В море заплывать не пускают?
        Слова задели Альку. Щёки его зажглись.
        — А я не спрашиваю их.
        — Так и надо. Самостоятельность — первейшее дело!
        Алька кивнул и оживился: разговор был не стандартный.
        — А я, брат, помираю с голоду… Работа — не оторваться… Не принёс бы мне пирожков?
        Алька помедлил: согласиться или нет? Зачем ему прислуживать этому частнику? Да ведь не трудно же! И парень может подумать, что Алька робкий, всё с папой-мамой.
        — Могу,  — ответил Алька, почувствовал в своей руке трёшку и пошёл к палатке, где человек тридцать ждали и с интересом наблюдали, как поджариваются в кипящем масле пирожки. Алька купил без очереди, раза три привычно огрызнувшись, и побежал обратно. Теперь он был вроде бы немножко свой и, оттеснив покупательниц, вручил красногубому парню пакет с пирожками и сдачу.
        — А ты быстрый!  — удивился тот.  — Свои люди за прилавком?
        — Свои,  — соврал Алька.
        — Сдачу — себе…
        — Не надо!  — Алька залился краской и стал отдавать парню деньги — один старый измятый рубль, один тяжёлый, юбилейный, и несколько монеток. Он никогда так не зарабатывал деньги, и вообще — не бедняк! И если парень думает, что осчастливил его — глубоко ошибается.
        — Бери, говорю… Ты обижаешь меня… Ну?
        — Да не нужны они мне… У меня свои есть,  — заупрямился Алька.
        — Свои своими,  — парень глянул на него с таким удивлением, что Алька заколебался.  — Я думал, ты без лишних предрассудков… Бери!  — приказал он.
        И Алька взял. Опустил в карман. И только он это сделал, как за его спиной послышался негромкий голос:
        — Товарищи, прошу разойтись!
        Красногубый, жующий Алькины пирожки, вздрогнул и стал судорожно отбирать у женщин свой товар.
        Парень быстро исчез, разошлись покупатели, Алька не знал, что делать теперь, куда деть себя. И неизвестно, чем бы он занялся, если бы не увидел Макарку.
        Тот вразвалку брёл по набережной и ел горох в стручках: засовывал в рот стручок, сжимал зубы, вытягивал за краешек. Горошины оставались во рту, а зелёную шелуху он выбрасывал под ноги. В другой бы день Алька и внимания на него не обратил, но сегодня и Макарка сгодится!
        — Макар, привет! Куда идёшь?  — остановил его Алька.
        — Да никуда…  — тот насупился и отвернулся: этот самый Алька перехватил у Семёна его, Макаркину, рыбу да и посмеивался над ним.  — А тебе чего?
        — Да ничего. Дай горошку.
        Макарка не очень охотно запустил в карман руку и вытащил всего четыре, да и то не очень полных стручка.
        — Пошли поговорим… Ты всё здесь знаешь, а я кто? Новичок…
        Макарка насмешливо гыкнул:
        — Новичок, а стоишь не пятачок! О чём с тобой говорить-то?
        — Найдём… Мороженого хочешь? Какое тебе?
        — Сливочное,  — тотчас потеплевшим голосом отозвался Макарка, ужасно любивший всё сладкое, но жалевший тратить свои «велосипедные» деньги на сласти.
        Алька купил по стаканчику мороженого и, пока ели, подумал, что неплохо бы для закрепления их дружбы позвать его к себе домой.
        Правда, бабка могла бы, ничего не объясняя, просто выгнать Макара. Ясное дело, такой не ровня ему. И всё-таки Макарка был очень нужен ему сейчас, и Алька позвал.
        Макарка, чуть помедлив, согласился. Он привык, что отдыхающее шефствуют над ним: подкармливают, угощают сладким, дарят кое-что; привык жаловаться на свою полусиротскую жизнь, чтобы отдыхающие были щедрей. И действовало.
        Алька привёл его к себе и показал две большие комнаты на втором этаже.
        — Лучший корпус,  — с уважением сказал Макарка.  — Артистократический. Все в него рвутся, да не всем удаётся… А у вас целых два номера и на втором этаже… Твой отец часом не министер?
        — Пока нет, а вот я постараюсь быть министером.  — Алька поглядывал на уродливо громадные уши и никогда не чищенные зубы…  — Располагайся, как дома…  — Он широким жестом показал Макарке на глубокое плетёное кресло-качалку на балконе перед столиком.  — Я принесу что-нибудь пожевать… Ты жвачку любишь?
        — Жевал несколько разов. Мятную — рот холодит. Угощали отдыхающие,  — вздохнул Макарка.  — Где у нас её возьмёшь?
        Пока Алька ходил по комнатам, Макарка сидел в кресле, для форса закинув ногу на ногу, сидел и потихоньку приходил в себя. «Вот это живут!  — думал он, вспоминая виденное в комнатах.  — Бывают же такие счастливцы!»
        На столе в одной комнате сверкал и пускал зайчики никелированной отделкой японский кассетный магнитофон; когда Алька зачем-то открыл дверку шкафа, Макарка увидел там такое множество висевших на плечиках и лежавших в ящиках многоцветных рубах и маек, что у него дух захватило: ему бы одну такую — ходил бы как настоящий курортник! На столике лежала длинная серая труба… Подзорная, что ли? Макарка робко взял её в руки, увидел стёкла впереди и сзади, наставил трубу на темневшее меж кипарисами море и стал крутить более широкую трубку, наводя фокус, и море приблизилось к нему. Он вдруг поймал шлюпку. «Ой, Митька!» — вскрикнул Макарка, увидев в ней спасателя в плавках, с сигаретой, зажатой в углу рта…
        Ему бы, Макарке, такую подзорную трубу!
        На балкон вышел Алька с тарелкой красной черешни.
        — Угощайся, мама только что принесла.
        Макарку никогда так церемонно не угощали. Он положил в рот три ягоды, медленно съел их и спросил:
        — А у тебя есть велосипед?
        — У кого же его нет! Спросил бы про автомашину, так у меня её пока что нет, но у папы есть новенькая чёрная «Волга». Ты давай ешь. Хочешь лимонада? Я сейчас принесу.
        Алька включил магнитофон, в комнате мягко и нежно зазвучала музыка и поплыла через балкон к морю. Алька вернулся и поставил перед Макаркой тарелку с большим куском пахучего торта с затейливым шоколадным узором и бутылку лимонада.
        — Работай!
        Макарка пил из стакана холодный, приятно покалывающий нёбо лимонад и вдруг представил, что он, Макарка, он, а не Алька — сын Виктора Михайловича, и у него есть свой велосипед, и отец возит его на чёрной «Волге» по городу, и дома у него полно всяких игрушек — подзорных труб, пистолетов, удочек, ружей… Что ни попроси у отца — всё купит или где-нибудь достанет, потому что у него куча денег… У Альки всё есть, а у Макарки ничего — разве это справедливо?
        — А ты нескучно живёшь,  — Алька зевнул и отпил глоток лимонада.  — Я тоже не люблю скучать, заходи ко мне, будем вместе купаться и загорать… Ты вот не старше Васьки, а куда живей его!.. С тобой интересно.
        Макарка внимательно слушал и думал: «К чему он клонит? Чего он хочет от меня?» Он привык, что ничего в жизни не делается просто так, даром. А Алька ни к чему не клонил, просто размышлял.
        Вошёл отец Альки, молодой, в шортах, похожий на парня. Он первым поздоровался с Макаркой и стал расспрашивать, у кого из местных можно купить хорошие камни, какое сухое вино у них считается лучшим.
        Виктор Михайлович спрашивал, Макарка отвечал, и ему приятно было отвечать человеку, у которого была собственная «Волга». Потом высунула на балкон голову Алькина бабка — толстые щёки сердито отвисли, глазищи подозрительные, и, окинув Макарку с головы до ног неодобрительным взглядом, исчезла. Зато Алькина мать, тоже на минуту заглянувшая на балкон, очень мягко и любезно улыбнулась Макарке, и он невольно вздохнул: «Какая добрая и красивая у Альки мамка, небось ни разу не орала на него, не хлестала по лицу мокрым полотенцем…»
        На прощанье Алька подарил Макарке две пластинки жвачки с рычащим тигром на этикетке. Макарка крикнул: «Спасибочко» — и убежал.
        Алька сидел на каменной ограде у причала и ждал «Иван Айвазовский». Море шумело, белая пена гуляла по гальке, и валы то отступали, то набрасывались на берег. Ждал он долго. Наконец на горизонте появилась точка. Она всё росла, увеличивалась и превратилась в теплоход. Он шёл к Кара-Дагскому, сильно зарываясь в волну и качаясь. На причале его встречали ожидавшие. Алька сидел на ограде и слушал, как медленно бьётся его сердце,  — ему очень хотелось увидеть Ваську.
        Вначале Алька увидел художника, бледнолицую Иру и Васькиных родителей с незнакомым худощавым мужчиной в синей куртке. А вон и Васька. Он шёл легко и бодро вместе с каким-то мальчишкой — длинным, темноволосым и тощим; тот что-то втолковывал ему, и Васька кивал головой и время от времени подпрыгивал от удовольствия…
        Альке стало неприятно.

        Глава 22. Далеко не детская история

        Васе было весело с Андрюшкой, пока они шли от причала, потом через парк, но как только Вася остался один, ему стало не по себе. Сколько раз слышал он, как папа разговаривал с мамой об этом самом Коковихине, как они горячились и спорили, но ему, Васе, всё это было до лампочки или, как теперь говорят, до форточки. Он даже не понял до конца, в чём там дело, и совершенно случайно узнал от постороннего мальчишки!
        Они шли к своему корпусу — мама всё ещё бледная после качки и чуть пошатываясь, папа — со всей кладью. Вася был мрачный и тихий. Он попробовал ответить себе, почему всё это узнал не от папы. Ну, во-первых, потому, что очень не хотел ехать сюда; во-вторых, не привык влезать в папины дела. Но это же было такое необычное дело!
        Как же он ничего не расспросил у папы?
        Даже самому стало странно. Васе вспомнилось всё, что говорил ему в глаза Алька о нём и каким изобразил на холсте Иван Степанович. В этом, наверно, всё дело!
        С этой минуты Вася только и думал, как бы поподробней узнать у папы, как всё там было. Не терпелось, да сразу не мог, что-то мешало. Так долго не спрашивал — и вдруг! И Вася молчал. Лишь вечером, когда они гуляли вдоль моря, Вася спросил:
        — Па, а что там была за авария? Кто-нибудь погиб?
        Папа посмотрел на него чуть удивлённо:
        — К счастью, никто. Что это ты вдруг заинтересовался?
        Вася промолчал. Через несколько шагов он снова спросил:
        — Па, а как всё это было?
        — Зачем тебе, Вася? Это долгая, сложная и далеко не детская история… Нужно ли тебе её знать?  — Папа, наверно, хотел, чтобы Вася подтвердил: «Нужно», а может, и не хотел, а спросил лишь для порядка.
        Но Вася не отстал:
        — Пап, расскажи.
        — Ну, если тебе так уж хочется, слушай…  — ответил папа.  — Траулер Коковихина врезался в другой траулер, и его едва удалось спасти.
        — А чего же он врезался?  — спросил Вася.  — Ведь капитан, как ты говорил, замечательный, опытный!
        — Ещё какой!  — сказал папа.  — Он отлично водил суда, отлично знал все районы лова и особенным капитанским чутьём чувствовал рыбу, спускал трал и в любую погоду умел держаться на рыбьем косяке, а это так не просто, здесь опыт, талант и храбрость нужны! И всегда перекрывал план… Так вот, увидев впереди траулер, пересекавший его курс, Коковихин дал по телеграфу в машинное отделение команду «задний ход», а Мылкин — третий механик, бывший в то время на вахте, дал полный вперёд… Он был навеселе и спутал команды, а потом всячески отпирался, утверждал, что в точности выполнил команду из штурманской рубки.
        — И ему поверили?  — Вася остановился и дёрнул папу за руку.  — Ему, а не капитану?!
        — Да, получилось так…  — Папа подумал, как трудно всё это объяснить сыну, но нужно. Видно, не из праздного любопытства затеял Вася этот разговор.
        Папа коснулся рукой его мягких волос и сказал:
        — Получилось так, Вася, что механику поверили, потому что один человек, второй штурман, своими ушами слышавший, как отдавалась команда, и знавший, что Коковихин прав, солгал и предал его…
        — И за это ему ничего не было?!
        — А кто докажет, что он солгал? Он был единственный свидетель.
        — Что же теперь будет? Выходит, этот бессовестный врун победил?
        — Пока что — да, но ненадолго. А ты что, Васька, вдруг так заинтересовался этим делом?  — повторил папа.
        Вася лишь пожал плечами.
        — Па, а ты скоро кончишь работу?  — спросил он через несколько минут.
        — Теперь скоро, и тогда махнём с тобой в Сердоликовую бухту собирать камешки и загорать, и махнём не на теплоходе, а на более интересном транспорте…
        — На каком?
        — На нашем матраце.
        Вася засмеялся.
        — А про Золотые ворота ты всерьёз сказал или просто так?
        — Всерьёз. Видал сидевших на них ребят?
        — Видал… Па, а тебе удастся помочь Коковихину?
        — Будем надеяться, что удастся. Если бы не надеялся, не взялся бы. Хочется так написать, чтобы всем было ясно, кто прав. Чтобы самые простые, точные слова убедили, доказали. И стали делом. Ведь мы, Вася, для того и живём, чтобы превратить слово в дело…
        Папа в этот день работал допоздна. Чтобы не мешать Васе и маме, он перенёс настольную лампу на террасу и там стучал на машинке. Вася лежал и слышал сквозь полуотворённое окно стук и впервые за всю свою жизнь по-новому подумал о папе — где он только не был, о чём только не писал! Он присылал репортажи в свой журнал из Байконура, откуда в космос уходят ракеты, окутанные огнём и дымом; из сибирской чащобы, где прячутся соболи; из пастушеских чумов Малоземельской тундры; и однажды чуть не из кратера вулкана, который вдруг ожил, заработал на далёкой Камчатке, и земля раскалывалась и прыгала под папиными ногами. И наверно, всякий раз так непросто, так трудно было вникать в жизнь разных людей и писать так, чтобы всё и всегда было по правде. А сколько было у папы друзей! Частенько у них останавливались то бородатый геолог из Сибири, то тралмейстер с мурманского траулера, то камчатский вулканолог, с которыми папа сдружился в командировках; иногда приезжали сразу по двое, и тогда их квартира заставлялась раскладушками и походила на солдатский бивак, и мама сбивалась с ног от хлопот. Многие не любили папу.
На него раз пять подавали в суд, а какой-то жуликоватый заведующий гаражом, которого папа вывел на чистую воду, обещал его по телефону даже убить…
        И вдруг Вася с улыбкой подумал, что вот сейчас он слышит не просто стук металлических литер о белый лист, а пулемётный треск — папа неустрашимо и метко обстреливает своих недругов; что это он бьёт не по клавишам пишущей машинки, а стучится в дверь, чтобы достучаться до правды.

        Глава 23. Очки

        Утром Ира подбежала к их столу (Алькино семейство ещё не явилось), встряхнула чёлкой и весело спросила:
        — Во что будем играть сегодня?
        «Вот так да!  — удивился Вася.  — Вчера была чуть жива, а сегодня…» — и хотел уже созорничать: «В пограничников будем играть!», но подумал, что Ира может повернуться и уйти.
        — В матрац будем играть сегодня! Хочешь?
        — А кто ещё будет?  — чуть исподлобья, внимательно посмотрела на него Ира.
        — Да мало ли кто будет…  — И вдруг Вася вспомнил про Андрюшку.  — И Андрей обещал прийти на пляж…
        — Ой, правда!  — вскрикнула Ира и подпрыгнула, как на пружинах.
        «Не надо было говорить про Андрюшку,  — подумал Вася.  — Опять будет всё время вертеться возле него, без умолку трещать и не замечать никого другого…» Но подумал Вася об этом без особого огорчения: ну и пусть вертится и не замечает! Главное, что придёт Андрюшка, его Вася ждал, наверно, куда больше, чем она, а от Васи Ира никуда не денется: живут ведь в одном подъезде.
        Через час все были у моря. Матрац надували не так, как Алькину лодку, не подушечкой-насосом, а самым примитивным способом: брали в рот трубочку и дули.
        Ира резво прыгала вокруг упругого в сине-красных цветах матраца, резкими движениями головы откидывала назад старательно расчёсанные волосы и оглядывалась по сторонам.
        Андрюшки ещё не было, но с минуту на минуту он должен прийти.
        Вдруг Ира сорвалась с места и, с радостным визгом перепрыгнув через матрац, помчалась по пляжу. По нагретой гальке к ним шло Алькино семейство: отец с Верой Аркадьевной, Алькой, с Таей и Ромкой. Они несли «дрова» — лежаки из струганых досок, скреплённые пропущенными через них шнурами. Их раскатывали на гальке, как танковые гусеницы.

        Ира обняла Таю, зашепталась с ней о чём-то и при этом не спускала влюблённых глаз с её матери. Вася заметил, что и вчера, и позавчера Ира точно так же глядела на Веру Аркадьевну, будто она была её, а не Таиной матерью… Чего это, интересно?
        — Как водичка?  — спросил Виктор Михайлович у Васиного папы.  — Не слишком нагрелась? Не люблю больше двадцати: жарко в воде, чувствуешь себя в ней, как клёцка в супе…
        — Водичка в самый раз,  — ответил Васин папа,  — вот сейчас спустим надувной флот для ребятни. Пусть подурачатся!
        — Не советую. Лучше бы Васе обходиться без него.
        — Почему?  — Васина мама, жмурясь от солнца, подняла голову.
        — Потому, уважаемая Валентина Петровна, что пусть ваш сынок собственными силёнками держится на воде, ныряет и плавает. А матрац, согласитесь, приучает к лени, к излишней страховке и баловству. Дети должны быть во всём самостоятельными.
        — Должны,  — сказал папа,  — но и в матраце большого греха не вижу, пусть порезвятся, покувыркаются на нём… Это тоже развивает ловкость.
        — Простите, не согласен! Я за то, чтобы всегда, даже здесь, давать детям кое-какие уроки. Жизнь-то их ожидает не лёгкая, пусть заранее готовятся.
        — Кто ж против этого возражает?
        — Вы… Но совсем немножко. Я за воспитание в них личности…
        — А что вы под этим разумеете?  — спросил Васин папа.
        — Пожалуйста! Точную ориентацию в жизни, гибкость ума и силу воли, уверенность в себе…
        — А я не совсем так понимаю это слово. Личность — это для меня, в первую очередь, щедрость души, её богатство, способность понимать других, любить и сострадать…
        — Ой, какой вы теоретик!  — засмеялся Виктор Михайлович, кинулся в воду и поплыл быстроходным кролем, ритмично работая руками. Вася с удивлением смотрел — умеют же люди так красиво и быстро плавать!
        Вдруг из воды выскочил худенький мальчонка с тёмными от солнца руками и ногами — в маске, с дыхательной трубкой и в ластах. Выскочил и, как большая лягушка, побежал к ребятам. В вытянутых руках, как и тогда у рыбаков, он держал по крабику.
        Ира с криком отскочила в сторону.
        — Макарка!  — воскликнул Вася.  — И ты здесь? Сейчас будем кататься на матраце. Хочешь с нами?
        — Не! Я не уважаю матрацников!  — Макарка стянул маску и подбежал к Альке. Протянул ему и Тае по крабику — они осторожно, двумя пальцами взяли их за панцири, глядя, как крабики яростно работают ногами. Тая отнесла своего к морю, опустила на камешек, и краб торопливо побежал в воду. Алька, держа краба в руке, кивком головы велел Макарке сесть рядом и сказал:
        — Ты правильно ему ответил… Матрацный флот для лентяев и трусов!  — громко засмеялся и швырнул крабика на раскалённую гальку, он упал светлым брюшком кверху и беспомощно заработал ногами.
        Вдруг Алька увидел, как по пляжу идёт тот самый рослый тощий мальчишка в синих, много раз стиранных тренировочных брюках и в голубой махровой тенниске.
        — Не знаешь, кто это?  — спросил Алька.
        — Не,  — Макарка покачал головой.
        Заметив мальчишку, Вася с Ирой побежали навстречу и стали с ним оживлённо говорить о чём-то. Алька понял, что мальчишку звали Андрюшкой и пришёл он с опозданием, потому что его отец нездоров — пришлось бежать в аптеку…
        Что они нашли в этом доходяге?
        Андрюшка быстро разделся. Оказалось, что он совсем не тощий, а довольно крепкий, с сильными длинными ногами. Интересно, если побороться с ним, кто кого положит на лопатки? «Я его,  — решил Алька,  — вряд ли он знает все хитроумные приёмчики…»
        Александр Иванович поднял матрац и рывком бросил через волну.
        «И пальцем не коснусь его!» — сказал себе Алька, пока матрац летел в воздухе и одним углом хлопнулся о воду, подпрыгнул и лёг. Мальчишки, как спущенные с цепи, бросились в море и стали догонять его. Андрюшка сразу пошёл неплохим брассом, быстрыми толчками продвигаясь вперёд, но Алька был уверен, что запросто обошёл бы его.
        Надо было броситься вслед и показать, какую он может развить скорость! Но Алька сдержал себя. Хотел отвернуться от моря, да не смог. Васька тоже плыл прилично для его возраста, да как-то напряжённо: видно, тянул из последних силёнок, чтобы не слишком отстать от Андрюшки… Самолюбив!
        Вот мальчишки взяли корабль на абордаж, вскарабкались, хлопая по воде ногами.
        — А ты чего ж?  — спросил у Альки Александр Иванович.  — Такой ловкий, энергичный парень, а киснешь на берегу… Догоняй!
        — Эти забавы не для меня!  — Алька махнул рукой и пошёл по пляжу.
        Навстречу шла его мать в чёрном с белыми ромбами купальнике и с блестящей — для красоты — лёгкой цепью на поясе; цепь при этом тонко позванивала. Мать подошла к Васькиным родителям, и Алька услышал её певучий, смеющийся голос:
        — Как, Валечка, здесь хорошо! Какое солнце! А море… Никогда бы не уезжала отсюда.
        — Нам ещё долго отдыхать!  — ответила Васькина мама.  — И никто вам не запрещает приехать сюда в будущем году.
        — Что ж, и приедем…  — Мать кинула на Альку быстрый взгляд.  — Аль, опрыскай меня, пожалуйста, «Аидой»: уж загорать так загорать!
        — Вы и так смуглая — всем бы так загореть!
        — Вы так считаете? Ах, Валечка, есть вещи, в которых я не знаю чувства меры! Пошли, Алик…
        Вера Аркадьевна вынула из яркой сумки баллон с изображением египетской царицы в короне, встала на колени, повернулась к нему спиной, и Алька с удовольствием — он любил это занятие,  — нажимая поршенёк, обрызгал тугой струёй плотные плечи и спину матери, потом по её просьбе стал втирать рукой жидкое, холодноватое масло.
        Он работал сноровисто, методично и обострившимся слухом слышал Васькины и Андрюшкины вопли на матраце. Потом до него долетел тихий голос Васькиной мамы:
        — А она симпатичная, Вера Аркадьевна, и красивая, и есть в ней какая-то непосредственность, открытость. Сейчас не так-то много открытых людей!
        «Что она имеет в виду?» — подумал Алька. Ему было приятно, что его мать похвалили. Он видел, как Васькина мама по-доброму, даже с некоторой завистью смотрит на его мать, на её округлые плечи и руки, на искрящиеся на солнце золотые серьги и кольца на её руках. Тётя Валя была довольно худая, незагорелая и уж, конечно, не такая красивая, как его мать.
        Макарка сидел неподалёку и поглядывал то на море, то на Альку и словно чего-то ждал.
        Алька придвинулся к нему.
        — У вас здесь, говорят, есть старик, который изготовляет на продажу трости из кизила. Ручки их он вырезает то в виде головы чёрта, то дельфиньей морды. Знаешь его? Достать бы хоть одну трость!
        — Был такой,  — подтвердил Макарка.  — Тимофеич. Помер год назад.
        — Жаль…  — Алька разговаривал с Макаркой, а думал об Андрюшке с Васькой. До чего же ему хотелось туда, к ним!
        Мимо него побежали к морю Тайка с Ирой. Алька с завистью смотрел, как девчонки доплыли до матраца. Мальчишки ставили его на ребро, с азартом забирались, вставали на корточки и, как сражённые пулей, шлёпались в воду, подымая сверкающие на солнце брызги.
        Алька снова заставил себя отвернуться от матраца. Зато Макарка внимательно смотрел на ребят. Около них плавал и Александр Иванович.
        — Ой, Васькин папка очки утопил!  — вдруг вскрикнул Макарка.  — Смотри, как ныряет! Фиг найдёт…  — Макарка нервно закинул назад руку и почесал худую, выпирающую лопатку.  — Море замутнело… Ничего, новые купит…
        — Так просто не купишь,  — сказал Алька,  — их надо заказывать, если есть нужные линзы… Откуда они здесь у вас?
        — Достанет.
        Алька промолчал. Ребята, бросив игру, поочерёдно ныряли в одном месте — искали очки. Слава богу, у его отца отличное зрение и не нужны ему никакие стекляшки!
        Минут через пять к ним подбежал Васька, щупленький, весь покрытый мурашками.
        — Макар,  — застучал он не в лад зубами,  — папа очки уронил в море… Искали, искали… Помоги нам.
        — А чего дадите?  — брякнул Макарка и сам удивился этому вопросу, потому что никогда заранее ничего не требовал.  — Рубль дадите?
        — Шкуродёр!  — Васька с презрением посмотрел на него и пошёл назад.
        Макарка глотнул сухой шершавый ком. Он тут же вспомнил, что недавно Васяткин папка дал ему ни за что шестьдесят три копейки. И Макарка встал с гальки, поправил ласты и крикнул:
        — Дурной ты, Васятка! Шуток не понимаешь…
        Он подобрал с камней маску с дыхательной трубкой и, перегнав Васятку, вошёл спиной в шумящее море. И быстро поплыл к тому месту, где всё нырял Васяткин папка, без очков, со странным — беспомощным и растерянным — лицом.
        — Подкрепление прибыло,  — сказал Александр Иванович.  — Давай, брат, помогай. Утопил свои единственные окуляры для дали, других в запасе нет… Скандал!
        Макарка вдохнул через трубку побольше воздуха и нырнул, мелькнув ластами. С силой загребая руками, быстро добрался до дна, коснулся его рукой и сквозь мутноватую воду стал вглядываться в россыпи камней, в бородки тёмно-зелёных вьющихся водорослей, в язычки волнистого песка. Начал шарить обеими руками по бугоркам и впадинам дна.
        Когда воздух кончился, он вынырнул, резким выдохом вытолкнул из трубки воду, втянул полные лёгкие свежего воздуха и опять пошёл вниз. Он ввинчивался в плотную воду, вспоминал передёрнувшееся от презрения Васяткино лицо и думал: «Хорошо бы найти эти очки — его папка невредный, не раз угощал конфетами и даже давал мелочь на выстрелы. Если найду очки, может, ещё чего-нибудь даст. Сам, без намёков. Он, как и Алькин отец, не из бедных и прижимистых…»
        Его руки, шаря по дну, столкнулись с чьей-то рукой. И Макарка увидел сквозь овальное стекло маски остроносое лицо с широко открытыми глазами: Андрюшка! Тот плыл у самого дна, раздвигая руками водоросли, и тоже заметил Макарку и, кажется, даже подмигнул ему. Занятный парень… Не похож на курортника!
        Запас воздуха кончился, Макарка пошёл вверх и нечаянно крепко стукнул кого-то плечом. Вынырнул и увидел перед собой Альку.
        — Не таранить своих!  — крикнул Алька и в шутку потянул Макаркины плавки. Возможно, он стащил бы их до колен, но тот успел увернуться.
        Да, Алька не усидел на берегу и тоже решил попытать счастья. Чем чёрт не шутит! Неплохо бы ему найти эти очки и непринуждённо, с улыбкой подать Васькиному папе: «Простите, вы не эти потеряли?» Интересно бы в этот момент посмотреть на лица Андрюшки и Васьки!
        Очки могло отнести поглубже, и Алька решил нырнуть не там, куда опять погрузился Макарка. Он набрал полную грудь воздуха, сложил лодочкой руки, но в это мгновение из воды выскочила худая тёмная рука, сжимавшая большие роговые очки…
        Алька в душе ругнулся: маленький, два слова правильно не скажет, а сноровистый! В два счёта обойдёт тебя.
        Макарка вынырнул и стянул с лица маску:
        — Сыскал… Берите!

        Глава 24. Матрацный капитан

        Александр Иванович бросился к Макарке, взял очки и надел их.
        — Да ты, Макарка, настоящий аквалангист! Спасибо! Что бы я делал без очков? Как ты нашёл их?
        — Да что я… Ничего такого… Я привычный… Они за камнем лежали…  — застеснялся Макарка и уже не ждал от Васяткиного папки никаких подарков.
        — А теперь, ребята, погребли к берегу, пусть матрац отдохнёт, да и сами…  — сказал Александр Иванович и потянул матрац.
        Алька плыл сзади тихим, расслабленным брассом: он, как приказал себе раньше, не хотел и пальцем коснуться этого матраца. Он плыл и поглядывал на Андрюшку. Откуда он? Что ему надо в их компании?
        — Па, мы ещё три минутки поиграем… Можно?  — попросил Васька.
        — Но чтобы не больше,  — строго сказал отец и пошёл через пенный накат.
        — Ребятки!  — закричал Андрюшка.  — Объявляю конкурс… Победитель тот, кто встанет обеими ногами на матрац и простоит полминуты! Кто первый?
        Первым вызвался Васька. Он вполз животом на матрац и стал толчками продвигаться к середине. Закинул на него одну коленку, другую и встал на четвереньки.
        — Ну-ну, Соломкин, покажи класс!  — засмеялась Ира.  — Только, чур, не держаться за матрац руками и без помощи других, всё сам!
        Вцепившись в края матраца, Васька стал приподниматься, разгибать спину. Матрац начал пошатываться, ходить под его ногами, крениться то влево, то вправо. Васька оторвал от него руки, чуть приподнялся и тотчас полетел в воду, как одеялом, накрывшись матрацем.
        Раздался хохот. Тая замолотила руками по воде:
        — Кто следующий?
        — Попробую-ка я.  — Андрюшка навалился на матрац и влез на него. Матрац тоже кренился и качался, сбрасывая его с себя, как норовистый, необъезженный конь неопытного всадника. Андрюшка и секунды не простоял на матраце и бухнулся головой в море.
        «Так тебе и надо!» — подумал Алька и тоже решил попытать удачи. Он кое-как вскарабкался на шаткое плавсредство — оно моталось и дёргалось под ним, излишне чутко реагируя на каждое его движение. Встал на колени, но только собрался выпрямиться, как матрац накренился. Наконец Алька оторвался от него, на какую-то долю секунды встал и под общий смех, обдавая ребят брызгами и подняв большую волну, шлёпнулся в воду.
        Он решил ещё раз попробовать, однако на матраце уже сидел Макарка, худенький, неровно загоревший, с дрожащими от озноба губами. Андрюшка, подзадоривая его, крикнул:
        — Ну, Макарка, соверши сегодня свой второй подвиг! Хоть и многовато для одного дня! Мы на тебя смотрим!
        И Макарка оторвался от матраца и встал, чутко и зорко соблюдая равновесие. И лишь когда Тая толкнула край матраца и он дёрнулся, Макарка лихо прыгнул в воду. «Ловко!  — восхитился Алька.  — И всё потому, что местный… Мне бы так!»
        — Вася, что тебе сказали? Вылезайте!  — крикнула Васина мама, и Андрюшка, не говоря ни слова, вскинул матрац на голову и понёс.
        Алька окинул берег: Ромка сидел на лежаке среди сложенной одежды, мать шла вдоль моря, пряча волосы под розовую резиновую шапочку. Видно, готовилась двинуться в свой обычный маршрут — до буя, от него — до другого и третьего, потом — назад. Мать любила эти заплывы, говорила — и приятно, и полезно; незаметно сгоняется лишний вес. Отца на берегу не было — наверно, всё ещё был в море.
        За Андрюшкой бежали девчонки и, на ходу брызгая в них воду,  — Васька с Макаркой. Алька подождал, вышел из моря после всех, показывая этим, что он не с Андрюшкой, а сам по себе.
        Андрюшка сел на гальку, и ребята окружили его. Они смеялись и о чём-то спорили. Алька не слышал, о чём. Он подсел поближе. Однако громкий говор, смех, шум наката и теперь мешали что-либо разобрать. Алька переместился ещё метров на пять. Стало слышней. Но не до последнего слова.
        Алька не вытерпел и сел рядом с ребятами.
        Андрюшка придумал игру: поднял синевато-зелёный обкатанный камешек и спросил:
        — А ну, что за камень? Даю на раздумья минуту.
        — Яшма!  — выпалила Ира.
        — Пара… Ну, кто ещё?
        — Это трас,  — сказал Вася.  — Ну, окаменевший вулканический пепел…
        — Правильно, пять.  — Андрюшка разрывал руками жаркую гальку и показывал ребятам камешки: оранжево-чёрные «полинезийцы», крапчатые «лягушки», обломки кварца, а когда ему это наскучило, улыбнулся: — Айда после пляжа ко мне. Покажу свой госпиталь. Входной билет — кусок рыбы или сыра, можно и плавленого. Больной — очень редкий… Скоро будет выписан… Торопитесь!
        — Сказки всё рассказываешь,  — заметил Алька.
        — Приходи — посмотришь.
        — А ты где живёшь?  — спросил Васька.
        — Недалеко отсюда…  — сказал Андрюшка.  — Один за «петуха» доставил нас прямо в «гостиницу».
        — Рыжий?  — воскликнул Васька.  — Ты живёшь в хорошем чистом доме. Пять минут ходу от моря и столовая рядом…
        — Всё точно!.. Васька, ты сегодня всех за пояс заткнул. Ну прямо телепат!
        Хохот встретил эти слова Андрюшки.
        — Ну и как живётся у его сестры?  — спросил Васька.  — У неё тоже рыжие волосы растут из ушей?
        — Приходите — увидите! А кто из вас умеет ходить на руках?  — вдруг спросил Андрюшка и с вызовом посмотрел на Альку.  — Хотите, в две минуты дойду до Васиного папы?  — Никто не успел и рта раскрыть, как Андрюшка опёрся крепкими руками о гальку, вскинул, прямо-таки выстрелил в небо ногами и пошёл к лежаку, на котором сидел Васин папа, легко вскочил на ноги и прибежал к ребятам.
        «Да, они обходятся без меня, а я, оказывается, ещё не всё умею,  — подумал Алька,  — а ведь и это может пригодиться в жизни…» Не везло ему на этом юге, особенно сегодня… Даже самому странно было. Отчего всё это? Неужели он хуже Андрюшки?
        Алька взял себя в руки, потому что понял: он должен срочно что-то сделать, что-то такое, чтобы доказать всем им, что он не лыком шит.
        — Пошли… Махнём до буя!  — Алька искоса посмотрел на Андрюшку.
        — А что, хорошо!  — отозвался тот.  — Как вот быть с Васей и девочками? Разве им доплыть?
        — Я на матраце,  — нашёлся Вася.  — Только маме с папой не говорите.
        — Можно и без маленьких,  — сказал Алька.  — Можно даже наперегонки — кто кого.
        — В другой раз,  — ответил Андрюшка.  — Сплаваем на этот раз на матраце.
        — И ты будешь капитаном матраца!  — обрадовался Васька.
        — Андрей — матрацный капитан! Это звучит!  — закричал на весь пляж Алька и захохотал.

        Глава 25. Осколок стекла

        Вдруг его взгляд упал на осколок стекла, блеснувший на серой гальке. «А что… Что, если?  — внезапно мелькнуло в его голове.  — Что, если попугать Андрюшку и одним разом сбить с него всю спесь и узнать, на что он способен? И все узнают… Вот было бы здорово!»
        У Альки даже сердце вздрогнуло от такой удачи.
        Он вскочил. Никто не смотрел в его сторону, и Алька поднял осколок. Стараясь не порезать пальцы об острые края, спрятал в карманчик плавок и побежал к морю, не чуя под собой ног, торжествуя и радуясь: гениальней и не придумаешь!
        Андрюшка отпихнул подальше от берега матрац и поплыл. За ним увязался Васька, старательно работая руками и ногами. Догнав матрац, Васька вцепился в его край, и Андрюшка поплыл к бую, держась за матрац. Васька помогал ему, колотя ногами по воде, и двигались они очень быстро.
        Алька плыл чуть поодаль, и чувство лёгкости и торжества по-прежнему не оставляло его. Вода приятно обтекала его длинное, вытянутое в стремительном движении тело, свежей прохладой касалась лица, и Алька видел перед собой красноватый поплавок буйка, тёмно-синюю гладь моря, а ещё выше — белёсые перистые облачка.
        — Эй ты, капитан-матрацник, есть ещё силёнки?  — ликующим голосом крикнул Алька, приближаясь к матрацу.
        — Хватит!
        — Буксир-то слабоват! Нужна подмога?  — Алька стукнул кулаком по матрацу.
        — Не нужна… Ты мешаешь нам…  — ответил Андрюшка.  — Отваливай в сторону!
        — А я не хочу!  — Алька вдруг стал взвинчивать себя, заводиться.  — Я сам знаю, что мне делать! А ты… ты… Тебя кто звал сюда?
        — Не ты,  — с насмешкой сказал Андрюшка, не переставая тащить матрац с Васькой вперёд.  — Что, нельзя?
        — Можно… Тебе всё можно!  — резким, с надсадом голосом закричал Алька.
        Он быстро плыл то справа, то слева от ребят, нырял и выныривал в самых неожиданных местах то перед Андрюшкой, то за Васькой, догонял их и снова отставал. Он будто играл и любовался своей силой и лихостью: кто ещё умеет плавать так, как он? Он уже не мог сдерживать себя, его мелко трясло и било от злости и обиды, и, весь леденея, он шептал: «Сейчас ты узнаешь, как задаваться. Посмотрим, какой ты смельчак!»
        Вынув из карманчика стекло, Алька ещё раз нырнул возле Васьки и увидел в воде его работающие ноги. Вынырнул. Проплыл чуть вперёд. Плавно опустился в воду, под матрац, и взялся одной рукой за его упругое днище. И, двигая ногами, чтобы не тормозить хода, с ёкнувшим от страха и решимости сердцем с силой провёл остриём по ткани и всем телом почувствовал: вошло, прорезал!
        Алька отпрянул в сторону, разжав пальцы, выпустил осколок, вынырнул и снова принялся нырять и плавать рядом, чтобы ребята не могли ни о чём догадаться. При этом он усиленно фыркал, вертелся в воде и полным скрытого ликования голосом покрикивал на Андрюшку:
        — А ну, бурлак, чего сбавил ход? Вперёд! Вперёд!
        Андрюшка не ответил — буй был уже метрах в пяти от него.
        Алька ринулся вперёд, чтобы обогнать бурлака и заглянуть ему в лицо: очень ему захотелось это! Но прежде чем увидеть лицо Андрюшки, он увидел Васькино лицо, натянутое от старания, какое-то значительное и даже гордое, осыпанное веснушками, с кнопкой носа. И жёлтые сосульки мокрых волос возле ушей и на затылке. Увидел его тоненькую шею, худые лопатки, узкие плечики, и вдруг Альку сковал страх: «Что я сделал? Зачем? В этом матраце нет внутренних переборок, и, наполнившись водой, он сразу утонет… Что будет с Васькой, если Андрюшка испугается? Он ведь может испугаться… Как тогда добраться с Васькой до берега? Говорят, тонущих охватывает такой страх, что они цепляются за руки, за горло спасающих, так цепляются, что часто тонут оба…»
        Алька был в ужасе от того, что сделал. Вся надежда теперь была на Андрюшку, на то, что ткань, может быть, прорезана не до конца. Алька плыл рядом, и ему казалось, слышал тонкий свист выходящего воздуха, или это его сердце так часто стучало?
        — Ой, Андрюш,  — негромко сказал Вася.  — Что-то матрац худеет…
        Андрюшка повернул к нему голову, и в глазах его появилась озабоченность.
        — Где?
        — Н-не знаю, но матрац стал мягче,  — вздрагивающими губами вывел Вася.
        — Стой, не пугайся… Сейчас проверю! Отцепись на минуту от матраца, я его переверну…  — попросил Андрюшка.  — Сможешь? Ты ведь хорошо плаваешь. Вась… Ну отцепись!
        Васино тело онемело. Его словно пронзило острейшими иголками. Он попробовал разжать одеревеневшие пальцы, но не смог. Ещё одно, ещё одно усилие над собой и…
        — Вась, ты что? Я переверну матрац, и ты снова возьмёшься за него!
        Вася вдохнул побольше воздуха и разжал пальцы. Андрюшка перевернул матрац и стал быстро водить рукой по его поверхности.
        Вася двигал руками и ногами и медленно плыл к берегу. Страх проходил. Дыхание стало ровней и мягче.
        — Всё в порядке! Нашёл…  — Андрюшка крепко зажал рукой в одном месте уже сильно похудевший матрац.  — Хватайся! Поплыли в обратный!
        Вася коснулся руками обмякшей ткани. Андрюшка, сопя и отдуваясь, заработал ногами. Вася стал помогать ему.
        — Ребята, что с вами?  — послышался рядом взволнованный Алькин голос.
        — Сам не видишь? Торпеду получили в днище или краб клешнёй перекусил!  — крикнул Андрюшка.
        — Я помогу вам… Можно?  — сорвавшимся, полным вины и отчаяния голосом спросил Алька.  — Сменить тебя? Я тоже могу зажимать…
        — Толкай матрац к берегу!  — меж бровей у Андрюшки была зажата глубокая морщина, а глаза были непривычно угрюмые.
        Алька пристроился возле Андрюшки, иногда касаясь плечом его плеча, и старался изо всех сил помочь ему.
        — Приплыли, земля!  — Андрюшка коснулся ногами дна.  — Теперь плыви сам…
        Вася без труда отпустил матрац и поплыл. Страх совсем исчез — ни одной холодной иголки уже не было в теле. Однако когда ноги дотронулись до дна и Вася почувствовал полную безопасность, он посмотрел на берег и снова заволновался: достанется же ему от родителей, если узнают обо всём!
        — Андрюш,  — попросил Вася,  — не говори моим… Ладно?
        — Не скажу.
        — Аль, и ты…
        — Будь спок,  — устало сказал Алька, глядя перед собой,  — Алька умеет хранить тайны.
        Андрюшка кинул на плечо совсем сморщенный, перевалившийся на две части матрац и понёс на берег. В двух шагах от него брёл Вася, на него вдруг навалилась слабость, и он едва передвигал ноги, но крепился: никто, никто не должен догадаться о том, что случилось в море.

        За ними на берег вышел Алька. Он чувствовал огромное облегчение, что всё обошлось, и клял себя за всё, что сделал. Как смог он пойти на это? Как теперь он будет смотреть в глаза Васи?
        Вдруг Алька увидел мать. Она медленно ходила в своём ярком купальнике с блестящей цепью на поясе вдоль кромки моря и пристально вглядывалась в гальку под ногами. Будто искала камешки, но Алька-то знал, что у неё никогда не хватит терпения искать эти камни. И всё-таки она что-то искала! Что?
        Альке сейчас было не до неё, и он побежал к ребятам.
        — Изрядная пробоина,  — сказал Андрюшка, рассматривая совсем уже бездыханный матрац, и остановил на Альке долгий, внимательный взгляд.  — Сантиметра два… И ровненькая, будто ножницами… Даже странно как-то…
        — Ерунда! В мастерскую надо отнести — запросто заклеят!  — стал жарко уверять Алька.  — Поставят латку и возьмут копеек пятьдесят — не больше…

        Глава 26. Кольцо

        Хотя Алька и обещал не говорить Васиным родителям о случившемся, Вася не очень верил ему: может ради красного словца и ляпнуть. Поэтому он был рад, что Алькино семейство запаздывало к обеду. Успеть бы поесть без них! Вася быстро расправился с первым, но, к несчастью, пришлось долго ждать второе… Всегда вот так: когда что-то срочно нужно, оно запаздывает, и наоборот.
        — Где же наши соседи?  — спросила мама.  — Они всегда такие аккуратные.
        — Успокойся, идут,  — сказал папа, и Вася тревожно задвигался на стуле.
        Впереди, как всегда, любезно кланяясь и здороваясь с сидящими за столами, через зал шёл Виктор Михайлович, за ним — жена, их старые родители, а уж в конце шагало младшее поколение. Однако заключал шествие, как следовало бы, не самый младший, Ромка, а Тая.
        До сих пор Алька был не совсем понятен Васе. Он вроде бы и щедрый и весёлый, но и заносчивый; он и не трус и может быть настоящим другом, но и насмешливый, и нахальный, и презрительный, и возможно даже, мстительный, и любит порабощать тех, кто слабей его. Какой же он всё-таки?
        И вдруг у Васи мелькнуло: вот бы познакомить Альку с Иваном Степановичем! Может, захотел бы написать его портрет… Уж дед разобрался бы, какой он, и Васе стало бы понятней, что он за человек.
        Всё Алькино семейство уселось за стол молча, без обычных шуточек и пересмешек. Лица были усталые и хмурые. Вера Аркадьевна, ещё утром, ещё два часа назад такая счастливая, яркая и красивая, сейчас непонятно потускнела, потеряла живость, будто лишилась всех красок.
        Какое несчастье может случиться здесь?
        Одна лишь Тая не изменилась. Её черные бойкие глаза посверкивали даже ярче обычного, в губах пряталась улыбка, и она дружелюбно поглядывала на Васю.
        Мама с папой сразу почувствовали настроение соседей, и от Васи не могло укрыться, как мама несколько раз порывалась спросить, в чём дело. Да не решилась. И Вася отлично понимал маму: она не хотела каким-нибудь неуместным вопросом задеть, обидеть соседей. Сами скажут, если захотят…
        Соседи за обедом ничего не сказали. Вася дождался возле двери столовой Альку и с ходу спросил:
        — А мы были у Ивана Степановича. Ну, в его мастерской. Картин в ней — завались! Он и меня написал…
        — Это правда, что его картины висят в галерее в Феодосии?  — спросил Алька.
        — Правда! Одна даже висит в нашей библиотеке, они и в «Огоньке» помещались, и на открытках. Хочешь, я тебя познакомлю с ним? Он любит писать ребят.
        — А чего ты так стараешься за меня?  — Алька подозрительно, с иронией посмотрел Васе в глаза, и тот смутился.
        — Да ничего… Просто так… Скажи, у вас что-нибудь случилось?
        — Случилось,  — ответил Алька и ушёл.
        Из столовой вышла Ира и сказала, что Таина мать, купаясь в море, потеряла обручальное кольцо.
        — Как же она могла его потерять?  — удивился Вася.  — Её кольца туго сидят на пальцах.
        — Пальцы в море становятся тоньше,  — со знанием дела ответила Ира,  — и самое главное, тётя Вера не помнит, где потеряла: на пляже или возле буя, за который она держалась. И возле какого буя…
        — А я уж решил, что-нибудь стряслось, что у них кто-то умер,  — сказал Вася.  — Подумаешь, кольцо!
        — Ничего ты не понимаешь, Соломкин!  — накинулась на него Ира.  — Ты знаешь, что оно изготовлено по особому заказу из золота самой высокой пробы и стоит больше двухсот рублей?
        — Ну и что?  — не сдавался Вася.
        — Ты рассуждаешь, как младенец!  — возмутилась Ира.  — Это же так красиво: золото — благородный, вечный металл, и это кольцо и все другие украшения так идут тёте Вере… Какая красавица — в фильмах такую редко увидишь! А как она одевается! Да что тебе говорить, не поймёшь!
        — Зато ты всё понимаешь!  — отрезал Вася и мельком подумал, что его мама тоже неплохо отзывалась о Вере Аркадьевне.  — Все сидят, как на похоронах, а вот твоя Тайка не очень-то грустит! Сбегай, посмотри на неё! Съела? А ты мне — благородный, вечный…
        — Соломкин, я тебя не узнаю!
        Через каких-нибудь полчаса весь пляж знал о потере кольца. Со спасательной станции по радио передали, что нашедшего кольцо просят принести его за большое вознаграждение на станцию. Из объявления, прикреплённого кнопками к дереву, узнали и сумму обещанного вознаграждения — сто рублей.
        В этот день Вася видел, как Алькино семейство по нескольку раз прочёсывало пляж в том месте, где Алька обрабатывал мать «Аидой», где она бродила вдоль моря. Даже грустный носатый дедушка с бабкой участвовали в поисках кольца. Но рьяней всех трудились Виктор Михайлович с Алькой: они разрывали руками гальку, перекладывали её с места на место, пересыпали мелкие камешки и песок в руках им старательно помогала Ира; зато Тая не слишком утруждала себя: носком босоножки рассеянно отодвигала камешки… А возле буёв покачивалась шлюпка с флажком на корме, и знаменитый Митька в маске нырял и подолгу не появлялся на поверхности. Вера Аркадьевна, козырьком приставив ко лбу ладонь, смотрела на него, и столько во всей её фигуре было напряжения и ожидания, что невольно было жаль её.
        Перед ужином Васин папа сказал:
        — Давайте на этот раз поужинаем попозже… Они все такие несчастные, даже как-то неловко смотреть на них.
        Мама согласилась, однако в столовой они застали всё Алькино семейство.
        — Узнали про вашу неприятность. Очень сочувствуем. Рады бы помочь, но как?  — сказал папа.
        — Легко потерять, да трудно найти,  — грустно проскрипел носатый дедушка.
        — Знали бы, что такое стрясётся, не поехали бы сюда,  — выдавила бабка, и толстое лицо её прорезали брезгливо-властные морщины у рта.
        — Да бросьте вы,  — сказал Виктор Михайлович.  — Зачем так убиваться? Одно посеяли, другое закажем… Получше этого будет!
        — Заказать-то закажем, но я так привыкла к нему.  — Вера Аркадьевна вдруг всхлипнула, вытерла платочком нос и положила на стол смуглую руку, безымянный палец которой был без кольца…  — Видите, нет его, нет… Не могу поверить… Словно себя потеряла.
        Она и вправду потеряла что-то гораздо большее, чем это кольцо. Потеряла свою лёгкость, беззаботность, весёлость, и её смуглые плечи, прямая шея, маленькие уши с золотыми серьгами, небольшой с горбинкой нос и очень красивые, мягкие, бархатные глаза — все это оставалось при ней, но было уже не таким ярким, броским и уже не излучало радости.
        — Может, ещё найдётся,  — сказал Алька.  — Не ты первая потеряла. И часто находили. Особенно спасатели со станции. У них большой опыт по этой части.
        — Иголку в стогу сена найти легче — море-то какое!  — подал голос дедушка.
        — Думайте о лучшем, не поддавайтесь панике,  — сказал Виктор Михайлович, с аппетитом грызя ножку цыплёнка.  — Не то теряют люди… Сами-то живы-здоровы? Одни твои переживания, Вера, стоят три таких кольца. Уж поверь мне! Плюнь на него.
        — Это на обручальное плюнуть?  — вскинула мокрые ресницы Вера Аркадьевна.  — Что ты говоришь, Витя…
        — Береги себя, а не то, что на тебе. То, что на тебе, дело наживное. А мы с тобой, сама знаешь, не из ленивых…
        — А память о нашем с тобой дне?
        — Чепуха всё это. Условность! Кусочек дорогого металла — и всё! Заменим его другим кусочком, только более дорогим — и всё будет в порядке. Та же память. Возьми себя в руки.
        — А как бы вы отнеслись к этому, Валентина Петровна, случись такое у вас?  — спросил вдруг Виктор Михайлович.
        Мама пожала плечами:
        — Было бы жаль, конечно. Да что поделаешь? Как-нибудь пережила бы…
        — Слышишь, Вера? Очень точно сказано.
        Вера Аркадьевна махнула рукой. Внезапно в разговор вступил Васин папа. Он как-то странно, чуть виновато и смущённо улыбнулся, как будто заранее просил не обижаться на него, если что-то скажет не так:
        — А если попросить Макарку, а? Первоклассный ныряльщик… Я вот очки свои по ротозейству утопил, так он в несколько минут…
        — Отыскал? Что вы говорите!  — не поверил Виктор Михайлович.  — А кто это?
        — Да один мальчишка… Помнишь, был у нас в гостях…  — напомнил Алька.
        — Ага, вспомнил! Так вы думаете, он сумеет?
        — Саша пошутил,  — вмешалась Васина мама.  — Если кольцо потеряно возле буя — там же глубоко, Макарка не донырнёт. Уж если такой опытный спасатель, как Митька, не найдёт, то Макарка и подавно. Да и мало ли что с ним может случиться… Не стала бы я просить его.
        — Ну, разумеется, не надо,  — сказала Вера Аркадьевна,  — это не детское занятие…
        В этот вечер, встретив Макарку на набережной, Вася подозвал его и спросил, знает ли он что-нибудь о потерянном золотом кольце. Макарка кивнул головой.
        — Его мать сотню обещает тому, кто найдёт,  — сказал Вася.
        — Сто рублей?!  — ахнул Макарка.  — Два велосипеда можно купить! Не брешешь?
        — Надо мне врать… Вон в объявлении сказано!  — И Вася подвёл Макарку к акации.  — Читай!
        — Ого!  — Макарка почесал в затылке.  — У буя, говоришь, могла обронить? Там для меня безнадёга: мешочек для воздуха маловат,  — он показал на грудь.  — Пока дойдёшь до дна, пора выскакивать, да ещё башка потом будет трещать… Пробовал.
        — Митька и тот оказался слабаком. Да и неизвестно в точности, где она потеряла.
        — Ну я пошёл,  — как всегда заторопился Макарка.
        Прошло два дня, и все почти забыли об этом кольце или делали вид, что забыли. Одни лишь грустные глаза Веры Аркадьевны говорили, что она ничего не забыла. На третий день во время обеда в столовой послышались знакомые шмыгающие частые шаги, и возле их стола появился Макарка. Алькино семейство сидело спиной к нему, и когда между Виктором Михайловичем и Верой Аркадьевной протянулась чёрная от грязи и загара, сжатая в кулачок рука, Алькин отец вздрогнул и поперхнулся:
        — Это что ещё за фокусы?
        Кулачок разжался, и на белую скатерть с лёгким звоном легло гранёное золотое кольцо.
        Вера Аркадьевна, не поверив своим глазам, схватилась за виски и вскочила со стула.
        — Кольцо? Откуда оно? Это ты его нашёл?
        — Я,  — выдавил Макарка и почесал ногу в драной сандалии.
        — Какой ты замечательный мальчик!  — Вера Аркадьевна вдруг обняла его, маленького, исцарапанного, нестриженого, в грязной майке.  — Как я тебе благодарна! Да я ничего не пожалею для тебя, я озолочу тебя… Забыла, как тебя звать?
        — Макаром,  — подсказал Алька.
        Вера Аркадьевна поспешно взяла двумя пухлыми пальцами с ярким маникюром кольцо, точно оно могло куда-то исчезнуть со стола, внимательно осмотрела его, прочитала тонкую, выгравированную в честь брачного союза их сердец надпись, осторожно надела его на безымянный палец и задвинула как можно дальше, надёжней, чтобы никогда больше не соскользнуло. И заулыбалась, засияла, засветилась. Ещё раз порывисто обняла Макарку, прижала к груди, приподняла и поцеловала в щёку.
        Потом, всё ещё улыбаясь, сказала:
        — Подожди нас, Макарка, у дверей… Я сейчас доем и выйду… Я никогда не забуду тебя!
        Макарка, смущённый и счастливый, шмыгнул к выходу.
        — А что я вам говорил?  — сказал Васин папа.  — Макарка в этом деле великий человек! А вы не верили. Да и сам я не очень верил… Бывают же такие чудеса!

        Глава 27. Юбилейный

        В жизни Макарки началась плохая полоса. Деньги на велосипед копились очень медленно — иногда по десять — двадцать копеек в день, а иногда и одной копейки не добывал. Мамка давала редко: санитарки-уборщицы получают негусто, в другом месте не подработаешь — здоровья нет; комнату курортникам не сдашь — сами ютятся в казённой комнатёнке, а расходы на еду немалые. Больше всего ему перепадало от тёток — жалели его.
        Сейчас Макарка шёл к Герке, своему главному должнику: он одолжил месяц тому назад на ружьё для подводной охоты трёшку; целую трёшку отдал по легкомыслию этому оболтусу и трепачу, который не брезговал ничем и даже отобрал у Васяты компас на ремешке. Герка клятвенно обещал в недельный срок вернуть и при этом дал слово, что разрешит ему брать свой взрослый велосипед; раза два Макарка брал, да не дотягивался ногами до педалей, а кататься стоя над рамкой — небольшое удовольствие. Лучше уж бегать на своих двоих!
        Макарка шёл по узкому пыльному проулку меж низких домиков под старой черепицей и был уверен, что и сегодня Герка ему не вернёт долг, и вообще вернёт ли когда-нибудь? Уж если его так провела с этим золотым кольцом взрослая красивая тётенька, так что же ждать от Герки?
        Дураком был, лопухом, что поверил и дал в долг, и ещё большим ослом, что поверил в ту бумажку, прикреплённую к акации. Знала бы мать Альки, как трудно было нырять! У всех трёх буёв нырял по многу раз, едва-едва добирался до дна и лихорадочно оглядывал гальку, рылся руками в иле и водорослях, и потом, почти теряя сознание, пробкой выскакивал наверх… И так два дня, два дня подряд! Дома почти не был, некогда было даже кур покормить. Исхудал он за эти два дня — ещё больше выступили рёбра, лицо заострилось — одни кости да кожа. Это кольцо он не увидел, увидеть его было невозможно, а нашёл на ощупь, в водорослях. Сердце заколотилось от счастья — урра! Теперь у него наверняка будет велосипед, и можно купить не самый дешёвый, а навести справки и выбрать получше и специально съездить за ним в Феодосию или даже в Симферополь! О своей находке Макарка решил никому не говорить. Кое-что о таких находках он знал; помнил разговор буфетчика турбазы с дежурной по пляжу; та нашла золотую серьгу и спрашивала, полагается ли ей что-нибудь от её владельца. Буфетчик ответил, что по закону ей полагается не то половина, не
то четверть стоимости потерянной вещи, но некоторые не возвращают находку, а сбывают куда-то за полную стоимость и все денежки кладут в свой карман.
        Макарка не знал, как поступила дежурная по пляжу, но он никогда бы не сбыл это кольцо на сторону, потому что так делать стыдно, а ещё и потому, что на бумажке, прикреплённой к стволу акации, твёрдым, аккуратным, округлым почерком была выведена цифра «100». Половину мамке — всё-таки жаль её, хотя и кричит на него, и дерётся, и грозится сдать в детдом, а половину — себе.
        Алькина мать так обрадовалась — не ожидал!  — и через несколько минут вышла из столовой. Пока они шли вдвоём к их корпусу, она всё время нахваливала его и даже гладила по спутанным, жёстким от морской соли волосам. Привела в комнату, где был шкаф с одеждой, широко распахнула створки и, показав на Алькины и Ромкины майки, тенниски и трусы, сказала: «Выбирай, мой мальчик, ничего не жалко для тебя!» Макарка смутился и сник. Тогда она сорвала с плечиков белую майку с короткими рукавами и с каким-то изображённым на груди поющим — рот раскрыт — парнем с орлиным носом и волосами ниже плеч и сказала: «Нравится? Носи, пожалуйста, на здоровье… Я век не забуду тебя». Он взял майку и побежал. Его душили слёзы, он хотел выбросить эту тряпку, разорвать на клочки, но это было бы глупо: всё-таки вещь, лучше, чем ничего. Только теперь он будет поумней: и раньше он недолюбливал этих приезжих, а сейчас… Обманщики, хитрые и нечестные люди! Обещают и пишут на листке одно, а делают совсем другое! Дурак он, что принёс кольцо сам, надо было послать какого-нибудь взрослого — всё отдала бы, выложилась бы, как обещала в
объявлении!
        И чтобы мамка не подумала, что он где-то стащил эту майку, он спрятал её на дно нижнего ящика в старом комодике.
        …Макарка толкнул ногой ядовито-голубую калитку, за которой жил Герка. Тот был выше его на две головы и старше года на четыре, но Макарка не привык церемониться со старшими, особенно сегодня. После такой неудачи с этим кольцом.
        — За долгом пришёл. Отдавай… Ну?
        — Сегодня не могу…  — затянул Герка, явно хитря, что-то придумывая и выгадывая время.  — Не лезь с ножом к горлу, отдам через два-три дня, получу долг и отдам, даже с процентами.
        — Смотри, не отдай!  — Макарка хлопнул калиткой и очутился на набережной.
        Он снова подумал о золотом кольце и опять до смерти расстроился. Все его планы так неожиданно рухнули. Где же теперь разжиться деньгами? Кое-кто из местных понемногу приворовывал: то утащит книгу с лотка рассеянного продавца, то яблоко или грушу покрупней, огурец, баночку с мёдом, на рынке — гранат, дыньку, гроздь винограда, и чаще всего — из спортивного интереса. В карманы лазить боялись. Но если какой-нибудь легкомысленный курортник раздевался на пляже и уходил в далёкий заплыв, кое-кто, оглядываясь, лихорадочно шарил по карманам и нередко становился владельцем мелочи, нескольких скомканных рублей или ручных часов… Часы — это если очень повезёт!
        Макарка никогда не пробовал воровать. Однажды, года два назад, он видел, как по набережной зигзагами сломя голову мчался курчавый парень в празднично красной рубахе и джинсах, а за ним с криками: «Держи его, держи!» — гнались мужчины. Наперерез этому парню, потному, загнанному, кинулись какие-то люди, схватили его. Парень вырывался, но людей было много, а он один. Он отбивался ногами, бодался. Ничего не помогло. Ему заломили за спину руки, скрутили и вгорячах давали ему такие пощёчины, что красивая голова парня откидывалась из стороны в сторону; и те, кто отвешивал удары, с чувством, с яростью приговаривали: «Будешь знать, как брать чужое?! Будешь, выродок? Будешь, дармоед?!» Жалкого, опозоренного, с затравленными глазами, окружённого толпой зевак, его повели в отделение милиции.
        Нет. Макарка не хотел быть похожим на этого парня. Если что-нибудь находил на набережной или пляже — забытые кем-то плавки, полотенце, детскую игрушку или деньги — это он мог взять (не он — другой бы взял), но чтобы лезть в чужой карман или потихоньку слямзить с прилавка — это было не по нему. Но деньги были нужны, ах как нужны ему деньги, и он так непростительно сглупил вчера с Алькиной матерью… А ведь по виду не скажешь, что она такая!
        Макарка остановился возле бочки с квасом. Две девчонки, беленькая и рыжеватая, в коротеньких халатиках, с мокрыми волосами — бегали купаться по очереди,  — поигрывая тонкими бровками, весело торговали. Макарка подошёл сбоку:
        — Дай маленькую… Денег нет — пропился..
        Беленькая хохотнула, налила ему полную кружку и обернулась к подружке. Макарка стал пить сладковато-терпкий, не подкисший ещё квас и вдруг увидел у своего локтя, на откинутой металлической полке, порядочную кучку денег — всё больше медяки, но попадалось и серебро, и в сторонке даже лежал блестящий юбилейный рубль со статуей Победы — женщины с мечом в вытянутой руке. Девчонки, повернувшись к нему спиной, беззаботно хихикали, слушая зубоскальство высокого парня, а этот юбилейный лежал у самого края, ну у самого-самого… Макарка и подумать не успел, что нельзя так беспечно работать в торговой точке, как его худые, ловкие пальцы мигом и совершенно бесшумно отодвинули эту монету и прижали к ладони. Он сам удивился ловкости и скорости её исчезновения и уже хотел посмеяться над девчонками, пожурить их — так работая, запросто проторгуетесь!  — посмеяться и вернуть им, воронам и ротозейкам, рубль.
        Хотел, да что-то остановило его. А чего, собственно, возвращать? Ему позарез нужны деньги, его только что надули — и не на рубль! Если бы на рубль, не горевал бы. Бессовестно надули и не собирались возвращать, а он почему должен?
        Макарка опустил тяжёлый, холодком прожёгший через карман рубль и побрёл по набережной. «Как они со мной, так и я с ними»,  — думал он. Хорошо бы попросить кого-нибудь, даже хотя бы Герку — не откажется, должник — поколотить Альку, двинуть кулаком по его длинному носу, чтобы брызнула из его туннелей юшка! Да и с другими, кто вертится возле Альки, ходить — только время терять!
        Итак, собственный велосипед был на рубль ближе к нему. И как всё просто! И совершенно безопасно — надо только с умом действовать. Есть даже в этом что-то заманчивое: знаешь — нельзя, могут схватить и опозорить, как того курчавого парня. Могут, а ты вот не боишься, ты сильней этого, сильней и выше трепотни взрослых, учителей о том, как положено вести себя. А пошли они, все эти учителя, как и курортники, подальше! У самих всё есть, вот и учат…
        Возможно, стоит всерьёз этим заняться. Ни от кого не будешь зависеть, и денежки будут, и велосипед…
        Макарка шёл, маленький и худющий, среди пёстрой круговерти взрослых людей, рослых, плечистых, загорелых, громкоголосых. Счастливых. С твёрдым заработком. Он шёл и мечтал поскорей достичь их роста, их плечистости, их независимости.
        Возле газетного киоска стоял дядя Тиша, механик с винзавода, одетый не по-курортному. В синей спецовке. С худой шеей и крупным кадыком. Он подозвал его к себе.

        Глава 28. Папка

        Макарка подошёл.
        — Видал Гришку? Ну своего отца…  — спросил дядя Тиша и показал подбородком вперёд и чуть влево, где рядом с газоном шёл рослый мужчина в белой — в сетку — тенниске, с широким модным ремнём. Он вёл за руку девочку лет трёх в панамке и жёлтых трусиках. С косичками.
        Макарка ничего ещё не понял, но почувствовал во всём теле испарину. Даже на лбу выступил пот. На какое-то мгновение он оцепенел. А когда Макарка пришёл в себя, он понял, что ему нет никакого дела до папки. Без папки куда лучше: не надо бояться, что его вызовут в школу за двойки и драки, что он поколотит за что-то. Короче — совершенно ясно, что никакой нормальной жизни с папкой быть не может.
        — Какого там ещё отца?  — Макарка презрительно скривил губы.
        — Не моего же… Иди догони, поговори с ним!
        — Очень мне надо за ним гоняться,  — равнодушно ответил Макарка,  — пусть сам приходит.
        — Давно не приходил?
        — Давно.
        А если говорить точно, Макарка и не помнил, когда в последний раз был у них папка. С трудом вспомнил его маленькую, не в фокусе, любительскую фотокарточку в мамкином альбоме: с неё улыбался хитроглазый парень с сигаретой во рту, в плоской кепочке, надвинутой на правую бровь. Потом и эта единственная мутная карточка куда-то подевалась, но навсегда врезалась в память. Всё-таки ведь папка. Не было бы его — не было бы Макарки. Был у него папка, был — это точно. И отчество от него осталось навечно — Григорьевич, да и, кажется, деньжата мамка получала от него, хотя и нерегулярно и не густо — рублей тридцать в месяц, что ли. Его папка был шофёром, и Макарка однажды ездил с ним в кабине грузовой машины — ему тогда было года три, и он запомнил крепкие, широкопалые папкины руки на баранке, его напряжённый, острый взгляд, а вот лицо его, живого, Макарка давно забыл. Помнилось то лицо, на карточке. И ещё помнились ссоры дома, крики; иногда папка приходил домой пошатываясь, и по утрам мамка громко будила его, чтобы шёл на работу, в гараж,  — выгонят! Потом папка исчез. Позже из разговоров мамки с соседками
Макарка узнал, что он уехал в какой-то город на севере не то в Пензу, не то в Тамбов — с какой-то молоденькой курортницей… Опять этот проклятый курорт, все беды из-за него! Спустя несколько лет папка вернулся, однажды забежал к ним — Макарке тогда было лет шесть, взял кое-какие свои вещички, поругался с мамкой, выложил ей из бумажника несколько красненьких бумажек и снова исчез. Говорили, он переселился в соседний приморский посёлок, где был завод, и там работал на грузовой машине. Там он и женился. И вот теперь Макарка с острым, щемящим любопытством посмотрел в его сторону. Однако не хотелось, чтобы дядя Тиша заметил это любопытство. Тот с кем-то заговорил, Макарка поспешно отошёл от него и своей неторопливой, с ленцой, вразвалочку, походкой побрёл по набережной. И не спускал глаз с белой папкиной тенниски.
        Что это он здесь появился? А что за девочка в панамке?
        Вдруг Макаркино сердце словно поддели шильцем: а что если это папкина дочка? Да, да — дочка! Эта догадка была так неожиданна и нова и так встревожила Макарку, что он пошёл быстрее. Он уже был шагах в десяти от папки. Выходит, в таком случае эта девочка его почти родная сестра?
        Смех, да и только! Как же её зовут?
        Бывает же так на свете — у него есть папка, живой, невредимый и сильный, и он, его родной сын, крадётся за ним, будто боится чего. А папка ничего не знает. И есть у папки дочка, а он, Макарка, её брат, впервые видит её и даже не знает имени… Бывает же так!
        Вот папка с девочкой остановились у палатки, где продавались кондитерские изделия и кофе, и папка громко сказал:
        — Зин, дай нам пирожное, какое посвежей, пяток «Мишек» и стакан кофе.  — И протянул в окошечко рубль. Он был юбилейный, блестящий, точно такой же, какой сейчас оттягивал карман Макаркиных штанов.
        — Сейчас, Гриша…
        Папка поставил на столик под навесом стакан с мутноватым кофе, бумажное блюдечко с пирожным и протянул дочке конфету. Та стала быстро развёртывать её, блеснула серебристой бумажкой и затолкала пальцем в рот всю конфету. Макарка проглотил слюну — давно он не пробовал «Мишек», он не глотал бы конфету целиком, как баклан рыбу, а откусывал бы маленькими кусочками и медленно сосал, ждал, пока она сама не растает.
        Макарка остановился неподалёку, возле стойки, поддерживающей навес, и пристально смотрел на круглое курносое личико девочки со светлыми косичками, с вымазанными шоколадом губами и щекой (не очень-то похожа на папку, верно, пошла в свою мамку), смотрел на папку, пьющего кофе. Он пил маленькими глотками, зачем-то проводил рукой по коротко подстриженным светлым волосам, и лицо его было крепкое, загорелое, прямоносое, с твёрдыми губами и смешливым блеском в глазах.
        — Пап, пойдём?  — подняла вверх глаза девочка.
        — Сейчас, Аллочка, сейчас… Хочешь ещё конфету?
        Она закивала головой, он дал ей ещё одну конфету, и её быстрые пальцы снова принялись нетерпеливо развёртывать обёртку. И опять у Макарки сами собой потекли слюнки.
        Потом к папке подошёл незнакомый Макарке длинный парень в солнцезащитных очках.
        — Как дела, Гриш? Выходной сегодня — гуляешь?
        — Дела — полный порядок. Решил прокатиться морем, Алку взял… Нина на работе… Дела тут кой-какие есть…
        «Какие у него тут могут быть дела?  — с сомнением подумал Макарка и внезапно смертельно обиделся на папку.  — Любые, любые могут быть здесь у него дела, любые, кроме одного: зайти поглядеть на своего сына… Ну и чёрт с ним, с папкой! Нужен он мне!  — Макарка с чувством сплюнул.  — Лучше бы и не встречал его…» Впрочем, нет, не лучше. Теперь он хоть узнал, как зовут папкину дочку и новую жену и что все дела у него в полном порядке. А вот у него, у Макарки, дела были из рук вон плохи, и у мамки — неважные, нервная стала, крикливая; если бы не сёстры, помогавшие ей, совсем было бы скверно.
        — Может, тяпнем по стаканчику?  — спросил парень.  — Я угощаю.
        — Могу и я, чего там… Только я с дочкой, помни. Два стакана — и ни глотка больше.
        Парень со стуком поставил на столик бутылку портвейна, разлил по гранёным стаканам, они громко чокнулись и медленно, не отрываясь от стаканов, выпили до дна.
        — Как жизнь-то семейная?  — спросил парень в тёмных очках.  — Притёрлись друг к другу? Не отклоняешься от генерального курса?
        — А зачем? Надоело. Живём без разладу… Комнату дали. Повезло на этот раз.
        «А значит, с той курортницей и с мамкой не повезло?  — подумал Макарка и подошёл ещё поближе.  — Почему не повезло? Чего плохого сделала ему мамка?» И вдруг что-то больно сжало его внутри, и он понял, что напрасно прячется от папки. Вряд ли тот помнит его лицо, вряд ли узнает, ведь столько лет не виделись! Столько лет…
        Макарка встал почти рядом с папкой. Алка, что-то напевая, бегала вокруг столика и гонялась за прыгавшим на асфальте воробьём, клевавшим кусок брошенного кем-то печенья. Воробей не боялся девочку, однако схватил кусок печенья и на всякий случай полетел к морю.
        Макарка слушал весёлый голос девочки и смех папки, и у него вдруг слегка закружилась голова — и оттого, что он с утра ничего не ел, и оттого, что всё так невероятно, так диковинно получилось. Ну скажи кому-нибудь — не поверит.
        Внезапно папка посмотрел на него строгими глазами и спросил:
        — А ты чего всё ошиваешься около меня? Давно не видел?

        Макарка весь так и замер и чуть не присел от неожиданности: неужели узнал, почувствовал, что он его сын? И ужасно смутился и потупился. И вдруг расхрабрился и рубанул:
        — Давно!
        — Это как же понять? Надо чего-нибудь? Выслеживаешь?
        — Ничего мне не надо,  — буркнул Макарка и отошёл.
        — Ну и проваливай, если не надо.  — Папка сунул руку в карман и вытащил какую-то книжечку — похоже, удостоверение шофёра, несколько смятых рублей и одну трёшку… Зачем? Проверил, на месте ли, не спёр ли чего из его кармана Макарка?
        Макарка отошёл ещё подальше и вдруг часто заморгал.
        Что-то лезло и напирало изнутри, но он с силой прикусил губу — и напирать стало меньше. Он хотел уйти с набережной. Хотел, да не смог. Он остановился поодаль, у киоска. Киоск был закрыт. Макарка прислонился к нему спиной и издалека смотрел на папку. Макарка вдруг подумал, что ему совсем не нужно быть сыном Виктора Михайловича,  — не тот он человек, который нужен Макарке; всё у него вроде бы есть, а чего-то самого важного нет. А вот его папка хоть и прогнал его и подумал, что он жулик, всё-таки его папка. Ну ушёл от них, что поделаешь? Не он один ушёл… В Кара-Дагском у некоторых ребят вообще не было папок — и то ничего, живут себе как-то и не тужат. Но если бы папка жил с ними — было бы так хорошо. Ну пусть и побьёт когда, и поругает, и пусть мамка иногда пошлёт Макарку искать его у павильонов и автоматов с вином. Зато он всегда был бы рядом, как вот у этой Алки: спроси что хочешь — ответит, позови покататься в море или на рыбалку — пойдёт, наверно. Ну а если хорошо попросить, давно купил бы папка велосипед, и не надо бы на всём экономить, просить и клянчить, и тащить, как вот сегодня…
        Макарка издали смотрел на папку и думал.
        А что, если подойти к нему и всё сказать?
        Нельзя этого делать, никак нельзя… И опять в глазах у Макарки защипало.
        Папка долго ещё разговаривал с парнем в тёмных очках, потом пожал его руку, поймал за руку Алку, и они пошли по набережной в Макаркину сторону. Макарка спрятался за киоск, и когда они прошли мимо, вышел и посмотрел в спину папке и девочке. Вот они подошли к кассе у причала, папка купил билет и повёл дочку по залитому асфальтом причалу. Справа и слева от него стояли белобокие прогулочные теплоходы. Папка с Алкой сели на один из них.
        Макарка не пошёл на причал.
        Он присел на каменную ограду, как раз на то место, на котором несколько дней тому назад сидел Алька, ожидая прибытия теплохода из Судака, сидел и ждал, когда теплоход с папкой и сестрой отойдёт. Когда ещё увидит их? Макарка решил не говорить мамке о встрече, о том, что он услышал и узнал о папкиной жизни… Зачем говорить?
        Вокруг галдел народ, кто-то подвыпивший пел, на море громко разносилась музыка, и фотограф, стоя на пляже, снимал на фоне Кара-Дага большую группу курортниц в купальниках; они, обнявшись, расположились в воде, их красиво обдавало море, и, смуглые, загорелые, они взвизгивали и смеялись. Курортники очень любят сниматься на фоне Кара-Дага! Небось дома будут показывать всем глянцевитые цветные карточки, хвастаться… И чего им всем так нравится здесь? Чего здесь особенного?
        Меньше бы наезжало народищу — было бы тише, спокойней, и папка, возможно, оставался бы с ними. Очень много всякого случается из-за этих приезжих! Хотя и польза кое-какая имеется даже для него, Макарки, лично… А чего больше — пользы или вреда? Поди разберись…
        Макарка смотрел, как отходит теплоход, выбрасывая из скошенных назад труб с красными поясками дымок, в отрытое море, в сторону городка, в котором теперь жил его папка. Когда судно исчезло, Макарка поднялся и медленно, словно побитый, побрёл по набережной.

        Глава 29. Обломки

        — Дело близится к концу,  — сказал папа, вставая из-за письменного стола,  — всё, что мог, сделал! Пусть читает начальство. Посмотрим…  — Папа заходил по комнате, расправляя затёкшие от долгого сидения ноги.
        — Значит, скоро куда-нибудь двинем?  — спросил Вася, сидевший на барьере террасы.
        — Теперь уже скоро… На Кара-Даг к жерлу вулкана, к Золотым воротам, в Сердоликовую бухту — куда хочешь! Да, Вася,  — вдруг попросил папа,  — сбегай, пожалуйста, в «Спорттовары», купи мне новую ленту для машинки. Про Коковихина надо отпечатать на новенькой, свежей ленте. Вот тебе деньги. Заодно можешь купить себе пластилин и пострелять в тире.
        — Хорошо,  — сказал Вася и вздохнул, потому что, говоря по совести, ему совсем не хотелось тащиться в этот зной к центру Кара-Дагского, где был магазин. Не хотелось ему топать туда ещё и потому, что он думал сбегать сейчас к Ире и поговорить про Андрюшку: что с ним? Второй день не приходит. Как бы его разыскать? Они так соскучились без него — ну просто жизнь не в жизнь!
        — Не надо посылать Васю,  — сказала мама; она сидела в плетёном кресле на террасе, вязала Васе тёмно-синий свитер, и по полу двигался, разматываясь, большой клубок толстых шерстяных ниток.
        — Почему?  — папа поправил очки и посмотрел на маму.
        Лицо у мамы стало грустное, безучастное, хотя спицы не переставали с размеренной ритмичностью сновать в руках.
        — Ну хочешь, я схожу,  — сказала она.
        — Не хочу… По-моему, Васька давно освоил этот участок пути и ему ничего не грозит… Или я ошибаюсь?
        — Вася сегодня слишком много бегал и перегрелся, а на улице такая жара… Двадцать восемь в тени.
        Папа, не говоря ни слова, сбежал со ступенек террасы и своим обычным быстрым шагом пошёл по дорожке.
        Васе стало неловко: трудно ему было сбегать? Совсем не трудно! Да вот мама… Мама всегда и во всём отстаивает его интересы и хочет, чтобы ему, Васе, было лучше — и это очень хорошо, спасибо ей за всё!  — но вот всегда ли ему бывает от этого лучше? Вот, например, сейчас?
        Мама молча вязала. На террасе было тихо. Оглушительно тихо и напряжённо.
        Вася подавил вздох. Как всё неловко получилось! Давал же себе ещё в Москве слово быть твёрдым и уверенным, чтобы уметь постоять за себя, чтобы с ним считались. Давал слово, а толку? Да, папа прав, очень прав: легко давать слово и обещать и трудно делать. И ещё вспомнилась Васе собственная физиономия на холсте…
        — Мам, я схожу к Ире,  — виноватым голосом сказал Вася.
        — Сходи, только шапочку надень,  — сухо ответила мама, будто не была довольна ни им, ни собой, и Вася ушёл.
        Он шагал узкой тропинкой через парк и думал: что всё-таки случилось с Андрюшкой? Опять отцу хуже? Ещё Вася думал о Макарке: наверно, злится на него. Знал бы Вася, что так получится,  — ни слова не сказал бы ему о потере кольца. О том, что Макарка получил в награду, Вася узнал от Иры, а Ира, естественно, от Таи… Как же Вася, а потом его мама с папой возмущались! Папа сгоряча даже сказал, что это просто неслыханно, что надо немедленно пересесть за другой стол; а мама его уговаривала: нельзя быть таким нетерпимым, нужно посмотреть на этот случай более здраво — ну какой бы взрослый, не раздумывая, вручил такому пареньку, как Макарка, сто рублей? Самое лёгкое сразу осудить человека… «Где уж мне это понять!» — обиделся папа, ещё больше разгорячился, но потихоньку остыл. Они не пересели за другой стол, но теперь папа едва-едва здоровался с соседями.
        Ира с Таей сидели на террасе, и, когда Вася подходил, уже издали услышал громкий, взвинченный Таин голос:
        — Почему она так сделала? Удивляешься? То была без ума от неё, а то… Не спрашивай, ничего больше не скажу… У тебя чудесный дедушка и, наверно, мама с папой…
        — Это я,  — издали подал голос Вася, чтобы не подумали, что он подслушивает.  — Ну, чего вы здесь делаете? Пойдём искупаемся?
        — А матрац уже починили?  — спросила Тая.
        — Нет ещё, но можно и без него поплавать…
        — Пошли просто погуляем по набережной, а там и решим, что делать,  — сказала Тая.
        И они пошли. И увидели возле причала Макарку. Вася с Ирой, не сговариваясь, кинулись к нему и, перебивая друг друга, загалдели:
        — Здравствуй, Макарка! Ты чего не приходишь к нам? Какой ты, оказывается, парень! Как только нашёл кольцо? Никто не смог, а ты…
        Они галдели, а Тая стояла чуть в сторонке и смотрела на них исподлобья.
        Макарка мрачновато отстранился от ребят:
        — Захоти шибко — и найдёшь.
        — А где живёт Андрюшка, ты не знаешь?  — Ира ласково заглянула ему в глаза.  — Ну скажи, пожалуйста!
        — А зачем вам?  — глухо спросил Макарка.
        Он какими-то новыми, холодными глазами смотрел сейчас на всех них: кто они ему? Приятели? Вряд ли… В первую очередь они курортники, как Алькина мать,  — вот кто! Хорошо хоть, Альки среди них не было, а то ушёл бы, не стал бы даже разговаривать.
        — Нужно, Макарочка, очень нужно…
        Макарка, раздумывая, молчал. Они не знали всех его чувств — одна Тая могла кое о чём догадываться. Не могли они знать и того, что муж хозяйки дома, тётки Агнии, где жил Андрюшка с отцом, был двоюродным братом мужа тёти Паши, работавшей в тире, и одновременно — двоюродным братом рыбака Семёна. Так что хотя и не очень близкая, но и его, Макаркина, родня; и поэтому нельзя было отвечать ребятам опрометчиво, с бухты-барахты. Про тётку Агнию и про её родного рыжего брата-таксиста поговаривали в посёлке разное — ловкие, увёртливые. Сказать ли сейчас, где тот живёт? Не накликает он этим какую-нибудь беду на дальнюю родственницу?
        Быстро рассудив, что ребята сами могут встретить Андрюшку на улице и узнать, где он живёт, Макарка решил, что можно сказать.
        — Шагайте на Айвазовского, дом номер…  — Макарка назвал номер дома.  — Не от меня узнали… А мне с вами некогда.  — Он зашагал от них.
        Тая, стоявшая в сторонке, вдруг бросилась за Макаркой, догнала, схватив за руку, и быстро, взволнованно заговорила.
        Вася с Ирой с интересом наблюдали за ними.
        Скоро Тая вернулась повеселевшая:
        — Ну и Макарка, я не знала, что он такой… Куда пойдём?
        — Ясно, куда… К Андрюшке!  — сказала Ира.
        По дороге они купили для чайки булочку и плавленый сырок и минут двадцать спустя вошли в обширный, утопающий в зелени двор с большущим домом с длинной террасой и множеством пристроек и сарайчиков, с цветниками и беседкой, увитой вьющимся виноградом… Уютный, райский уголок — ничего не скажешь! На высоком крыльце стояла пожилая женщина в чересчур пёстром и коротком для её возраста платье, с длинными, ослепительно рыжими волосами. Видно, ей очень нравился цвет её волос, потому что она не спрятала их под платочек, не собрала в пучок, а свободно распустила по плечам — огненно-рыжий водопад!
        «Хозяйка!» — сразу понял Вася. Она отчитывала тоненькую девушку в лёгкой кофточке, которая топталась внизу, возле крыльца.
        — Ну как же так?  — удивлялась девушка.  — Уж и бельё нельзя постирать и повесить?
        — У меня не банно-прачечный комбинат!  — отвечала рыжая.  — Двора на всех не хватит, ходить негде будет!
        — И плиткой пользоваться нельзя, и утюгом?
        — А за свет вы плотите? Знаете, во сколько мне обходится электроэнергия?
        Вдруг Агния Егоровна (так звали хозяйку) заметила ребят:
        — А вам чего здесь надо? Зачем пожаловали?
        — Мы к Андрею,  — сказала Тая,  — он живёт здесь с отцом… Позовите его.
        Звать Андрюшку не пришлось — он увидел ребят, сбежал с крыльца и крепко пожал каждому руку.
        — Молодцы, что пришли! Сейчас покажу вам своего Ваську… А я не мог: возле папы всё. Напрасно он поехал в такую жарищу на юг. «Скорую помощь» вызывал, и вообще… Постойте минутку, я сейчас…  — Он взбежал по ступенькам наверх и через несколько минут вернулся.  — Папа отпустил, пошли…
        Он провёл ребят по залитой асфальтом дорожке мимо рукомойников с полочками для мыльниц и зубных щёток в угол сада. Там, неподалёку от металлической, с каменными столбиками ограды, по пояс раздетый мужчина копал яму. Он стоял уже по грудь в ней. Возле ямы лежал ящик, а точнее, клетка с набитыми на одной стороне планками. В ней вперевалку расхаживала из угла в угол большая чайка, лапки у неё были когтистые, перепончатые, а клюв — прожорливый и хищный.
        — Еду принесли? То-то…  — Андрюшка взял у Таи сырок.  — Проголодался, друг? Скоро улетишь, рыбку будешь хватать из воды, а сейчас пользуйся сырком…  — Он кинул кусок, Васька на лету схватил и проглотил.
        Ребята присели на корточки вокруг клетки.
        — Ну и хозяйка у вас!  — сказал Вася.
        Андрюшка прижал палец к губам, кивнул на мужчину, копавшего яму, и сказал полушёпотом:
        — Между прочим, её муж… Что-то строить задумали… Ещё один курятник для отдыхающих?
        Звон лопаты, скрежет её о камни и громкое дыхание мужчины раздавались рядом. Вдруг мужчина заговорил сам с собой:
        — Что такое? Кувшины какие-то… Вроде бы как в музее в Феодосии… Эй, ребята, гляньте-ка сюда!
        Андрюшка подошёл к яме и не поверил своим глазам: на дне её лежали две узкогорлые глиняные амфоры с длинными, изящно изогнутыми ручками; у одной горлышко было отбито. Они были в пятнах, щербинах, забитые песком, землёй и щебнем.
        Андрюшка спрыгнул в яму и взял целенькую амфору в руки. И глаза его засветились:
        — Амфоры! Самые настоящие… И как сохранились! Какие они: греческие или средневековые?
        — Присутствуем при археологических раскопках,  — воскликнула Тая,  — при открытии… Вот так находка!
        — Копаю, копаю, чую — лопата упёрлась во что-то крепкое, в какой-то кувшин,  — объяснил хозяин,  — думал, уж клад, а это вон тебе… Надо жене сказать… Вы покамест не трогайте их…
        Мужчина выбрался из ямы и пошёл к дому. Через несколько минут он вернулся с Агнией Егоровной. Она остановилась у края ямы и озабоченно подняла рыжие брови.
        — А ну подай мне их.
        Мужчина спрыгнул в яму и протянул амфору. Жена стала крутить её, стукать костяшками пальцев по бокам и рассматривать.
        — Вам очень повезло,  — сказал Андрюшка,  — может быть, на этом месте была гончарная мастерская или лавка, или жилище: здесь когда-то находился древний город. Эта находка может быть очень ценна для науки…
        — Ценна?  — Агния Егоровна беспокойно посмотрела на Андрюшку и других ребят, потом на мужа и протянула ему амфору: — Положи их рядышком,  — и когда тот выполнил её приказ, добавила: — А сейчас разбей их лопатой на мелкие куски… Чтобы ничего не осталось!
        — Да ты что? Нужно в музей сдать, заплатить могут…
        — Делай, что я говорю.
        — Зачем же?  — как раненый, вскрикнул Андрюшка.  — Они ведь представляют большую ценность! Их надо беречь… Дайте их нам!..
        — Найди на своём участке и береги,  — оборвала его Агния Егоровна и, видя, что муж колеблется, сама спрыгнула в яму, вырвала из его рук лопату и изо всех сил ударила по целенькой амфоре, с сухим звоном расколола её надвое и пошла, пошла без отдыха работать лопатой.
        — Не смейте!  — Андрюшка соскочил вниз, перехватил на лету ручку лопаты и отвёл в сторону.  — Вы не имеете права! Они — не ваша собственность… Есть такой закон…
        — Какой шустрый! А ну проваливай отсюдова, пока не дала по уху! Закон! Разрешила клетку с чайкой держать в саду, больного отца поселила у себя, так ты уж и обнаглел… Дай вам волю… Все убирайтесь…  — Она силой вытолкнула Андрюшку из ямы и принялась ещё яростней рубить амфоры. Скоро от них остались мелкие обломки. Ребята отошли, и у Андрюшки прыгали и тряслись от ненависти и презрения губы.

        Муж тоже недоумевал, пожимал плечами, виновато поглядывал на ребят, и Агния Егоровна раздражённо закричала на него:
        — И ты олух, не лучше их! Ты понимаешь, что будет, если учёные пронюхают? Огородят весь участок, раскопки устроят, нас выселят, дом снесут… Ты понял теперь или нет?
        — Пошли,  — отрывисто сказал Андрюшка, взял клетку и двинулся с ней к дому.  — Бывают же люди… Ещё и моего Ваську убьют, голову открутят. Если бы отца сейчас не прихватило — ушли бы мы…
        Все подавленно молчали.
        — Домой вас не приглашаю,  — сказал Андрюшка, когда они подошли к крыльцу,  — комнатка метров шесть, едва помещаемся… Да и папу не хочу волновать. Станет ему получше — забегу к вам.

        Глава 30. Океан любви

        Вася шёл к своему корпусу. В его ушах ещё раздавался звон и треск древних, прокалённых на огне и солнце амфор и высокий, срывающийся Андрюшкин голос. В Васиных глазах ещё мелькала беспощадная лопата, рубившая их, и длинным рыжим пламенем взлетали и опускались волосы. Зачем она это сделала? Ведь это же бессмыслица, нелепость! Никто бы не стал из-за такой находки огораживать их участок и ломать дом…
        Да, в последние дни Васина жизнь усложнилась. Событий и переживаний было, как говорится, по завязку. И эти события сцеплялись, подталкивали друг друга, и Васина жизнь, как курьерский поезд, всё убыстряясь и убыстряясь, катилась куда-то вперёд… Очень жаль было Макарку. Вера Аркадьевна со своим семейством стала до того неприятна Соломкиным, что папа — мама уже не сдерживала его — на чём свет стоит ругал её. Да и её мужу доставалось. «Я много езжу, много вижу,  — говорил папа,  — и давно стараюсь понять причины бесчестных, низких поступков… У этих людей есть что-то общее: любыми средствами добиться своего. Таких понятий, как совесть и честь, для них просто не существует… Эта наша распрекрасная Вера Аркадьевна и её расторопный супруг по сути дела мало чем отличаются от штурмана, предавшего Коковихина. Тот же почерк, хотя и на бумаге другого сорта…» Соломкины старались приходить в столовую в такое время, когда соседей не было. А вдобавок ко всему эта история с амфорами, превращёнными в обломки! И отец Андрюшки болен… Обо всём этом надо было немедленно рассказать дома.
        Вася уже подошёл к кипарису возле их корпуса и шагнул к террасе, когда услышал непривычно сухой голос папы:
        — Ты знаешь, что больше всего угрожает нашему Ваське?
        — Что?  — спросила мама, и в её голосе были тоже непривычные для Васи холодок и усталость, и Вася, словно наткнувшись на этот голос, остановился и замер.
        — Валя, я этого боюсь больше всего… Он может стать слабохарактерным, несамостоятельным человеком, из которого ничего толкового не выйдет. А ведь у него хорошие задатки… Он очень быстро взрослеет, и меня иногда удивляют его суждения и острота взгляда на многие вещи. Мы с тобой не были такими в его годы… Но знаешь, что ему больше всего угрожает?
        — Ну что же? Что?  — в голосе мамы зазвучали нетерпение и досада.
        — Твоя любовь к нему,  — сказал папа, и Вася ощутил всем телом, как гулко, потерянно и тяжело бьётся его сердце; он ничего до конца не мог, не успел понять, но его сердце продолжало тяжело и безотчётно биться.  — Нельзя так любить сына, как любишь его ты… Прошу тебя, почаще разрешай ему делать и думать так, как он хочет… Ну, скажи, зачем ты сегодня запретила ему сходить в магазин? Жара? Да, сегодня не холодно, но пусть лучше Вася иногда перегреется, ошибётся, чем его заранее от всего ограждать. Поверь мне, я не хочу обидеть тебя, случай с этой лентой — не пустяк. Мы редко с тобой ссоримся из-за Васи, и в общем-то, он славный мальчишка, но — заметила ли ты?  — иногда он думает только о себе, бывает слишком робок, не всегда умеет постоять за себя. А часто он ввязывается в спор или бросается на помощь?
        — Что ты несёшь, Саша!  — рассердилась мама.  — Так может говорить о своём сыне человек, который совсем его не любит… Ты хочешь, чтобы он всё делал сам, рос без внимания и настоящей любви, чтобы плыл, как щепка, без руля и без ветрил? Так? Разве я слишком вмешиваюсь в его жизнь?
        — Да, Валя, слишком… Ты уже не замечаешь этого… Почаще разрешай ему оставаться самим собой, расти и взрослеть, а не то он никогда и не узнает, какой он и на что способен…
        — Может, ты хочешь сказать, что очень много делаешь для него и воспитываешь в нём самостоятельность?
        — Не хочу. Совсем не хочу. И… и… признаюсь, ты во много раз больше значишь для него, чем я. Куда легче давать мудрые советы другим, чем что-то сделать, помочь своему собственному сыну…
        — Ага,  — тут же прервала его мама, и голос её вдруг стал едкий и насмешливый,  — значит, ты решил перевоспитать меня, чтобы я правильней воспитывала его? Так?
        — Может быть, немножко и так…  — Папа, кажется, даже чуть улыбнулся.  — Вот что я хочу сказать тебе, Валя: надо уметь как-то прятать свою любовь к нему, быть посдержанней, не выливать на Васькину голову океан… Да, да целый океан своей любви. Захлебнуться ведь можно в нём и утонуть! Не надо всё делать за него… Я понимаю, тебе это очень приятно, и ты очень любишь его, но и — прости меня и не обижайся — ты любишь не только его, но и себя в нём, любишь свою любовь к нему, и он знает это и даже изредка начинает использовать тебя. Наверно, нужно не всегда выплёскивать свою любовь наружу, а держать её в себе и незаметно, ненавязчиво подводить его к какой-то своей мысли, к своему — я повторяю,  — своему поступку, к осознанию личной ответственности за многое — прости за штампованные слова. Он же толковый мальчишка и понимает гораздо больше, чем ты думаешь. Только вот…
        — Какая стройная, обдуманная и холодная теория!  — вдруг с горечью сказала мама.  — Ты… Ты… Ты так научился сдерживаться и так глубоко прятать свою любовь к нему, что её и не видно. Ты бываешь просто чёрств и сух, и не тебе говорить и поучать…
        — Валя, ты ничего не поняла! Я же говорю…
        Больше Вася ничего не слышал. Он бесшумно попятился за угол дома, быстро пошёл по дорожке, свернул на другую и сел на скамейку возле фонтана, в его круглой чаше жили большие красные рыбы. В Васиных ушах уже звучал не звон разбиваемых амфор, а голоса родителей, отрывистые и возбуждённые. Вася и не знал, и не догадывался, что у них могут быть такие голоса. Бывали, конечно, иногда и размолвки, но чтобы они так упрекали друг друга! И всё из-за него… Кто бы мог подумать!
        Домой Вася пришёл через час — пришёл неслышно. В комнате было как-то сиротливо, одиноко, хотя мама с папой были на месте. Мама с непривычно натянутым, словно собранным в кулак лицом, вязала Васин свитер, а папа в углу за письменным столом молча надписывал на конверте адрес.
        — Закончил?  — спросил Вася, и папа кивнул.  — Пойдёшь сдавать на почту?  — Папа опять кивнул и ушёл.
        Вася хотел пойти с ним, надо было пойти! Папа был бы рад, и, кроме того, Вася искупил бы немножко свою вину за то, что не сбегал в магазин. Надо было пойти. Неужели он в самом деле «использует» в каких-то своих целях маму? Не очень-то папа знает его, своего сына…
        Мама была молчалива, лишь суховато спросила, где Вася был. Вечером, лёжа в постели, Вася натягивал на спину тонкое одеяло и мучительно думал. Он сравнивал папу с мамой, кто как держался с ним, и не смог прийти ни к какому решению. С мамой он был всё время, с утра до ночи, во время домашних дел, чтения, игр, даже в классе на контрольных и на диктантах был он с ней, потому что дома она терпеливо помогала Васе решать трудные задачки и примеры, диктовала сложные предложения, разбирала ошибки… Даже плавать его научила мама. Плавает она не хуже Алькиного отца — легко, красиво, с удовольствием, куда лучше папы! У мамы всегда на всё хватает терпения. Да, с папой он был реже, папа почти всегда занят. Однако они не раз рыбачили на Бычьем пруду, пилили и заменяли на садовом участке подгнившие столбы, дурачились в море и на матраце — дурачиться папа любит не меньше мальчишек, и любит вспоминать своё детство, и запросто выдумывает самые невероятные, длиннющие — на целую неделю!  — сказки, и охотно рассказывает о своих поездках. Да, и папа многое значит в Васиной жизни…
        Утром Вася сразу почувствовал, что мамы нет в комнате. Он это всегда чувствовал каким-то особым, необъяснимым чутьём. Комната без неё была скучной и пустой. «Папа есть папа, а мама есть мама,  — вдруг подумал Вася,  — и ничего тут не попишешь, и сравнивать их нельзя…»
        И тут же спохватился: выходит, папа в чём-то и прав: нет мамы, и ему уже скучно. Возможно, она немножко и балует его, и кое в чём потакает… Разве это не правда? Ну, если честно, как любит выражаться Алька, не успеет Вася и рта раскрыть, чтобы попросить о чём-то, как мама уже бежит к нему и делает, и даёт ему всё, что нужно; добрая она, ничего-ничего на свете не жалеет для него, и всё прощает, всему верит, всему, что Вася говорит ей. Нельзя сказать, чтобы он был обманщиком, но иногда — что поделаешь!  — поневоле приходилось что-то чуть-чуть преувеличить или преуменьшить… Для пользы. Для его личной и для общей. С мамой всегда легче и проще, чем с папой, который, как мама иногда говорит ему, и вправду бывает прям, грубоват и не выдержан. А с ней это бывает редко. Да где там редко! Чего греха таить, она сама только и ждёт, чтобы он, Вася, чего-нибудь попросил у неё. Да маму и просить не нужно, только намекни, и она будет два часа стоять после работы в очереди за немецким локомотивом, маленьким, но совершенно настоящим — тяжёленьким, с кабиной, с колёсиками и стремительно двигающимися шатунами… Нельзя
так! Он не должен даже намекать ей, ну если нет особой необходимости в чём-то. А ведь чаще всего её не бывает!
        С папой не так — у него неловко что-то просить. Совестно. Он и посмеяться над Васей может и обидеть. И всё-таки время от времени так тянет от маминого тепла, от её всепрощения и тактичности к папе, к его прямоте и резкости. Да, в чём-то папа, наверно, прав. Если мама не может справиться с собой, он, Вася, должен справляться. Должен, и всё. И никаких гвоздей! Жаль, что папа с мамой не очень-то много знают о нём. Года два-три назад Вася, может, и был таким, и даже похуже, чем думает папа, но сейчас он, Вася, немножко другой.

        Глава 31. Значит, так и надо

        Завтракали они вдвоём с папой: Альки с родичами не было, а мама ушла до завтрака за камнями и сказала, чтобы её не ждали.
        — Ну вот, Вася,  — сказал папа, однако без всякой радости,  — наконец я свободен. Даже самому не верится. Давай используй меня на все сто! С чего начнём?
        Папа внимательно посмотрел на него сквозь большие очки, и Вася смутился. Из-за слова «использовать». Ведь папа во время спора на террасе прямо говорил, что Вася иногда умеет использовать в своих целях маму и её непомерную любовь к нему.
        — Ну, ты что скажешь? Куда двинем?
        — Не знаю… Вот придёт мама, тогда и решим…  — сказал Вася и вдруг залился краской: не надо было сейчас вспоминать о маме.  — В Сердоликовую уже поздновато, на Кара-Даг к кратеру не полезешь — жарища и не успеем вернуться к обеду…
        — А это так важно — успеть вернуться?  — улыбнулся папа.  — А знаешь что?  — вдруг сказал он.  — Мы же давно хотели… Давай покатаемся на морском велосипеде.
        — Давай.
        Немилосердно жгло солнце — как раскалённые гвозди вгоняло в тело лучи, и стоявшие в очереди за велосипедами прятались под пёстрые зонтики. Папа стоял в пилотке из газеты и смотрел, как в дрожащем знойном мареве расплывается вдали и тает, будто плывёт в воздухе, Хамелеон — длинный мыс, прозванный так оттого, что он много раз в день в зависимости от положения солнца и облаков меняет свой цвет. Иногда мимо пробегали собаки с низко выброшенными языками.
        — Счастливчики!  — сказал папа, и они с завистью посмотрели, как с моря прибыл велосипед и две девушки из очереди побежали к нему по гальке.
        — Иди постреляй в тир,  — папа забренчал мелочью в кармане.  — И купи мороженое… Ну, шпарь!
        Тир был в конце набережной, и Вася очень неплохо на этот раз пострелял: из десяти пулек — десяти возможных — выбил целых восемь! Правда, цели выбирал покрупней. Ничего, потом перейдёт на более мелкие и трудные… Купил мороженое на палочке и, нетерпеливо содрав бумагу, вонзил в холодную, белую, сладко-твёрдую поверхность зубы и побрёл к лодочной станции. И, вспомнив вдруг о папе, вернулся и купил ещё одно. Чтобы донести его твёрдым, поскакал к станции.
        — Па, я и тебе купил,  — Вася протянул мороженое.
        — Спасибо.
        И не успели они покончить с мороженым, как к ним подошли Виктор Михайлович с Алькой.
        — Добрый день, Александр Иванович! За столом вас не увидишь, так хоть в очереди.
        Папино лицо на мгновение передёрнулось от досады. Видно, хотел сказать что-то резкое, но сдержал себя. Промолчал.
        Зато Виктор Михайлович не умолкал:
        — Значит, едете? Не жарко будет?  — и полушёпотом: — Может, и нам с Аликом?  — И встал перед папой.
        Вася стрельнул глазами в Альку, и тот сразу перехватил его взгляд.
        — Ты что, один? А где девчонки? Где твой Андрюха с Макаром?
        — Я не один, я с папой,  — буркнул Вася.
        — А каков Макарка!  — сказал Алька и засмеялся.  — Взрослых ныряльщиков перенырял… Дельфин! Героическая личность. Уважаю!
        — И я,  — сказал вдруг Васин папа.  — А вы бы хоть содрали объявление,  — он кивнул на белый листок, прикреплённый к стенке лодочной станции.  — Всё найдено и уплачено. К чему оно теперь?
        — Совершенно верно… Аль, сними!  — велел Виктор Михайлович, и Алька сорвал листок, скомкал в кулаке, а кнопки положил в карман.
        — Да, да, так получилось…  — слегка смущённым голосом произнёс Виктор Михайлович.  — Вера напрасно так убивалась, даже неловко мне, поверьте… И со мной не посоветовалась…
        Вдруг Алька подмигнул Васе:
        — Пойдём на этих велосипедах наперегонки, а? Я люблю состязаться… Честно.
        — Ну и люби, а я здесь при чём?
        — А разве вы стояли здесь?  — спросила у Виктора Михайловича высокая девушка в джинсах, стоявшая за папой.
        Виктор Михайлович принялся объяснять:
        — Да как вам сказать, это мой добрый сосед. Мы с ним всегда вдвоём, и, надеюсь, он занял и для меня… Александр Иванович, вы мне заняли очередь?
        — Нет,  — сказал папа,  — не занимал.
        — Ах, ну тогда простите! Я не знал этого…  — удивлённо и обиженно произнёс Виктор Михайлович.  — Пошли, Аля… Завтра придём пораньше.
        Они ушли, а Вася стоял возле папы, и ему было неловко. Все ведь пускают своих знакомых в очереди перед кассой в кино или в магазине, а папа не пустил. А раз не пустил, значит, так и надо. Пусть знают, как обманывать Макарку!
        — Иди в тень,  — папа кивнул на навес у моря.
        Вася спустился на пляж и оттуда, из приятной морской прохлады, смотрел на папу. Вспомнил о маме: где она сейчас? Чем у них с папой всё кончилось? Он ведь не слышал конца спора. Говорят, от таких вот споров и начинается всё нехорошее у взрослых. И всё из-за него, Васи…
        Надо, чтобы папа не думал о нём, будто он избалованный мамой ребёнок. Всё теперь зависит от Васи. И кроме того, папе, наверно, скучно сейчас без него.
        Вася вышел из тени и подошёл к папе.
        — Ты чего это? Замёрз там, захотел погреться на солнышке?

        Глава 32. Морской велосипед

        Папа положил на его голову широкую руку. Точно защищал от зноя. Вася тихонько стоял рядом, и ему было хорошо.
        — Пап, а я вчера был у Андрюшки…  — И Вася рассказал обо всём, что случилось во дворе у рыжей сестры того таксиста.
        — Ох, Васька, Васька…  — сказал папа и вздохнул.  — Когда же всё это кончится? Когда?
        Через минуту они бросились к берегу, к причалившему жёлто-красному велосипеду. Папа крикнул: «Садись!» — с силой оттолкнулся от берега и подобрал ногу. Велосипед закачался, как судно. Они уселись, упёрли ступни в педали, часто заработали ногами, и велосипед быстро двинулся в море. Даже удивительно было: впервые в жизни сели, а уже такая скорость!
        От свежего ветерка, от пляшущих на воде бесчисленных бликов, от беспредельной синевы и приятных маленьких волн настроение у Васи резко подскочило вверх.
        — Отлично идём!  — закричал он.  — И как легко вращать педали! Как реактивный! Урра!
        — Какой там реактивный… Как колёсный пароходишко,  — улыбнулся папа.  — Теперь такие уже не строят. Старомодный драндулет! Зато мы, Васька, честно выстрадали его, и поэтому лучше его нет и быть не может!
        — Отличный драндулет!
        Уже за линией буёв они сняли сандалеты, осторожно разделись, и папа пристроил одежду сзади, где была маленькая решётчатая площадка. Теперь они остались в плавках, и солнце остервенело накинулось на них, но на воде было совсем не жарко. Неподалёку пролетел прогулочный катерок на подводных крыльях, и тяжёлая синяя волна высоко вскинула их велосипед. Вася испуганно ойкнул и схватился за поручни.
        Папа повернул рукоять вправо, и велосипед послушно двинулся влево.
        — Загорим мы с тобой, наглотаемся ветра, напитаемся морской и небесной синевой… Хорошо!
        Мимо них плавным брассом, красиво разводя и поджимая ноги, проплыла девушка с длинными распущенными волосами.
        — Сколько сейчас времени, не скажете?  — подняла она голову.
        Папа посмотрел на часы.
        — Пять минут двенадцатого… Не устали? Можем взять на буксир.
        — Что вы!  — девушка улыбнулась, выкинула вперёд руки, ловко, по-лягушечьи обеими ногами оттолкнулась и быстро поплыла вперёд. И Вася опять вспомнил о маме: она плавала ничуть не хуже этой девушки… Лучше! Иногда она так далеко заплывала, что становилось боязно — вернётся ли?  — и папа беспокоился и ходил туда-сюда по берегу и оглядывал пустынное море… Где она сейчас? Неужели папа забыл о маме и ему не жалко её?
        Лицо папы было беспечно, радостно. В очках отражалось солнце, и глаза лениво, удовлетворённо щурились. Однако ноги его непрерывно работали, и Вася старался не отставать. Они уже порядочно удалились от берега и видели узкую полоску пляжа, светлые корпуса турбазы, а за просторами выжженных на солнце полей трубы и здания винзавода.
        — В какую сторону махнём?  — спросил папа.  — К Кара-Дагу или к Хамелеону?
        «Где может быть мама?  — быстро подумал Вася.  — Она недавно говорила, что больше всего хороших камней встречается по дороге к Хамелеону».
        — Давай к Хамелеону! Там мы реже бываем!
        — Заворачиваем!  — папа резко повернул ручку руля и едва не врезался в другой велосипед с двумя девушками, плывший сзади.  — Ой, простите! Чуть мы не пустили вас ко дну…
        — Нас? Ошибаетесь! Сами бы отправились кормить рыбок!  — дерзко ответила черноглазая девушка с пучком волос на затылке и засмеялась.
        — Что ж, может быть,  — сказал папа,  — только мы с сыном неплохо плаваем.
        — Хотите наперегонки?  — вдруг предложила девушка, и Вася замер: согласится папа или нет? Если девушка предложила, значит, она умеет ездить на велосипеде, и можно запросто проиграть гонку. А можно и выиграть, если сильно захотеть!
        — Хотим,  — сказал папа,  — если сын меня поддержит… Ну как, Вась? Обгоним с тобой этих тёть?
        — Обгоним!
        — Ну, я не так уверен — за этими тётями молодость и сила, но ведь мы с тобой мужики… Попробуем!
        Папа сказал девушкам, чтобы они подрулили к ним и поставили свой велосипед на одну стартовую прямую. Они это и сделали.

        Глава 33. Хищники

        — Рванули!  — подал команду папа.  — Васька, не жалей силёнок!  — И нажал на педали.
        Вася, закусив губу, тоже во всю силу заработал ногами. В несколько минут они на полкорпуса, а потом и на весь корпус опередили девушек. Стучала и громко хлюпала под кожухами вода, туго визжали металлические оси. Папины коленки ритмично мелькали, а сзади слышался смех и голоса.
        — Ну что ты, Нин? Сейчас они выдохнутся! Жми! Жми!
        — Васька, а мы не выдохнемся, да? Покажем, чего стоим!
        И Вася ещё яростней нажал на педали, потом оглянулся: уже на добрых три корпуса обогнали они девушек, хотя те старались изо всех сил. Мышцы на папиных ногах напряглись, одна рука обхватила поручень, вторая — на руле. Уже на четыре корпуса ушли они вперёд, и всё внутри у Васи звенело от азарта и радости: какую, оказывается, скорость можно развивать на этом велосипеде!
        Разрыв между велосипедами всё увеличивался. Вася стал уставать, заныли на ногах мускулы, дыхание стало чаще, но нельзя прекращать работу. Никогда не догонят их эти девушки! Да и папа узнает, какой он, Вася…
        Усталость увеличивалась, но, если надо, Вася готов был ещё час, два часа, целый день работать ногами; ведь они так замечательно обогнали!
        Между тем папа стал работать ногами медленней: устал?
        Вася заёрзал на сиденье и свирепо посмотрел на папу, который уже едва двигал ногами. Ну что с ним? Сзади всё ближе и ближе были слышны возбуждённые голоса, плеск воды и скрежет педалей.
        Девушки с победными воплями и смехом вырвались вперёд, обогнали их и замахали руками:
        — Всего наилучшего! Приветик!
        Вася увидел их загорелые спины, услышал их разносящийся далеко над морем ликующий смех.
        — Слышишь, как они счастливы?  — сказал папа.  — Мы и так доказали им и себе, что не слабаки… Доказали ведь?
        Вася всё понимал и тем не менее не до конца одобрял папу: уж если гонки, так гонки, и нечего тут…
        Они ещё дальше отплыли от берега, и уже не торопясь, лениво резали красные лыжи их велосипеда синюю поверхность. Небо было ясное, чистое, лёгкое — ни облачка, и синий мир моря и неба был радостен и необъятен. Оба эти мира сливались, входили друг в друга. Вася, щурясь от солнца, смотрел то в воду, на голубовато-прозрачные колокола медуз, на рыбёшек с тёмными спинками, то на мелкие волны, расходившиеся от их велосипеда, то поглядывал на далёкий берег с желтоватым, живым, напряжённо вытянувшимся туловищем Хамелеона: вот-вот выстрелит язычком в добычу… На душе было легко и беззаботно.
        — Па, помнишь, я тебе рассказал о тех разбитых амфорах?
        — А я тебе ничего путного не ответил?  — тут же подхватил его мысль папа.  — Почему она разбила? А на всякий случай… Научена. А вдруг и правда археологи захотят порыться в их саду… Могло так быть? Могло. Ничего своего не хотят они отдавать другим — ни копейки, ни запаха инжира, ни тени под собственным виноградником, вот брать — это да, это их характер и профессия. На этом они стояли и будут стоять. Побольше накопить, покрепче держать в руках. А вот остальное для них не существует, остального они не понимают и даже презирают. А сколько от этого бед на земле, ты даже представить не можешь! Жажда богатства, сытости, власти — нет ничего в мире сильней, чем это! Не знаю, когда всё это кончится, и может ли кончиться? И всё начинается с «петуха», которого тот таксист заломил с нас…
        Незаметно они повернули к берегу.
        — Вроде бы ерунда — пятёрка, а ведь трёшка идёт в его карман, и поверишь ли — наверно, смешно,  — но мне до сих пор неловко, что согласился с ним. Не хотел мелочиться, да и устали мы, торопились, и машин, как помнишь, было мало. А он, этот рыжий, всё учёл. И ещё долго будет так работать, пока не помешают. А ведь надо мешать. И один ли он такой? Я уверен, что и дом этот он построил на левые заработки… Ох, как мошенники изобретательны, изворотливы, бессовестны. Если бы ты знал, Вася, сколько я бумаги исписал, сколько исписали её другие, чтобы мир стал лучше, справедливей…
        — Что, и всё напрасно?  — спросил Вася.
        — Да нет, почему же… Если бы мы не писали, было бы гораздо хуже. Нужно каждый день воевать с такими, а не сидеть сложа руки.
        — Пап, а Алька, его мать и отец — они тоже, как те, о которых ты говорил? Ну, хищники?
        — В общем-то, да, хотя и стараются всё время сдерживать себя, казаться другими. А вот с Макаркой оскандалились… Не думай, они не жадные, и найди кольцо не Макарка, отдали бы то, что обещали.
        Над ними с криком косо пролетела, поджав ножки, чайка, и Вася на мгновение подумал: «А вдруг это Васька? Может, его выпустил Андрюшка?»
        — Ой, мама!  — вдруг воскликнул Вася, его заколотило от радости, и он показал на берег.  — Собирает свои камешки… Смотри, пап, смотри…  — Вася толкнул его в плечо.
        Лицо папы ничего особенного не выразило. Он молча посмотрел, куда показывал Вася.
        — Я покричу ей, а?
        — Покричи, но, думаю, не услышит.
        — Ну давай тогда быстрее поедем к берегу, пока не ушла!  — Вася опять изо всех сил заработал ногами, папа тоже стал энергичней толкать педали.  — Рули прямо к берегу!
        Вася привстал с сиденья и во всё горло закричал, замахал руками. Мама услышала его. Она выпрямилась и стала из-под ладони смотреть в их сторону. Вася закричал ещё сильней.
        Он неутомимо работал ногами, и мама становилась всё ближе. Она стояла в ярко-оранжевом сарафане, прямая, стройная, босая, с развевающимися на ветерке тёмно-русыми волосами.
        Лыжи велосипеда с мягким шуршаньем въехали на берег.
        — Уже накатались?  — Лицо у мамы было спокойное, ровное.
        — Да нет,  — ответил Вася.  — Положено три часа кататься, у нас ещё часа полтора осталось… Правда, папа?
        — Нет,  — папа посмотрел на часы.  — Только один час.
        — Хватит и часа!  — засмеялся Вася.  — Мама, садись, пожалуйста.  — И он спрыгнул в воду.
        — А это можно?  — сдержанно спросила мама.
        — Разрешается,  — проговорил папа.  — Васька, лезь на запятки. Ещё покатаемся. По крайней мере доедем до нашего пляжа.
        Мама ступила босой ногой на лыжу, села на Васино сиденье, положила загорелые руки на поручни и чуть склонила голову набок.
        — Только тебе придётся поработать ногами,  — сказал папа.
        — Поработаю,  — мама едва заметно улыбнулась. Вернее, не она улыбнулась, а улыбнулся её голос. А может, это лишь показалось Васе?  — Занятно… Ни разу не каталась на таком смешном драндулете…
        Вася с папой громко засмеялись, и Вася стал кулаком вытирать слёзы.
        — Что это вы?  — чуть смутилась мама.  — Я сказала что-нибудь не так? Или на вас подействовал морской воздух?
        — Так-так,  — зачастил Вася, и ему не захотелось ничего объяснять.  — Ты сказала именно так!
        — Как улов?  — папа кивнул на лежавший на маминых коленях мешочек с камнями.  — Скоро здесь ничего не останется, ничего, что радует глаз и сердце.
        Узкие, чуткие брови мамы чуть дрогнули.
        — Опять философствуешь? Представь себе, кое-что нашла. Дома переберу, может, что-нибудь и оставлю. Я сегодня узнала от одной женщины, что на Кара-Даге появились браконьеры-заготовители. Вчера, например, они взрывали агатовую жилу в Сердоликовой бухте.
        — Как так взрывали?  — Вася, сидевший на корме на корточках, привстал.  — Кто им разрешил? У них что, взрывчатка есть?
        — Спроси, чего у них нет,  — сказал папа.  — И ты думаешь браконьеры спрашивают разрешения? Хищникам закон не писан. Думал, хоть Кара-Даг оставили в покое… Так нет же!

        Глава 34. Надо ехать!

        За четверть часа до закрытия столовой Вася с родителями подошли к своему столу. Алькиного семейства там не было, зато был Виктор Михайлович. Он сидел в щегольской синей рубахе за пустым столом — все давно поужинали,  — уперев голову в кулак, и кого-то ждал. Не трудно было понять — кого.
        — А, Александр Иванович! Валентина Петровна! Васенька! Добрый вечер!  — приподнялся он со стула и дружелюбно заулыбался.  — Как покатались?
        — Хорошо,  — ответил папа, усаживаясь.
        — Я вот о чём ещё хотел сказать…  — приступил к делу Виктор Михайлович.  — Хорошо, что тут и Вася… У нас здесь получилась некоторая неувязка, накладка. Вера так была рада находке, что сгоряча сделала промах и теперь страдает и мучается. Вася, ты давно не встречал Макарку? Он прибегает сюда?
        — Теперь не прибегает,  — ответил Вася.
        — Ты знаешь, где он живёт?
        — Ну знаю,  — Вася уткнулся глазами в стол.
        — Вера решила исправить свою ошибку, и я всецело её поддерживаю. Всё-таки нельзя так… Верно ведь?  — он посмотрел в глаза папе.
        — Нельзя,  — сказал папа и начал есть, давая понять, что разговор на этом окончен и двух мнений быть не может.
        — Всё. Спасибо. Исчезаю! Приятного аппетита!  — Виктор Михайлович вскочил и, высокий, гибкий, лёгким спортивным шагом вышел из столовой.
        — Что это они вдруг?  — покачала головой мама.  — И не жалко им расставаться с такой кругленькой суммой?
        — Жалко-то жалко, да я уж говорил Васе, они по сути не жадные, не размениваются на копейку или даже на сотню,  — ответил папа,  — у них игра идёт покрупней, да вот сейчас они поняли, что подмочили свою репутацию и её надо срочно подсушить на горячем южном солнышке… И ещё неизвестно, сколько они ему дадут.  — Папа протёр бумажной салфеткой очки и посмотрел на Васю.  — Домой к Макарке ты его отведи, если попросит, но до этого не говори Макарке ни слова. Мало ли что, могут и раздумать.
        — Не скажу,  — пообещал Вася.
        — Устал сегодня?  — спросил папа.
        — Ни капельки, а что?
        — А то, что мне, совершенно одуревшему от свободы человеку, хочется завтра снова куда-нибудь съездить… Ну хотя бы в Сердоликовую бухту, и не на теплоходе, а на собственном надувном транспорте.
        Вася мельком посмотрел на маму, так посмотрел, чтобы папа не заметил.
        — Я готов!
        — А ты, Валь?  — напряжённым голосом спросил папа.
        — А я, скорее всего, нет. Камней там хороших не найдёшь, зато можно наткнуться на браконьера со взрывчаткой… Стоит ли туда, да ещё с Васей? Ты подумай…
        — Чего здесь думать? Но если Вася не хочет, может не ехать, хотя мне будет и скучновато без него.
        Вася понял, что он должен ехать. Хоть кровь из носу, а надо ехать! Иначе папа подумает… В общем, он, конечно, во многом прав в том споре с мамой. И часа нет такого, чтобы Вася не вспомнил о маме, не попросил у неё мысленного совета, не грустил без неё… И не столько в этом виновата мама, сколько он, Вася. А разве можно так? Он ведь хочет стать сильным, надёжным человеком, которого уважали бы люди!
        — Я хочу поехать,  — сказал Вася.  — Я очень хочу.
        Мама недоумённо пожала плечами.
        — Я бы не советовала, да как знаешь.
        Вася не стал повторять. Он вдруг опять подумал о Макарке: сказать бы ему… Вот был бы рад.
        — Ты о чём сейчас подумал?  — стал вглядываться в его лицо папа.
        — О Макарке. Может, и его взять? Веселей будет. Он все ходы и выходы знает…
        — Позови, да почти ручаюсь, он не пойдёт. Что для него Сердоликовая бухта? Он довольно практичный малый…
        «Посмотрим»,  — подумал Вася.
        После ужина он решил сбегать к Макарке. Вася подошёл к казённому двухэтажному дому, где тот жил. Макарка прутом выгонял кур из своего огородика — крошечного, ограждённого металлической сеткой кусочка земли, когда его окликнул Вася.
        — Ну чего тебе? Зачем я понадобился?
        — Да ни за чем… Слушай, Макарка, мы завтра с папой нацелились в Сердоликовую… На матраце. Хочешь с нами?
        У Макарки на завтра была большая программа: он хотел ещё разик сходить к Герке и взять его за горло: отдавай долг или пожалуюсь твоему отцу, хотел потолкаться на рынке и прошвырнуться по набережной: авось опять повезёт и удастся раздобыть деньжат уж если не на колесо велосипеда, то по крайней мере на кожаную сумку с инструментами или на фонарь, который крепится на руле. Больше взять денег неоткуда. Надо только быть очень осторожным.
        — А чего я не видел в Сердоликовой?  — спросил Макарка.
        — Ты, Макар, там всё видел… А нам с тобой было бы веселей. И ещё, ещё…
        — Что ещё?
        — Ещё папа очень возмущался Алькиной мамой, ругал их и даже…
        — Что «даже»?  — у Макарки не хватало терпения.
        Васята явно прибежал к нему, чтобы сказать что-то очень важное, но сразу не решался.
        — Хочет поговорить с ним… Ну с Алькиным папой. Чтобы его жена держала слово…
        — Её ничем не проймёшь,  — безнадёжно вздохнул Макарка.
        Вздохнул и, уж раз такое дело, решил поплыть завтра с ними в эту Сердоликовую. Конечно, ему делать там нечего. Чего в этой бухте хорошего? Галька, да скалы в воде, да отвесная стена со скудным водопадиком. И камней там хороших нет, чтобы продать приезжим. И крабов крупных и рыбы, которых можно загнать на рынке, нету: их всё время распугивают курортники, которых на часок высаживают с теплоходов в этой бухте.
        — А может, Алькина мама и отдаст деньги,  — сказал Васята, и светло-серые глаза его загорелись.  — Ну так едем, да?
        Макарка потянулся и громко, нараспев зевнул:
        — Да не знаю… Делов полно… Вы когда потащитесь?
        — До завтрака, пока туда не выгрузили сто тысяч курортников.
        Макарка чуть улыбнулся.
        — Мы с папой и на тебя возьмём еды, не беспокойся,  — сказал Васятка.
        — Чтобы только меню было разнообразное: и пирожные там, и конфеты, и вафли апельсиновые. Иначе и на удавке не затащите. Нечего там делать местному человеку!
        — Нахал ты! Не хочешь — не надо,  — Васята отвернулся от него и пошёл по пыльному проулку. Он почти был уверен, что Макарка прибежит к ним.

        Глава 35. Камнепад

        И не ошибся. Утром они втроём шли под Кара-Дагом по знакомой, много раз хоженной тропе, то через балки, то у самого моря, то через рощицу. Васяткин папка в кедах, с рюкзаком за плечами шёл за Макаркой шаг в шаг. Макарка нёс на плече сумку с маской, ластами и закидушкой на фанерке. На всякий случай захватил и кусок хлеба, завернув его в перья зелёного лука. Макарка пошёл не только оттого, что Васяткин папа собирался поговорить с Алькиными родителями — не очень-то верилось, что те поддадутся. Набрехали, видно. Да, возможно, и Васята насочинял всё это, чтобы завлечь его в поход. Пусть так, и всё равно с его папкой было занятно. Он, говорят, целый месяц ходил на подводной лодке. И на ледоколе плавал к полюсу. К тому же его можно попросить навести в Москве точные справки, какой детский велосипед считается сейчас самым лучшим…
        Макарка бежал впереди, стараясь выбирать путь поудобней, и упорно думал об одном и том же. Вот бы и ему, когда вырастет, устроиться на такую же работу. Да, хорошо зарабатывать — главное, за денежки тебе всё достанут, принесут и приведут.
        Но всё же приятней, когда платят за дело, а не просто так. Как рыбакам и шофёрам. Ну и другим. А вот за поездки в интересные места и за постукивание на чёрных кнопках, когда из пишущей машинки вылезает испечатанный лист,  — стоит за это платить? Тут ещё подумать надо. Макарка совсем не против Васяткиного папки — пусть себе гребёт, но всё же…
        Макарке очень хотелось поговорить на эту тему и вообще о разном, да стеснялся. И неожиданно для себя спросил:
        — А кто вам указывает, о чём надо писать? Или сами?
        Васяткин папка громко рассмеялся.
        — Как когда, Макар, иногда советуют в редакции, в местных газетах, в райкоме или ещё где. А бывает и так: укажут, посоветуют, расхвалят до небес, а приедешь, познакомишься — и писать-то не о чем. Раздули человека по недоразумению, недопониманию или в каких-то своих корыстных целях.
        — Это как же так?  — заинтересовался Макарка и тут же подумал, что надо бы как-то помочь Васятке: забрать у Герки его компас; ну хотя бы вместо процентов за солидный долг: надо же знать, кого потрошить и грабить.
        — А очень просто: бывает, что того, о ком обязательно надо написать, замалчивают, оттирают в сторонку, а на кого-нибудь никчёмного, ничего не стоящего, делают ставку. Кому-то это выгодно, понимаешь? Подхалим ли он, решил ли сделать карьеру, родственник ли… Мало ли что бывает. Ты, Макар, что-нибудь понял из этого?
        — Всё!  — крикнул Макарка и ещё вдобавок присвистнул.  — Вот как оно! А кого-нибудь после ваших статей сымали с места? Наказывали?
        — Бывало и так. Уж не хочешь ли ты пойти в журналисты?
        Макарка покраснел:
        — Что вы… Зачем мне?
        Скоро они дошли до Тупого мыса, и Васяткин папка вынул из рюкзака матрац. Они надули его, укрепили на нём одежду, обувь, рюкзак и Макаркину сумку и поплыли, огибая мыс, в Сердоликовую бухту. Васяткин папка толкал матрац вперёд, а Васятка с Макаркой плыли сбоку. Наконец они увидели бухту. В ней почти никого не было. Почти — потому что всё-таки два парня в зелёных выцветших штормовках сидели возле пещеры неподалёку от водопадика и что-то делали, согнувшись над расстеленным брезентом. Рядом лежал раскрытый рюкзак.
        — Отлично! Они нам не помешают,  — сказал Васяткин папка, направляя матрац к берегу.  — Мы здесь будем, как робинзоны. Благодать! А как здесь сейчас тихо…
        Матрац ткнулся в гальку. Васяткин папка, выйдя на берег, поздоровался с парнями и спросил:
        — Вы чего это так одеты и не загораете?
        — Мы не на курорт приехали, а на работу…  — ответил белокурый щекастый парень и незаметно завернул край брезента.
        — Какая здесь может быть работа?  — спросил Васяткин папка.  — Здесь могут работать художники и фотографы, а не приезжие бездельники…

        Парни стали негромко о чём-то переговариваться, поглядывая на них и вокруг — на скалы и на море, и, кажется, занервничали. Это не очень понравилось Макарке. Зачем сюда в такую рань прибыли эти двое в штормовках? Он знал, что здесь бывают студенты-практиканты из геологических институтов, но те помоложе, повеселей и одеты не так.
        — А вы, наверно, и есть приезжие бездельники?  — спросил высокий парень в тяжёлых альпинистских ботинках на шипах.
        — Нетрудно догадаться, что да,  — подтвердил Васяткин папка,  — а вы кто же будете, если не секрет?
        — Никакого секрета… Мы с товарищем минералоги, у нас срочное задание: заготовляем образцы.
        — В таком случае давайте знакомиться. Я давно мечтал…
        — Простите, вы на отдыхе, а мы при деле…  — сухо сказал парень в альпинистских ботинках.  — И у нас сроки. Отойдите с детьми в тот угол бухты.
        — Зачем?  — не понял Васяткин папка.  — Мы посмотрим на вашу работу…
        — Это исключается.
        И Макарка ещё больше насторожился. Острые глаза его увидели возле раскрытого рюкзака геологический молоток, два зубила с расплющенными головками и длинную смотанную верёвку с металлическими крюками.
        — Для вас это небезопасно…  — сказал парень.
        — Почему же?  — беспечно спросил Васяткин папка. На его месте Макарка вообще не заговорил бы с ними, а держался бы подальше. Однако и Васяткин папка, кажется, стал о чём-то догадываться.  — Почему небезопасно? Вы как пробрались сюда? Вёрхом?
        — Не ваше дело,  — грубо проговорил щекастый, сидевший возле мешка.  — Сейчас мы полезем осматривать минералы, могут сорваться камни и ударить вас. Уходите отсюда и поскорее. Нам некогда… Слышите?
        — Слышим…  — глухо, с обидой отозвался Васяткин папка.  — Пошли, ребята… Не знал я, что работа минералогов так опасна для окружающих.
        Макарка первым ринулся вперёд, подальше от этих парней в выцветших штормовках. Он слышал от многих, что на Кара-Даге время от времени появляются заготовители камней, которые тайком взрывают и вырубают из породы жилы минералов и большими кусками увозят отсюда и где-нибудь в Симферополе, в Москве или Ленинграде нарезают эти куски алмазными пилами на кусочки и обрабатывают, шлифуют и потом в виде кулонов, подвесок, перстней и просто камней продают здесь и по всей стране. Ясное дело, с такими лучше не встречаться наедине в отдалённой бухте…
        Макарка ускорил шаг и оглянулся. Васяткин папка с рюкзаком на плече и матрацем под мышкой шёл за ним по крупной плоской гальке. Один Васята, кажется, до сих пор ни о чём не догадывался. Он напевал под нос, стрелял вокруг своими серыми глазами и даже крикнул:
        — Макарка, а на скалу в море сплаваем? Там крабов полно!
        Макарке было не до крабов: унести бы отсюда ноги. И он промолчал.
        — Остановимся здесь, что ли?  — Васяткин папка опустил на камни ношу. Однако до них долетел резкий голос Высокого:
        — Дальше!
        Васяткин папка отошёл метров на двадцать, но парень громким голосом потребовал, чтобы они ушли в самый дальний угол бухты, за нагромождение каменных глыб, туда, откуда, как сразу сообразил Макарка, не будет видна их работа.
        — Дальше не пойдём,  — сказал Васяткин папка,  — никакие камни нас здесь не достанут.
        — Дальше, дальше!  — подстегнул их голос Высокого.
        Васяткин папка свалил на гальку ношу и посмотрел на Макарку:
        — Кто они? Не знаешь? Мне говорили. Не они ли рвут здесь жилы?
        — Не знаю,  — вздрагивающим голосом ответил Макарка.  — Может, и они, очень даже похоже… Не надо с ними так… Дядь Саш, они же… Они всё могут…
        Макарка с Васяткиным папкой смотрели в сторону парней. Те рассовывали по карманам штормовок зубила, Высокий подхватил смотанную верёвку, и они полезли в гору. Лезли быстро и сноровисто по едва заметным выступам и бугоркам, по трещинам и углублениям. В одном месте остановились и стали молотками вколачивать в крутую каменную стену металлические крючья, прикреплённые к верёвке. Теперь они подстраховывали себя и более смело лезли с уступа на уступ, придерживаясь за верёвку.
        Чуть пониже тощих кустиков стали вбивать в скалу зубила и что-то вставлять в отверстия — из них свешивались какие-то тёмные проводки.
        — Что это они делают?  — спросил Васятка, глянув туда, куда смотрели Макарка с его папкой.
        — Похоже, вставляют патроны и будут рвать…  — прошептал Макарка.  — Я слыхал от наших…
        — Эй вы, минералоги!  — крикнул Васяткин папка, закинув голову.  — Если будете рвать жилы, вам не поздоровится… Советую по-доброму: уходите отсюда!
        «Он что, ненормальный?  — испугался Макарка.  — Разве они его послушаются? Может, у них есть ножи. Надо скорей тикать отсюда, пока живы…»
        — Прикуси язык, курортник!  — донеслось сверху.  — По очкам схлопочешь. Дорогу домой не найдёшь!
        — Если вы сейчас же не уберётесь отсюда…  — срывающимся голосом крикнул Васяткин папка, однако докончить не успел, потому что эти парни спрятались за длинный замшелый бугор скалы, и в воздухе довольно сильно рвануло. От скалы к скале запрыгало тугое эхо, потянуло едким дымком, и вниз дробно и громко посыпались обломки выбитых взрывом камней. Васяткин папка вовремя отпрянул за каменную глыбу.
        Парни появились из-за бугра и стали поспешно выдирать из породы металлические крючья вместе с верёвкой и торопливо полезли вниз.
        Васяткин папка двинулся прямо к ним.
        «Он что, в своём уме?  — заколотило Макарку.  — Зачем он?»
        — Куда вы? Зачем с ними связываться?  — громко зашептал он вслед Васяткиному папке.  — Идите назад!
        И Васятка, словно впервые почувствовав грозящую отцу опасность, тоже зашептал ему в спину:
        — Па, ты куда? Не надо…
        Однако отец будто не слышал их. Он шёл туда, где эти двое торопливо рыскали по земле, собирая отколотые взрывом обломки горной жилы. Поспешно смотав верёвку с крючьями, они сунули её в рюкзак, побросали туда инструмент. Затем парень в альпинистских ботинках с трудом приподнял и надел на высокого парня рюкзак, и они, не дожидаясь, когда Васяткин папка подойдёт к ним, полезли в гору. Подъём был крут, труден, это Макарка прекрасно знал, потому что не было такой самой недоступной бухты или ущелья на Кара-Даге, где бы он не побывал.
        Они лезли на удивление быстро и легко — видно, имели немалый навык лазить по горам. И убегать, смываться. Когда Васяткин папка уже подходил к тому месту, где они недавно сидели, сверху раздался громкий, с издёвкой голос:
        — Эге-гей, очкарик, постарайся забыть нас! И не ищи — хуже будет! Берегись!  — Послышался невнятный, глухой шумок — один из убегающих двинул ногой камень, и по обрывистому, почти отвесному склону зашуршали, задвигались, запрыгали камни, не очень большие и грозные, но вполне достаточные, чтобы пробить голову и столкнуть в воду.
        — Папа, назад!  — во всю глотку закричал Васятка, его поддержал Макарка, и отец отскочил назад, пригнулся и прижался к скале. Круглые, остробокие камни со стуком и треском запрыгали вокруг, разбиваясь на десятки кусков и отскакивая в воду, запрыгали на том самом месте, где только что стоял Васяткин папка.

        Глава 36. Секретное совещание

        Алька вставлял в магнитофон новую кассету с американским джазом, когда отец позвал его на балкон. Отцовская рука плотно закрыла дверь в комнату, где шнырял Ромка и в любую минуту могла появиться Тайка.
        В кресле уже сидела мать с недовольным, натянутым лицом, в другое кресло, подтянув на коленях брюки, уселся отец и начал:
        — Алик, ты старший из детей, и я доверяю тебе. В жизни бывают такие вещи, которые надо решать не одному. Для этого мы тебя и позвали. Суть ты знаешь. Наша мама совершила промах, я бы даже сказал — немалый промах. Выходит, она — ну, а значит, и мы с тобой, потому что мы одно целое — не сдержала своё слово: а это… Ну сам понимаешь, так не следует поступать…
        «Конечно, отец прав,  — подумал Алька,  — никто после этого нам верить не будет! Как будто мы такие бедные, что не могли отдать. Отец и не столько мог отвалить, если было очень нужно… Но зачем они позвали меня? Тут что-то кроется…»
        — Здесь есть и моя ошибка,  — продолжал отец.  — Когда мама вскочила из-за стола и ушла с Макаром, я не знал, что она решила откупиться этой несчастной майкой. Мне надо было пойти вслед за ними и дать совет.
        — Я бы хотела поскорее забыть об этом,  — мать нахмурила тонкие, высоко расходящиеся брови.  — Я ведь писала объявления не в расчёте на детей младшего школьного возраста… Пойми это, наконец, Витя. Я устала доказывать тебе…
        — Стараюсь понять, и всё равно получилось неловко. На нас стали здесь косо смотреть. Я из каждой поездки, даже из курортной, всегда привожу телефоны и адреса новых друзей, а не завожу там недоброжелателей или врагов… Это не мой стиль жизни. Особенно мне неприятно, что у нас разлаживаются отношения с соседями по столу. В столице у меня маловато знакомств, а они бывают так нужны… Надо всё уладить с Макаром, чтобы Соломкины не думали о нас ничего такого… Ну вы понимаете.
        — Что же ты предлагаешь?  — нервно спросила мать.
        — Если была допущена ошибка, её надо исправить, пойти на некоторые жертвы, и немедленно. И даже открыто признать перед всеми свои промахи.
        — Ты хочешь, чтобы я каялась перед людьми и отдала этому мальчишке сто рублей?  — с насмешкой спросила мать и резко отодвинула рукой пепельницу, сверкнув перстнями и кольцами, в том числе и найденным обручальным.
        — Не хочу, а так надо. Нам дороже обойдётся, если не отдадим. Ты это понимаешь, Алик?
        — Надо отдать,  — осторожно сказал Алька, всё ещё пытаясь понять, зачем его позвали.
        — А может, вместо сотни ему что-нибудь подарить?  — спросила мать.  — Что-нибудь рублей за десять-двадцать… Это, по-моему, лучше, чем давать ребёнку деньги.
        — Пожалуй, ты права,  — заметил отец,  — твоё объявление в самом деле не было рассчитано на детей… Ты, Алик, с нами согласен?
        Алька не был с ними согласен: деньги надо было отдать Макарке, деньги! И это враньё, что объявление не было рассчитано на детей: разве дети не люди, разве их можно не принимать во внимание? Разве нельзя было на худой конец вручить деньги Макаркиной матери? Ой, как пригодились бы они ей! И Макарке бы она отдала часть. Родители делают вид, что не понимают этого и хотят убедить Альку в своей доброте и справедливости. И наверно, хотят узнать его мнение: с ними ли он? Понять, чем он дышит. Они хитрят и юлят перед ним или, скорее всего, хотят, чтобы и он, Алька, вместе с ними был виноват перед Макаркой. Зачем-то им это нужно. Надо бы прямо спросить у них об этом. Да не привык он так говорить с родителями: не хотел портить с ними отношения, а теперь бы и надо прямо спросить, но не хватало смелости…
        И Алька кивнул отцу:
        — Согласен.  — Кивнул и вздохнул про себя: «А ведь надо было поспорить…»
        — Что ты считаешь лучше подарить ему?  — спросил отец.
        Алька пожал плечами. Пусть уж сами думают и не заставляют его ломать голову.
        — Секретное совещание окончено,  — отец улыбнулся.  — Можешь идти.
        И Алька ушёл с балкона, а мать осталась там. Ясно, родители остались для более секретного совещания, для совершенно секретного, и о чём они там будут говорить, он, возможно, никогда не узнает.
        Расстроенный, с опущенной головой, Алька вышел из дома, побрёл по дорожке меж кустиков сирени и вдруг лицом к лицу столкнулся с тем самым крепкоплечим, красногубым парнем с чёрными усиками, который не так давно просил его купить пирожки и держался с ним очень по-дружески.
        — А вот и ты!  — сразу узнал его парень.  — Ты что, здесь живёшь?
        — Здесь… А что?
        — А то, что, значит, ты бесценный для меня человек… Где-то тут, понимаешь ли, живут мои заказчицы. Дамочки. Снял размеры, записал адреса. Теперь заказ готов, но я никак не могу найти их… Тебя как звать-то? Не Аликом?
        — Аликом,  — удивлённо ответил Алька.
        — У меня фирма серьёзная — везде агентура. Всё знаю. Так что не таращь глаза,  — сказал парень.  — Меня зовут Федя… Так поможешь?
        — Запросто!  — сразу согласился Алька.  — С какого адреса начнём?
        Федя извлёк из бокового кармана ярко-оранжевого пиджака блокнотик.
        — Корпус номер восемнадцать, комната два.
        — Так это вон там, пошли…  — Алька решительно ухватил парня за локоть и быстро повёл к небольшому скрывавшемуся в кипарисах и тамариске корпусу. Сердце его стиснулось от радости. Он был нужен кому-то, его ценили, с ним считались… Что ещё надобно в жизни человеку?!
        На террасе вокруг столика сидели несколько молодых нарядных женщин и негромко разговаривали. Федя вручил одной из них перстень с голубовато-зелёной яшмой, получил тридцать рублей, не отходя от столика, небрежно пересчитал их, и Алька повёл его по новому адресу, надеясь, что тот не последний.
        Алька уже подходил к нужному корпусу, как вдруг налетел на Тайку с Ирой. Алька смутился и чуть было не отпрянул в сторону, да сумел сдержаться — что бы о нём подумал Федя?  — и продолжал вести его к террасе. Тайка посмотрела на него так, будто выстрелила, кинула взгляд на Иру и, давясь от смеха, спросила:
        — Ты куда это, братец? Нас не замечаешь, а мы вчера выпустили на свободу Ваську… Ух как полетел! А завтра придёт Андрюшка, если хочешь, мы и тебя возьмём с собой… Будет нескучно!
        Когда она говорила, Алька притормозил шаг, Федя с недоумением поглядывал то на него, то на девчонок. У Иры глаза были прищуренные, неверные. Что это Тайка заговорила о Ваське и об Андрюшке? И о нём, Альке, вспомнили? Нужен им стал почему-то? В чём дело?
        Алька не слушал бы сестру, прошёл бы мимо, если бы не эти неожиданные, странные слова. Однако рядом был Федя, и Алька смущённо сказал:
        — Отстань… Некогда мне сейчас.
        Они с Федей обогнули корпус, где была комната, в которой жила его заказчица. И здесь из-за Алькиной спины донёсся задиристый Тайкин голос:
        — Смотри, Алька, прилипалой не стань!
        Алька не вытерпел и сплюнул.
        — Кто такая?  — поинтересовался Федя.  — Что-то она с тобой не церемонится…
        — Сестра,  — буркнул Алька.  — Мы давно с ней… Дождётся своего.
        На этот раз ему не захотелось входить на террасу и присутствовать при продаже и примерке перстня. Алька кивнул Феде на дверь, а сам присел на скамейку неподалёку и стал прислушиваться. В его глазах всё ещё стояли Ира и Тайка. В ушах звучал Тайкин голос. И обругала при постороннем, и посмеялась над ним, и что-то обещала… Нарочно или всерьёз? Уж он знал Тайку, вряд ли всерьёз. Держи карман шире! А вдруг всерьёз?
        Через минуту к нему подошёл Федя.
        — Всё в порядке… У тебя отличная память! В деньгах не нуждаешься?
        — Нет,  — ответил Алька, и парень с недоумением посмотрел на него.
        — Первый раз вижу такого… Все хватают, с налёту, как коршуны, а ты… Имеешь большие доходы?
        — Отца имею, даёт, если попрошу. Спасибо.
        — У тебя, я вижу, богатый старик? И всё равно с меня пятёрка… Держи. Не помешает в курортной жизни… Молочный коктейль выпьешь с девчонкой, в кино позовёшь. Больше ценить будет.
        — Да нет, что вы,  — стал отнекиваться Алька.  — Я же ничего такого не сделал… За что мне?
        — Ни за что. Просто так. Ты — мой младший друг, а я умею ценить дружбу…  — Эти слова пришлись Альке по сердцу.  — К тому же ты мне ещё можешь пригодиться… Я тебе кое-чем обязан… Слушай, может, и тебе нужен перстенёк, мужчины ведь тоже иногда носят. Могу по блату устроить небольшой такой перстенёк с агатом или сердоликом по дешёвке, а практически даром… Ну, говори?
        Алька на миг представил, как достанется ему за этот «мужской» перстенёк от Тайки, и поймал себя на мысли, что слишком много думает о ней. Перстенёк… Что ж, его стоит взять хотя бы для того, чтобы позлить её. И Алька ответил:
        — Да я не знаю… Ребята их вроде не носят…
        Однако Федя сразу всё понял.
        — А ну покажи свой безымянный. Ясно. При случае попрошу изготовить. Если захочешь, можешь какой-нибудь девчонке подарить… Ты где живёшь?
        Алька назвал свой корпус и номера комнат.
        — Лады. Ну всего. Давай лапу.
        Алька подал ему руку и вдруг обнаружил в своей ладони маленькую бумажку, глянул — сложенная в четыре раза синенькая пятёрка. Федя двинулся от него, и Алька кинулся вслед.
        — Зачем вы? Мне не нужно! Возьмите!
        — Пригодится… Не будь ребёнком,  — кинул, не оборачиваясь, Федя и тут же исчез за поворотом.
        Алька был слегка огорошен: он никогда не получал денег от чужих — ну кроме этого парня — людей и было почему-то неприятно называть ему свой адрес. Но вообще-то пятёрка пригодится: после истории с кольцом и сегодняшнего секретного совещания на балконе не хотелось просить денег у отца.
        Алька положил пятёрку в карман и впервые подумал: «А что, если позвать Иру в кино? Завтра в летнем кинотеатре французская комедия «Любит — не любит». Может, и согласится… Нет, нельзя её звать! Никуда она не пойдёт без Тайки. А если и Тайку позвать? Вот удивится! Шары выскочат на лоб! Ну и пусть выскакивают… А если правда?»
        Алька впервые подумал, что не очень правильно держался с Тайкой: зачем он всё время ссорится с ней? Она же дружит с Ирой, а Ира с Васькой, а тот с Андрюшкой и Макаркой. И то, что он ссорится с сестрой, очень мешает ему сдружиться с ними. Зачем он лезет на рожон? Дурень, и только! Надо с сестрой по-хорошему… Она ведь, кажется, и сама не прочь.
        В этот день Алька заставил себя за обедом улыбаться, похваливал еду, тёплыми глазами смотрел на Ромку и Тайку и спросил про выздоровевшую чайку:
        — Ну как там Васька, нормально полетел? Не хромал в воздухе на крыло?
        — Ни капельки,  — сказала Тайка.  — И знаешь, сколько народу собралось?
        — И наш Васенька был?
        — А где ж ему ещё быть? И Макарка прибежал — он теперь ни на шаг не отстаёт от Соломкина.
        — Занятно,  — сказал Алька.  — С чего бы? Ты не знаешь, наши собираются завтра в кино?
        — По-моему, нет,  — ответила Тайка и, прищурив глаза, с удивлением посмотрела на него, как будто не знала, верить ему или нет.
        — Давай сходим, а?  — спросил Алька.  — Я куплю на всех билеты — и тебе, и Ире, и Васе… Все и пойдём.
        — А Макарка? Ему надо купить в первую очередь. Ты ведь понимаешь…
        — Куплю и ему,  — пообещал Алька.
        — А Андрюшке?  — В прищуренных глазах сестры Алька заметил не столько удивление, сколько недоверие. И ещё в её глазах светилась весёлость.
        — А вот ему не куплю!  — выпалил Алька.  — Если и куплю — не примет. Он у вас такой гордец! Любимец масс! Завоеватель сердец и тому подобное… А остальным всем куплю.
        — А не жалко? Какой богатый стал… Хочешь — покупай, тебе лучше знать.  — В глазах Тайки снова засветилась насмешка. И ещё что-то. Что-то новое и непонятное.

        Глава 37. Никогда раньше

        С утра Ира думала о вчерашнем вечере и об Андрюшке. С ним всегда было интересно. Он говорил не как все и то и дело что-то выдумывал. И совсем не выпендривался.
        Даже странно: сейчас все только и заняты тем, как бы выделиться, а он совершенно не озабочен этим, а выделяется… Итак, вчера, ближе к вечеру, Андрюшка забежал к ним и позвал всех к себе. Он вынес из комнаты ящик с Васькой, и они пошли к откосу берега. Пётр Петрович тоже пошёл с ними. Остановились у крутого обрыва. Снизу, с моря, дул несильный, но постоянный ветер, приятно холодил тело, и всё время приходилось придерживать платье. Андрюшка держал под мышкой клетку и негромко говорил:
        — Отпускаем тебя, Васька, на свободу. Скучно будет без тебя, да что поделаешь… Живи гордо, лови в море рыбку и не летай за теплоходами, не клянчь у курортников подачки. Не для того мы тебя лечили…
        Стало смеркаться. Яркое малиновое солнце медленно опускалось за горы, и мгла начала застилать за спиной Тепсень — широкое, поросшее пахучей травой плато, где паслись козы и коровы.
        Андрюшка поставил клетку на край обрыва и открыл дверцу. Чайка вышла из клетки, упруго подпрыгнула, взмахнула крыльями и взлетела, опираясь на восходящие токи воздуха, набрала высоту, повисла над ними, сделала неширокий круг и медленно, размеренно полетела к морю.
        Ребята и Пётр Петрович долго следили за ней.

        — Ну всё, пошли,  — сказала Тая,  — был Васька — нет Васьки.
        — Ещё не всё,  — ответил Андрюшка,  — если есть желающие поесть печёную картошку, оставайтесь.
        — А где ты здесь возьмёшь дрова?  — спросил Вася.  — Здесь же только трава.
        — А ящик на что! Сожжём Васькино убежище! Его госпиталь! Его тюрьму!  — Андрюшка нажал руками на ящик, надавил ногой, и ящик скривился, затрещал, заскрипел, жалуясь всеми своими досками. Макарка с Васей стали помогать Андрюшке, и скоро вместо ящика лежала порядочная кучка досок с торчащими кривыми гвоздями.
        Через несколько минут они разожгли неподалёку, в небольшом углублении, костёр, раздули, и вверх взлетел высокий огонь. Чтобы он не погас, кидали в него щепки, палочки, ломкие стебли. Когда костёр догорел и в полутьме вечера засияли живым пламенем угли, Андрюшка высыпал из мешочка десятка полтора больших картошин, нагрёб на них палочкой жаркие угли и золу, и все на корточках расселись вокруг пышущей теплом горки. И Вася вдруг рассказал, как они с папой и Макаркой наткнулись в Сердоликовой бухте на браконьеров, взрывавших на их глазах агатовую жилу, и как папа потом пытался найти их в Кара-Дагском: целый день ходил по улицам, рынку и турбазе и не мог найти — сбежали, верно.
        Пётр Петрович, сидевший на бугорке, не сдержался:
        — Рвать взрывчаткой Кара-Даг — какая наглость! Здесь, я читал, когда-то рос белый тюльпан Кара-Дагский — нигде больше в мире не было такого! А где он сейчас? Попробуй найди… Идут в горы отдыхающие или туристы — ну как не нарвать букетик цветов? И срывают. Сто туристов — сто букетиков в подарок девушке или на стол в вазочку — и луга, долины, горы бледнеют, гибнет красота и целые виды растений… Даже невинный сбор возле моря камешков, которые когда-то отправляли отсюда посылками,  — разве это тоже в каком-то роде не браконьерство? Всё меньше и меньше становится на земле цветов и самоцветов, животных, бабочек…
        — Всё меньше,  — подхватил Андрюшка,  — каждый думает о себе, о минутной радости — так ему нравится!  — и мало кто думает о природе…
        Ира слушала, смотрела на худощавое, остроносое лицо с тёмными глазами и вспоминала, сколько она за свою жизнь нарвала вот таких букетиков, сколько Васина мама насобирала у моря камешков и как трудно, как невозможно от этого отказаться… Так и тянется рука к цветку, и чем он красивей, тем настойчивей тянется!
        Между тем Тая раскопала палочкой и выкатила из углей и золы картошину, подула на неё и, обжигая пальцы, стала сдирать полуобуглившуюся кожуру. Содрала в одном месте, куснула:
        — Ой, поспела уже! Можно есть… Как вкусно!
        Андрюшка выкопал и подкатил к Ириным коленям две картошины:
        — Давай пробуй… Сама очистишь или помочь?
        Ире не хотелось обжигаться и пачкать пальцы, но и соглашаться было неловко.
        — Да не знаю, получится ли…  — сказала она.  — Никогда раньше не ела такую.
        — Никогда…  — негромко вздохнул Андрюшка,  — Откуда вы такие приезжаете сюда? Ничего не умеете… Взял картошину и, перебрасывая с руки на руку, стал лупить чёрную кожуру и, облупив, подал ей белую, подрумяненную, горячую картошину.  — На, ешь… Только маленькими кусочками откусывай, а не то обожжёшься.
        Пётр Петрович и Макарка тоже уплетали картошку, да и Вася не отставал, только весь перемазался: кнопка носа и правая щека стали чёрными.
        — Тая,  — вдруг сказал Андрюшка,  — а с братом ты что, навсегда рассорилась? Позвала бы. Картошку поел бы с нами. Веселей было бы…
        — Вряд ли,  — ответила Тая.
        — Будь умней его.
        — Сумею ли? Да и стоит ли?
        Андрюшка встал, отошёл в сторонку, в полутьму сумерек. Походил там, похрустывая сухой травой. Потом позвал Иру. Показал на траве какой-то непонятный и яркий, волшебно светившийся огонёк.
        — Ой, что это такое?  — удивилась Ира.  — Никогда такого не видела… Как трубочка с неоном!
        — Сама ты трубочка. Это бриллиант,  — тихо сказал Андрюшка.
        Ира не поняла, разыгрывает он её или говорит всерьёз.
        — И можно взять его?  — спросила она вроде бы как в шутку.
        — Брать не надо, пусть себе светит там, где он есть.
        — А что это такое? Ты в конце концов можешь сказать?  — потребовала она.
        — В конце концов могу… Это, Ира, обыкновенный светлячок. Ни разу не видела?
        — Ни разу!  — выдохнула она и присела на корточки.  — Какой он удивительный!
        — Уж это точно, потому и брать его не нужно. Впрочем, если хочешь, могу показать тебе… Хочешь?  — она промолчала, он нагнулся и взял на дощечку этого горящего нежнозелёного изогнутого светлячка.  — Ну вот. И нет больше тайны… Довольна?  — Ира опять промолчала, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего.
        Андрей положил светлячка на место. Стало ещё темней. Густо и таинственно усыпали небо ярчайшие звёзды. Они смотрели на Иру, мигая, серьёзно и задумчиво. И было очень хорошо на душе. Как никогда. Этой тишине, покою и красоте вечернего неба не помешал даже сердитый, будничный голос женщины, гнавшей мимо них с хворостиной козу с болтавшимся выменем.
        Потом пошли домой. Было темно — хоть глаза выколи. Тая шла с Макаркой и Васей и, закинув вверх голову, негромко называла знакомые созвездия. Скоро Пётр Петрович вошёл в калитку и попрощался, затем ушёл Макарка, а Андрюшка пошёл провожать ребят: вначале Васю, самого младшего, и он нехотя, со скрытым вздохом и, возможно, досадой ушёл на свою террасу, потом проводили Таю. Сверху, с тёмного балкона, их, кажется, видел Алька, притаившийся в тени. Потом Андрюшка подвёл Иру к её дому.
        — Небось дедушка беспокоится,  — сказал он,  — куда исчезла его бесценная Ириша…  — Она засмеялась.  — Ты не сводишь меня в его мастерскую? Слышал от Васи, что он у тебя («он у меня»,  — отметила про себя Ира) здорово рисует…
        — Ничего… Хочешь, он и тебя нарисует?.. Ему всегда нужны бесплатные натурщики!
        — Хочу!
        Андрюшка прислонился к стене, и лицо его было едва видно в темноте — губы, нос, подбородок будто стёрты, будто замазаны темнотой, как на холсте, чёрной краской,  — и лишь в глазах, когда он слегка поворачивал голову, отражались звёзды. Глаза полны были их далёкой таинственной голубизны, и это живое, влажное отражение было куда более удивительное и непривычное, чем светившийся на земле светлячок.
        — Хорошо, я скажу ему,  — полушёпотом — иначе сейчас говорить было невозможно — проговорила Ира,  — он напишет тебя, если только что-то увидит в твоём лице.
        — Что-то? Как это понять?  — послышался голос уже совсем невидимого в темноте Андрюшки. Лишь возникли искрившиеся от звёзд глаза. Одни глаза! А сам он был бесплотный. Глаза и голос.
        — Ну если ему захочется тебя нарисовать… Я думаю, захочется.  — Ей легко и как-то чудно было говорить с этими искрившимися от звёзд глазами и звучащим из темноты голосом.  — И я скажу ему…
        — Скажи, Ира… Я очень люблю книги по живописи. Я вот ни разу не видел, как всё это делается, ну создаётся…
        — Увидишь. Надоест смотреть.
        — Не спеши домой, Ир,  — попросил Андрюшка,  — давай ещё немножко походим…
        — Давай.
        Они пошли по дорожке меж высоких, едва различимых в темноте кипарисов и тополей. Ночная хвоя и холодные листья робко касались их плеч. Андрюшка молчал. Ире хотелось многое сказать, но она ждала, чтобы он первым заговорил. Внезапно они услышали позади себя громкие встревоженные шаги.
        — Это мой дед,  — испуганно шепнула Ира,  — ищет меня…
        — Свою Иришу… Ну иди, иди к нему, а я смоюсь, а то тебе ещё больше достанется… И тогда он ничего такого не увидит в моём лице…  — Его рука легонько, почти бесплотно, как его голос и отражения звёзд в глазах, коснулась её руки.
        — Пока…  — Ира повернулась и пошла навстречу деду.
        Легла и думала об Андрюшке и о сегодняшнем дне, и как только проснулась, тоже думала об Андрюшке и о прошедшем дне, уже вчерашнем. Ира умывалась, завтракала и думала об одном и том же. Так хотелось ей посмотреть в его дневные, утренние глаза… Андрюшка обещал завтра (только завтра! Как дождаться, дожить до этого завтра?!) часов в одиннадцать прийти на пляж. Сегодняшний день казался вечностью, и она убивала время, как могла. С помощью преданной Таи. Вася сторонился её и не напрашивался в компанию. Ну, это понятно. Маленький он ещё, забавный, упрямый. Однако виноватой Ира себя не чувствовала. И всё-таки…
        Утром следующего дня пошли на море, не было только Васи и её деда. Ира с Таей плавала у берега и всё время смотрела то туда, то сюда — откуда он мог явиться. Андрюшки всё не было. Хоть домой к нему беги и выясняй!
        После обеда Ира вышла из столовой и сразу увидела у балюстрады Андрюшку. И вся так залучилась, заулыбалась. Даже неловко было.
        — Чего так долго не приходил?
        — Не мог. Папа не отпускал. Сбегать кое-куда пришлось.
        — А теперь куда? Купаться?  — Ира старалась подавить, стереть, загнать вглубь эту идиотскую улыбку.  — Или, может, пойдём в горы?
        — А где Вася?  — неожиданно спросил Андрюшка.
        — Не знаю, наверно, ещё ест. А зачем он тебе?
        — Да я так просто…  — слегка замялся Андрюшка.  — Сегодня у вас киношка завлекательная, афиши везде расклеены. Сходить бы…
        — А что — и сходим!  — сразу согласилась Ира.  — Я очень хочу! Правда, за билетами будет столпотворение. Как на все такие картины… Пойдут ли взрослые? Взяли бы и нам.
        — Сами возьмём. И нам, и им. Есть! Я придумал… Знаешь что?
        В этот самый момент громко хлопнула дверь, и из столовой вышли Вася с родителями и Тая. Андрюшка подозвал Васю.
        — В кино пойдёшь?  — спросил Андрюшка.  — Говорят, захватывающее! Очень советую… Ну так как, пойдёшь?
        Вася утвердительно кивнул.
        — А хочешь пойти на улиткодром?
        — Куда-куда?  — переспросила Ира.  — Что это такое? И я хочу, возьми меня!
        — Не знаешь, что это такое, а хочешь?  — засмеялся Андрюшка.
        — Улиток там испытывают, что ли?  — сдержанно спросил Вася.
        — Почти! Ты самый толковый, самый сообразительный мальчишка! Пошли в парк, покажу! Только уговор: не мошенничать…
        Отыскав в сырых кустах четыре виноградных улитки, он протянул их ребятам:
        — Вот вам. Выбирайте любую! Этот участок земли,  — он вычертил прутиком правильный квадрат,  — и есть улиткодром. Ставим их рядышком и пусть ползут. Словом, гонки улиток… Чья быстрей! Так вот, чья улитка придёт позже всех, тому и стоять в очереди за билетами… Кто против?
        Тая засмеялась, но ничего не сказала. Все стали разбирать улиток — холодных, изящно закрученных, со скользкой ножкой внизу, при помощи которой она движется.
        Вася под конец тоже взял улитку и опустил её рядом с Таиной. Последним пристроил оставшуюся улитку Андрюшка. Все улитки уже находились на стартовой черте, и головки их были направлены в одну сторону.
        — Теперь отпустите их, и полная тишина!  — скомандовал Андрюшка.
        Вот из отверстий, как антенны, высунулись жёлто-коричневые рожки с шариками на конце, и улитки медленно поползли, оставляя за собой слабый влажный след. Если чья-нибудь улитка отклонялась от курса, хозяину, по условиям гонок, позволялось подправить её палочкой, чтобы ползла строго по прямой.
        Короче говоря, торчать в очереди за билетами выпало Васе…
        — Никому из нас не надо в очередь!  — неожиданно сказала Тая.  — Алька купит билеты… Он обещал.

        Глава 38. В львиной бухте

        Вася с папой и мамой на огромной скорости мчались в краснобокой моторке к Львиной бухте, где их уже поджидали Андрюшка и Ира с дедом.
        В лицо с разгона, как пули, били брызги, моторку трясло от скорости и рёва мотора, и Вася смотрел во все глаза на мощные, отвесные, в бугорках, трещинах и расселинах, коричнево-серые скалы и вспоминал вчерашний фильм — скучную, малопонятную взрослую любовь на экране, насмешливый голос Макарки со стены кинотеатра — он обычно билеты не покупал, а занимал места на стене или на растущих возле стены деревьях. Алька купил билет и ему, но Вася нигде не мог найти Макарку. И вообще, после того, что случилось в Сердоликовой бухте, тот стал не таким шумным и горлопанистым. Когда окончилась картина, Васю догнал Алька и быстрым, едким, насмешливым шёпотом спросил: «Ну как фильмик? Ничего? Всё дошло? Честно? Поздравляю! А твоему дружку было нескучно в компании с Иркой, а ей с ним… Ещё раз поздравляю!» Вася в темноте пожал плечами. Ему-то в конечном счёте что? Пусть себе сидят и смеются — видно, есть чему смеяться. Ей с ним веселей, чем с Васей. Самое неприятное было не это, а насмешливый, радостный тон Альки. Неожиданно Алька спросил, не собираются ли они куда-нибудь поехать. «Собираемся! В Львиную. А тебе
что?» — «А когда?» — «Не знаю, завтра или послезавтра…» — «Возьмите и нас!  — взмолился Алька.  — Здесь такая тоска…» — «А нам что?» — Вася побежал в кромешную темноту догонять родителей…
        Моторка доставила их в Львиную бухту, а через час с небольшим Вася с мамой и папой и остальные подплывали к прославленным Золотым воротам, и уже не на моторке, а вплавь. Возглавляла заплыв мама — её руки легко разводили воду. За нею бодро, без всякого труда двигался Иван Степанович, а уж за ними плыли Андрюшка с Ирой и Вася. Замыкал шествие папа. Он толкал перед собой матрац. На случай, если кто-нибудь из ребят выдохнется. Ведь плыть к воротам нужно не мало — метров двести!
        Золотые медленно приближались — стоящая в море громадная коричнево-серая, заострённая сверху скала с проходом, в котором празднично, как подарок, светилось летнее небо.
        — Ну как, братва, дотянете?  — спросил Андрюшка, легко плывший впереди ребят; поджидая, пока они подтянутся, он то и дело нырял и вертелся в воде.  — Хватит горючего?
        — Дотянем!  — задыхаясь от усталости, отозвалась Ира.
        Вася, признаться, тоже изрядно устал — никогда ещё не плыл он так долго!  — и не прочь был зацепиться за матрац. Да нельзя было. Даже Ира плыла, пускай из последних сил и по-собачьи, но плыла сама.
        Дыхание Васи иногда прерывалось, всё чаще захлёстывала в рот вода, но Вася старался и вида не подать, что горючего у него осталось маловато.
        Вот Ира приотстала, и руки её легли на краешек матраца. И стало слышно, как она учащённо дышит. Сейчас и он, Вася, возьмётся за краешек. Проплывёт несколько метров и возьмётся. До ворот ещё далековато, надо немножко передохнуть — так будет честней: он ведь плывёт не для форса,  — в последний раз набраться сил и уж потом сделать решительный рывок до ворот. Вплавь, конечно… Только так!
        Вася поплыл медленней, дождался матраца и тихонько взялся за краешек. День был солнечный, яркий, и лучи глубоко пронизывали сине-зелёную воду. До ворот оставалось метров тридцать, когда Вася с Ирой оторвались от матраца и с новыми силами поплыли к воротам.

        Ворота росли, подымаясь из моря, отражаясь и колеблясь в спокойной мягкой волне. На них уже виднелись выбоины, морщинки, тонкие трещинки, как бы разрезавшие породу на плитки, кирпичики, и белые потёки, не птичий ли помёт? Несколько чаек с криками кружились над скалой… Не было ли среди них Андрюшкиного Васьки?
        — Не суетись так, выдохнешься,  — сказал папа, его очки блестели, как два маленьких круглых солнца.
        — Не беспокойся!
        Крикнуть это Вася крикнул, а сам послушался совета папы, постарался плыть спокойно, не делать лишних движений. Он уже метра на три обогнал Иру, уже нос в нос шёл с Андрюшкой. Уже отчётливо видел изогнутых в прыжке белых дельфинов, оттиснутых на маминой резиновой шапочке. И мокрые седые брови Ивана Степановича, который вместе с мамой поджидал их возле ворот.
        Вася оглянулся. Ира снова висела на матраце — папиной пассажиркой.
        Ворота уже совсем рядом. И Андрюшка — рядом. И мамины улыбающиеся глаза — узкие, светящиеся, мягко-серые. Сил у Васи ещё было порядочно, да вот как бы матрац не перегнал его! Несправедливо будет, если перегонит…
        — Матрацники, подтянуться!  — крикнула мама,  — Все на финишную прямую!
        Васе очень хотелось снова обернуться и посмотреть, где матрац, но он не оборачивался. Пусть даже матрац обгонит его! Ира, наверно, совсем обессилела: девчонка же…
        — Смотрите, какая здесь вода!  — Мама опустила лицо в воду, и Вася, уже подплывший к ним, тоже опустил и вроде бы даже увидел дно: крупные, зыбкие, расплывающиеся пятна гальки — такая прозрачная была вода. А ведь здесь глубоко — метров тридцать! Наверно, показалось… Вася поднял голову, вдохнул свежего морского воздуха и зажмурился от солнца, бившего в глаза.
        — Жаль, моего папы здесь нет,  — сказал Андрюшка,  — как он плавал раньше!
        Подождали Иру и папу и медленно вошли в прохладную, гулкую тень Золотых ворот. Плыли и смотрели на едва шевелящиеся бурые водоросли на скале у воды, на своды — серо-коричневые, плитчатые, потрескавшиеся, древние, как и весь Кара-Даг. Плыли медленно, стараясь громко не дышать, не брызнуть без надобности водой. Исчезло солнце и морской горизонт и ветерок. Было пронзительно тихо. Лишь где-то снаружи резко кричали чайки.
        Вот они уже по ту сторону ворот. Впереди темнел скалистый берег с каменными глыбами в воде. Они ещё раз посмотрели на эту громадную, торжественную арку, стоящую в воде, и медленно двинулись в обратный путь.
        До чего же здесь было хорошо! Сколько раз видел Вася эти ворота и падающие в море мрачные стены, глубокие ущелья и зыбкий блеск моря на солнце… Сколько раз! А вот таким, как сегодня, это никогда не было. Таким необычным, первобытно красивым.
        И вот что ещё было странным: впервые за всю свою жизнь Вася плыл сейчас без усилий, не суетясь и напрягаясь. Море охотно, с удовольствием держало его. Он разводил в сторону руками, спокойно отталкивался ногами и плыл, и никакой усталости и боязни, что может нахлебаться солёной водицы. И дышалось ему, как никогда, легко, ровно, свободно…
        Невозможно было понять, отчего сегодня всё так!
        Вот они приблизились к гигантскому каменному Льву, грозно задравшему вверх голову, уже многие сотни и тысячи лет сторожившему бухту от вторжения недругов.
        Однако бухта была уже не той, какой они оставили её полчаса назад: в ней (Вася даже не поверил своим глазам) расположилось почти всё Алькино семейство; не было одних стариков… «Это я, я во всём виноват!  — холодея от досады, понял Вася.  — Зачем сболтнул Альке, что поедем в эту бухту? Кто тянул меня за язык?»
        — Доброе утро, соседи!  — закричал Виктор Михайлович так громко, что сверху едва не посыпались камни, и радостно замахал руками.
        Вера Аркадьевна стояла неподалёку от мужа, красиво подбоченясь, плотная, крепкая, смуглая, в ярко-фиолетовом купальнике, и благожелательно улыбалась: вот как им повезло!
        Алька задумчиво расхаживал по гальке, а Ромка копался в камнях возле воды, что-то искал.
        Здесь была и Тая: она стояла чуть в отдалении и внимательно смотрела на приближающийся матрац с Ирой.
        — Они что, преследуют нас?  — негромко спросила мама.  — Что им нужно?
        Когда все вылезли на берег, Виктор Михайлович, растирая руками поросшую тёмными волосами грудь, подошёл к Васиному папе:
        — Какое замечательное место! Оказывается, сюда лишь морем можно добраться…
        — Да, здесь неплохо.  — Папа отвернулся от него и сел на большой плоский валун.
        Мама ушла к лежавшей на гальке одежде. Андрюшка надел ласты и маску и стал плавать возле подводных камней, разглядывая водоросли, колонии мидий на этих камнях и стайки рыбок, шнырявших возле дна.
        Виктор Михайлович присел возле папы и сказал:
        — Мне кажется, Александр Иванович, мы с вами о многих вещах судим одинаково, и нам мешает сдружиться простое недоразумение. Как все живые люди, мы можем в чем-то ошибиться, неправильно поступить, обидеться, не предусмотреть чего-то. И у нас, поверьте, это может случиться…
        Тая подошла к отцу и, сев на гальку, стала медленно перебирать её, точно искала в скучной серой россыпи редкий камешек. Между тем Иван Степанович, как был в мокрых плавках, привычно уселся за этюдник, выжал краски на палитру и стал писать каменного Льва, сторожившего бухту. Васе на этот раз показалось, что Лев задрал голову не потому, что кому-то угрожал, а просто выл с тоски.
        — Понимаю, вы можете сделать неточные выводы из некоторых наших поступков,  — продолжал Виктор Михайлович.  — Как вы могли заметить, мы поощряем в Алике живость, бойкость и самостоятельность… Надо с умом готовить ребят к жизни: чтобы они, когда вырастут, не дали себя обмануть, обвести вокруг пальца, чтобы видели мир таким, какой он есть, а не таким, каким кажется.
        И здесь, как почудилось Васе, Тая как-то странно хмыкнула и отвернулась, и Виктор Михайлович недовольно посмотрел на неё.
        — С этим вы согласны, Александр Иванович?
        — Я не знаю, что вы вкладываете в понятие — готовить «с умом», не «дать себя обмануть»… Это можно толковать по-разному. Кого обмануть? В чём обмануть? Надо же говорить поконкретней…
        — Куда уж более конкретней!  — сказал Виктор Михайлович.  — Мы с вами уже говорили об этом — наши дети должны расти не слабенькими, а всё уметь…
        — И иметь?  — спросил папа.
        — А это никому не помешает, и вам в том числе… Или неверно? Они должны всегда помнить о взаимовыручке, о долге друг перед другом.
        — О каком долге и взаимовыручке?  — спросил папа.  — Вы много говорите, но ещё больше не договариваете. А если договорить и отбросить красивые слова, получится нудная и старая, как мир, философия жизни только для себя, для своих благ, удобств и радостей… Так ведь?
        — Ну как вы можете так упрощать мои слова!  — сокрушённо покачал головой Виктор Михайлович.  — Я не такой примитивный, корыстный человек…
        Вдруг Тая перебила отца и выпалила:
        — Если бы так! Не хитри и не запутывай людей! Ты в жизни ничего не делаешь просто так, а всё рассчитываешь, выгадываешь и всегда боишься продешевить…
        — Тая, как ты смеешь говорить такое об отце!  — неожиданно взорвалась Вера Аркадьевна. Благодушно спокойное, смуглое лицо её перекосилось, и как-то неприятно всколыхнулось и задрожало всё её полноватое тело, втиснутое в ярко-фиолетовый купальник.  — Ты говоришь неправду, негодная, неблагодарная девчонка! Тебя кормят, одевают, платят учителям музыки, а ты…
        — Вера, не надо, тише…  — попросил Виктор Михайлович, и его лицо, твёрдое и даже насмешливое, почти не изменилось, хотя Васин папа и Тая бросили в это лицо такое. Лишь в самой глубине его живых, как у Альки, глаз промелькнула растерянность.
        — Можете не кормить и не одевать!  — выкрикнула Тая.  — Хотите, чтобы я стала такая, как Алька? Так вот не стану, не буду такой! А как вы поступили с Макаркой?
        — Что с тобой, доченька?  — мягко, будто ничего не случилось, спросил Виктор Михайлович.  — Что ты знала от нас, кроме доброты и заботы о тебе?
        — Чтоб не было её, этой вашей доброты!
        Тая отвернулась от родителей и пошла по берегу, и в наступившей тишине под её ногами оглушительно грохотала галька. Тая села лицом к скале и тихонько заплакала.
        Виктор Михайлович смутился, по его лицу пробежала лёгкая судорога. Однако не прошло и минуты, как он взял себя в руки, пожал плечами и огорчённо, даже как-то виновато улыбнулся:
        — Устала наша девочка, наверно, солнце на неё так действует…
        — Я очень сочувствую вашей дочери,  — сказала Васина мама.
        — А я терпеть её не могу!  — вдруг закричал Алька.  — Вы думали, она ценит добро, объясняли, уговаривали, терпели, так вот теперь и получайте от неё!
        — Алик, замолчи!  — сказал Виктор Михайлович.
        — Как это всё тяжело,  — Васина мама вздохнула.  — Как можно так жить? Не понимаю… Пошли, Саша.
        Они ушли в другой конец бухты. А Вася, ошеломлённый всем, что случилось, думал о Тае, об Альке, об их родителях, напряжённо смотрел на бескрайнее, до горизонта налитое густой синевой море, на громадного каменного Льва, в тоске закинувшего вверх голову.

        Глава 39. Мститель

        Алька никогда не думал, что поездка в Львиную бухту может кончиться таким скандалом. По отдельным недомолвкам между отцом и матерью он понял, что они поехали в эту бухту только потому, что там будут Соломкины: отец хотел поговорить с Александром Ивановичем, попытаться сблизиться и, возможно даже, подружиться… Ничего не скажешь, подружились!
        Часа два после скандала они загорали, потому что не могли уехать: перед обедом за ними должна была прийти моторка.
        Отец и мать загорали молча. Только раз, приподняв голову, отец негромко сказал матери: «Никаких ему теперь подарков… Хватит того, что дала». Почему это сказал отец? Да, наверно, потому, что подарок они хотели сделать Макарке лишь для того, чтобы об этом узнали Соломкины. А теперь зачем тратиться на подарок?
        Тайка, как всегда, лежала в стороне от них и не обращала внимания даже на Иру. Он же, Алька, ходил с Ромкой по колено в воде и отворачивал камни — авось попадётся краб. Ни один не попался, потому что Алька не знал, под какими камнями они любят сидеть. Был бы здесь Макарка — живо поймал бы! А ведь что-то есть в нём, Макарке: на него можно положиться.
        За обедом Алька старался ни на кого не смотреть, и все его родичи казались ему жалкими и ничтожными… Как он раньше не замечал этого! Обедали молча, если не сказать — подавленно. Лишь старик с бабкой переговаривались между собой о качестве гуляша, потому что не знали, что произошло в их семье. Отец как-то сказал матери о родителях: «Они слишком стары, все их понятия давно отжили, и не надо вводить их в курс семейной жизни или просить совета… Без толку это, и нечего беспокоить их». Алька сидел в каком-то странном, ни разу ещё не испытанном им возбуждении. Он едва унимал дрожь. Как хотелось отомстить кому-то за себя, за всё то, что случилось с ним здесь! Виноваты были все, буквально все, не только отец с матерью и Тайка, но и Васька: он ведь не захотел с ним дружить, первым сбежал от него и даже вынудил Альку прорезать матрац. Как только решился на это? Ведь Васька мог… Лучше и не думать! И его мать с отцом виноваты: если бы они сдружились с Алькиными родителями, ему было бы легче.
        Ох как хотелось отомстить за всё!
        Первым попался ему под руку Ромка, который вроде бы меньше всех был виноват в Алькиных неудачах. Но ведь он был таким лентяем, таким безвольным и равнодушным… Когда семейство выходило из столовой, Ромка плёлся в конце, и Алька, скривив от презрения губы, поддал ему коленкой под зад.
        — Ты… ты что? Что я тебе сделал?  — выпучил глаза Ромка.
        — Ничего, пузырь! А надо было бы что-то сделать! Лучше помолчи…
        Поддал, обругал — и сразу стало чуть полегче на душе. Однако ненадолго. Навсегда облегчить его душу могла месть Тайке. Она, она больше всех виновата! В последнее время Тайка вела себя как-то странно: вроде заигрывала с ним, хотела приблизиться к нему… Он и сам бы не прочь, да не очень-то верил ей. И правильно: в Львиной бухте показала себя. Её надо проучить, и не словами — сейчас слова не в цене.
        Алька встретил её вечером на пустынной дорожке парка. Она, напевая, вприпрыжку шла навстречу ему. Ни о чём, видно, не догадывалась! Алька стоял и ждал. Чем ближе подходила Тайка, тем крепче сжимались его кулаки.
        Вот она поравнялась с ним, и Алька двинул её кулаком в плечо. Тайка отлетела, но не упала. Тогда он бросился к ней и двинул ещё раз. Тайка вскрикнула, прыгнула в сторону и — к нему. Алькина голова дёрнулась от сильнейшей пощёчины. Щека заныла от боли. Алька рассвирепел и кинулся на неё, и снова наткнулся на пощёчину. Он изловчился, стукнул её и схватил за обе руки. Тайка стала вырываться, выкручиваться. Выкрутилась, поправила сползшие на глаза волосы и вся разгорячённая, в красных пятнах, крикнула:
        — Герой против девчонок!
        — А ты… Ты подлая! Ты мне не сестра! Не хочу с тобой связываться, а то бы…  — он сплюнул. Обе щеки его горели.
        — А ты… а ты всё равно мне брат, хотя и такой!  — вдруг крикнула она, совсем незло посмотрела на него и ушла.
        Алька растерялся. Как же это так: он на неё с кулаками, а она всё равно считает, что он ей брат? Зачем же она тогда говорила о нём такое в Львиной бухте? Неужели нет в ней ни зла, ни зависти, и она в жизни понимает больше, чем он? Ведь Макарку-то защищала. Не побоялась отца и всё выложила, не то что он, Алька… Тайка права: отец напрасно всё так рассчитывает, выгадывает и боится продешевить — ой как права! Алька знает о нём куда больше, чем она. Отца — и никого другого — нельзя предавать, но не надо бояться говорить в лицо правду.
        Альке стало хуже, чем было. Уж если он хотел отомстить Тайке, то надо было мстить не кулаками, а как то по-другому. Кулаками многого не добьёшься. А может, и вообще не надо было ей мстить. За что?
        Васю и его родителей Алька теперь видел лишь издали и не подходил к ним, а если видел, старался отойти в сторонку, спрятаться, чтобы не здороваться с ними. Если разобраться, главный виновник всего, что случилось у них, он, Васькин отец. Он вроде бы ни во что не вмешивается и чаще всего молчит, а всё идёт от него. Всё то, что так мешает Альке.
        Алька заметил, что его отец с матерью тоже замкнулись и почти не разговаривают друг с другом. Сами во всём виноваты, пусть и расхлёбывают… Алька был одинок. Ни с кем не хотелось иметь дела.
        Дня через три утром он увидел Тайку с Ирой в парке. Они стояли возле дерева, смотрели вверх и громко смеялись. Алька издали принялся наблюдать за ними. Сверху раздался знакомый голос:
        — Сейчас доберусь до самых спелых!  — Андрюшка свесился с толстого сука, что-то передал Ире и опять исчез в листве. «Ага, так это шелковица!  — сообразил Алька.  — Он, как верный рыцарь, угощает своих дам этими чёрными ягодами… Ну и леший с ним!»
        Алька обошёл их, чтобы не заметили, и побежал к морю. Он доплыл до буя, потом двинул обратно к берегу и здесь снова увидел ту же компанию. Тайка с Ирой в купальниках прыгали через скакалки, чему-то смеялись и поглядывали на мальчишек. Вася с Андрюшкой боролись на гальке, и Андрюшка никак не мог повалить Ваську и прижать лопатками к пёстрому галечному ковру… Где там! Как раз наоборот. Долговязый и крепкий, Андрюшка легко поддавался Ваське, пошатывался, постанывал, и кончилось всё тем, что Васька свалил его на гальку.
        Алька поёжился и ещё сильней почувствовал зависть и обиду. Он вылез на берег и сел в сторонке. Теперь он был уверен, что главный его враг — Андрюшка. Он виновен во всём, он, он! Ему везёт, его все любят, ему весело и хорошо.
        Вечером Алька увидел его с Ирой возле столовой, услышал их смех.
        Алька быстро вошёл в калитку, прошёл мимо кипариса с оборванным объявлением — на стволе ещё висел один кусочек. Внезапно он ощутил что-то вроде толчка изнутри. Он даже засмеялся оттого, что неожиданно пришло ему в голову.
        Алька кинулся к своему корпусу, взбежал на второй этаж. В комнате было темно — никого. Он включил свет. Приятный будоражащий озноб легонько колотил его. Он отомстит за все причинённые ему обиды, за высокомерие и заносчивость. Он не виноват, они заставили, они вынудили его пойти на это.

        Глава 40. Десять из девяти возможных

        Дел сегодня у Васи было по горло. Никогда он не был так занят, как здесь, на юге, куда взрослые приезжают отдыхать и бездельничать. Утром папа попросил его сбегать в книжный магазин и купить книжку о Кара-Дагском — Вася купил и теперь спешил назад. Спешил он потому, что через час они с Ирой и Таей должны пойти к Андрюшке: тот хотел показать камни, найденные им здесь… Ну, не столько им, сколько Петром Петровичем, главным искателем и консультантом. И ещё думал Вася, спеша по июньской жаре, что Андрюшка, наверно, уже побывал у Ивана Степановича. Надо бы и ему, Васе, пойти к художнику — обещал ведь…
        Вася помчался к своему корпусу. В кустах сирени звонко защёлкала какая-то птица — нет, не соловей: соловьи поют рано утром или попозже, поближе к сумеркам. Сияло голубое небо — ни тучки, ни белого штришка на нём, даже удивительно, и на душе у Васи было так же ясно, как и на небе, и так же хорошо. Вдруг он услышал: кто-то в кустах плакал. Вася остановился. Подождал с минуту, развёл руками кусты и увидел Иру.
        — Ир, ты что?  — Его голос дрогнул от жалости.
        Ира посмотрела на него глазами, полными слёз, всхлипнула и отвернулась.
        — Ну что случилось, Ир?
        — Там… Там бумажки кто-то развесил про меня… И такие гадкие, такие злые… Будто Андрюшка их подписал…  — Она опять всхлипнула и стала сморкаться.
        — Где там? Покажи!  — Вася увидел, что она сжимает и комкает в руке какую-то бумажку. Он потянул её за кончик.  — Ну, дай прочесть.
        Ира покачала головой и крепче сжала кулак.
        — И в другом месте они висят. Мне говорили.
        — Ну, не бойся!
        Её пальцы немного ослабли, Вася вытащил смятый листок в клеточку и стал читать красивые, ровные, с небольшим наклоном, печатные буквы: «Моя милая бесценная Ира! Я полюбил тебя с первого взгляда и очень страдаю по тебе. Очень! Ты самая красивая в мире, и я хочу с тобой встречаться… Скажи, где и когда. Нас никто не должен видеть. С нетерпением жду ответа. Напиши! Твой Андрей».
        У Васи застучало сердце. Он разорвал листок на мелкие клочки и бросил под сирень.
        — Не плачь… Какой-то дурак подшутил… Все же поймут, что это шутка… Ты куда сейчас?
        — Никуда!  — ответила Ира.  — Хорошая шутка… Что мне теперь делать?
        Вася зашагал к щиту с объявлениями о новых фильмах. Там, чуть сбоку, вешают записки, потому что всегда кому-то что-то нужно: обменять билет на поезд или самолёт, вернуть потерянные на пляже очки, книгу, снять комнату…
        Вася издали увидел несколько человек возле щита и прибавил шагу. Услышав смешки и восклицания, понял, что спешит не зря.
        «Милая, милая Ира!!!  — прочитал он на таком же листке в клеточку, аккуратно прикреплённом кнопками.  — Я очень и очень люблю тебя! Не могу жить без тебя и хочу жениться на тебе! Спроси у дедушки разрешения… Пусть он изобразит на своей картине наш с тобой брак и получит за неё огромную премию. По уши влюблённый в тебя Андрей».
        — Веселятся ребятки!  — сказал мужчина в тёмных очках; к листку подходили другие, читали, улыбались, пересмеивались.
        Вася сорвал листок. На бегу разорвал на мельчайшие кусочки. Поднял голову, и глаза его наткнулись на другой такой же листок в клеточку, прикреплённый к кипарису: «Милая Ира! Я очень и очень люблю тебя…»
        Вася сорвал листок, не дочитав до конца, и тоже разорвал. И подумал: «Где они ещё могут висеть?» И вспомнил, что у другого входа на территорию дома отдыха есть будка дежурного и на ней тоже висят объявления.
        Вася со всех ног кинулся в другой конец парка и, не добежав ещё до калитки, увидел Альку.
        Озираясь по сторонам, он что-то торопливо прикалывал к зелёной стенке будки. Даже по узкому затылку его было видно, что он очень спешит. Вася не удивился: кто бы ещё догадался поступить так?
        Вася побежал чуть медленней, потом пошёл.
        Что же делать?
        На Васю вдруг разом нахлынуло всё-всё, что было связано с Алькой: захватил его место возле таксиста в Феодосии, нагло эксплуатировал, посылая по палаткам, учил всё хватать без очереди, издевался, когда они надували свою ядовито-жёлтую лодку… Да и сколько было всего другого!
        Вася подскочил к будке, когда Алька большим пальцем вдавливал в доску последнюю кнопку, и крикнул:
        — Я так и знал, это ты, ты развесил!
        Алька нервно подпрыгнул и отскочил в сторону.
        — Да я в шутку… От нечего делать… Скукота здесь с вами…  — выдавил Алька из себя.  — Имеешь что-нибудь против?
        — Бессовестный ты…  — Вася задыхался.  — Это же…
        — Ну что «это же»?  — Алька стал оглядываться.
        — Подло!  — Вася подскочил к будке и стал срывать листок, но его крепко держали четыре кнопки. Вася срывал по кускам. Скомкал клочки и швырнул в лицо Альке. Алька моргнул, и его всегда хитрое, смышлёное лицо сморщилось, стало презрительным и злым. Однако Васю несло и несло вперёд и ничто уже не могло остановить.  — Как тебе не стыдно? Она девчонка, а ты… ты…  — Вася вдруг вцепился в его белую майку, с улыбающимся лицом какой-то красавицы. Алька стал нервно отцеплять его руки, отталкивать от себя:
        — А тебе какое дело? Отпусти майку, ну? Псих какой-то… Отпусти! Как стукну сейчас!
        — Не стукнешь! Ты трус! Ты исподтишка можешь действовать… Хищники вы все — вот кто!  — Гнев, ярость, обида собирались, копились, и Вася топтался, топтался возле Альки и вдруг размахнулся и послал кулак в его лицо. Алька отпрянул, ушёл от удара, и Васин кулак лишь задел его грудь. Алька пытался схватить его за руки и повторял:
        — Уйди, Васька… Стукну! Люди вон идут… Дурак! Ну, пошутил я, проучить их хотел…

        Вася бешено молотил кулаками. Иногда Альке удавалось схватить Васю за руки, чаще — нет, и Васины кулаки больно били его в грудь, в живот, в бок. Один раз даже в ухо.
        Сильный прямой удар в лицо сбил Васю с ног, небо полетело куда-то вбок, навстречу ринулась шелковица. Всё в голове помутилось, и Вася очутился на траве. Очень болела скула. Слух то включался — и тогда в ушах громко звенело, то выключался, и тогда Вася ничего не слышал и не понимал.
        — Как нехорошо, с маленьким связался!  — услышал Вася чей-то голос, зашевелил ногами, ощупал траву и попытался встать.
        — Пусть не лезет первый… Я ему ничего не сделал, а он…  — огрызнулся Алька.  — Я предупреждал…  — прозвучало уже издали: Алька удирал.
        И сразу к Васе вернулся слух, голова стала ясной. Он встал, сплюнул, потёр рукой лицо и увидел кровь на руке. Посмотрел в конец улицы — там вдруг мелькнуло и исчезло за углом синее платье Иры.
        — За что он тебя, мальчик?  — спросил толстый мужчина в шортах.
        — Да ещё неизвестно, кто кого!  — сказал другой курортник, евший из прозрачного мешочка черешню.  — Этот хоть и маленький, а лез к тому, задирался… Поди пойми, кто прав!
        Вася побрёл прочь. Знакомые щелчки выстрелов заставили его прислушаться. Как давно не был он в тире, даже забыл — когда! Лицо Васи горело, саднила скула, он ещё не пришёл в себя после всего, что случилось. Машинально он сунул руку в карман — там звякнула мелочь. А что если попробовать? В другое время стоило взять в руки ружьё — и он сразу успокаивался.
        Вася шагнул внутрь и высыпал на прилавок всю мелочь.
        — Ты где это ушибся?  — кинула на него взгляд тётя Паша.
        — Нигде…  — пробурчал Вася.  — На дерево лазил…
        — Вижу, что лазил… Что так долго не приходил?
        — Дела разные были…
        Тётя Паша стала привычно придвигать к себе монетки.
        — Двадцать семь копеек. На всё?
        Вася кивнул и получил девять свинцовых пулек.
        Он вздохнул, с минуту подождал, взял первое попавшееся ружьё, тяжёлое, с гладким ложем. Переломил его, хотел вставить пульку, но она выскользнула из рук. Он отыскал её на полу, зарядил ружьё и стал выбирать цель. Вот он, его враг — зелёный танк с чёрным крестом и большим кружком мишени сбоку.
        Вася подождал, пока руки успокоятся. Прицелился. Придержал дыхание и мягко нажал на спусковой крючок. Хлопнул выстрел — танк завис башней вниз.
        Так тебе!
        На душе стало легче. Вася направил мушку на летящую утку — у неё тоже большой кружок мишени. Нажал. Утка не сдвинулась с места. Вася перезарядил ружьё и, почти не целясь, пальнул по жёлтому с красным гребешком петуху — кружок над его спинкой был маленький.
        Готово! Петух перекрутился много раз и повис вниз головой.
        Из трёх выстрелов два попадания… А вдруг удастся сшибить бомбу, свисавшую на ниточке с белого бомбардировщика, в бомбу вставлен капсюль, и при попадании в нитку она стукнется о лежащий внизу кирпич.
        Мушка плясала, не хотела совмещаться с прорезью на колодке… Выстрел! Самолёт со смертельно опасной бомбой продолжал свой неподвижный полёт вдоль обитой жестью стенки.
        Вася снова вложил пульку в отверстие, прицелился…
        Хлоп! Самолёт продолжал нести свою бомбу, Вася стиснул зубы, переждал минуту, чтобы сердце не слишком колотилось. Медленно перезарядил ружьё и снова навёл мушку на тоненькую, почти невидимую нитку.
        Оглушительный короткий взрыв потряс тир.
        Порядок! Теперь, пожалуй, надо бы погасить выстрелом огонёк над жестяными трубочками у чёрного бачка. Вася пальнул в крайнее колеблющееся пламя, потом во второе, в третье. Все они продолжали гореть и лишь чуть сдвигались то вправо, то влево от пролетавших рядом пулек.
        Что ж это? Из девяти выстрелов, из девяти возможных он попал только три раза. Только три… Но почему-то не было горечи от неудачи. Всё-таки кое-чего он достиг.
        За спиной хлопнула дверь, и почти тотчас долетел голос Андрюшки:
        — Его здесь нет.
        Вася нагнул голову и съёжился, чтобы его не заметили. Но напрасно.
        — Ага, ты здесь…  — обрадовался Андрюшка.  — Ну как?
        Вася выдержал его пристальный взгляд.
        — Хуже и не бывает. Из девяти пулек только три попадания…  — Вася хотел выйти из павильона, но быстрая крепкая рука Андрюшки поймала его руку, стиснула, и Вася остановился.
        — Нет, ты выбил не столько…
        Вася выдернул руку, выскочил из тира и чуть не сбил с ног стоявшую возле двери Иру. Она очень внимательно, насторожённо посмотрела на Васю. Вася отвёл глаза. И спросил у Андрюшки, который за ним вышел из тира:
        — Почему я выбил не столько? Я выбил только три…
        — Нет, не три… Ну пошли!  — И когда они зашагали к морю, добавил: — Ты, Вася, из девяти возможных выбил все десять и даже больше.
        — Не десять, а три!  — упрямо твердил Вася — Только три…
        — Десять!.. А куда подевался Алька?  — вдруг спросил Андрюшка.
        — А я откуда знаю? Смотался куда-то…  — Вася только сейчас понял, что имел в виду Андрюшка. Пусть считает, как хочет — его дело! Всё-таки, если быть точным, он выбил три, только три, а не десять.

        Глава 41. Последние мазки

        Волна высоко вскинула матрац, хлестнула по лицам, стараясь опрокинуть вцепившихся в него Васю с Андрюшкой. Но держались они крепко. И ещё хохотали при этом! И отплёвывали воду. А на них с шумом шла новая волна с крутым пенистым гребнем.
        — Вперёд, напролом! Наперерез!  — закричал Вася, с силой, как ластом, загребая одной рукой.
        Андрюшка тоже заработал рукой, и матрац стремительно въехал, взлетел по отвесной, как гора, литой прозрачной стене. Волна ударила так, что на мгновение у ребят перехватило дыхание. А впереди уже шла новая, шумная и тяжёлая волна. И Вася, перекрывая её шум, закричал:
        — Не зевай! Разворачивайся!
        И снова матрац с мальчишками вскидывало в небо. И не было конца этим приходящим из-за горизонта волнам. Озябший и порядком уставший, Андрюшка не вытерпел:
        — Долго ещё будем?
        — Не зевай! Разворачивай корабль!
        — До чего же ты храбрый стал — даже страшно за тебя!  — засмеялся Андрюшка, когда матрац перемахнул через очередной пенистый гребень.
        Васе было радостно, весело, жутковато и почему-то всё сильней и сильней тянуло к волнам. И совсем не потому, чтобы похвастаться перед Андрюшкой своей смелостью, да и никакая это не смелость. А просто тянуло — и всё. Они лежали рядышком на матраце, пена и брызги временами обрушивались на них, и на мгновение ребята глохли. Но между грохотом были и промежутки, когда можно было поговорить.
        — Был у Иркиного деда?  — спросил Вася.
        — Был… Три сеанса уже отсидел… Ну и дед! Не встречал таких. Про тебя спрашивал…
        — Что спрашивал?  — Васино сердце тихонько ёкнуло.
        — А вот не скажу… Догадайся! Поплыли к берегу?  — Андрюшка толкнул его острым локтем в бок.  — Смотри, кто прибежал! Машет тебе рукой!
        Вася увидел Макарку.
        — А может, тебе?
        — Давай спорить? Он что-то принёс тебе!
        Вася стал разворачивать матрац к берегу. Набежавшая тёмно-синяя волна с силой толкнула его, перевернула, накрыв ребят. Они тут же вынырнули, вскарабкались на матрац и стали дружно грести к берегу.
        — Ну чего тебе?  — спросил Вася у Макарки.
        — Лично мне ничего, всё тебе!
        Макар разжал кулак, вложил что-то круглое и твёрдое в Васину руку и пошёл с пляжа. Вася посмотрел и не поверил: в его ладони лежал компас. Он был в целости-сохранности: пластмассовое стёклышко не поцарапано и внутри послушно бегала чуткая стрелка.
        — Макарка, спасибо!  — закричал Вася.
        Макарка даже не обернулся.
        Вася пристегнул к мокрой руке компас, мгновенно вспомнил и заново пережил унижение, когда Герка обманул его: попросил посмотреть и не вернул компас; пережил и будто освободился от него.
        — Макарка подарил?  — спросил Андрюшка, когда они одевались.
        — Нет, мой… Да это делая история!  — Вася махнул рукой: ему не хотелось рассказывать о компасе.
        Вася ещё не подошёл к своему корпусу, а уже понял, что у папы что-то случилось. Он громко, не скрывая досады и тревоги, что-то говорил маме, стоявшей на террасе спиной к Васе.
        — А ты думала, это шуточки, моя прихоть, блажь?  — говорил папа.  — Так вот знай! С такими вещами не шутят. Это усложняет дело, но я по-прежнему уверен, что доказал полную его невиновность…
        Вася взбежал на террасу и вопросительно посмотрел на папу.
        — Коковихина отдают под суд,  — сказал он.  — Получил телеграмму из Мурманска… Звонил в редакцию, просил поскорей напечатать очерк, копию его пошлю на место и, если надо, вылечу туда.
        Вася сразу вспомнил всё, что было связано с Коковихиным. Вот так дело! Кто бы мог подумать, что всё кончится этим? Впрочем, нет, ещё ничего не кончилось, а только начинается…
        За обедом папа молчал, постукивал пальцами по столу и напряжённо о чём-то думал. Вася помалкивал: не хотел мешать папиным раздумьям. Да и чем он мог помочь ему? И мама не могла.
        В конце обеда к столу подошёл Иван Степанович, слегка поклонился и сказал:
        — Ну когда, Василий, забежишь ко мне? Всё обещаешь и обещаешь, неловко старого человека обманывать… Я ведь ещё не закончил твой портрет.
        — Хорошо, забегу.
        Через час с хвостиком Вася явился в мастерскую и подошёл к старому стулу с перевязанной проволокой спинкой.
        — Садиться?
        Иван Степанович кивнул и стал искать в груде подрамников, стоявших у стены, нужный холст. Переставлял своих пограничников, виноградарей, рыбаков, скалистые горы и бухты. Наконец он нашёл запылившийся холст, смахнул облачко пыли и поставил на мольберт.
        — Последние мазки,  — сказал Иван Степанович, и до Васи опять долетели вкусные запахи масла и растворителя. Ну хорошо, если ему так хочется, пусть нанесёт на холст свои последние мазки, пусть! И плевать Васе, какой он там получится.
        Он сидел на стуле и думал о папе и Коковихине. До чего же мелкими и пустячными казались теперь недавние его обиды и дела!.. Вот то, что у папы,  — это подлинное, это настоящее. Надо жить, как он: отстаивать справедливость и правду и не хныкать. Надо — хоть кровь из носу! Вася снова вспомнил об Альке — драка с ним, если подумать поглубже, не такая уж мелкая вещь. Нельзя мириться с подлостью, трусить и жалеть себя. Струсишь, пожалеешь — и что-то важное в тебе завянет, засохнет, отвалится, и ты уже не будешь уважать сам себя. А что может быть хуже?
        Иван Степанович не торопился. Он внимательно смотрел на Васю тем же своим рабочим взглядом, то и дело переводил его с портрета на Васю.
        — Ты, я вижу, не скучаешь, нашёл друзей, дело и многое другое…  — сказал Иван Степанович.  — Мне Ириша рассказывала… Ей здесь тоже хорошо.
        — Отчего скучать?  — сказал Вася.  — Некогда.
        — Ну и верно. Скука — она всегда от лености ума, безделья или неверия в себя или от собственной бедности. А когда этого нет, откуда же может быть скука? Всё правильно… Давно я живу, Вася, и кое-что понял. Всякое пришлось хватить на своём веку: и войну, и голод, и непонимание, и равнодушие, и насмешки, и чрезмерное, незаслуженное внимание к своей персоне. И если всё, что я понял за долгие годы, свести к простой коротенькой истине, так вот она: это очень хорошо, это счастье — жить. Жить полно, честно, на пределе своих возможностей… Ну и выше своего предела. Но это уже для великих, для гениев, хотя и нам, простым смертным, надо за ними тянуться.
        Вася молча слушал его.
        — Я тебя не утомил? Тебе не скучно?
        — Нет-нет, что вы…  — И Вася ещё долго слушал Ивана Степановича.
        — Я вижу, ты спешишь куда-то,  — сказал наконец художник.  — Всё на этот раз, можешь уходить. Потом ещё как-нибудь забежишь. Не всё сразу.
        Вася встал со стула, размял замлевшие ноги и, уже не стесняясь и не вздыхая от неловкости, как когда-то, подошёл к портрету. И посмотрел на живой, ещё пахучий и мокрый от блестящих красок холст. С него на Васю смотрел почти тот же широколицый сероглазый мальчишка в веснушках, с коротким приподнятым носом. Почти тот же, лишь губы его были чуть твёрже и определённей, и глаза смотрели на него, на Васю, чуть поотважней, позорче. Поопределённей.
        — Ну как теперь?  — Иван Степанович вытирал тряпкой руки.
        Вася пожал плечами.
        — Опять молчишь? Ну молчи… От молчаливого можно больше ждать, чем от говорливого. Забежишь ещё — потружусь, уточню… Возможно, и подпорчу.
        Вася вышел из мастерской и зажмурился от ударившего в глаза солнца. И быстро пошёл по узкой бугристой улочке — спешил к ребятам.
        Возле спасательной станции он лоб в лоб столкнулся с Алькой. И не отпрянул, не смутился, а бегло скользнул по нему глазами, будто никогда не был с ним знаком. И зашагал дальше.
        Зато Алька, увидев Васю, вздрогнул, и в лицо ему бросилась кровь. Хотел поздороваться, протянуть ему руку: «Ну, ты, не дуйся». Да не смог он поздороваться и протянуть руку, потому что Васька почти не взглянул на него.
        Алька посмотрел ему вслед и с завистью подумал: «И куда это он так шпарит? Наверно, к своей ребятне. Ну и пусть… Теперь ничего не исправишь и не вернёшь…» Всё в Алькиной жизни так глупо смешалось и расстроилось. Больше, чем прежде. По его же, если разобраться, вине. Запутался он, заблудился в трёх соснах — нет, не в трёх, всё было куда сложней,  — заблудился и не знал, как выйти на тропку.
        После той драки Алька остался совсем один. Даже мать, ничего не знавшая о его делах, спросила:
        — Ты что такой угрюмый? Случилось что-нибудь?
        — А что может случиться?
        — А… а то я думала… Ну слава богу.  — И мать отстала от него и больше не спрашивала. Это сильная её сторона — не лезть в его жизнь. Так ему казалось всегда, а вот сегодня он со вздохом впервые подумал: «А ведь неплохо было бы, чтоб хоть когда-нибудь влезла она в его жизнь, потормошила, поинтересовалась, что да как… Ведь мать же, не посторонняя!»
        Тайка — та, конечно, всё знала: Ирка пробегала мимо, когда разворачивались события, и не могла не рассказать своей подружке. Однако дальше, кажется, не пошло: не только мать, но и отец вроде бы ничего не знает. Вот как оно бывает. Сухой вышел из воды! И всё благодаря Тайке. А мог бы сильно поплатиться… Всё-таки ничего она, Тайка, не трепло и не трусиха. И выходит — совсем не вредная. Вот уж чего никогда не думал Алька!
        Он шатался по набережной, сунув в карманы руки, смотрел по сторонам и не видел ни праздничной публики, ни моря, ни Кара-Дага, будто смотрел не по сторонам, а внутрь себя, и ничего хорошего там не находил. Вообще в последние дни в Кара-Дагском стало как-то неуютно, тревожно: поговаривали, что на турбазе обворовали несколько домиков и милиция не нашла следов, что на Чёртов палец — так называлась отвесная скала на Кара-Даге — пытался забраться какой-то парень, но сорвался и сломал ногу, что в столовой кто-то отравился колбасой и пришлось вызвать врача.
        Уехать бы отсюда! Хватит. Наотдыхался.
        По утрам отец силком тащил его купаться в море, обзывал мямлей. Пусть считает как хочет! Просто здесь, на юге, у него не заладилась жизнь… А так он совсем не мямля.
        — Алик, привет!  — услышал он рядом и увидел Федю.
        Тот стоял с группой модно одетых парней и подзывал его к себе. Алька на этот раз почему-то не обрадовался ему и не захотел подходить; он совсем не знал этих парней и не хотел с ними знакомиться.
        И возможно, не подошел бы, если бы не Федина пятёрка, ни за что ни про что сунутая ему, и не обещание того перстенька. Алька поплёлся к группке, которая, впрочем, быстро поредела, пока он подходил к ней. А когда Алька совсем подошёл, у скамейки стоял один лишь Федя.
        — Ну как делишки? Всё в порядке? Ты ведь не из тех, кто вешает нос.
        — Не из тех.  — Алька нехотя улыбнулся и подумал: «Принёс он обещанный перстенёк или нет?»
        — Слушай, есть одно небольшое дельце,  — сказал Федя.  — Совсем пустяковое… Одна дама заказала несколько дорогих кулонов, они готовы, и мы не знаем, дома она или нет… Она живёт в пятнадцатом корпусе, комната два… Не помог бы? Не сбегал бы?.. У меня для тебя кое-что есть…
        — А почему же нет? Смогу,  — ответил Алька.
        — Постой, я сейчас…  — Федя отошёл к газетному киоску, и возле него стали собираться те же самые парни, словно только и ждали, когда там появится Федя. Они о чём-то заговорили и время от времени исподтишка поглядывали на Альку, и ему было неловко. Ну подошли бы и говорили при нём. Ведь дело-то какое — пустяк…
        Наконец Федя вернулся.
        — Договорился со своими: кулоны при них… Иди. Только узнай точно, дома ли заказчица. Сильней постучи в дверь.
        — Постучу,  — сказал Алька.  — Значит, идти?
        — Иди.
        — А где вы будете меня ждать?
        — Здесь. Ну давай.  — Федя подмигнул ему и похлопал себя по карману, где, как знал Алька, лежали коробочки с камнями, перстнями и кулонами.
        Алька зашагал по набережной, прошёл мимо столовой и нырнул в калитку. Чем дальше шёл он, тем сильнее охватывало его беспокойство. Странно всё это. Почему Федя не отдал ему сразу перстенёк? Жал, торопил, подталкивал на это пустячное «дельце»? Как будто было оно для него не совсем пустячное… А собственно, почему они сами не могли постучать в дверь заказчицы? Боятся, что ли? А чего им бояться? А может, есть чего?
        Внезапно Алька почувствовал озноб в спине, как будто к разгорячённому телу приложили холодный металл. А что, если они воры? Самые обыкновенные воры… Они готовятся обчистить эту комнату, как уже обчистили домики на турбазе, и хотят его использовать, чтобы он был — как это у них называется?  — ага, кажется, наводчиком. Они сами не хотят лишний раз рисковать и толкают его, чтобы он был их соучастником. И его схватят, арестуют, посадят в тюрьму…
        Алька остановился как вкопанный. Вот оно что, оказывается! Какой же он был дурень, зачем брал деньги и согласился взять этот перстень? Трижды дурень!
        Что же теперь делать? Он обещал им, они ждут его. Они сами бы сходили к заказчице, если бы здесь всё было чисто… Был один выход: бежать и рассказать отцу, всё рассказать, ничего не утаивая. Отец должен помочь ему, спасти его, вырвать из рук этих парней.
        Алька сорвался с места и побежал к своему корпусу.
        Он бежал сколько было силы, задыхаясь и немея от страха.
        К отцу, к отцу — к кому же ещё? Ему вспомнилось отцовское лицо, всегда такое уверенное, живое, с насмешливо умными глазами, и такое огорчённое и презрительное из-за его, Алькиной, бездеятельности, скуки и равнодушия. Как рассказать отцу о своём страхе и об этих парнях, о том, как опрометчиво взял сложенную в четыре раза пятёрку и что ему ещё обещан перстенёк? До чего же стыдно и неприятно говорить с отцом о таких вещах. Ни разу в жизни не открывался ему Алька по-настоящему, не рассказывал о своих неудачах, сомнениях и тайнах… Не рассказывал отцу раньше, как же скажет сейчас? Поймёт ли отец его?
        Алька побежал медленней, потом перешёл на шаг.
        Куда-то не туда зашли его отношения с отцом, что-то в них было не так, как должно бы… Почему? Сразу не разберёшься. Причин много… Такой уж у него отец. Да и сам виноват. Не во всём же он был согласен с отцом, кое-что просто претило ему, а всё помалкивал. Почему, например, не спорил во время их секретного совещания на балконе, когда говорили о матери и Макарке? Надо было спорить, сопротивляться, доказывать своё: отец бы больше считался с ним, выслушивал его, не был бы так уверен, что во всём прав, и не было бы столько раздоров в семье. И Макарке бы отдали деньги… Ведь обещали же! Нельзя всё время хитрить и выгадывать. Надо ведь в кого-то и во что-то верить. Хотя бы уж для того, чтобы верили в тебя.
        Нет, к отцу нельзя бежать. Что же делать? Алька остановился. Он стоял и слушал, как тяжело, как отчаянно бьётся его сердце. В парке было тихо. Оглушительно прожужжала пчела, в кустах жалобно запищала птичка, будто её схватил и стал душить какой-то ловкий хищный зверёк. Налетевший ветер громко столкнул беззащитно-тоненькие стволы деревцев…
        Алька вздрогнул и оглянулся: не крадутся ли за ним те парни? Не их ли тени прячутся вон за теми акациями? Они сделают здесь с ним всё, всё, что захотят, и никто ничего никогда не узнает.
        Алька сорвался с места и побежал. Он побежал из тёмного, притихшего, безлюдного парка, побежал в посёлок, туда, где ездят автобусы с пассажирами и самосвалы с грузом, где шумит рынок и торгуют магазины, где по улицам ходят люди, которые не дадут его в обиду, вступятся за него…
        Алька побежал ещё быстрей.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к