Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Лукьянова Ирина: " Стеклянный Шарик " - читать онлайн

Сохранить .

        Стеклянный шарик Ирина Владимировна Лукьянова

        Психологическая повесть в рассказах — о детстве, школе и ненависти. Опубликована в издательстве «ПРОЗАиК».
        Подходит читателям 13 -16 лет.

        Ирина Лукьянова
        Стеклянный шарик

        Да и кто не пришел бы в ужас и не предпочел бы умереть, если бы ему предложили на выбор или претерпеть смерть, или снова пережить детство?
    Бл. Августин. О граде Божьем

        Детство, о котором он никогда прежде не думал, отстраняя его с лёгким содроганием, чтобы не найти в нём дремлющих ужасов, унизительных обид, оказывалось ныне удивительно безопасным местом, где можно было совершить приятные, не лишённые пронзительной прелести экскурсии…
    Владимир Набоков. Защита Лужина

        Записная книжка Аси Николаевой

1. АСR НNКОЛАЭВА

        1Б КЛАС
        ГРNША ДУРАК
        R ЛЬУБЛЬУ САШУ
        ПЛОХО ВСЬО
        МАМА МАМА МАМА
        ОНN НЭ ЛЬУДN

2. Аси Николаевой ученицы 2 «Б» класса средней школы № 63

        Каникулы!
        Конец каникул
        НИ КОГДА НИ КОМУ НИ ЧЕГО НЕ РАССКАЗОВАТЬ!!!
        -Настя Никитько-

3. Командир 2-й звездочки Николаева Анастасия

        Убивать нельзя но наверно можно не боятса
        Нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет
        Математикатиматиматекатиматика
        Я их боюсь
        Принцесса Аэль живет в замке в синем лесу. У нее есть Золотой Дракон Уйша и говорящее грибы.
        Научитса рисовать руки
        Когда они наступают влесу вянут синее листья и становятса серые.
        Этот мир не настоящий

4. 2-е звено пионерского отряда имени Вали Котика
        Звеньевая Николаева Анастасия

        НЕЛЬЗЯ
        плакать
        догонять
        отнимать
        доказывать
        спорить
        Так и я умру, стану морской пеной
        Ее нежные ножки резало, как ножами, но она не чувствовала этой боли,  — ее сердцу было еще больнее.
        НАДО молчать
        МОЛЧИ АСЯ
        АСЯ ЗАТКНИСЬ
        Шуричек в новой пижамке
        Не жаловаться никогда
        ВЗРОСЛЫЕ НЕ ЛЮДИ
        Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю
        Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю
        Левой рукой почерк

5. Член учкома средней школы № 143 Николаева Анастасия

        Глупо
        МАМА НЕ НАДО
        А он такой а я такая а они такие а мы такие
        Они такие ДА
        Как видите, я это перенес
        Господа, вы ввязываетесь в скверную историю и будете изрешечены пулями
        Бедная девушка оказалась воровкой
        Мы верим, как магометане, и немы, как катафалки
        Я так хорошо ее повесил
        Возьмите и будьте прокляты

6. Ася, просто Ася

        Настоящий, в этом-то все и дело
        Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты твои
        Ты лучше будь один, чем вместе с кем попало
        Он молча сносил насмешки, издевательства и неизбежную брань, до тех пор пока не стал в новой сфере «своим», но с этого времени неизменно отвечал боксом на всякое оскорбление.
        На двенадцатый день Грэй глухо затосковал, без всякой причины, не понимая тоски.
        Там было много скуки и простоты
        А в сердце моем больше счастья, чем у слона при виде небольшой булочки

7. Анастасия Викторовна Н.

        О боги, боги мои, яду мне, яду.

8. Ms Anastassia

        Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм,  — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их,  — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир,  — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть.
        Какова пунктуация

9. Ася — дура

        Но вдруг, в расцвете жизненного мая,
        Заговорило пресыщенье в нем,
        Болезнь ума и сердца роковая,
        И показалось мерзким все кругом:
        Тюрьмою — родина, могилой — отчий дом.
        — Мне скучно, бес.
        — Что делать, Фауст?
        Сергей Астапов
        -Анастасия Астапова-
        -Я хочу Астапова-
        Вот «хочу» сказать неприлично, но не страшно, а к «люблю» не подступишься. Но я не знаю. Хачулия, Магулия.
        Магнолия, чтобы не сказать хуже.
        О, если б ты, моя тугая плоть,
        Могла растаять, сгинуть, испариться!
        О, если бы предвечный не занес
        В грехи самоубийство! Боже! Боже!
        Каким ничтожным, плоским и тупым
        Мне кажется весь свет в своих стремленьях!
        А доказали мы с тобой,
        Что размышленья — скуки семя
        Я в это время был в тени скульптурной формы, стоял и баюкал свою ссадину бесконечным курением.
        Иногда я думаю, что это просто как резус-фактор: у одних есть, у других нет, а больше ничем не отличаются. Не знаю, как назвать — может быть, э-фактор: этический. У одних есть, у других нет. Я в детстве думала, они не люди. Да люди они, только э-отрицательные. Но ведь в своей э-положительности тоже нельзя быть уверенной.
        Никогда не пойму.
        Вроде бы люди, но почему тогда?

10. Итоговая контрольная работа по алгебре ученицы 10 «б» класса средней школы № 143 Николаевой Анастасии

        Нет нет нет нет нет нет нет нет
        Ответ один отказ
        Солнце!
        Отец мой!
        Сжалься хоть ты и не мучай!
        Выговор с занесением в личное дело — это даже не больно, только тяжело молча стоять три часа. Больно, что я сама себе отвратительна.
        Счастье,  — говорил он, -
        Есть ловкость ума и рук.
        Все неловкие души
        За несчастных всегда известны.
        КАК ЖЕ Я СЕБЯ НЕНАВИЖУ

        Мне сказала в пляске шумной
        Сумасшедшая вода:
        Если ты больной, но умный  —
        Прыгай, миленький, сюда.
        Но даром лизала пена
        Суставы прижатых рук,  —
        Спасенье ее неизменно
        Для новых и новых мук.

        Осталось каких-то два месяца — если за них не повесица, то надо полагать свобода нас встретит радостно у входа.
        Полечу к ним, к этим величавым птицам. Они, наверно, заклюют меня насмерть за то, что я, такой гадкий, осмелился приблизиться к ним. Но все равно! Лучше погибнуть от их ударов, чем сносить щипки уток и кур, пинки птичницы да терпеть холод и голод зимою!
        Фигня в том, что когда смотришь — никакого величавого лебедя там нет, он все наврал.
        ДА ДА ДАДАДАДАДА ДА
        ДАААААААААААААААААА
        Свобода

        Диванный бегемот

        Ася сторожит потолок. Когда проезжает машина, ей в крышу бьет солнце, и по потолку пробегает солнечный зайчик непонятной формы. Ася хочет остановить и разглядеть зайчика, разобраться — где у него лапы, уши,  — но машины едут слишком быстро, и зайчики пробегают стремительно.
        Ася сидит неподвижно и напряженно смотрит в потолок. Вся группа уже оделась и вышла из спальни, они кричат и возятся в умывальнике, и стало хорошо, тихо, только машины за окном вжжж, вжжж, и зайцы быстро пробегают по потолку.
        — Ася, тебе особое приглашение нужно?  — говорит няня Анна Семеновна.  — Давай одевайся быстренько, иди полдничать.
        Ася смотрит на потолок.
        — Ну чего ты там увидела?
        — Зайчик,  — говорит Ася очень тихо. Она понимает, как это глупо.
        И Анна Семеновна откликается:
        — Глупости какие. Одевайся, а то опоздаешь. Там ватрушки.
        — Не хочу ватрушки,  — говорит Ася, не сводя глаз с потолка. Она ждет зайчика. И зайчик выходит из ничего, из серого потолка, и медленно идет, и Ася видит, что у него одно ухо и две лапки, а двух, наверное, просто не видно, и хвоста тоже нет, но Анна Семеновна хватает ее и начинает одевать.
        Ася не сопротивляется. В прошлый раз она дергалась и вырывалась, и Анна Семеновна крепко дала ей по попе. С Асей никогда такого раньше не было. Как будто к попе приклеили раскаленную железку. После полдника уже перестало болеть, а железка жгла. Ася полдня хромала, чувствуя раскаленную железку, а Анна Семеновна сказала «не выдумывай, тебе не больно». Асе убежала и спряталась от Анны Семеновны в туалете, вдруг она еще раз ее обожжет. Она не знала, что мама пришла, а то бы она, конечно, сразу побежала к маме. «Почему ты пряталась?» — спросила тогда мама, но Ася не сказала, что Анна Семеновна жжется, мама бы ей не поверила. А если бы поверила, то еще хуже. Ася когда ей сказала, что под верандой живет пушистая крыса Дуня, она не поверила, а когда Ася рассказала, что носит ей хлеб после завтрака, мама нажаловалась заведующей. Ася потом болела, а когда пошла потом на прогулке кормить Дуню, там все цементом заделано. Мама, сказала Ася, они Дуню замуровали. И очень хорошо, сказала мама, крысы разносят болезни, а если бы она тебя укусила? Она бы меня никогда не укусила, сказала Ася, она меня любила. Она еду
любила, а не тебя, засмеялась мама. Ася встала и ушла. Она долго ходила вокруг веранды,  — может, Дуня ей хоть привет оставила. И нашла. Там лежал квадратный обрывок газеты, а на нем написано:

        отъе
        есто
        вида

        Ася научилась читать еще в позапрошлом году и хорошо поняла, что Дуня ей оставила записку: «отъезжаю в другое место, до свидания». Ася положила дунино письмо в секретную коробку, а маме больше ничего не рассказывала, потому что все равно будет только хуже.
        — Ася, тебе ушки прочистить, чтобы ты услышала? Вот возьму ершик и почищу!
        Ася понимает, что у Анны Семеновны не только электроток в правой руке — у нее еще из пальцев выдвигаются такие длинные прозрачные усики, щеточки и ершики, которые она втыкает детям в уши. У Аси отнимаются ноги и холод растекается по спине. Зачем она ждала зайчиков и думала про Дуню, надо было бежать еще когда она вошла.
        Ася съеживается и представляет, как в уши ей входят холодные усики. Анна Семеновна надевает ей колготки и платье задом наперед, и Ася стоит и думает, как идти — чтобы лицо было впереди или карман с котенком? Она когда надевала это платье, показывала котенку дорогу и рассказывала: это наш двор, мы тут играем. В группе котенок был первый раз, платье еще новое, Ася вдруг спохватилась, что ничего ему не рассказывала, а тут его задом наперед еще надели. Ася решительно повернулась спиной и пошла по проходу котенком вперед.
        — Да что ж за девка такая!  — закричала Анна Семеновна.
        Ася рванулась вперед, к выходу из спальни, но налетела спиной на кровать, упала и ударилась головой.
        Анна Семеновна бросилась ее поднимать, но Ася заорала от ужаса. Сейчас Анна Семеновна отведет ее на кухню, прикует к стене, облепит раскаленными железками и будет совать в уши холодные усики. Анна Семеновна огромная, как бегемот. Она состоит из шаров и валиков, как бабушкин диван. А на концах валиков клешни с током.
        На крик прибежала воспитательница Нина Андреевна.
        — Что у вас тут случилось?
        — Нина Андреевна, ну сколько можно! То сидит на потолке ворон считает, то задом наперед ходит!  — Ася, что случилось?
        Ася кидается Нине Андреевне на шею. У Нины Андреевны мягкая сиреневая кофточка с вырезом, а на шее на цепочке висят часики и тихо тикают. Ася прижимается к часикам ухом, они говорят тик, тик, тик, тики, тики, тики, тики. Нина Андреевна пахнет ландышем, а на груди в вырезе кофточки у нее конопушки.
        — Вы пока идите в группу, Анна Семеновна.
        — Что случилось, Ася? Ты почему плачешь?
        Зайцы, железки, усики, клешни, кот на кармане. Никто не поверит, потому что им это не важно.
        — Я упала и ушиблась.
        — Зачем же ты шла задом наперед, глупенькая?
        — Я не знаю,  — говорит Ася.  — Мне платье задом наперед надели.
        — Ну давай переоденем. А зачем спиной вперед-то ходить, это ведь опасно?
        — Не знаю,  — плачет Ася. На сиреневой кофточке у Нины Андреевны темные пятна от Асиных слез.
        Ася знает, что она глупая. Что она ни сделает, все выходит не так. Ее потом приводят, ставят, спрашивают: Ася, ну скажи, ну зачем ты это сделала? А она не может ответить. Клоун был страшный и смотрел, поэтому оторвала глаза и выбросила в унитаз. А если они там плавают и глядят, и все ему в голову передают, то и голову оторвала и выбросила в другое место.
        А белую блузку брала, потому что снежная королева должна быть в белом, а синие пятна потому что рисовала на ней звезды и снежинки как в книжке на мантии, а краска растеклась и не отстирывается. А снежная королева потому что день такой, чтобы стоять у окна и повелевать снежинкам с волшебной палочкой в руке.
        — Зачем ты испортила блузку, Ася?
        — Не знаю.
        Нина Андреевна причесывает Асю и перевязывает ей бантики потуже. Ася чувствует себя затянутой, аккуратной и новенькой, как кукла из магазина.
        — Иди умойся,  — говорит Нина Андреевна,  — и быстро полдничать.
        Ася идет умываться. В умывальнике зеркало. В нем чужая красивая девочка с новыми косичками и красными глазами. Ася качает головой и трясет косичками: здравствуйте, здравствуйте, чужая девочка, вы плакали? Да, я плакала, говорит чужая девочка, на нас набросился диванный бегемот.
        — Диванный бегемот!  — хохочет Ася.  — А не хотите умыться?
        — Умыться?  — говорит красивая девочка в зеркале и красиво качает косами.  — Это можно. Только не забудьте, пожалуйста, высморкать мне нос.
        Анна Семеновна входит в умывальню, хватает Асю за руку и плещет ей в лицо воду. Вода забивается под веки, красивая девочка в зеркале убегает с криками «диванный бегемот!», бантик сползает. Анна Семеновна трет ей лицо чужим полотенцем, это полотенце Коновалова, а Коновалов сопливый. Теперь Ася покроется коноваловскими соплями. Ася отпихивает полотенце и сует голову под воду, быстро трет лицо, чтобы смыть коноваловские сопли.
        — Да что за ребенок такой!  — кричит Анна Семеновна.  — Все поперек!
        — Это не мое полотенце!  — отчаянно кричит Ася.
        — Какая разница!  — кричит Анна Семеновна.
        Анна Семеновна хватает Асю за плечи, тащит мимо столиков с полдником, сажает на табуретку возле входа на кухню. Рядом стоит стол, на столе серая кастрюля с хлорным раствором. В серой кастрюле мокнет и воняет хлорная, скользкая, серая марлевая тряпка.
        — Посиди здесь и подумай о своем поведении.
        Ася ненавидит запах тряпки. Асю тошнит. Ася говорит:
        — Меня сейчас вырвет.
        Диванный бегемот унес Асю в свое логово, приковал и душит тряпкой.
        — Не выдумывай,  — говорит Анна Семеновна, достает из кастрюли тряпку и начинает ее отжимать.
        Асю рвет на пол.
        — Что за девка!  — говорит Анна Семеновна убито.  — Нина Андреевна! Тут Николаеву вырвало!
        Нина Андреевна отвечает с другого конца группы:
        — Анна Семеновна, я не могу подойти. Разберитесь сами.
        Ася встает и пошатываясь бредет к Нине Андреевне, но та уже сама кричит:
        — Ася, за тобой мама пришла!
        Асина мама, Нина Андреевна и Анна Семеновна долго разговаривают. Асе сказали «иди погуляй», мама переминается с ноги на ногу, по щекам у нее переливаются красные пятна. Анна Семеновна гудит, а Нина Андреевна вертит головой по сторонам:
        — Саша! Ты куда пошел?
        — Валя! Отойди от Коли!
        Ольга Евгеньевна из соседней группы зовет их играть в ручеек. Ася бежит сквозь коридор из рук, пар, подолов. Этого взять?  — незнакомый? Этого — Коновалов! Незнакомый, незнакомый, незнакомый, вдруг его взять опасно? С Валей не хочу, с Таней не хочу, ни с кем не хочу, куда хочу, туда лечу!
        Ася выбегает с другого конца ручейка — одна, свободная, довольная: отделалась!
        И идет проверять у веранды, нет ли нового письма от Дуни.
        — Ася!  — говорит ей мама по дороге домой.  — Я тебе сколько раз говорила, что нельзя убегать? Почему ты опять убежала?
        — Не знаю,  — говорит Ася механически.
        — Что мне с тобой делать?
        — Не знаю,  — говорит Ася искренне.
        — Ты как себя чувствуешь-то?  — вдруг вспоминает мама.
        — Ужасно,  — отвечает Ася очень честно.  — Бегемотовна меня била, совала холодные трубки в уши, потом макала головой в воду, натирала соплями, а потом душила тряпкой. И от этого меня вырвало. Вот.
        — Ася,  — вздыхает мама.  — Ну зачем ты это все придумываешь?
        — Не знаю,  — вздыхает Ася.

        Форма Вселенной

        День очень длинный, но еще длиннее ночь. Ночь смотрит светлыми глазами — серыми, полупрозрачными, внимательно, в упор. Задает вопросы, на которые надо отвечать, а нечего. Чего-то хочет от тебя — пароля, волшебного слова, тогда что-то сдвинется, изменится, а так ничего не меняется, ждешь и ждешь неизвестно чего, ждешь и ждешь, как в коридоре поликлиники.
        Мама уже успеет со всеми поговорить, подержать на руках какого-то чужого малыша противного, поставь на место, зачем он нам, я же лучше? Почему ты смотришь на него, а не на меня, почему ты хвалишь его, а не меня, я же тоже милая? Я тоже умею говорить, а хожу я даже лучше, я не падаю.
        Ася, якать некрасиво.
        В очереди успеешь на все посмотреть, прочитать все плакаты про мойте руки перед едой и профилактику простудных заболеваний, они уже успеют все надоесть, и сама успеешь себе надоесть, и тетки в шапках, и дети сопливые, и разговоры: вы за кем?  — вы за нами!  — за какими такими «нами», кто эти «мы»?  — это еще три кило груза, а не мы…
        …а все сидишь, и сидишь, и сидишь…
        Ночью и плакатов нет. Уже и сама себе надоешь, а все не спишь, и не спишь, и не спишь.
        Ночью комната другая: цвета уходят, зато приходят узоры. Узоры и днем есть, они складываются из рисунка плитки, из орнаментов и трещин, из пятен и складок, и мама думает, что Ася ненормальная, потому что она внезапно смеется, а на полу смешная рожа из пятен.
        Ночью узоры страшные: рожи и пальцы. Глаза слепые, пучеглазые, как у глубоководных рыб, раззявленные пасти. Ходить по полу опасно, схватят. Свешивать одеяло с кровати опасно, утянут. Подходить к стулу опасно, на нем висит халат-людоед. Он протянет к тебе безрукие рукава и усосет.
        Мимо дома проходят машины, и по темному потолку пробегает светлый веер: слева направо, слева направо, слева направо. Это большая дама машет светлым веером, если у нее руки на втором этаже, то где голова? На крыше, наверное. В огромной шляпе. Когда она снимает шляпу, может закрыть всю крышу. Когда она машет веером, надо притаиться: вдруг она засунет руку в окно? И все кактусы посыплются.
        Сидеть и плакать в ночном аквариуме, полном слепых глаз, потому что страшно сходить в туалет.
        — Ася, что случилось?
        — Мне страшно.
        — Что опять?
        — Я в туалет хочу.
        — Иди.
        — Включи свет.
        Свет падает, и они все разбегаются, как тараканы на кухне,  — мама даже не видит, как они прячутся, шмыгают за плинтус, забираются под кровать, прикидываются халатами.
        Мама сонная, щурится, потирает плечи, чешет руки спросонок, переминается с ноги на ногу на холодном полу.
        — Подожди меня под дверью.
        — Ася! Тебе уже шесть лет!
        — Я боюсь!
        — Иди спать.
        — Можно к тебе?
        — Ася, у тебя есть своя кровать. Давай я тебя укрою, поцелую, вот возьми Динку…
        — Оставь свет!
        — И как ты будешь спать?
        — Я все равно не буду спать.
        — Ася, не глупи. Спи давай, завтра вставать рано.
        — А уже завтра.
        — Ась, я спать хочу.
        — Иди, мам.
        Как только выключается свет, во всех углах шорох, они вылезают, смотрят, таращат глаза. Динка, скажи им. Сядь рядом, вот так.
        Динка садится возле подушки. Пластмассовый нос водит по ветру, непришитое ухо топорщится, пришитое прижато, пуговичный глаз сверлит темноту.
        Ночь длинная, длинная, она не кончается никогда. Никогда — длинное слово, длиннее, чем жизнь. Жизнь кончится, а никогда останется. Оно плодится, разрастается, складывается узорами, узоры делаются все сложнее, ветвятся все дальше, из больших веточек растут маленькие, из маленьких тоненькие, из тоненьких ниточные, из них еще мельче, а там совсем микроскопические, и не кончаются, и так дальше, и дальше, везде. Везде — тоже очень длинное слово. Человек такой маленький, а везде — очень большое, больше дамы с веером. Динка, тихо, она опять махнула.
        Вот я тут сижу, кажется, такая большая, а если смотреть на веточки от никогда, то и я маленькая, и мама маленькая, как засохшая ягода на ветке, и Динки совсем не видно, а веточки растут, тянутся, тянутся, уже и нас не видно, и дома нашего, мы все уменьшились, а конца не наступает, и кажется, я падаю куда-то в яму, падаю и падаю..
        АААААА!
        — Ася! Что случилось?
        — Я упала.
        — Куда ты упала? Ты тут, на кровати. Тебе приснилось чего?
        — Не знаю. Страшное.
        — А не надо страшные сказки на ночь читать.
        — Это не сказки. Это веточки.
        — Ветка в окно?
        — Нет, веточки такие маленькие, а на них еще меньше, и еще, и мы с тобой совсем потерялись.
        — Какие глупости тебе снятся. Ну вот, обними Динку, спи.
        — Нельзя. Она сторожит.
        — Хорошо. Пусть сторожит.
        Меня никто не возьмет. Они будут тянуть лапы, ручки, веточки, но не возьмут. А тогда они пришлют холод и болезнь. И я заболею и буду лежать, и они будут тянуть из меня жизнь по ниточке, и совсем меня размотают. Я не хочу умирать.
        Я не буду плакать. Я не хочу будить маму. Мне ее жалко, я не даю ей спать. Я ее замучила. Но мне очень страшно: здесь, под одеялом, еще ничего, но за ним начинаются взгляды и руки, и веер, и окно, а за ним дама со шляпой на крыше, там чужие, там холод и болезнь, и все расширяется, расширяется в светло-серое, холодное, бескрайнее, в везде, и я одна, и я меньше засохшей ягоды на ветке.
        И надо встать и пройти по холодному полу. Он очень холодный, как будто жжется. И там клетчатый пол, как шахматы. И черная комната, и там мама, тоже холодная.
        А дальше бескрайнее никогда, потому что у меня никогда, никогда не будет мамы.
        — Мама!
        — Ася, что с тобой?
        — Мама!
        — Что случилось?
        — Приснилось.
        — Что приснилось?
        Это нельзя сказать. Потому что если сказать — то допустить его в реальность. Назвать пароль, впустить в свой мир. Я не пущу. Не скажу. Такие вещи не говорят.
        — Плохое. Про тебя.
        — Ну ты видишь, со мной все в порядке?
        — Можно к тебе?
        — Можно.
        — А можно Динку к тебе?
        — Можно.
        Вселенная послушно принимает форму яйца; в ней можно склубочиться, подоткнуть одеяло, повращаться и заснуть. Время перестает ветвиться и останавливается: половина четвертого.

        Замок

        За Асей скоро приедет мама, а за Олей никто не приедет. Ася живет в городе, а Оля здесь. Олины друзья разъехались по деревням, только Ася на август приехала к бабушке. Оля бродит у Асиных ворот, слушает, как у Еремеевны блеют козы. Гремит засов, из калитки выходит Олина бабушка с сумкой.
        — А Ася выйдет?  — жалобно спрашивает Оля.
        — Да кто ее поймет, опять на веранде с книжкой засела,  — отвечает Асина бабушка.
        Оля уныло бредет туда — в сторону котельной, потом обратно — в сторону колонки. Ждет, пока бабушка скроется за углом и громко кричит:
        — А-ся! А-ся!
        Повязанная платком голова Еремеевны возникает над ее низкой калиткой:
        — Чего блажишь, дурная? Вот же я Макаровне скажу.
        Оля убегает от Еремеевны подальше, легко топоча сандалиями. Она рисует прутиком на пыли, собирает в карман голубые стеклышки, пытается поймать на цветущем малиново-фиолетовом репейнике бабочку павлиний глаз, но бабочка улетает. Оля обрывает репьи и делает из них маленькую корзиночку.
        Засов гремит снова, калитка скрипит, и выходит Ася. Ждет, пока Оля подбежит.
        — А, привет,  — говорит она.
        Оля хочет дружить с Асей, но Ася такая недоступная. У Аси бело-красное чистенькое платье с клубничиной на кармане и белые носки с кружевами по краешку. И белые туфельки. А у Оли облезло-голубые, уже пыльные, и у одного резинка растянута, он сползает. И красные потертые сандалии, и желтое платье с коричневыми цветами и зелеными ягодами. У Аси красиво заплетенная косичка от темечка и атласный бант, а у Оли банты капроновые и косы как посудные ершики. Как подойти к такой Асе?
        Ася направляется к куче песка у ворот.
        — Будешь замок строить?
        Оля кивает и присаживается рядом.
        Ася возводит башню. Выкопала колодец и берет из глубины кучи сырой песок, лепит высокий конус и трет ладонями его бока, пока песок не становится темным и с виду прочным, как цемент. Оля лепит домик и проковыривает в нем дырочки: окно и дверь. Смотрит на Асин конус:
        — А что это будет?
        — Вот это внутренний колодец будет, а это донжон,  — степенно отвечает Ася.
        Ася достает из кармана с спичку. К ней приклеен бумажный красный флажок с треугольным вырезом. Ася укрепляет спичку на макушке башни. Выходит здорово, но Оля не знает, что такое донжон, так что переводит тему:
        — А в башне кто живет? Красавица?
        — Нет,  — сосредоточенно бормочет Ася, пристраивая к башне ворота,  — здесь живет феодал. Рыцарь. Его звали…
        — Бюсси Д’Амбуаз,  — выпаливает Оля самое красивое из найденных в памяти подходящих имен и заглядывает Асе в глаза.
        — Нет,  — отсекает Ася.  — Бюсси Д’Амбуаз — это из графини де Монсоро по телеку, а здесь живет… здесь живет злой рыцарь Фрон де Беф.
        — А можно я с тобой буду строить?
        — Давай. Вот здесь будет крепостная стена, а здесь барбакан.
        — Кто?
        — Ну вот так вот будет ров, через него мост, а тут барбакан.
        — А это что?
        — Это тут такая защита входа, такая круглая как будто башня с воротами.
        Оля сгребает песок и строит толстую высокую башню. Ася, недовольно нахмурившись, отрывается от возведения барбакана:
        — Нет, донжон только один должен быть, самый высокий, нельзя башню выше его. Давай ты вот здесь строй стену, а на стене тоже башни поменьше.
        Оля строит стену. Стена длинная, одинаковая, ей уже скучно, и она лепит башенку за башенкой, украшая их верхушки сорванными рядом лютиками.
        — А давай как будто твой этот украл принцессу, а за ней как будто принц приехал.
        — Мой этот — кто?  — строго спрашивает Ася.
        — Ну как его? Феодул.
        — Феодал?
        — Ну.
        — Погоди. Там на самом деле он красивую Ревекку украл и рыцаря, а другой рыцарь, черный, за ним пришел и разбойников привел, и они стали осаждать замок. А вот здесь должен быть бартизан,  — Ася показывает на угол, где сходятся две построенных Олей крепостных стены.
        — Кто?  — Оля смущенно смеется. Ася вздрагивает так, будто ее ударили.
        — Ничего смешного. Бартизан — это башня такая сторожевая.
        — Партизан,  — хохочет Оля.
        — Не хочешь играть — не надо,  — обижается Ася.
        — В партизанов!  — веселится Оля. Она думает, Асе тоже будет смешно: партизан, толстый такой.  — Прикинь, толстый, с бородой, в фуфайке, выходит из леса такой. А эти, рыцари — все — бах, офигели: кто такой?
        Оля воображает явление партизана перед защитниками замка и заливается смехом.
        Асе кажется, что Оля смеется над ней.
        — Смешно дураку, что рот на боку,  — оскорблено замечает она.
        — Сама ты дура,  — по инерции хохочет Оля.  — Партизанка Ася!
        Оля легко вскакивает на ноги и убегает. Она радуется своему партизану и почти летит от смеха, и сандалии оставляют легкие следы в остывающей тонкой пыли на неасфальтированной дороге.
        — Партизан, партизан,  — горланит она, а из кармана выпрыгивают голубые стеклышки.
        Ася смотрит ей вслед. Вынимает из кармана спички с наклеенными флажками, смотрит на них и кладет обратно в карман. Солнце ушло с песочной кучи за сад, натянулась тень от ворот, и песок быстро стал холодным. Ася подходит к кусту золотых шаров, обрывает один цветок и, сосредоточенно общипывая его на ходу, идет по улице. Лепестки становятся все мельче и сыплются на землю желтой дорожкой.
        Из-за угла выворачивает бабушка с тяжелой сумкой.
        — А тебя Оля ждала,  — говорит бабушка, увидев Асю.
        — Я ее уже видела,  — Ася крутит в пальцах оставшийся от цветка зеленый пенек.
        — Вы хоть погуляли? А то все сидишь на веранде весь день.
        — Да ну ее,  — Ася отшвыривает останки цветка.  — Она дура какая-то.
        — Что-то и Маринка у тебя дура, и Оля дура,  — осторожно замечает бабушка.
        — Бабушка! Ну если она правда — дура?
        Бабушка пожимает плечами.
        Ася идет с ней домой, ждет, пока бабушка разгрузит сумку, хватает булочку с изюмом и убегает с ней на веранду — дочитывать книжку про рыцарей.

        Мона Лиза

        Галя Палей ненавидела сопли и слюни. От соплей и слюней она отучилась еще в яслях, наверное, или в детсаду. Она была умная, а остальные бараны. Она знала, как надурить воспетку,  — например, сказать, что манку съели, а на самом деле передать дежурной тарелки, чтобы она побросала манку в бак. Вся группа весело сидела над пустыми тарелками, воспетка говорила «вы у меня сегодня молодцы, быстро доели, у нас еще будет время поиграть в прятки». Группа вопила «ура», Галя скромно торжествовала, хотя терпеть не могла прятки, а когда после прогулки все открывалось, виноватой оказывалась дежурная Наташа, зачем она кашу вываливала в бак. А Галя свою кашу съела, какие к ней вопросы?
        Галя всегда ела кашу. Галя хотела есть.
        Мама дома говорила — возьми там в холодильнике чего-нибудь. В холодильнике брать было нечего, разве холодную гречку. Ну разогрей, говорила мама, только отстань. Сама уже большая.
        Мама была злая после работы. Чего-то стирала, вешала, штопала, убирала, приклеивала, колотила молотком и говорила «отстань». Или ложилась и говорила «отстань, голова болит». А папы не было. Потом возник отчим, голова где-то у лампочки, голос с неба. Мама с отчимом трясли воздух под потолком с двух концов, как старое покрывало, лампочка раскачивалась, стекла в шкафах тряслись, когда отчим топотал. Галя не лезла — сидела под столом и наказывала куклу Каролину, которая ныла и просила купить шоколадку. Галя не любила, когда ноют. Когда орут, она тоже не любила и даже не боялась. Она презирала, когда орут. Заставить орать было очень легко. Она узнала много разных способов заставить маму или отчима орать и никогда не боялась, потому что знала, что раз это она заставила, значит, может и выключить.
        Но когда она пошла в школу, все перевернулось. Училку можно было заставить орать, она это сразу выяснила: связь есть, хорошо работает. Но училка как наорет, сразу ставила двойки, а за двойки мать не только орала, но еще и звала отчима, а отчим бил ремнем. Галя быстро сделала выводы, перестала выводить училку и стала учиться на одни пятерки, чтобы отстали. Мать с отчимом обрадовались, купили ей новое платье. Галя стала презирать их еще больше.
        Галя скучала. Утром в школу, днем из школы, гулять во дворе, делать уроки, вечером родители проверяют дневник, орут друг на друга, смотрят телевизор и спать. Галю тошнило от этого. Когда отчим пьяный, проорется и упадет, мама спит на раскладушке рядом с галиной кроватью. У мамы некрасивая ночнушка и морщины, и на редких волосах бигуди. Когда Галя вырастет, у нее будет красивая шелковая ночнушка с кружевами, а морщин не будет никогда. А бигуди — вообще! А мужа вообще никакого не надо, на фиг муж? Она сама себе на все заработает.
        Но что она могла сейчас, в этих ублюдских колготках, в этой гадостной форме, с этим галстуком, который гладить каждый день. Со склизкой погодой, мерзкими простынями, старыми сапогами, с колючей шапкой, которая шерстит голову, с убогой училкой, у которой морщинистая шея и свисают щеки, а на ногах толстые, извилистые синие вены и фиолетовые деревья. Сдохнуть? Не дождетесь.
        Гале скучно было жить, и она развлекалась. Куклы ей быстро надоели, и она играла в люди: ссорила, сталкивала, интриговала, искала кнопки. Найти новую кнопку была радость. Нажмешь на правую — дрыгает ручонками, на левую — плачет.
        У педагогов она кнопки нашла тоже быстро: выучила нужные фразы и обороты, вовремя поднимала руку, отвечала правильно и числилась на хорошем счету. Это было удобно, потому что когда обожатели и придыхатели выдвигали ее в звеньевые, старосты и председатели совета отряда, педагоги не возражали, потому что девочка хоть из проблемной семьи, но взросленькая, ответственная, аккуратная, с лидерскими качествами.
        Обожатели и придыхатели скопились возле нее сразу, потому что она всегда давала списать, хотя и в обмен на что-нибудь. Галя не брала много, но ценила свой труд и не отдавала даром: жвачку, конфету,  — от них не убудет, а ей кто конфет купит? Отчим? Щас.
        Календарик переливной. Стеклянный шарик, бессмысленный абсолютно, но девки ахают: к глазу поднесут и смотрят. Галя посмотрела. Муть одна. Обожателей влекли к ней не только домашки и конфеты, но и великолепное презрение к миру, от которого у них захватывало дух: в нем, кажется, была великая свобода. Они учились у Гали презирать взрослых, а она презирала их самих, и гнала прочь, когда становилось особенно скучно и совсем уже тошно. Глаза бы на них всех не глядели. Были такие, кто не обожал. Их Галя быстро низвела до остракизма, так что пикнуть боялись — пару раз пришлось замараться, собственноручно отвесив пенделя, но это был товарищеский суд, фиг ли — пусть не противопоставляют себя коллективу. Училка пожурила за форму, но одобрила по сути; осужденная товарищеским судом Мясникова потрусила домой, унося отпечаток Галиного сапога, испачканного серой школьной пылью, на жирной заднице, обтянутой коричневой школьной формой. И больше не вякала.
        Но в третьем классе умерла Галина бабушка, которая все равно жила где-то далеко, и Галя ее не знала, и Галина мама через тройной обмен заполучила вместо бабушкиной комнаты в коммуналке и своей с отчимом однушки в хрущевке хорошую большую двушку в кирпичной девятиэтажке, и они переехали, и Галя пошла в другую школу.
        А в новом классе были Вяльцева, и Иванова, и Бирюкова, которые сразу к ней подтянулись, и Никитько, которой хочется и колется, и какие-то совсем никчемные люди, которых фамилии и не упомнишь, и была эта Николаева, которую прибить бы сразу, да как. Со своими фразочками. Со своими поправками непрошеными — Галя все честно по учебнику на пятерку оттарабанит, а тут Николаева тянет руку и, хлопая ресницами, вставляет что-то несусветное из энциклопедии, и даже старой жабе Евгеньевне нечего сказать, ах, спасибо, Ася, очень интересно.
        Николаева подлизывалась. Списать давала кому угодно и просто так, и говорила — а хочешь, я тебе объясню? А хочешь, я тебе расскажу? Галино налаженное дело сразу рухнуло — Бирюковой она только сказала «спасибо в карман не положишь», та покрутила пальцем у виска — ты чо? Я у Николаевой спишу, она всем дает. Пришлось пожать плечами и сделать вид, что так и надо, прощай, шоколад.
        Никитько к ней прям домашки бегала делать, сю-сю-сю, Аська так хорошо объясняет, я даже поняла, хочешь, расскажу? Обойдусь, говорила Галя, не дурней твоей Николаевой. Сама смутно чувствовала, что, может, дурней — но ей неинтересно было жрать книжки, она всю полку дома перечитала и в школьной библиотеке что надо брала — но там все было про положительных героев с вытаращенными глазами, как у Николаевой. Ася Николаева была вся такая положительный герой не в себе.
        Николаева ходила, спотыкаясь, носом в книжки, или разговаривала с карманом, как больная. В кармане у нее лежал заяц. В третьем классе, ага. Николаева писала бредовые сочинения, и Евгеньевна их зачитывала вслух как образцовые. А когда она их зачитывала, Николаева сидела красная и потерянная, а когда однажды Евгеньевна зачитала Галино сочинение — Галя старалась и все нужные слова вроде «вечно верны» или «память о них навсегда сохранится в наших сердцах» повыписывала из какой-то книжки шестьдесят лохматого года, Евгеньевна аж восхитилась, зачитала, Николаева сидела, удивленно задрав брови, как будто у нее чего отняли или будто она сказать хочет, а вы чего в этом нашли вообще, Ольга Евгеньевна, это же гадость? И на Галю тоже глазами хлоп, а Галя такая ей бровью и углом рта: а вот так вота, и уткнись вообще.
        Короче, с этой Николаевой что-то надо было делать. Слишком много Николаевой было кругом. Ручонку тянет, отвечать лезет, да сиди уже, кажется, сиди, тебя не просят, куда ты все лезешь, и лезешь, и лезешь? Выделывается, сказала Палей. Выс***ется, сказала грубая Бирюкова. Выслуживается, сказала вежливая Вяльцева. Понравиться хочет, сказала Палей.
        — Кому?  — тупо спросила Иванова. Иванова была красавица, но тупая, как носорог.
        Мысль пробуровила огненную борозду в неподвижном мозгу Ивановой, укрепилась, прижилась, и когда на очередной математике Николаева в очередной раз победно вскинула руку — первая!  — Иванова обернулась и сказала, как только одна Иванова умела, одной нижней челюстью, с оттяжечкой, угрожающе-монотонно, без запятых:
        — Чо Николаева больше всех надо? Чо пятерочку хочется сильно-сильно?
        Николаева на глазах увяла, чуть уши не отвалились.
        Скоро весь класс знал точно: Николаева выделывается, выслуживается, выеживается, хочет заработать пятерочку. Николаевой, как известно, пятерочки дороже всего на свете.
        — Что, Асечкина, не получила пятерочку?  — сочувственно качала головой Вяльцева.  — Ну ты подучишь и в другой раз получишь, ты не переживай.
        — Асечкина подучит,  — говорила Бирюкова.
        — Асечкина получит,  — цедила Иванова.
        Палей улыбалась, как Мона Лиза.
        В общем, больше Вяльцева, Иванова и Бирюкова у Асечкиной не списывали, неловко было. Пришлось им Гале мороженое покупать и слоеные язычки в столовке.
        Но, конечно, надо было что-то делать с этой Николаевой. Она была не просто дура, а опасная. Положительный герой не в себе. Кидались на перемене Евгеньевниной шапкой, шарф из нее выпал, перчатки. Звонок, Евгеньевна топает, Заварзин кидает шапку Егорову, Егоров застывает с ней — и быстро прячет ее в парту.
        Егоровна входит, видит, начинает орать: где шапка, я вас спрашиваю! Тридцать семь человек дружно сидят, прижав уши, ну такие не видели никакой шапки, одна Николаева типа пионер-герой, встает такая и вынимает шапку у Егорова из парты, вот ваша шапка!
        — Предательница,  — говорит Палей, упирая на «д» — двойное «д», тройное «д» — поддать, наддать, и еще надддать!
        — Стукачка,  — шепчет в спину Заварзин.
        Симонов, который вообще по слабоумию своему дара речи лишен, тыкает Николаеву пальцем в бок и произносит:
        — Ты, козза!
        Николаева молча бьет его учебником по голове. Тот в ответ ее кулаком под дых.
        Егоров, получая двойку по поведению в дневник, тянет:
        — Т, т, т, ты, Ас-ся, еще п, п, п…  — хотя видит, что уже опоздал угрожать.
        Николаева загибается.
        — Замолчали все,  — обрывает их Евгеньевна.  — Открыли тетради, пишем.
        Николаева, отдышавшись, молниеносным толчком спихивает Симонова с парты и показывает Заварзину кулак.
        — Николаева, я кому сказала?!
        Симонов, поднявшись с пола, с рыком кидается на Николаеву. Та выставляет когти.
        — Николаева, встать! Симонов, прекратить! Встать! Дневники оба мне на стол! Стоять оба до конца урока!
        Палей улыбается, как Мона Лиза.

        Непонятно

        С цветами Асе все понятно: выпускают зеленые уши из семечка, сбрасывают с кончика листа шкурку, тянутся, распускают листья, набирают бутоны, потом из зеленого вдруг начинает такой цветной кусочек выбираться, потом разворачивается. Ася сидит над ними долго-долго, всматривается: как крепятся лепестки, где прячется нектар, как разложены семена по стручкам и коробочкам.
        Про пчел ей тоже понятно: носятся, хоботом сосут, шерстью пыльцу собирают с тычинок, разносят по пестикам. Потом — семена и все сначала. Ей интересно, можно с пчелами дружить или покусают; кажется — можно, не кусали пока. Ася кормит пчел разведенным медом, воюет с осами и подбирает раненых бабочек. Поит их апельсиновым соком и рассматривает, как они сворачивают и разворачивают свой пружинный хоботок, в наручных часах тоже есть такая пружинка, она скручивается и раскручивается. Ася так часто открывает свои новые наручные часики — посмотреть, как крутятся шестеренки, равномерно дрыгается пружинка, блестят розовые камушки,  — что крышка уже отстает сама собой. Зачем камушки, Ася еще не выяснила, но звучит красиво: на семнадцати камнях. Но про камни в часах в энциклопедии нет, а мама не знает. Ася спрашивала.
        Про круговорот воды в природе понятно. Про ветер понятно — куда дует, откуда. Даже про раковину понятно, зачем так завернута.
        Понятно ей и про взрослых: они по жизни натыканы, как столбы вдоль дороги. Вертикальные, бетонные и непреклонные. Они несут правила и порядок. На них дорожные знаки: обгон запрещен, качаться на стуле нельзя, упадешь (и упала). Бегать нельзя, слушаться можно. Слушаешься — хорошо, не слушаешься — плохо. Хорошо — похвалят, плохо — накажут. Если и неясно, то предсказуемо: не попадаться на глаза, вести себя тихо, тайн не выдавать, поорут и отпустят.
        С котом тоже все понятно: будешь тискать — царапается, будешь чесать — мурчит.
        А с Маринкой Вяльцевой Асе непонятно. Вот они играют во дворе. Ася Маринке мяч, а Маринка ей его обратно. Ася Маринке — привееет! А она в ответ — покаааа! А та ей — бонжуууур! А она — оревуааааар! А ей — хэлоооу! А она — гудбаааай! Ася — как его, по-немецки… гутен тааааг! А она Асе, тьфу, ёлки,  — а-у-фидер-зеен! Хенде хох! Хальт! Дальше не придумали, стали мячик просто так пинать. Пинали-пинали, ржали-ржали, Маринка подошла, как ущипнет. И говорит: дура ты, Ася.
        Засмеялась и пошла.
        У Аси синяк, и Ася дура.
        Ася думает: с Вяльцевой опасно. Может быть больно. Со взрослыми понятно когда опасно. С Вяльцевой непонятно.
        Откуда Асе знать, что у Вяльцевой в голове. Вяльцева и сама не знает. Вскипело вот что-то — ходит тут такая Ася в красивом немецком свитерочке, маленькая, как куколка. А Вяльцева большая и нескладная. И придумывает эта Ася быстро и легко всякие трудные слова и странные игры. И настолько она во всех отношениях Маринки лучше, что хочется уже что-нибудь сделать, чтобы не умереть от ее совершенства. И Маринка говорит «Ася — дура», и громко смеется над паникой в ее глазах, и уходит отмщенная. Откуда это все Асе знать?
        Мы же так хорошо играли, думает она, и слеза начинает течь по ее короткому носу. Конечно, Вяльцева такая большая, сильная. Захочет — вообще меня убьет. Нельзя с Вяльцевой играть. Опасно. Слеза капает с кончика на землю. Интересно, почему она такая соленая, у меня организм вырабатывает соль? А можно добывать ее из слез? А сахар вырабатывает?
        Не лучше и с сестрами Байковыми. Зовут играть в резиночку, им вдвоем скучно прыгать. Они вдвоем дерутся все время. Прыгали на первой, нормально, на второй Оля вдруг говорит: ты вообще все не так прыгаешь, погоди, пусти, у нас не так, у нас вот как. Поставила Асю на свое место и стала сама прыгать, и никакой разницы. Таня говорит — Оля, сейчас вообще моя очередь. Ася говорит: вообще-то моя, я сейчас прыгала. Оля говорит: ты все не так делаешь! Таня говорит: Оля, ты вообще заткнись! Оля говорит: это ты перед Аськой выделываешься, а она вообще прыгать не умеет, я ее просто так позвала, постоять. А ты, дура, думала, тебя играть зовут? Тебя вообще никто никогда не зовет, поняла?
        Ася думала, ее играть зовут. Откуда ей знать, что из семейного скандала надо бежать? Она понимает: когда зовут играть — это может быть не играть. Опасно. Будет больно.
        Ася жалуется маме, а мама говорит: не надо с ними вовсе играть, раз они такие. А с кем играть? Ася сидит у клумбы и смотрит, как шмель лезет в львиный зев. Шмель, весь перемазанный, улетает, Ася отрывает цветок и делает пастью ам, ам! Пасть мягкая, бархатная, в нее влезает палец.
        Непонятно про Никитько. Они вместе играли, у Аси заяц Шуричек, у Насти мишка Костик. Шили своим зверям одежки, Настя вязать умеет, она связала Шуричку шарфик. Шуричек с Костиком дружили, Ася с Настей тоже. Строили им секретные жилища из картонных коробок. Рисовали полосатые обои фломастерами, оклеивали стены — у кого красивее. Настя Костику комодик склеила из спичечных коробков, Ася обзавидовалась. А потом услышала в школе, в столовке, Никитько думала, Ася не слышит, сидит и Гале Палей говорит с деланным таким смехом:
        — А прикинь, Николаева еще в зайчиков играет. Она его в кармане носит и с ним целуется. И строит ему дом с утра до вечера, прикинь, унитаз ему бумажный вырезала.
        Никитько сама Костику унитаз вырезала. И раковину, и ванну. Но у нее плоские и к стене приклеены полосками бумаги, а у Аси объемные, Ася сложила коробочки, как их учили в первом классе на трудах, и из коробочек все сделала.
        Откуда Асе знать, что Никитько обидно, потому что она первая унитаз придумала, и еще она хочет дружить с Галей Палей, но ей кажется, что Палей не одобряет зайчиков с унитазами, а одобряет, не знаю, жувачку американскую? И Никитько хочет знать, как Палей отнесется к унитазам у мишек и можно ли ей выдавать такую секретную тайну, но про мишек не расскажет ни за что, и поэтому жертвует зайчиком, и если Палей сейчас скажет — а что такого, у меня тоже зайчик есть,  — то Никитько будет любить обеих. Но Палей говорит «фу, позор какой, унитазная». И Никитько хохочет и повторяет «унитазная», и Ася бежит прочь, не разбирая дороги, слепая от горя, и втыкается головой в толстый живот завуча, и плачет на чтении, и Ольга Евгеньевна спрашивает, что ты плачешь, Ася, а она говорит привычно «голова болит», и ее отпускают домой, а за спиной Палей шепчет «по унитазу соскучилась», и Никитько хихикает. И она бредет домой, еще не понимая, что на нее такое упало, и дома рвет Шуричков домик, и рвет коробочки, и спускает их в унитаз, в унитаз, и берет Шуричка в ладони, лезет с ним под одеяло и плачет там, поливая его
слезами и шепча «никто меня не понимает, только ты», и сворачивается клубком вокруг Шуричка, вокруг своей боли — в груди болит, в животе болит,  — и засыпает, и мама приходит — Ася, ты заболела? Да, привычно врет Ася, у меня еще в школе голова болела, и живот еще сейчас…
        И мироздание, сжалившись над Асей, посылает ей температуру и рвоту, и она три дня не ходит в школу, читает Андерсена, пьет бульон, ест рисовую кашку и шьет Шуричку полосатый халат, и быстро, безропотно делает русский и математику, и даже читает учебники вперед, почти до конца, и забывает о своем горе, только больше не может слышать про Настю Никитько.
        У нее в блокноте черная фигура, похожая на смерть — это нарисована Никитько и зачеркнута вся, с головы до ног, замалякана черным, Ася пытается вычеркнуть Никитько из своей жизни, а не может, и пытается замалякать черным медведя Костика, но он-то чем виноват? И ни туда, ни сюда, ни принять, ни забыть, теперь эта Никитько со своим Костиком торчит в ней, как заноза в пальце.
        — Мама,  — говорит Ася,  — а про меня Настя всякие гадости рассказывала Гале Палей.
        — Какие гадости?  — спрашивает мама.
        — Ну что у меня зайчик, и что я ему унитаз сделала из бумаги.
        — Так это разве гадости?  — удивляется мама.
        — Так они теперь смеются!  — восклицает Ася.
        — А ты не обращай на них внимания,  — советует мама.  — Они глупые, вот и смеются.
        — Мама, как я могу на них не обращать внимания?
        — Ну просто — игнорируй, и все,  — говорит мама. Ей кажется, что это очень просто — игнорируй, и все.
        Мама не понимает.
        — Мама, они же дразнятся.
        — Не обращай внимания,  — говорит мама.
        — Они меня называют унитазной,  — шепчет Ася и краснеет.
        — Глупости какие,  — сердится мама.  — Скажи учителю.
        — Нельзя,  — говорит Ася.  — Они тогда меня побьют.
        — Ну тогда я сама с ними поговорю.
        — Нет! Мама! Нет! Не надо!  — Ася пугается и вцепляется в маму. Она ясно представляет, что будет дальше.
        — Сейчас я поговорю с Настиной мамой.
        — Мама, не надо! Мама! Пожалуйста!
        — Елена Викторовна? Это мама Аси Николаевой. Тут наши девочки поссорились…
        — … мама, не надо!
        — …да… Ася говорит, ее теперь дразнят…
        — … мама, пожалуйста…
        — да, поговорите, пожалуйста, с Настей, меня тоже очень огорчает, что они поссорились, мы всегда рады Настю видеть у себя…
        — … мама, нет!
        — Ася, что такое? Не дергай меня.
        — ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ТЫ ВСЕ ИСПОРТИЛА!
        Наутро класс встречает Асю дружным воплем «ябеда унитазная».
        Шуричек в портфеле дрожит от страха. На перемене его достанут и понесут топить в унитазе. Ася не понимает, что это очень взросло — смеясь, расставаться с детством. Это очень коллективно — обличать ябеду. Собственно, Ася Николаева тут вовсе ни при чем, Асю Николаеву они знают, любят и просят списать математику. Но они станут взрослыми, утопив зайца и опозорив ябеду.
        Асе непонятно, почему на нее так внезапно упал весь мир. Она так смешно дрожит, так хлопает глазами, так плачет о своем зайчике, что третий «б» наливается силой и мощью. И видит новую игрушку. Жмешь кнопку — пищит. Другую — плачет. Третью — ныряет в унитаз.
        После звонка, когда все уже убежали на урок, Ася вылавливает зайца из унитаза. Унитаз забит, смыть в него Шуричка не удалось. Давясь соплями, дергаясь от спазмов, отворачиваясь, Ася шарит рукой в грязной воде и вытаскивает мокрого, вонючего Шуричка. И шепчет: пусть никто не войдет, пусть никто не увидит.
        И стирает его в раковине раскисшим земляничным мылом. И моет руки по локоть. И стирает рукава с манжетами, прямо на себе. И сидит весь урок на батарее в коридоре, греет на ней холодные руки, сушит рукава и Шуричка. Вчера дали тепло. Батарея еще не горячая, теплая. За окном бегает на физре десятый класс; мотают головами, как лошади, изо ртов валит пар.
        Вокруг школы опадают тополя, и ветер носит по тротуарам маленькие смерчи листьев. И небо очень синее. Очень. Как вчера. Но это уже сегодня.
        Когда звенит звонок, Ася идет в класс, берет портфель, собирает тетради и уходит.
        — Николаева, куда собралась?
        — В унитаз,  — весело гудит Вяльцева, и весь класс заливается.
        Ася молчит.
        — Николаева, я тебя не отпускала.
        Ася молча выходит за дверь и идет прочь.
        — Николаева, я с тобой разговариваю.
        Ольга Евгеньевна берет Асю за плечи и силком разворачивает к себе. Ася, не глядя ей в глаза,  — она не хочет, чтобы видно было слезы, опухшие веки и красные пятна — молча бьет ее по цепким рукам, вырывается и убегает.
        Она ударила учителя. Она сбежала с урока.
        Она не может пойти домой и рассказать это маме. Она вообще никуда не может пойти. Ей нет места на свете.
        Ася бродит по улицам с тяжелым портфелем, и вокруг нее плавают в синем воздухе желтые листья. На клумбах доцветают последние сентябринки, по последним цветущим репьям ползет последний павлиний глаз, его полустертые крылья общипаны по краям. Дворовая рыжая Гайка, маленькая и кудрявая, думая, что Ася ее погладит, тащится за ней полквартала и надрывает ей последние остатки сердца своим мучительным взглядом.
        Ася садится за деревянный стол, но ее оттуда сгоняют доминошники. Ася садится на траву у детсадовского забора, но чужая тетя кричит «девочка, не сиди на земле, придатки застудишь». Ася кладет под попу портфель, на нем теплее. И смотрит, как облако проползает слева направо, а выше него и поперек другое облако. И люди идут один за другим, проползают, как облака, бесконечно. И солнце, спускаясь ниже, косо смотрит сквозь листья, и они загораются, как витражи.
        Ася думает, что надо умереть, но не знает, как. Тогда бы она ползла вверху по горькому воздуху, прозрачная, как облако, и смотрела бы сверху, как идут из школы великолепные, полные презрения Иванова, Палей и Бирюкова, и Вяльцева с ними, и вокруг бегает, как рыжая Гайка, Никитько, и заглядывает им в глаза.
        Или нет, она смотрела бы, как несут ее гроб, и она в нем, в длинном белом платье, принцессном до невозможности, которое мама не стала ей покупать,  — ну что ты, Ася, это ужасное платье, все ацетатное, и какой дурной вкус!  — и все плачут, потому что им попало, наконец, потому что нельзя так с людьми, и Ольга Евгеньевна плачет, и мама плачет… нет.
        Облако расползается и растворяется в темнеющем небе, Ася падает на землю и понимает, что мама плачет. Ася сжимает мокрого Шуричка и, сцепив зубы, твердым шагом идет домой, а вокруг уже клубятся сумерки, уже давно холодно, а рукава так и не высохли. И воздух режет, и звезды тычут иголками.
        Она, холодея от ужаса, слушает, как мама беседует по телефону с Ольгой Евгеньевной. Она молчит, когда мама кричит. Она идет спать, не пожелав маме спокойной ночи и не попросив прощения, нераскаянная и непрощенная. Во сне она скрипит зубами.
        Она не спрашивает с утра «можно я не пойду в школу».
        Она сажает Шуричка на полку шкафа и говорит «тебе туда нельзя».
        Она не прощается с мамой и молча уходит.
        Она идет в школу, и воздух режет горло, и вверху тянутся лентами облака.
        С облаками понятно, они состоят из пара, но надо выяснить, почему лентами. С листьями понятно, они упадут и сгниют, и станут землей. С пчелами понятно, они спрячутся в ульи и собьются в теплый шар. С павлиньим глазом понятно, он умрет.
        Ася поднимает с земли узкий ярко-алый лист кленового куста — клен Гиннала, или приречный,  — и, сжав его розовый черешок белыми пальцами, медленно входит в школу.

        Корона

        А если руку под водой держать вдоль тела — то она короткая, и пальцы толстые. А если поперек — то маленькая, с длинными тоненькими пальчиками.
        Когда в ванну только залезаешь — все ноги покрывает слой серебристых пузырьков. По ним проведешь пальцем — они отрываются и один за другим косым клином несутся к поверхности, и шепотом взрываются: пык-пык-пык-пык-пк-пк-п-п-п.
        Я всегда жалела пену — куда она уплывает, такая пушистая, праздничная, красивая? Неужели тает без следа? Я придумала, что там, под землей, пена уходит в золотые трубы, и потом пузыри всплывают на поверхность земли и улетают в небо, радужные и свободные.
        По пене можно осторожно бить пальцем, и она тоже лопается шепотом. А можно сделать на голову блестящую снежную корону, и она будет медленно таять, превращаясь в пустоту.
        Корону и горжетку на плечи. Белую меховую горжетку. И кружевное платье, и ажурные перчатки. Я снежная королева. И мантию. И никаких соболей убивать не надо.
        У меня была открытка с 8 марта, там были пластмассовые подснежники и мыльная пена в роли снега, тающая, прозрачная, обреченная.
        Я люблю пену и пузыри, люблю блестящее и хрупкое, текучее, волшебное. Дождь с радугой, фонтаны, туман, снежинки, кромки зеркал, которые стреляют цветными зайчиками, и чешское стекло брильянтовой огранки в маминых сережках-гвоздиках. Из них однажды выпал камешек, и оказалось, что с обратной стороны у цветных огоньков грубая бронзовая краска.
        — Ася, что ты там делаешь?
        Что я делаю, правда что?
        — Я играю!
        — Ася, хватит играть, вылезай. Что можно делать в ванне столько времени?
        Играть. С пеной играть, с водой: ты ей подставляешь ладони, она их щекочет. Ты перебираешь ее пальцами, она обтекает, облегает, обертывается вокруг них. Ты прихлопываешь воздух стаканчиком, тянешь его под воду — он вырывается серебряным пузырем, буль! Ты погружаешь руки, вода ведет по ним ватерлинию — руки тонут, тонут, вот уже только кончики пальцев над водой, оп, утонули, только круги по воде.
        Можно гнать волну — с одного конца ванны или с двух, это называется «интерференция», когда с двух, и круги пересекаются. Можно рисовать на туманном зеркале и смотреть, как на нем собираются и набухают капли, и катятся вниз, толстея по дороге. Если нарисовать рожу, у нее из глаз скоро потекут слезы, из носа сопли, а изо рта слюни…
        — Ась, ну ты что, утопла там, что ли? Ундина, тоже мне.
        Ундина — это здорово. Белая, в длинном покрывале, тихо идет, грустно потупив голову, истекая серебром, вечно печальная и вечно прекрасная. Вот так вода уходит, уходит, уходит…
        — Вылезай немедленно!
        Это уже папа пришел.
        — Сейчас.
        Уходит, уходит, закручивается серебристым штопором, водоворотом, если туда плюнуть, штопор закрутит и утянет плевок.
        — Еще раз там запрешься на два часа — выломаю дверь. Что такое, в собственном доме в сортир не войдешь.
        — Я больше не буду.
        — Ася, уроки сделаны назавтра? А воротнички-манжеты пришиты? Как так можно — два часа мокнуть, время полдесятого, ничего не сделано.
        — Сейчас сделаю.
        — Почему тарелка под одеялом лежит?
        — Я там ела.
        — А за столом нельзя поесть?
        — За столом неинтересно.
        — Ася!
        — Мамуся! Ну что ты сердишься! Там правда неинтересно.
        — Зато объедки от одеяла отскребать очень интересно.
        — Мамуся! Там нет ни одного объедочка!
        — Ты невозможный ребенок. Давай делай уроки быстро.
        — Иду! Улетаю!
        — Лети-лети. Ускорения придать?
        — Нет-нет-нет, я так улечу.
        Последний взгляд в зеркало в коридоре, и я улетаю.
        — Ася, ну хватит перед зеркалом вертеться.
        На макушке, на мокрых волосах лежит полоска пены — уже почти невидимая корона.

        Зимнее утро

        Дорога занесена снегом. В синее зимнее небо уходят столбы и колонны — белые деревья смыкаются с падающим снегом, снежинки слипаются в шестигранные столбики.
        Ася молча отдает дневник дежурному, который вписывает туда «опоздала на зарядку», молча проталкивается сквозь раздевалку, стараясь удержать белый дворец с шестигранными колоннами и сводчатыми потолками, как их еще нарисовать-то, эти потолки, видеть вижу, а нарисовать не смогу.
        Молча садится у окна, достает листок. За окном темнота расступается в синеву. Желтый свет окна падает на мохнатую белую ветку. И белые кораллы, да. Никитько болеет, ну и хорошо, сегодня буду одна и нарисую свой дворец. И ни с кем не надо разговаривать.
        — Повторяем свойства воды! Михайлов! Почему? Дневник мне на стол, садись, два. Симонов. Опять? Дневник на стол, два. Горецкий. Два. Так. Почему не готовы? Почему не готовы, я спрашиваю? Совсем распустились! Вяльцева! Готова к уроку? Два.
        А вместо перин и одеял — снег. Под ним, может быть, и тепло. А в окнах тоже лед. Вот прям с луж снимать и в окна верхний слой. Можно, наверное, даже нужного размера лед для окон морозить в специальных подносах таких. Решетку поставил, как в столовой у мамы на работе, в нее подносы с водой, их в холодильник, через 20 минут снимаешь лед по форме и можно в окно. Интересно, а у нас в морозилку влезет? Или только кювета для проявителя? Надо попробовать во дворе построить, что ли.
        — Кто готов к уроку? Кто может пойти к доске и рассказать свойства воды?
        Ася вздрагивает и поднимает руку.
        — Николаева,  — шипит Вяльцева.
        — Николаева!  — шипит Иванова.
        — Николаева.
        Ася идет к доске, Егоров ставит ей подножку, она почти падает, опирается рукой о спину Бирюковой.
        — Чо пихаешься, дебилка!  — Бирюкова бьет ее по руке.
        — Вода имеет три агрегатных состояния,  — говорит Николаева у доски.  — Жидкое, твердое и газообразное. Жидкое — это просто вода. Она не имеет формы и стремится растечься по любой поверхности под действием гравитации. Она могла бы растечься в один молекулярный слой, но на практике этого не происходит, я точно не знаю, почему, но думаю, это как-то связано с поверхностным натяжением. Вода универсальный растворитель. Второе состояние воды, твердое, это лед и снег. Это кристаллические образования с гексагональной сингонией.
        По классу проносится вздох.
        — Ася, ты где это прочитала?
        — Не знаю,  — пожимает плечами Ася.  — В энциклопедии, наверное.
        — Я о чем спрашивала?
        — О свойствах воды.
        — А ты мне что рассказываешь?
        — Свойства воды.
        — Садись. Вы что — идиоты? Вы что — не понимаете? У вас городская контрольная на носу. Ты что, Николаева, ты будешь в городской контрольной писать «я точно не знаю, почему, но думаю, из-за поверхностного натяжения»? Вам что — трудно вечером сесть и прочитать параграф?
        — Я прочитала…
        — Я тебя не спрашиваю, Николаева! Ты уже все сказала! Сидишь на уроке, в окно смотришь, принца какого-то ждешь на белом коне. Отвечаешь так, будто только что с Луны свалилась. Что за смех? Егоров, ты чего смеешься? Николаева энциклопедию читала, а ты что читал? Сказку про курочку Рябу? И ту, наверное, не читал. А ты, Симонов? Опять жуешь? Мозги уже все жиром заплыли, а ты все жуешь. Кому там еще смешно? Горецкий, тебе смешно? Или тебе, Заварзин?
        Нечего жалеть. Здесь — совсем нечего жалеть и не за что цепляться. Здесь никого не жалко. Только, может, маму и Шуричка. Но у мамы работа, у нее своя жизнь, у нее дела. Она со мной не пойдет. А Шуричка можно взять с собой. Принц на белом коне не приедет, Ася его ждала во втором классе, и в третьем ждала — что он прискачет под окно, протянет руки и скажет: где тут моя принцесса? Я назову тебя Майя!  — и увезет, как положено, туда, где вокруг дворца заросли роз и сирени, и летают эльфы. Или уплывет с ней на корабле в теплое море.
        Но моря не бывает, розы придумали в сказках, а здесь осталось одно хорошее: снег. Лечь под него и замерзнуть. Ничего не слышать, не чувствовать, лечь под одеяло. Замерзнуть — хорошо.
        Принц не придет и не заберет, но может быть, заберет зима. Ведь это же не может так быть, чтобы меня придумали именно сюда, чтобы здесь жить, ведь я сюда совсем не гожусь. Наверное, меня потеряли. Может быть, меня сейчас кто-то ищет.
        — Ага. Вот не слушаем на уроке и рисуем. «Зимний дворец». Ее императорское величество Анастасия Николаева рисует себе зимний дворец. Давай сюда дневник. О, интересно, что это на обороте?
        — Вы не имеете права!
        — «Я не отсюда, я знаю сама, меня по пути обронила зима, может, устала на полюс брести и обронила меня по пути». Не знаю, кто тебя где обронил, Николаева, но на уроке…
        — Вы не имеете права читать мои личные…
        — Те не имеешь права повышать на меня голос и заниматься на уроке посторонними делами.
        — Николаеву обронили, гы.
        — Симонов, Николаеву хоть обронили, а тебя, видно, с размаху об пол бросили. Еще один звук — я позову директора. Открываем тетради, пишем в десятый раз, если с первого не понимаете: «Свойства воды». Первое. Вода прозрачна, не имеет цвета.
        Это ничего не меняет, думает Ася. Одной каплей больше, другой меньше, это уже все равно ничего не изменит.
        — Второе. Не имеет вкуса и запаха.
        Было бы интересно построить себе снежный дом с ледяными окнами, но это тоже ничего не меняет. Можно просто лечь в сугроб и не вставать. Иначе — до конца года, и потом еще год, и еще год, и еще, и еще.
        Звонок. Перемена.
        — Слышь, Николаева, ты чо — самая умная? Тебе трудно сказать, что не готова? Ты двойки, что ли, боишься?
        — Ты заманала, Ася, хватит уже выставляться. Вчера, кажется, договорились все — природу не делаем.
        Не оправдываться. Не имеет значения, что меня вчера не было. И так еще год, и еще, и еще.
        — Ой, куда варежка полетела! Лови, Николаева! Варежка тю-тю!
        Эти варежки связала бабушка, но я не буду ее ловить. Не жалко варежку.
        Нет, конечно, это ошибка. Я ничего не сделала, чтобы оказаться здесь. Это судебная ошибка, куда я могу подать апелляцию? Или кассацию, как это правильно называется? Надо дома в словаре глянуть. Где я могу опротестовать свой приговор? Кому написать, чтобы меня освободили? Для этого надо признать свою вину, да. Я признаю, я виновата, я все делаю не так, неправильно, я не попадаю в эти правила, я не знаю их. Незнание правил не освобождает от ответственности.
        — Мама, забери меня из школы.
        — Куда же я тебя заберу?
        — Ну отдай меня в другую школу.
        — А почему ты думаешь, что там будет лучше?
        — Потому что хуже уже не бывает.
        — Что у тебя случилось?
        — Ничего.
        — Тебя что, кто-то обидел?
        — Нет. Никто. Все хорошо.
        — А в чем тогда дело?
        — Нет. Ни в чем.
        Жаловаться бессмысленно.
        — Мочить Николаеву.
        — В унитазе.
        — Ага. Ее унитазное величество.
        — На трон!
        — Николаеву — на трон!
        — Держи ее за руки.
        — А ну отошла,  — ледяным голосом медленно командует Ася.  — Ты. И ты. Живо — обе — живо отошли от меня.
        Закусила губы до белизны, сжала кулаки так, что пальцы побелели.
        — Уси-пуси, ее величество сердится!
        — Убрала руки, быстро,  — цедит Ася, не разжимая зубов.
        — Ой, какая грозная Николаева, держите меня семеро.
        Нечего жалеть. Нечем дорожить. Не за что держаться. Нечего бояться.
        — Гляди, Асечка, а вон твоя тетрадочка улетела в унитаз. А как же ты без домашечки? Ведь тебе двоечку поставят, Асечкина? Ты наверное, жаловаться будешь?
        — Пусть жалуется, мы ее после уроков от****им.
        Ничего не жалко. Ни варежки, ни домашки, ни портфеля, ни ручки. Себя тоже не жалко. Пусть хоть убьют. Или я убью, и меня посадят.
        — Ой, стишки! У Николаевой стишки. Почитаем стишки или так утопим?
        А вот этого не будет. Я убью, меня убьют, что потом будет — без разницы, но этого не будет.
        — Слышь, Иванова. Ну-ка подойди.
        — Уси-пу…
        — Аааа!
        — Да держите вы ее, она ненормальная. Она ее сейчас задушит!
        — Чо, о**ела, Николаева?
        Никого не жалко — ни их, ни себя.
        — Психичка!
        — Ах ты тварь!
        — Она меня укусила!
        — Держите!
        — Ага, сам держи.
        — Пошли отсюда, она бешеная. Еще пропишут сорок уколов в живот.
        — Побрызгай на нее водичкой, может, боится?
        — Попробуй. Подойди.
        — Да иди ты. Сама побрызгай.
        Звонок. Английский. Передышка.
        Нет сил, нет ощущения победы. Пусто. Так нельзя, так неправильно, так не должно быть, но как иначе?
        Где бы об этом прочитать.
        Холодно. Светает. Впереди еще четыре урока, и четыре дня, и четыре месяца до лета.

        Стеклянный шарик

        Шарик лежал на подсохшей земле среди травы, сухих бурых листьев и полусгнивших фантиков. И светился нездешним голубым светом.
        Неведомая сила иногда забрасывала их на мусорные земные пустыри, на обочины дорог, в грязный снег и слякоть.
        Может, это инопланетные деньги, подумала Ася, глядя на шарик. Инопланетяне ходят с полными карманами таких шариков, расплачиваются ими в магазинах, а иногда теряют, как простые монетки. А может, это и не деньги, а сами инопланетяне, маленькие такие, в капсулах. Вылетели из своего корабля на разведку, приземлились здесь, ведут полевые исследования.
        Ася взяла шарик, обтерла подолом пыль, поднесла к глазам. Вот я на него сейчас смотрю, а он сидит там, такой маленький, и думает: кто это такой страшный на меня так зырит?
        Ася посмотрела сквозь шарик на солнце. Из середины голубизны брызнули ослепительные искры, Ася зажмурилась и сказала «эксперимент не удался». На солнце она больше не смотрела — смотрела сквозь шарик — не близко, близко была только голубая муть, а держа его на отдалении,  — наводя его на дом, сосну, кучу песка у соседских ворот, на забор, на дом сторожих, на дуб. В шаре плыли и менялись очертания — перевернутого мира, города у воды, полного блеска, светящихся точек и брызг,  — разливались реки, возникали и пропадали замки, проносились огненные шары.
        — Это ты мне свою планету показываешь?  — мысленно спросила Ася пришельца.
        — Да,  — мысленно ответил тот.  — А покажи мне свою.
        — Моя называется Земля,  — начала Ася издалека, после чего перечислила страну, область, город и улицу Володарского, на которой стояла.  — А вот растет дуб. С дуба сыплются желуди, только их пока еще мало, вот такие,  — она приблизила шар к зеленому желудю, несвоевременно упавшему с дуба.  — Их здорово собирать в конце лета.
        — Зачем?  — спросил пришелец.
        — Не знаю. Просто так. Нравится.
        — Понимаю,  — задумался пришелец.  — Искусство.
        — Что?  — удивилась Ася.
        — Искусство,  — повторил пришелец.  — Бесполезное и нравится.
        — Ну… да,  — согласилась Ася.  — А это цветы в палисаднике у Раисы Андреевны. У нее цветы красивые.
        — Их едят?  — поинтересовался пришелец.
        — Нет,  — задумалась Ася и объяснила,  — Искусство.
        — А у нас едят,  — грустно сказал пришелец.
        — Ты голодный?  — встрепенулась Ася.
        — Ну, в общем, да,  — стеснительно согласился пришелец.
        Ася просунула руку сквозь штакетник и сорвала ближайший цветок мальвы.
        Раиса Андреевна застучала из дома в окно, и Ася, моментально вскинувшись, ускакала, как олень из программы «В мире животных».
        Пришелец наелся мальвы. Солнце съехало по небу вниз, свет стал желтый, медовый, почти золотой. В золотом свете голубой шар показывал сады — красивее, чем у Раисы Андреевны и даже, может быть, красивее, чем у бабушки, но это вряд ли.
        — Ася! Анастасия!  — крикнула бабушка с крыльца.  — Ужинать!
        Она прислушалась. Вдали по параллельной улице проехал автобус, у соседки Еремеевны заблеяла коза, мяукнул и потерся о ноги серый Василий, явившийся с поцарапанной мордой.
        — Уйди, кот,  — бабушка слегка отпихнула его ногой.  — Ааааааасяаааааааа!
        У дома Раисы Андреевны звякнула ручка ведра, зашипела вода, ударила из крана в ведро. Бабушка вышла за дом, прошлепала стоптанными туфлями, которые носила на огороде вместо галош, по нежному мятлику к канаве, разделяющей два участка, и позвала:
        — Раиса Андреевна, Асю не видели?
        — Видела, с час как цветы у меня в палисаднике драла. Я только сказать, она бегом.
        — Куда побежала-то?
        — Да туда куда-то, к Урицкого. Вы ей скажите, а то что ж такое, все цветы у меня, что были — на улицу глядели — все поободрали!
        Бабушка в сенях всунула ноги в черные «городские» туфли, сняла фартук, надела кофту с лиловыми перламутровыми пуговицами. Ася, когда маленькая была, очень любила их разглядывать. Бабушка пошла через сад к воротам. Сад стал глубже, темнее; в кустах обозначились норы, ходы и провалы. Запахло душистым табаком. Под ноги метнулся темный клубок.
        — Тьфу ты!  — испугалась бабушка, но опознала соседскую кошку.  — Пшть!
        Кошка Еремеевны юркнула сквозь забор, и стебли малины слабо заколыхались, отмечая ее путь.
        Бабушка скрипнула калиткой, вышла за ворота. Тихо. Аси нет. И на лужайке перед воротами, поросшей мягкими гусиными лапками, и за домом сторожихи, и за котельной, и на школьном дворе. Бабушка, прихрамывая — колено болело третий день,  — пошла к перекрестку Урицкого и Володарского. На Володарского были частные домики с садами, на Урицкого тоже, и таблички со свирепыми революционными именами забавно смотрелись на калитках, украшенных фанерными звездами, среди гусей, коз, сирени и жимолости.
        Володарского была не улица, а тупичок, с грунтовой дорогой, которую покрывала тонкая серая пыль, всегда приятная босым ногам, а на Урицкого уже начинался асфальт. На перекрестке бабушка поглядела по сторонам. Небо уже стало серое, а деревья черные, и на небе проступили мелкие звезды.
        — Ася!  — позвала бабушка.
        — Мууууу,  — низко и печально откликнулась из-за федорченкова забора корова Машка.
        Бабушка прошлась по Урицкого туда-обратно: туда — до хлебного, где Ася днем покупала теплый хлеб и по дороге домой объедала всю горбушку, и обратно — до автобусной остановки напротив почты, и вокруг, через чужой двор между трех двухэтажек, где стояли старые гаражи и голубятни. Вообще Асе туда ходить без спроса не разрешалось, но она иногда убегала смотреть на ласточек.
        Ее так и тянуло к этим домам, где во дворе мужики вечно пили водку. Дома были желтые с белым, как вокзал, клуб и другие важные строения в городе. На первом этаже окна с пышными цветами в горшках плотно укрывали занавески, вышитые ришелье, а под балконами второго этажа лепились ласточкины гнезда, и птенцы высовывали темные головки и пищали. Ася, проходя мимо, всегда замедляла шаг, разглядывая цветы, вышивки и ласточек.
        — А это ласточки или стрижи? А стрижи какие? А ты научишь меня так вышивать? А эти синие цветы как называются?
        «Броваллия»,  — вспомнила вдруг бабушка и еще раз позвала Асю. Из-за угла выскочила пегая собачка с лохматыми ушами, скандально залаяла.
        — Цыц,  — велела бабушка, и собачка послушно ушла.
        Еще Асе сюда ходить запрещалось, потому что алкоголик Тимарчук, допившись до белой горячки, в прошлом году гонялся здесь за женой с топором и едва не зарубил бабушку, которая помнила его еще сопливым младенцем, а потом сколиозным подростком. Бабушка сама не понимала сейчас, как она его тогда остановила, но в этом дворе ей становилось не по себе, а уж представить себе здесь Асю — и вовсе худо.
        Бабушка огляделась, сдвинула брови и пошла домой через пустой, засыпанный битым стеклом и залитый гудроном двор школы, переживающей вялый летний ремонт. Окрестные девчонки перекопали всю спортивную площадку, устраивая в ее мягкой песчаной почве гигантские многоэтажные секретики, для которых выбирали самые большие куски стекла и самые близкие к забору цветы в палисаднике Раисы Андреевны.
        Здесь Аси тоже не было. Бабушка еще несколько раз покричала ее, но откликнулась только цепная собака у Раисы Андреевны.
        Небо посинело, в нем замельтешили летучие мыши. Бабушка всхлипнула и потянула на себя скрипучую калитку. «Надо подмазать петли»,  — подумала она. У дорожки светился в темноте душистый табак. В доме горело голубым одно окно: дед смотрел телевизор. Значит, не пришла.
        Заметив, что тени вытягиваются, а по голым рукам и ногам несет холодом, Ася поняла, что пора возвращаться. Она пошла совсем в другую сторону, мимо котельной через яблоневый сад. Там было неинтересно: цветы отцвели, яблоки еще не созрели, яблони в сумерках торчали, как черные ведьмы в узких белых юбках. Ася поскользнулась на чем-то, едва устояла на ногах. По запаху поняла — влезла в свежую коровью лепешку. Чтобы освободить руки, она сунула голубой шарик за щеку: кармана на платье не было. Разулась и старательно вытерла ногу и сандалию о росистую траву. Сандалию еще протерла лопушком, но она все равно воняла, и руки тоже.
        Ася побрела по мокрой траве, ноги сразу замерзли. Она спутала направление и вышла совсем далеко от дома, на Первомайскую, рядом с лесом и выходом к речке. Оттуда уже дошла до дальнего конца Урицкого и пошлепала по остывающему асфальту домой.
        Бабушка уже обзвонила всех ее подружек, достала из кладовки фонарь и теперь стояла на крыльце, стирая мелкие слезы согнутым пальцем и соображая, куда теперь идти.
        Скрипнула калитка. Босые ноги прошлепали по дорожке.
        — Ася! Ты где была! Я тебя по всему городу ищу! Как так можно, почему не сказала!  — бабушка развернула Асю и влепила ей шлепок. Ася заревела.
        — Я просто в другую сторону пошла…
        — В какую другую сторону? Где тебя носит, я уже два часа бегаю! И что еще во рту такое! Сколько раз говорила — не суй в рот всякую дрянь, мало тебе стоматита на той неделе было?
        — Бабушк…
        — Дай сюда! Живо! Ну-ка плюнь!
        Бабушка подставила жесткую ладонь к Асиному подбородку:
        — Ну!
        — Тьфу,  — Ася покорно вытолкнула шарик изо рта.
        Бабушка гневно размахнулась и запустила шарик далеко в малину Еремеевны.
        Ася отчаянно зарыдала.
        — А почему босая? Господи Боже мой, с сандалями что? Стой тут, кофту надень, холодно. Я воды согрею ноги мыть.
        Ася уставилась на темное пятно за темным забором, где так внезапно и нелепо пропал ее шарик вместе с пришельцем, садами, замками и светящимися водопадами.
        Бабушка принесла таз с теплой водой, ветхое полотенце и Асины тапки, поставила таз на крыльцо. Заставила Асю как следует вымыть руки, помыла ей ноги, вытерла. Согрела остывший ужин, который обиженная Ася еле тронула, напоила горячим молоком и уложила спать.
        И пока бабушка отмывала на кухне в тазу навоз от ее сандалии, Ася лежала, глотая слезы и глядя сквозь заросли комнатного жасмина на голубой шарик луны, и думала, что надо бы завтра слазить в малину к Еремеевне.
        Утром Ася туда слазила, оцарапала все руки и ничего не нашла. На бабушку она еще много лет обижалась и горевала по утраченному шарику.
        Зато она точно знала, что пришелец был с Луны, и что именно с Луной теперь, особенно в полнолуние, надо налаживать телепатическую связь.

        Осенний кросс

        Когда Бирюкова упала, она стала похожа на человека. До этого она была похожа на Иванову, на Палей и на Вяльцеву.
        В пятницу восьмые классы сняли с уроков и объявили осенний кросс в парке. Бессмысленней кросса бывает только осенний кросс, а бессмысленней него только осенний кросс в парке.
        В парке надо дышать и смотреть. Там поздний мятый шиповник выбирается из бутона, как имаго, там опавшие листья на жухлой траве оторочены белыми иглами, как костюм снежинки дождиком по подолу. Там кленовый кустик в диапазоне от розового до багрового — багряного — включая чистый алый, как лавка шелков у Грина: «он он различал цвета: красный, бледный розовый и розовый темный, густые закипи вишневых, оранжевых и мрачно-рыжих тонов»… Там снежноягодник висит надутый, зеленовато-белый, и ждет, когда его соберешь в ладонь, холодный и упругий, и будешь пыкать его ногой на асфальте, носком кеда, постукивая по штучкам и кучкам, пык, пык, пык.
        Егоровна жилистой рукой достает секундомер.
        Но можно сойти с дистанции.
        На месте сельской церкви построили ДК, кладбище закрыли, а могильные плиты выворотили, и стал очаг культуры в городской черте. Теперь в парке рыли траншею и валялись битые серые камни — «фена Федото» «1878 — 19…»
        До кросса они стояли и ржали. Никитько сказала, что мальчишки нашли череп и им кидались, а Вяльцева орала из-за кустов, чтоб прекратили, а Бирюкова смотрела вдаль с презрением.
        Брезгливое презрение — когда они так смотрели, из-под этого взгляда надо было уходить, а то проест насквозь. А Никитько старалась, но не умела, она хохотала и повизгивала, выражая энтузиазм. А может, в нее кинули черепом Аграфены Федотовны.
        Жанна Егоровна свистнула, построила, первая пятерка пошла, вторая на старт, Михайлов, а ну вышел из строя, сейчас к директору пойдешь с объяснительной. Это не я, Жан Егорна, а я не буду выяснять кто, на тренировку оба можете не приходить. Ну чо вы, Жан Егорна, а ты ваще кретин.
        Третья пятерка пошла, Ася! Ася Николаева, особое приглашение надо? На старт, внимание, марш!
        Режет бронхи, колет печень, очень острый воздух, и ногу больно, очень больно, растяжение голеностопа на левой, колена на правой.
        Второй круг. Николаева, подтянись! Жан Егоровна, у меня ноги обе растянуты, я не могу. А ты через не могу.
        «Старт» на асфальте масляной краской, полоса, трещина в асфальте два, листья крутит впереди, три, Михайлов пошел на третий круг, он выбрасывает ноги, как лошадь, а я не побегу больше, я сойду с дистанции и буду пыкать снежноягодник.
        Тренированная Бирюкова в голубой олимпийке идет на третий круг за Михайловым. Тренированная Бирюкова капитан школьной сборной по баскетболу, куда меня взяли запасной, и то когда Никитько заболела.
        — С дороги,  — свистит Бирюкова, размеренно вдыхая, зимой они так пыхтят «лыжню», и безнадежно отставшие суетливо отскакивают в снежную пыль, уступая лыжню им, взмыленным и обледеневшим, мужественно фырчащим, пропускают их, свирепых и ритмичных, упруго свистящих лыжами и пружинящих палками, и суетливо возвращаются на лыжню, теряя свои секунды и минуты.
        Привычно шарахнулась, пропуская Бирюкову, у нее шнурок развязан.
        — Бирюкова, шнурок на левой!
        — На х** шнурок!  — Бирюкова идет на рекорд, она доказывает Михайлову.
        Навернулась она на полной скорости под горку, прогремела по неровному асфальту коленями, сшаркала кожу на буграх ладоней до алого мяса, приложилась даже скулой, на которой остался серый, тонко-полосатый асфальтовый след. Даже смотреть — сводит в животе, как на качелях.
        Подойти — на х** пошлет. Подойду.
        Бирюкова не послала. Она еще ничего не поняла и не видела, кроме тьмы в глазах, и когда тьма расползлась, у Бирюковой открылись слепые глаза и стали зрячие. Бирюкова их всегда держала полуприкрытыми, а они голубые, как олимпийка.
        А нижняя губа, всегда поджатая, кривилась и дергалась сама по себе, как у Паши-маленького с третьего этажа, когда он скандалит со старшей сестрой. Бирюкова всхлипнула, сморщилась, и по щеке поехали мелкие слезки, прям на асфальтовый след, уййй.
        Бирюкова была не то что не страшная, а маленькая какая-то и вся в крови.
        — Руки покажи.
        Она послушно протянула руки ладошками вверх, как в первом классе санитару, она же, кстати, тогда и ходила с повязкой — красный крест на белом. Руки ободраны, но не кровят. Щека тоже.
        Дыры на растянутых коленках темно-синих треников намокали черной бирюковской кровью. Внутри дыр она была красная, конечно.
        В заднем кармане платок, на ногах эластичный бинт. Сняла носок, закатала штанину, размотала бинт — холодно стало ногам и слишком просторно, как из дома выгнали. Обулась. Платок зубами пополам порвала.
        Мимо протопала Вяльцева, проскакала Алексеенко, как на тренировке.
        Вяльцева на бегу:
        — Лен, ты чо?
        — Ничо, нормально.
        Вяльцевский топот утих, Алексеенко не топает, она газель из легкой атлетики.
        — Ногу давай.
        Бирюкова молча выдвинула ногу. Половину платка к коленке, примотать бинтом поверх штанины, потом вторую.
        Глаза у Бирюковой стали ясные и яркие. Ресницы, когда мокрые, слипаются стрелочками. Глаз мокрый, прозрачный и колючий. Морда красная, слезы текут, всхлипывает штатно. Вообще как человек. Понятная.
        — Встать можешь?
        — Не знаю.
        — Давай, я держу.
        — Ой, мля!
        — Что?
        — Рука!
        — Давай другой.
        — Ага, могу.
        — А идти?
        — Попробую.
        — Погоди, шнурок.
        Завязала бирюковский шнурок.
        Никитько, Романов, за ними Михайлов на четвертый круг. Бирюкова глаза вытерла, отвернулась.
        — Ну и что мне с тобой делать? Бирюкова, полуфинал через неделю!
        — Не знаю.
        — Николаева, может, ты с ней доедешь до травмпункта?
        — Конечно, Жан Егорна.
        — Да не, Жан Егорна, не надо.
        — Повыступай, Бирюкова. Полуфинал через неделю, ты мне в команде нужна. Живо к врачу.
        К травмпункту трамвай, пять остановок мимо школы, позвякивая, и совершенно не о чем говорить.
        — Больно?
        — Руку. А так ничо.
        Из травмпункта Бирюкову вернули уже в свежих бинтах, с гипсом на левой руке, с пластырем на правой, с йодом на скуле.
        — Ась, а чо ты со мной поехала?
        — Так…
        Пожала плечами, а чего еще скажешь.
        Глаза у Бирюковой полуприкрылись.
        — Ты домой? Мне в ту сторону.
        — Я пешком.
        — У тебя на трамвай нет чего-нить? Я без копья.
        — На.
        Посчитала остатки — нет, на новый бинт не хватит. Развезла лужу ногой, лужа стеклась обратно. Выгребла раскрошенное печенье, бросила голубям. Голуби расклевали, вспорхнули, полетели, высоко. Когда летят высоко — у них сверкают брюшки. Там голубая прогалина и солнце.
        Проплаканные голубые дырки в хмурой туче поглядели испуганно и ясно — и тоже скоро затянулись.

        Настя

        Весенние каникулы кончились. Кончились безнадежно, бесповоротно и предсказуемо. Их было мало, и они были напрочь испорчены простудой, раз, и Алексеенкой, два. Алексеенке сказала, что задолбало, что меня помнят только когда по физике контрольная, а когда мне домашку дать по алгебре, пока я проболела — никого нет. Алексеенко сказала «я на сборах вообще была, если хочешь знать» и бросила трубку, а я не буду звонить.
        Что с неба в этот день капало — вообще невообразимо, как будто там не небо вообще, а потолок, и его затопили верхние соседи, и по углам течет, и сырость, и плесень, какие-то трещины, штукатурка кусками отваливается, побелка рекой течет, вот такой вот у нас апрель, но уже немножко осталось, дальше лето.
        А что под ногами было, тоже хуже некуда — едет, расплывается, некуда ногу поставить — ледяная каша, серая, крупитчатая, с черными крапинами сажи, со шматками грязи, с радугой бензина. В воздухе сырость и плесень, мокрая штукатурка, от такой весны в легких должны заводиться бледные поганки, ею даже дышать нельзя — хлорка, ржавчина, керосин. В пальто жарко, в куртке холодно, зимние сапоги промокают, из резиновых выросла, летать учиться, что ли, в такую погоду.
        Или просто объявление повесить на дверь: выход из спячки 25 мая, не беспокоить.
        А там и учебный год кончится.
        А дальше лето.
        Но алгебра началась не с двойки Николаевой в дневник за несделанную домашку. Алгебра началась так, как никогда не начинался ни один урок, и пусть бы не начинался никогда.
        В класс вошла очень маленькая мама Никитько. Вообще она большая, толстая и добрая тетя Лена. Но она пришла маленькая и сухая, как сухарик. Такая плоская, как закладка, сухая, как наждачка, и черная, потому что так одета. И сказала, что Никитько попала под машину и умерла вчера в больнице, не приходя в сознание. И раздала конфеты. И ушла.
        И Бирюкова сразу заорала и стала рыдать. Она рыдала и рвалась. Так рыдала и так рвалась, что Наталья Иванна велела Палей отвести ее к медсестре, и Палей ее обняла и повела к медсестре.
        А Вяльцева обхватила голову руками и так сидела. Застыла, называется, от отчаяния. А я, спрашивается, чего сижу и смотрю, как истерит Бирюкова, будто у нее в жизни никого не было дороже Насти Никитько.
        Мы с Никитько дружили с пяти лет, когда они переехали в наш дом. Мы с ней запруды делали. Она мне для Шуричка шарфик связала, и штаны, и свитер еще. А у ее Костика еще была полосатая шапка. Она с детства крючком вязала, как взрослая. А в прошлом году она себе кофту связала. С люрексом. Я сказала, что с люрексом пошло, она обиделась.
        Я сперва думала, я ее вообще никогда не прощу. Мы же переписывались через дупло, как Дубровский, пока Егоров не выследил и не навалил в дупло дерьма. Мы же вместе Егорова били, а потом сидели на крыльце, ели рогалик и запивали молоком из бутылки. И не хотели домой идти, у нее мама дома, а у меня ключей нет. А мама скажет «быстро за уроки», но Настя всегда говорила «можно мы с Асей вместе», тетя Лена всегда разрешала, потому что мы вместе быстрее делали, и я еще Насте все объясняла. У нее почерк был смешной, заваленный влево — такие тоненькие колбаски с левым наклоном. Я смеху ради научилась так писать и один раз за нее домашку по русскому прямо на уроке сделала. Пока Евгеньевна с первого ряда пошла проверять по очереди — мы на третьем ряду сидели — Никитько сидит ревет: я не сделала, она мне двойку поставит, меня отец убьет!  — ясен пень, не убьет, дядя Леня в жизни никого не убьет,  — но не реви, говорю, дай тетрадь, я тебе все напишу. Я пишу, она ревет. Написала, как раз успела. Евгеньевна посмотрела, хмыкнула, поставила четверку за неаккуратность.
        А тетя Лена всегда меня кормила. Обедом из трех блюд, и на третье вишневый компот. Мы с Никитько ели вишни, плевались косточками и ржали. Мама говорила — ну что, дома тебя не кормят? А тетя Лена говорила — Свет, ну сегодня ты мою, завтра я твою, ну чего ты? Они уже на ты были к этому времени… или нет, это потом.
        Это когда мы помирились, Никитько сказала — я не знала, что они так сделают, я не хотела.
        Я сказала — я знаю, что ты не хотела, я только больше не могу. Она сказала — я знаю, я тоже больше не могу. И мы в Шуричка и Костика больше не играли, вообще.
        Мы с ней босиком по лужам ходили в мае и простудились обе, звонили друг другу и разговаривали шепотом и писком. Ржали и кашляли от смеха, а весь класс писал итоговые контрольные и бегал в «Веселые старты».
        Но я знала, что Никитько больше нельзя верить, а она знала, что я знаю.
        Мы теперь дружили опять, но обе знали. Я даже не удивилась, когда вся эта компания меня на перемене собралась бить за то, что я про них учителям гадости говорю. Нет, я давно ничему не удивляюсь: я виновата тем, что хочется им кушать, если ищут козла отпущения — я всегда к услугам, далеко ходить не надо, но я ведь и забодать могу.
        Нет, что у меня репутация стукачки — это я тоже, положим, к шестому классу пережила, но каких я таких гадостей могла про них рассказать, которых наши мымры про них сами не знают? Очень интересно, оказывается, я сказала, что Бирюкова влюблена в Михайлова, какая страшная гадость. Вся школа эту гадость знает, а физичке, значит, рассказала я. А то зачем я, спрашивается, оставалась после уроков? К олимпиаде готовиться? Ты сама говорила, что тебе на фиг та олимпиада не нужна? Ведь говорила? Никитько, подтверди — она тебе это говорила?
        Говорила, кивает Никитько. И мне нечем крыть, потому что мне та олимпиада на фиг не нужна, и они достали уже со своей честью школы, я не хочу быть честью школы по физике, химии и математике, по биологии ладно, но оставьте меня в покое с физикой хотя бы, что — в школе больше ни одного отличника нет?
        Говорила, да. Изобличена полностью: значит, не к олимпиаде готовилась, а на ухо шептала физичке, что Бирюкова плюс Михайлов равно любовь, любовь солома, сердце жар, одна минута и пожар! И что я скажу — не я, нет, не я рассказала, что Вяльцева хочет уходить после восьмого, потому что ей школа надоела? она же при мне этого говорила? Никитько, подтверди?
        Говорила, кивает Никитько, не глядя на меня. Я на нее тоже не гляжу, я боюсь, что если погляжу — мы обе задымимся, пщщщщщщ, и все, останутся два плевочка лежать.
        Настя Никитько, что это ты сейчас сделала?
        На этот раз я не обиделась даже, не пошла плакать, не хотела вешаться, я же все понимаю, и она понимает, что я понимаю, но я не хочу понимать!
        Я хочу, чтоб моя подруга, единственная и лучшая, не делала этого со мной второй раз, потому что второй раз не перенести.
        Но она делает, и я переношу.
        Я знаю, что со мной это можно, и она знает.
        Но я не могу больше, все как умерло, нет, мы и гулять ходили потом вместе, и болтали, и даже что-то такое смешное нашли, очень весело было, и шпоры писали по геометрии к контрольной, но оно умерло, была Настя Никитько — стало пусто. Только задумаюсь — а из пустоты вылезает что-то такое черное, склизкое и говорит: я ненавижу Никитько, я ненавижу Никитько!
        Я же не хочу ее ненавидеть, но унитазная, но на ухо физичке,  — я ненавижу тебя, Никитько.
        Я все надеялась, что это пройдет. Что оно лечится, что если я буду внимательна к Никитько, если мы опять подружимся, что оно пройдет, как прошло, почти прошло в прошлый раз, но я как подхожу к ней — у меня отключается все — я как робот — да, хорошо, нет, ладно, упражнение 248 и теорему учить.
        А теперь она умерла, и это никогда не вылечится, потому что я не простила Никитько, и она умерла, и я теперь никогда не смогу ее простить, потому что это надо с живыми. И буду ненавидеть себя, потому что не могу ее простить, а давно должна уже, потому что нельзя не прощать мертвых и ненавидеть их память.
        А весь класс, конечно, сказал, что я зас**ла идти к Никитько на похороны, потому что я с ней не разговаривала типа после того, как она меня разоблачила, а теперь стыдно в глаза смотреть.
        И мне стыдно в глаза смотреть, я не пошла, потому что у меня бронхит, но положа руку на сердце — кому к другому я бы и с пневмонией прибежала. И я все думала, как я позвоню тете Лене и скажу — тетя Лена, а Костик еще остался? А можно я его возьму?  — а потом думаю, я позвоню, а тетя Лена скажет — не звони сюда больше, Ася,  — и трубку повесит.
        И не позвонила.
        А они рассказывали, какая она была красивая в гробу в белом платье, и дождь лил на лицо, и хоть бы одна подумала, что нельзя это, нельзя, неправильно, нехорошо — и дождь на лицо, и гроб, и белое платье, и базар этот бабский — все это нельзя, неправильно и нехорошо, как этого можно не понимать?
        Третий раз ты со мной это делаешь, Настя, и я ненавижу себя за то, что ненавижу тебя.

        Я тебя никогда не забуду

        В конце восьмого класса, перед выпуском, мы заполняли чью-то анкету. Там был вопрос «Кого из одноклассников ты никогда не забудешь?»
        Уже тогда я знала, что Галю Палей я точно никогда не забуду. И я ее не забыла. Галины черные глаза, насмешливый вороний голос, галин громкий уверенный мат. Галя знала, что я не отвечу. У нас про войну тогда часто говорили крылатые фразы: типа, никто не забыт, ничто не забыто. И еще — «не забудем, не простим». Я носила свою ненависть к Палей, как мешочек с пеплом Клааса, и ненависть стучала в мое сердце: не забудем, не простим. Никто не забыт, ничто не забыто. Все сочтено, Палей, все ходы записаны.
        Я знала, что Вяльцеву я никогда не забуду. Я никогда не знала, как Вяльцева относится ко мне: сегодня она мой понимающий товарищ с добрыми серыми глазами, а завтра глаза ледяные и надо мной смеется. Забудешь это, как же.
        И про Егорова я знала, что не забуду. Как мы с Егоровым сидели на крыльце и думали, что делать, потому что я опять потеряла ключ. Егоров сказал — ну что, давай по балкону залезем, второй этаж, фигли. Егоров достал веревку, у него и веревка с собой была. Привязал к толстой палке. Закинул на балкон. С третьего раза палка прочно засела между прутьями. «Я тебя подсажу, а ты лезь»,  — сказал Егоров. Я на физре хорошо лазила по канату, и я полезла. Егоров подсаживал. Но не удержался и заорал: «А у Аси п-п-п-попа мяяяяягкая!». Я разжала руки и упала. И стала бегать за ним и его бить. А он бегал от меня и ржал. И все вокруг ржали. Забуду я Егорова? Щаззз.
        А Симонова, который меня каждый урок тыкал линейкой в бок, чтобы я орала? А Иванову, которая со мной разговаривала как с умственно отсталой? А Кононову, а Пташкину, а Заварзина, а Ельцова? Я закрыла глаза и зажала уши над списком. Кононова отводила глаза, Пташкина надменно хмыкала и дергала плечом, Заварзин кривлялся, бе-бе-бе, Ельцов орал, и глаза стеклянные. Не забудем, не простим. Чернов бил под дых, Алексеенко качала головой и говорила «ты все-таки слабый партнер, я с тобой в паре не побегу», и качала, и качала, и не побежит, не побежит, Иванцова ржала, и Голиков ржал, и Палей ржала, и Вяльцева ржала.
        Я открыла глаза, потрясла головой, чтобы вытрясти из нее карканье Палей и переливы Вяльцевой, и посмотрела, что пишут. «Маринку Вяльцеву, конечно». «Танюшку Иванову». «Егорова хрен забудешь». О да. А Никитько никто не написал.
        Я пробежала глазами по списку, о да, о да, пятнадцать раз Палей, ты в наших сердцах, Палей, каленым железом, Палей, я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу, о если бы.
        Я взяла ручку и написала: «Олю Смирнову». Смирнову не написал никто, я так и думала. Человек по имени Оля Смирнова вообще не существует. С другой стороны, существует же Иванова? У нее зеленые кошачьи глаза, и бронзовые кудри, и серьги кольцами, и контральто, а у меня глаза по пять копеек, навек испуганные, и голос из детсада.
        А у Смирновой обкусанные, облезлые, бесформенные, шелушащиеся губы с пятном лихорадки. У Смирновой сонные глаза с тяжелыми веками, и на одном белая точка-жировик. У Смирновой, кажется, темные волосы, кажется, коса. Дальше — территория догадок: Смирнова расфокусируется и пропадает. Никто не знает, где живет Смирнова, никто не был у нее в гостях. Я одна дружила со Смирновой, потому что со мной никто не дружил, и с ней никто. Но как можно дружить со Смирновой, это как танцевать с вешалкой, это как целоваться с плюшевым медведем, как драться с тенью. Облезлые губы Смирновой испускали шелест, а не голос, и я помню только тихую-тихую, страшно шелестящую историю о том, как у Смирновой в подъезде сын на зоне проиграл в карты всю семью, и их зарезали, и никто не знал, правда это или неправда, Смирнова рассказала или про Смирнову, она была овеяна пятью трупами и тихим смрадом ужаса из оттуда.
        «Олю Смирнову», написала я, и это все, что я помню об Оле Смирновой.

        Ода к вольности

        В школе не спрячешься — кругом люди, уже все опробовано — раздевалки, закуток у кабинета НВП, под лестницей, за сценой в актовом зале, на запасном крыльце — куда бы ни ткнулась, везде люди: чего надо? Что ты сюда пришла? Ну как вариант: чтоб вас не видеть. Но это не ответ, это так, про себя.
        Дома не спрячешься: в комнате брат, в другой папа, на кухне мама, а запрешься в совмещенном санузле — кричат, вылезай, русалка фигова, у тебя что — запор? Вылезай, слабительного дадим! Клизму сделаем, вставляет брат, вот выйду — точно кому-то клизму вставлю. На антресоли не залезешь, в коридоре не будешь, как идиотка, сидеть, а дома все опробовано — прятаться под столом и завешивать вход, строить подушечный домик, стоять за шторой, сидеть на подоконнике, но он десять сантиметров шириной, кто его такой проектировал, на нем не усидишь, и полупопие затекает. Дома никуда не спрятаться от брата: он выслеживает, вынюхивает и выбешивает, потому что это же самое большое удовольствие для парня 11 лет — выслеживать и выбешивать старшую сестру.
        На улице тоже не спрячешься — там можно бездумно шататься, но негде сесть. Непременно кто-то пристанет: что ты здесь сидишь. Хочу и сижу. Гулять по гаражам можно, но оттуда тоже гоняют.
        Лето — это свобода. Ну как зэков вот выпускают на три дня на свидание с женой. Так весь год и живешь надеждой на лето. Три месяца жизни, остальные девять месяцев — это анабиоз. Летом появляется вкус, запах и цвет, летом можно дышать, лето — отпуск в рай.
        Летом у бабушки и деда тусуется куча двоюродных и троюродных, дядь и теть, я одни только их имена несколько лет учила, их там сто человек бывает, но они как-то рассеиваются по дому, и всегда можно уйти в кладовку и перебирать старые миски и молотки, залезть на чердак и копаться в сундуке, или взять приставную лестницу и влезть на погреб. Только сперва на веранде, где спит дед, взять из мешка сушеных груш и старых журналов, а лестницу втянуть на крышу, чтобы никто не догадался, где я, а Мишка не обстреливал гнилой падалицей.
        Или у бабушки в комнате сидеть за кроватью и читать Толстого, или залезть на печь, вообще никто не найдет. Или в саду — залечь в траве, в зарослях флоксов, засесть на яблоне, построить шалаш в малине, закамуфлироваться иргой, исчезнуть под жасмином, скрыться в парнике с помидорами.
        Едва войдешь в дом, тебе тут же сунут в руки миску — что-нибудь собирать, или ведро — идти за водой, или на шею банку повесят, собирай колорадских жуков, или сунут в руки специальный вишенный пистолет: сиди на крыльце, выбивай из вишни кости. И пуляй ими в Мишку, если пройдет мимо. Выноси помойное ведро в яму, тащи мусор в печь, принеси дров, помой моркови, набери укропа, сгоняй за хлебом, покорми кур, подбери падалицу, не заскучаешь.
        Все это занимает руки, но оставляет голову свободной. Летом я ничья. Лето — это воля. Три месяца свидания с собой.

        Сумку потеряла

        Сосед с четвертого этажа дядя Гена по прозвищу Чебургена остановил ее на лестнице:
        — Папа дома?
        — Нет, он на работе,  — механически ответила Ася, собираясь идти дальше. В капроновой сумке у нее колотились друг о друга молочные бутылки.
        — Постой, деточка, не торопись,  — произнес дядя Гена, подходя ближе. Стало заметно, что у него пьяно плавают глаза, а изо рта пахнет перегаром.
        — Ты не торопись, деточка,  — проникновенно, со слезой сказал Чебургена.  — Я тебя не обижу.
        Асино сердце рухнуло в желудок. Она рефлекторно подняла сумку с бутылками и обеими руками прижала ее к груди, когда Чебургена прижал ее к стене и приблизил к ней пьяные глаза.
        — Ты хорошая девочка,  — убежденно сказал он.
        Ася съежилась. Ее всегда корежило, когда к ней слишком близко подходили, да еще с руками. Она замирала, как кролик перед удавом, а страх завязывал узлом желудок и обжигающими ледяными волнами бил в затылок. Однажды в пятом классе ее так запер в классе, где она осталась мыть пол, толстый восьмиклассник по прозвищу Мося, он был Моисеев. Мося усадил к себе на колени и шарил по ней руками, не пуская встать, он был очень сильный, хотя его все дразнили. Слова «чмо» тогда еще не было, но он был школьное чмо. Терпеть от него унижение могло только наичмошнейшее чмо, и это была Ася.
        Асю чуть не рвало от стыда и ужаса, но деваться от Моси было некуда, он только улыбался, как придурок, а голос у Аси отсох с перепугу. Особенно стыдно было, что это жирный Мося с прыщами на лбу, и что совсем непонятно, чего он хочет. Он долго мял ее, потом вздохнул с присвистом и отпустил, и она, уничтоженная стыдом, обдернула скомканную юбку, застегнула сбитый на сторону черный фартук, заперла за Мосей дверь и продолжила мыть пол трясущимися руками — безысходно и подневольно.
        Самое страшное — если бы они об этом узнали, но они не узнали. Каждый раз, как она видела в школе Мосю, кипящая волна ледяного страха била ее по затылку и она шарахалась в сторону, но в конце этого же года, после восьмого, Мося ушел в ПТУ, и жить стало можно, хотя ощущение липкой измятости так и не проходило, заставляя намывать руки, настирывать фартук и застегиваться на все крепко пришитые пуговицы.
        Страх зашевелился в животе и пополз по позвоночнику, парализуя. По-хорошему следовало поддать Чебургене известно куда, как многократно обсуждалось шепотом в пионерских лагерях. Поддать и быстро сматываться. Но это же был сосед, с детства знакомый и в Асиной классификации безопасный: он всю жизнь занимался тем, что чинил старый «москвич» и возил на дачу толстую жену, добрую и безопасную тетю Ларису, к которой мама всегда посылала Асю, когда в процессе готовки вдруг оказывалось, что не хватает полстакана муки или сахар кончился.
        Тетя Лариса приходила поболтать к маме, а дядя Гена обсуждал с папой какие-то автомобильные дела и приносил нужные железки для папиных «жигулей». У тети Ларисы и дяди Гены был взрослый сын Витька, который носил кожаную куртку и курил на лестнице. За курение на лестнице его ругали все соседки.
        Ася не понимала. Происходило что-то невозможное. Дядя Гена стал опасен по высшей категории опасности. Он приблизился и прижался к ее рту мокрыми губами, щекоча тараканьими усами, слюняво, удушающе, обдавая тошнотворными запахами и всасывая ее губу в себя, в дырку от переднего зуба. Ася с вытаращенными глазами вжималась в стену, отступала в нее, вот бы раствориться в ней, как Танюшка в «Малахитовой шкатулке», подумала вдруг. И прижимала к груди сумку с бутылками, которая казалась последним препятствием между Чебургеной и ею.
        — Сумочку-то поставь,  — сказал Чебургена раскисшим голосом и всхлипнул.  — Сумочку поставь, девочка.
        Он стал забирать у нее сумку, бутылки зазвякали, задребезжали, Ася разжала руки — сумка упала ему на ногу, звон, грохот,  — пока он растерянно стоял, тупо глядя вниз,  — поднырнула, выскочила, вылетела на улицу, на волю, и бегом от подъезда. Ворвалась в лопухи у дороги, за кустами, спряталась, дрожа всем телом, сорвала листики помоложе, помягче, почище,  — долго терла губы и сплевывала, жевала лопух и сплевывала, пока не позеленела половина лица и рот не наполнился вкусом лопуха.
        До вечера не решалась вернуться домой — сидела у Лизки Лаптевой, но не стала ей рассказывать про свой позор, только у подъезда тщательно потерла лицо рукавом, а потом в ванной умылась как следует и старательно вымыла рот с мылом. Губы распухли, на верхней был синяк.
        У Лизки она села против света и тщательно прятала лицо, но Лизка и не присматривалась, увлеченная своим бесконечным монологом — на сей раз, кажется, о Джоне Ленноне и Йоко Оно: «что он в ней нашел, в этой страшной старухе?»
        — Проводи меня,  — попросила она Лизку в семь вечера, когда Чебургена, по ее подсчетам, должен был уже исчезнуть из подъезда: прошло четыре часа.
        Чебургена, в самом деле, видно, спать ушел. Ася распрощалась с Лизкой и вошла домой. Как в учебнике английского, папа читал газету, мама варила на кухне суп, а Мишка делал уроки.
        — Привет,  — сказала Ася, тихонько просачиваясь мимо папы в свою комнату.
        — Здорово, Асёныш,  — кивнул папа из-за газеты.
        — Ась, ты?  — крикнула из кухни мама.  — Молока купила?
        — Нет, мам,  — крикнула Ася.  — Я бутылки разбила, денег не было.
        — Ворона ты, ворона,  — беззлобно прокричала привычная мама и бормотнула уже под нос,  — Ну хоть бы что этим детям можно было доверить.
        — Приперлась?  — проворчал Мишка, оглядываясь на скрип двери.  — Не могла подольше погулять, так хорошо без тебя было.
        — Ничего, потерпишь,  — парировала Ася.
        — Была охота терпеть.
        — Ой, заткнись, а?
        — Сама заткнись.
        — Надоел,  — сказала Ася, выдернула из шкафа первую попавшуюся книгу и ушла в ванную, она же туалет.
        Там она бросила книгу на стиральную машину и посмотрела в зеркало на свою распухшую губу с синяком. Рот исказился, глаза сощурились, Ася скривилась и исторгла прямо в зеркало шипящее беззвучное рыдание. Включила воду, чтобы не было слышно. Сунула в рот угол зеленого махрового полотенца, закусила его зубами и, наконец, зарыдала со всей накопленной за день силой.
        Через десять минут в дверь забарабанил папа:
        — Русалка, не уплыла еще? Давай вылезай!
        Ася умылась, повесила заплаканное полотенце на место и вышла из ванной со старательно просушенными глазами, постановив считать себя впредь нецелованной, сцену на лестнице полагать не бывшей и ничего никому не говорить.
        — Ась, а сумка где?  — крикнула мама с кухни.
        — Потеряла,  — бездумно ответила Ася.
        — На вас не напасешься. Ужинать будешь?
        — А в комнате можно у себя?
        — Нечего куски по комнатам таскать.
        — Мишке дак можно, а мне нет?
        — Когда это мне можно?
        — Как вы мне надоели, дети, вы можете хоть один вечер не скандалить?
        — Я так и знал, что мы тебе надоели.
        — Не цепляйся к словам. Иди ужинай.
        Ася пошла в комнату, надела пижамную куртку, надвинула капюшон на лицо.
        — Что это ты вырядилась?  — тут же прицепился Мишка.
        — Чтоб тебя не видеть,  — огрызнулась она, низко склоняясь над котлетой с макаронами.
        — Ой дети… ой дети…  — вздохнула мама.
        — Ой мама…  — передразнил ее Мишка.
        — Ой мама…  — подумала Ася, но промолчала.

        Литература и жизнь
        Литература

        Дух свободы, к перестройке вся страна стремится, городничий в грязной Мойке хочет утопиться.
        А сердце рвется к выстрелу, а горло бредит бритвою.
        И я бы мог. И пять повешенных на рисунке.
        Никто не видит — не знает — что я уже год (приблизительно) ищу глазами — крюк.
        Я не хочу жить.
        Ты себя послушай, у тебя голос как пила. В цирке клоун на пиле играет, вот ты так говоришь. Помолчала бы уж.
        С Николаевой спесь надо посбить.
        Кто ж тебя такую замуж возьмет, позорище.
        Девочка, ты долго еще тут будешь ходить, надоела, ничего у тебя нет, хватит симулировать.
        Кто ты такая тут свое мнение иметь, встать! Стоять весь урок!
        Дура, дура, дура, зачем я это все говорила.
        Раньше я вставала на уши, я кидалась в драку, всех убью, одна останусь, умру прям здесь, но заставлю с собой считаться.
        Не заставлю. И, по большому счету, это совершенно неважно — ни мне, ни кому другому.
        Мне неинтересно жить.
        Я себе отвратительна.
        — Принципы социалистического реализма. Лаптева.
        — Православие, самодержавие, народность.
        — Ты, Лиза, дошутишься у меня. Смешочки, Троицкий! Сейчас тебя спрошу принципы социалистического реализма — так небось не ответишь.
        — Ну Елена Федоровна, там эти принципы…
        — Ты о чем думаешь, Троицкий? За тебя кто экзамен будет сдавать — Елена Федоровна? Николаева!
        — Правдивое, исторически конкретное изображение действительности в ее революционном развитии.
        Возьмите и будьте прокляты.
        Надо было сказать «мне неинтересен ваш социалистический реализм». Но мне неинтересно об этом говорить.
        Звонок.

        — Николаева, что ты ко мне все время лезешь?
        — Окстись, Астапов, у меня ручка под стол упала!
        — Под свой стол не могла уронить?
        — Скажи ей сам, куда ей падать!
        Я должна сделать ему больно — во что бы то ни стало, иначе не вынесу.
        — Я еще не такой двинутый, я с ручками не разговариваю.
        — Ты не двинутый, ты озабоченный. А если у меня учебник упадет, ты решишь, что это покушение на изнасилование?
        — Иди в ж***, Николаева.
        — Мне нравится твой вокабуляр: он богаче с каждым днем.
        И торжественно вышла.
        И за дверью закусила губу, ущипнула себя за руку, стукнула кулаком по лбу — о тело, если бы ты само могло, а?
        Всех ненавижу.
        Или погибнуть, умереть, уснуть? И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук. И тысячи лишений, присущих телу.
        И если сердце, разрываясь, без лекаря снимает швы, знай, что от сердца голова есть — и есть топор — от головы.
        Не жить, не чувствовать — удел завидный, отрадней спать, отрадней камнем быть.
        Телефон

        Маму жалко, но ей и так от меня, по большому счету, никакой радости.
        — Ася, что в школе?
        — По литературе пять, по физике четыре…
        — Почему четыре?
        — Да какая разница?
        — Ну как это какая разница? Мы же с тобой учили?
        — Мам, ну кому это все надо?
        — А по алгебре что за контрольную?
        — Три с минусом.
        — Ася! Сколько можно!
        — Да мне по фиг, что она мне ставит.
        — Ася! Что с тобой происходит?
        — Какая тебе разница?
        — Ась, может, тебе репетитора взять? У тебя же тройка в году будет!
        — Как вы все меня достали.
        — Ася, не хами.
        — Ооооооооо!  — трубка брошена.
        Измучась всем, я умереть хочу.
        Брякнуть вниз о мостовую одичалой головой.
        Прощальное

        Бельевая веревка, брат на секции, родители на работе, люстра на потолке.
        Тетрадный листок, прощальные стихи. Ася полагает, что последнее прости должно быть исполнено в стихах.

        Я не в силах ничто изменить в этой жизни
        И поэтому я ухожу.

        Грамматически правильно было бы «ничего», но и так сойдет. Мама, ну почему про алгебру?
        Жизни — дрызни, было, жизни — брызни и не по смыслу. Жизни — тризне, не было.

        Пусть родные не плачут на моей горькой тризне.

        Ужас какой, еще не хватало. Зачеркнула густо.
        Жизни-отчизне, угу.
        Жизни-укоризне, это лучше.

        Пусть родные не смотрят на меня с укоризной. Решено. Я назад не гляжу. Я не в силах ничто изменить в этой жизни и поэтому я ухожу.

        Нормально, только на обрывке контрольной. Переписала. Перечитала.

        Пусть родные не смотрят на меня с укоризной. Решено. Я на зад не гляжу.

        Ася перечитывает текст еще раз. И хрюкает. Потом пищит тоненько — ииииииии. Потом смеется, кашляет, смеется. Ржет, гогочет, рыдает, визжит, катается по полу и сотрясается от хохота.
        Соседка за стеной недовольно стучит по розетке.
        Просмеявшись, Ася идет сморкаться и умываться. Рвет листочек, бросает в помойное ведро. Всхлипывает, хихикает, насыпает себе в пиалу кедровых орешков и ложится читать Джеральда Даррела.
        Классный час

        — Ну, все собрались или нет? Что-то вы долго едите. Или куда они пошли? Небось курят на запасном крыльце.
        — Елена Федоровна, а можно мне уйти? У меня музыкалка в три.
        — Классный час раз в неделю бывает, я что, за каждым бегать буду и рассказывать? У одной музыкалка, у другого еще какая-нибудь… завлекалка… Посиди, Лаптева, никуда музыкалка твоя не убежит.
        — Елена Федоровна, ну у меня экзамен скоро!
        — А в школе у тебя нескоро экзамены?
        — Елена Федоровна, давайте начинать, у меня тоже сегодня тренировка!
        — Все бегаешь, Василькова? Ты бы лучше алгеброй так занималась, как ты бегаешь. Ноги уже как у лошади скаковой, а мозгов с грецкий орех. А ты что радуешься-то, Троицкий, я не пойму? У Васильковой с грецкий орех, но у тебя-то вообще с горошину. Кому еще смешно? Плясунову? Смотри, Плясунов, как бы плакать не пришлось.
        — Ну хватит нас задерживать!
        — Я вас задерживаю? Вы сами себя задерживаете. Так, Чумачук, на часы посмотри! Пятнадцать минут все дожидаемся господина Чумачука!
        — Так а чего вы меня…
        — Поговори еще. Кто там с тобой? Ну да, вся гоп-компания. Дневники на стол. Ну-ка, Чумачук, дыхни. Фуууу… Ты что, чесноком заедал? Николаева, просыпаемся! Спать дома будешь. Николаева!
        Я мечтою ловил уходящие тени,
        уходящие тени погасавшего дня.
        Я на башню всходил, и дрожали ступени…

        — Я долго еще собирать вас буду? Как соберетесь, так и начнем, хватит дурацких вопросов.
        И дрожали ступени под ногой у меня.

        — Вот у меня четыре докладных от директора, и везде Сенчин, Сенчин, Троицкий, Мукачев, Чумачук. Курили на запасном крыльце, матерились, писали похабные слова, избили третьеклассника…
        — Мы его не били…
        — Здесь сказано — били.
        — А чо он козёл…
        И чем выше я шел, тем ясней рисовались,
        Тем ясней рисовались очертанья вдали,
        И какие-то звуки вдали раздавались…

        — Говорить будешь, когда я тебе слово дам!
        Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.

        — Распустились совсем. Вы чего ждете — вызова в инспекцию по делам несовершеннолетних? Так вы его дождетесь. Распивали спиртные напитки! Комсомольцы! А все сидят и молчат, как будто так надо.
        — Елена Федоровна, да там полбутылки пива было, чо они ваще…
        — Чо, чо, чокало по чо! Не учитесь — ладно, что с болванов взять. Ушли бы после восьмого, скатертью дорога, чего в девятый-то поперлись? Какой вам институт — двух слов связать не можете. Так еще и ведете себя как последние придурки. Позор и для школы, и для меня как для классного руководителя, ты мне еще хоть слово скажи, Мукачев, ты из школы со справкой выйдешь. Еще раз до конца года хоть кто-то хвост свой поганый подымет — полетите у меня из комсомола, и из школы вылетите в два счета, с неудом по поведению, с такой характеристикой, что вас полы мыть не возьмут в вендиспансере! Молчите сейчас, да? Молчишь, Николаева? А ты комсорг, между прочим, это в твоей организации разброд и шатания.
        Я узнал, как ловить уходящие тени,
        Уходящие тени потускневшего дня.

        — Николаева, я кого спрашиваю?
        И все выше я шел, и дрожали ступени

        — Хватит паясничать, я сказала!
        И все выше я шел, и дрожали ступени
        И дрожали ступени под ногой у меня.

        Поиск алгоритма

        Подсел и обнял, а она и не возражала: как в укрытии, в норе, тепло и надежно, век бы не вылезала.
        Другой вопрос — что это не кто-нибудь обнял, это Левченко, а она еще не решила вообще, как относиться к Левченко. Левченко был опасен.
        Она не могла себе объяснить, чем опасен — просто лампочка мигала над головой красным: опасность! Опасность! Опасность!  — а лампочке она привыкла доверять.
        Но подсел и обнял по-медвежьи, и это было так хорошо, что она растерялась и прижалась, и сидела тихо-тихо, замирая от блаженства.
        А про Ивана она и не думала совсем, потому что ну ничего не выходило у них с Иваном, отчаянно ничего. Он просто не понимал — что, когда, почему, гнул свое и ее не слышал, и обижался: ты не слышишь меня, ты не понимаешь меня, так и кричали дуэтом на два голоса: ты совсем меня не слушаешь, ты вовсе меня не понимаешь, ты думаешь только о себе. Он вроде и добрый, и умный, и хороший, но просто хоть кол на голове теши, как он ничего не понимал, даже и объяснять нет смысла.
        Она и этого себе объяснить не могла: у нее ни принципов, ни убеждений тут никаких не было. Принципы и убеждения у нее были в области «вы не имеете права запрещать мне высказывать свое мнение», тут были, да, и про свободу личности были, и даже что-то там брезжило со свободой экономики и открытым обществом, а тут — ровно никаких принципов, пустое место, табула раза. Было зато смутное чувство, что чего-то тут не так. Был набор фамильных истин, истрепанных долгим наследованием и школьным курсом литературы: умри, но не дай поцелуя без любви! А понимать про любовь она тоже не могла, потому что истины были, метафоры были, а четких определений не было.
        Она целовалась с Иваном, замирая от неклассифицируемой слабости и бегающего огня, а в мозгу шла работа — весь мыслительный цех вышел на внеплановый субботник: ездил крюк на рельсе, поднимался, опускался, взвешивал опыт; крутились шестеренки, лился раскаленный металл, застывая в формах воспоминаний; их обмеряли и выстукивали на наличие пустот, проверяли на годность в качестве эталона. Грохотало, скрежетало, вращалось и щелкало; распахивались двери, выкатывали на колесиках контрольные образцы из хранилищ. «Любовь — это лотерея, в котором выигравшему достается смерть». Чушь какая, увозите. «Любовь — солома, сердце — жар, одна минута — и пожар». Спишите на свалку. «Ятаган? Огонь? Поскромнее, куда как громко. Боль, знакомая, как глазам — ладонь, как губам — имя собственного ребенка». А если не боль? И не ребенка? То не любовь? Укатывайте. «Любить — это ночью с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику», укатывайте, и без Коперника не высыпаюсь. «И все-таки что ж это было, чего так хочется и жаль? Так и не знаю, победила ль, Побеждена ль».
        Оставьте контрольный образец. В том, для чего не знаю слова — была ль любовь?
        Она не знает, и я не знаю, и никто не знает — была ль любовь? Никаких внятных алгоритмов, ничего не понятно, как тут решать? Как делать выбор? Как разобраться — уже оно или еще нет?
        А если он не дороже жизни? А если и жизнь не особенно дорога? А если не хочу за него замуж и кучу детей? Если не хочу ждать с работы и слушать, слушать, слушать, какой был тяжелый, тяжелый, тяжелый день, хочу сама приходить с работы, и чтобы чаю горячего, и ноги на теплый ковер, и кота чесать, и главное, молча.
        Говорят, это нельзя не узнать, но вот — не узнаю, значит — не люблю? Значит, встать и уйти — и остаться одной под снегом и ветром? А там февраль и темно. И никто не поцелует, не обнимет, не пожалеет — я не люблю, меня не любят, все честно. И не с кем ржать, не с кем гулять, до свиданья, мальчики?
        А если люблю — то моральные обязательства, и знакомиться с его друзьями, и я — его девушка, и визит к родителям, и все серьезно? А если нет — то не люблю? Только пакетом, да?
        А если с Иваном ржать хорошо, и выкрикивать глупости, и сочинять стишки? А с Левченко обниматься и молчать? То где любовь? Иван говорит — ты меня любишь? И Левченко говорит — пойдем со мной? А я молчу, я не знаю ответа, я не готова его дать.
        Можно не словами, можно жестом — и она сидит, скукожившись, не зная ответа. Или, хуже того, прижимается крепче, потому что тепло и уютно,  — а это принимается как ответ.
        И хуже того, приходит Иван, приносит нелегкая именно тогда, когда она сидит, прижавшись к Левченко, в кольце его рук, и решает задачу о текущем положении, стратегии и тактике, и шестеренки хрустят, и срывает резьбу, и мозги плавятся и текут, а задача не решается, слишком мало вводных, слишком велика погрешность, огромно отклонение от контрольных величин, да и те заданы произвольно.
        Ответ дать нельзя.
        Она сидит в параличе, как неживая.
        — Ась, ты чего?
        — Ничего.
        — Ась, я тебя чем-то обидел?
        — Нет.
        — Ась, иди сюда.
        — Не могу.
        — Да что с тобой такое?
        — Я не знаю.
        Идти туда — это ответ «да». Исключено.
        — Может, ты уйти от меня хочешь?
        Уйти — ответ «нет». Исключено.
        — Нет.
        — Ась, вот чего ты хочешь, а?
        — Не знаю.
        — Ты издеваешься, что ли?
        — Нет.
        — Ты вообще человек или кто?
        — Не знаю.
        — А что я должен сделать, чтобы ты узнала?
        Он мог бы выгнать ее, и появились бы новые вводные. Она пошла бы обиженная и стала размышлять, что потеряла. Он мог быть поцеловать, и тогда она не стала бы упираться и драться (ответ «нет»), но и не впилась бы страстно (ответ «да»)  — она покорно терпела бы, прислушиваясь к гудению и щелканью датчиков, пока их не зашкалило бы, не сбило бы стрелки прихлынувшей волной, новые вводные, гормональный фон повышается, ответ «да». Он завтра был бы ревизован и отозван, но сегодня был бы дан.
        — Ты сама знаешь, чего ты хочешь?
        Она хочет вот так сидеть, прижавшись к теплому надежному боку, спрятавшись за него от мира, в уюте и тишине, целую вечность, и чтобы ничего не решать, и чтобы ни о чем не спрашивали. Чтобы любили, укрывали и согревали. Молча.
        А они теребят вопросами, тянут в койку, в загс, в кино, к Ленчику на день рождения, тянут к ответу, расстреливают вопросами: ты можешь, ты хочешь, ты будешь, ты готова? Ты будешь меня любить, целовать, терпеть, слушать, ждать? Гнать, дышать, держать, обидеть, слышать, видеть, ненавидеть, зависеть, терпеть, смотреть и вертеть?
        Ответ — не знаю.
        И тут, как назло, приходит, как уже было сказано, Иван. И он, конечно, видит диван. А на диване, конечно, композиция «Ася в домике имени товарища Левченко». Он, конечно, думает, что это декларация. Что это не просто ответ «нет», а ответ «накося-выкуси», белилами по красному кумачу растяжкой через все помещение.
        Нет, Ася тихо сидит в домике и наслаждается покоем. Но товарищ Левченко уже вынимает кумач и белила, отсель грозить он будет шведу, и он наклоняется, конечно, и целует Асю.
        И в мыслительном цехе, уже истощенном субботниками и воскресниками, и ленинской вахтой, и стахановским месячником, и пятилеткой в четыре года,  — в мыслительном цехе полный уже аврал и свистать всех наверх, прорвало дамбу, сорвало башенный кран. Счетчики зашкаливают, показатели прыгают, гормон скачет, контрольные образцы сорвались с крепежей и колесят по цеху с резвым чугунным грохотом, и качка девять баллов, и красная лампочка орет: опасность! Опасность! И сирена воет, не затыкаясь: Ася, нельзя, Ася, нельзя, Ася, нельзя, Ася, нельзя!
        И Ася упирается в Левченко, отодвигает его подальше, и говорит:
        — Нет.
        — Что нет?  — удивляется Левченко.  — Тебе нехорошо со мной?
        — Хорошо.
        — А что тогда?
        — Нет.
        — Почему?
        — Не надо.
        И Ася встает и выходит в февральский колючий снег и темноту, в тонкой куртке, гордо замерзать без объятий, чая и дурацких шуток. Поманили, примерещились и рассеялись: ответ «нет».
        Не любовь.

        Привет, стол

        Я тебя вижу. Тебя кто-то вынес во двор, и теперь за тобой сидят местные алкоголики. Ты незнакомый стол, но ты брат моего — темный, полированный, с толстым слоем лака. Лак глубокий, гладкий и прозрачный. Ты был приличным письменным столом, потом ничейным, а теперь за тобой пьют алкоголики, невзирая на благородную глубину лакового слоя и медовый тон древесины.
        Внутри ты, конечно, попроще — у тебя там светленький шпон, а днища ящиков и вовсе из ДСП или фанеры. Я все про тебя знаю, не знаю только, кто это сначала делал за тобой работу — чертежи, наверное, а может, и просто уроки,  — а потом вынес тебя во двор к алкоголикам. Вчера они сидели здесь, и толстый седой армянин учил молодящуюся даму из породы хохочущих русалок говорить «барев дзес», а она повторяла «барин здесь» и серебристо, призывно хохотала.
        Столы и комоды — друзья и помощники. С потайными ящиками, с дверками, за которыми можно спрятать что-то от чужих глаз. Шкафы — недруги, они презрительно выкидывают вон все, что не ложится на их полки, отказываются закрывать двери, пока ты все не уберешь, как положено, и ходят жаловаться родителям: а ваша Ася майку пихнула как попало.
        Столы и стулья — друзья. Под ними можно сидеть в укрытии, завесив вход покрывалом. Из стула можно сделать домик, из стула, пледа и диванной подушки — соорудить пледную норку в изголовье кровати, и желтые звездочки на голубом пледе будут дивно светить над головой.
        Пледы — друзья. Они ластятся к рукам, прибегают приласкаться, заворачивают, нежничают и утешают. Подушки — друзья, их можно обнимать и в них плакать, они шепчут колыбельные и баюкают, они ложатся под спину, когда хочешь почитать в постели, они всегда прибегают на помощь.
        Вещи — друзья. Они живые, но молчат, пока ты не станешь их слушать. Вот чашка, у нее есть длинная лекция об истории ЛФЗ и детективный сюжет о кобальтовой сеточке. Вот кружка с символикой университета из небольшого областного города, она расскажет тебе, что это бывший местный пед, что в нем невелик бюджет на сувенирку, а дизайнеры в городе — кровь и слезы. Вот цветочный горшок с отпечатком пальца гончара, вот два зеркала — домашняя установка по производству бесконечности, вот старый химический карандаш, он ничего не скажет, пока его не послюнявить, но потом разразится любовной историей времен первой мировой.
        Вещи — друзья. Они доброжелательны, когда не обижаются. Обидчивы столы — они бьют углами по бедрам, и кухонные шкафчики — они молотят дверцами по голове. Вещи идут на контакт и никогда не посылают на фиг, кроме дверей, которые требуют ключей, и ключей, которые теряются. Впрочем, в ключи можно свистеть, если это большие старые ключи с дыркой.
        Вещи дружелюбны и предсказуемы, кроме грабель и швабр, которые лежат на дороге. У некоторых скверный характер — особенно у шерстяной одежды: когда она сердится — шерстит.
        Одни вещи жалуются, другие повествуют, третьи поют романсы. Но есть класс вещей, который говорит на незнакомом языке. Иногда его узнаешь, и вещи становятся понятнее — так разговорилась со временем суровая икона незнакомого святого, и образок покойной прабабки, и свечи, и поминальник со столбиком имен по старой орфографии. От них перестало веять загробным и страшным, а стало родным и печальным.
        А некоторые вещи рассказывают сказки — иногда на родном языке, иногда на чужом. Они как окошки — глядят куда-то в иное измерение, в котором все не так. На чужом говорили стеклянные шарики, бирюзово-голубые и янтарно-золотые, неотмирные по своей в этом мире ненужности. На родном шуршала старая пластмассовая миска с пластмассовыми же капельками по стенкам: в ней вечно шел дождь, и за ее мутным пластиком морковь со сметаной была Оранжевым морем, а винегрет — Багровой страной.
        Что-то пыталась рассказать из густой грязи малиновая пайетка, неизвестно кем утерянная в рабочем районе — может, Одиллия летела на юг из оперного театра и обронила по дороге,  — в музее оперного было таких два костюмчика размером на нынешнюю Барби: Одетты, белый с серебром, и Одиллии, черный с малиновым,  — но пайетка ничего не рассказала, потому что на нее наступили. Стой, стой, подними ногу!  — Ася, ты что — с ума сошла? Нечего в грязи копаться, пойдем быстрей.
        Они залетали иногда в нашу пыль, на пятиэтажные улицы в зарослях полыни, лебеды и молочаев: голубое перышко в низеньких зарослях горца птичьего во дворе, где голуби лакомились крохотными семенами; или фосфорический олень, любоваться которым надо было, забравшись в шкаф у соседей — на свету он ничего собой не представлял, а в шкафу рос, становился большим и уводил за нафталиновые горы, за коврик с оленями — в вольные леса, где на скалах растут замки, похожие на гнезда поганок.
        Некоторые жили в маминой коробке, нездешним сиянием выламываясь из будничной кучи запасных пуговиц: павлинья, золотая-лиловая-зеленая; бирюзовая, как небесный утренний глаз, синяя, как ночной. Они возникали иногда, как король Лир в изгнании, как бывший князь за рулем такси в бедном квартале — тонкая перчатка, лоскуток бархата, лорнет, французская монета, пузырек духов из иной жизни, китайский веер, серебряный браслет, вилочка о двух зубчиках, уместная в хрущевке, как колибри в тайге.
        Иногда у них был свой праздник — кобальтовые чашки кружили по накрахмаленной скатерти, как ансамбль «Березка», водили хороводы вокруг чайника, звенели золоченые ложки, поднимался пар, шуршала фольга и пахло индийским чаем, глубоким и медово-коричневым, как темное дерево стола под густым слоем прочного лака.
        Иногда были катастрофы — генуборка в мое отсутствие; приезжая с каникул, я недосчитывалась верных бойцов и старых друзей: туфли, из которых я выросла, отданы, человечка в щели штукатурки замуровали, грязевой щенок на туалетной плитке смыт, доброжелательную петельку пролитого лака для ногтей стерли с пола, а она мне каждый раз улыбалась.
        Выбрасывать вещи — как резать на мясо говорящих зверей. Их можно выбросить, когда они уже трупы — распались на части, разрушились, ничего не говорят.
        Вон идет табуретка, ее то ли выгнали на улицу на старости лет, то ли сама ушла, чтобы не жить в приживалках. Тяжелая, сколоченная на совесть еще при Сталине, она прослужила больше полувека и помнит мытье в тазах и керосинки, она жила в крашенных казенной зеленой краской интерьерах, где лампочки не имели абажуров, а столы покрывались газетой. Ее поверхности укрыты слоями краски — белой и коричневой, и еще коричневой, и бежевой, и белой, и даже зеленой, и одно из-под другого, из-под пятницы суббота, из-под кофты рубашка, из-под нее еще какое-то исподнее торчит, из-под платка седые вихры. Вся в морщинах и мозолях, заскорузлая, характер суровый, возрастная деменция налицо — подозрительна, одержима бредом ущерба. Сама ушла, наверное, чтобы не отравили новенькие — профурсетки из Икеи, хлипкие, на чем ноги держатся. Теперь околачивается вокруг лакового стола, ей тоже наливают.
        А про людей я как не знала ничего, так и не знаю.

        Девять дней

        «Когда бабушки умирают, они вряд ли становятся ангелами.
        Я и вовсе не знаю, можно ли стать ангелом. Это как-то неканонично.
        Да и бабушки наши — существа не ангельские. У них поджатые губы и жесткие глаза, они ни во что не верят и ни на что не надеются. Но вместо веры и надежды у них есть любовь, и ее много.
        Они любили страну, любили мужей, любили детей и внуков, и страна списывала их в утиль, и мужья бросали, дети на них орали, когда они впали в старческий маразм, а внуки не писали и не звонили. А они, как солнце, которое не может не светить…» — на этом месте Ася остановилась и заплакала.
        — Опять ревешь?  — спросил Вадим.
        — Опять реву,  — ответила она.
        — Что надо сделать, чтобы ты не ревела?
        — Ничего не надо делать. Надо время. Время пройдет, и я перестану.
        — Сколько должно пройти времени?
        — Год, наверное.
        — И ты весь год будешь реветь?
        — Ну, не весь. Так, время от времени.
        — Я чем-нибудь могу помочь?
        — Можешь не замечать. А можешь обнять, например. И сказать что-нибудь нежное,  — Ася уже привыкла, что Вадиму были нужны точные инструкции. Дожидаться, что он сам догадается, подойдет и обнимет, можно было весь год — а он бы так и не догадался. Или, может быть, размышлял бы, уместно это или неуместно, и пришел бы к выводу, что лучше не делать совсем, чем делать ошибочно. Ошибаться Вадим не хотел.
        Он подошел, неуклюже обнял:
        — Ты хорошая,  — чмокнул в щеку.  — Полегчало?
        — Полегчало, спасибо,  — Ася отцепила от себя его руки и пошла в ванну, сердито подумав «Чурбан деревянный». В ванной она включила воду, поревела, умылась, потом пошла на кухню шуршать в аптечке и пить персен.
        Вернувшись, перечитала написанное и зачеркнула: пафосно. Она и записывать это стала, чтобы хоть куда-то деть свою разрывающую тоску, а не только в слезы. Рассказать это было нельзя, она уже раз пять начинала и никак не могла рассказать — ну что тут такого, была бабушка, работала педиатром, и в войну еще, в эвакуации, работала медсестрой в детской больнице. И весь город с ней здоровался, и в магазине иногда пропускали без очереди. Она не была похожа на добрую старушку в очках и с вязаньем, хотя и вязала, и носила очки. В ней не было ласковости — рука тяжелая, жесткая, взгляд испытующий, нежных слов не говорила сроду, хвалила редко. В ней не было сентиментальности — то ли от профессии, то ли от войны, то ли от сельской жизни она испарилась, а может, и вовсе ее не было. Котят, нагулянных кошкой, топила быстро и без рефлексии, кур сама резала на суп — это когда еще держала кур,  — так же спокойно и уверенно, как выпалывала сорняки на огороде. Сад-огород у нее был обычный, но Асе всегда казался чудесным: такая нежная в нем росла морковка, такой кружевной укроп, такая крупная малина, так тихо светила
голубыми звездочками огуречная трава, так благоухала земляника. И флоксы со сладкими хвостиками, и гладиолусы всех цветов, и мальвы, и огромные черные вишни, и полосато-розовые яблоки. В бабушкином саду цвели чайные розы и летали махаоны. Цветы, кажется, бабушку слушались — послушно зацветали под ее рукой, кусты послушно подставляли ветки под обрезку и подвязку, деревья подходили по очереди белить стволы. Птицы заселяли скворечники и обклевывали насекомых в огороде. Ася думала иногда, что стоит бабушке махнуть рукавом, и вся смородина, светящаяся на солнце красным и желтым, сама вспорхнет с веток, уляжется в банки и превратится в компот. Бабушку слушались чужие козы и бродячие собаки — может быть, потому, что она никогда их не боялась и видела в них своих пациентов. Слушались взрослые хулиганы, которые от ее короткого замечания увядали и отползали в тень. Слушались районные начальники — когда у бабушки еще были силы, ее постоянно выбирали депутатом, и она ходила по кабинетам, выбивая кому-то жилье, кому-то пенсию, кому-то материальную помощь. Кажется, ее даже вещи слушались: полы сияли чистотой, вещи
сами складывались стопками и раскладывались по местам — столько она успевала за день, пока Ася сидела где-нибудь в саду на дереве с книжкой, а Мишка носился с пацанами на улице, прячась за кустами сирени и акации у чужих калиток и стреляя в противника из деревянного автомата. Вещи слушались: очки чинились, окна красились, носки штопались, печь исправно топилась — в доме никогда не было ничего дырявого, худого, сломанного. И дом, и сад, и растения, и звери, и дед, пока был жив, и внуки, пока наезжали — все держались ее любовью и попечением. Любовь, о которой никогда не говорилось вслух, сама сияла из садовых роз, расстилалась мягкой постелью, поднималась паром из чугунка, косо светила в окно сквозь зеленую занавесь хмеля, ластилась рукавами пушистого свитера. Дом ее был центром мира — так незыблемо и спокойно он стоял, и вокруг него завивался сад, и дальше стелились поля, щетинились леса, дыбились горы и громоздились города. И жить в этом мире и терпеть его весь можно было только потому, что наступало лето, вокруг дома краснела клубника, цвели розы, на столбах ухали горлицы, в небе пролетали аисты, а у
стола сидела бабушка и вязала носок. Она и знать не знала, что в одиночку держит этот мир.
        Все это Ася пыталась рассказать Вадиму, но начинала плакать на втором слове, а он сердился, потому что не выносил слез. Поэтому она села к столу и стала записывать, но и записывать не получилось: склонишь голову — из глаз и носа на бумагу течет вода.
        С Вадимом было прекрасно, когда все было хорошо. Она быстро научилась не раздражать его, складывая немногочисленные пожитки на место — он всякий раз сердился, находя у себя на столе ее щетку для волос или мокрое полотенце на диване. Ей даже нравилось, что она приучается к порядку и дисциплине. Вадим был предсказуем, а предсказуемость обозначала безопасность. Ася точно знала, когда он выйдет из себя, что надо делать, чтобы не вышел, сколько пережидать, пока он перестанет бухтеть и успокоится. Выходя из себя, он не орал, а бухтел.
        Они сразу договорились, когда начали жить вместе — ничего не подразумеваем, ничего не домысливаем по умолчанию, что надо — говори словами сразу, а не жди, пока другой дотелепает. Телепать они оба могли долго, практически до бесконечности, и всегда ошибочно. Хочешь молча отдохнуть — скажи. Обоим было удобно. Оба были ущербны в смысле телепатии, так что подсказки помогали. В смысле быта договориться было легко — а вот «я хочу, чтобы ты меня поцеловал» она не научилась выговаривать, или «мне надо, чтобы я рассказывала, а ты заинтересованно слушал» — это выходило глупо и приводило к еще более идиотским диалогам: «что я должен сделать, чтобы ты поняла, что я слушаю заинтересованно» — «реагировать» — «я реагирую, я сказал „очень интересно“» — «это механическая реакция, а нужна живая» — «как ты определяешь живость реакции?»…
        С Вадимом было хорошо молчать. Он не допекал дурацкими вопросами вроде «тебе хорошо?» или «что ты такая?» — они же договорились, она сама скажет, что не так, и без обид. Они не мучили друг друга невнятными упреками — «ты меня не любишь», «тебе нет до меня дела»: в самом деле, как на практике предъявить, что тебе есть до кого-то дело? Вместе, но порознь, каждый в своем пузыре личного пространства — так комфортней, вокруг тебя полтора метра пустоты, извини-подвинься, здесь я, и подходить близко нельзя.
        Они и сошлись не на том, что любят, а на том, чего не терпят: яркого света, громких звуков, шумных компаний. Она сразу сказала ему — я не люблю людей, только цветы и зверей. Я тоже, сказал он. Мне легче с вещами и собаками. Ей это понравилось — ей тоже было легче с вещами. Вещи не умирают, цветы не предают и не сплетничают за спиной. Звери не пристают с вопросами, почему не звонишь, и не говорят, что ты все делаешь не так.
        Своих зверей у нее к этому времени не было, хомяк давно умер. А с Вадимовой таксой Максом она быстро подружилась и водила его гулять.
        — Опять плачешь?
        — Сегодня девять дней.
        — Какая разница, девять или десять?
        — Ну, считается, что через девять дней душа…
        — Да нет никакой души. И того света нет. Это зачем-то придумали и повторяют, как дураки…
        — Перестань.
        — Ну что перестань, ну глупо же — плакать именно девятый день, а не в восьмой и не в пятнадцатый…
        — Я же попросила, перестань. Ну да, да, это очень нелогично, что именно на девятый день, хорошо, но она совсем недавно умерла, это-то можно понять?
        — Я понимаю, что она только что умерла, не дурак. Но я уже сказал сто раз: Ася, мне очень жалко, что она умерла, но сколько ей лет было, Ася? Люди не живут вечно. Она была старая и больная. Если бы я мог, я бы ее прямо сейчас вернул, вот просто чтобы ты не убивалась. Что я еще могу? Да, мне очень жаль.
        Он отвернулся и застучал по клавиатуре старого компьютера, который постоянно апгрейдил и ремонтировал, пытаясь добиться от него нормальной работы.
        Макс пришел и лизнул Асину ногу. Ася почесала ему нос, Макс зажмурился.
        — Вот блин. Так и знал.
        — Что?
        — Да сносить надо все на фиг и заново ставить.
        — Уходишь?
        — К Саньку схожу, свои дискеты забрать.
        Он ушел, аккуратно закрыв за собой дверь, и не сказав, когда вернется. Макс вспрыгнул Асе на колени. Ася обняла его и заплакала еще громче, навзрыд. Макс ни шиша не понял — перевернулся и подставил живот — чеши.
        Вадим пришел вечером.
        — Почему на столе поводок лежит?
        — Потому что я не положила его на место,  — процедила Ася.
        — Трудно было положить?
        — Тебе нельзя жить с людьми,  — сказала она.
        — Я предупреждал,  — ответил он.  — Я не люблю людей.
        — Я знаю,  — сказала она.  — Я тоже.
        — Тогда чего спрашиваешь?
        — Ты никогда не думал, что это неправильно?
        — По отношению к чему?
        — К абсолютной истине.
        — Абсолютной истины нет,  — он всунул дискету в дисковод, дисковод зашумел и защелкал.
        — С точки зрения эволюции тоже. Уметь жить с вещами и зверями — это простое умение. А с людьми — сложное. Отказываться от людей ради зверей — это ради простого, а ради вещей — это ради примитивного.
        — Ты почему-то и примитивного не умеешь, у тебя вещи по всей квартире скачут,  — пробормотал Вадим, уже сосредоточившись на мониторе, где по черному фону побежали белые значки.
        Ася молча взяла у него со стола поводок. Макс запрыгал, думая, что его сейчас возьмут гулять. Ася повесила поводок на вешалку, присела, погладила Макса. Он заскулил, поднимая морду и прижимаясь к Асиным ногам.
        Ася встала, вздохнула, провела рукой по короткой таксячьей шерсти. Взяла телефон, ушла с ним на кухню, закрыла дверь. Сидела, смотрела на него, смотрела, придумывая, что сказать. Так и не придумала, просто стала набирать мамин номер.

        Когнитивный диссонанс

        После восьмого они все ушли. Вяльцева ушла, Палей ушла, Иванова, Михайлов, Заварзин,  — все. Никитько погибла. Егоров ушел,  — зачем-то к экзаменам голову обрил налысо. Бирюкова, Алексеенко, Симонов, Ельцов. Ася еще думала, не забудет никого, а никого помнить уже не хотела. Чернов еще в марте в колонию попал, Иванцова бросила школу, в июне родила. Да все, считай, ушли, из «б» человек шесть или семь в девятый пошли, остальные ашки.
        С ашками то было прекрасно, что они не трогали. К девятому классу уже как-то никому не хочется выяснять отношения на кулаках, или кому хотелось — те ушли, но Асе стало жить полегче. Она выгородила себе огромное личное пространство и расположилась в нем со всеми своими обкусанными ручками и заляпанными тетрадями без обложек. С ней никто не сидел.
        Это и обидно было, что с ней никто не сидит, временами хоть вой от тоски. И счастье: никто не гудел под ухо, не мешал заниматься своим делом, вот хоть Бунина под партой читать на физике, или смотреть в шею Астапову, который сидел впереди. Астапов явился в прошлом году из прекрасного ниоткуда, а не взялся из скучных ашек, с которыми почти не о чем было разговаривать, потому что Ася и не знала никого из них, и привыкла к гордому бэшному мнению, что все ашки ничтожества, говорить не о чем. В самом деле, о бэшках в школе говорили всегда, на учкомах, советах дружины, педсоветах, на комитете комсомола,  — наконец, бэшек просто не стало, они почти в полном составе ушли. На прощанье плакали. Иванова и Бирюкова завязали хвосты по бокам, как принцессы в советском кино, нацепили капроновые банты и гольфы на свои волосатые ноги, размер 39. На последнем звонке обнимались с Палей, и черные ручьи текли по их щекам, и они их вытирали тыльными сторонами ладоней. А Вяльцева подошла, большая, как медведица, и обняла Асю на выпускном — ну какой там выпускной, ладно,  — так себе, вручили аттестаты за восьмой класс, а
потом дискотека.
        Ася изумилась. Внутренние датчики опасности сработали: вторжение в личное пространство, враг. Ася сжалась и приготовилась к худшему. Вяльцева крепко сомкнула теплые объятия, в которых Ася так и стояла столбом. От Вяльцевой густо и знойно пахло духами «Пуазон». От Аси пахло «Юрмалой номер два».
        — Ну давай, Асюш,  — сказала Вяльцева мягким голосом со слезой.  — Звони, не забывай. Жалко, мы мало дружили.
        Вяльцева развернулась, как медведица, и погребла ногами прочь, ссутулив широкую спину в батистовом платье.
        Ася стояла столбом: батистовое платье ей не идет — ей бы олимпийку — нет — неужто я все это время ошибалась — нет — о Боже что они включили за идиотскую песню — нет — наверно надо догнать и сказать — нет, а что я скажу — нет — неужто я все это время ошибалась — я ошибалась — и друг был рядом???  — нет, нет, нет, не может быть, нет, нет, нет. Она затрясла головой, как делала всегда, когда говорила про себя, шепотом, вслух, громко вслух: нет, нет, нет!
        Лет этак через двадцать она научится не стоять столбом и не трясти головой, а слегка кривить морду и констатировать: когнитивный диссонанс.
        Звонить Вяльцевой она не стала, так и не разгадав загадку последнего объятия — Вяльцева пошла обниматься с Ивановой и Бирюковой. Потом уже, лет через пятнадцать, Ася случайно встретила Вяльцеву, красивую, хорошо подстриженную, успешную кадровичку в крупной компании,  — и деловой костюм уютно сидел на ее широких, наклоненных вперед плечах, и волосы, когда-то сальные, сосульками, были идеально чистые, и никаких следов угрей под умело наложенным макияжем, и они зашли в кафе на бизнес-ланч, кто бы мог подумать, бизнес-ланч с Вяльцевой.
        Асе было физически нехорошо от присутствия Вяльцевой, от нее исходила древняя, детская, иррациональная угроза: уходи, будет больно. Опасность, опасность, надрывался внутренний голос.
        — А мужа я выгнала, надоел,  — улыбнулась Вяльцева обезоруживающе.  — А у тебя что, рассказывай?
        — А у меня дети,  — сказала Ася.  — Мальчик и девочка. В школе. Школа заколебала.
        — Да,  — вздохнула Вяльцева.  — Школа заколебала.
        — Да,  — вздохнула Ася.  — Еще как. А у тебя кто?
        — А у меня сын,  — сказала Вяльцева.  — В пятом классе.
        — А у меня в шестом.
        Вяльцева молча копала тирамису, но не ела — как будто у нее росла внутри головы мысль, и ложку нельзя было в рот совать, чтобы мысль прежде времени не выскочила. Ася вспомнила прочитанную книжку по популярной психологии и заставила себя заткнуться, потому что хотела рассказать, как именно ее заколебала школа, а у Вяльцевой росла мысль.
        — А я в школе всегда хотела с тобой дружить и все время тебя боялась,  — сказала Вяльцева и сняла губами тирамису с ложки. Ложка была маленькая, а рука у Вяльцевой большая. Раньше у нее были некрасивые ногти лопатками, а теперь красивые накладные.
        — Почему?  — изумилась Ася.
        — Ну ты такая была… не знаю… нездешняя… такая умная, такая принципиальная. Я себя все время чувствовала как дворняжка… что все делаю не так,  — Вяльцева улыбнулась и посмотрела как-то, правда, дворняжковыми глазами.
        Когнитивный диссонанс, подумала Ася. Это я тебя боялась, а не ты меня.
        — Я помню, написала стих, чего-то там такое про любовь,  — Вяльцева поднесла ложку ко рту, но не занесла ее в рот, а так и держала. Ложка подрагивала на весу.  — Ужасно хотела тебе показать, но так и не показала.
        — Почему?
        — Что критиковать будешь, и окажется, что это плохо. Я помню, тебе однажды свой песенник дала, а ты в нем все ошибки исправила зеленой пастой. И я его потом выбросила, потому что я его перестала любить. Он какой-то гадкий такой оказался, глупый и пошлый.
        — Боже, какая я была дура,  — фыркнула Ася (дура, дура, дура безнадежная, и всегда такая была).
        — Ну так я и забоялась, что стих сразу окажется плохой, а он правда был из рук вон, «сердце стучит только о нем, сердце стучит ночью и днем»,  — Вяльцева выронила ложку и принужденно рассмеялась.  — И что ты его разругаешь, а мне мой мальчик разонравится.
        — А кто был твой мальчик, сейчас уже можно спросить?
        — А помнишь, был такой в а-классе Сережа Астапов? Который к ним в начале восьмого пришел?
        — Да ты что?! Я же с ним потом училась еще два года.
        — Дак я знаю, я знаешь как тебе завидовала?
        — Было б чему.
        — Ну как, что ты сидишь в том же классе и каждый день его видишь!  — тут уже Вяльцева заржала своим старым школьным трубным хохотом. Официант, подходя к столу, вздрогнул и уронил салфетку. Ася держалась-держалась, но хихикнула. Внутренний голос заткнулся — когда он затыкается, облегчение такое, будто выключили, наконец, сигнализацию, орущую во дворе в три часа ночи.
        — Что-нибудь еще?  — испуганно поинтересовался официант.
        — Нет, щ-щ…  — шипела Вяльцева.
        — Щщет,  — договорила Ася.
        — А почему было бы чему?  — блеснула глазами Вяльцева, заговорщически придвигаясь поближе.
        Ася незаметно отодвинулась на стуле, но голову склонила к Вяльцевой и трагическим голосом сказала:
        — Он оказался дурак.
        — Уууу,  — разочарованно протянула Вяльцева.  — А я его так любила.
        «Я тоже»,  — подумала Ася, но ничего не сказала.
        — А почему дурак?.. Ой, это у нас сколько времени-то уже? Мамма, у меня интервью через десять минут.
        — Я тебе в другой раз расскажу,  — пообещала Ася.  — Беги.
        Ася неторопливо оставила чаевые, натянула плащ, достала из сумки изумрудно-зеленый зонт и вышла под дождь. Зонт натянулся, капли застучали, Ася шагнула в лужу и ойкнула.
        — Боже, какая я дура,  — подумала она еще раз.  — Зачем я все это время ненавидела Вяльцеву?
        У Сережи Астаповы были мелкие, тугие, блестящие кудри — темно-русые, проволочные. Он их не любил и состригал довольно коротко, и Ася, сидя за своей четвертой партой у окна, иногда целый урок пялилась на его затылок, где темно-русый цвет кончался и переходил в младенчески-льняной, с мягким несимметричным завитком, таким маленьким, что скорее — завитушкой. Астапов наклонялся над тетрадью, и на шее сзади обозначался выпуклый позвонок. Ася однажды целую геометрию промечтала, как она проводит по нему пальцем — или даже… но была призвана к доске решать задачу — не то сечение конуса, не то еще чего, и кое-как выкрутилась, на тройку, и все пыталась от доски поймать его взгляд — но он смотрел только на доску и в тетрадь. А глаза у него были темно-серые, ровные такие, асфальтовые.
        Неизвестно, сколько бы еще она прожигала взглядом астаповскую шею — удивительно еще, что он ни разу не обернулся,  — хотя нет, обернулся один раз и сказал «Николаева, дай карандаш», и она машинально ответила «щаззз» — в смысле, обойдешься.
        Разумеется, это была весна — да, весна девятого класса. Снег еще лежит, солнце уже жарит, несмотря на выгоревшие желтые шторы, уже печет левую щеку, руки стягивает сухость от мела и тряпки, и блаженная пустота — ничего не слышно, и блаженная слепота — посмотрела на солнце, теперь в глазах тьма и сияющие багровые пятна, а за ними маячат образы, за которые потом будет перед собой же стыдно.
        Помешала этой идиллии Лизка Лаптева. Лаптева в сентябре пыталась сбежать из комнаты, где ее запер отец, запретив гулять, через балкон третьего этажа — переползала на второй, свалилась, сломала позвоночник. Она долго лежала в больнице, потом училась дома, к ней ходили учителя, и только весной пришла в класс, неестественно прямая. На переменах она вставала коленями на стул, локтями на стол — и с кем-нибудь болтала. Учителя пытались выгнать ее из класса на переменах, а она отвечала «мне рекомендован отдых в коленно-локтевом положении, я не могу в коридоре стоять на четвереньках».
        Лаптева вошла в класс, посмотрела, где есть свободное место, и плюхнулась рядом с Асей.
        Лизка дерзила учителям, носила учебники в расписной сумке, вместо формы надевала черное платье, а серьги себе делала сама из гвоздиков от щетки-массажки. То заплетала двадцать косичек, то одну, зато с ярко-желтыми шнурками от кед. То вдруг остриглась под мальчика. Лизка умела даже в этой школе чувствовать себя спокойно. Ася так себя вести не решалась — только потому, что за каждый свободный вдох ждала расплаты: будут выговаривать долго и нудно, пилить голову, капать на мозг, будет больно.
        «Ну и фиг»,  — пожимала плечами Лаптева, с нее эти выговоры скатывались, как с гуся вода. И уже на второй неделе знакомства Ася осмелилась, наконец, вставить в уши английские булавки, украшенные бисером.
        Две недели они увлеченно болтали и переписывались, а на третьей Лаптева раскрыла Асину страшную тайну. «Письмо»,  — сказала она.  — «Письмо Татьяны Онегину. Вот что нам нужно».
        «Уважаемый сударь,  — написали они ему вместе, хихикая и пихая друг друга локтями.  — Вот уже третью неделю мы с любезной подругой („подругою“,  — поправила Ася) замечаем, как исчезают наши вещи, как-то: карандаши, транспортиры, логарифмическая линейка и таблицы дядюшки Брадиса. Будучи даны вам на время, они никогда не возвращаются боле, и ежели на карандаши и транспортиры мне начхать, то логарифмическая линейка денег стоит, а таблицы дядюшки Брадиса библиотечные. Будьте милостивы, возвратите мне вышепоименованные принадлежности, а взамен могу обещать вам что угодно, от прогулки в солнечный день по придворному нашему парку до списать алгебру, если на то хватит вашего благородства. Возвратить все сие можно мне послезавтра, апреля пятнадцатого дня, в три часа пополудни, на левом запасном крыльце учебного заведения нашего, или отвечать письмом по адресу…»
        — Я не дам свой адрес,  — сказала Ася.  — Он догадается.
        — Да ну,  — сказала Лизка Лаптева.  — Он что, в журнал полезет?
        — Ну тогда давай твой оставим. А подписать?
        — NN,  — уверенно сказала Лизка.
        — Почему?
        — Настя Николаева.
        — Меня никто Настей не зовет.
        — Ну и фиг.
        Письмо на перемене сунули Астапову в алгебру. Астапов прочитал, но оглядываться не стал. Линейки, карандаши, ручки и таблицы Брадиса он собирал со всего класса, потому что своих никогда не носил.
        — Как ты думаешь, он понял, кто?  — шепотом спросила Ася.
        — Не-а. Придет и поймет.
        Он пришел. Но не послезавтра на запасное крыльцо, а завтра — домой к Лизке, по указанному адресу. Дверь открыл Лизкин отец, но в прихожей валялась ее приметная узорчатая сумка.
        — Вот это — передайте, пожалуйста,  — выдавил Астапов, пихая отцу Лаптеву пакет, набитый карандашами, транспортирами и таблицами Брадиса — все, что нашел дома.
        — Пап, там кто?  — закричал из комнаты Лизкин голос, но Астапов уже скатился по ступенькам.
        Назавтра Лизка нашла у себя в учебнике алгебры письмо. Письмо было личное, предназначалось Лизке до такой степени, что Асе она его даже не показала. Встречаться на запасном крыльце пошла Лаптева, а Николаева сидела дома на окне, смотрела на круги от дождя на луже и мечтала сдохнуть, потому что ничего у нее не получается.
        А через год, в десятом классе, Лизка публично надавала Астапову по роже, а он в ответ влепил ей пощечину. Лизка плакала в туалете на третьем этаже, а Ася ее утешала и приговаривала, что он козел, что она ему пойдет и набьет рожу, и сама с ней плакала, и гоняла пятиклашек, которые ломились в дверь. А Астапов снился, и снился, и снился, и перестал сниться только на первом курсе, когда уже стал неинтересен даже как воспоминание.

        Дама-невидимка

        Эта девушка всегда приходила в столовую одна, садилась у окна, если было место, и ела салат, запивая соком. Домашняя столовая ютилась в подвальчике офисного здания, вывесок на себе не имела, а ходили в нее только работники нескольких соседствующих офисов, знавшие о ее существовании. Устная молва, однако, летела быстро, поэтому шесть столиков никогда не пустовали, и вскоре Егор уже знал всех завсегдатаев в лицо, а то и по вкусам.
        Невысокая девушка, которую он про себя прозвал котом в мешке, одевалась как лесной разбойник времен Робин Гуда: в мешковатые штаны, мешковатые свитера, рубахи с капюшонами или куртки, капюшоны обычно надвигала низко на глаза. Ходила бесшумно, в робингудских коротких сапожках. На руках перчатки, шея замотана шарфом или платком, и даже в теплую погоду можно было увидеть разве что нос, потому что глаза прятались под капюшон, а рот и подбородок в шейный платок. Нос был как нос — не тупой и не острый, не большой и не маленький. Иногда из капюшона появлялась небольшая голова с короткой темно-русой косичкой, приколотой к затылку, но глаз не было видно, потому что они скрывались за зеркальными темными очками.
        Голос ее он слышал только тогда, когда она говорила тете Марине, хозяйке и неизменному повару заведения, суп она берет или салат. Голос был не тихий, не громкий, не толстый и не тонкий. Она вся была никакая, неопределенная, неопределимая: и волосы никакого цвета, и одежда сизых и серых полутонов, так что второе прозвище выплыло само собой: «дама-невидимка».
        Несколько раз Егор оказывался с ней за одним столом и успел разглядеть ее без очков и шарфа: серые глаза, высокий лоб и небольшой рот, куда она быстро складывала кусочки брокколи. Без косметики и украшений, но с цветными бусинками на отдельно заплетенной тонкой косичке — хиппушка, что ли. Она все время что-то читала, но названия книг он не увидел. Возраста не понял — не то 16, не то 30, не скажешь сразу.
        Один раз дама-невидимка, откладывая в сторону книгу, неловко задела плошку с недоеденным борщом и вылила его на стол. Мутный розовый ручеек лужа быстро покатил к Егору, грозя вылиться на брюки. Он быстро выхватил салфетки из салфетницы и бросил их на пути ручья.
        — Извините,  — еле слышно сказала дама-невидимка и вскинула на него глаза так ненадолго, что он еле успел поймать ее тревожный взгляд и улыбнуться в ответ.
        С тех пор он всегда улыбался ей, и она, наконец, стала неловко улыбаться ему.
        Потом столовую тети Марины закрыли. Обедать пришлось в окрестных кафе и ресторанчиках, это было дороже и хуже. Однажды в час пик офисных обедов, когда мест за столиками почти не оставалось, дама-невидимка сама подсела к нему с еле слышным «здесь свободно?». Она узнала его, тревожно улыбнулась, покраснела и уткнулась в меню.
        — Меня зовут Егор,  — сказал он.
        — А меня Анастасия,  — сказала она, не глядя.
        Слова и взгляды из нее приходилось тащить клещами. На этот раз она была без шарфа и капюшона — май, +18, но все равно прятала руки в рукава куртки и поднимала воротник, будто вечно мерзла или пряталась. Она больше не краснела, выглядела хорошо, следов каких-нибудь тайных слез и пережитого горя на ней не отмечалось, а читала она всегда что-нибудь на английском — то Честертона, то Стивена Кинга, то и вовсе Гарри Поттера. Косичка с бусинами исчезла, дама-невидимка вообще распустила волосы, и оказалось, что в сырую погоду они вьются кольцами.
        Сырая погода, собственно, и сдвинула с места их традиционный обмен взглядами и улыбками — даже если они обедали за одним столиком, то ограничивались короткими «можно соль?» и «да, пожалуйста». Погода сырела-сырела, потом начала подмокать, а затем уже мокнуть вовсю, а у Анастасии не было зонтика, а Егор проводил ее до офиса, а потом еще проводил, и еще проводил, но они не договорили, и отправились договаривать на бульвар, и с тех пор гуляли по бульвару, и она уже не отмалчивалась, а рассказывала — долго, взахлеб, не остановить, но ему нравилось слушать, потому что ее голова была битком набита экзотическими знаниями, которые выскакивали из нее по поводу и без повода. Когда он звонил ей, спрашивал уже: это радио «Эрудит»? Она подхватила игру и однажды представилась, взяв трубку: «Радио „Эрудит“, дирекция образовательных программ слушает»,  — позвонила ее начальница.
        К концу мая, в разгар черемуховых холодов, он совершил попытку ее приобнять и был сильно удивлен тем, что обнимает толстый свитер, под которым были еще какие-то слои одежды.
        — Почему ты всегда прячешься в одежду?
        — Мне так нравится. Как в домике.
        — Даже непонятно, худая ты или толстая.
        — Я — толстая,  — убежденно провозгласила она, а дальше стала рассказывать что-то про «капюшон шизофреника» при кататонической форме шизофрении.
        — Мне иногда кажется, что если размотать все эти шарфы и снять с тебя эти куртки, под ними ничего не окажется, как в «Человеке-невидимке». Снимешь латексную маску — а там пусто.
        — Счас сниму,  — она хихикнула и потянула себя за нос.
        — Дай я,  — он со смехом протянул руку к ее носу, но она резко отшатнулась и процедила ледяным тоном,  — Я не люблю, когда меня трогают за лицо.
        — Извини.
        — Ничего.
        — Мне иногда кажется, что если бы у нас было принято ходить в парандже, ты бы ее первая нацепила.
        — Если бы не боялась, что побьют,  — точно нацепила бы.
        — Она бы тебе не пошла. И потом, когда рядом с тобой человек с закрытым лицом, кажется, что от него исходит угроза.
        — Может, он просто тебя боится.
        — Ты меня боишься?
        — Тебя — не очень,  — она подняла серые глаза и внимательно уставилась на его лицо, словно пытаясь прочитать на нем ответ, надо бояться или не надо.
        Он не выдержал и поцеловал ее. Она стояла, как каменная. Потом спросила не своим голосом:
        — Зачем ты это сделал?
        — Ну… потому что ты мне нравишься.
        — Ты всегда целуешься с незнакомыми девушками?
        — Ну… иногда да…  — он улыбнулся.  — А мы что, незнакомы?
        — Ну, я тебя даже еще к себе домой не впустила…  — она вытаращила глаза.
        — А ты целуешься только с теми, кто был у тебя дома?
        Она задумалась:
        — Да. Нет. Никогда об этом не думала.
        — Когда я могу к тебе зайти домой?
        — А тебе зачем?
        — Чтобы с тобой целоваться.
        — Не, извини, я так не могу,  — она юркнула в подвернувшееся рядом метро и была такова.
        Они долго еще ходили по улицам, и она что-то рассказывала, рассказывала, и он тоже начал рассказывать в ответ, и они еще долго перебивали друг друга: «нет, а у нас не так», «нет, а мы говорили по-другому», или «да, да, точно, как ты все это помнишь?». И он уже половину себя ей рассказал, и она половину, и все обнаруживались какие-то новые и новые слои, чего он не знал,  — то два класса музыкальной школы, то председательство в комитете комсомола, то какие-то акции солидарности с Леонардом Пелтиером, помнить бы еще, кто он такой.
        Однажды они догуляли так до его дома, и он позвал к себе, а потом ругнул себя, предполагая новое паническое бегство, и она таки отдернулась, в глазах заметалась паника. К тому же возле дома раскопали канаву, и надо было прыгать через мокрую московскую глину. Он уже перемахнул через канаву, она еще колебалась.
        Егор протянул руку:
        — Ты мне доверяешь?
        Она пригасила панику в глазах. Оперлась на его руку и прыгнула к нему.
        — Ты похож на Аладдина в мультике: «Do you trust me?» — она повторила движение рукой.
        — Йес ай ду,  — с готовностью откликнулся он.
        Утром он стоял в халате на кухне и, включая чайник, думал, почему она не убежала и не цеплялась за сто одежек, все без застежек. Если бы он спросил ее, она бы все равно не сказала, что некоторые женщины переходят рубеж не тогда, когда с них падает последняя деталь туалета, а тогда, когда отвечают «да» на вопрос и опираются на протянутую руку.
        Но чайник вскипел, он стал заваривать чай, а девятью этажами ниже экскаватор откусывал пласты глины, троллейбусы посвистывали рогами по проводам, а на цветущем каштане сидела кошка и омерзительно орала.
        И это было чистое счастье, а кошку он потом снял.

        Дай сдачи

        — Мам.
        — Ну.
        — Я больше не пойду в школу.
        — Что случилось?
        — Ничего, просто не пойду.
        — Для «не пойду» должны быть причины.
        — Мне надоело.
        Чтобы он сказал, в чем дело, его, наверное, надо пытать. Надо вытягивать из него каждое слово клещами. Или задействовать навыки активного слушанья, ёпрст, надо следить за каждым своим словом и сочувственно глядеть, и тогда, может быть, когда я окончательно потеряю терпение и соберусь заорать «долго ты мне еще голову морочить будешь, выкладывай уже, что там у тебя стряслось» — он, запинаясь на каждом слове, расскажет, наконец, что Женька Гладких его уже достал, а Татьяна Владимировна тоже достала. Что Гладких дразнит его и бьет каждый день, а Татьяна Владимировна говорит «бестолочи» и «придурки лагерные», обещает, что они всем классом станут бомжами и дворниками, что никогда не сдадут ЕГЭ и ГИА, что не поступят даже в заборостроительный колледж и вообще ничтожества.
        Собрание. «Ну что вам сказать? Ну плохо. Как всегда. Ничего не знает. Ничего не делает».
        «Ребенок, давай я тебя заберу на экстернат?» — «Не хочу, у меня в классе друзья».  — «Ты в школу общаться, что ли, ходишь?» — «А что там еще делать?»
        «Елена Ивановна, ваш Женя все время к моему Илье пристает».  — «А я что с ним сделаю? Отец его порет каждую неделю, а он хоть бы хны».
        «Татьяна Владимировна, ну может, не стоит каждый урок им говорить, что они никуда не поступят?» — «Анастасия Викторовна, но вы же видите, какой контингент в этом классе».
        «Женя, что тебе от Ильи нужно?» — «А пусть он мне за базар ответит».  — «Как ответит?» — «Ну пусть он мне за базар ответит». Глаза туманные, полупьяные, на устах улыбка, и качается с ноги на ногу, туда-сюда, туда-сюда.
        У меня уже нет гнева — всех убить, одной остаться, всех порвать, как Тузик грелку. Нет гнева, нет ярости, нет сил, только тоска.
        Я выросла и выгородила себе пространство жизни, где Татьяна Владимировна мне встречается только на собрании, а мама Гладких только в маршрутке. А Бирюкова, Иванова и Иванцова вообще не встречаются.
        Но теперь оно аукнулось детьми. Это называется социализация. Принадлежность к человечеству дается через тоску, унижение и круглое сиротство, давайте обзовем это экзистенциальным одиночеством, чтобы не было так гадко.
        И мой же голос говорит: «а ты не реагируй» и «а ты дай сдачи»,  — у нас с мамой голоса похожи, и я узнаю в себе маму. Но теперь это мой ребенок проходит через опыт унижения и сиротства, сама проходила, да, но себя не так жалко.
        Я во втором классе научилась предельному отчаянию — когда не страшно умереть, потому что унижение хуже. Когда одноклассники читают в твоих озверевших октябрятских глазах готовность растерзать их голыми руками и сожрать молочными зубами. Когда ты оставляешь все позади и выходишь хладнокровно убивать и умирать без сожаления. И пусть радуется школа номер шестьдесят три с политехническим уклоном, что Господь не дал тебе ни сил, ни большой базуки, ни даже мало-мальского травматического пистолета, потому что ты разнесла бы эту халабуду вдребезги и пополам, и полетели бы клочки по соседним галактикам. Потому что одна отчаявшаяся второклассница вмещает в себе достаточно ненависти, чтобы расфигачить солнечную систему: кто не спрятался — я не виновата. Спросите меня, откуда берется Коламбайн скул и почему я против свободной продажи оружия.
        А ты не торопись его бить, говорю я, он ведет себя абсолютно неправильно, согласна, но он по-другому не умеет, а мы с тобой будем учиться по-другому.
        Нет, я могу научить ребенка тому, чему научилась сама.
        Ничем не дорожить, ненавидеть страстно, бить безжалостно и быть готовым к смерти, потому что когда тебе нечего терять, ты неуязвим.
        Но это не мамина работа.
        Мамина — наоборот.

        Доброе утро

        Мокрое лицо, мокрая подушка, ком в горле, доброе утро.
        Они позвонили в дверь неожиданно, когда я перечитывала «Гранатовый браслет».
        — Ну чо, Николаева,  — сказала Палей.  — Дождалась?
        С ней была незнакомая девица — я знала, что ее вроде бы зовут Алена, она в соседней школе — она в их компании — но больше ничего не знала.
        — Ты достала, поняла?  — сказала Палей.  — Заколебала.
        — Заколебала быть самой умной,  — разъяснила девица.
        — Заколебала на Астапова планы строить,  — добавила Палей и подняла с пола мои как бы выпускные туфли, каблук пять с половиной сантиметров, металлическая набойка.
        — Он не твой, ясно?  — девица подняла с пола вторую туфлю.
        — Мы тя щас будем убивать. Держи ее, Ален,  — деловито предложила Палей.
        Алена схватила меня за руки, а Палей ударила каблуком по голове. Раз, раз, и еще раз.
        Мама защищала докторскую. Папа был на работе, а потом к маме на банкет.
        И я дралась с ними, дралась, а потом задушила Палей, а эта Алена убежала в панике.
        И я вся в слезах вызывала милицию, звонила папе на работу и не знала, как сказать маме, что в единственный день ее торжества я убила человека.
        Я даже не сразу поняла, что никого не убивала, когда проснулась на мокрой подушке, ничего толком не видя за мутью слез.
        Я кое-как узнала шторы, стул и книжный шкаф, и все они сказали: ты здесь, а не там, и прошло уже двадцать семь лет. Здравствуйте, мне сорок два года, и я по ночам душу одноклассницу. Анонимные мстители, программа «12 шагов к свободе от Гали Палей».
        Это, видно, запах школы навеял — хлорка, моча, казенные котлеты, юношеский пот. Я как эту смесь почую, во мне просыпается и начинает бить неиссякаемый источник ненависти — тяжелой, черной и липкой, как нефть.
        Ненависть тоже энергоноситель. Она придает сил. Во сне я душу одноклассницу и взрываю школу. Эту энергию ни на что не направишь, кроме разрушения, но я не хочу ничего разрушать. Она застит глаза, когда я пытаюсь говорить с Женей Гладких. Мне кажется, когда я с ним говорю, что я произношу воспитательные речи, обращенные к Палей, Бирюковой, Заварзину и Симонову, а они смотрят на меня со снисходительным презрением.
        Они хотели уничтожить меня — в ничтожество превратить, в ничто. Им это удалось. Они вырастили во мне черную липкую ненависть, которая спит до поры, но выплескивается наружу, когда я слышу «Школьные годы чудесные» и дребезжащий звонок. Ненависть жрет меня изнутри.
        Гале Палей сейчас сорок три; говорят, она уже бабушка; говорят, у нее свой бизнес. Она живет своей жизнью и не подозревает, что где-то здесь есть я, и что двадцать семь лет подряд я ненавижу ее.
        И не ее даже, а Галю-восьмиклассницу, глупую и злую. И Настю Никитько, которой давно нет. Никитько, которая хотела всем нравиться любой ценой. И тринадцатилетнюю Вяльцеву. И алкоголика Чебургену, который, говорят, умер от инсульта в прошлом году. Моя ненависть уже ничего с ними не сделает. Она обернется против меня и сожрет меня.
        Я не хочу им зла. Я ем тирамису с Вяльцевой, я не желаю Чебургене адских мук, мне не хотелось бы видеть сорокатрехлетнюю Палей плачущей и ничтожной. Я хотела бы видеть ее счастливой бабушкой своих ранних внуков. Я хотела бы думать, что Насте Никитько хорошо там, где она сейчас.
        Я устала от ненависти, я вся перемазалась в ней и хочу отмыться.
        Не стану даже рвать фотографию класса и пускать клочки по ветру — летите, голуби, летите.
        Не буду рвать, не буду произносить торжественных слов прощения на прощание: все идут своей дорогой, и хорошо. Прощай, Мося, растворившийся в девяностых годах, и Заварзин, убитый на бандитской стрелке, и Симонов из автосервиса, и рецидивист Чернов, и немецкий инженер Астапов, и завмаг Бирюкова, и старая-престарая Елена Федоровна с трясущейся головой. Прощай, Левченко, отец тройняшек, прощай, Иван, разведенный в третий раз, прощай, Вадим, надеюсь, в Силиконовой долине ты себя вполне нашел.
        Нет у меня никакой нужды их вызывать из давних лет и далеких стран, выманивать из могил, высвечивать в темноте. Ни мести нет, ни злости, ни ярости.
        Взявшись за руки, они движутся цепочкой и уходят, уменьшаются, теряются в летней бирюзовой мути стеклянного шарика, который лежит у меня на столе.
        — Илья, проводить тебя в школу?
        — Нет, мам, я сам.
        — Точно сам?
        — Точно.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к