Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Мошковский Анатолий: " Ленькина Радуга " - читать онлайн

Сохранить .

        Ленькина радуга Анатолий Иванович Мошковский

        Рассказ из цикла «Твоя Антарктида».

        Анатолий Иванович Мошковский
        Ленькина радуга
        

        На что никогда нельзя положиться, так это на небо. От него всегда жди каверз. Затянется тучами, навалится на город, тоскливо-тяжелое, дождливое,  — и пиши пропало.
        А Леньке так нужно, чтобы завтра оно было синее, ясное, летнее. Ну пусть не совсем синее, не совсем чистое и ясное, пусть половину его забьют облака, и даже будет не очень тепло. Только бы не обложило все небо серой скукой, только бы не сеялся из него холодный меленький дождик, от которого хандра сводит суставы.
        С вечера Ленька усиленно готовился к поездке. Осмотрел велосипед, смыл несколько пятен с синих тренировочных брюк — два пятна симметрично украшали его зад, купил двести граммов «Раковых шеек» и четыре отличных грузинских груши на рынке. С этими грушами была целая история: хитроглазый смуглый грузин требовал за килограмм два рубля. Груши были отменные: большие, матово-золотые, аппетитно изогнутые. Прежде чем прицениваться, Ленька попробовал ломтик от нарезанной на пробу груши. Сладкий прохладный сок затопил горло, и Ленька глотнул, чтобы не захлебнуться.
        Но груши были разорительно дороги. Его финансы трещали. Его ждало явное банкротство.
        — Ничего,  — сказал Ленька по поводу проглоченного ломтика груши,  — не очень спелая… Полтора можно дать.  — И, отходя от прилавка, сделал вид, что впился глазами в гору груш соседа.
        — Совести в тебе нет, наисладчайший товар!  — гортанно, чуть врастяжку пропел грузин.  — Иди бери, так уж и быть, да-а-а-ром даю.
        И стал накладывать на чашку весов груши.
        Две из них были нормальные, третья — сильно помятая, четвертая — с какими-то не очень привлекательными рыжими пятнами на коже. Ленька тут же заменил их более качественными и красивыми. Увидев в корзине крупную грушу — это была поэма, а не груша!  — произвел еще одну замену и под причитания грузина: «Ай-ай, молодой человек!» — за хвостики опустил их в газетный куль и обанкротился на половину своих денег. И скорей понес ноги с этого рынка.
        Потом, уже дома, Ленька долго чистил и смазывал велосипед и даже подкрасил раму в тех местах, где облупилась эмаль. Хорошенько почистил сине-белые кеды. И вот тогда-то, кончив свои земные приготовления, Ленька обратился к небу.
        Здесь уж он ничего не мог поделать. Не дотянешься руками до туч, не отодвинешь их куда-нибудь в сторону каракумских песков, не выторгуешь на все оставшиеся деньги даже клочка синевы. Незаметно для себя он стал говорить сам с собой, а потом — с небом:
        — Ну и везет же мне… Весь день было сносно, а к вечеру заволокло. И солнце село в тучу. Дело дрянь. Неужели так и не выберемся? Если бы хоть Инга не была трусихой, а то ведь упрется, скажет «нет», и дело с концом. Очень ей охота мокнуть. Скверное ты, небо. Хоть бы на один день осталось чистым — завтра. А там хоть до конца года исходи дождями. Неужто один день жалко побыть чистым?
        Тар-тар-тар!  — ответило ему небо треском вертолета.
        Оно по-прежнему оставалось беспросветно хмурым и равнодушным ко всем его заклинаниям.
        Спалось Леньке плохо. И не потому, что брат Аркадий, студент авиационного института, заявился домой во втором часу, и не потому, что до утра хрипло кашлял отец. И даже не потому, что старинный сундук, на котором с детских лет ему стелили, был жесток и очень короток. За последние два года Ленька сильно вытянулся, рос, как бамбук, перерос почти всех в классе, а сундук оставался таким же, каким был при дедах, и Леньке приходилось подгибать ноги…
        Всему виной было небо. Ненадежное, плохое небо.
        И почему это народная легенда поселила бога именно туда, вверх, почему рай устроен именно там? Не хотел бы Ленька очутиться в раю, в этой слякоти и хляби. Бр-р-р…
        А Инга тоже хороша! Ну, ливень, конечно, всем неприятен. Даже ему, Леньке. Но чего же бояться маленького дождика? Сахарная она, что ли? Растает — и будто не было ее на свете? И Ленька вдруг отчетливо представил, что Инга в самом деле сахарная. Ноги, руки, голова, туфли, лицо, даже нейлоновый бантик в волосах и тот сделан из чистейшего сахара.
        И вот они мчатся сквозь ливень. Она впереди, он позади. И вдруг?.. Вдруг на его глазах она тает. Исчезают голова, шея, спина, руки, сжимающие руль, ноги… Пустой велосипед кренится и падает в грязный кювет…
        Была — и не стало. Нет больше Инги, нет.
        Представить это было невозможно. Как это ее вдруг может не быть? Смех, да и только.
        Но что делать с небом? Лучше бы вообще жить без него, если оно такое непослушное. Что хочется ему, то и делает. Кое-как с ним и можно бы примириться, если бы вчера Инга не сказала, подумав малость:
        — Что ж, съездим. Только если будет хорошая погода.
        Сделала ему рукой «приветик» и ушла, оставив Леньку в тягчайших сомнениях и раздумьях о несовершенстве вселенной.
        Несколько раз подбегал он к окну — темно и мрачно. Через три дня она уезжает к тетке на Кубань. Или сегодня они выберутся, или никогда в это лето.
        И все-таки Ленька заснул и спал довольно крепко. А когда проснулся, сразу бросился к окну. На небе была сплошная неразбериха: и синева, и грязные тучи, и мгла, и яркое солнце, и тягостная близость дождя…
        Отец уходил на завод в семь. Ленька вышел вместе с ним. Тротуары ничего, сухие. Ветер рябил позавчерашние отстоявшиеся лужи, пересчитывал листки на тополях, холодил Ленькин разгоряченный лоб.
        «Если будет хорошая погода»… Какой можно считать эту погоду? Вроде бы ничего. Для такого лета, как это, просто отменная погода. Ох, и избалованная же она девчонка! Недаром все говорят, что сейчас очень избалованные девчонки…
        К тому ж у нее папа очень важный. Директор фабрики-кухни. Не какой-то там рабочий. Балует ее, видно.
        Встретиться они условились в девять утра у киоска «Мосгорсправка». Опять-таки если будет хорошая погода. До девяти еще далеко, почти два часа. Может, и разгуляется. А может, наоборот. Кто ее знает. Разве можно что-нибудь точно знать о небе? Институт прогнозов — вроде научная организация, а за что сотрудникам только деньги платят? И наверно, немалые деньги.
        Погода между тем улучшалась слабовато. А если быть мужественным — портилась погодка-то!
        Ленька понуро побрел домой. Кулаки его сами по себе сжимались. Ох как хотелось стукнуть это предательское небо! Кулаком по скуле. Ленька еще парень не слишком взрослый, но кулаки у него будь здоров. Кое-кто уже испытал. За дело, конечно. Кулаки — это холодное оружие, и пускать их без дела в ход негоже.
        Дома Ленька упаковал в рюкзак груши, пакетик «Раковых шеек», две московские булочки, спички, складной нож, чистое полотенце. Сказав матери, что ребята их класса организовали поездку за город, повел велосипед по длинному полутемному коридору, заставленному какими-то ящиками, старыми кроватями и табуретами,  — по коридору коммунальной квартиры.
        И здесь, что-то вспомнив, бросился в комнату, схватил с комода зеркальце и юркнул в туалет. Стал рассматривать себя, свое худущее насупленное лицо, большегубое, чуточку свирепое и чуточку телячье. До того как у Леньки отросли кулаки, классный верзила Митька, по кличке Ломаный Нос, так и называл его — Теленком.
        В общем, лицо было ничего. Жаль только, волосы подстричь не успел, торчат возле ушей и на глаза лезут.
        В дверь оглушительно забарабанили.
        Ленька весь затрясся от неожиданности, сунул зеркальце в карман, спустил для маскировки воду и откинул крючок.
        — А я думаю, кто тут целый час сидит!  — хрипло завопила тощая старуха Галчиха, как ее звали в квартире.
        Ленька на нее не обиделся. Разве можно за такие пустяки обижаться на человека, который видал, как ты без штанов когда-то бегал вот по этому пропахшему мышами и кошками темному и длинному коридору!
        Через пять минут Ленька сводил по лестнице велосипед. Часы у почты показывали полдевятого, дул ветер, светило солнце, и все небо было в дождевых — черт бы их побрал!  — тучах. «Если будет хорошая погода…» Вряд ли она уж очень хорошая, но и вряд ли слишком плохая…
        Придет или нет?
        Прислонив к стенке дома велосипед, вошел в телефонную будку, бросил в косую щель автомата двухкопеечную монету. В трубке раздался спокойный ровный гудок. Набрал букву — гудок в трубке замер.
        А что, если к телефону подойдет ее мать? Инга пообещала сказать матери то же, что сказал и он. Услышав Ленькин голос, ее мать может подумать, что… Впрочем, ясно, что она может подумать. Возьмет и не пустит Ингу. И дело с концом.
        Маленькая стрелка на циферблате шла на сближение с девяткой. Ленька повел велосипед к киоску справочного бюро. Киоск траурно блестел толстым черным стеклом и не предвещал ничего веселого.
        Ленька смотрел на людей, ожидавших у окошечка справки, на проносившиеся мимо машины, на небо и гадал: хорошая сегодня погода или нет? Ожидать бы он мог сколько угодно, если бы в точности знал, что она придет.
        Судя по рассказам взрослых и художественной литературе, женщины никогда не являются точно в срок: они очень любят, чтобы их ждали, и томились, и страдали — от этого, видите ли, их престиж растет! Наверно, Инга тоже такая. Почему ей быть другой?..
        Часовая стрелка давно перепрыгнула девятку и бодро следовала дальше, а Ленька стоял у дома, положив свою почти совсем взрослую лапу на руль велосипеда, и напряженно глядел в проулок, откуда должна была явиться Инга.
        Все больше наплывало на небо дождевых туч, но много было и чистой синевы. Синевы — цвета его надежды, надежды на сегодняшнюю поездку.
        Вдруг Ленька вздрогнул, покраснел как ошпаренный и отвернулся. Мимо него прошла Клава Спирова, одноклассница, Ингина подруга. Она несла в авоське пять бутылок молока, хлеб и еще что-то в бумажных пакетах. Под мышкой она держала продолговатую дыню. Нести было тяжело и неудобно, лицо ее сморщилось, и, конечно, только поэтому она не заметила Леньку, задев его острым локтем.
        А потом… Ну не сразу потом, но минут через двадцать после исчезновения Клавки, в проулке появилась Инга. Она ехала на велосипеде, деловито склонившись над рулем, в светлой спортивной курточке, в тесных плисовых брючках чуть пониже колен и белых мягких туфлях.
        — Инга!  — вырвалось у Леньки.
        Лицо его само по себе глупо и широко заулыбалось.
        «Решилась! Приехала! На тучи ей наплевать! Ура!» — пело все внутри у Леньки, и ему хотелось броситься к ней и от радости поднять ее вместе с велосипедом, шины и крылья которого были забрызганы грязью.
        Она притормозила, легко соскочила с седла, заулыбалась, шмыгнула носом и сказала:
        — Удрала. Мама не пускала. «Простыла, говорит, смотри не купайся»… Что это у тебя в рюкзаке?.. Словно в Сибирь собрался.
        — Да ничего особенного. Жратва кое-какая…
        В их классе было принято говорить, особенно с девчонками, грубовато и свободно, без всяких там аккуратненьких и чистеньких, расчесанных на прямой пробор словечек.
        Скосив одно плечо, Ленька тут же спустил рюкзачную лямку, запустил в накладной карман руку, пошуршал там бумагой и вытащил две «Раковые шейки».
        — Лопай.
        Не успел Ленька и глазом моргнуть, как на тротуаре валялась обертка с красным раком и серебряная бумажка, а на щеке Инги выпирал и двигался бугорок. Ленька отбросил ногой к мусорной урне конфетную обертку и наблюдал, как во рту ее исчезла вторая, по-рачьи полосатая конфета. На другой щеке Инги задвигался еще один бугорок.
        — Готова?
        — Мг-г,  — булькнула Инга, глотнув сладкую слюну.
        — А шины чего не подкачала?  — Он большим пальцем помял заляпанные грязью рубчатые шины ее велосипеда.  — Ехать будет трудно. И резина скорей сносится… Голова!
        — Проспала,  — призналась Инга и лениво потянулась, точно еще не совсем проснулась. Потянулась она так, что «молния» на спортивной курточке поехала вниз, открывая блузку в синюю полоску — полоски шли модно, горизонтально, как волны на море.
        Вдобавок ко всему она протяжно зевнула, вкусно хрустнула конфетами, сдула с курточки пушинку.
        — Хочешь посильнее надуть?
        — Потом,  — сказал Ленька,  — а сейчас поехали…
        Не хватало еще накачивать шину здесь, чуть ли не в центре Москвы, возле ее дома, где табунами ходят знакомые!
        Они вывели машины к шоссе и поехали у самой бровки тротуара: Инга впереди, он сзади. К багажнику ее велосипеда была привязана красная клеенчатая сумка. Инга хорошо работала ногами; машина ее шла легко, оставляя на асфальте узкий матовый след, и Ленька старался точно накрывать этот след шиной своего велосипеда, и скоро это стало главным его занятием. Иногда его шина восьмерила, не могла совпасть с ее следом, и тогда след получался двойным или очень широким, и Ленька сердился.
        У светофоров с красным светом они притормаживали, упирались одной ногой в асфальт и пережидали, пока пройдет поток машин.
        Возле одного из перекрестков, у скверика со скамейками и чахлыми топольками, Ленька туго накачал шины ее велосипеда, водворил на место насос, и они помчались по шоссе, вырываясь из запаха пыли и бензина, вырываясь из прохладных теней многоэтажных зданий, из рева машин, гудения моторов, шарканья толпы, из нагретого, застоявшегося в улицах и дворах воздуха огромного многомиллионного города.
        Они вырывались из него, и в лицо им начинал слабо веять тонкий запах полей, запах влажной земли, прохладных листьев, рек и болот.
        Город уходил назад со своими стремительными кранами, автоматами для воды, буквами «М» над станциями метро, лязгом трамваев и газетными киосками. Все ниже падала черта горизонта, а небо все поднималось и поднималось, огромное, неспокойное, в вихрях темных туч, в кусках синевы, в солнечном блеске и ветре.
        Вот шоссе берет круто вверх, и они уже въезжают в него, в это неохватное небо, въезжают, как в широко распахнутые ворота, ведущие в иной мир.
        Скоро они свернули с шоссе и поехали по плотной грунтовой дороге.
        Иногда, захлебываясь встречным ветром, Ленька кричал:
        — Устала?
        Инга мотала головой, и они мчались дальше.
        Ленька видел ее старательно склоненную над рулем спину — точно так же склонялась она во время диктантов над партой. В его глазах, как белые бабочки, мелькали два бантика в ее волосах. Красная сумка смешно подпрыгивала на багажнике. Ее ноги, слегка поднимая ее и покачивая из стороны в сторону, упруго упирались в педали.
        Какое у нее редкое, странное имя. Нерусское оно, непривычное, но красивое и выговаривается легко, весело и вместе с тем немного грустно. И он, сам не зная почему, начинает подыскивать рифмы к ее имени. Найти их нетрудно, они вокруг него.
        Ленька судорожно сжимает ручки руля и шепчет:
        — Тропинка, былинка, спинка, травинка…
        Все слова почему-то уменьшительно-ласкательные, и ни одного обычного.
        Ленька нажимает на педали и едет колесо в колесо с ней.
        — Хочешь еще?
        Она кивает головой.
        Ленька снимает с руля правую руку, закидывает за спину, отстегивает пряжку рюкзачного кармана. Рука коротковата. Он сдвигает рюкзак на бок, безжалостно заламывает руку за спину и вытаскивает три «Раковые шейки».
        Инга косится на него, улыбается.
        Они идут колесо в колесо.
        Ленька снимает и вторую руку с блестящего руля, работая одними ногами, выпрямляет корпус и начинает снимать обертку и серебряную бумажку.
        — Держи!
        Она смеется, изгибает в его сторону шею и открывает рот.
        Ленька точным движением, не коснувшись губ, вкладывает ей в рот липкую полосатую конфету. Она тотчас исчезает, и на щеке, обращенной к Леньке, появляется бугорок.
        Жарче пригревает солнце. Немного парит.
        — Еще?
        — Ага.
        Новая конфета движется по воздуху к ее рту. Миг — и она исчезает, и Ленька отдергивает руку: едва не отхватила с конфетой и его пальцы.
        Инга закрывает глаза, хохочет и улетает вперед, а Ленька смотрит на белые вмятинки от ее зубов на кончиках пальцев. Пальцам и больно, и щекотно. Ленька встряхивает рукой и бросается вдогон.
        В лицо дует ветер, хороший ветер, пропахший пыльцой полевых цветов, дождливой землей, солнцем,  — ветер, процеженный листвой березовых рощ, хвоей сосен и елок. Он качает на поле ромашки и колокольчики, рвет натянутую между сучьев паутину, ерошит на Ленькиной голове выгоревшие волосы, гонит по небу облака…
        У поворота он нагоняет Ингу.
        Она прислонила к березе велосипед и стаскивает с себя курточку. Стащила, получше заправила в брюки кофточку. Ленька старается не смотреть на нее, но это так трудно, это почти невозможно.
        — Спрячь к себе в рюкзак,  — просит Инга, аккуратно складывая курточку, и Ленька с не присущей ему суетливостью сует курточку в рюкзак, тихонько вздыхает и затягивает шнур.
        Без курточки, в коротеньких, плотно облегающих фигуру брючках она кажется немыслимо стройной, неправдоподобно красивой. Да совсем и не кажется, она такая и есть!
        Они вскакивают на седла и несутся по лесному тоннелю вперед. Шины прыгают по корням, по рытвинам и бугоркам, по пляшущим пятнам солнца, как-то ухитрившегося пробиться сквозь эту чащу, эту крышу из листвы и сучьев.
        Они летят вперед. Он — сзади. Он должен видеть ее перед собой, в его глазах должна мелькать ее полосатая спина, ее слегка покачивающийся корпус. И красная сумка на багажнике.
        Ленька вспоминает, как водил ее в кино на вечерний сеанс, на картину, смотреть которую до шестнадцати не рекомендуется. А они с ней как раз в таком возрасте, когда билетерша сомневается и, видя, как умоляюще смотрят их глаза — Инги и его,  — пускает, хотя на эту картину с поцелуями и другими сугубо взрослыми вещами их следовало бы пустить года через два…
        Внезапно машины влетают в солнце, в блеск, в синеву. Под шинами хрустит песок. Перед ними река. Не очень широкая, не очень бурная. Но самая настоящая. Белый песок слепит глаза. Несколько грузных пожилых дачников загорают на песке.
        — Поваляемся?  — Ленька упирается одной ногой в землю.
        — Можно.
        Они отводят к кусту велосипеды, кладут их, мгновенно раздеваются и бегут к воде. Инга в синем купальнике, Ленька — в черных плавках, уголком стягивающих бедра. Они бросаются в воду.
        Визг разрезает тишину полей и лесов. Вода оказывается дьявольски холодной, точно в проруби. Инга выскакивает и по-оленьи, высоко вскидывая ноги, изогнувшись в беге, грудью вперед, мчится к берегу. Ленька летит следом, несколько раз плюхается в воду, пытаясь настичь ее. Промахивается. Наконец хватает ее за лодыжку, тащит на глубину. Она с визгом плавает, и он не дает ей повернуть к берегу.
        Вода поджимает дыхание, вода леденит ноги.
        Они доплывают до отмели, трясутся от смеха, как озябшие щенки, клацают зубами и бегут к берегу. Ныряют в раскаленный песок.
        — Хочу пить,  — просит Инга.
        Ленька достает грушу, от одного аромата которой сводит челюсти. Инга вонзает в нее зубы, захлебывается от сока. Сок течет по подбородку, по тонкой худенькой шее, по купальнику, по рукам.
        — Еще есть?  — Она отбрасывает за хвостик огрызок и за новый хвостик берет новую грузинскую грушу. И снова по лицу и рукам ее течет густой клейкий сок.
        Инга потягивается; длинные ноги ее, загорелые и прямые, ступнями толкают вниз песок. Лежа навзничь, она наугад бросает огрызок, и он падает рядом с моржовой тушей какой-то дачницы.
        — Ах ты, раззява, недолет!  — огорчается Ленька, а Инга не понимает, в чем дело.
        Новая груша, огромная и золотая, как планета, повисает над ее ртом, и она, прищурившись щелками глаз, глядит на нее. Инга вдруг, как на пружине, взлетает, впивается в нее и снова падает навзничь, в оттиснутую ложбинку со следами ее лопаток.
        — Вкусно хоть?  — спрашивает Ленька. Ему очень хочется, чтобы она похвалила груши.
        Если не похвалит, он не отдаст ей последнюю, четвертую, которую уже держит за кривой хвостик. В это лето он ни разу не ел такой великолепной, такой ароматной и сочной груши.
        Она не хвалит. Ленька зло вонзает в золотой бок зубы и откусывает сразу полгруши.
        — Дай еще,  — просит Инга.
        — Все. Больше нет.
        — Ну, тогда дай эту откусить.
        Через секунду и от этой груши остается один хвостик.
        Потом они расправляются с ее черничными пирогами. Они недостаточно сладки, и в ход идут «Раковые шейки».
        — Смотри, какой живот стал,  — говорит Инга, похлопывая себя по животу.
        Впрочем, живота у нее нет, даже наоборот, появилась вогнутая впадина.
        — А ты смешной,  — говорит Инга,  — ты всегда такой?
        — Отвяжись, сила нечистая, или сейчас, знаешь…
        Инга хохочет.
        Все ниже тучи. За рекой из одной тучи уже протянулись полосы дождя.
        Инга переворачивается на бок, и солнце упирается в ее плечи и шею. Глаза у нее закрыты.
        — Инга,  — внезапно спрашивает Ленька, вытягиваясь рядом,  — а ты не побоялась бы лезть в вулкан?
        — Чего это?  — лениво, не открывая глаз, спрашивает она.
        — Ну, в вулкан… Это очень важно. Мы ведь так мало знаем о том, что делается в глубине земли, о ее газах и рудах, о ядре — расплавленной магме… Туда вулканологи спускаются на веревках… Я вчера по радио слушал, как они…
        — Дай немножко поспать,  — говорит Инга и переворачивается на другой бок,  — конечно, полезу. Если надо будет…
        Она спит или, скорее, делает вид, что спит. Ленька перебирается на другую сторону. Неприятно лежать и видеть ее спину.
        Он немного сомневается, полезла бы она или нет. Другие девчонки ему ясны, совершенно ясны и просматриваются насквозь, как кристалл соли в химическом кабинете, а вот в Инге ничего толком не поймешь… И ломака она, и простая, и трусиха, и отчаянная, и дурочка, и умница, и эгоистка, и лучший товарищ. И все это вместе. А в общем, лучше ее не может быть никого. Даже Ира Карсавина из седьмого «Б» со своими бархатными глазами, иголками ресниц и косами до пояса, в которую влюблена половина школы, и та хуже.
        Честное слово, хуже.
        Ленька в упор смотрит на Ингу. Ее щеки покрывает тончайший, почти невидимый пушок. И еще руки, на которых она лежит, сложив ладони подушкой. Ноги ее согнуты в коленях и лежат чашечка на чашечке, и они очень круглые, и одна чашечка с сильной ссадиной, и Леньке становится вдруг больно, точно эта ссадина на его собственной ноге.
        Он все знает о жизни, Ленька. Все. Буквально все. По разговорам ребят и по художественной литературе. И все-таки чего-то там не сказано. Не все там сказано так, как бывает на самом деле. И острое, тревожное, крепкое, упругое чувство счастья рождается где-то в глубине, идет к нему волнами, растет, ширится, заполняет все существо, рвется наружу, вырывается и обнимает весь этот огромный предгрозовой мир с черными тучами и солнцем, с полями и лесом, с Москвой и его домом, в котором есть этот темный неуютный коридор, с Парижем и нью-йоркскими небоскребами, с космосом, в котором летают космонавты, с этой речушкой и песком и лежащей на нем девчонкой в синем купальнике…
        Ленька подполз к ней, наклонился над лицом и ощутил на своих губах ее дыхание.
        Зажмурился и тотчас отполз.
        Вытянулся, вжался в песок, замер.
        Сколько он так лежал, час, два, а может, целый век — Ленька не знал.
        Внезапно грянувший гром заставил их вскочить на ноги. И сразу посыпал дождь, частый, косой, легкий.
        Инга схватила одежду и со смехом побежала прятаться под развесистый дуб, а Ленька поднял с песка и, как добрых зверей, повел велосипеды. Счищая с тела налипший песок, они поспешно оделись, переждали дождь и поехали дальше. С липнущим шелестом катили шины по влажной блестящей дороге. Скоро дорога просохла. Инга нарвала в лугах и вплела в спицы своего велосипеда ромашки, прикрепила огромный букет в тысячу крошечных солнц к рулю.
        Они неслись во все педали, и по откосу дороги мчались их быстрые согнутые тени.
        — Гляди!  — крикнул вдруг Ленька и махнул рукой в небо.
        Огромная радуга висела над землей. Она искрилась, переливалась всеми цветами, шевелилась, раздутая солнцем и ветром. Она стояла недосягаемо высокая и очень близкая. Вот тут-то, у этих кустов ивняка, начиналась она и, охватив своим огнем полнеба, уходила за горизонт, в загадочную мглистую даль.
        — Едем по радуге!  — закричал Ленька, вкладывая в ноги всю силу, и ковбойка на спине его раздулась пузырем.
        — Ого!  — захохотала она.  — Ты первый, я за тобой!
        — Идет! Только не отставай!
        И Ленька обогнал Ингу, с разгона взял крутой подъем и покатил по небу, покатил по радуге, по семицветной радуге, синей, голубой, зеленой, желтой, оранжевой, красной, фиолетовой, и за ним покатила по радуге Инга, и спицы их колес слились в один сверкающий круг, переливаясь всеми семью цветами.
        1963

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к