Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .

        В сумерках Анатолий Иванович Мошковский

        Рассказ из цикла «Вызов на дуэль».

        Анатолий Иванович Мошковский
        В сумерках
        

        За день я так накатался на лодке, что ныли руки, дочерна загоревшая спина саднила, и я натянул рубашку.
        К вечеру посвежело. У пристани посвистывал буксирный пароходик «Рабочий», труженик Двины; с баржи у берега прыгали последние ныряльщики; скрипели груженные дровами подводы…
        Пора было домой.
        Я лениво греб и думал о Москве, куда через месяц должны были мы переехать. Мне было пятнадцать, я кончил седьмой класс, и просто не верилось, что скоро я буду ходить по Красной площади, по Кузнецкому мосту и улице Горького… Но Двина… С ней так жаль было расставаться!
        — Эй, парень, перевези!  — вдруг услышал я.
        У штабелей дров стояла женщина в светлом и махала мне. Часто незнакомые люди просили меня перевезти. Иногда я перевозил, чаще нет: мало ли что кому взбредет в голову. У моста есть специальный перевоз — ходит большая лодка, да и на трамвае можно. Но эта назвала меня не мальчиком, как другие, и даже не пареньком.
        «Перевезу,  — подумал я,  — все равно делать нечего».
        И погреб к берегу.
        Под носом прошипел песок, и я увидел, что это никакая не женщина, а девчонка лет семнадцати. Она была в льняном платьице, коротко подстриженная — так простенько, «по-пролетарски» любили стричься перед войной. Она была в парусиновых туфлях и без сумочки: в те годы девушки редко носили сумочки с зеркальцем и помадой.
        — Спасибо… Очень спешу…
        И не успел я толком разглядеть ее, как она очень уверенно, словно знакомая, придерживаясь руками за мои плечи, проворно забралась в лодку и уселась в корме. И поправила платье. Лицо у нее было смуглое, тонконосое, губы — чуткие, смешливые, и на верхней губе — красиво вырезанная узкая ложбинка. Там, где кончалась ее худенькая шея, выглядывали ключицы, и между ними была ямка.
        Девушка уставилась в меня. Нет, она не улыбалась, но краешки губ ее затрепетали, чуть-чуть приподнялись, и от этого лицо ее стало ироническим, каверзно веселым.
        — Двинули?  — спросила она.
        Я вытащил из уключины весло, налег всем телом, оттолкнулся, и лодка тяжело прохрустела по дну.
        — Ого, да ты силач! А посмотришь — не похоже.
        Я что-то буркнул в ответ.
        Длинным рывком весел послал я лодку вперед. Глянул на нее еще раз и понял, что напрасно пристал к берегу. Мало ли кто кричит тебе, хочет с твоей помощью перебраться на другой берег. Так и слушай всех, так и перевози! Ни к чему было слушать ее. Я бы спокойно греб сейчас к дому и думал совсем о другом, о том, например, кому из ребят перед отъездом подарить мои лыжи — я уже вырос из них: они, если поднять руку, были чуть повыше локтя.
        — Ты куда это держишь путь?  — спросила она.  — Не в Сураж?
        — Куда держу, туда и держу!  — отрезал я и подумал, что из нее никогда бы не вышел моряк — не знает: для того, чтобы не снесло, надо грести чуть наискосок, чуть против течения. И вообще, что это такое? Сделал ей исключение, а она еще указывает…
        Она нагнулась к воде, и я увидел на одном ее колене, показавшемся из-под края платья, несколько сбитых болячек. Это понравилось мне: у настоящих ребят колени всегда в болячках и царапинах. Покажи мне свои колени, и я скажу, что ты за человек: робенький, комнатный или настоящий, который не боится бегать, прыгать, драться, лазить по деревьям и заборам и, конечно, падать. И хоть к пятнадцати годам меня больше тянуло к книгам, чем к лыжным горам и прыжкам с барж, и хоть детство уже таяло и замирало, как пароходный гудок на Двине, мне приятно было убедиться, что коленки у нее, так сказать, заслуженные…
        — А вода какая!  — сказала она.  — Искупаться бы…
        «Чего ты мне это говоришь?  — подумал я.  — Хочешь искупаться — купайся, мне какое дело?»
        Ее растопыренные тонкие пальцы светились в струе, и от них бежали длинные серебристые цепочки мельчайших пузырьков.
        Платье туго обтянуло ее лопатку, косо выпершую от неудобной позы, и девушка все не убирала из воды руку. И с губ ее не сходила какая-то особая, полупонятная мне — а может, и ей самой — улыбочка.
        — Я не торможу?  — спросила она.  — Не мешаю тебе грести?
        — Тормозишь, как же!
        — А ты всегда такой мрачный?  — Она выпрямилась, отряхнула руку — брызги попали мне в лицо.
        — Через день,  — насилу выдавил я.
        — Ах какая я разнесчастная!  — давясь от смеха, запричитала она.  — Не догадалась вчера тебя попросить… Ну расскажи что-нибудь интересное?
        — Чего?  — Я чувствовал, как начинаю тяжело и непоправимо краснеть.
        — А все равно. Ну, скажем, как ты за девочками ухаживаешь… Тебе ведь нравится кто-нибудь? Может, даже целовался?
        — Глупая ты — вот!  — Я отвернулся от нее и понял, что погибаю, что даже вареный рак по сравнению со мной кажется невыносимо белым.
        — С тобой и поговорить уже нельзя?
        Я мужественно, до скрипа сжал зубы: так их сжимают капитаны океанских кораблей в минуты смертельной опасности. Я не смотрел на нее. Я смотрел через ее голову в закатную даль Двины…
        — Так и будешь молчать?  — краешки губ шевельнулись еще больше, потянулись, загнулись вверх, показывая частые мелкие зубки.  — Мне скучно.
        — Так и буду,  — непреклонно ответил я.
        — Чудной ты!  — вздохнула она.  — И такой смешной.
        — На себя бы поглядела,  — надменно сказал я сквозь зубы и отвернулся от нее.
        — Левей греби, в пароход врежешься!  — вдруг закричала она ошалело. Глаза ее расширились.
        Я знал, что на реке она неопытная, что пароход, наверно, еще далеко от нас — метрах в ста. Я даже головы не повернул и продолжал спокойно грести. Будь пароход поближе, я бы спиной ощутил горячее дыхание его машины и шлепки плиц по воде.
        — Кому говорят!  — закричала она.  — Дурной!
        Я греб по-прежнему — выдержанно, размеренно.
        И все ж я видел по ее расширенным глазам, что пароход уже совсем близко. Почти рядом… Я слышал шипение пара и чувствовал жар его. Чувствовал, как вода начала быстро-быстро уходить из-под лодки.
        — Сумасшедший!  — закричала она, вцепилась обеими руками в борта, и синие глаза ее мгновенно заняли пол-лица.
        Я лениво гребнул веслом. Под ушами проревел гудок, и мы, прыгая на волнах, пронеслись метрах в десяти от борта. С палубы нам остервенело грозил кулаком моряк. Меня совсем развезло от наглости, которой я никогда не отличался, и я показал речнику язык.
        Пассажирка захохотала. Она держалась за борта скачущей по волнам лодки и тряслась от смеха. Потом сказала:
        — Ну и фруктик ты, оказывается! С косточкой!
        Я фыркнул и ничего не ответил.
        — Ох и перетрусила же я… Уже пожалела, что и связалась с тобой. Поехала бы перевозом или через мост на трамвае… Ты из какой школы?
        Я назвал не ту, в которой учился.
        — А-а,  — протянула она,  — а девочек с нашей фабрики прикрепляют к шестой…
        Лодка ткнулась в гравий берега.
        И опять, хватаясь за мои плечи, со своей прежней, особой, полупонятной улыбочкой она быстро прошла по борту и прыгнула на берег. Прыгнула так, что платье взметнулось вверх, она, поспешно присев, прижала его руками к ногам, выпрямилась, радостно бросила мне: «Всего!» — и побежала по дорожке вверх.
        — Всего,  — ответил я, но она, конечно, не слышала, потому что успела уже далеко убежать, да и к тому же ей было не до меня. Наверно, и забыла уже про наши разговоры и пароход.
        Ну и ладно. Леший с ней. Я тоже уже забыл про нее.
        Куда это она, интересно, так спешит?
        Я оттолкнулся от берега и поплыл по Двине.
        Смеркалось, и вместе с сумерками на реку медленно опускалась тишина и прохлада. И грусть. Смутная, тихая, неопределенная грусть. Мне было пятнадцать, я кончил седьмой класс, и так не хотелось уезжать отсюда, из этого города, от этой реки. И что-то томило, стискивало, ломало меня изнутри. Зажглись первые бакены, и стало еще темней и неопределенней. Я греб и греб, до боли сжимая весла, сжимая так, точно хотел раздавить твердые рукояти, и от этого становилось немножко легче. Немножко и на минуту. Я не любил, я терпеть не мог себя за свою неловкость и за эту тихую, смутную, немальчишечью грусть.
        Ну зачем я отозвался на ее голос? Зачем взялся перевезти ее?
        Я греб и греб, и у бортов всхлипывала темная притихшая вода и скрипуче взвизгивали металлические уключины.
        1963

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к