Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Лейрд Элизабет: " Тайны Бесстрашного " - читать онлайн

Сохранить .

        Тайны "Бесстрашного" Элизабет Лейрд

        «Тайны „Бесстрашного“» — невероятно захватывающий приключенческий роман, повествующий о временах наполеоновских войн в Европе.
        Трагические события, внезапно обрушившиеся на юного Джона, круто меняют жизнь мальчика — он лишается отца, дома и попадает на флот, где его преследуют странные люди. И это еще далеко не всё! Подросток оказывается втянутым в темный и зловещий мир морского шпионажа. Джону и его лучшему другу Киту поручают практически невыполнимое задание — высадиться на французской территории и разоблачить шпионскую сеть, действующую против Англии.
        Оставшись без поддержки взрослых, постоянно пребывая на краю разоблачения и гибели, ребята блестяще выполняют возложенное на них поручение. А как им это удалось, вы узнаете, прочитав замечательную книгу Элизабет Лейрд.

        Элизабет Лейрд
        Тайны «Бесстрашного»

        Благодарности

        Многие люди помогли мне написать эту книгу.
        В частности, я бы хотела поблагодарить:
        Кевина Коннора из отдела гидов на флагманском корабле «Виктория» (за информацию о жизни во флоте времен Нельсона)
        Уильяма Мак-Доуэлла (корабли и оснастка) Дэвида Мак-Абуэлла (исторические и военные детали)
        Анджелу Мускадет (наполеоновский период во Франции)
        Вернара Мускадета (французские имена и названия)
        Персонал Лондонской библиотеки, Государственного морского музея, городского музея Эдинбурга и Национального музея в Бордо И, как всегда, более всего — Джейн Фиор за ее неизменную поддержку, ценные советы и ободрение.

        Мой прапрапрадед Джон Аллен еще мальчиком был схвачен вербовщиками и насильственно отправлен во флот. Он служил юнгой на знаменитом фрегате «Imperieuse». Его капитан, лорд Кохрейн, был самым отважным и рисковым моряком своего времени. (Он послужил прототипом Джека Обри, знаменитого героя Патрика О’Брайена.) Должно быть, Джон принимал участие во множестве опаснейших эскапад, как на море, так и на суше. Вместе с ним на корабле служил молодой гардемарин, Фредерик Марриет, всего на год старше Джона. Впоследствии он стал знаменитым капитаном и автором «Мичмана Тихони», одного из самых популярных романов девятнадцатого века.
        При штурме итальянского форта в 1813 году Джон был взят в плен, но сумел бежать — согласно семейной легенде, «при помощи доброй французской дамы».
        Он уволился из флота в 1815 году, в возрасте двадцати двух лет, после того как Наполеон был разбит при Ватерлоо и война с Францией закончилась.

        Вступление

        1807 год. Европа охвачена войной. Тринадцать лет назад Францию потрясла жесточайшая революция, и много богатых и благородных французов закончили свою жизнь на гильотине.
        Революция приводит к власти офицера-артиллериста, который становится королем. Это — Наполеон Бонапарт, человек незаурядный, блестяще образованный, обуреваемый самыми современными идеями управления государством. Но в первую очередь он всё же военный. Завоеватель. Одну за другой захватывает он соседние страны. Италия, Германия, Австрия, Нидерланды, Испания, Польша — все они пали под натиском военной мощи Франции. Британия, защищаемая водами Английского канала, пока еще сохраняет независимость — но надолго ли? Наполеон жаждет покорить и ее.
        Однако пока его войска победоносным маршем движутся по суше, сметая любое сопротивление, на море картина складывается совсем иная. Великий английский адмирал Нельсон обошел французов по всем статьям. Немало было разыграно великих морских сражений — и во всех победа оставалась на стороне Англии. Последняя битва произошла два года назад, в 1805 году, при Трафальгаре, у побережья Испании. Там английский флот под командованием Нельсона одержал самую блестящую из своих побед, сам же адмирал был смертельно ранен.
        И теперь задача британского флота — не выпускать французские корабли из гаваней. Британский флот патрулирует Ла-Манш и Атлантику, преследуя и захватывая любые встреченные французские суда и не выпуская французов в открытое море. Тем временем английская армия высадилась в Испании, чтобы помочь испанцам отразить французское нашествие.
        А это значит, Британии нужны люди. Тысячи и тысячи моряков и солдат. Многие идут в армию добровольцами — но этого недостаточно. Чтобы обеспечить пополнение, по всей Англии бродят вербовщики. Они обманом и силой отрывают молодых здоровых мужчин от семей и отправляют матросами на военные корабли. Однако там трудятся не только взрослые. Подростки, совсем еще мальчики, живут, сражаются и умирают, как настоящие мужчины.

        Часть I
        Октябрь 1807 г.
        Из Эдинбурга


        Глава 1

        Стояла ненастная ночь. Дождь лил как из ведра. Резкий холодный ветер налетал на замок, что стоял на вершине холма подхватывал из гнезд под застрехами голубиные перья, кружил их и тащил вниз — по всей длинной Хай-стрит, главной улице Эдинбурга до дворца в самом низу склона. Ветер завывал в безумном лабиринте труб на крышах домов — да так громко, что голуби на карнизах вздрагивали и взвивались ввысь. Далеко внизу в тесных извилистых переулках и тупичках кошки, распушившись, чтобы было теплее, спешили укрыться под лестницами, в арках и подворотнях.
        Вниз по холму, съежившись от холода и не обращая внимания на взрывы хохота и обрывки песен, что доносились из немногих еще открытых в столь поздний час кабаков, спешили мужчина и мальчик. Оба молчали — пока наконец мужчина не кашлянул и не положил руку на плечо своему юному спутнику.
        — Весь вопрос, Джон, мальчик мой, что нам с тобой теперь делать?
        — Почем я знаю?  — Джон недовольно стряхнул руку отца и отодвинулся на шаг в сторону. Он весь продрог, устал и ужасно проголодался. Сейчас ему хотелось лишь одного — скорее добраться до временного жилища — комнатенки, которую они сняли в городе на несколько дней.
        Отец мальчика остановился и печально покачал головой:
        — Вижу, Джонни, ты не понял, что с нами произошло, а мне просто невыносимо это тебе сообщать. Они, эти мерзавцы, своего добились. Уничтожили меня, окончательно и бесповоротно.
        Джон переступил с ноги на ногу — ступни у него промерзли насквозь.
        — Отец, я не понимаю, о чем ты. Кто нас уничтожил?
        — Как это «кто»? Да Хэрриот Нэсмит и тот второй мошенник-адвокатишка. Добились того, чего уже давно добивались — всё у нас отняли. И дом, и наш клочок земли, и коров всех до единой — хоть их у нас и немного…
        Сердце Джона стиснули ледяные пальцы.
        — Дом? Ты же не Лакстоун имеешь в виду?
        Лакстоун был родным домом, иного мальчик и не знал.
        — Ну да… Лакстоун.  — Патрику Барру пришлось снова откашляться, чтобы произнести эту короткую фразу.
        — Они отобрали у нас Лакстоун?
        Патрик кивнул. Джон ошеломленно уставился на него. Он родился в Лакстоуне двенадцать лет назад, в старой каменной башне с толстыми стенами и тяжелой дубовой дверью, с затейливым шпилем на крыше и узкими бойницами окон.
        — Но я не понимаю. Как мы могли потерять Лакстоун? Ведь Барры там живут испокон веков. Он же наш! Он нам принадлежит по закону.
        Патрик Барр вздохнул.
        — Ты совсем не слушал, Джонни? Что ж, я тебя не виню. Четыре часа — слишком долгий срок, почти весь вечер, чтобы проторчать в его душной конторе, ходя всё по кругу да по кругу, а в результате так ни к чему и не прийти. Но вся правда в том, что Хэрриот Нэсмит своего добился.  — Патрик горько засмеялся.  — Он уже год как задумал отобрать у меня Лакстоун — хитро взялся за дело и, как видишь, преуспел. А если мы попытаемся опротестовать его иск, нам потребуются деньги — как раз то самое, чего у меня нет.
        Джон с трудом сглотнул. Он никак не мог осознать всю непоправимость произошедшего. Лакстоун — где старые серые стены стоят на сбегающем к маленькому укромному заливу цветочном лугу. Лакстоун — где он рыбачил в каждом пруду и померился силами с каждым соседским мальчишкой на много миль вокруг. Лакстоун — где в церковном дворе похоронены его мать и новорожденная сестричка. Ну почему, почему он не слушал сегодня, что там бубнил адвокат? Тогда бы он, Джон, не допустил того, что произошло. Он бы им не позволил. Он бы сражался до последнего, отстаивал бы свое — а надо, так и кулаками.
        Его поразила ужасная мысль, только что пришедшая в голову.
        — Папа, а если Лакстоун больше нам не принадлежит, где мы будем жить? Что нам делать?
        — Именно это я у тебя и спрашивал,  — отозвался отец с мрачным удовлетворением в голосе.
        На Джона — не первый раз в жизни — накатил приступ раздражения на отца. Ну почему тот бывает таким бестолковым и беспомощным?
        — Как ты только позволил им?  — спросил мальчик, стараясь унять дрожь в голосе.
        Патрик Барр беспомощно развел руками:
        — Хотел бы я знать… Ссуды, залоги, кредит, дебет, договоры, соглашения… сам черт ногу сломит.
        Ветер становился всё злее, пронизывал шерстяную курточку Джона, но не холод заставлял мальчика дрожать.
        — Я пошел домой,  — пробормотал Джон, отворачиваясь, чтобы отец не видел слез в его глазах, и быстро зашагал вниз по ответвлявшемуся от Хай-стрит узкому переулочку.
        Там царила бы кромешная тьма, если бы не струившийся в приоткрытое окно второго этажа свет. Из комнаты доносились нестройные звуки — музыка скрипки и клавесина, мужские голоса, женский крик, смех, звон бутылок. Джон остановился и оглянулся, поджидая отца.
        — Это как раз он там и гуляет, наверху,  — промолвил Патрик с несвойственной ему ноткой горечи в голосе.  — Сам Нэсмит. Его жилище. Только послушай. Хохочет, как сам дьявол — да он дьявол и есть. Пропивает мои денежки — наши кровные деньги. Знаешь, Джонни, спустись он сейчас да встань тут передо мной, я бы… я бы… да я, пожалуй, и мог бы ему врезать. Врезать хорошенько.
        Джон потрясенно поднял взгляд. Обычно кроткое лицо отца налилось кровью, на висках проступили вены. Джон и сам почти ослеп от гнева, но вид взбешенного Патрика его испугал. Мальчик ухватил отца за руку.
        — Пойдем, папа. Давай же, пошли отсюда.
        Однако не успели они тронуться с места как низкая дверь резко распахнулась, и в переулок выскочил сам Хэрриот Нэсмит — как всегда в щегольском сюртуке и башмаках с полированными серебряными пряжками. Хотя Джон с отцом находились всего в шести-семи шагах от него, Нэсмит не заметил их. Обернувшись, он грубо тащил за руку какую-то девушку, совершенно не обращая внимания на ее попытки вырваться.
        Последним яростным рывком он выдернул свою жертву в переулок. Девушка была молоденькой и хорошенькой, но Джон на нее почти не глядел. Он впился глазами в Нэсмита — человека который отнял у него родительский дом. Руки сами собой сжались в кулаки, сердце неистово колотилось. Однако мальчик даже сказать ничего не успел. Из дома вслед за Нэсмитом показались еще двое Один стоял в тени, так что Джон видел лишь отблеск свечей на темно-рыжих волосах да длинный острый нос. Второй был молод и хлипок. Пряди белокурых волос спадали на воротник ярко-синего камзола голубые глаза помутнели от пьянства.
        — Уберите от меня ваши грязные руки!  — задыхаясь, потребовала девушка, не оставляя попыток вырваться из крепкой хватки Нэсмита.
        — Хэрриот, это же была просто шутка!  — нервно вмешался молодой человек.  — Я вовсе не собирался… послушайте, давайте сыграем еще разок. Ставлю лошадь против моей сестры. Что может быть честнее?
        — Вы проиграли ее, Суини. А я выиграл. Карты дело такое. Теперь она принадлежит мне.
        — Ничего подобного!  — закричала девушка.  — Да как вы посмели ставить меня на кон? Немедленно отпустите меня! Слышите!
        Ярость в ее голосе, казалось, подстегнула молодого Суини. Решительно сжав вялые губы, он бросился вперед, метя кулаком в лицо Нэсмиту. Удар, хоть и слабый, достиг цели. Нэсмит покачнулся, и девушка умудрилась вырваться.
        — Ты гнусный подлец!  — напустилась она на брата.  — Дядя обо всем этом еще услышит!
        Завернувшись в плащ, она пролетела мимо Джона с отцом и устремилась по переулку к Хай-стрит.
        Нэсмит глянул ей вслед и тут наконец заметил Патрика Барра. А заметив, уставился на него затуманенными глазами. На раскрасневшемся лице пьянчуги заиграла нехорошая улыбочка.
        — Приятного вам вечера,  — насмешливо начал он и покачнулся, пытаясь отвесить поклон.  — Позвольте представиться. Новый хозяин Лакстоуна к вашим услугам.
        — Вы… вы…  — задохнулся от негодования Патрик, делая шаг вперед, но не успел он добраться до Нэсмита, как юный Суини, окончательно воспылав, отвесил тому второй удар. Нэсмит потерял равновесие и отлетел к стене.
        Снова выпрямившись, он встряхнул головой, точно освобождая мозг от хмельною дурмана, и вперил в Суини взгляд прищуренных глаз.
        — Ты еще пожалеешь!  — прошипел он, засовывая руку в карман.
        Рыжеволосый тип, стоявший в тени за дверью, поспешно пригнул голову и выскочил из-за низкой каменной притолоки.
        — Ради всего святого, Хэрриот,  — настойчиво начал он.  — Прекрати эти глупости! Сейчас не время навлекать на себя подозрения.
        Но было уже поздно. Джон увидел, как в кулаке Нэсмита что-то сверкнуло. А в следующую секунду тот резко выбросил руку вперед. Суини глухо вскрикнул, согнулся пополам и медленно осел на землю.
        — Пойдем отсюда, Джонни!  — прошептал Патрик на ухо сыну, увлекая его за собой.
        Рыжеволосый склонился над телом Суини, но тут же выпрямился.
        — Ну ты и кретин, Хэрриот,  — презрительно процедил он.
        — Это он кретин, Крич. Он оскорбил меня. Пытался надуть!  — возразил Нэсмит.
        Торопясь вслед за отцом по узкому переулку, Джон оглянулся через плечо и увидел, что лицо Хэрриота залилось смертельной бледностью. Но в следующую секунду внимание мальчика переключилось на Крича; тот так и буравил глазами удаляющуюся спину Патрика.
        — Убийство!  — внезапно заорал Крич во весь голос.  — На помощь! Человека убили! Негодяи убегают!
        Джон почувствовал, как вздрогнул отец, как рука его конвульсивно сжалась на локте сына.
        — Беги, Джонни! Скорей! Бежим!  — прошептал Патрик.
        Паника в голосе отца заразила Джона. Он инстинктивно повиновался и выскочил из переулка вслед за отцом, который уже стремглав мчался вниз по Хай-стрит. Позади слышался стук распахиваемых окон, громкие голоса и топот бегущих ног.
        — Мужчина с мальчиком! Да-да, гнусное и неожиданное нападение!  — раздался пронзительный голос Крича.  — Туда наверх, к Хай-стрит. Если вы поспешите, то еще поймаете их!

        Глава 2

        Когда беглецы наконец добрались до снимаемой ими комнаты, в боку у Джона так кололо, что мальчик скрючился чуть ли не вдвое, а запыхался он так, что каждый вдох давался с трудом. Их скромное жилище располагалось на самом верху одного из высоких и узких, точно башни, домов Эдинбурга, и отец с сыном взлетели по лестнице, прыгая через три ступеньки.
        Пока Патрик трясущимися руками пытался вставить тяжелый ключ в замочную скважину, из соседней комнаты высунулась женская голова в отделанном атласом чепце. Это была миссис Армстронг, хозяйка дома.
        — Добрый вечер, миссис Армстронг,  — пропыхтел Патрик, пытаясь изобразить вежливый поклон и ни на секунду не переставая возиться с ключом.
        Домовладелица, шурша юбками, вышла на крохотную лестничную площадку и кокетливо склонила голову набок, так что седые локоны закачались, касаясь щек.
        — Мистер Бартон, что такое? Что-нибудь случилось?  — спросила она. Глаза ее сверкнули от любопытства.  — Я слышала, как вы бежали по лестнице — топали, точно сваи заколачивали. Как будто за вами сам дьявол гонится.
        — В некотором роде так оно и есть,  — отозвался Патрик с деланным смешком.  — Прошу прощения, миссис Армстронг, но мы с Джонни должны вас покинуть, и сию же минуту.
        — Покинуть? Но как же так? Уже ночь на дворе! И я уверена, вы даже не ужинали. Дорогой мистер Барр, если вас чем-то не устраивает комната, только скажите…
        Джон втиснулся между ними, выхватил у отца ключ и ухитрился наконец отпереть комнату. Он юркнул внутрь и остановился на миг, беспомощно оглядываясь, не зная, за что хвататься. Даже без всяких объяснений он понимал: нельзя терять ни секунды. Уже вся Хай-стрит была объята шумом. Город кипел. Когда убитый лежит, плавая в собственной крови, у всех на виду, а ярость толпы искусно разогрета коварным мистером Кричем, подозреваемых мужчину и мальчика будут искать повсюду. А в этих тесно переплетенных улочках, где все привыкли совать нос в чужие дела и все друг друга знают, пройдут считанные минуты до тех пор, как кто-нибудь припомнит жильцов миссис Армстронг, отца с сыном, приехавших из Файфа. Разъяренная толпа ворвется в дом, поднимется по винтовой лестнице — и Джон с отцом будут пойманы, точно крысы в западне. Взгляд мальчика судорожно метался по крохотной комнатке. Они с отцом взяли в Эдинбург совсем мало вещей — поскольку собирались провести тут всего день-другой, быстренько уладить это глупое дельце с адвокатом, а потом победоносно вернуться в Лакстоун. С собой у них были лишь маленький сундучок,
узел с одеждой да котомка, в которой хранились бумаги и те несколько монет, что Патрик сумел наскрести для поездки.
        Джон торопливо принялся укладываться. Сунул запасную одежду отца в сундук, свою — запихнул в узел, а потом начал собирать разбросанные по комнате бумаги и складывать в котомку.
        — …Холодный пирог со свининой… половинка окорока…  — слышал он увещевания миссис Армстронг.
        — Премного благодарствую, мэм. Но позвольте мне всё же…
        — Нет-нет-нет, дорогой сэр! И слышать не…
        Конец фразы потонул в громком стуке распахиваемой двери внизу.
        — Сюда! Наверх! Вот сюда!  — завопил возбужденный голос Мэгги, старой прачки, что жила в каморке у самой двери.  — Я их слышала десять минут назад! Проныры востроглазые, оба они! Я так и знала: ничего хорошего от них не жди. Меня они не одурачили!
        Голос ее потонул в топоте шагов по первым ступеням каменной лестницы.
        Миссис Армстронг ворвалась в комнату, где, объятые ужасом, застыли Джон с отцом. И куда только подевалась ее обычная неторопливость?
        — Джон, давай мне сундучок. Вот умница. Смотри, еще одна бумага — вон там, под кроватью. Теперь бери узел и котомку. Быстрей! В мою комнату!
        Не успел Джон понять, что происходит, миссис Армстронг уже увлекла их с отцом через площадку в свою маленькую гостиную. Совершенно ошеломленный, мальчик увидел, как длинные ноги отца исчезают в стенном шкафу, а в следующий миг домовладелица уже приподняла край тяжелой скатерти, что свисала со стоящего посреди комнаты стола, и затолкала Джона туда. Через секунду скатерть приподнялась снова — и миссис Армстронг впихнула вслед за Джоном сундук.
        — Ни слова!  — прошипела она.  — Что бы вы ни услышали, молчите, пока я не разрешу вам вылезать.
        Следующий звук, услышанный Джоном, так удивил его, что у мальчика перехватило дыхание. Шелестя тяжелыми юбками, миссис Армстронг уселась за маленький спинет около камина и принялась настукивать по клавишам из слоновой кости. Мелодия выходила слегка обрывочной и неровной, да и фальшивых нот получалось, пожалуй, больше, чем верных, но всё вместе звучало довольно-таки бойко.
        Миссис Армстронг как раз приступила ко второй пьеске, когда в дверь забарабанили. Джон в испуге так и подпрыгнул под столом, зарылся лицом в грубую холстину узелка с одеждой и вцепился в сундучок, точно утопающий в обломок дерева.
        Музыка оборвалась. Джон слышал, как царапнул по деревянному полу стул миссис Армстронг, как заскрипели петли открывающейся двери. Гул голосов и топот ног на лестнице наполнили мальчика ужасом. Он крепко-крепко зажмурился.
        — Батюшки мои!  — раздался непринужденный голос миссис Армстронг.  — Что стряслось? Неужто пожар? Или вторглись французы?
        Ответом ей стал сумбурный и неразборчивый рокот.
        — Мистер Барр?  — спокойно переспросила миссис Армстронг.  — Да, он был здесь — но он уже ушел. Съехал с квартиры. Час назад отправился куда-то по дороге на Глазго. Говорите, человека убил? Нипочем не поверю.
        Общий гул прорезал сиплый, надтреснутый голос прачки.
        — Ты его прячешь, Дженет Армстронг! Точно знаю! Я сама слышала, как они топали по лестнице всего лишь четверть часа назад! Сейчас мы сами поищем!
        Миссис Армстронг изобразила заливистый смешок.
        — Это ты, Мэгги? Что толку работать прачкой, коли ты себе уши никак толком не промоешь? Да ты же глуха как пень, сама знаешь. Коли ты услышала как кто-то бежит по лестнице, то это впервые за десять лет!
        — Что? Что она сказала?  — выкрикнула Мэгги, и все кругом покатились со смеху.
        Теперь раздался мужской голос:
        — Простите, что потревожили, миссис Армстронг. Мы просто не хотели, чтобы вам докучали гнусные убийцы, только и всего. Доброй вам ночи.
        — И вам,  — вежливо откликнулась миссис Армстронг, и Джон расслабил хватку на узелке с одеждой.
        Шум затих. Несколько долгих секунд миссис Армстронг стояла недвижно, затем по полу зашелестели длинные юбки, и край скатерти, за которой прятался Джон, внезапно поднялся.
        — Вылезай, Джон,  — тихим голосом проговорила миссис Армстронг.
        Патрик уже выбрался из узкого шкафа, в котором еле помещался среди аккуратно сложенной одежды покойного мужа домовладелицы.
        — Миссис Армстронг,  — рассыпался в благодарностях Патрик,  — вы спасли жизнь нам обоим, и мы в неоплатном долгу перед вами. Неоплатном! Если мы с Джонни можем хоть чем-то вам помочь…
        — То вы немедля покинете мой дом и уйдете из него как можно дальше,  — напрямик заявила миссис Армстронг.  — Они вернутся, и во второй раз мне их так легко уже не отвлечь. Берите ваши вещи. Вот пирог и окорок. Я завяжу их в салфетку. Теперь давайте спускайтесь, пока никого нет, только не шумите на лестнице.
        — Миссис Армстронг, сударыня…  — снова начал было Патрик.
        — Ох, папа, ну идем же!  — Джон дернул его за руку.
        — Ступайте, ступайте,  — миссис Армстронг уже выпроваживала их, постепенно тесня к двери.  — И не говорите мне, куда направляетесь! Мне лучше не знать.
        Патрик хмуро улыбнулся:
        — Я бы всё равно не мог вам сказать, потому что и сам не знаю. Однако же, если вы будете настаивать на том, что мы двинулись к Глазго, то собьете их со следа.
        Он перекинул лямку котомки через плечо, а на второе взвалил сундучок. Джон взял в левую руку узел с одеждой, а миссис Армстронг всунула ему в правую сверток седой.
        — Спасибо, миссис Армстронг!  — запинаясь, выговорил Джон.  — Не знаю даже, что и сказать. Просто спасибо!

        Глава 3

        Проворно и бесшумно, как две мимолетные тени — одна повыше и потоньше, вторая покороче и поплотнее,  — Джон с отцом крались вниз по переулку. Ветер, по-прежнему леденящий, всё так же налетал, норовя забраться под одежду. И вот наконец беглецы оказались в новой части города, где широкие улицы и просторные скверы торжественно маршировали на север, к морю.
        — Постой, папа!  — пропыхтел Джон.  — Погоди минуту. А куда мы идем?
        Отец уже успел унестись вперед, деревянный сундучок у него на спине подпрыгивал в такт торопливым шагам. Но услышав вопрос сына, Патрик вернулся, опустил сундучок на землю и выпрямился, расправляя усталые плечи.
        — В Лейт. Лейтский порт. А там морем в Лондон. На лейтском одномачтовике.
        — В Лондон?  — Джон так и разинул рот. Он и не думал, что когда-нибудь окажется так далеко от дома.  — Но, папа, почему? Почему в Лондон?
        — У тебя… у нас… тетя в Лондоне,  — борясь с одышкой, ответил Патрик.  — Единственная родственница. Женщина с трудным характером, но, кто знает — весьма возможно, сердце у нее золотое. Дом в Шордиче. Кровь не водица. Она поймет, в какую беду мы попали. Примет нас — ну как же не принять?
        — Лондон,  — повторил Джон, вертя в голове эту новую мысль. Жуткая слепая паника в голове потихоньку притихла Хорошо иметь четкий план, каким бы безумным он ни казался на первый взгляд.
        — А далеко до Лейта?  — спросил мальчик, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал жалобой.  — А то у меня ноги болят и есть страшно хочется.
        — Пирог! Пирог со свининой!  — воскликнул Патрик жизнерадостно, хотя тут же нервно огляделся по сторонам.  — Держись, Джонни! До Лейта всего полторы мили, не больше. Подкрепившись, мы туда не дойдем, а долетим.
        Они быстро перекусили, торопливо набивая рты вкусным пирогом.
        — А ветчину прибережем на потом,  — неразборчиво проговорил Патрик, облизывая пальцы и снова взваливая на спину сундук.  — Надо спешить. Крич очень хитер. Он разошлет своих людей во все стороны.
        Отец и сын с новыми силами двинулись вперед.
        — А почему мистер Нэсмит так нас ненавидит?  — спросил Джон, переходя на рысцу, чтобы не отстать от отца.  — Почему он так с нами обращается?
        — Я очень много думал об этом, Джон,  — отозвался Патрик.  — И сам никак не пойму. Так озадачен, что и сказать-то не могу.
        Они приостановились на миг, чтобы оглянуться назад, на длинную прямую дорогу. Она была обнадеживающе пустой.
        — Едва ли всё это только из-за дома,  — продолжил Патрик.  — Мы-то с тобой, понятное дело, любим Лакстоун, но он ведь такой маленький — три комнатки одна над другой в старой башне. Конечно, он у нас укрепленный. Сам знаешь, какие там толстые стены — футов шесть, не меньше, а дверь тяжелая, что даже открыть трудно. В случае каких-либо беспорядков настоящую осаду выдержать можно. Да и залив укромный, с моря не видно. Приплывет небольшой корабль — никто и не заметит. А с мыса можно пересчитать все суда, что приходят в Лейт и уплывают оттуда. Сдается мне, Джонни, мистер Нэсмит занимается какими-то странными делами, опасными и очень тайными. Но вот какими?
        Дорога на Лейт, днем запруженная каретами, телегами и пешеходами, в этот поздний час была совершенно пустынна, однако ухо Джона уловило сзади нежданный и пугающий звук — топот лошадиных копыт. Патрик тоже его услышал. Схватив Джона за руку, он потянул сына за высокое крыльцо, ведущее к парадной двери одного из выходящих на дорогу домов. Скорчившись в тени, оба замерли.
        Когда всадник проезжал мимо них, они сумели разглядеть во тьме лишь смутный силуэт, фигуру, закутанную в плотный плащ, в надвинутой на глаза шляпе. Беглецы выждали, пока ночь не поглотила очертания всадника, и лишь тогда осмелились покинуть укрытие и снова пуститься вперед быстрым шагом.
        Некоторое время они шли молча, затем Джон спросил:
        — Отец, а не лучше ли было бы вернуться и рассказать всем, что это не ты убил того человека? Что это мистер Нэсмит.
        — Конечно, лучше, Джонни, да только, к несчастью, нам никто не поверит. Мистер Крич поклянется, что убил я, а у Хэрриота хватит денег заплатить самому дорогому адвокату.
        — А девушка? Она выступит в нашу защиту.
        — Возможно. Но тогда ее слово будет против слова Крича, а он человек влиятельный.
        — Это просто гнусно! Нечестно! Несправедливо!  — взорвался Джон.
        — Не злись, к чему тратить силы понапрасну?  — с неожиданной резкостью осадил сына Патрик.  — Я много ночей потратил на бесплодную ярость, а что толку? Мы по уши в неприятностях, Джонни. Надо сосредоточиться на том, как бы из них выпутаться.
        — А что будет, если нас поймают?  — Мальчик подавил искушение спрятаться в длинную тень отца.  — Что они с нами сделают?
        — О, тогда Толботова тюрьма, никак не меньше.  — Голос Патрика внезапно повеселел. Отец Джона всегда отличался легким и жизнерадостным нравом — и, похоже, природный оптимизм снова взял свое.  — Ну то есть для меня.
        — А что потом?
        — Сбегу, конечно.
        — Не сбежишь. Ты не сможешь.
        «А я останусь один»,  — подумал Джон. Но вслух не сказал.
        Они только вчера проходили мимо зловещей старинной тюрьмы, что нависала над эдинбургской Хай-стрит. Джон знал: из-за этих массивных каменных стен, окованных железом дверей и стальных решеток не сбежать никакому, даже самому ловкому узнику.
        — Да нет, Джонни, это проще простого, если только мне немного помогут со стороны — вот хоть ты и поможешь. Но ты не беспокойся из-за Толбота. Никто нас не поймает. Мы доберемся до Лондона в лучшем виде и заживем себе как короли, в Шордиче, с твоей тетей Сарой, которая как только увидит нас, сразу полюбит, точно давно потерянных родичей, каковыми мы и являемся.

        Глава 4

        Полчаса спустя Джон с отцом уже спускались к пристани в Лейтском порту. Ветер наконец-то улегся, но перед тем успел разогнать тучи. Ясный месяц подсвечивал рябь на волнах гавани, мерцал на мокрых камнях мостовой.
        У швартовой тумбы маячили двое мужчин — смутные силуэты на темно-индиговом небе. Они вежливо поздоровались с поздними путниками, но, миновав их, Джон почувствовал: глаза незнакомцев так и буравят им с отцом спины.
        — Но ведь нас еще не должны искать, правда?  — прошептал он Патрику, с беспокойством вспоминая недавно проехавшего всадника.
        Патрик ничего не ответил. Он лихорадочно обшаривал взглядом стоявшие у причала суда.
        — А который корабль на Лондон? Вот тот?  — спросил Джон.
        — Не знаю, сынок. Не, тот маловат будет.
        Сзади кто-то откашлялся. Джон подскочил на месте и, обернувшись, увидел, что те двое пошли за ними и теперь стоят совсем за спиной у отца.
        — Смэк на Лондон?  — спросил один из них.  — Да он как раз ушел, сэр. С вечерним приливом. А следующий придет только утром — ежели, конечно, не подымется северный ветер.
        Джон был так уверен, что нужный им корабль окажется на месте — у причала, готовый пуститься в плавание и увезти их с отцом от этого кошмара к новой жизни и новым приключениям в Лондоне, что от разочарования даже пошатнулся.
        — Отец, что же нам теперь делать?  — вскричал он.
        В сумраке ночи он разглядел, что Патрик кусает нижнюю губу.
        — Ну-ну.  — Патрик опустил сундучок на мостовую.  — Так, значит, уехать раньше завтра не получится, да?
        — Никоим образом,  — с непонятным жаром подтвердил один из незнакомцев, тот, что был чуть пониже.
        — Вам нужен кров, теплые постели и добрая выпивка,  — подхватил второй.
        Сердечность в его голосе звучала, пожалуй, слегка неестественно, но в словах заключалось столько здравого смысла, что Патрик кивнул.
        — Таверна «Королевская печаль»,  — продолжал высокий, указывая на ряд домов за причалом. В окнах одного из них еще призывно сиял теплый желтый свет.
        Патрик поднял сундук.
        — Папа, туда нам нельзя,  — зашептал Джон, дергая отца за рукав.  — Это же первое место, где нас станут искать.
        Двое незнакомцев уже шли впереди, к освещенным окнам.
        — Разве не понимаешь, Джонни,  — вполголоса проговорил Патрик,  — гораздо подозрительнее будет, если мы откажемся идти в гостиницу. Рыскать ночью по улицам, точно преступники — да мы будем заметны, как мухи на масле. А ежели кто придет нас искать — назовемся вымышленными именами и собьем их со следа.
        Они быстро достигли гостиницы и вместе с двумя незнакомцами вошли в теплое дымное помещение.
        Снова оказаться в тепле и уюте, уйти с пронизывающего до костей ветра было так чудесно, что Джон уже не боролся с усталостью — усевшись на скамейку у очага, он погрузился в сладостную полудрему.
        Мальчик смутно отметил про себя, что отец разговаривает с кем-то — должно быть, с трактирщиком — в другом конце комнаты, но сейчас Джону хотелось смотреть только на пламя и на горящие угли. Он протянул руки к огню, грея озябшие ладони.
        Через минуту Патрик вернулся, неся миску горячего супа для сына.
        — Вот, Джонни, глотай,  — весело произнес он, и Джон увидел, что настроение у отца снова пошло вверх. Это обрадовало мальчика, но в то же время и встревожило. Если Патрик выпьет кружку-другую и у него развяжется язык — того и гляди, он забудет про опасность и ослабит бдительность.
        Та пара с пристани никак не отлипала от Патрика: они уселись на скамье рядом с ним, с кружками эля в руках. Теперь Джон мог разглядеть их получше. Тот, что постарше, был коренаст, могучего сложения, с красной бычьей шеей. Желтый жилет настолько туго обтягивал выпирающее брюхо здоровяка, что пуговицы едва держались. Младший был тощ и какой-то нервный. Он сидел, касаясь пола только носком правой ноги и дергая коленом вверх-вниз, так что вся скамья ходуном ходила.
        — Итак,  — бодрым тоном начал старший,  — и что привело двух путников в Лейт в такую ненастную ночку, как нынешняя?
        Патрик основательно приложился к кружке, которую протянул ему здоровяк.
        — Да в Лондон едем,  — Он отхлебнул снова.  — У меня там… кое-какие неотложные дела. Да-да, дела… в Шордиче. Это, знаете, такой район в Лондоне.
        — Знавал когда-то,  — сухо заметил здоровяк.
        — И что у вас за дела?  — вступил в разговор второй.  — Может, по мореходной части, а? Или по торговой?
        — По мореходной? Нет.  — Патрик смотрел в кружку.  — Скорее… вообще дела.
        Джон заметил, что все остальные посетители таверны как-то притихли. Он поглядел на хозяина — тот едва заметно покачал головой, точно пытался столь загадочным образом о чем-то предупредить его. Джон повернулся — и встретился глазами с широкоплечим парнем в рыбацких сапогах. Лицо парня раскраснелось от эля.
        — Эй, вы там! Будьте начеку!  — закричал парень Джону, привлекая к себе всеобщее внимание.  — Эти двое мошенников — вербовщики! Обдурят вас, и глазом моргнуть не успеете. Сами не поймете, как возьмете у них королевский шиллинг и очутитесь в море, на службе.
        В улыбках новых знакомцев Патрика появилось беспокойство.
        — Придержи язык, пьяный смутьян!  — рявкнул здоровяк.  — Никакие мы не мошенники. Я офицер на службе у Его величества, и ежели какой-нибудь достойный человек захочет исполнить свой долг и поступить на морскую службу, ежели он захочет сразиться с французами за родину и короля, за жизнь и безопасность своей жены и детей, то мы поможем ему исполнить это благородное намерение.
        — Любому, говоришь, поможете? Благородные, говоришь, намерения? Это у тебя-то?  — ухмыльнулся рыбак.  — Вот что я тебе скажу, приятель,  — и он ткнул заскорузлым пальцем в сторону Патрика,  — ежели ты не поостережешься, то оглянуться не успеешь, как будешь отплясывать под дудку на каком-нибудь военном корабле, а голову тебе снесет французским ядром!
        На Патрика эта тирада не произвела ни малейшего впечатления. Он засмеялся и отпил еще глоток.
        — Офицеры-вербовщики, да?  — Он с интересом разглядывал обоих мужчин.  — А я-то гадал, что это вы раздобрились мне на кружку эля. Но со мной вы, ребята, обознались. Не сомневаюсь, что вам прекрасно известно, джентльменов во флот насильно не вербуют.
        — В самом деле, сэр?  — тонко улыбнулся вербовщик.  — Но коли вы и впрямь джентльмен, в чем я никоим образом не сомневаюсь, то как вышло, что вы пустились в столь долгое путешествие, аж до самого Лондона, налегке, лишь с крохотным сундучком да узелком?
        — А это,  — величаво ответствовал Патрик, осушив кружку,  — вас ничуть не касается, любезный сэр. Я джентльмен и землевладелец…
        На слове «землевладелец» он осекся и тряхнул головой, точно пытаясь избавиться от неприятных мыслей.
        — Землевладелец, да?  — Джон видел: офицер лишь делает вид, будто слова Патрика произвели на него впечатление. Мальчику стало еще неуютнее на душе.  — И где же расположено ваше поместье?
        — Близ Данди,  — ответил Патрик наугад.  — Мое поместье…
        Сдавленный вскрик Джона заставил его умолкнуть. Увидев, что лицо сына побелело от ужаса, Патрик проследил его взгляд — к двери.
        На пороге стояло трое людей. Один из них, по виду их предводитель, высокий и тощий, снял шляпу, и все увидели темно-рыжие волосы.
        — Отец, это тот друг мистера Нэсмита! Мистер Крич!  — слабо прошептал Джон.
        Мистер Крич мгновенно заметил Патрика.
        — Сюда!  — властно закричал он, так что взгляды всех в таверне мгновенно обратились к нему.  — Тот человек у огня! Арестуйте его! Его разыскивают за убийства. Он зарезал человека в Эдинбурге, сегодня вечером, зарезал хладнокровно и безжалостно, а затем бежал!
        Патрик вскочил на ноги и принялся дико озираться по сторонам, но, не видя пути к бегству, обнял сына за плечи и прижал к себе.
        — Этот человек лжет,  — дрожащим голосом произнес он.  — Убийца — его друг, Хэрриот Нэсмит. Я сам видел, как всё произошло!
        Наступила долгая тишина.
        — Если ты сам всё видел, чего тогда сбежал?  — выкрикнул кто-то из другого конца комнаты.
        — Взять его!  — велел Крич своим подручным. Те бросились вперед.
        Однако дорогу им преградила массивная фигура офицера-вербовщика.
        — Он мой,  — коротко бросил тот.  — Вы не можете его арестовать. Он вызвался служить королю и отечеству. Взял королевский шиллинг.
        — Королевский шиллинг? Завербовался во флот? Ничего подобного!  — закричал Патрик.
        — А это что такое?  — победоносно спросил младший вербовщик. Взяв из рук Патрика кружку, он перевернул ее кверху дном На ладонь ему выпала люнета, которую он сам же и подложил туда.
        Патрик попытался вывернуться из хватки старшего офицера, железной рукой сжавшего ему плечо.
        — Это возмутительно! Вы сами ее туда подкинули! Так нельзя! Я…
        Офицер встряхнул его — решительно, но беззлобно.
        — Прими мой совет, парень. Карьера во флоте даже для джентльмена навроде тебя куда полезней для здоровья, чем камера в Толботе. Бери его, Дэниел!
        Не успел Джон понять, что происходит, как отца его уже вытолкали за дверь таверны, а офицер, подхватив сундучок Патрика, поспешил следом.
        — Отец!  — отчаянно закричал Джон.
        Схватив с пола узелок и котомку, он бросился следом, но перед дверью почувствовал вдруг, что чья-то рука тянет у него со спины котомку. Это оказался мистер Крич.
        — Документы!  — приказал он.  — Твой жулик-отец вернул нам не все документы. Дай их мне!
        — Отстаньте!  — во весь голос заорал на него Джон и лягнул противника. Башмак въехал в лодыжку мистера Крича, тот закричал от боли и выпустил котомку. В следующую же секунду Джон выскочил из таверны и помчался вдогонку за отцом и вербовщиками, которые уже спустились до середины ведущей к причалу лестницы и собирались садиться в маленький ялик, привязанный к кольцу в темной каменной стене.
        — Пустите меня!  — кричал Патрик.  — Я не могу бросить сына! Уберите от меня руки!
        Но канат уже был отвязан и с плеском упал в воду, расстояние между стеной и лодкой стремительно увеличивалось, а младший вербовщик энергично работал веслами.
        — Джонни! Езжай в Лондон!  — выкрикнул Патрик.  — В котомке хватит денег. Твою тетю зовут Сара Дейвз. Миссис Дейвз в Шордиче. Отыщи ее!
        Джон услышал, как гремят сзади по булыжнику тяжелые шаги.
        — Верните моего отца!  — пронзительно выкрикнул он через быстро увеличивающуюся полоску воды.  — Я пойду на флот вместе с ним! Я вербуюсь! Возьмите и меня!
        С лодки донесся смех, плеск утих. Гребец повернул и направил шлюпку обратно к ступеням.
        Она еще не успела причалить, как над головой Джона раздались голоса.
        — Он там, внизу! Заберите у него котомку!  — отчаянно призывал мистер Крич.
        Одним летящим прыжком Джон ринулся через полосу воды в объятия отца, при этом чуть не опрокинув его. Ялик закачался.
        — Полегче, парень. Этак ты нас опрокинешь,  — прорычал офицер. А потом засмеялся.  — Два по цене одного, а? Отлично поработали нынче, Дэниел. Скорее греби к приемному кораблю, покуда эти сухопутные крысы нас не догнали.

        Глава 5

        Джон плавал на лодке далеко не первый раз в жизни. Дома у него имелось даже собственное суденышко — плоскодонное, протекающее корыто. Зимой и летом оно лежало на песчаном берегу маленького заливчика на побережье Файфа, под холмом, на котором и стояла башня Лакстоун. Джон с другом Уильямом бесчисленное количество раз пускались на нем в различные приключения — рыбачили, ловили крабов или играли в контрабандистов. Но Джон никогда еще не покидал заливчика и не плавал в открытое море, никогда еще не ощущал могучего колыхания глубоких теплых вод под тонкими досками. Никогда не плавал ночью, глядя, как береговые огни всё тускнеют, а затем теряются вдали.
        Но вот теперь он уже видел огни не только за кормой, но и впереди. Три покачивающиеся точки. Джон мог разглядеть решетчатые стенки фонарей, черные полосы на фоне ярко-оранжевого сияния и снасти, на которых эти самые фонари, должно быть, висели. Луна снова пряталась за тучами, но тут вдруг внезапно вышла, и Джон различил темнеющую громаду корабля — уже совсем близко и с каждой минутой всё ближе: оба вербовщика усердно налегали на весла.
        С тех пор как лодка выплыла из гавани Лейта, никто не произнес ни слова. Патрик впал в полную прострацию и даже никак не отреагировал, когда сын робко потянул его за рукав, а оба вербовщика лишь время от времени покряхтывали от усердия. Но когда шлюпка запрыгала на волнах под самым бортом черного гиганта, что теперь нависал над ними, точно морская крепость, Патрик вздрогнул и попытался вскочить на ноги.
        — Нет, нет, это немыслимо. Вы же не станете… я решительно отказываюсь… самым серьезным образом требую… надо немедленно вернуться… Разумеется, я вам заплачу. Уж это конечно.
        Над бортом корабля уже показалась чья-то голова, и старший вербовщик закричал:
        — Еще двое. Взрослый и мальчишка.
        — Давай их наверх,  — распорядилась голова с сильно заметным лондонским акцентом.  — И зарубите на носу, вы там, мне тут беспорядки не нужны. Мушкет у меня заряжен и дезертиров очень не любит.
        Офицер-вербовщик ухватился за канат, шедший вдоль вбитых в борт планок, которые образовывали подобие лестницы.
        — Ну давайте полезайте!  — прорычал он.  — Эй! Даже не думай! Хватай его!
        Патрик принялся стягивать с себя сюртук, и Джон понял, что отец в полном отчаянии и готов броситься в воду.
        — Папа! Нет! Ты утонешь!
        Младший вербовщик ринулся к Патрику и стиснул его в медвежьих объятиях.
        — Тресни его хорошенько,  — попросту посоветовал старший.
        — Если кто только прыгнет в воду, тотчас же пристрелю!  — крикнул голос сверху, и, задрав голову, Джон увидел, как посверкивает лунный свет на длинном металлическом стволе мушкета.
        Боевой дух Патрика улетучился, он прекратил сопротивление, и лодка стала качаться слабее.
        — Не стреляйте!  — с тревогой вскричал Патрик.  — Вы можете попасть в моего мальчика!
        В следующий миг грубые руки ухватили Джона, всунули ему конец каната и подпихнули на первые несколько ступенек.
        — Ну полезай, застыл, что ли? Всю ночь будешь копаться?  — снова закричал человек сверху.  — Или хочешь получить пулю в башку? А то я готов!
        Ноги мальчика скользили по мокрым рейкам, руки судорожно цеплялись за канат. Но вот его грубо ухватили под мышки и втянули на палубу, а через минуту там же оказался и Патрик. Откуда-то снизу раздавались приглушенные крики и стук, раскаты хриплого смеха, к ним примешивались мерные поскрипывания весел и плеск — это вербовщики гребли обратно к берегу.
        Однако смотреть по сторонам Джону было некогда. Трое или четверо мужчин, лица которых скрывались под краями широкополых шляп, окружили их с отцом.
        — Я протестую… это всё чудовищная…  — еще пытался кому-то что-то объяснить Патрик, но и на это времени не хватило. Под ногами рекрутов поднялась решетка, под которой зияла черная дыра. Туда-то и толкнули Джона. Мальчик едва сумел нащупать ногами крутые ступеньки, а не то полетел бы прямо на жесткий деревянный пол нижнего помещения. Еще миг — и над головой глухо стукнула решетка. Джон с отцом остались в кромешной тьме.
        Первым впечатлением Джона стала ужасающая вонь — такая гнусная, что мальчика едва не вырвало. Он зажал нос рукой, но спасения не было. Мерзкий запах проникал и под пальцы. Джон пытался дышать сквозь пальцы, но зловоние всё равно ощущалось при каждом вздохе.
        Потом он услышал шум. Повсюду. Тьма вокруг колыхалась, дышала, скрипела, храпела. По коже у мальчика побежали мурашки. Кто здесь, внизу? Люди? Или животные? Или?
        Внезапно раздавшийся над ухом голос заставил Джона подпрыгнуть. Звучащий голос был резок и сварлив.
        — Ну сколько еще вас нынче ночью? Тут и младенцу места не хватит, не то что взрослому.
        — Насколько мне известно, кроме нас других бедолаг нет,  — отозвался Патрик.  — Боже праведный, ну и вонища! Неужели не найдется окна, чтобы проветрить?
        Невидимый собеседник рассмеялся — однако без капли веселья в голосе.
        — Окно? Проветрить? Куда ты, по-твоему, попал, дружище? В королевский дворец?
        — Нет, в грязное логово! Ведь хотя бы из соображений здоровья…
        — Сразу видно — на флоте ты новичок. Незнакомец заговорил чуть дружелюбнее.  — Бьюсь об заклад, ты и на море-то никогда не был. Сегодня взяли, да?
        — Прямо вечером! В таверне! Самым чудовищным и возмутительным образом, вопреки всякой законности!
        — Ну да, это шок. Ты еще не пришел в себя от потрясения. По себе знаю. Меня вот забрали только вчера. Я плыл в Лейт на купеческом корабле из Ньюкасла. Мы с товарищами два года провели в плаванье. Думали уж, обхитрили военных, чтоб их Господь сгноил, но они нас перехватили. Поутру выведут нас из трюма, отправят на какой-нибудь линейный корабль, а потом, скорее всего, и год кончиться не успеет, а нас уже каким-нибудь французским снарядом на клочки разнесет.
        — Эй, вы там, нельзя ли потише?  — окликнул их кто-то.
        — Да-да,  — подхватил еще один голос.  — Тут вообще-то люди заснуть пытаются.
        — Около меня найдется местечко,  — тихо сообщил человек, который обратился к ним первым.  — Садись, прислонись к перегородке. С тобой мальчонка, что ли? Сколько тебе лет, сынок?
        — Двенадцать,  — ответил Джон. Острый прилив жалости к себе перехватил ему горло.
        Невидимый собеседник меланхолично хмыкнул;
        — Двенадцать! Мне было десять, когда…
        — Придержи, наконец, язык, а не то я его тебе сам вырву!  — прорычал еще один разъяренный голос.
        Чья-то незримая рука повела Джона вглубь трюма. Мальчик пробирался сквозь кромешную мглу, покуда не остановился, ощутив, как его тянут вниз, на деревянный пол. Сзади раздался глухой стук и крик — это Патрик налетел головой на низкую балку. И вот отец опустился рядом. Джон прижался к нему и, стараясь заглушить вонь, уткнулся лицом в его сюртук, что еще хранил слабый аромат мыла, вереска и свежего воздуха.
        Новый знакомец Барров молчал. Джон слышал, как он пробрался мимо них и растянулся на полу. Через несколько секунд послышался звучный храп.
        Патрик даже не пытался лечь. Наклонившись вперед, он спрятал голову в коленях. Плечи его судорожно подрагивали — и Джон с замиранием сердца понял, что отец плачет.
        — Папа, зато мы все-таки вместе,  — шепнул он на ухо Патрику.
        Тот не ответил.
        — И все пожитки при нас. У меня котомка и узел. Ты ведь не потерял сундучок, правда?
        Что еще сказать, он придумать не мог.
        Настала долгая пауза, но наконец Патрик поднял голову.
        — Вчера я был Патриком Барром из Лакстоуна,  — хрипло прошептал он,  — пусть и бедным, но джентльменом, человеком, который может гордо держать голову. Сегодня я жалкий бедняк, в бегах, обманом завербован во флот, нижайший из низких. Я подвел тебя, Джонни. Ты заслуживаешь лучшего отца, нежели я.
        — Нет!  — Джон произнес это громче, чем собирался, чем снова навлек на себя недовольное бурчание соседей. Он снова перешел на шепот: — Завтра мы им всё скажем. Объясним, что это просто ошибка. Что нас обманули, а мы ничего ни про какой флот знать не знаем. Что мы просто ехали в Лондон. Мы заставим их выслушать нас.
        Патрик лишь застонал.
        — И у нас есть друзья, которые за нас заступятся,  — продолжал Джон, стараясь придать голосу уверенности, которую сам совсем не чувствовал.  — Соседи из Лакстоуна. Ты можешь написать им письмо. Или тете Саре. Даже миссис Армстронг непременно бы нам помогла, знай только, что произошло.
        Мысль о миссис Армстронг напомнила мальчику об окороке, который почтенная дама им дала с собой в дорогу много часов назад. Джон внезапно осознал, что снова проголодался. Нашарив свой узелок, он вытащил оттуда промасленный сверток.
        — Смотри, папа,  — сказал он, всовывая ломоть ветчины в безвольную руку Патрика.
        Тот весь передернулся.
        — Я о еде и думать не в состоянии. От этой вони меня так тошнит, что я и остатки пирога скоро утрачу.
        — Попробуй все-таки,  — посоветовал Джон с набитым ртом.  — Страх как вкусно. Даже вонища становится меньше — ну, самую чуточку.
        Патрик послушно сунул ломтик ветчины в рот.
        — Ты прав, Джонни. И в самом деле превосходно.  — Голос у него сразу же окреп.  — Почему бы и не полакомиться? Ведь это последняя вкусная еда, поскольку с завтрашнего дня нас будут кормить за счет Его величества.

        Глава 6

        Ночь тянулась медленно. Джон ворочался на жестких досках нижней палубы. В голове проносилась череда бессвязных и пугающих образов. Один раз ему удалось на несколько блаженных минут представить себе, будто он снова в Лакстоуне, но тут по ноге мальчика пробежала крыса, он вздрогнул и подскочил в ужасе. Перед внутренним взором Джона неотвязно представало лицо умирающего мистера Суини, того заколотого молодого человека, чье окровавленное тело лежало на мостовой эдинбургского переулка.
        — Одно утешение,  — прошептал Джон,  — наверняка призрак мистера Суини теперь будет преследовать мистера Нэсмита и сведет его с ума.
        — О, несомненно, несомненно,  — отозвался Патрик глухим, безжизненным голосом.
        Еще постоянно являлось бледное, зловещее лицо мистера Крича. Он буравил Джона острыми, пронзительными глазами, тянул к котомке длинные паучьи руки. Да он не просто мошенник, но еще и обычный ворюга, с горечью подумал Джон, вспоминая, как мистер Крич яростно дергал котомку у него с плеча в таверне. Вот ведь глупец, если воображает, что там полно денег. Гинея-другая, не больше, да куча старых, никому не нужных бумаг.
        Следом перед мысленным взором возникла контора адвоката. Джону так не хотелось заходить туда вместе с Патриком! Хотелось остаться с другими мальчишками на Хай-стрит, где как раз давал представление бродячий жонглер.
        В конторе оказалось до ужаса скучно и нудно. С досады Джон и не слушал, о чем там говорят взрослые. Но теперь лихорадочно пытался вспомнить. С самою начала всё было как-то странно. Когда Джон с Патриком вошли в тесную и душную контору, мистер Крич, Хэрриот Нэсмит и мистер Халкетт, стряпчий, сгрудились все втроем у стола, разглядывая лежавший там какой-то блокнот. Но стоило Баррам появиться, как Нэсмит торопливо потянулся к блокноту, однако стряпчий выхватил его прямо из-под носа Хэрриота и торопливо спрятал под грудой других бумаг.
        Все уселись, и начались долгие часы разбирательств. Джон ерзал на стуле, глядел в окно, мечтая поскорее снова оказаться на улице, да слушал, как тикают высокие и узкие часы в углу комнаты.
        «Ну почему я был таким дураком?  — спрашивал Джон теперь.  — Почему не слушал?»
        За весь бесконечный унылый вечер в разговорах вышла лишь одна передышка. С улицы кто-то позвал хозяина конторы. Хэрриот Нэсмит с мистером Кричем отправились посмотреть, кто это, а мистер Халкетт открыл подъемное окно и высунулся поговорить с ними. Порыв ветра подхватил лежавшие на столе бумаги, разворошил их — и часть листов упала на пол. Джон с отцом подобрали их и положили обратно на стол.
        А потом прения продолжались уже недолго. Хэрриот Нэсмит при помощи и поддержке загадочного мистера Крича становился всё напористее и злее, всё чего-то требовал, а Патрик выглядел все удивленнее и несчастнее. Наконец он поднялся.
        — Вы разорили меня, мистер Нэсмит,  — заявил он с благородною простотой.  — Лишили меня всего.
        Дрожащими пальцами он собрал разложенные на столе перед ним документы и спрятал их в котомку. И Джону наконец разрешили выйти из душной постылой конторы на улицу. Однако разочарованию его не было предела — жонглер уже закончил представление и ушел.
        Томительная ночь наконец подошла к концу. Блеклые лучи рассвета проникли в трюм, осветив несколько дюжин людей, скорчившихся и жмущихся друг к другу в этой мрачной зловонной норе. Сейчас узники повылезали из углов и закоулков, где спали, и теснились под решеткой, пытаясь вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Волосы у всех были взлохмачены, одежда измята, глаза пылали от ярости. Кто кричал, кто ругался, а несколько человек успели поскандалить и теперь лезли в драку. Сердце Джона снова наполнилось ужасом.
        Один высокий парень обеими руками вцепился в решетку и отчаянно затряс ее, так что по всему трюму разнеслось гулкое эхо.
        — Выпустите меня отсюда! Выпустите!  — кричал он срывающимся голосом.  — Моя жена умирает дома. Кто будет смотреть за детьми?
        Наверху показался какой-то человек. Джон разглядел белоснежные бриджи, алый сюртук с ослепительно белыми лентами перевязи крест-накрест и высокую шляпу с красно-белой кокардой.
        — Отец, там солдаты,  — прошептал он Патрику.
        Их ночной приятель громко фыркнул.
        — Солдаты? Никакие они не солдаты. Военные моряки, чтоб им лопнуть. Ты на них еще насмотришься.
        Парень, сжимавший прутья решетки, закричал от боли, когда моряк наступил ему на пальцы.
        — А ну прекратите шуметь!  — гаркнул моряк.  — Этак вы всё равно ничего не добьетесь. Отныне вы на флоте, парни. Усвойте это раз и навсегда, а не то всех в кандалы. Сержант, поднимите решетку. Нет, собаки, полегче. Подниматься медленно, спокойно, по одному. И никаких фокусов. Если кто-нибудь что выкинет, это будет считаться бунтом — и виновника повесят на рее.
        Сжимая узел и перекинув котомку через плечо, Джон вскарабкался по отвесному трапу за Патриком и вылез на палубу, щурясь на яркий свет и дрожа от утренней прохлады. На палубе уже теснилась небольшая толпа рекрутов поневоле. Жалкую кучку новобранцев окружал строй красных мундиров, дула мушкетов ощетинились острыми штыками. Застывшие по стойке «смирно» военные моряки внушали трепет.
        — Давай-ка сюда, парень. Покажись врачу.
        Джона подтолкнули в спину. Мальчик неловко шагнул вперед. Он оказался перед столиком, за которым сидел корабельный врач, он что-то торопливо записывал в толстенном гроссбухе.
        — Возраст?  — спросил он, не поднимая глаз.
        — Двенадцать.
        — Двенадцать, сэр,  — рявкнул моряк, стоявший за спиной у врача.
        — Ладно, сержант, и так сойдет,  — устало отмахнулся врач и повернулся к Джону.  — Открой рот.
        Джон испуганно повиновался.
        Врач наскоро заглянул ему в рот.
        — Лихорадка? Понос? Язвы?
        — Нет.  — Перехватив взгляд сержанта, Джон торопливо добавил: — Сэр.
        — Отлично. К флотской службе годен.  — Сказал врач и что-то записал в толстом гроссбухе.  — Следующий!
        Джон сдвинулся вперед, а его место занял Патрик. Теперь мальчик стоял у самой бортовой сетки, что огораживала палубу, и сквозь дыры различал берег. Маленький Лейтский порт, уютно пристроившийся у кромки моря, казался заманчиво близким.
        — Даже не думай,  — внезапно произнес ворчливый голос за спиной мальчика.
        Джон обернулся. Позади него стоял еще один военный моряк, солидный и пожилой. Он показал наверх, на мачту. Примерно на середине ее располагалась платформа, на которой виднелся очередной красный мундир. Джон различил очертания мушкета.
        — Кто попытается прыгнуть, получит пулю в спину,  — с видимым удовольствием проговорил моряк, но, увидев, как вздрогнул Джон, продолжил уже добрее: — Взгляни-ка туда, паренек.
        Джон проследил, куда моряк указывал пальцем. В Лейтской гавани на всех парусах шел величественный военный трехмачтовик. Нос корабля взрезал зеленые волны, по бокам тянулись полосы мягкой пены. На вершинах мачт развевались вымпелы, на оснастке трепетал яркий сигнальный флаг. До берега кораблю оставалось не более четверти мили — и расстояние стремительно сокращалось.
        — Он же разобьется о стену гавани!  — вскрикнул Джон.
        — Корабль Его величества «Бесстрашный»-то? Только не он!  — презрительно фыркнул моряк.  — Хочешь увидеть настоящее мастерство, тогда смотри.
        На боку корабля сверкнула какая-то яркая вспышка, следом за ней поднялся легкий дымок, а раздавшийся секундой позже раскат грома заставил Джона вздрогнуть.
        — Французы! Это же вражеский корабль! Они открыли огонь!
        Моряк рассмеялся:
        — Не болтай глупостей, мальчик. Это всего-навсего орудийный салют. Чтобы все знали об их прибытии. А теперь смотри.
        Джон увидел, что на корабле кишит масса народу. Матросы были повсюду: толпились на палубе, карабкались вверх по такелажу, балансировали на деревянных реях, к которым крепились паруса. Проворно скользя по волнам, величественный корабль повернул к ветру, и Джон увидел, как якорь с всплеском ушел под воду. В то же самое время моряки наверху дружно, как один, подтянули паруса и аккуратно привязали их к реям А через миг «Бесстрашный» уже тихо и мирно покачивался на волнах, флажки и вымпелы безвольно повисли.
        Вопреки всему Джон не мог подавить восхищения. Быть может, очень скоро он сам окажется на таком вот корабле, будет, как те матросы, сновать по вантам. Мысль устрашила его, но вместе с тем и почти преисполнила восторга.
        Мальчик обернулся, выглядывая отца. Патрик всё еще стоял возле врача и, к удивлению Джона, улыбался. В груди мальчика разгорелась безумная надежда. Неужели отец сумел сделать невозможное? Неужели их освободят? Подныривая под натянутыми канатами и огибая прочие препятствия, Джон кинулся туда.
        — Папа, что происходит? Нас отпускают?
        Улыбка на лице Патрика поблекла.
        — Нет, Джонни. На это шансов никаких. Но наш превосходный доктор обнаружил, что я не слишком-то гож для матросской работы. А по крайне удачному стечению обстоятельств как раз сейчас требуется писарь капитану на борту… как, любезнейший сэр, называется этот корабль?
        Врач уже снова склонился над гроссбухом и ответил, не поднимая глаз:
        — Корабль Его величества «Великолепный».
        — Корабль Его величества «Великолепный»!  — восторженно повторил Патрик.  — Выходит, самые страшные мои кошмары всё же не сбудутся. Капитанский писарь! У меня будет своя каюта, где, Джонни, безусловно, отлично разместишься и ты…
        Врач резко поднял голову;
        — Разместится в вашей каюте? Этот вот мальчик?
        — Это мой сын,  — просиял Патрик.  — Должно быть, вы просто не осознали этого. В высшей степени несчастливые обстоятельства вынудили нас на столь отчаянный шаг…
        — Об этом и речи быть не может.  — Врач, временно сделавшийся жертвой обаяния Патрика, снова утратил к нему какой бы то ни было интерес.  — На борту «Великолепного» полный комплект юнг. Ваш сын отправится на «Бесстрашный». Я как раз только что слышал, как там дали залп. Скоро оттуда пришлют шлюпку за пополнением.
        Краска отхлынула у Джона с лица. Патрик тоже залился мертвенной бледностью.
        — Разлучены!  — вскричал Патрик.  — Нет, нет, дорогой мой сэр, это решительно невозможно! Мое единственное дитя, всего лишь двенадцати лет отроду!
        Врач покачал головой:
        — Смиритесь, мистер Барр. Я сделал для вас всё, что мог. Вы везучий человек. Шансы простого рекрута попасть в писари к самому капитану крайне малы. Но чудес я не творю.  — Он поглядел на Джона и улыбнулся, точно увидел его в первый раз.  — Ты паренек крепкий. На «Бесстрашном» тебе будет хорошо. Превосходный корабль с весьма уважаемым капитаном, отменной дисциплиной и довольной командой. Они сделают из тебя человека, юный Джон. Когда-нибудь ты еще будешь меня благодарить. А теперь, пожалуйста, отойди. Сегодня у меня еще уйма работы.

        Глава 7

        Следующие несколько часов прошли в оцепенении и полном смятении духа. Патрик был так ошеломлен новым ударом судьбы, что не мог вымолвить и слова — лишь немо бродил по пятам за сыном, которого увели, чтобы выдать матросскую одежду. Лишь когда Джон облачился в не по росту длинные белые штаны, рубашку с длинным рукавом, жилет и коротенькую синюю курточку, Патрик снова обрел дар речи.
        — Слово даю, Джонни,  — надтреснутым голосом промолвил он, завязывая на загорелой шее сына красный шейный платок и водружая на копну густых белобрысых волос соломенную шляпу.  — Теперь ты заправский моряк. Видела бы тебя твоя мать, бедняжка…
        Он отвернулся и звучно высморкался в носовой платок.
        Джон наклонил голову, осматривая себя. Новая одежда словно бы сделала его совсем другим человеком, на несколько лет старше. И, несмотря на страх перед скорой и неминуемой разлукой с отцом, мальчика пробрала дрожь радостного возбуждения. Он расправил плечи. Недавно он сильно вырос, и старая одежка изрядно жала ему в плечах. Зато новая куртка свободно болталась — на вырост.
        Отец с сыном перебрались в тихий уголок палубы, подальше от криков, свистков и сутолоки. Теперь к кораблю одна за другой потянулись шлюпки и суденышки, привозящие припасы и посыльных, а увозящие группки новоиспеченных моряков. Где-то глубоко-глубоко в животе у Джона накрепко угнездилась щемящая, глухая тоска, но мальчик видел: Патрику еще хуже.
        — За меня не волнуйся, папа,  — озабоченно произнес он.  — Со мной всё будет хорошо. Мы уж как-нибудь придумаем способ снова быть вместе. Надолго они нас не разлучат.
        Патрик лишь застонал.
        — Эй, парень! Бери-ка. Это твое.
        Матрос, что помогал выдавать форму, протянул мальчику его заново перевязанный узелок, заметно увеличившийся в размере — ведь теперь там лежала еще и старая одежда, а также запасной комплект морской формы.
        — Спасибо,  — отсутствующе поблагодарил Джон, беря из рук моряка сверток и снова поворачиваясь к отцу.
        Пронзительная трель свистка возвестила о прибытии очередного суденышка, и еще несколько человек поднялись на борт приемного корабля.
        — Всё пополнение на корабль Его величества «Бесстрашный»!  — разнесся по палубе громкий повелительный крик.  — По лодкам! Живей, ребята, пошевеливайтесь!
        — Уже! Нет! Нет!  — вскричал Патрик, сжимая Джона в объятиях. Но тот отчаянно забился, стараясь вырваться. И в этот момент за спиной отца он увидел два пронзительных черных глаза и вытянутое бледное лицо. От страха сердце мальчика бешено забилось.
        — Отец, пусти! Там мистер Крич!
        Их недруг, в свою очередь, тоже увидел Барров и теперь проталкивался сквозь плотную толпу на палубе. За спиной у него виднелись двое военных.
        — Вон он, вор!  — Голос мистера Крича звучал резко и визгливо.  — Я, так уж и быть, согласен с тем, что его не могут отдать в руки правосудия, как он того заслужил, но всё равно настоятельно требую, чтобы мне возвратили украденное им имущество.
        Патрик уставился на него. На лице его изумление боролось с негодованием.
        — Вор? Сперва меня обвиняют в убийстве, а теперь еще и в воровстве? Да как вы смеете, сэр? Как вы смеете?
        — Кожаная котомка,  — указал мистер Крич своим сопровождавшим.  — Бумаги в ней принадлежат мне. И я требую, чтобы он немедленно их вернул.
        Гнев Патрика сменился презрением. Расправив плечи, мистер Барр исполнился величавого достоинства.
        — Вы, сэр, лжец и мошенник. Котомка, вами помянутая, содержит документы, имеющие важность лишь для меня: несколько писем, оставшихся на память о дорогой моей жене, да несколько бумаг касательно моего поместья… ах да, моего бывшего поместья. Джонни, открой котомку. Покажи джентльменам ее убогое содержимое.
        Джон посмотрел на стол, куда положил котомку перед тем, как переодевался. Ее там не было. Он заглянул под стол, поискал на палубе рядом, сунулся за стоявший рядом бочонок. Котомки нигде не было видно.
        — Но она только что лежала здесь! Папа, она пропала! Ее кто-то украл! Тот матрос, что завязывал мне узел, небось он и взял!
        Рука мистера Крича метнулась вперед. Пальцы до боли сжали плечо Джона.
        — Даже не думай меня обмануть! Давай котомку! Живо!
        Джон попытался высвободиться, однако мистер Крич стиснул его еще больнее.
        — Да ее у меня нет! Разве не видите? Ее тут нет! Отец, ну скажи ему!
        Патрик с неожиданным для него проворством и силой стряхнул руку мистера Крича с плеча Джона. Сам он, похоже, отнесся к потере котомки философски.
        — Стыдитесь, сэр,  — уничтожающе заявил он,  — столь подло нападать на невинного мальчика. Зачем вы хотите снова ограбить нас, лишить и последнего? Из-за вас я уже и так потерял и дом, и доброе имя, и сына. Утрата остальных жалких пожитков в сравнении с этим для меня ничто. Я даже рад, что вмешательство судьбы лишило меня котомки раньше, чем вы успели запустить туда свои грязные руки!
        — Обыщите корабль!  — с отчаянием в голосе завопил мистер Крич и повернулся к одному из моряков.  — Я настаиваю, я требую обыскать корабль! Плачу вдвойне.
        Моряк беспокойно оглянулся по сторонам.
        — Потише, сэр, прошу вас. Больше мы вам ничем помочь не можем. Мы и так уже сильно рискуем. Если капитан узнает, ему это очень не понравится. Пойдемте с нами. Тут уже ничего не поделаешь.
        Он со своим товарищем ухватили мистера Крича под руки и силой повели прочь.
        Сквозь остающийся за ними просвет в густой толпе Джон различил группу людей, конвоируемых к борту корабля.
        — Мне пора, отец.  — Голос его дрожал.
        Не в силах более затягивать муку прощания, он быстро обнял отца за шею, подхватил свой узелок и кинулся через палубу к кучке рекрутов, которых нетерпеливые конвоиры подгоняли вниз, в маленький одномачтовик, подпрыгивающий на волнах возле борта приемного корабля.
        Он уже собирался спускаться за всеми, как вдруг какой-то рослый мужчина ухватил его ухо и пребольно вывернул.
        — Эй, ты, как тебя звать?
        — Джон Барр. Сэр.
        Верзила сверился со списком в руке.
        — Приписан к «Бесстрашному»?
        — Да, сэр.
        Верзила отыскал его имя в списке и внимательно поглядел на Джона сверху вниз. Его пронзительные, холодные светло-голубые глаза были посажены слишком близко друг к другу. Спереди на черной шляпе пламенели слова «Корабль Его величества „Бесстрашный“».
        — Ну тогда ты еще успеешь познакомиться с моей тростью, пока не повзрослеешь.
        Джон удивленно уставился на своего обидчика Да что он такого сделал? Послушать этого верзилу, можно подумать, Джона уже поймали с поличным на нарушении дюжины-другой правил.
        Честный взгляд мальчика, похоже, лишь разъярил верзилу. Лицо того налилось зловещим румянцем.
        — У тебя наглые глаза, Джон Барр. Я буду следить за тобой. Уж я тебя пообломаю, коли придется, Джон… Барр.
        Он выпустил ухо мальчика и подтолкнул его в спину. Тот так быстро полез по лестнице, что оступился, чуть не упал и неуклюже спрыгнул на дно суденышка, отчего оно заходило ходуном.
        Там уже сидело с дюжину рекрутов, шесть военных моряков с мушкетами наготове и восемь моряков на веслах. Руки у моряков были сильными и мускулистыми, длинные волосы заплетены в спускающиеся по спине косички.
        — Поосторожнее, сухопутная крыса!  — весело крикнул один из них Джону.  — Еще отправишь нас всех к морскому дьяволу! Садись возле меня и не ерзай.
        Похоже, он заметил, как печально и несчастно лицо мальчугана.
        — Эй, не вешай носа! Ты плывешь на «Бесстрашный»! Гордость самого Нельсона упокой Господь его душу. Мы сражались при Трафальгаре[1 - 21.10.1805, у мыса Трафальгар около г. Кадис (Испания), во время войны Франции против 3-й антифранцузской коалиции английский флот адмирала Г. Нельсона разгромил франко-испанский флот адмирала П. Вильнева, что обеспечило господство английского флота на море.], да-да, с самой «Викторией». Лучше «Бесстрашного» во всем флоте корабля не сыщешь, верно, парни?
        — Верно, кабы тебя на борту не было!  — отозвался другой моряк. Остальные так и покатились со смеху.
        Прижимая к себе узелок с вещами, Джон всё глядел наверх, на нависающий над ними борт приемного корабля, надеясь напоследок еще хоть раз увидеть отца. Но вместо этого увидел нечто такое, что его сердце болезненно сжалось.
        Мистер Крич был всё еще на корабле. И теперь разговаривал с тем самым верзилой, что так больно выкручивал ухо Джону. Головы их почти соприкасались, словно верзила и эдинбургский проныра обсуждали что-то очень секретное. И словно они давно и хорошо знали друг друга.
        — А кто это там наверху?  — спросил Джон моряка, сидевшего рядом с ним.  — Тот, с пронзительными голубыми глазами?
        Моряк смачно выплюнул в воду струю табачной жвачки.
        — Мистер Хиггинс, вот кто. И ежели хочешь послушать мой совет, держись от него подальше. Помощник боцмана. Коли кого невзлюбит, тому несдобровать.
        Мистер Хиггинс уже и сам спускался в шлюпку. Моряки почтительно подождали, пока он не занял своего места на борту, откуда мог озирать всех, включая и новых членов экипажа «Бесстрашного». Потом гребцы дружно оттолкнулись веслами от приемного корабля.
        Джон позабыл обо всем и обо всех. Он глядел наверх, на палубу, где наконец появилось лицо Патрика.
        «До свидания, отец,  — повторял мальчик про себя.  — До свидания, до свидания».
        Гребцы налегли на весла. Полоска воды меж шлюпкой и большим кораблем увеличивалась с пугающей скоростью. Джон не сводил глаз с отца, пока мог еще различать его лицо в общей массе остальных моряков, а потом отвернулся и стал глядеть в море, чтобы никто не увидел стоящие у него в глазах слезы.

        Глава 8

        Шлюпка приближалась к огромному кораблю. Глядя в сторону, Джон из последних сил удерживал рвущиеся наружу слезы. Он почти обезумел от горя и страха. Колышущееся под дном шлюпки море, высокий грозный борт линейного корабля словно явились из ночных кошмаров. Но он знал: всё это на самом деле. Знал: новая реальность готова уже поглотить его, а всё знакомое и привычное будет безжалостно отнято, отброшено прочь.
        Когда шлюпка глухо ударилась о деревянный борт «Бесстрашного», добродушный моряк рядом с мальчиком подтолкнул своего маленького соседа в бок:
        — Выше нос, дружище! Давай-ка совладай со слезным приливом и надрай щеки как следует. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя там все увидели с такой кислой рожей? Недаром ведь говорится, первое впечатление дорогого стоит. Давай выбрось хандру за борт, покуда мистер Хиггинс Кислорожий не взялся за трость,  — вот мой тебе совет.
        Джон уловил только половину этой короткой речи, но общий смысл ее был вполне ясен, а дружеская улыбка моряка хоть немного подбодрила совсем приунывшего мальчугана. Он выпрямился, сглотнул подступавшие к горлу слезы, вытер рукавом лицо и скривил губы в некотором подобии улыбки. Этот человек прав. Подняться на борт зареванным мальчишкой было бы полной катастрофой.
        Джон набрал в грудь побольше воздуха, ухватился за канат и полез вверх по лестнице из веревок и планок так быстро, как только мог. Не успев опомниться, он уже стоял на палубе под низким навесом и в полном смятении таращился на дикий разгул вокруг.
        Первым, что поразило мальчика, был дикий шум. Крики, визг, взрывы пронзительного пьяного хохота, грохот катящихся по деревянным доскам бочонков, стук где-то внизу, в трюме, хриплые возгласы какой-то здоровенной яркой птицы, даже мычание коровы — всё это сливалось в чудовищную какофонию. Перекрывая всё это, раздались внезапный звон колокола, громкий сигнал свистка и передаваемые по цепочке приказы: «Наверху! Сушить паруса!»
        В открытые пушечные порты, что тянулись по обеим сторонам батарейной палубы, проникало совсем немного света, да и тот почти полностью загораживали массивные стволы орудий, длинных черных пушек, покоящихся на снабженных колесами тяжелых лафетах. Однако не вид этих грозных орудий заставил Джона застыть столбом, разинув рот и вытаращив глаза, а присутствие на корабле женщин. Их были десятки и десятки — низкие и высокие, толстушки и худышки, красотки и простушки, но все разряженные в яркие дешевые платья с глубоким вырезом. Это их пронзительные голоса слышал Джон, это их каблуки стучали по палубе, когда девицы отплясывали и скакали с моряками, многие из которых уже напились в стельку. Ни в одном из кошмаров минувшей тревожной ночи мальчику не могло привидеться ничего подобного. В полном ужасе он увидел, как одна из женщин задирает юбку. Щеки Джона залил горячий румянец, и мальчик торопливо отвернулся.
        — Да что с тобой, парень? Посторонись, не то получишь пробоину в борту,  — раздался хриплый голос у него за спиной, и, обернувшись, Джон увидел высоченного моряка, согнувшегося под тяжестью закинутого на спину огромного сундука. Мальчик поспешно шарахнулся в сторону, пропуская его, и здорово ударился при этом о деревянную перегородку.
        — Посторонись, посторонись!  — кричал гигант, пробиваясь сквозь колышущуюся массу девиц и моряков.  — Капитанский багаж! Посторонись!
        На борт тем временем поднялись остальные рекруты. Навстречу им вышел сержант. Охранявшие их военные моряки, завидев начальство, выстроились по стойке «смирно». В длиннополых красных мундирах и щегольских черных шляпах они выделялись среди царящего вокруг беспорядка, точно раскаленные докрасна кочерги в зарослях терновника.
        — Ты… Джон Барр,  — прогремел голос, которого мальчик уже начал бояться. Резко развернувшись, Джон увидел в пугающей близости от себя мистера Хиггинса.  — Кто отдал тебе приказ первым подниматься на борт? Кто тебе велел высовываться? Какая наглость! Я тебе покажу!
        При этих словах он со всех сил ударил Джона по плечам короткой и толстой тростью из ротанга. Мальчик закусил губу, стараясь не выдать, как ему больно.
        — Мистер Хиггинс! Мистер Хиггинс!  — Мальчик немногим повыше и постарше Джона, с кудрявыми светлыми волосами и конопатым носом, пробирался к ним через толпу.  — Мистер Эрскин выражает свое почтение и спрашивает, не приведете ли вы новых рекрутов на сортировку.  — Мальчик опасливо покосился на помощника боцмана и торопливо добавил: — Сэр.
        Он повернулся к Джону, несколько мгновений с нескрываемым любопытством его разглядывал, а потом подмигнул. Джон успел только улыбнуться в ответ, но заметил, что моряки уже прорезали себе путь через толпу, а новобранцы угрюмо волочились за ними.
        Пристроившись рядом с Джоном, юнга-посыльный вместе с ним перелезал через мотки канатов и стеллажи с пушечными ядрами, взбирался по трапам и огибал грузчиков, согнувшихся под тяжестью корзин и ящиков.
        — Меня зовут Том Тодд,  — представился он на ходу.
        — А я Джон. Джон Барр.
        — Выходит, шотландец, навроде меня?
        — Ну разумеется, шотландец! А кто же еще?
        Ответ Джона прозвучал куда более возмущенно, чем мальчик хотел, но Том Тодд только засмеялся.
        — Ох, на этом корабле ты можешь быть кем угодно, просто кем угодно. Большинство тут англичане, но есть ирландцы, а еще португальцы и американцы. О, и несколько африканцев тоже есть.
        — Африканцы? Ты имеешь в виду негров? Никогда их не видел. Они и вправду черные?
        — Ага. Сам увидишь.
        — Ты и в Африке бывал?
        Том напустил на себя важный вид.
        — Нет, зато был в Америке. И в Испании, и в Португалии. Может, и ты туда попадешь.
        Они посторонились, уступая дорогу еще двум мальчикам, всего на год-другой старше Джона, зато выряженные в безукоризненно чистые белые бриджи, длиннополые синие мундиры с золочеными галунами на стоячих воротничках и черные глянцевые шляпы.
        — Офицеры. Гардемарины,  — пробормотал Том, почтительно дергая себя за светлый вихор.
        Джон прикусил губу. Если бы Патрик, будучи еще владельцем Лакстоуна, вздумал отправить сына на флот, Джон бы сейчас тоже был гардемарином и щеголял в красивой форме, с серебряными пряжками на башмаках.
        Один из гардемаринов поймал на себе взгляд Джона и недовольно нахмурился. Джон неохотно последовал примеру нового товарища и поклонился. Гардемарин еле заметно кивнул и зашагал дальше.
        Рекруты оказались в менее людной части корабля, где за столом сидела группка офицеров.
        — Вот мистер Эрскин, первый помощник,  — прошептал Том, показывая на офицера слева, чья форма, еще более великолепная, чем у гардемаринов, блистала медными пуговицами и золотыми галунами. Полуотвернувшись, первый помощник беседовал о чем-то со стоявшим рядом седовласым старым моряком, так что Джон видел лишь его профиль — решительный, горделивый, с твердыми губами и веселыми морщинками у глаз. Но в следующий миг мистер Эрскин обернулся — и Джон ахнул и невольно отшатнулся на шаг. По левой щеке первого помощника тянулся чудовищный шрам — от угла глаза к носу и ниже, растягивая левую половину рта в волчьем оскале. Сердце Джона сжалось.
        — Знаю, знаю, им можно младенцев в колыбелях пугать,  — зашептал Том.  — Но мистер Эрскин парень что надо. Был ранен при Трафальгаре, сражался бок о бок с самим Нельсоном! Двух французов одним выпадом заколол. Нанизал, как…
        Он резко умолк, когда рука мистера Хиггинса грубо ухватила его за плечо. Том проворно вывернулся и отскочил на безопасное расстояние от грозной трости.
        — Отправляйся-ка назад на свое место, парень,  — прорычал мистер Хиггинс,  — не то…
        Но Том, не дожидаясь окончания угрозы, уже скрылся в ближайшем люке.
        Появление моряков с новобранцами отвлекло офицеров от разговора, и они повернулись к пришедшим. Несчастные рекруты один за другим называли свои имена и род занятий, после чего им предписывались те или иные новые обязанности на корабле. Вскоре из большой толпы осталась лишь маленькая группка еще не распределенных рекрутов, в число которых входил и Джон.
        Офицеры отодвинули стулья от стола и принялись подниматься, и мальчик решил уже, что про него совсем забыли, как грубая рука мистера Хиггинса вытолкнула его вперед.
        — Мальчишка, сэр,  — с угодливой улыбкой обратился он к первому помощнику.  — Завербован вчера. Нуждается в том, чтобы в него вколотили капельку почтительности. Я подумываю оставить его при себе. Паршивец, что мне прислуживал, дал тягу в Ярмуте.
        Внутри Джона всё так и перевернулось от ужаса.
        Здоровый глаз мистера Эрскина внимательно оглядел мальчика.
        — Твое имя?
        — Джон Барр.  — Джон впился глазами в людей за столом, отчаянно выглядывая хоть один признак сочувствия, хоть одно доброжелательное лицо, хоть какую-то надежду на избавление.
        — Читать и писать умеешь, Джон Барр?
        — Да, сэр.
        — Так-так. И до сих пор ты никогда не бывал в услужении?
        — Нет, сэр, никогда.
        Сосед мистера Эрскина, с маленьким и круглым, сморщенным, точно обезьянья мордочка, лицом, вдруг оживился.
        — А математику ты учил?
        — Да, сэр. В школе, пять лет.
        Человечек метнул в мистера Хиггинса враждебный взгляд, в котором читалось неприкрытое торжества.
        — Смышленого ученика для артиллерийского дела сыскать нелегко, мистер Эрскин. Я бы, пожалуй, взял его себе. Судя по тому, как оно всё идет, они нам понадобятся.
        — Тогда пускай идет к вам, мистер Таус,  — легко согласился мистер Эрскин.  — Его ждет карьера бомбардира. Слышал, Джон? Ты отправляешься под начало мистера Тауса, нашего главного бомбардира, и будешь повиноваться ему во всем.
        Не успел он договорить, как кругом разнеслись крики, щелканье каблуков военных, берущих под козырек, а через миг на палубе показалась невысокая крепкая фигура.
        — Капитан. Это капитан Баннерман.
        С первого взгляда казалось совершенно непостижимым, как такой нелепый и смешной с виду коротышка способен вызывать уважение, которое Джон читал на всех лицах вокруг себя. Хотя щеки и подбородок капитана Баннермана были чисто выбриты, из ушей и ноздрей торчали клочки волос, а черные густые брови ощетинились, точно два сердитых ежа. Однако все, кроме рекрутов, торопливо выпрямились по стойке «смирно» и отдали честь.
        Глаза капитана пробежали по жалкой кучке новобранцев перед ним, и челюсти заходили ходуном, как будто зрелище это ему весьма не понравилось. Однако в глазах презрения не было. Джону показалось даже, будто в них отразилась жалость.
        Капитан Баннерман на миг остановился, дожидаясь, пока все смолкнут, а потом поднялся на первую ступеньку трапа позади себя и прокашлялся.
        — Знаю,  — начал он,  — большинство из вас завербовано на службу Его величеству совсем недавно, причем против своей воли. И сегодня вам очень грустно.  — Голос у него оказался зычный и хорошо поставленный. Кое-кто из новобранцев горестно застонал и закивал головой.  — Но вас, парни, привели сюда ради благородного дела. Французы уже у самых наших дверей. Бонапарт огнем и мечом пронесся по всей Европе. И если не дать ему укорот, его солдаты скоро уже будут маршировать по улицам милых нам городов и деревень, поджигая, грабя и насилуя.
        Голос капитана раскатывался кругом, а глаза на миг остановились на Джоне — и мальчик прочел в этих глазах такой яростный энтузиазм, что по всему телу у него невольно пробежала дрожь ответного жара.
        — И хотя сегодня вы, скорее всего, проклинаете судьбу, что привела вас сюда, завтра благословите ее, ибо уже сейчас вы — все до единого — члены команды военного корабля, вы присоединились к экипажу корабля Его величества «Бесстрашного», лучшего корабля в лучшем на свете флоте, ветерана Трафальгарской битвы, удостоенного похвалы самого Нельсона. С вами здесь будут обходиться великодушно и щедро. Вы научитесь быть настоящими моряками, бесстрашными в битве и в труде, а когда великая война закончится, вы сможете покинуть судно и возвратиться к вашим семьям, зная, что спасли их от ужасной участи и послужили отечеству, как верные и преданные сыны. Мистер Эрскин, продолжайте распределение.

        Глава 9

        Когда Джон трусил по пятам за мистером Таусом, главным бомбардиром, к своему новому месту назначения, разгул на нижней палубе лишь усилился. Мистер Таус, миниатюрный и шустрый, двигался легко и проворно, точно кошка. Пару раз за дорогу он обернулся проверить, не отстал ли Джон, и всякий раз награждал мальчика ободряющей улыбкой, от которой его и так морщинистое лицо морщилось еще сильнее.
        Переступая через тела упившихся вдрызг моряков, уворачиваясь от столкновения с лихо отплясывающими женщинами и подныривая под низкие балки, мистер Таус наконец достиг занавеса из парусины, что отделял нижнюю оружейную палубу от тесного закутка на корме судна. Подняв полог занавеса, мистер Таус шагнул внутрь, а Джон за ним.
        Лишь самые скудные лучи солнца проникали через кормовые орудийные порты. Дула двух огромных пушек грозно указывали в море. Оставшееся небольшое пространство было загромождено ящиками и решетками, коробками и сундуками. С низкой балки свисала тусклая лампа, и в ее тусклом свете Джон различил обращенные к нему лица четырех мальчиков. Четыре пары глаз с любопытством разглядывали его с ног до головы.
        — Джон!  — воскликнул Том Тодд, вскакивая с сундучка, на котором сидел.  — Будешь столоваться с нами?
        — Столоваться? Как это?  — удивленно переспросил Джон.
        Невысокий тощий парнишка, близкопосаженные глаза которого рассматривали Джона без тени дружелюбия, насмешливо протянул:
        — Маленький джентльмен! Сухопутная крыса! И претупая. Я бы за такого, как он, много не дал.
        — Придержи свой змеиный язык, Нат Клейпол,  — обрезал его мистер Таус раздраженно кивнув.  — Джон Барр будет столоваться с вами. Это значит,  — пояснил он, поворачиваясь к Джону и подкрепляя каждое слово энергичным взмахом пальца,  — что ты ешь здесь, спишь здесь, работаешь здесь и учишься здесь. Теперь ты один из моих подчиненных, а это значит, что ты делаешь всё, что я велю.  — Он помолчал и добавил, грозно нахмурясь: — Даже если я велю тебе вырядиться в женское платье и станцевать хорнпайп[2 - Танец английских моряков.].
        Джон встревожился, но остальные мальчишки заулыбались.
        — Или вскарабкаться на грот-мачту, распевая «Правь, Британия, морями»,  — выкрикнул Том.
        — Именно,  — с полной серьезностью кивнул мистер Таус.
        — Или прыгнуть за борт и утопиться,  — пробормотал Нат Клейпол, но так тихо, что никто, кроме Джона, его не услышал.
        — Или,  — начал третий паренек, юный здоровяк, лоб которого так и сморщился от усилий выдумать что-то особенно остроумное,  — или…
        — Всё, что ни скажешь, Дейви,  — отозвался мистер Таус, хлопнув его по плечу.  — А теперь, молодые люди, время обедать и, коли не ошибаюсь, мистер Джейбез Бартон уже готов вас порадовать чем-нибудь вкусненьким.
        При этих словах парусиновый занавес поднялся, и на корме появился крупный светловолосый мужчина, помощник бомбардира. В одной руке он нес деревянное ведерко, а в другой — несколько краюх хлеба. Но больше всего поразил Джона большой переливающийся всеми цветами радуги попугай, что сидел на плече Джейбеза, ласково пощипывая хозяина за ухо. Однако в следующий момент в ноздри мальчику ударил запах жаркого из солонины — и Джон понял, что здорово проголодался. Просто-таки как волк.
        Мальчики расселись по сундучкам, что служили им вместо скамеек. Стол был уже накрыт к обеду. Вслед за всеми направился к столу и Джон, хотя и слегка робея. Только тут он впервые сумел как следует рассмотреть четвертого ученика бомбардира. Щупленький, росточком поменьше всех остальных, темные волосы заплетены, по моряцкому обыкновению, в косичку. Черные внимательные глаза поначалу глядели настороженно, но, встретившись с синими глазами Джона, словно оттаяли. Мальчик дружелюбно улыбнулся новенькому.
        — Я Кит,  — представился он.  — Слуга мистера Тауса.
        Рядом с Натом Клейполом как раз оставалось свободное место. Джон сунулся было туда, но Нат поспешно выставил вбок острый локоть, а сам демонстративно отвернулся.
        Кит бросил на товарища сердитый взгляд и подвинулся. Джон с благодарностью сел рядом с ним.
        — Вижу, еще один паренек?  — заметил человек с попугаем. Говорил он врастяжку, как уроженцы западных частей Англии.  — Ей-ей, эти мальчишки из пушек, что ли, выскакивают. Как ни взгляну, их всё больше и больше!
        Когда он наклонился, чтобы поставить перед Джоном дополнительную миску и кружку, попугай заверещал и захлопал крыльями, продемонстрировав роскошные алые перья и выпустив из-под хвоста длинную струю зеленого помета, угодившую ровнехонько на стол.
        — Нехорошо, Горацио[3 - Горацио звали адмирала Нельсона.]. Ай-ай-ай, как нехорошо,  — укоризненно промолвил Джейбез, вытаскивая грязную тряпку и вытирая стол.
        — Как его зовут? Горацио?  — осмелился спросить Джон.
        — Ну да. Это не я ему такое имечко-то выдумал. Это мистер Эрскин. Говорит мне: «Экая у вас птичка красивая, Джейбез. А как ее звать?» А я ему: «Попугай, сэр». Он мне: «Попугай? Что за имя такое — „попугай“? Назови его лучше Горацио». А я ему: «Есть, сэр». Вот он теперь Горацио, да так Горацио и помрет.
        Он уже успел шлепнуть в миску Джона щедрую порцию жаркого. Джон торопливо взялся за ложку, чувствуя, что буквально умирает с голоду, но не успел даже попробовать, как Нат Клейпол навалился на стол и, притворившись, будто потерял равновесие, резко толкнул миску Джона. Она заскользила и непременно упала бы, вывалив всё содержимое прямо на колени Джону, не подхвати ее Кит.
        — Ох ты боже мой, как неудачно вышло,  — заявил Нат, поглядывая вокруг с таким видом, точно рассчитывал на всеобщее одобрение, но остальные мальчики даже не обернулись. Нат покраснел и принялся быстро-быстро поедать свою порцию, так крепко зажав левой рукой ломоть хлеба, точно боялся, что кто-то отнимет.
        Мистер Таус и Джейбез Бартон с несколькими младшими бомбардирами уселись за вторым подвесным столом у соседней пушки, оставив мальчиков самих разбираться меж собой. За едой никто не проронил ни слова. И хотя подлива оказалась слишком соленой, мясо жестким, а хлеб черствым, Джон проглотил свою порцию с жадностью.
        Закончив есть, он поднял голову и обнаружил, что все глаза устремлены на него.
        — Ты никогда прежде не был в море?  — спросил Кит. В голосе его слышался легкий иностранный акцент.
        — Нет,  — ответил Джон,  — и даже не хотел. Но вчера моего отца насильно забрали в рекруты, а мне больше идти было некуда, вот я тоже завербовался.
        — И где теперь твой папаня?  — поинтересовался Том.
        — Его отправили на другой корабль. На «Великолепный»,  — угрюмо буркнул Том.
        — О, «Великолепный». Неплохой корабль. Только всего шестьдесят четыре пушки. А у нас семьдесят четыре,  — похвастался Том.
        — Отцу сказали, он будет капитанским писарем.
        — Капитанским писарем!  — передразнил Нат.  — Офицером! Ну всё, ребята, теперь следите за собой. Не забывайте о хороших манерах. Папаша мистера Джона — офицер.
        Том повернулся к нему;
        — Хорош, Крысья морда! Злобный ты жабеныш.
        Нат взял свой перочинный ножик и кусок бечевки и, повернувшись ко всем остальным спиной, начал что-то плести.
        — Это твой узелок, Джон?  — спросил Кит.  — У тебя нет сундучка, чтобы хранить свои вещи?
        — Можешь в мой класть,  — предложил Том.
        — У тебя там места совсем нет,  — вмешался Дейви.  — Ракушку — и ту не спрячешь.
        — Опять рылся в моем сундуке, Дейви Гоу?  — сердито осведомился Том.  — Ты же обещал! Больше никогда! Помнишь, после прошлого раза…
        — Я вовсе не рылся, Том,  — испуганно перебил его Дейви.  — Просто заглянул. Я ничего не брал Я только…
        — Тогда что ты там спрятал?  — с усталым раздражением спросил Том.
        — Всего-навсего маленькую дохлую мышку,  — ответил Дейви.  — Надо же было положить ее куда-нибудь, где тепло и мягко.
        — Ты засунул мне в сундук дохлую мышь? Что за болван! Разве не знаешь, что она там протухнет, сгниет, завоняет и всё мне испортит?
        — Вчера она пахла очень даже хорошо,  — обиженно возразил Дейви.  — Я ее нашел, когда чистил клетки с курами. Думал, тебе понравится, Том.
        Том с возгласом крайнего отвращения вскочил, спихнул Дейви с сундучка, на котором тот сидел, и откинул крышку. Зажимая двумя пальцами нос, свободной рукой он вытащил из сундучка дохлую мышь и вышвырнул ее в ближайший орудийный порт.
        — Никогда — никогда, слышишь!  — не клади ничего мне в сундук! Ты понял, Дейви?
        Нат оглянулся и презрительно хмыкнул:
        — Не трать сил понапрасну. Этому пустоголовому дурню ничего не втолкуешь. Надо было его еще давно выкинуть за борт.
        — В прошлом году Дейви свалился с мачты,  — шепнул Кит, наклонившись к уху Джона.  — И сильно ударился головой. Вообще-то он учился на марсового, который управляется с самыми высокими парусами. Очень долго он вообще ни слова не говорил, а ум у него как помутился, так обратно не восстанавливается. Теперь он просто приглядывает за курами да скотом. Правда, мистер Таус говорит, ему помаленьку становится лучше.  — Кит покачал головой, словно сам этому не очень-то верил, и добавил уже громче: — Но в одном Дейви прав, Том. В твоем сундуке и правда места нет. А мой стоит полупустой. Если хочешь, Джон, клади свои вещи ко мне.
        Поднявшись из-за стола, он пошел в другой конец комнаты, где к стене были привязаны тяжелые сундуки. Джон отправился следом.
        — А что в них во всех?  — полюбопытствовал он.
        — Мушкеты, пистоли, абордажные сабли,  — будничным тоном отозвался Кит,  — для сражения.
        От слова «сражение» у Джона по спине пробежали мурашки.
        — А ты когда-нибудь в них бывал… в сражениях?
        — Нет еще, но уж коли мы направляемся к югу Франции, то уж верно побываем в настоящем деле. Со времен Трафальгара прошло два года. Тогда мы разгромили французский флот, но во Франции и Испании всё еще правит Наполеон. Наверняка скоро быть новым битвам.
        — Мы туда идем? Во Францию? Или Испанию?
        Кит пожал плечами:
        — Нам об этом говорят в последнюю очередь. Не знаю Сэм Громобой сам ждет приказов.
        — А кто такой Сэм Громобой?
        — Капитан. Капитан Сэмюел Баннерман. Все зовут его Сэмом Громобоем. Наверное, из-за голоса — больно он у него громкий.
        Кит вдруг выпятил подбородок, вытаращил глаза во всю мочь. Тоненький дискант его вдруг сменился чуть ли не басом.
        — За родину и короля, ребята!  — пророкотал он.  — И кто поднимется наверх последним, будет закован в кандалы!
        Джон расхохотался — Кит так здорово умел подражать, что на миг на корме словно бы появился сам капитан.
        — А он ничего, да? В смысле — неплохой капитан?
        Джон вспомнил прилив энтузиазма, что вызвала у него пламенная речь капитана. Затаив дыхание, он ждал ответа, изо всех сил надеясь, что Кит скажет «да».
        — Самый лучший,  — просто ответил тот.
        Кит уже открыл свой сундучок. Там лежало немного одежды, полуприкрытая ими книга и плотно набитый холщовый мешок.
        — Мешок,  — с явным стеснением проговорил Кит, отпихивая его в сторону,  — так, кое-что на память о матери.
        — Я не трону,  — быстро пообещал Джон.
        Он опустил на пол свой узелок и развязал его. Помощник эконома аккуратно сложил туда одежду мальчика, и старую, и новую запасную. Джон взял запасную форму, чтобы положить в сундучок, но вдруг замер в удивлении. Меж складок одежды проглядывала котомка.
        — В чем дело? Что это?  — спросил Кит.
        — Да так, ничего. Просто кое-что на память об отце,  — отозвался Джон, торопливо запихивая котомку в сундук. Подчиняясь какому-то неопределенному инстинкту, сам не зная зачем, он спрятал ее под одежду.

        Глава 10

        Короткий зимний вечер пролетел быстро. У Джона практически не было времени подумать о странном появлении котомки. Должно быть, по чистой случайности помощник эконома на приемном корабле увязал ее вместе с одеждой как раз перед тем, как явился мистер Крич. Но отчего мистер Крич так уж желает заполучить потрепанную и старую кожаную котомку? Там ведь ничегошеньки нет — лишь ворох измятых бумаг.
        Наверное, подумал Джон, отец что-то этакое проглядел. А вдруг… нет, навряд ли… но вдруг там всё же содержится нечто такое, из чего будет явственно видна что мистер Нэсмит смошенничал? Вдруг там таится доказательство, что Лакстоун всё же принадлежит Баррам? Непременно, как только выпадет свободная минутка, надо будет внимательно просмотреть содержимое котомки!
        От этой мысли сердце Джона так и запело в груди, но мальчик тут же напомнил сам себе, как глупо питать пустые надежды, а в следующую минуту его уже позвал мистер Таус.
        Главный бомбардир осматривал содержимое ящика с ружьями. Под его придирчивым взором Джейбез по очереди доставал каждый мушкет, заглядывал в дуло, а потом проверял, хорошо ли выбивается искра.
        — Пока еще день, надо бы тебе разжиться гамаком, Джон,  — промолвил мистер Таус.  — Пусть Кит проводит тебя к эконому.
        — Да, сэр.
        — Ты что, мечтал стать барабанщиком, юный Джон? В армию готовился?  — спросил вдруг Джейбез.
        — Нет,  — удивленно ответил мальчик.
        — Потому что в армии ты бы именно так и говорил. «Да, сэр» то, «да, сэр» это. А здесь на флоте мы говорим: «Есть, сэр».
        — Есть, сэр!  — привычно откликнулся попугай.
        — Уж он-то знает.  — Джейбез скосил любящий взгляд на птицу, что раскачивалась взад-вперед на крышке ящика с саблями.  — Слушай Горацио, мой тебе совет. Делай, что он тебе говорит,  — впросак не попадешь.
        — Да… есть, сэр,  — отозвался Джон.
        Владения эконома находились на нижней палубе, в самых глубинах темного чрева корабля. Чтобы попасть туда, Джону с Китом пришлось пробиваться через толпу разгульных девиц и моряков на нижних батарейных палубах, спускаться в какие-то люки, а потом почти на ощупь выискивать дорогу в сумрачных лабиринтах переходов нижней палубы. Хотя оба мальчугана были невысоки ростом, даже им то и дело приходилось нагибаться — так низко нависали здесь потолочные балки.
        Внизу было очень тихо, лишь поскрипывали в такт качающемуся на волнах кораблю доски да сверху, с батарейной палубы, доносился глухой топот и слабые отзвуки голосов. В спертом, застоялом воздухе витал запах тухлой воды. Джон поморщился.
        Он был так сосредоточен на том, чтобы ни на что не налететь и ничего не сбить, что даже не заметил, как Кит остановился, и чуть не налетел на него.
        Кит предостерегающе вскинул руку. Выглядывая через плечо товарища, Джон заметил две неясные фигуры, стоящие возле груды набитых мешков.
        — Так ты ничего такого не видел, когда он прятал свое барахло?
        У Джона екнуло сердце, когда он узнал голос мистера Хиггинса.
        — Нет, сэр.  — Вторым оказался Нат. Он говорил с таким пылом, точно больше всего на свете стремился угодить собеседнику.  — Потому что он отвернулся, этак по-воровски. Он и слуга мистера Тауса, этот щенок Кит, они всё перешептывались. Как будто что-то скрывали.
        — Перешептывались? Что-то скрывали? Да они до сегодняшнего дня даже не знали друг друга.
        — А вдруг знали, сэр? Прям сразу сошлись, да еще и Том Тодд с ними, как будто сто лет друг друга знают.
        Затаившиеся в темноте мальчики увидели, как мистер Хиггинс отвесил Нату затрещину.
        — Не мели вздор! И не пытайся со мной хитрить. Выполнишь, что я велю — получишь пару пенни, но свои завиральные идеи держи при себе. И если только кому хоть словечко сболтнешь… Что это там?
        Он вскинул голову, как будто что-то услышал, и, резко развернувшись, вперил взгляд в темноту. Джон с Китом замерли в тени, затаив дыхание.
        На несколько мгновений наступила полная тишина, а потом две расплывчатые фигуры исчезли за дальней перегородкой.
        — Вот что ты должен сделать,  — слышали еще мальчики начало фразы мистера Хиггинса, но больше ничего разобрать не смогли.
        «Это обо мне они говорят,  — подумал Джон.  — Наверняка, а о ком же еще? Это снова имеет какое-то касательство к котомке. Найти бы надежный уголок, где можно было бы ее спрятать!»
        Кит снова пошел вперед, и Джону пришлось поторапливаться, чтобы не отстать от провожатого, пока тот не исчез в темноте.
        Уже через полчаса Джон стал обладателем гамака и вместе с Китом поднимался тем же сложным путем на верхнюю палубу.
        — Днем убирай гамак вот сюда, понял?  — сказал Кит.
        Он развязал парусину, покрывавшую бегущую вдоль края палубы сеть, и показал новому другу стену плотно скатанных гамаков. Джон почти не смотрел. После душного полумрака нижней палубы свежий воздух наверху бодрил и веселил душу. Оглядевшись по сторонам, мальчик даже удивился, увидев на горизонте знакомые очертания Эдинбурга и скопление домишек вокруг Лейтского порта. Попав на борт «Бесстрашного», Джон словно бы перенесся в совершенно иной мир. Трудно было поверить, что старый мир никуда не делся, что он продолжает существовать, и так близко.
        Джон заметил ряд кораблей: иные большие линейные корабли, как «Бесстрашный», другие — фрегаты и суденышки поменьше, что стояли, свернув паруса, на якоре в Форт-оф-Форте[4 - Залив Северного моря у восточного берега Шотландии.]. Был ли среди них и «Великолепный»? Забрали ли уже туда отца Джона? Было так ужасно, так мучительно думать, что отец находится всего в миле-другой отсюда, совсем рядом, но в то же время так далеко, так недостижимо далеко.
        Перегнувшись, он посмотрел за борт. Там теснились лодки и баркасы, их гребцы и пассажиры перекрикивались с моряками на палубе «Бесстрашного». Множество людей — как мужчин, так и женщин — сновали в обе стороны, а чуть сбоку при помощи лебедок и толстых канатов на борт поднимали запас провианта.
        «Выскользнуть бы отсюда незаметно, спрятаться на одной из этих лодок — и в два счета окажешься на берегу»,  — думал Джон.
        Он уже почти решился попробовать, ноги так и зудели снова ощутить под собой твердую землю. Но порыв угас так же быстро, как и появился. Ну, а попадет он на сушу, дальше-то что? Куда идти? И где он раздобудет себе еду?
        Джон вдруг заметил, что Кит пристально рассматривает его.
        — Пожалуй, нам лучше спускаться,  — промолвил тот.  — Мистер Таус, он не любит, когда мы слоняемся по кораблю во время стоянки. Не хочет, чтобы мы видели всё это… ну, ты понимаешь, женщин и прочее.
        Джон неохотно поплелся вслед за Китом к ближайшему люку.
        — А он тебе нравится — мистер Таус?
        Кит пожал плечами:
        — Да. Он славный. Только вот как переусердствует с грогом[5 - Разведенный водой ром.], вот тогда… Сам увидишь.
        — Злым делается?
        — Злым? Да не то слово. Свирепеет. Увидишь.
        Когда Джон с Китом вернулись в уже ставший знакомым мальчику закуток за парусиновым занавесом, там не оказалось никого, кроме Ната Клейпола, который стоял на коленях перед раскрытым сундучком Кита, запустив туда обе руки.
        — Эй! Крысья Морда! Что ты тут делаешь? А ну убирайся от моего сундука!  — завопил Кит, стрелой бросаясь вперед.
        Нат вскочил на ноги. Глаза его виновато блеснули, но он обвиняюще ткнул пальцем в Джона.
        — У него спроси! Он вор, да-да, вор. Украл мой карманный нож за обедом. Я видел! Стянул со стола, когда никто не смотрел. Да я его сейчас и нашел — вот тут, в сундуке.
        — Лгун! Он всё врет!  — Глаза Джона заволокло красным туманом ярости. Сжав кулаки, мальчик рванулся на обидчика, но Нат проворно отпрыгнул в сторону, и Джону пришлось ухватиться за низкую балку, чтобы не грохнуться об пол.
        — Твой нож всё это время был у тебя же в кармане, Крысья Морда,  — с отвращением в голосе заявил Кит.  — Я сам видел, как ты его туда клал.
        В этот момент в закуток вошли Том с Дейви.
        — Что тут такое? Драка? Джон надавал Нату?  — с надеждой спросил Том.
        — Нет, но Нат этого вполне заслужил,  — ответил Кит.  — Мы застукали, как он роется у меня в сундуке.
        Дейви забеспокоился:
        — Это не я. Я ничего не делал! Я не залезал к тебе в сундучок, ни к кому не залезал, правда-правда, Кит.
        Остальные мальчики не обратили на него никакого внимания.
        — Нат сказал, я украл его ножик. Назвал меня вором — задыхаясь от возмущения, объяснил Джон.
        Кит отпихнул Ната в сторону, захлопнул крышку своего сундучка, взял его и спрятал под ближайшей пушкой, затолкав глубоко под ствол.
        — Что тут такое? Что за шум?
        В прорези занавеса появилась недовольная физиономия мистера Хиггинса.
        — Да этот вот новенький, Джон Барр,  — визгливо заголосил Нат.  — Он вор, ворюга. Украл мой карманный ножик Я отыскал его в сундуке Кита, куда Джон положил свои вещи.
        Мистер Хиггинс шагнул внутрь.
        — Воровство — очень серьезное обвинение,  — с мрачным удовлетворением в голосе заявил он.  — Воров наказывают поркой — и поделом. Где доказательства?
        — Вот! Вот!  — Нат сунул свой нож.
        — Доказательства чего?  — спросил внезапно появившийся мистер Таус.  — Мистер Хиггинс, чему мы обязаны этим удовольствием?
        Вся его хрупкая маленькая фигурка выражала откровенную неприязнь.
        — Дисциплинарный вопрос мистер Таус. Этот вот юнга, Джон Барр, обвиняется в воровстве.
        Глаза главного бомбардира сузились.
        — Кем обвиняется?
        — Натом Клейполом.
        — В воровстве чего?
        — Моего карманного ножа. Со стола стянул. За обедом,  — поспешил ответить Нат.
        — Свидетели есть?  — рявкнул мистер Таус.
        — Да, сэр, я его видел.  — Кит высунул голову из-за пушки, где всё еще возился с сундучком.  — Видел Крысью Морду… ну то есть Ната. Он положил нож себе в карман, а теперь притворяется, будто нашел его в моем сундучке. Он это нарочно, сэр. Из чистой вредности.
        — Покорнейше благодарю вас, мистер Хиггинс за интерес к нравственности моих подмастерий,  — ледяным тоном процедил мистер Таус.  — Теперь же, если вы будете столь любезны покинуть…
        Он указал на занавес.
        — Одну минуту…  — Мистер Хиггинс зацепил большим пальцем петлю на сюртуке и встал, широко расставив ноги, явно не намереваясь трогаться с места.  — Сегодня при мне один из уважаемых граждан Эдинбурга обвинял отца этого мальчика в воровстве. Я абсолютно уверен, что Джон Барр сын заядлого преступника и сам привык тянуть всё, что плохо лежит. Наверняка он прячет у себя краденые вещи. Я требую осмотреть его пожитки.
        Главный бомбардир вытянулся во весь свой рост — так глаза его приходились примерно на уровне подбородка мистера Хиггинса.
        — Могу ли напомнить вам, мистер Хиггинс, что вы находитесь на моей территории?
        — А могу ли напомнить вам мистер Таус, что дисциплинарные вопросы на этом корабле находятся в юрисдикции боцмана, а поскольку я его помощник, соответственно, передаются мне. Я выразился достаточно ясно?
        Мистер Хиггинс с мистером Таусом молча мерили друг друга свирепыми взглядами.
        — Пожалуйста, сэр,  — нарушил затянувшееся молчание Кит,  — я не возражаю, чтобы обыскали мой сундучок. И Джон тоже не против, правда, Джон?
        Он вытянул сундучок из-под пушки, поднял его и понес к ним. Мистер Хиггинс, нагнувшись, рывком распахнул крышку.
        Джон остолбенело наблюдал за происходящим. Сердце чуть не выскакивало у него из груди. Да что это за тайны такие? Что такое спрятано у него в вещах, что всем так и неймется этим завладеть? А если по какой-нибудь ужасной случайности в котомку попало что-то чужое и его, Джона, заклеймят вором? От мысли о таком позоре и неминуемом жестоком наказании у мальчика заледенела кровь.
        Мистер Хиггинс уже опустился на колени и лихорадочно выкидывал из сундучка одежку Кита и Джона.
        — Пара холщовых штанов. Запасная куртка и шейный платок. Пара рваных штанов,  — перечислял мистер Таус с ядовитым сарказмом одну за другой поднимая вышвырнутую мистером Хиггинсом одежду.
        Джон разинул рот. Котомки не было. Он растерянно поднял голову — и перехватил взгляд Кита. По лицу нового приятеля скользнула проказливая улыбка, однако мальчуган мгновенно скрыл ее, напустив на себя вид удивленной невинности.
        — Ну что ж,  — пробурчал мистер Хиггинс, неуклюже поднимаясь на ноги,  — вроде бы всё в порядке.
        — Похоже на то,  — с издевкой согласился главный бомбардир.
        — Ну, я пошел.
        Мистер Хиггинс уже спешил к занавесу.
        — У меня тут есть еще одно маленькое дельце, которое я хотел бы с вами уладить,  — с убийственной вежливостью остановил его мистер Таус.  — Если не ошибаюсь, то сегодня утром я слышал, как вы говорили мистеру Эрскину, что остались без слуги. Нат Клейпол был распределен ко мне, но я всё же пришел к мнению, что он мне не подходит. Полагаю, вам он как раз и подойдет.
        — Нет! Мистер Таус! Пожалуйста! Я не хотел… это всё ошибка!  — закричал Нат, весь позеленев от ужаса.
        Мистер Хиггинс отрывисто кивнул:
        — Благодарю вас, мистер Таус. Эй, ты, Нат, бери свои пожитки и марш за мной.

        Глава 11

        Когда мистер Хиггинс, уводя с собой несчастного Ната, ушел, воцарилось всеобщее молчание. Джон первым стронулся с места и шагнул к стоявшему возле пушки Киту, но массивная грудь Джейбеза Бартона преградила ему дорогу. Мистер Таус локтем оттеснил Джейбеза в сторону.
        — Сядь,  — коротко велел он Джону.  — И вы все садитесь.
        Без единого слова бомбардир, его подручный и трое мальчиков уселись за стол.
        — Ну а теперь,  — личико мистера Тауса, обычно такое веселое, сейчас было очень серьезным,  — я хочу услышать правду, Джон Барр. Всю до последнего слова. Против тебя были выдвинуты очень серьезные обвинения. Воровство на корабле — такого у нас не жалуют. Все до единого члены экипажа должны спокойно спать по ночам в своих гамаках, зная, что их пожитки, пусть и немногочисленные, находятся в целости и сохранности. Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание?
        Джон набрал в грудь побольше воздуха. Несправедливость выдвинутых обвинений всё еще так язвила его, что он боялся сорваться и выйти из себя.
        — Я даже не трогал ножа Ната,  — начал он, стараясь обуздать прорывающуюся в голосе ярость.  — Он с самого начала, как я только поднялся на борт, меня невзлюбил. А я ему ничего не сделал. Сперва он пытался мой обед перевернуть, а потом вот…
        Мистер Таус вскинул руку.
        — Кит выступил в твою защиту по поводу ножа Кит, ты рассказал всё, как оно было на самом деле? Готов ли поклясться честью, что это правда?
        Кит кивнул. По лицу его видно было — он отлично понимает всю серьезность ситуации.
        — Да, мистер Таус. Я видел, как Нат спрятал ножик в карман. Джон не мог бы его украсть. И Нат пытался опрокинуть обед Джона. Он противный мальчишка, мистер Таус. Он вечно вредничал и изводил нас всех. Он…
        — Сейчас мы говорим не о Нате,  — прервал его мистер Таус,  — а о Джоне. Джон, мы принимаем показания Кита. Ты не крал ножа.
        Джон аж задрожал от облегчения.
        — Спасибо, мистер Таус,  — еле выговорил он.
        — Но,  — бомбардир постучал указательным пальцем по столу,  — было сказано и кое-что еще. Мистер Хиггинс утверждал, будто ты прячешь краденое. Это правда?
        Карие глаза мистера Тауса, серьезные и суровые, испытующе глядели на Джона.
        Мальчик заколебался, не зная, кому здесь можно довериться. Он покосился на Кита, черпая уверенность в его ободряющей улыбке, потом посмотрел снова на мистера Тауса и опустил взгляд на стол. И наконец решился.
        — Нет,  — ответил он,  — хотя кое-чего я не понимаю. Пожалуйста, можно, я расскажу вам, что произошло? Мне бы очень хотелось всё рассказать.
        На то, чтобы изложить всю историю от начала и до конца, ушло почти полчаса. Джон начал с потери Лакстоуна в конторе мистера Халкета, потом рассказал об убийстве мистера Суини в переулке, о разъяренной толпе, вербовщиках в Лейте, неожиданном появлении мистера Крича на борту приемного корабля и его странных неустанных попытках завладеть котомкой.
        — Ну и где эта котомка сейчас?  — Глубокая вертикальная морщинка между бровей главного бомбардира стала еще глубже, пока мистер Таус старался вникнуть во все обстоятельства столь запутанной истории.
        — Ну,  — неохотно признался Джон,  — когда я развязал свой узелок, она была там. Я положил ее со всем остальным в сундучок Кита.
        — Ты хочешь сказать, что она снова исчезла уже на корабле?
        Мистер Таус так высоко поднял брови, что по загорелому лбу его разбежалась сотня морщинок.
        Джон снова поглядел на Кита. Тот вопросительно расширил глаза. Джон кивнул — и Кит, поднявшись из-за стола, нырнул под пушку. А когда вылез, предъявил на всеобщее обозрение злополучную котомку.
        — Как, во имя всего святого, она там оказалась?  — изумился Джейбез Бартон, который слушал рассказ Джона с открытым ртом и удивлялся всё сильнее и сильнее.
        — Я спрятал,  — пояснил Кит, обеспокоенно поглядывая на мистера Тауса.  — Мне показалось, что Джону грозят неприятности. Когда мы ходили вниз к эконому за гамаком для Джона, то слышали, как мистер Хиггинс тайком разговаривает о чем-то с Натом. Что-то о вещах Джона да о том что там может быть. Я видел, как удивился Джон, обнаружив у себя в узелке котомку. Ну вот мне и подумалось, сам не знаю почему. Ну… короче, я и решил ее спрятать.
        Он неловко умолк.
        Мистер Таус протянул руку к котомке, расстегнул ее, вытащил содержимое и разложил на столе.
        — Так-так. И что мы тут имеем?
        Все с любопытством вытянули шеи, чтобы взглянуть. Джон пролистал стопку потрепанных документов.
        — Вот… не знаю… а, да, озаглавлено «Акт о продаже». Это про коров, у нас в Лакстоуне. А это…
        — Закладная на поле.  — Мистер Таус вынул документ из рук мальчика и отложил в сторону.
        — А вот какое-то письмо,  — сказал Том, пытаясь разобрать первую строчку.
        — А ну положи, Том Тодд!  — рявкнул мистер Таус.
        — Прошу прощения, сэр,  — краснея, пробормотал Том.
        — Это от моей матери, последнее перед тем, как она умерла.  — Джон торопливо вырвал письмо и снова сложил.
        — Ничего. Ровным счетом ничего примечательного.  — Мистер Таус бегло проглядывал каждый листок и складывал их в одну стопку.  — Контракт на бушель пшеницы. Какое-то обязательство, но просроченное. Последняя воля и завещание некоего Джозефа Барра. Брачный договор… Эге! А это еще что?
        Он поднес поближе к лампе маленькую книжицу, блокнотик и перелистал. Там было не так уж много страниц из тонкой бумаги, на которых мелким неразборчивым почерком были написаны какие-то колонки цифр, а напротив них — колонки слов.
        — Я… кажется, этого я никогда не видел,  — проговорил Джон, наморщив лоб — какое-то слабое воспоминание маячило где-то на задворках сознания, но мальчик никак не мог уловить его.  — Не знаю, что это такое. Может, какие-то расчеты? Почерк не отцовский.
        Мистер Таус придвинул блокнотик еще ближе к лампе и вгляделся попристальнее.
        — Ну, может, и расчеты,  — с сомнением в голосе протянул он.  — Цифр, во всяком случае, тут уйма. Ничего не разберу.
        Он снова положил книжицу на стол. Джейбез Бартон тут же взял ее и, прищурившись, принялся разглядывать. Горацио изогнул шею и попытался клюнуть страницы. Джейбез отдернул руку, задел низко висящую лампу — та заходила ходуном Джейбез отложил бумаги, выровнял лампу и ласково похлопал Горацио по клюву.
        — Веди себя прилично, Горацио. Разве можно клевать то, что тебе не принадлежит?
        — Убирай бумаги, парень,  — велел мистер Таус Джону.  — Да, какая-то тайна тут точно есть. Сдается мне, этот твой мистер Крич…
        — Никакой он не мой, сэр,  — не утерпел Джон.
        — Ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Так вот, сдается мне, он вбил себе в голову какую-то вздорную идею касательно того, что лежит в твоей котомке. Насколько я могу судить, на самом деле здесь ничего ценного нет. А вот что юному Нату Клейполу втемяшилось, этого я не пойму.
        — Мистер Хиггинс знает мистера Крича,  — сказал Джон.  — Я видел, как они разговаривали на приемном корабле. И мистер Хиггинс о чем-то секретничал с Нагом внизу.
        — Никаких обвинений в адрес офицеров на борту этого корабля я не потерплю! Ни по каким причинам,  — отрезал мистер Таус, пронзая Джона сердитым взглядом.  — Дела и поступки помощника боцмана и впрямь чудны и превосходят всякое разумение — но не выскочке-юнге о них судить. Спрячь эту котомку подальше, вот мой тебе совет. Нам тут никакие тайны да интриги не нужны — и точка. На сем мы всю эту злополучную историю и закроем. Я решительно заявляю, юный Джон, что отныне ты свободен от каких бы то ни было подозрений. Я верю, что ты рассказал нам правду. Да и в любом случае — такого никому не выдумать. В жизни ничего подобного не слыхивал, хотя у всякого моряка найдется в запасе пара-другая небылиц, от которых у русалки волосы дыбом встанут.
        — А вот со мной никогда ничего интересного не происходило,  — посетовал Том.  — Меня в море послал отец. Когда я научусь и стану настоящим моряком, буду работать на его бриге, что возит товары из Эйра. Он говорит, во флоте учат лучше, чем где бы то ни была.
        — А я,  — с простодушной гордостью похвастался Дейви,  — убежал от хозяина. Только сперва уложил его хорошим ударом — прям в челюсть. Свалился как куль с мукой, даром что самый рослый кузнец во всем Рае. Правда, он пьян был, а не то едва ли у меня это вышло. Теперь уж он меня не обидит, правда, мистер Бартон?
        — Конечно, не обидит, Дейви, если только ты будешь вести себя хорошо, станешь хорошим моряком и будешь как следует приглядывать за животными,  — успокоил его Джейбез.
        Джон выжидательно повернулся к Киту, надеясь услышать его историю, но Кит разглядывал босую подошву, стараясь ногтями выковырять занозу.
        — И не думайте слишком плохо о Нате, ребятки,  — промолвил в наступившей тишине мистер Таус.  — Его всю жизнь били и морили голодом, точно никому не нужного щенка. Неудивительно, что характер у него стал что прокисшее молока. Мне его всегда было жалко. Но бомбардира из него не выйдет. Какое первое правило бомбардира, Том?
        — Соблюдать дисциплину и повиноваться всем приказам командира,  — отрапортовал Том.
        — А второе, Кит?
        — Хранить хладнокровие под огнем,  — отозвался Кит, не отрывая глаз от ступни.  — Даже если тебе оторвет голову.
        — Отлично. А третье, Дейви?
        — Быыыть… как это… ну… быстрым. Шустрым,  — победоносно выкрикнул Дейви.
        — Молодец. Ну а теперь, ребята, ведите себя тихо-смирно, и чтоб до сигнала к отбою никаких проказ. У меня есть дела с мистером Эрскином.
        К тому времени как со скудным ужином, состоявшим из морских сухарей, сыра и какао, было покончено, а с верхней палубы спустили вниз гамаки, Джон до того вымотался, что заснул бы где и как угодно — стоя, сидя или лежа — только бы его хоть на миг оставили в покое. Когда Том показывал ему, как размотать гамак, растянуть его между двумя балками и взбить лежавшие внутри подушку и одеяло, новоиспеченный юнга буквально с ног валился. Зевнув так, что чуть челюсть не вывихнул, он нагнулся снять башмаки, лишь смутно отметив про себя, что ему единственному приходится это делать — все остальные ходят босиком.
        Забраться в гамак оказалось сложнее, чем думал Джон. Провисшая ткань закачалась и выскользнула из-под мальчика, так что тот кувырком полетел на пол. Джон с трудом нацепил на лицо сонную улыбку, слушая, как все кругом хохочут над его неловкими попытками, и наконец отчаянным рывком сумел-таки не только залезть в гамак, но и удержаться там. И не успел накрыться одеялом, как провалился в беспробудный сон.
        Разбудили его раздающиеся по другую сторону парусинового занавеса звуки боцманского свистка, крики «Вахта левого борта!», ругательства, стоны и шарканье. Широко раскрыв глаза, Джон глядел в темноту и довольно долго пытался сообразить, что за странный сон ему снится, но потом события последних двух дней вихрем пронеслись у него в голове. Джон повернулся на бок и вскрикнул от испуга, когда гамак чуть было снова не выбросил его на палубу.
        — Спи себе,  — раздался сонный голос Тома из гамака, что висел слева от Джона, на расстоянии вытянутой руки.  — Это пока только смена вахты. Нам еще не надо вставать. Рано совсем.
        Джон недовольно буркнул в ответ. Несмотря на холод, воздух в закутке был таким спертым от смеси запахов просмоленных канатов, зловонного дыхания и немытых тел, что дышать было трудно. Кругом раздавались непривычные звуки — басистые раскаты храпа со стороны Джейбеза Бартона, более тоненькое посвистывание из-за перегородки, отделявшей крохотную каюту мистера Тауса, слабенькое поскуливание Дейви, глухие удары и крики, дребезжание колокола и нескончаемое поскрипывание деревянных балок корабля.
        «Где ты, отец?  — подумал мальчик.  — Спишь ли? Или не спишь и думаешь обо мне?»
        Ему вдруг стало ужасно, невыносимо грустно. Джон шмыгнул носом и сердито вытер его уголком одеяла. А потом вдруг почувствовал, как с той стороны, где спал Кит, протягивается рука. Она взялась за край его гамака и легонько покачала из стороны в сторону. Ощущение это оказалось удивительно уютным и успокаивающим — как будто Джон снова стал младенцем, укачиваемым в колыбели.
        И он, неожиданно для себя, снова заснул.

        Глава 12

        В половине седьмого судовой колокол поднял всю команду на ноги, но Джон спал так крепко, что ничего не услышал. Резкие команды «Подъем! Снимать гамаки!» и пронзительные свистки боцмана почти не проникали в его сны.
        Разбудил его сильный удар трости, безжалостно обрушившейся на его спину.
        — Эй, ты там! А ну вставай!
        Джон развернулся, одновременно пытаясь сесть. Гамак снова ушел из-под него, и мальчик весьма болезненно приземлился на жесткие доски палубы. Кит, Том и Дейви уже успели одеться, отвязать гамаки от балок и аккуратно вложить в них одеяла. Теперь они складывали гамаки, скручивая их в тугие ровные свертки.
        Джон торопливо попытался сделать то же самое, но у него всё скомкалось, и он начал заново.
        — Вот так,  — показал Том, отпихнув Джона в сторону, и сам скатал его гамак.
        Кит с Дейви уже исчезли за занавеской, таща под мышкой свернутые гамаки.
        — Пошли скорее,  — поторопил Том.  — Надо успеть всё убрать до того, как мистер Таус начнет проверять. Запомни, что лучше не попадать ему под руку, когда он обнаружит, что ты что-то не сделал или сделал плохо.
        Джон покорно затрусил за Томом. Последние остатки сна моментально выветрились, как только он оказался на верхней палубе. Свежий утренний воздух подействовал на него точно ведро холодной воды. В первое мгновение у Джона даже дыхание перехватило, но уже в следующее он полной грудью вдохнул пряный соленый ветер.
        Палуба кишела матросами — босыми, с заплывшими глазами и покрасневшими носами. Многие из них еще не пришли в себя после вчерашней попойки. Они зевали и почесывались, мрачные и неразговорчивые. Меж ними, раздавая команды направо и налево, сновали офицеры с линьками[6 - Линёк — короткая смоленая веревка с узлом на конце, используемая на судах для телесных наказаний матросов (Примеч. ред.).] в руках — выбритые, подтянутые в синих мундирах с золотыми галунами.
        Воздух прорезала очередная трель свистка.
        — Всем наверх! Поднять паруса!
        Внезапная дрожь словно бы пробежала по всему кораблю — от носа до кормы. Это сотни матросов ринулись вверх по мачтам, чтобы отвязать паруса от реев, к которым они сейчас были подтянуты. За ночь все: женщины, торговцы и гости — покинули «Бесстрашный», их стряхнули с него, точно мух с одеяла. Последняя припозднившаяся лодчонка с веселыми девицами торопливо плыла к берегу. Вчерашние подружки весело махали морякам на прощание, но те, в единый миг превратившись из кучки пьяного сброда в умелую, дисциплинированную команду, словно бы уже позабыли их.
        Повсюду вокруг Джона матросы натягивали или, наоборот, ослабляли канаты. На палубе кипела работа. Снизу раздавалось дружное пение пятидесяти глоток — это особая команда с усилием вращала гигантскую лебедку, чтобы поднять якорь.
        — Боцман! Подстегните вон того лоботряса!  — раздался зычный голос откуда-то сверху. Задрав голову, Джон увидел, что капитан Баннерман стоит за перилами квартердека, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.
        Мальчик в страхе прижался к груде сложенных гамаков — на него уже надвигалась грозная фигура боцмана с занесенной тростью. Джон вскинул руки, защищаясь от удара, однако боцман пронесся мимо и опустил трость на спину матроса, лениво привалившегося к грот-мачте.
        Джон обернулся, выискивая глазами Тома, но тот куда-то исчез. Крик «эй, наверху!» заставил его снова поглядеть вверх — и тут сердце Джона подпрыгнуло от ужаса: он увидел высоко-высоко над головой Тома, с проворством обезьяны карабкающегося по веревочной лестнице.
        — Эй, юнга, поди-ка сюда да пропусти брас через юферс,  — окликнул мальчика хмурый голос сзади.
        Джон торопливо обернулся. Приказ исходил от дюжего широкоплечего моряка, вытравливающего канат неподалеку от мальчика. Рукава моряка были закатаны, на обеих загорелых руках красовалось по татуировке, изображающей русалку.
        — Брас?..  — запинаясь, переспросил Джон.  — Я не знаю… я новенький…
        — Чтоб ты лопнул! Тогда вали вниз и не путайся под ногами!  — рыкнул моряк.
        Джон поспешил повиноваться.
        На крытой батарейной палубе сегодня невозможно было и представить себе вчерашний хмельной разгул. Матросы ползали на четвереньках, отодвигали сундуки, драя доски большими плоскими камнями. Другие мыли столы.
        Мистер Таус, в треугольной шляпе с загнутыми полями и в золотых галунах разом ставший как-то выше и суровей, осматривал пушки по всему кораблю. Джейбез Бартон важно шествовал за ним, хотя на каждом шаге вынужден был пригибаться, чтобы не удариться головой о низкие балки.
        Джон замешкался, не зная, за что браться. Ему не хотелось, чтобы решили, будто он отлынивает от работы, но куда идти и что делать, он тоже не понимал. На счастье, мистер Таус, не успевший еще отойти далеко от батарейной палубы, обернулся и увидел мальчика. Он поманил его, и Джон бегом кинулся к нему.
        — Сегодня после обеда я начну заниматься с тобой,  — нынче утром мистер Таус был немногословен и резок.  — А тем временем тебе надо познакомиться с корабельными работами.  — Он показал на ближайший люк наверх.  — Ступай-ка. Да поживее. Мистер Хиггинс готов показать тебе снасти.
        — Мистер Хиггинс, сэр?
        Сердце Джона пропустило удар, но мистер Таус глядел на нового юнгу, вскинув брови, и, по всей видимости, неодобрительно ждал послушного ответа.
        — Есть, сэр,  — промолвил Джон, подавив вздох. Мистер Таус уже снова повернулся к пушке, которую осматривал перед этим, и принялся указывать почтительно внимавшему орудийному расчету на какие-то недостатки.
        За эти сутки Джон уже успел привыкнуть к лестницам, что соединяли разные уровни палуб, и научился с легкостью спускаться и подниматься по ним, но когда он карабкался на полубак, ладони у него вспотели от страха, а ноги чуть не соскальзывали со ступенек.
        Несмотря на страх, выбравшись наверх, он невольно задохнулся от восхищенного изумления. За те несколько минут, что он провел внизу, паруса «Бесстрашного» были распущены, и корабль уже плыл полным ходом. Ветер надувал белые полотнища форштевень корабля разрезал стылую зеленую воду. Джон посмотрел наверх. Марсовые матросы еще работали там теперь возясь с парусами на самых кончиках реев. Под ногами у них не было ничего прочнее тугих канатов, и они словно бы танцевали на ветру — дети поднебесья, чудом сохраняющие равновесие, когда корабль вздымался на гребень волны или опадал вниз. От этого зрелища у Джона даже голова закружилась.
        «Я так не смогу. Никогда. Даже залезть-то туда и то не смогу». Джон содрогнулся.
        — Эй, ты! Джон Барр!
        Мальчик вихрем развернулся. За спиной у него стоял мистер Хиггинс, крепко сжимая трость в одной руке и зловеще постукивая ею по ладони второй.
        — Сейчас я буду показывать тебе снасти,  — со злобным удовлетворением произнес он.  — И когда я закончу урок, ты больше не должен их путать.
        Джон с трудом сглотнул.
        — Нет, сэр. То есть да, сэр.
        Рука мистера Хиггинса с неожиданным проворством ухватила Джона за ухо и выкрутила его.
        — Тебе не утаить от меня ничего — ни-че-го,  — прошипел он.  — Я все твои секреты разузнаю. И в конце концов ты сам будешь рад отдать мне то, что тебе не принадлежит.
        На другом конце корабля, на квартердеке, появился мистер Эрскин. Помощник боцмана отпустил ухо Джона и отступил на шаг.
        — Форстаксель фал!  — рявкнул он, тыкая пальцем в какой-то канат.  — Повтори.
        — Фор… форстакель…  — запинаясь, начал Джон.
        — Форстаксель фал.  — Мистер Хиггинс подбодрил его жестоким ударом трости.
        — Форстаксель фал,  — умудрился выговорить Джон.
        Следующий час стал одним из мучительнейших часов в жизни мальчика. Образно выражаясь, Джон плясал от боли под тростью мистера Хиггинса, пока тот выкрикивал ему в ухо названия канатов — диковинные, непонятные слова, которых Джон ни разу раньше даже не слышал. Любая запинка или промедление карались немедленным ударом. Моряки, сновавшие туда-сюда по разным делам, улыбались на ходу, вспоминая свои первые уроки морского дела. Пока кто-нибудь из них смотрел, удары тростью становились хоть относительно выносимыми. Но стоило моряку отвернуться, мистер Хиггинс лупил по голове, спине и рукам своей жертвы с особенной силой, расчетливо выбирая места так, чтобы причинить максимальную боль.
        — Завтра в это же время повторишь мне сегодняшний урок,  — сказал он, наконец отпуская Джона и награждая его последним ударом по плечам,  — и если не сумеешь без запинки назвать мне любую снасть, которую я покажу…
        Он не договорил угрозы, предоставив Джону самому воображать наихудшее.
        Ковыляя обратно к закутку на батарейной палубе, Джон увидел Ната Клейпола. При виде избитого лица Джона на лице Ната заиграла злорадная ухмылка. Джон отвернулся, до крови кусая губу.
        Наконец томительно-длинное утро закончилось, и хриплые трели свистка призвали моряков на обед. Безногие столы, подтянутые к балкам на батарейной палубе, дребезжа, съехали вниз и повисли между пушек — и через несколько минут вся команда уже выжидательно расселась за ними. По одному человеку от каждого стола отправились на камбуз получить еду на всех.
        По кораблю словно бы прокатился общий вздох облегчения. И юнги тоже вздохнули спокойнее. Обед, состоящий из овсянки, хлеба, сыра и эля, выглядел не слишком заманчиво, однако они набросились на него с волчьим аппетитом.
        — Снасти учил, да, Джон?  — спросил Дейви, отирая рот тыльной стороной руки.  — Я видел, как мистер Хиггинс тебя тростью охаживал.
        — Завтра мне их ему отвечать, а я ни одного названия не запомнил.  — Джон отложил ложку. Он съел довольно, чтобы утолить первый голод, и не мог впихнуть в себя больше ни капли безвкусного варева.  — Гардели, шкоты, брасы, штаги, фалы — они у меня все в голове перепутались.
        — Не так уж это всё и трудно,  — тихонько шепнул Кит ему на ухо.  — На нашем корабле полно дурней, у которых вместо головы чурбан. Уж коли они смогли это выучить, ты и подавно сможешь. Если хочешь, я попозже тебе еще раз покажу.
        — А мистер Хиггинс посылал тебя наверх?  — спросил Том через стол.
        Джон покачал головой.
        — Вот ведь гад!  — возмутился Том.  — Здесь, в Форте, тихо и спокойно А завтра выйдем в открытое море — вот там-то качка пойдет нешуточная. Не хотел бы я первый раз лезть на реи, когда корабль под тобой скачет, точно…
        — Придержи язык, Том Тодд!  — пророкотал Джейбез, незаметно приблизившийся к мальчикам с другой стороны, где за отдельным столом сидели мистер Таус и его подчиненные.  — Ешь себе да помалкивай.
        Том притих, но когда Джейбез вернулся на свое место, посмотрел на Джона сияющими глазами.
        — Не боись, Джон. Это не страшно, правда. Там здорово. Да и всё равно тебе пока разрешат подниматься только до середины, пока у тебя еще сил не хватает натягивать паруса. А я буду марсовым. Ты их видел, да? Только им на всем корабле позволено носить красные жилеты. Они работают на самом верху, на брам-стеньгах. Они лучше всех. Их все уважают. Они…
        Увлекшись, он говорил всё громче и громче, но Джон больше не слушал. Постоянная качка, духота и застарелая вонь, к которой сейчас примешивался запах еды, в сочетании дали поистине ужасающий эффект. Зажимая рот рукой, мальчик выскочил из-за стола и едва-едва успел добраться до ближайшего орудийного порта, откуда изверг недавний обед прямо в море.

        Глава 13

        Первый приступ морской болезни прошел у Джона почти так же быстро, как и начался. К тому моменту как судовой колокол возвестил конец перерыва и сотни моряков на борту «Бесстрашного» снова подтянули столы к балкам и вернулись к работе, мальчика тошнило уже куда меньше, хотя он всё равно чувствовал себя измотанным донельзя, а синяки и ссадины, оставленные тростью мистера Хиггинса, ужасно болели.
        — Вот что, ребятки,  — заявил Джейбез Бартон.  — Нынче у нас проверка абордажных сабель. Сейчас требуется, чтобы вы их начистили и наточили хорошенько. Кит, как наполируешь туфли мистера Тауса, притащи-ка сюда к шпангоуту те длинные чехлы, чтобы мистер Таус мог и на них взглянуть. Нет, Джон, не ты. Ты пойдешь со мной. Сними башмаки и оставь их здесь. Там, куда ты идешь, от них одна помеха. И вот что, ребятки,  — он ткнул пальцем в сторону тянущейся через весь закуток низкой перегородки, на которой сейчас устроился его попугай,  — приглядывайте-ка за Горацио. Он нынче не в духе. С утра клюнул меня в нос, а теперь вот дуется.
        Джон пошел вслед за Джейбезом на верхнюю палубу. Корабль быстро плыл вперед на всех парусах. Мимо скользило побережье Мидлотиана, Эдинбург остался уже далеко позади. Вскоре «Бесстрашный» покинет безопасное убежище Форт-оф-Форта и возьмет курс в открытое море.
        — Видишь риф вон там?  — спросил Джейбез, перегибаясь через сеточное ограждение и указывая на огромную черную скалу, торчавшую из моря неподалеку от корабля.  — Как-то раз я рядом с ним здоровенного кита видел. Тут, в шотландских водах, и настоящие чудовища водятся. Подземные твари, каких ни один смертный не видывал. А теперь давай наверх. Вон по тем вантам.
        Приказ прозвучал совершенно обыденным тоном, без малейшей паузы или смены интонации — и в первый миг Джон даже не понял. Джейбез дернул головой, указывая подбородком наверх. Рядом с ним уходила вверх, в немыслимую высоту, веревочная лестница с веревочными же перекладинами. Кончалась лестница на площадке примерно посередине головокружительно высокой мачты.
        Джон почувствовал, как кровь отхлынула у него от лица.
        — Есть только один способ научиться лазить на реи,  — хладнокровно проговорил Джейбез,  — это пойти и залезть. Эй, что-то физия у тебя позеленела, точно прокисший гороховый суп. Что, снова тошнит? Я видел, как ты отправил обед за борт.
        — Нет-нет, не тошнит. Просто мне…
        — Страшно. Дико страшно. И это более чем понятно, учитывая, что за всю свою юную жизнь ты ни разу еще не лазил по реям. Но хоть по деревьям-то карабкался дома, а?
        — Да. Постоянно. Но…
        — Это то же самое, только что у деревьев имеется милая маленькая привычка стоять смирно, а вот корабль качается, подпрыгивает, взбрыкивает и пляшет, точно взбесившийся жеребчик. Но ты привыкнешь. Лезь. Здесь, по левому борту, ветер дует тебе в спину, прижимает к вантам. Так что ты и захочешь — не свалишься. Давай же, Джон. Плачь, стони, ругайся — но лезь.
        Мальчик взглянул на реи и снова перевел взгляд на помощника бомбардира. Глаза Джейбеза были добры, но губы твердо сжаты. Джон понимал — ничего не поделаешь. И уж конечно, в сто раз лучше впервые подняться на реи с Джейбезом, чем под угрозами и ударами мистера Хиггинса.
        Он глубоко вздохнул, на пару мгновений крепко-крепко зажмурился и схватился за ванты. Просмоленная веревка на ощупь оказалась успокаивающе крепкой и прочной. Джон ненадолго остановился на веревочном ограждении, привыкая к ощущению перекладин в руках и плавным взлетам и падениям корабля на гребнях волн, а потом начал подниматься.
        Это всего лишь лестница. Я просто-напросто поднимаюсь по лестнице, твердил он себе. Не надо смотреть вниз. Не смотри вниз. Смотри на веревки. Смотри на руки.
        Он поднялся уже довольно высоко и слегка запыхался, как вдруг с юга налетел сильный порыв ветра, и мачта с парусами загудела от напряжения. Веревки под руками и ногами Джона натянулись. Ванты словно бы вздрогнули и задергались. Снизу донеслись свистки, какие-то неразборчивые команды. Моряки снова засновали по палубе, натягивая и ослабляя канаты, разворачивая паруса, чтобы лучше поймать ветер. Казалось, всё это происходит немыслимо далеко, на много миль внизу. Усилившийся ветер трепал одежду мальчика, вытягивал края рубашки из-за пояса штанов. И тут на Джона напал такой приступ страха, что даже ноги ослабли, а голова закружилась. Не в силах пошевелиться, он намертво вцепился в веревки и замер.
        И тут снизу раздался звучный девонширский голос Джейбеза. Он пел:
        О, как легка жизнь моряка,
        Красотки так и льнут…

        Джейбез прервался на середине куплета.
        — Не время любоваться на звезды, юный Джон. Солнце зайдет еще не скоро, а пока солнце в небе, звезд не видать.
        — Я… я не могу… дальше,  — выдавил Джон.
        Но Джейбез уже снова пел:
        А он плывет себе вперед,
        Их оставляя тут.

        Он поднялся чуть ближе к мальчику, песня звучала уже у самых ног Джона. И спокойствие этого голоса подействовало на Джона самым благотворным образом. Он и сам не заметил, как снова начал карабкаться вверх.
        К тому времени как Джон достиг площадки, он окончательно запыхался. Площадка оказалась достаточно большой, чтобы вместить нескольких человек — и один там уже стоял.
        — Уф!  — выдохнул Джейбез, шагая на площадку следом за Джоном.
        Стоявший там моряк — молодой человек не старше восемнадцати — девятнадцати лет, в красном жилете, засмеялся:
        — Нечасто встретишь вас тут на наших насестах, мистер Бартон.
        — Уж это точно,  — пропыхтел Джейбез, стараясь отдышаться.  — Когда я только попал в море, то, бывало, лазил по реям, что твоя мартышка, но теперь-то я помощник бомбардира, это куда как респектабельнее, так что уж оставлю мартышечьи забавы вам. Я тут из-за этого вот юнги, Джона. Учу помаленьку. Вот, Джон, этот джентльмен — старшина марсовых, и уж коли мы упомянули мартышек, то осмелюсь сказать — ни одна обезьяна в Африке не снует по канатам проворней его.
        Как будто услышав его слова, кто-то сверху окликнул молодого моряка, и через миг тот уже мчался по следующей веревочной лестнице. На некоторое время он пропал из виду за раздувающимся занавесом, но потом Джон увидел алую вспышку почти на самой вершине мачты. Там работали матросы — рассыпавшись по рею верхнего паруса. К полному своему ужасу, Джон увидел, как молодой старшина марсовых идет по рею. Он балансировал на раскачивающейся и рвущейся из-под ног деревянной перекладине, где было даже не за что ухватиться. Добравшись до самого края, он соскользнул вниз, оседлав рей, и принялся что-то делать с невидимыми снизу канатами.
        Это зрелище заставило Джона содрогнуться, но и пошло ему на пользу. Площадка, на которой он стоял, еще минуту назад такая шаткая и немыслимо высокая, теперь стала казаться низкой и безопасной.
        — Мистер Бартон, сэр,  — раздался вдруг знакомый голос, и Кит с беличьей ловкостью вскарабкался на площадку с наружной стороны.  — Мистер Таус передает свое почтение и просит вас вернуться немедленно. Два ящика из-под сабель пропускают воду, и сабли теперь в ужасном состоянии, говорит мистер Таус.  — Он склонил голову набок и простонал, потрясающе точно имитируя голос главного бомбардира: — Все к чертям пропало, гром разбери!
        — Ох, беда-беда.  — Широкий лоб Джейбеза озабоченно нахмурился. На представление Кита помощник бомбардира и внимания не обратил.  — Сабли заржавели!  — Он уже схватился за канат и начал спускаться.  — Скорее лезьте вниз, ребятки. Придется нам всем потрудиться — чистить, полировать. Сабли заржавели! Кошмар какой!
        Кит двинулся было за Джейбезом, но, оглянувшись, увидел выражение лица Джона. А того при одной только мысли о спуске снова разбил паралич. Сверху веревочная лестница казалась жутко ненадежной, а расстояние до палубы — устрашающе большим. Волны усиливались, ветер тоже, и корабль теперь качался совершенно непредсказуемо.
        Снова вскарабкавшись наверх, Кит встал на площадке рядом с Джоном, взял его за руку и встряхнул.
        — Уж я-то знаю, каково тебе сейчас,  — промолвил он.  — Со мной тоже так было — и в первый раз, и потом еще долго. Зато теперь лазаю вверх-вниз, как обезьяна. И тебе придется стать обезьяной.
        Он оттопырил нижнюю губу языком и состроил обезьянью гримаску, такую смешную, что Джон невольно улыбнулся.
        — Я справлюсь,  — кое-как выговорил мальчик.  — Это только первый кусочек… первый шаг — в никуда, чтобы там ухватиться за канат.
        — Ага,  — кивнул Кит.  — Я тебя поведу — рука за рукой, нога за ногой. Смотри. Делаешь вот так вот — правую руку сюда, правую ногу сюда, левой рукой хватаешься вот здесь.
        Джон, пристально наблюдавший за ним, только теперь отметил про себя, какие у Кита маленькие и изящные руки, какие тонкие запястья и щиколотки.
        — Вот так, всё будет хорошо,  — тем временем продолжал Кит.  — Ну, самое худшее позади. А теперь просто спускайся. Ступенька за ступенькой. Теперь легко.
        Это и в самом деле оказалось легко. Джон чувствовал, как безопасная палуба приближается с каждой ступенькой, и наконец спрыгнул вниз и встал, победоносно покачиваясь на пятках.
        — Никогда не думал, что я это смогу, ну, что сумею туда подняться или потом спуститься,  — восхищенно сказал он, шагая вслед за Китом.  — Ты мне помог. На самом деле помог.
        — Да ерунда. Уверен, у тебя будет очень хорошо получаться. А ловкости тебе не занимать.
        Джон с любопытством поглядел на товарища. Кит оставил шутливый тон и говорил сейчас почти как взрослый, как учитель, что-то объясняющий ученикам.
        — А сколько тебе, Кит?  — поинтересовался он.
        К удивлению Джона, по щекам Кита разлился горячий румянец.
        — Тринадцать,  — ответил он.  — Идем, Джон, надо спешить. Мистер Таус и так уже в плохом настроении, а если мы еще и задержимся…

        Часть II
        Апрель 1808 г.
        Блокада Бордо


        Глава 14

        Никто из тех, кто видел Джона несчастным, тощеньким двенадцатилетним мальчуганом, так неохотно присоединившимся к экипажу «Бесстрашного», не узнал бы его шесть месяцев спустя. Непокорные соломенные волосы, когда-то торчащие во все стороны, теперь отросли и были аккуратно заплетены на затылке в моряцкую косичку. Перед Рождеством Джону исполнилось тринадцать лет — и он здорово вытянулся и раздался в плечах, а от тяжелой работы его мускулы налились силой. Ладони и вечно босые ступни покрылись мозолями и загрубели, в них намертво въелась черная смола канатов, с которыми ему приходилось постоянно иметь дело. Сам того не зная, он уже расхаживал по палубе моряцкой походкой вразвалку и разговаривал на морском жаргоне.
        «Бесстрашный», в задачу которого входило вести наблюдение за устьем реки Жиронды, не позволяя французским кораблям ни входить туда, ни выходить оттуда, проводил долгие месяцы, курсируя туда-сюда через устье, сражаясь с жестокими штормами и шквальными ветрами, гулявшими по Бискайскому заливу. Поначалу Джон сильно страдал от морской болезни, но скоро привык. Он быстро учился. С помощью Кита он в два счета разобрался со снастями (что вынужден был, пусть и неохотно, признать даже мистер Хиггинс). Уже через несколько недель Джон умел завязывать любой узел и сплеснивать канаты. К концу следующего месяца — мог сам латать дыры в одежде и проявил блестящие способности в освоении сложного бомбардирского ремесла.
        В него здорово вбили привычку соблюдать железную дисциплину. Вместе со всеми остальными членами экипажа он бросался исполнять каждую команду, прекрасно зная, какая суровая кара обрушится на него, замешкайся он хоть на секунду. Он драил и мыл полы, начищал стволы пушек смолой и водой, полировал медь кирпичной крошкой. Он не вылезал из ссадин и синяков — иные были получены от неудачного падения при внезапном рывке корабля, а иные оставлены затрещиной раздраженного мистера Тауса или куда более жестоким ударом трости мистера Хиггинса. Джон привык к боли и неудобству, лютой стужи и вечной сырости. И даже с удовольствием поедал простую, а часто и совершенно невкусную пищу.
        За эти месяцы он отлично узнал тех, с кем ему приходилось работать больше всего. Мистер Таус, главный бомбардир, был резок, но справедлив. За громадными корабельными пушками он ухаживал, точно конюх за породистыми лошадьми, и любой вред, нанесенный им по беспечности или недочету, приводил его в ярость. Он требовал неукоснительного подчинения, но зато в спорах всегда выслушивал обе стороны, и мальчики точно знали, как далеко могут заходить в своих шутках. Джон научился доверять мистеру Таусу и стремился, чтобы тот был о нем хорошего мнения. Боялся он главного бомбардира, лишь когда тот находился под влиянием грога. Пары рома словно бы воспламеняли нрав мистера Тауса, и он лупил каждого, кто попадется ему под горячую руку.
        Да, мистера Тауса Джон уважал, но Джейбеза Бартона с его неизменной добротой и протяжным девонширским говором мальчик по-настоящему полюбил. За один час тихого и терпеливого объяснения Джейбеза Джон выучил больше, чем за целый день с беспрестанно орудующим тростью мистером Хиггинсом.
        Каждый день мальчику выдавались минуты, когда он был почти счастлив. Чаще всего это случалось после ужина, когда с работой было покончено и от подвешенных между пушками столов доносились негромкие голоса: потягивая вечернюю порцию грога, моряки болтали, рассказывали самые невероятные истории, пели песни да вспоминали былые сражения, а юнги крутились поблизости, выдумывая всякие игры, поддразнивая друг друга и меряясь силой.
        И всё же на долю Джона выпадало гораздо больше иных минут — минут уныния и грусти. Вид чайки, вольной птицы, летящей над волнами к берегу, раздавшийся внезапно средь гула голосов привычный шотландский говор какого-нибудь матроса вызывали в мальчике острую тоску по дому. В такие минуты он всем своим существом стремился в Лакстоун, к отцу. В груди начинало щемить, все становилось чужим и далеким — и ни веселая болтовня Тома, ни неуклюжее дружелюбие Дейви, ни тихая симпатия Кита не в состоянии были пробиться в душу Джона. Сырой, кишащий народом корабль тогда казался ему безжалостной плавучей тюрьмой. А вездесущая вонь и невозможность хоть ненадолго уединиться порождали отвращение и досаду.
        Нередко ему бывало страшно. Вообще-то Джон научился карабкаться по вантам куда быстрее, чем ожидал. Уходящие ввысь сверкающие на солнце ванты теперь были для него что пара пустяков, хотя если ему приходилось на головокружительной высоте пробираться боком по рею, придерживаясь за канат, внутри у него всё так и переворачивалось, особенно во время зимних штормов, когда бушевал неистовый ветер, а корабль то подлетал вверх, то ухал в провал между волнами. Первая сильная буря, выпавшая на долю Джона, случилась вдали от берегов, посредине Бискайского залива, и стала изрядным испытанием для всей команды. Два дня люки были задраены наглухо, огромные валы захлестывали борта и перекатывались по палубе, гамаки промокли насквозь, а внутренние помещения корабля провоняли, потому что даже самые испытанные моряки мучились от морской болезни. Корабль бросало по волнам, точно щепку, а Джон думал, что наступил его последний час.
        Да, в бурю ему пришлось нелегко, но куда более острый страх пронизывал мальчика всякий раз, когда он видел круглую глянцевитую шляпу мистера Хиггинса и читал в холодных глазах помощника боцмана нескрываемую злобу.
        Постепенно среди всех прочих чувств, что теснились в груди Джона, нашла свое место и гордость. Пусть сейчас «Бесстрашный» выполнял бесславную рутинную работу, патрулируя берега Франции, но всё же это был знаменитый корабль, сражавшийся под предводительством Нельсона при Ниле[7 - Битва при Ниле, морское сражение 1 августа 1798 года в заливе Абукир у средиземноморского побережья Египта, во время которого английский флот разгромил французскую эскадру.] и Трафальгаре. Настоящий военный корабль. И он, Джон, был теперь членом экипажа этого военного корабля — а значит, и сам мог считаться военным моряком.
        Однако всегда, особенно после учебных стрельб, где-то глубоко-глубоко в голове Джона маячила неотвязная мысль, твердое убеждение: в один прекрасный день «Бесстрашному» предстоит вступить в бой. В один прекрасный день какой-нибудь французский корабль попытается разорвать блокаду и выскользнуть из устья реки или же с моря прорваться мимо «Бесстрашного» к Бордо. И тогда исполинские пушки «Бесстрашного» откроют огонь не холостыми зарядами по пустынным океанским простором, а смертоносным горячим металлом по бортам вражеского корабля, сшибая мачты и сдирая оснастку. И враги ответят тем же. И когда настанет этот момент, многие моряки погибнут. Многие будут ранены. Оторванные руки и ноги, до смерти испуганные лица…
        «Не знаю хватит ли мне храбрости»,  — шептал он про себя, чувствуя, как к горлу подступает противная тошнота. Мне захочется убежать и спрятаться в трюме. Но я не должен убегать. Думать об этом и то не должен.
        — Ну просто дождаться не могу, когда же мы наконец снова столкнемся с французишками!  — заявил Том однажды, когда все уселись обедать. Он прицелился из воображаемого мушкета в невидимую цель и резко развернулся, так что соседи еле пригнуться успели, чтоб он их не сшиб.  — Вот год назад, когда мы «Святую Коломбу» взяли, то-то была потеха. Ой, Джон, жаль, тебя не было! Тебе бы понравилось, уж это точно.
        — Ты ему сто раз уже рассказывал, Том,  — пробормотал Кит.
        Не обращая на него внимания, Том снова повел воображаемым мушкетом.
        — Мы нагнали ее, обошли с наветренной стороны, убавили паруса и легли параллельным курсом. А потом — бах!  — наши пушки выстрелили по всему борту. А бортовой залп «Бесстрашного» — это вам никто не забудет! Французы, конечно, начали палить в ответ — и фью!  — промазали. Но чуть-чуть не попали! Одно ядро мне едва голову с плеч не сорвало. А потом мы взяли ее на абордаж и…
        — Уж ты-то ни в каком абордаже не участвовал,  — перебил его Кит.  — Мистер Таус отправил тебя вниз, как только стрельба окончилась. «А ну проваливай вниз, исчадье сатаны».  — Кит, как всегда, до того похоже изобразил голос мистера Тауса, что остальные юнги покатились со смеху.  — «Ишь вьется тут, точно муха на выброшенной на берег медузе». Я сам слышал. А когда ты вернулся, всё уже закончилось. Да и вообще, мистер Бартон говорит, битва вышла не слишком честной, потому что французские моряки были полумертвыми от цинги. Мистер Бартон говорит, никогда не видел такой жалкой кучки бедолаг.
        — Бедолаг? Да они же французы!  — Глаза Тома полыхнули презрением.  — Все до единого — лягушатники. Едят улиток и воняют чесноком! Мой папаша всегда говорил: один шотландец десятерых французов за пояс заткнет.
        Кит нахмурился и, казалось, собирался сказать какую-то колкость, но сдержался.
        — А что делают, если… если кого убьют?  — спросил Джон, стараясь говорить как можно небрежнее.
        — За борт и на дно,  — жизнерадостно объяснил Том.
        — Но сперва аккуратненько зашивают тебя в гамак,  — подхватил Дейви, внезапно приходя к жизни.  — И ты идешь себе ко дну, а рыбкам достается вкусный обед. И крабикам. Но со мной-то, конечно, такого не будет. Мне гадалка нагадала. Я доживу до семидесяти лет, женюсь на красивой-раскрасивой темноволосой леди, буду много путешествовать по другим странам и увижу там всякие чудеса и знамения.
        — И ты поверил?  — фыркнул Том.
        — Ну конечна. Гадалка же сказала,  — простодушно ответил Дейви.
        — По мне, так уж лучше пойти на корм рыбам, чем гнусным жирным червям,  — заметил Джон, уже не раз успевший обдумать эти перспективы.  — Только не крабам. Не люблю их.
        Кит, штопавший прореху на парадном синем мундире мистера Tayca, протянул мундир Тому, чтобы тот перерезал нитку карманным ножом.
        — От этой вашей болтовни о крабах и червяках меня аж в дрожь бросило,  — с нескрываемым отвращением проговорил он.
        Тут парусиновый занавес отодвинулся, и в щели появилось остренькое личико Ната Клейпола.
        — Неприятностей захотелось, Крысья Морда?  — грубо спросил Том.  — Кого на этот раз обвинишь в воровстве?
        Дейви заметно встревожился.
        — Только не меня. Я ничего не брал. Весь день возился со свинками.
        Нат нервно улыбнулся.
        — Я просто… пришел повидаться.  — Он настороженно сделал несколько шагов вперед, не сводя глаз со стола.  — Я ведь так и не извинился перед тобой, Джон, а должен был. Конечно, уже столько времени прошло. Я надеялся, ты уже и думать забыл. Это всё мистер Хиггинс, он меня заставил. Я знал, что ты не вор. Всё это время хотел тебе сказать.
        — Сколько он заплатил тебе, гнусный ты врун?  — осклабился Том.
        — Ничего.  — Нат робко опустился на сундук рядом с Китом.  — В смысле, вы ведь и половины всего не знаете. Чего бы я ни отдал за то, чтобы вернуться сюда!
        — Следовало подумать об этом заранее,  — безжалостно отрезал Том.
        — Знаю, знаю, но я поплатился за свою глупость, ох как поплатился. Гляди!
        Он задрал рубаху, демонстрируя костлявую спину. Все четверо юнг разом ахнули, увидев сплошное месиво распухших шрамов и еще не заживших рубцов.
        — Бьет меня ни за что, без передышки,  — всхлипнул Нат, утирая рукавом нос.  — Его прошлый слуга просто не вынес всего этого. Взял да и сиганул за борт как-то ночью, близ Ярмута. Наверняка пошел ко дну, не добравшись до берега.
        — То-то рыбки порадовались,  — разулыбался Дейви.
        Джон пристально, не произнося ни слова, вглядывался в лицо Нага, стараясь понять, искренен ли тот или явился с какой-нибудь новой гнусной целью по приказу помощника боцмана. Но злополучный слуга мистера Хиггинса был столь откровенно и явственно несчастен, так умоляюще смотрел на Джона близко посаженными испуганными глазами.
        — Тебе чего-то надо, Нат?  — спросил Джон, против воли жалея своего незадачливого врага.
        — Да, да,  — благодарно закивал тот.  — Это снова по поводу твоей котомки. Он клянется, что ты как-то протащил ее на борт.
        — Моей котомки?  — У Джона от удивления глаза на лоб полезли.  — Но зачем она ему? Там ничего нет. Только старые бумаги отца. И с чего вдруг он снова о ней вспомнил? Я думал, он и думать забыл много месяцев назад.
        — В сундучке Кита никакой такой котомки не лежит,  — вдруг подал голос Дейви.  — Во всяком случае, вчера не лежало.
        Остальные негодующе развернулись к нему.
        — Дейви!  — взорвался Том.  — Послушай меня! Я тебя предупреждаю, последний раз добром говорю. Еще раз сунешь свои жирные лапы в чужой сундук — и я обвиню тебя в воровстве. Тебя повесят на нок-рее.
        — Но своего-то сундучка у меня нет, Том,  — рассудительно заметил Дейви.  — И я ничего не брал. Просто спрятал туда свое зеркальце. А то Горацио очень полюбил мое зеркальце. Вечно стучит по нему клювом. Так я и говорю, что никакой котомки там не было. Куда ты ее спрятал. Кит?
        Нат торопливо поднялся.
        — Не хочу ничего слышать ни про какую котомку!  — быстро воскликнул он.  — Даже знать не хочу, была она, не было и где она вообще. А то если мистер Хиггинс хоть заподозрит, он в два счета из меня всё выбьет.
        — Да, но почему?  — продолжал недоумевать Джон.
        — Мне-то почем знать?  — Нат шмыгнул носом.  — Мистер Хиггинс, он страсть как себе на уме. И последнее время ему всё неймется. Неделю назад, когда тот фрегат почту привозил, мистер Хиггинс тоже письмо помучил — и прям озверел, как с цепи сорвался. Меня всего избил только за то, что я уронил его запасную шляпу, и она чуточку помялась. А последние несколько ночей я всякий раз вижу, как он выходит на палубу с потайным фонарем. И светит им куда-то в темноту, короткими вспышками, как будто там кто есть.
        — Русалок зовет, не иначе,  — со знанием дела заявил Дейви.  — Русалки, они раскрасавицы, с длинными-предлинными золотыми волосами. Хотелось бы мне увидеть русалочку.
        — Пфа!  — Том с досадой пихнул его локтем в бок.  — Похоже, и правда сигналы кому-то подает. А куда?
        Нат пожал плечами:
        — Почем мне жать?
        — В сторону французского берега или в сторону моря?  — Кит отложил нитку с иголкой и впился глазами в Ната.
        — Я вам что, чертов навигатор, что ли?  — сердито буркнул тот.
        — А кто-нибудь ответил? Были ответные сигналы?  — спросил Джон.
        — Да вроде не видел. Ой, колокол. Мне надо бежать, начистить ему сапоги, а не то он мне руку сломает, он уже грозил.
        И через миг Наг уже исчез.
        Дейви поднялся, подошел к балке, где сидел, засунув голову под крыло, Горацио, и что-то нежно проговорил, поглаживая попугая. Джон, Кит и Том сидели, молча глядя друг на друга.
        — Надо бы мне снова проглядеть, что там в котомке,  — наконец заявил Джон, поднимаясь, чтобы вытащить ее из тайника под переборкой, где она, полузабытая, пролежала всё это время.  — Должна же существовать какая-то разгадка этой тайны! Просто обязана!

        Глава 15

        Джон нахмурился, перелистывая страницы тонкой книжицы. За долгие месяцы в море он начисто забыл о ее существовании. Мальчик поднес страницы к глазам, пытаясь расшифровать мелкий, неразборчивый почерк и извлечь хоть какой-то смысл из странных слов и неровных колонок цифр. Но ничего не понимал. С досадой он отложил книжицу на стол и оттолкнул от себя.
        — Джон, а можно мне взглянуть?  — попросил Том.  — Это не очень личное?
        — Понятия не имею, лично это или нет,  — раздраженно ответил Джон, протягивая приятелю книжицу.
        Том повертел ее в руках, бегло проглядел и тут же утратил к ней какой бы то ни было интерес.
        — Ой, чушь какая-то. По-моему, это даже не по-английски. Pont… fleuve… navire[8 - Мост… ручей., корабль (фр.).]. Ничего не разобрать.
        Кит резко вскинул взгляд.
        — Можно и мне посмотреть, Том?
        — Сколько угодно.
        Кит взял книжицу тонкими пальцами.
        — Но это ведь французские слова! Riviere, cote, ville[9 - Река… побережье., город (фр.).], — воскликнул он.  — И названия французских городов. Глядите — Verdun, Fonteinebleau…[10 - Верден, Фонтенбло (фр.).]
        Он умолк и прикусил губу, а потом нерешительно поднял голову. Друзья смотрели на него так, точно впервые видели.
        — Не знал, что ты говоришь по-французски, Кит.  — Обычно открытое лицо Тома в одно мгновение приобрело выражение подозрительной недоверчивости.  — Я, конечно, знал, что ты иностранец, но мы все считали тебя не то итальянцем, не то испанцем, не то еще кем-то в том же роде. Но меня давно удивляло, что ты никогда не рассказываешь про свою семью. Есть что скрывать, да?
        Кровь бросилась Киту в лица.
        — Я никогда не говорил ни тебе, Том, ни еще кому-нибудь ничего о себе,  — ответил он.  — Не знаю уж, что вы там считали. Но моя мать была англичанкой.
        — Была? Значит, она умерла?
        Том весь подался вперед, нос у него чуть не подергивался от нетерпения — ни дать ни взять охотничий пес. Джон, тоже сгорая от любопытства, не сводил с них глаз. Несмотря на все дружелюбие Кита, веселый нрав и умение изобразить кого угодно, Джон всегда ощущал в товарище что-то чуждое, отстраненное, некоторую замкнутость, отчаянное желание защитить свои границы — что не давало воли чужому любопытству. Теперь же, когда в обороне Кита была пробита брешь, правде предстояло неминуемо вылиться наружу.
        Кит вызывающе встретил взгляды товарищей.
        — Если вам так уж надо знать, я скажу. Мой отец был французом. И не смотри на меня так, Том. У меня нет никаких причин любить французское правительство. Мой отец был… он погиб во время Красного Террора, после революции.
        — Ого-го!  — вскричал Том.  — Какой-нибудь граф или маркиз? Аристократ? И ему отрубили голову — чик, и нету!  — гильотиной?
        На миг Кит зажмурился, точно от неожиданного удара, а Джон так пихнул Тома под ребра, что тот едва не слетел с сундука, на котором сидел.
        — Значит, ты сирота, Кит, да?  — спросил он. Ему страшно хотелось узнать больше, но замкнутое, потерянное выражение на лице друга не располагало к вопросам.
        Кит коротко кивнул, а потом снова взял книжицу и поднес ее ближе к раскачивающейся лампе.
        — Слова, цифры, буквы, цифры — что это всё такое?
        Он продолжал читать, что-то бормоча про себя, а потом вдруг развернулся, как будто собирался что-то сказать, но в ту же секунду вдруг зазвонил судовой колокол и раздался резкий свисток боцмана.
        — Все на учебные стрельбы!  — прозвучала, разносясь по палубам и в открытые люки, отрывистая команда.
        Юнги мигом повскакали на ноги. Книжица была тут же спрятана в котомку, котомка запихнута в прежний тайник, столы подтянуты наверх, и все четверо вместе со всеми шестью сотнями моряков, составлявших экипаж «Бесстрашного», разбежались по орудиям. Из глоток семидесяти четырех командиров орудий изрыгались приказы: «Орудие по-боевому! Откатить!»
        За всё время учебных стрельбищ Джону не выдалось ни минутки на то, чтобы спокойно подумать. Раздевшись до пояса, моряки работали на пределе сил и скорости — каждый с точностью до доли секунды знал, что и когда ему делать. Юнги же и младшие моряки на время учений превращались в проворных «пороховых обезьян», как называют во флоте тех, кто подносит картузики[11 - Картуз — мешочек из быстро сгорающей ткани для артиллерийское эхового заряда. (Примеч. ред.).] из порохового погреба, расположенного глубоко внизу в недрах корабля. Сперва эта задача наводила на Джона настоящий ужас. Неверный шаг по трапу, искорка от случайного удара металла о металл — любая мелочь могла привести к взрыву. Опасность была столь велика, что к пушке разрешалось подносить только по одному картузику пороха — и для каждого выстрела из погреба надо было нести новый.
        На первых учениях Джон бегал в пороховой погреб и обратно просто так, с пустыми руками, и наловчился проделывать этот путь с хорошей скоростью, но вот в очередной раз моряк, выдававший заряды, сунул ему из-за мокрого парусинового занавеса полный картузик, у Джона внутри всё так и оборвалось от испуга. Весь обратный путь на батарейную палубу он держал смертоносный груз на расстоянии вытянутой руки и шел чуть ли не на цыпочках, боясь что тот в любую секунду взорвется прямо ему в лицо. Однако Джон очень скоро осознал свою ошибку. Его медлительность так разозлила мистера Стэннарда, командира орудийного расчета той пушки, к которой Джон был приставлен, что тот аж рычал от ярости и обозвал нерадивого помощника сотней самых разнообразных эпитетов, один другого забористей. И теперь Джон не уступал проворством ни одному другому юнге, картузики с порохом носил под полой куртки, как и они, да и по лестницам взбирался, никому не уступая в скорости.
        Ему даже начали нравиться учения, он гордился своей быстротой и проворством. Теперь его всё больше хвалили, а не ругали.
        Сегодня, впрочем, он не удостоился одобрительного хлопка по спине от мистера Стэннарда. Джон никак не мог сосредоточиться. Двигался он неловко, даже несколько раз споткнулся, а один раз оступился на трапе, что вел с нижней палубы вверх, здорово расшиб себе подбородок и заставил расчет пушки ждать очередного заряда лишние десять секунд, отчего они опоздали с выстрелом. Мистер Стэннард наградил его увесистой затрещиной, а остальные артиллеристы — дюжиной отборных ругательств. Но и это не помогло. Джон никак не мог перестать думать о таинственных словах и цифрах в загадочной книжице — и от всего сердца обрадовался, когда учения наконец закончились и он смог проскользнуть обратно в бомбардирский отсек.
        Мистер Таус с Джейбезом как раз потягивали ежевечернюю порцию грога.
        — Девяносто секунд между выстрелами,  — удовлетворенно говорил мистер Таус.  — Французишкам такое и не снилось. Пусть только сунутся — уж мы будем готовы их встретить честь по чести. Зададим им жару.
        — А когда это будет, мистер Таус?  — спросил Джон, у которого даже живот скрутило при мысли о настоящем бое.
        — Откуда же мне знать, паренек? Впередсмотрящие сверху заметили сегодня один из наших фрегатов. Он просигналил, что видел приближающийся французский военный корабль. Не удивлюсь, если французы хотят прорваться через нашу блокаду и подняться вверх по реке к Бордо. Если нам повезет, этот корабль выйдет прямиком на нас — и мы его захватим. Тогда всем выдадут вознаграждение.
        — Скорей всего, из Вест-Индии плывет, не иначе,  — заметил Джейбез, отворачивая голову от Горацио, который ласково тянул хозяина за прядку светлых волос за ухом.  — На борту запросто может оказаться золото. Пора бы нам и впрямь побывать в деле. Тоска смертная рыскать туда-сюда без всякого толка.
        Мистер Таус опустил стакан на стол.
        — Информация, вот наше слабое место,  — промолвил он, вытирая губы.  — Точнее, нехватка информации. Бонапарт, тот всегда откуда-то знает, что мы задумали. В любой секрет проникнет, шпионы у него какие-то прямо вездесущие. А вот мы никогда ничего не… Эй, Джон, да что это с тобой? Муху проглотил?
        С губ мальчика сорвалось бессвязное восклицание. В голове Джона точно свечка зажглась, осветив все доселе темные закоулки. Он вдруг понял, что может значить та книжица из его котомки.
        — Мистер Таус, кажется, я знаю.
        И в ту же секунду за занавес ворвался взволнованный Кит.
        — Джон! Та книжка! Это…
        — Шпионский код,  — одновременно произнесли они.
        — Что всё это значит?  — раздраженно осведомился мистер Таус, допив остатки грога.  — А ну сядьте оба. Скачете тут, точно блохи на собачьей спине. У меня аж голова закружилась.
        Джон вытащил котомку из тайника, вынул загадочную книжицу и, открыв ее, положил на стол перед мистером Таусом.
        — Мы обнаружили, то есть Кит обнаружил, что здесь написано по-французски, сэр,  — принялся объяснять он.  — И напротив каждого слова стоит какое-то число. Я понял, когда вы только что сказали, что фрегат нам просигналил. Это ведь флагами делается, да? Вы мне показывали таблицу сигналов, где напротив каждого флага — свое слово. А что, если эти вот цифры — как флаги? Вдруг они заменяют слова на французском, чтобы шпионы могли пересылать этим кодом сообщения?
        — Если заменять слова числами, можно написать длинное сообщение,  — добавил Кит.  — Я как раз думал об этом во время учений. Если это и вправду французский тайный код, наша сторона могла бы прочесть любое их сообщение, какое попадет нам в руки.
        Мистер Таус несколько бесконечных секунд глядел на неразборчивые каракули в книжице. А потом поднял голову. Взгляд его карих глаз был очень серьезным и настороженным.
        — Если вы правы…  — начал он. А потом вдруг хлопнул ладонью по столу.  — Боже ты мой! Если вы правы, я немедленно беру это к мистеру Эрскину. Нет! Я беру к мистеру Эрскину вас. Давайте, ребята, поторапливайтесь! Наденьте чистые рубахи и штаны. Вымойте руки. Не идти же вам на квартердек в таком позорном виде. Ну, живо, живо!
        Джон уже вытаскивал из сундучка Кита чистую смену. Через миг он был переодет и мыл руки в ведре у стола. Кит, который скромно отвернулся, чтобы переодеться — он всегда отворачивался, отстал от него буквально на секунду.
        Мистер Таус критически оглядел их.
        — Сойдет,  — решил он.  — А теперь быстро за мной. И ведите себя пристойно, поняли? Не заговаривайте, пока к вам не обратятся. Держитесь почтительно. Не таращьтесь по сторонам, точно пара сухопутных крыс.
        — Есть, сэр!  — дружно ответили мальчики, но, торопясь за мистером Таусом к ближайшему трапу, Джон едва сумел сдержать смех, глядя, как Кит поводит бровями и выпячивает губы в блестящей пародии на капитана Баннермана.

        За шесть месяцев, проведенных на борту «Бесстрашного», Джон ни разу еще не был на квартердеке. Хотя тот занимал почти половину кормы корабля, но предназначен был исключительно для офицеров. Порой Джон украдкой заглядывал туда с расположенного на носу «Бесстрашного» полубака, а кроме того, видел их сверху, когда поднимался по вантам. Он часто замечал там подтянутую, аккуратную фигуру мистера Эрскина, окруженного синемундирными гардемаринами, и низенького капитана Баннермана, правда, фигура последнего более походила на шар, он расхаживал по квартердеку в одиноком, чуть ли не царственном величии и обозревал горизонт в подзорную трубу.
        Труся вверх по лесенке вслед за мистером Таусом, Джон на миг обернулся к Киту и заговорщически ему ухмыльнулся. Однако, к его удивлению, Кит не отозвался — видно, был не в настроении шутить. Лицо Кита побледнело и заострилось от напряжения и тревоги.
        В дальнем конце квартердека стояли в карауле двое военных моряков с мушкетами на боку. При приближении мистера Тауса с ребятами они вытянулись по стойке «смирно».
        — По какому делу?  — рявкнул один.
        — По срочному, к мистеру Эрскину, приятель. И не трудись врать мне, что он не у капитана, потому что я-то прекрасно знаю, что он там.
        Часовой поджал губы, но повернулся и легонько постучал в сверкающую полировкой дверь. Слуга отворил ее.
        — Главный бомбардир к первому помощнику,  — недовольно сообщил часовой.  — Говорит, по срочному делу.
        Дверь закрылась, но через миг открылась снова, и вышел мистер Эрскин. Здоровый глаз его раскрылся от удивления при виде двух босоногих юнг, неловко стоящих возле главного бомбардира.
        — Надеюсь, дело у вас и вправду важное, мистер Таус. У нас с капитаном полно забот.
        — Полагаю, очень важное, мистер Эрскин. Джон, покажи мистеру Эрскину свой блокнот.
        Джон вытащил из-за пазухи таинственную книжицу.
        — Вот она, сэр,  — сказал он.  — Она у меня была с самого начала, как я сюда попал, только сперва я и сам не знал о ней — и угодил из-за нее в неприятности и ничего не понимал, но теперь-то, кажется, я знаю, что это такое, сэр. Думаю, это тайный код, шифр. Кит говорит, тут по-французски.
        Первый помощник нахмурился, пытаясь разобраться в этой запутанной речи, но, пролистав книжицу, вскинул брови от изумления.
        — Как это к тебе попало?  — спросил он.
        — Это… это долгая история, сэр.
        Мистер Эрскин аккуратно закрыл книжицу и протянул ее обратно Джону.
        — Капитан должен немедленно обо всем узнать. Лучше всего тебе пойти с нами и самому ему рассказать.
        Из длинного ряда окошек, протянувшегося во всю стену капитанской каюты, струились ослепительные лучи заходящего солнца. Они сверкали на хрустальных бокалах, серебряных столовых приборах и полированной поверхности огромного стола из красного дерева. Джон с Китом даже зажмурились — так всё кругом сияла.
        Капитан Баннерман стоял у стола, разглядывая карту.
        — Что еще?  — отрывисто спросил он, выпячивая массивный подбородок.
        — Прошу прощения, что потревожил вас, сэр,  — начал мистер Таус с нехарактерной для него подобострастной ноткой в голосе — мальчики еще ни разу не слышали от него такого тона.  — Эти вот юнги хотят вам кое-что показать.
        — Мне показать? Что?
        Мистер Таус подпихнул Джона в спину, выталкивая его вперед.
        — Вот, сэр,  — сказал мальчик, в очередной раз извлекая книжицу.
        Капитан Баннерман нетерпеливо принялся проглядывать ее, но потом, внезапно сделавшись очень внимательным, поднес ее ближе к глазам и сосредоточенно свел брови.
        — Ей-богу, шифр. Французский шифр, будь всё проклято! Как, во имя всего святого, он оказался у какого-то юнги и почему меня не уведомили раньше?
        — Расскажи капитану, Джон,  — велел мистер Таус, хотя и сам явно нервничал,  — и смотри, рассказывай как следует.
        Джон снова изложил всю историю с самого начала — сперва нерешительно, но с каждым словом всё набираясь уверенности. Когда он описывал сцену в конторе адвоката, в каюте воцарилась полная тишина, а пронзительные глаза капитана, прячущиеся под косматыми бровями, ни на миг не отрывались от лица мальчика.
        — Вот я и думаю,  — закончил Джон,  — что мой отец случайно прихватил эту книжицу, когда собирал с пола разлетевшиеся бумаги.
        — Возможно, возможно,  — пророкотал капитан.  — Так того типа зовут Халкетт? Гнусные эдинбургские адвокатишки! Завсегда готовы честного моряка ободрать как липку, им только палец дай, всю руку откусят.
        Когда Джон дошел до попыток мистера Хиггинса завладеть котомкой, голос у него невольно задрожал. Мальчик поспешил опустить глаза, не выдержав гнева, что нарастал на лице капитана.
        — Это еще что такое? Помощник боцмана? На моем корабле? Какие-то тайные делишки, связанные с французской шифровальной книгой? Думай, что говоришь, юнга! Неужели это правда? Мистер Таус, мальчик говорит правду?
        — Да, сэр. Думаю, да.
        Казалось, капитан готов был взорваться гневной тирадой, но вместо этого глубоко вздохнул, поджал губы и произнес лишь:
        — Мистер Таус, выведите пока юнг на квартердек, пока я посовещаюсь с мистером Эрскином. И чтобы ни слова об этом не просочилось — ни единой живой душе. Поняли? Ни слова, парни, а не то неделю будете куковать в кандалах на хлебе и воде.
        Через пару секунд мистер Таус с мальчиками уже шагал по палубе, а спины им буравили любопытные глаза часовых.
        — Но мистер Хиггинс же не может быть французским шпионом, правда, мистер Таус?  — спросил Джон.  — Ну как бы это?
        Сама мысль об этом казалась ему невероятной. Он-то всегда представлял себе французских шпионов в масках и длинных плащах, с кинжалами в руках — и вообще похожих на испанских бандитов.
        — Откуда ж мне знать?  — отозвался мистер Таус.  — Кроме того, не вашего ума дело — плохо думать о старших по званию, покуда сам капитан вам не позволит.  — Однако он испортил весь эффект сей язвительной отповеди тем, что добавил: — Лично мне этот Хиггинс никогда не нравился. Не доверяй тем, кто дурно обращается со слугами — вот мой девиз. Я уж жалею, что отдал ему Ната Клейпола — как ни встречу несчастного парнишку, уж очень у него жалкий вид.
        К тому времени как их снова призвали в капитанскую каюту, солнце уже успело зайти, на столе стояла горящая лампа. Джон украдкой огляделся по сторонам, дивясь размерам каюты, развешанным на стенах портретам, красивым столикам и креслам, узорному ковру на полу. Тесные помещения на батарейной палубе, где всегда было шумно и всегда кишел народ, казалось, принадлежали иному миру.
        — Мистер Таус, и вы, мальчики, Джон — верно?  — и Кит,  — обратился к ним капитан из стоящего во главе стола кресла.  — Всё это — крайне деликатное дело, имеющее огромную важность для всей войны, безопасности Британии, ее короля, солдат и моряков.
        Голос его был столь торжественно-серьезен, что по рукам у Джона побежали мурашки, мальчик всем своим существом внимал словам капитана.
        — До сих пор вы проявили себя наилучшим образом — продолжал тот.  — Но в будущем вас призовут сделать и больше. Насколько я понимаю, вы осознаете всю важность этой вот тоненькой книжицы?
        — Мы думали, что, возможно, это французский код для тайных сообщений, сэр,  — промолвил Кит.
        Взгляд капитана Баннермана в первый раз остановился на нем.
        — Отлично. Ты ведь тот самый юнга, который обнаружил, что написано по-французски, верно? Откуда ты знаешь язык?
        Джон почувствовал, как Кит рядом с ним весь так и напрягся.
        — Мой… мой отец был французом, сэр,  — ответил тот.
        — Так, значит, твоя фамилия не Смит, как назвал мне тебя мистер Эрскин?
        — Нет, сэр.  — Кит судорожно прижал руки к бокам.  — По некоторым причинам я предпочел взять фамилию, которая…
        — Твое настоящее имя!  — рявкнул капитан.
        Кит вздернул подбородок.
        — Кристофер де Жалиньяк. Мой отец был маркиз де Вома. Революционеры казнили его еще до моего рождения. Но моя мать была англичанкой. Дочь мистера Степлтона из Фарнхерст-парка, что в Суррее.
        Ошеломленный этими откровениями, Джон покосился на Кита. Мистер Таус разинул рот от изумления, а мистер Эрскин смотрел на Кита с каким-то странным, чуть озадаченным выражением, как будто пытался что-то вспомнить, но никак не мог.
        — И как же случилось,  — продолжал расспрашивать капитан,  — что столь знатный молодой джентльмен оказался обычным корабельным юнгой, а не зачислен в число гардемаринов?
        Кит выглядел всё более и более несчастным и встревоженным.
        — Все мои родные скончались, сэр. Денег у меня нет, я никому не нужен. Меня вполне устраивает, сэр, занимать именно то положение, которое сейчас и занимаю. По некоторым причинам я очень не хочу привлекать к себе внимание, сэр!
        Капитан бросил на него еще один любопытный взгляд, кивнул и повернулся к Джону.
        — Ты ведь понимаешь, Джон, что один из членов экипажа, а именно помощник боцмана, мистер Хиггинс, своим поведением навлек на себя определенные подозрения. Юнге никоим образом не подобает питать сомнения касательно старших по званию, но в данном случае это неизбежно. Мальчики, вы должны подстроить ловушку для мистера Хиггинса.
        — Ловушку, сэр?  — Голос Джона сорвался на писк.
        — Мистер Эрскин, объясните!  — приказал капитан, величественно взмахнув рукой.
        Мистер Эрскин наклонился вперед. На здоровой половине лица у него играла улыбка.
        — Думаю, ребята, вам это понравится. На сегодняшнюю ночь вы оставите книжицу мне, а я сниму с нее копию. Когда же верну ее вам вы вытащите из котомки все документы, которые хотите оставить себе, и положите обратно. После чего устройте так, чтобы юный слуга мистера Хиггинса — как там его зовут? Ах да, Нат — нашел и украл ее.
        — Украл? Но ведь…  — начал было Джон.
        Мистер Эрскин поднял руку.
        — Послушай, Джон. Если французы будут считать, что код попал нам в руки, они изменят его — только и всего, и выдадут своим лазутчикам новый шифр. Наше преимущество будет безвозвратно утеряно. Они должны поверить, будто получили книжку с кодом обратно и никто ничего о ней не узнал. Тогда они продолжат писать донесения этим кодом, и если какие-либо из этих донесений попадут к нам в руки, секретная служба сумеет их прочитать. Подумайте, что это означает: передвижения французских войск, тайные приказы Наполеона, расположение кораблей в море — что за бесценный подарок для нашей страны! Понимаете?
        Джон радостно заулыбался:
        — Да, сэр. Но как мистер Хиггинс сможет вернуть книжицу французам, когда заполучит ее?
        — Юнга Нат уже сообщил вам, что мистер Хиггинс разработал нечто вроде сигнальной системы,  — прорычал капитан.  — Надо выждать и не спускать с него глаз. Если мерзавец, как мы и подозреваем, работает на французов, он будет вынужден предпринять какие-то шаги…
        На зловещую ухмылку капитана было страшно смотреть.
        — Именно,  — кивнул мистер Эрскин.  — Тем временем мы отправим копию шифра с первым же британским фрегатом, чтобы наша секретная служба могла немедленно начать им пользоваться.
        Зловещая ухмылка пропала с лица капитана, а его обширный шелковый жилет заходил ходуном от хохота.
        — Ну что, ребятки, приключение? Но тут жизненно необходима строжайшая секретность. Мистер Таус, сколько ваших людей знают об этом деле?
        Мистер Таус нахмурился.
        — Мой помощник, Джейбез Бартон, но он человек надежный. Когда надо, умеет держать рот на замке. Том Тодд шалопай, конечно, но когда всё это выяснилось, его рядом не было. А вот Дейви…
        — Дейви ничего не знает,  — вмешался Кит.  — Когда мы разговаривали, он возился с Горацио. Он не слышал, что мы там говорим.
        — Горацио? Что еще, черт возьми, за Горацио?  — взвился капитан.
        — Попугай мистера Бартона, сэр,  — кисло отозвался главный бомбардир,  — и зловредная же птица. Клюв у него острый-преострый.
        Капитан запрокинул голову назад, и его круглый живот заколыхался от смеха.
        — Попугай! Думаю, попугаю мы можем довериться. Предоставляю вам, мистер Эрскин, заручиться молчанием часовых под дверью — они-то всегда видят и слышат куда больше, чем им стоило бы. К слову, мистер Таус, матросы наверняка будут строить догадки, отчего это вы ходили нынче ко мне на квартердек, и эти пересуды насторожат мистера Хиггинса, как только он их услышит. Вы должны придумать причины этого… ээээ… мистер Эрскин! И убедительные причины.
        — Мальчики нашли золотую булавку с драгоценным камнем для галстука, которую вы потеряли, сэр. Она завалилась в шпигаты. А мистер Таус привел их, чтобы они лично вернули ее вам,  — без запинки предложил мистер Эрскин.
        — Сойдет. Ей-ей, сойдет,  — кивнул капитан.  — Что ж, мистер Таус, это всё. Теперь я хочу как можно скорее услышать о том, что книжица попала в руки мистера Хиггинса. Уведите юнг. Ох, еще, мистер Таус, велите коку приготовить для них сахарный пудинг — да скажите, пусть не жалеет изюма.

        Глава 16

        У мистера Эрскина водилось в обыкновении каждый день обходить с инспекцией то одну, то другую часть корабля, так что никто не удивился, когда на следующий день он заглянул к бомбардирам. Мальчики как раз ужинали за одним столом, а мистер Таус со своими подчиненными — за другим.
        При появлении первого помощника капитана все торопливо повскакали, почтительно приветствуя его.
        — Мистер Таус, капитан передает вам свое почтение и желал бы видеть вас после ужина. У него какие-то указания насчет завтрашних учебных стрельб.
        — Есть, сэр!  — с непроницаемым лицом отозвался мистер Таус.
        Джон подавил желание ткнуть Кита под ребра.
        — Ну а вы что уставились, бакланий выводок?  — прикрикнул мистер Таус на мальчиков.  — Садитесь доедайте вашу овсянку, покуда я не вывалил ее за борт акулам.
        Скоро после этого он ушел, а когда вернулся, ужин уже давно закончился, а Джон с Томом, уставшие после долгого рабочего дня, зевали над игрой в шашки. Кит читал в уголке, Дейви неуклюжими пальцами пытался залатать прореху на куртке.
        Мистер Таус остановился у стола.
        — Том,  — спросил он,  — ты уже закончил вычисления, что я задал тебе вчера?
        Том одним прыжком вскочил на ноги.
        — Нет, сэр. Простите. Я… забыл, сэр.
        — Забыл?
        — Да, сэр, забыл.
        Мистер Таус смел шашки с доски и грозно нахмурился.
        — Если ты окажешься негодным к благородной науке, необходимой настоящему моряку, я буду вынужден отдать тебя в услужение какому-нибудь другому офицеру, как Ната Клейпола. Ничуть не сомневаюсь, Нат охотно поменяется с тобой местами.
        Усыпанное веснушками лицо Тома побледнело. Бросившись к своему сундучку, он принялся лихорадочно там рыться. Джон наблюдал за ним, но, почувствовав легкий нажим на плечо, обернулся. Мистер Таус уже шел прочь от стола, однако из-под доски для шашек высовывался краешек хорошо знакомой мальчику книжицы. Джон украдкой вытащил ее и сунул за пазуху. Потом собрал шашки в коробку и отнес Тому.
        — Лучше спрячь пока.
        Том встревоженно глядел на вытащенные из сундучка листки.
        — Математика! Для меня это темный лес,  — с отвращением проговорил он.  — Ну как только за всё это браться?
        Он продемонстрировал другу грязный измятый листок, покрытый неразборчивыми каракулями.
        — Да это совсем не сложно,  — пожал плечами Джон.  — Хочешь, помогу?
        Он подошел к стопке ящиков с саблями и вытащил из-за них котомку. А потом вернулся к сундучку Кита и достал оттуда свои листки с вычислениями — в отличие от Томовых, они были чистенькими и аккуратными. Вынув из котомки письма матери и надежно спрятав их в сундук, он убрал листки с вычислениями, а с ними и книжицу в котомку, которую выложил на стол у всех на виду. Том не обратил на его манипуляции никакого внимания — он уже корпел над заданием.
        — Смотри,  — Джон склонился над столом, заглядывая на листок Тома.  — Тебе надо вычислить угол наклона дула пушки и расстояние до цели. Понимаешь?
        — Не-а,  — помотал головой Том.
        Джон терпеливо принялся объяснять снова, но внутренний голос его так и молил: «Ну приходи же, Нат! Приходи поскорей!»
        Прошло около часа. Скоро зазвонит судовой колокол, а следом раздастся сигнал вешать гамаки. Джон уже почти потерял надежду на то, что Нат всё же объявится, когда Том постоянно отвлекавшийся от занятий, поднял голову и воскликнул:
        — Хей, да это ж наш Крысик! Что на сей раз забыл, Крысья Морда?
        Нат проскользнул за парусиновый занавес.
        — Да просто так зашел, хоть ненамного убраться подальше от него,  — начал он. И тут вдруг увидел котомку.
        В глазах его вспыхнул огонек ликования, но Нат быстро подавил его.
        Джон поднялся, нарочно повернулся спиной к столу и отправился к переборке, около которой всё еще сидел со своей книжкой Кит. Том с видимым облегчением сгреб листки и понес их к своему сундуку.
        Уголком глаза Джон видел, как Нат нерешительно мнется на месте. На лице злополучного юнги боролись отчаянное желание и страх.
        Давай же, мысленно понукал его Джон. Бери.
        Но Нат не взял котомку. Несколько мгновений он стоял, теребя край рубахи, а потом нервно откашлялся.
        — Это ведь та самая котомка, да, Джон? Которую так хочет заполучить мистер Хиггинс?
        Его прямота застала Джона врасплох.
        — Ну да. И что теперь?
        — Джон, я тебя прошу, я тебя умоляю — позволь мне ее взять,  — сбивчиво и горячо заговорил Нат.  — Мистер Хиггинс, он мне днем и ночью только о ней и твердит. Ни минуты покоя не дает, вынь ему да положь эту котомку. Я бы мог сейчас просто украсть ее у тебя, но я не вор, что бы там кто ни говорил. Знал бы ты, каково мне приходится…
        Он умолк, не в силах бороться со слезами.
        Джон сделал вид, будто колеблется.
        — Почему бы и правда не отдать ее ему, а, Джон?  — раздался из темного угла голос Кита.  — Ты же сам говорил, там нет ничего важного.
        — Я тебе отплачу, честное слово! Не знаю как, но обязательно! Обещаю!
        Джон пожал плечами:
        — Да не так мне эта старая рухлядь и нужна. Вот только хотелось бы знать, что всё это значит. Чего она так сдалась мистеру Хиггинсу?
        — Он думает, там что-то есть.  — Худенькое личико Ната осветилось улыбкой — редкой для него гостьей.  — Что-то такое, что позволит ему разбогатеть.
        Джон рассмеялся:
        — Да он совсем спятил. Будь там сокровища — что бы я делал на этом корабле?
        — Он точно совсем ненормальный! Я ж вам только о том и толкую,  — закивал Нат. Бочком проскользнув к столу, он жадно схватил котомку и прижал к груди.  — Джон, ты и не представляешь, что это для меня значит! Я никогда этого не забуду. Ты спас мне жизнь.
        И через миг он уже исчез.
        Повернувшись, чтобы скрыть улыбку триумфа, Джон заметил, что мистер Таус наблюдает за ним. Главный бомбардир заговорщически подмигнул мальчику, встал и вышел.
        Зазвонил колокол раздались свистки — и вся команда поспешила вешать гамаки.
        — Мастерски проделано, Джон,  — шепнул Кит с проказливой ухмылкой до ушей, когда они привязывали гамаки к балке.  — Я и не знал, что ты так здорово умеешь притворяться.
        — Ты не единственный,  — начал было Джон, но тут с голосом у него произошло что-то странное — из горла вырвался глухой хрип. Такого с ним еще никогда не бывало.
        «Начал ломаться,  — подумал он со смесью гордости и смущения.  — Голос у меня начал ломаться».

        После долгих утомительных месяцев осады, на протяжении которых «Бесстрашный» крейсировал взад-вперед через устье Жиронды в любое ненастье, которое только обрушивали на корабль ветра Бискайского залива, лишь строгая флотская дисциплина, жесткое расписание дежурств, ежедневные работы да артиллерийские учения не позволяли огромному скопищу матросов взбунтоваться от скуки и однообразия.
        Новости из дома, письма от родных и сводки о ходе войны приходили редко — когда появлялся британский фрегат с новостями и приказами от адмирала. Прежде Джон и Кит не очень-то обращали внимания на другие корабли, но теперь, после всех этих событий, то и дело смотрели на горизонт, высматривая мачту.
        Они были вознаграждены менее чем через неделю после того, как Нат взял котомку. День выдался погожий и ясный, дул свежий ветер, и всю команду отправили на верхнюю палубу стирать одежду. Скоро на любом клочке свободного пространства стояли корыта, вокруг которых толпились моряки, а на снастях трепыхались сохнущие рубахи и штаны. Оторвав взгляд от смоляных пятен, которые он пытался отскрести от своей куртки, Джон увидел, что фрегат, вроде бы проплывавший мимо, на самом деле на всех парусах идет прямо к «Бесстрашному», разрезая носом пенистые волны. Джон замедлился, стараясь растянуть свое занятие как можно дольше, пока фрегат ложился в дрейф рядом с «Бесстрашным» и на воду спускали шлюпку, чтобы отвезти капитана фрегата на борт.
        Мальчик исподтишка наблюдал, как тот, в красивейшей форме со сверкающими золотом эполетах и треуголке, поднялся на квартердек и исчез в каюте капитана Баннермана. Скоро он появился снова с кипой писем и бумаг под мышкой и через несколько минут уже плыл обратно на свой корабль.
        А еще через пару минут, усердно склоняясь над корытом, Джон увидел, что рядом остановились два черных башмака с начищенными пряжками, от которых поднимались две ноги в белых чулках и щегольских бриджах. Подняв голову, мальчик уставился прямо в лицо мистеру Эрскину.
        — Молодец, юнга. Продолжай стирать. Чистота во имя здоровья, как подобает славному моряку, а?
        — Да, сэр.
        Мистер Эрскин вроде бы собирался уже направиться дальше, но вдруг остановился и спросил:
        — Интересуешься естественной историей, Джон?
        — Не… не очень, сэр.
        — А стоило бы. Вот, например, из повадок птиц можно узнать много всего важного. Быть может, ты замечал, что одна редкая… гм… необычная иностранная пташка уже некоторое время назад свила гнездышко на нашем корабле.
        — Нет, я… о, да, сэр! Я знаю, о чем вы.
        — Я заметил, что нынче она покинула нас и переселилась на фрегат, который только что нас навещал. Не сомневаюсь, когда она доберется до Лондона, то вызовет огромный интерес среди ученых.
        Джон изо всех сил пытался не расхохотаться.
        — В самом деле, сэр? Как… как примечательно.
        Голос у него снова предательски сорвался, и Джон больше ничего не добавил.
        — Вот именно. Весьма примечательно,  — согласился мистер Эрскин, приятно улыбаясь.  — Давай, Джон. Стирай дальше.
        Хотя стоял еще только апрель, но ветер с юга уже веял сладкими ароматами, одежда быстро сохла на теплом весеннем солнышке. Натянув чистые штаны, Джон впервые обратил внимание на то, как они ему коротки.
        — Сели,  — огорченно пожаловался он Тому, который завязывал на шее еще влажный красный платок.
        — Да это не штаны сели, а это ты вырос. Прям выше меня стал. Но только на самую-самую капельку, так что не задирай нос.
        А ведь и правда, подумал Джон, проворно взбираясь по вантам, чтобы помочь взять риф.
        В последние дни кораблем приходилось управлять куда более тщательно и точно, чем обычна. До сих пор «Бесстрашный» плавал примерно в миле от французского берега с его бесконечными гладкими и серебристыми песчаными пляжами. Но теперь капитан Баннерман рискнул подойти ближе, туда, где начинались коварные отмели и песчаные банки. Здесь требовалась неусыпная бдительность и очень умелое лавирование.
        — И что только затеял старый Сэм?  — однажды услышал Джон недовольное ворчание кого-то из моряков.  — Того и гляди, посадит нас на мель, так что французам только и останется, что прийти и взять нас голыми руками.
        — Заткни пасть!  — рявкнул на ворчуна мистер Стэннард.  — Капитан знает, что делает. Приливы с отливами, ветра, мели — всё это для него не тайна за семью печатями. Уж он-то видит глубже, чем дно стакана с грогом, а о тебе, приятель, такого не скажешь.
        Мистер Стэннард казался раздражительнее, чем обычно, но, как уже заметил Джон, в эти дни вообще все были на взводе. Затянувшееся тоскливое задание по патрулированию берегов изнурило как офицеров, так и простых матросов. С каждым днем общее недовольство всё нарастало. Хорошая погода, которая, казалось бы, должна была всех развеселить, лишь усилила раздражение. Еще бы: томиться здесь, в этой тесной плавучей тюрьме, вместо того чтобы коротать длинные теплые вечера на родине, в обществе надевших легкие летние платья девушек.
        Взрыв произошел через несколько дней. Матрос, которого отправили чистить отхожее место, обругал гардемарина и отказался повиноваться приказу. Весь экипаж подняли на палубу. Военные моряки, с надетыми на мушкеты штыками, выстроились по стойке «смирно», барабанщик выбивал торжественную и тревожную дробь. Провинившегося матроса раздели до пояса и привязали к решетке люка. А затем на глазах всего экипажа мистер Хиггинс сек его тростью, пока вся спина несчастного не покрылась сетью глубоких кровоточащих борозд. Хотя это была не первая порка, на которой присутствовал Джон, мальчик вздрагивал при каждом ударе. Ему казалось, его вот-вот вырвет. Ужасно хотелось отвернуться, но офицеры, расхаживающие среди экипажа, слушали, не ведет ли кто мятежные разговоры, и заставляли всех смотреть на экзекуцию. Джон покосился на стоящего рядом Кита. Тот был так бледен, что Джон испугался, не упадет ли он в обморок.
        После порки все как-то притихли. В тот вечер на палубах не слышалось ни смеха, ни веселой болтовни — но и открытых жалоб больше не звучало.
        После отбоя, уже лежа в гамаке, Джон понял, что не может уснуть. Перед мысленным взором его так и стояло жестокое удовольствие, написанное на лице мистера Хиггинса, и обмякшее тело несчастного матроса, который к тому моменту, как его отвязали, давно уже потерял сознание. Мальчика одолевала печаль. Впервые за много недель он вспомнил об отце. Где сейчас «Великолепный»? Там ли еще Патрик — а если да, то всё ли с ним хорошо? Увидятся ли они еще хоть когда-нибудь?
        Так он ворочался в гамаке с боку на бок довольно долго, пока у него вдруг не свело живот и он не понял, что надо сходить в уборную. Отхожие места располагались на противоположном конце корабля — на носу. Джон вылез через ближайший люк на свежий воздух.
        Луна уже взошла. Тучи, что медленно плыли по небу, на время разошлись, и холодный белый лунный свет залил море и пустынные пески близкого французского берега. Бросивший якорь «Бесстрашный» покачивался на волнах, опустив паруса,  — одинокий корабль в безмолвном мире, где не двигалось ничего, кроме волн, лениво бегущих к пляжу. Лишь тихо шелестел бриз в снастях да гулко билась вода о деревянное днище.
        Джон вздрогнул. В этом зрелище было что-то зловещее, какая-то скрытая, непонятная угроза. Он торопливо поспешил на нос. Скорее бы уже обратно, в гамак.
        Но на обратном пути мальчик вдруг услышал странные звуки. Заглянув за одну из стоявших на палубе корабельных шлюпок, Джон увидел усевшихся в кружок матросов, что несли ночную вахту. Чтобы не уснуть на посту, они пели и разговаривали.
        Луна снова спряталась, море уже не блестело, корабль погрузился во тьму, если не считать одиноко свисавшего со снастей фонаря. Джон пробирался назад почти ощупью, как вдруг заметил: на берегу напротив корабля полыхнула какая-то вспышка.
        Джон нахмурился. В этой части побережья не было ни деревень, ни гаваней, ни портов. Кто мог бродить там по пустынным дюнам в столь поздний час?
        Вспыхнуло, погасло. Вспыхнуло, погасло. Вспыхнуло, погасло.
        Четко и регулярно.
        Да это же сигнал, вдруг озарило Джона. Пульс у него участился. Кто-то подает «Бесстрашному» сигналы. Кого они пытаются вызвать?
        Он глянул вдоль борта. В том месте, где от середины палубы поднимался вверх квартердек, тени были гуще. Джон вгляделся попристальнее. Неужели там кто-то стоит? Не понять. Но потом сгусток теней зашевелился, и Джон увидел ответную вспышку с корабля; как будто кто-то быстро поднимал и опускал створку потайного фонаря.
        Джон чуть не задохнулся от потрясения.
        — Наверняка это мистер Хиггинс,  — выдохнул он.  — Снова сигналит французам!
        Мальчик уже собирался прокрасться вперед и посмотреть получше, как вдруг тяжелая рука легла ему на плечо, а вторая зажала рот.
        — Тихо!  — раздался над самым его ухом шепот.  — Он не должен тебя увидеть.
        Джон узнал голос мистера Эрскина, и сердце, бешено скакавшее в груди, забилось чуть медленнее.
        — Возвращайся в постель,  — велел ему первый помощник.  — И никому ни слова о том, что ты видел сегодня ночью.

        Глава 17

        «Бесстрашный» отошел на тридцать пять миль к югу от устья Жиронды, широкой реки, на берегах которой лежит большой французский город Бордо. Тридцать пять миль — гораздо дальше, чем обычно. Но уже на следующее утро корабль, подгоняемый попутным ветром, на всех парусах несся обратно, чтобы возобновить блокаду.
        Джона послали на полубак помочь мастеру по парусам, который сидел, скрестив ноги, на палубе, латая дырки в запасных парусах «Бесстрашного». Корабль неуклюже прыгал по волнам, борясь с коварными и переменчивыми течениями, еще более опасными на этом мелководье. Джон как раз протянул руку за новой ниткой, наслаждаясь теплом ласково пригревающего солнышка, как вдруг впередсмотрящий наверху закричал:
        — Вижу корабль!
        С квартердека прогремел зычный бас капитана Баннермана:
        — Эй, там, наверху! Что за корабль?
        — Прямой парус, сэр,  — донесся ответ.
        — Куда плывет?
        — Курс в открытое море, сэр! Из устья реки.
        — Прорыв!  — воскликнул мастер по парусам.  — Французский корабль пытается удрать! Так вот почему мы отошли так далеко в сторону! Выманивали врага туда, где сможем его настигнуть. Помяни мое слово, Сэм-Громобой с самого начала так и задумывал. Хитрый, ловкач. Теперь-то, ручаюсь, дойдет до настоящего дела.
        Бросив парус, который он зашивал, мастер заторопился к борту, чтобы взглянуть на корабль собственными глазами. Джон кинулся за ним, но, как ни вглядывался в даль, не видел ничего, кроме ровной глади воды да ряби волн, посверкивающих на утреннем солнце.
        — Еще слишком далеко,  — заметил мастер по парусам, возвращаясь к работе.  — Только сверху и видать. Ну да ничего, скоро еще насмотримся.
        Известие о французском корабле, пытающемся прорвать блокаду, разнеслось по «Бесстрашному» со скоростью лесного пожара. Матросы из всех частей судна валом повалили на палубу и стояли, вглядываясь в даль и громко, возбужденно переговариваясь.
        — Эй, на корме и на носу, потише!  — рявкнул капитан Баннерман.
        Поглядев вперед с полубака, Джон увидел на квартердеке квадратную, крепкую фигуру капитана. Он стоял, широко расставив ноги, упершись руками в бедра, словно бы вросший в палубу, и глядел на «воронье гнездо» впередсмотрящего. Группка офицеров рядом «обшаривала» подзорными трубами горизонт.
        — Впередсмотрящий! Что видишь?
        — Большой военный корабль, сэр! Держит курс на запад.
        От следующей команды по спине у Джона пробежала дрожь, а сердце неистово забилось в груди.
        — Свистать всех наверх!  — гаркнул капитан Баннерман.  — Очистить палубу для боя! Все по местам!
        Зарокотал барабан. Пронзительно заголосили свистки.
        «Это всё не взаправду,  — думал Джон.  — Это не настоящая битва. Просто учения, как раньше». Однако внезапно вспотевшие ладони и покалывание под кожей на голове убедительно свидетельствовали об ином.
        «Бесстрашный», еще так недавно являвший собой картину безмятежного корабельного утра, мгновенно ожил и забурлил. Каждый из шестисот членов экипажа молча кинулся исполнять отведенную ему часть общей работы с быстротой и сноровкой, которую может породить лишь постоянная практика. Не прошло и нескольких секунд, как запасные паруса были скатаны и убраны, а Джон, мастер по парусам и его подручные, уже скрылись внизу.
        Стрелой примчавшись в бомбардирское помещение, Джон обнаружил, что столы там уже подтянуты наверх, а все сундуки сброшены в трюм. Дейви собирал с полок на стене оловянные тарелки и складывал их в специальный ящик. Кит подтягивал наверх парусиновую занавеску, чтобы вся батарейная палуба превратилась в единое пространство, от носа до кормы. Том, приплясывая от возбуждения, помогал Джейбезу снимать ящики с мушкетами.
        — Хорош прыгать, Том,  — резко осадил его Джейбез.  — Много от тебя будет толку родине и королю, коли ты выбьешься из сил еще до того, как начнется настоящее дело.
        Но кроме этой реплики вокруг практически не слышалось никаких разговоров. Команда четко и уверенно готовила корабль для предстоящего боя, не нуждаясь в приказах. Батарейные палубы казались непривычно пустыми. На голых досках не осталось ничего, что загромождало их раньше — ни столов и скамей, ни личных вещей или животных. В самом дальнем конце, где по каждому борту лепились крохотные каюты офицеров, хлипкие перегородки были снесены, а одежда, книги, умывальники и прочие личные вещи офицеров убраны вниз.
        Джону хватило одного взгляда, чтобы заметить все произошедшие перемены, а в следующий миг он уже взялся за свою часть работы: убрать в трюм парусиновые ширмы, из которых сооружалась каюта мистера Тауса.
        — А как насчет Горацио, мистер Бартон?  — встревоженно спросил Джейбеза Дейви, вернувшись.  — Что, если он перепугается во время боя?
        Джейбез испытующе посмотрел на него.
        — Насчет Горацио не волнуйся,  — ласково произнес он.  — Господь дает, Господь берет. И если Горацио пришел час отдать перышки на украшения какой-нибудь знатной даме, то мы тут ничего не поделаем. Так что оставь его, Дейви, мой мальчик. Горацио повидал больше морских сражений, чем когда-нибудь увидим ты или я — и, даст Бог, переживет еще столько же.
        — Гадалка мне предсказала, что я доживу до семидесяти лет и женюсь на красивой темноволосой леди, мистер Бартон. Как вы думаете, она правду говорила?
        — Прям так и сказала? Ну тогда и подавно тебе тревожиться не о чем. Давай-ка беги и помоги мистеру Таусу распаковывать сабли. Да смотри, сам не порежься. Они страсть какие острые, все до единой.
        — Джон!  — позвал мистер Таус.  — О чем задумался, что стоишь без дела? Быстрей отправляйся на палубу, отыщи боцмана, передай мое почтение и скажи, что сабли и мушкеты готовы.
        — Есть, сэр!  — ответил Джон, радуясь, что и ему нашлось занятие.
        Зловещая пустота батарейной палубы внизу резко контрастировала с верхней палубой, где толпился народ и кипела работа. Благодаря искусному маневрированию «Бесстрашный» вырвался наконец с опасного мелководья близ берегов и теперь, поймав парусами ветер, несся в открытое море, взрезая волны. Дюжины моряков еще сновали по реям — «Бесстрашный» стрелой летел в погоню за врагом.
        Рыская по палубе в поисках боцмана, Джон вдруг замер, впервые увидев вражеский корабль впереди: пока еще лишь крохотную точку на горизонте. Но даже с такого расстояния он различал — это великолепный боевой корабль, сильный противник, с которым нельзя не считаться.
        — Скоро мы их нагоним?  — спросил он у ближайшего матроса.
        Тот пожал плечами:
        — Часа через три-четыре. Капитан их играючи обставит. А ты первый раз в деле, да?
        Джон кивнул.
        — Ничего, справишься в лучшем виде. В бою думать некогда. Просто старайся быть героем, чтобы матушка могла гордиться тобой.
        Джон снова кивнул. Что толку объяснять, что его мать давно умерла?
        Отец, тот бы им гордился — если бы видел, что сын ведет себя достойно. Да если даже сын просто выйдет из боя живым — уже есть чему радоваться.
        Сама идея о том, что и Патрик мог побывать в битве, вдруг рассмешила мальчика. При вечной своей рассеянности отец бы уронил мушкет и сам бы куда-нибудь свалился, а не то пришел бы в ажиотаж и стал бы приставать ко всем с цитатами из древних источников. Джон старательно гнал от себя мысль, что и «Великолепному» может довестись принять бой. Слишком уж о многом надо подумать, чтобы еще изводиться насчет отца.
        В толпе показалась внушительная фигура боцмана. Джон бросился к нему навстречу.
        — Главный бомбардир передает свое почтение. Сабли и мушкеты готовы к бою.
        Он был вознагражден неразборчивым ворчанием и помчался обратно доложиться мистеру Таусу.
        На то, чтобы раздать оружие морякам, ушли считанные минуты — ведь на учениях это отрабатывалось уже сотни раз.
        — Что теперь, мистер Таус?  — спросил Джон. Но вместо главного бомбардира откликнулся Джейбез:
        — Идите к вашим пушечным расчетам, ребятки. Не бойтесь и будьте молодцами.
        Но не успели мальчики разойтись, как прозвучал боцманский свисток и по кораблю разнеслась команда «Свистать всех наверх».
        Джон с Китом бежали бок о бок.
        — Джон, слушай,  — начал Кит. Его черные глаза с почти болезненной серьезностью смотрели на друга.  — Если со мной что-нибудь случится, если… Возьми мой сундучок и всё, что в нем есть. И не удивляйся тому, что там найдешь… Ты, наверное… ты подумаешь…
        Он пытался подобрать слова, но не успел закончить фразу, как рядом с друзьями появился Нат.
        — Нат, что с тобой? Заболел?  — спросил Джон, заметив, что лицо у того болезненно-бледного оттенка.
        — Просто боюсь. Боюсь до смерти,  — честно ответил Нат.
        Он и правда весь дрожал.
        — Я тоже боюсь,  — сказал Джон, радуясь возможности кому-то сознаться в своих страхах. И снова повернулся к Киту.  — А если я из боя не выйду, передашь это моему отцу на «Великолепный»? Скажи ему… ох, даже не знаю, что… что я думал о нем всё время с тех пор, как мы расстались. Что-нибудь в этом духе.
        Нат рядом с ними невесело рассмеялся.
        — А вот про меня всем безразлично, жив я или мертв. По мне никто не заплачет. И послания мне оставлять некому.
        Они как раз достигли открытой площадки перед квартердеком, где собрался сейчас весь экипаж. «Бесстрашный» то взлетал вверх, то опускался вниз, покачиваясь на тяжелых атлантических валах, опытная команда использовала все приемы и уловки, чтобы поймать ветер и выиграть гонку, а Джон не мог оторвать глаз от французского корабля впереди. Какое величественное, даже устрашающее зрелище! Хотя до французов оставалось еще около мили, расстояние это неуклонно сокращалось.
        На квартердеке показался капитан Баннерман. Наступила гробовая тишина. Все глаза были выжидательно устремлены на него.
        — Ребята!  — начал он звучным, выразительным и властным голосом.  — Нам предстоит бой. За эти долгие месяцы блокады вы проявили завидное терпение и усердие, теперь же испытанию подвергнется ваше мужество. Иные из вас уже закаленные, испытанные в сражениях воины. Иные еще не нюхали пороха. Но все вы должны помнить, ради чего мы с вами готовы отдать свои жизни. Корабль, который мы сейчас преследуем, принадлежит нашим врагам. Те, кто послал его в море, те, с кем вы сейчас будете сражаться, стремятся завоевать и покорить нашу великую нацию. Можем ли мы допустить, чтобы короля Георга скинули с трона, а Наполеон короновался в Вестминстере? Нет! Хотим ли мы, чтобы наши жены и дети были отданы на милость озверелой наполеоновской солдатни? Нет! А значит, мы будет драться. Драться как тигры! Вы — лучший экипаж, каким я только командовал, и я твердо знаю: все вы с честью исполните свой долг!
        Толпа взорвалась бурей криков, задребезжали мушкеты — это выстроившиеся на квартердеке ряды военных моряков взяли на караул. А потом зарокотали барабаны, флейты затянули знакомый всем мотив, и шестьсот глоток дружно грянули «Боже, храни Короля».
        Когда музыка затихла, все на корабле испытали странный подъем духа, радостную экзальтацию. Ощутил ее и Джон.
        — Если лягушатники снесут мне ядром башку, завещаю тебе мою Нэнси,  — сказал приятелю какой-то матрос совсем рядом с Джоном.
        — Не, тогда уж мне будет не до баб и прочего вздора,  — со смехом отозвался тот.  — Буду пропивать денежки, что мы получим, когда возьмем этот лакомый кусочек.
        Минуты текли одна за другой. Медленно, неуклонно «Бесстрашный» нагонял противника. Лучи невинного утреннего солнца заливали французский корабль, блестели на дулах множества пушек, которыми ощетинился массивный черный корпус. Вот Джон увидел, как паруса французов упали, и матросы засновали по вантам, сворачивая их.
        — Знают, что от старины Сэма-Громобоя им не удрать,  — промолвил какой-то голос в толпе.  — Только поглядите. Они готовятся дать бой.
        По свистку боцмана матросы «Бесстрашного» ринулись убирать нижние паруса и больше Джон уже ничего не видел, поскольку следующая же команда отправила всех вниз, занимать места при орудиях.
        — Если мы уже не увидимся до тех пор, как всё начнется, удачи,  — сказал Джон Киту. Горло у него сжалось. Мальчик хотел сказать еще что-нибудь, но не находил слов. Только теперь он вдруг осознал, как привязался к Киту, как дорожит его дружбой. Но где взять слова, чтобы всё это выразить?
        — Тебе тоже удачи,  — откликнулся Кит, откидывая волосы с лица.  — И тебе, Нат. Знаешь, ты сильно ошибаешься. Мне очень даже небезразлично, останешься ты жив или умрешь. Так что, уж пожалуйста, не умирай.
        Худенькое лицо Ната озарилось улыбкой.
        — О, меня этим жанам-лягушатникам нипочем не убить,  — заявил он с не слишком убедительной лихостью в голосе и скрылся внизу.
        Джона охватило странное чувство нереальности — но в то же время он куда острее и отчетливее обычного осознавал всё, что происходило вокруг. Словно в первый раз он увидел, как играют на низком потолке батарейной палубы блики отраженного морем света. Почуял едкий запах пота шести сотен разгоряченных мужчин, уже занявших места возле орудий.
        Мистер Стэннард проверял перед боем состояние гандшпута, шомполов и ядер. Расчет уже занял привычные места, как будто предстояло просто-напросто очередное учение. Привычность всего происходящего как-то успокаивала.
        — Всё, что от вас требуется, ребята, это выполнять, что мы делали на учениях, слушать команды и не трусить под огнем,  — сказал мистер Стэннард, обводя взглядом кольцо суровых лиц.  — Если меня убьют, мое место займет номер второй.
        На борту «Бесстрашного» воцарилось удивительное спокойствие. Не слышалось почти никаких разговоров, лишь тихо поскрипывали шпангоуты корабля, плывущего навстречу своему предназначению.
        Кто-то раздавал самодельные тампоны, чтобы заткнуть уши от предстоящего оглушительного грохота пушек. Джон увидел, что губы нескольких человек безмолвно шевелятся, и догадался, что они молятся. Молодой матрос рядом с мальчиком нервно потирал руки круговыми движениями, как будто мыл их.
        — Пороховая обезьяна!  — внезапно прозвучал голос мистера Стэннарда.  — Вниз за первым зарядом!
        Джон молнией сорвался с места. От всех пушек уже вниз к пороховому погребу бежали такие же, как он, «обезьяны» — юнги и младшие военные моряки. Рука, высунувшаяся из дыры в шерстяном занавесе, вручила Джону смертоносный картузик, и мальчик с большим, чем обычно, тщанием припрятал его под полу куртки, а потом со всех ног кинулся обратно к пушке и осторожно опустил в ящик с солью.
        Корабль качался с боку на бок, и Джон понимал, что это значит судно легло в дрейф.
        «Должно быть, мы уже почти догнали француза,  — с замиранием сердца подумал мальчик,  — сейчас всё начнется».
        Мистер Стэннард склонился над жерлом пушки, чтобы выглянуть в пушечный порт.
        — Близко, мистер Стэннард?  — нервно облизывая губы, спросил один из младших бомбардиров.
        — Да. Я даже название прочел. «Courageux». Если не путаю, это означает «Отважный».
        Кто-то наверху затянул песню, и мало-помалу ее подхватили все орудийные расчеты:
        Французишки, нечего хвастать
        И нечего нос задирать…

        Однако скоро она оборвалась — командиры орудий по всей батарейной палубе начали отдавать приказания:
        — Орудие по-боевому! Откатить! Поднять ствол! Зарядить! Забить ядро! Подсыпать запал! Целься! Готовьсь!
        Подчиненные разом ринулись выполнять, а потом замерли в напряженной готовности. Джон весь обратился вслух.
        Бум! Бабах!
        Зловещая тишина внезапно пошатнулась и разлетелась вдребезги. В следующий миг раздался громкий скрежет, как будто по борту корабля скребут железным гвоздем. На батарейной палубе прозвучал душераздирающий вопль — это первое французское ядро, влетев в пушечный порт, унесло первые две жертвы.
        — Спокойно, ребята,  — промолвил мистер Стэннард. Его молодое лицо было сурово.  — Готовьсь…
        — Огонь! Огонь! Огонь!
        Команда, передаваемая одним хриплым голосом другому, пронеслась по всему кораблю. «Бесстрашный» содрогнулся от кормы до носа — пушки его извергли оранжевое пламя. Из пушечных портов повалили клубы дыма от выстрелов, но Джон не ждал, пока прояснится. Он уже мчался обратно за следующим зарядом.
        И с того момента времени думать и бояться у него не было. Раз за разом грохотали пушки «Бесстрашного», и раз за разом «Courageux» отвечал не менее смертоносными залпами. Матросы у орудий поснимали куртки и рубахи и работали по пояс голыми. Босые ноги их скользили в крови, которая очень скоро окрасила алым посыпанные песком доски палубы. Они трудились как черти, встречая каждый залп восторженными криками и не обращая внимания на чудовищный урон, что наносили их рядам французские ядра, пробивавшие бреши в обшивке корабля, отрывавшие руки, ноги, головы. От каждой бреши разлетались во все стороны острые, точно копья, щепки — не менее опасные, чем сами ядра.
        — Отлично, мальчик мой! Ты храбрец! Отлично!  — кричал мистер Стэннард каждый раз, как Джон приносил ему очередную порцию пороха.
        Но Джон совсем не чувствовал себя храбрецом. Он вообще ничего не чувствовал, кроме необходимости сохранять темп, бегать взад-вперед за порохом и не позволять своей пушке простаивать без дела. Он видел, но словно не замечал, творившиеся вокруг ужасы — раненых и умирающих, оторванные руки и ноги, текущую по шпигатам кровь. Он не слышал крики ликования, стоны и вопли. Он осознавал лишь регулярные раскаты выстрелов и ответные вражеские залпы. Внезапно он поймал себя на том, что во весь голос что-то говорит, и понял, что снова и снова повторяет слова молитвы.
        «Отче наш, сущий на небесах… Отче наш, сущий на небесах…»
        Остановился он всего один раз — столкнувшись с Томом, который мчался с порохом к своей пушке, находившейся в дальнем конце корабля.
        — Ната подстрелили,  — не в силах отдышаться, пропыхтел Том.  — Теперь я и на его пушку порох ношу.
        — Как, Нат? Но он не погиб?
        — Не знаю, но вот Кит — так точно.
        Воздух вокруг головы Джона вдруг закружился и потемнел.
        — Кит? Погиб? Неправда! Не может быть!
        — Эй ты, пошевеливайся! Тебя что, ядром пришибло?  — очередная «пороховая обезьяна» отпихнула Джона в сторону.
        Торопясь обратно на батарейную палубу, Джон чуть не споткнулся — и страх, что порох упадет и взорвется, вытеснил из его головы все остальные мысли. Но, добежав до пушки, он обнаружил, что порох здесь больше не потребуется. Французское ядро угодило прямо в дуло орудия, искорежив его, а рикошетом убило одного моряка и оторвало левую руку второму. Уцелевшие теперь несли раненого в кубрик, к судовому врачу.
        Мистер Стэннард стоял чуть в стороне, вытирая лоб окровавленной рукой.
        — Жуткое дело, да? Сколько храбрых ребят погибло! Но предаваться горю — просто глупо, верно ведь, Джон? Глупо и глупо.
        Джон видел, что руки командира орудия дрожат.
        Кит! Он снова вспомнил ужасную новость. Нет, не может быть, неправда!
        Джон судорожно вытер нос рукой.
        — Прислушайся!  — сказал вдруг мистер Стэннард, хватая его за плечо.  — Слышишь?
        — Что, сэр?  — всхлипнул Джон.
        Мистер Стэннард ответил не сразу. По лицу его медленно разлилась улыбка.
        — Тишину, парень. Тишину. Пальба прекратилась. Всё кончено!
        Джон прислушался. Командир орудия был прав. Едва ли это можно было назвать тишиной, поскольку справа и слева раздавались стоны раненых, но чудовищный грохот канонады и треск мушкетов прекратился. Сверху доносились нестройные крики ликования. На английском.
        — Мы свое дело сделали,  — промолвил мистер Стэннард, тихо сползая по стене. Теперь он сидел, прислонившись к лафету.  — Взяли француза!
        — Мистер Стэннард, пожалуйста, можно мне сходить поискать моих друзей?  — попросил Джон.
        Командир орудия закрыл глаза от изнеможения. Джон не стал ждать ответа и со всех ног бросился прочь.

        Глава 18

        Джон не знал толком, откуда начинать поиски. На корабле царил такой хаос, что мальчик терялся даже в хорошо знакомых помещениях. В бортах со всех сторон зияли дыры, оставленные французскими ядрами. Досталось и парусам — картечь превратила их в решето, изодрала в клочья. Повсюду валялись куски дерева и острые длинные щепки. От крови палуба стала красной и скользкой.
        В спешке Джону было не до того, чтобы рассматривать французский корабль, ныне смирно стоявший на приколе сбоку от «Бесстрашного», но даже беглого взгляда хватило, чтобы увидеть — мачты захваченного судна обломаны и вместе с парусами полощутся за бортом. Французских матросов, мрачных и признавших свое поражение, уже согнали на палубу, где они столпились под надзором ликующих английских гардемаринов.
        Кое-как пробираясь сквозь обломки, перешагивая через раненых или повалившихся от усталости матросов, Джон пытался отыскать Тома. Ведь это Том рассказал ему про Кита. Он знает, что произошло.
        Но вместо Тома он нашел Джейбеза Бартона. Помощник бомбардира, на плече которого восседал взъерошенный и помятый Горацио, собирал окровавленные сабли и складывал их в груду на палубе. Хотя лицо его потемнело от пороховой гари, но глаза при виде Джона радостно вспыхнули.
        — Привет, паренек, ты здорово держался. Я тебя видел во время боя. Вверх-вниз, туда-сюда — носился прямо как исчадье сатаны, а не Божья тварь. Готов об заклад биться, ты станешь самой шустрой «пороховой обезьяной» во всем флоте.
        — Мистер Бартон, Том рассказал мне про Кита.
        Джейбез печально покачал головой:
        — Увы, бедный мальчик. Такая рана в плечо. Я сам видел, как он упал.
        — А где… а что сделали с телом?
        — С те…  — На лице Джейбеза появилось озадаченное выражение.  — Ах, ты о… без сомнений, его вышвырнули за борт, Джон, на самое дно, как и всех остальных несчастных парней. Как подумаешь, ужасный конец для мальчонки, хоть он и был таким тощим, вредным и унылым парнем, но всё равно…
        — Вредным? И вовсе он не был вредным!  — жарко возразил Джон.  — Он был моим другом! Лучшим другом, какой у меня только когда-либо был.
        Джейбез удивленно расширил глаза.
        — Нат Клейпол? Твоим другом?
        Настал черед Джона вытаращить глаза от изумления.
        — Мистер Бартон, но почему Нат? Почему вы сказали — Нат?
        Джейбез покачал головой:
        — Я думал, ты знаешь. Разве Том тебе не рассказал? Как Нат с Китом были наверху, на палубе, где стоят их пушки? Ну вот, и Нат увидел, как какой-то француз с верхушки мачты навел на них мушкет — ну вот он и прыгнул прямо на Кита. Загородил его собой — принял пулю прямо в сердце, как настоящий маленький герой, а мы ведь даже не думали, что он на такое способен. Кита сшиб на палубу, но спас ему жизнь. Следующая-то пуля угодила уже в Кита, но только в плечо. Он сейчас внизу, с ним работает хирург. Эй, Джон, куда ты? Тебе там не понравится. Там сейчас просто ужасно — жуткое зрелище.
        Но Джон не ждал, пока Джейбез договорит. Одним прыжком, какому и дельфин бы позавидовал, он сорвался с места и помчался вниз, к освещаемым тусклыми лампами владениям хирурга в темных недрах корабля.
        Даже не знай он, где они расположены, стоны и крики раненых подсказали бы ему дорогу. Перед входом мальчик ненадолго замешкался, боясь того, что увидит внутри.
        Мистер Кэтскил, судовой врач «Бесстрашного», устроил хирургический стол в дальнем конце кубрика. Широкая спина доктора наполовину загораживала раненого, распростертого перед ним, но при свете качавшейся над столом лампы Джон разглядел, что в руках у мистера Кэтскила пила и он энергично отпиливает несчастному руку. Из горла страдальца со свистом вырывались стоны, несмотря на кляп, который он яростно грыз. Через миг отпиленная конечность со стуком ударилось об пол. Джон отвернулся. Желудок сжался.
        Один из помощников хирурга, державший в руке корзину смотанных бинтов, оттолкнул мальчика в сторону.
        — С дороги, парень. Что тебе тут понадобилось? Только мешаешься под ногами.
        — Я ищу одного юнгу. Кита Кит Смит,  — объяснил Джон.  — Он здесь? Его ранили в плечо, выстрелом из мушкета.
        На лице его собеседника появилось какое-то странное выражение, чуть ли не ухмылка.
        — Ах, ты ищешь мистера Кита? Он там. В углу. Скверная рана, но он поправится.
        Кит лежал в самом тихом углу кубрика, в конце длинного ряда стонущих моряков, ждущих, пока у хирурга дойдет очередь и до них. Лицо его, еще бледнее обычного, было искажено от боли, но при виде Джона он улыбнулся.
        На глаза Джону навернулись слезы. Сейчас Кит казался еще меньше и младше обычного, чуть ли не совсем маленьким мальчиком.
        — Я думал… Том сказал, тебя убили.
        — Нет, а вот бедного Ната убили.  — Голос Кита звучал слабо-слабо, и Джону пришлось нагнуться, чтобы услышать его.  — Он спас мне жизнь, Джон. Он герой.
        — Знаю. Мистер Бартон мне рассказал.
        — Мне так стыдно, что я не был к нему добрее.
        — Всё равно куда добрее любого из нас.
        Кит порывисто покачал головой.
        — Нет. И всегда буду жалеть…
        — Но ты-то как, Кит?  — перебил его Джон.  — Твоя рана — она очень тяжелая?
        Кит стиснул зубы от нового приступа боли.
        — Не настолько, как у многих тут. В плече засела пуля. Мистер Кэтскил вытащит ее, когда закончит с ампутациями. Будет больно.  — Он попытался изобразить капитана Баннермана: — «Теперь испытанию подвергнется ваше мужество…» — начал он, но умолк, морщась от боли.  — Мне страшно, Джон. Очень-очень страшна.
        — Но больно будет недолго, Кит. И ты не умрешь. Ты скоро выздоровеешь.  — Джон старался, чтобы его слова прозвучали утверждением, а не вопросом, хотя отчаянно хотел бы испытывать такую уверенность на самом деле.  — Когда я думал, что ты погиб…
        — Ты еще здесь?  — Это вернулся помощник врача.  — Коли уж всё равно болтаешься без дела давай хоть какую пользу приноси. Почему бы тебе не взять корзину и не вынести отсюда отпиленные руки и ноги? А потом ототри кровь от…
        — Нет-нет, мне надо бежать,  — борясь с тошнотой, торопливо помотал головой Джон. Ему хотелось напоследок коснуться руки Кита, но страшно было причинить другу боль.  — Удачи, Кит, на операции. Скоро увидимся. Я вернусь, как только смогу.
        — Не сюда, понял?  — помощник врача еще нависал над ними.  — Твоего дружка переведут в лазарет, как только мистер Кэтскил вытащит пулю. Там тишь да гладь, красота и благолепие.
        И он зашагал прочь, покачивая головой и посмеиваясь.
        — Что это с ним?  — удивился Джон. Он перевел взгляд на Кита, но глаза Кита были закрыты, а длинные ресницы недвижно покоились на бледных щеках.
        Снова оказавшись на верхней палубе, Джон с облегчением набрал полную грудь свежего воздуха. Корабль уже начал обретать обычный вид. Одни матросы оттирали палубу от песка и крови, другие сновали по вантам, снимая разодранные паруса. Французских пленников под охраной военных моряков отвели в выделенный для них отсек в трюме. Пушки приготовили заново и на место израсходованных ядер уже успели принести новые.
        «Нат,  — размышлял Джон.  — Нат Клейпол. Ну кто бы подумал?»
        Перед мысленным взором у него вставало пронырливое личико Ната белесые, хитрые глазки и тонкие, искривленные в хмурой гримасе губы.
        Я только раз видел, как он улыбается. Никто его не любил. Может, поэтому он и был таким вредным?
        Джон попытался вызвать в себе печаль по Нату, но вместо этого испытывал только благодарность судьбе. Кит жив — и это самое главное. Кит спасен.
        Раздался боцманский свисток, и корабль облетела радостная команда:
        — Ром наверх! Сплеснить грота-брас[12 - Традиционное выражение, бытовавшее в британском флоте и означавшее, что сейчас всем выдадут грога.]! Раздать всем по чарке!
        Из трюма уже притащили бочки с ромом, и моряки выстроились получить свои порции грога. Кто взялся за скрипку, кто за флейту, и когда закатное солнце опустилось в серебристое море, на «Бесстрашном» уже вовсю праздновали победу.

        Джону удалось в следующий раз навестить Кита только на следующий день, да и то не с самого утра. Накануне вечером мистер Таус пил грог, точно умирающий от жажды в пустыне — воду. Напившись же, он впал в буйство, да в такое, что корабль сотрясался от его проклятий и ругательств. Все старались держаться от него подальше. Джон, Том и Дейви тайком улизнули каждый к своему орудийному расчету, и в конце концов Джон заснул, привалившись спиной к пушке, прямо посреди длинного и не слишком связного рассказа мистера Стэннарда про русалку, которую он вроде бы однажды видел где-то у берегов Китая. Проснулся Джон рано, всё тело у него затекло и болело.
        С утра же мистер Таус был похож на раненого медведя — рычал и огрызался на всякого, кто посмел к нему приблизиться, и задавал юнгам всё новую и новую работу, несмотря на то, что они не успевали покончить со старой.
        В результате Джона в лазарет послал Джейбез.
        — Беги-ка, Джон, да разузнай, как поживает этот юный бездельник Кит,  — велел он, усиленно прикидываясь суровым, а сам настороженно косясь на мистера Тауса.
        Джон мигом сорвался с места и помчался прочь, покуда мистер Таус не успел остановить его.
        Лазарет располагался ближе к носовой части судна. Гамаки там были натянуты прямо над пушками, занимавшими почти всё место, зато пушечные порты стояли открытыми, пропуская к больным свет и свежий воздух.
        Джон не сразу отыскал Кита — его гамак висел за переборкой, отдельно от всех остальных. Глаза Кита были закрыты, а лицо всё так же бледно, но, услышав шаги Джона, мальчик посмотрел на него.
        — Тебе уже пулю вытащили?
        — Да.  — Кит слабо улыбнулся.  — Ночью. Было не так и плохо. Мне дали много рома. Я, верно, был пьян, как сапожник. Но я все равно потерял сознание и ничего не чувствовал.
        — А тебе сказали… как…
        Джон смущенно умолк, но Кит понял его.
        — О, всё хорошо. Никакие важные органы не задеты. Теперь нужно только, чтобы рана затянулась и слабость прошла — и я буду в полном порядке.
        Джону хотелось засмеяться вслух — с плеч у него словно свалилась огромная тяжесть.
        — А я-то думал, мы наконец от тебя избавились,  — ухмыльнулся он.  — Думал, могу забирать всё твое добро.
        В глазах Кита промелькнула тревога.
        — Ты ведь не…
        — Нет, балбес ты этакий. Не заглядывал я в твой драгоценный мешок.
        Кит попытался было приподняться, но вздрогнул от боли и опустился обратно.
        — Джон, мне надо тебе кое-что рассказать.
        — Рассказать? Что?
        Кит набрал в грудь побольше воздуха, но так ничего и не сказал.
        — Ты вполне можешь мне доверять,  — заявил Джон обиженно.  — Я умею хранить тайну.
        — Знаю, но…  — На лице Кита была начертана нерешительность.  — Ох, да, ты прав, я знаю, что тебе можно доверять. И всё равно больше уже ничего не скроешь. Слушай, Джон, когда ты всё узнаешь, может, ты больше и не захочешь со мной дружить…
        — Гости, как я посмотрю?  — раздался неодобрительный голос. Повернувшись, Джон увидел мистера Кэтскила, краснолицего судового врача, что, пригнув голову, чтобы не удариться о низкую балку, появился возле Кита в сопровождении мистера Эрскина. Джон почтительно поклонился.
        — Вали-ка отсюда, малый,  — свирепо нахмурился мистер Кэтскил.  — Я тут лодырей не терплю Это лазарет, а не цирк.
        Мистер Эрскин деликатно кашлянул.
        — Мистер Кэтскил, мне бы не хотелось нарушать ваши медицинские правила, но в данном случае, учитывая то, что нам предстоит обсудить, я бы предпочел, чтобы Джон Барр остался.
        Брови врача грозно сползлись над переносицей.
        — Это вопиюще противоречит правилам, мистер Эрскин.
        — Я понимаю,  — мягко проговорил первый помощник.  — Ответственность будет лежать всецело на мне одном.
        Врач продолжал прожигать его взглядом.
        — Вы просили меня и моих подручных соблюдать наше открытие в полнейшей тайне. Теперь расскажите все юнге — и к вечеру будет знать весь корабль.
        — Думаю, нет,  — холодно ответил мистер Эрскин.  — А теперь, мистер Кэтскил, с вашего разрешения…
        Врач удалился, недовольно покачивая головой.
        Джон во все глаза глядел на Кита, лицо которого залилось тусклым румянцем. А когда Джон перевел взгляд на мистера Эрскина, то с удивлением обнаружил, что по необезображенной стороне его лица гуляет улыбка.
        — Как поживаешь, Кит?  — осведомился мистер Эрскин.  — Боюсь, рана не из самых легких.
        — Да, но неопасная. Я скоро поправлюсь,  — ответил Кит, стараясь приподняться.
        Мистер Эрскин удержал его, легонько положив руку на здоровое плечо мальчика.
        — Лежи смирно. Я слышал, в битве ты отличился. Постоянно рисковал жизнью во имя долга.
        — Всё не так, как Нат,  — возразил Кит.  — Он спас мне жизнь, мистер Эрскин.
        — Знаю. Это был мужественный поступок.  — Мистер Эрскин непринужденно оперся облаченным в синий мундир локтем о дуло ближайшей пушки и продолжал всё в том же тоне дружественной беседы: — Так вот, Кит, меня всё волнует одна маленькая проблема, и я уверен, ты можешь помочь мне ее решить.
        Кит словно бы немного расслабился, но в глазах его по-прежнему таилась настороженность.
        — Если смогу, сэр.
        — Если не ошибаюсь, по твоим словам, твой отец — маркиз Жалиньяк?
        — Да сэр.
        — Возможно, ты припоминаешь, Кит, что во время нашей прошлой беседы имя твоего отца показалось мне знакомым?
        — Я… я не заметил, сэр.
        — Сперва я никак не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах имел удовольствие встречаться с твоим отцом, но постепенно всё же припомнил. Твой отец приезжал в Лондон незадолго до Французской революции. Если не ошибаюсь, он тогда и женился на твоей матери. Мы вместе провели вечер за картами и немного побеседовали.
        — В самом деле, сэр?
        — Я очень огорчился, услышав, что он погиб — такой молодой и такой отважный. Смерть его казалась тем более трагической, что его жена ждала ребенка. После его гибели она родила их первого и единственного ребенка. Дочь. Назвали эту дочь, если не ошибаюсь, Катрин.
        Джон переводил взгляд с мистера Эрскина на Кита и обратно, силясь понять значение слов мистера Эрскина.
        — А ты не говорил мне, что у тебя есть сестра, Кит,  — растерянно произнес он.
        Мистер Эрскин покачал головой.
        — Ни о каких братьях и сестрах и речи идти не может, верно, Кит?  — продолжал он.  — У твоих родителей был только один ребенок. Девочка. Ты.
        — Нет-нет,  — запротестовал Кит.  — Вы ошибаетесь, сэр. Я…
        Мистер Эрскин нахмурился.
        — Пожалуйста довольно лжи Ты обманывала нас всех достаточно долго — ума не приложу, как тебе это удавалось. Но ты никак не могла обмануть мистера Кэтскила, который, извлекая пулю из твоего плеча, обнаружил… что… ну, в общем…
        В первый раз за всё это время вид у него сделался смущенным, а Кит снова густо покраснел. Точнее — покраснела.
        У Джона голова шла кругом.
        — Мистер Эрскин, но это же невозможно. Кит не девчонка Он…
        Но слова замерли у него на губах. Во внезапном озарении он понял; мистер Эрскин говорит чистую правду. Кит действительно девчонка! Он понял это сразу и намертво.
        Сотни всяких мелочей, что удивляли его в прошлом, чередой пронеслись у него в голове. Джон часто удивлялся, отчего это Кит остается таким маленьким и хрупким, в то время как его сверстники вытягиваются, становятся шире в плечах и обзаводятся крепкими мускулами. Кроме того, он никогда не понимал, чего это Кит так скромничает и всякий раз, переодеваясь, отворачивается к стенке, а в отхожее место пробирается украдкой, когда там больше никого нет. Да и когда остальные юнги боролись, Кит всегда отсиживался в сторонке и не обращал внимания на подначки и насмешки Тома.
        Да он даже ходит как девчонка, подумал Джон. Открытие это наполнило его отвращением. Двигается как девчонка!
        Это было даже чуть ли не хуже, чем потерять друга в бою. Не просто потеря. Предательство.
        — Но почему?  — сердито взорвался он.  — Почему ты это делала — притворялась мальчишкой? Почему хоть мне-то не сказала?
        — Я пыталась… вот только что,  — умоляюще произнесла Кит.  — И хотела давно. Уже много раз. Но не могла, просто не могла. Эта тайна — она ужасная ноша. Тяжесть. И тебе бы пришлось тоже ее нести. Если бы ты все знал, то обращался бы со мной по-другому. И это было бы даже еще опасней — для нас обоих.  — Она повернулась к мистеру Эрскину и испуганно спросила: — А это очень-очень серьезное преступление, мистер Эрскин, быть девочкой? Меня высекут или просто закуют в кандалы?
        — Ни то, ни другое,  — успокоил ее первый помощник.  — Но ты должна будешь рассказать всю правду и объясниться перед капитаном, как только ты достаточно окрепнешь, чтобы покинуть попечение мистера Кэтскила. Пока же ты останешься здесь и не станешь ни с кем говорить. А ты, Джон, держи язык за зубами. Понял? Чтобы ни единого слова! Ну ладно же. Если не ошибаюсь, мы и так уже злоупотребили терпением нашего славного доктора. Возвращайся к себе. Что же до вас, мадемуазель, желаю вам скорейшего выздоровления.

        Часть III
        Июнь 1808 г.
        Вылазка во Франции


        Глава 19

        В следующие несколько дней Том с Дейви не смели Джону и слово сказать, и даже Джейбез обращался с ним весьма осторожно. Джон был так зол, что кидался на всех, кто к нему подходил, точно цепной пес. Дейви не обращал на это внимания, но Тома это под конец вывело из терпения, и они с Джоном даже подрались всерьез — молотили и пинали друг дружку, катаясь по полу. Счастье еще, мистера Тауса поблизости не оказалось, не то обоим бы не миновать быстрой и суровой расправы.
        Драка пошла Джону на пользу, позволив ему освободиться от части обуревавшей его горечи. А поскольку Том обиды не таил, мальчики остались такими же добрыми друзьями, как прежде.
        Джон остро ощущал отсутствие Кита. Сколько раз прежде, когда на душе у него становилось совсем тоскливо, маленькие, но уморительно потешные представления, на которых Кит изображал разных членов экипажа, заставляли Джона рассмеяться. Тихое сочувствие Кита поддерживало и ободряло Джона далее в самые тяжелые дни. Они делились едой и вещами, помогали друг другу в работе, вместе смеялись, любили и ненавидели одних и тех же людей на корабле.
        И всё это оказалось ложью. Сплошным враньем! Никогда, ни за что больше никому не поверю, твердил себе Джон. Ни одному человеку на земле!
        Он больше не пытался навестить Кита… Катрин.
        — Как там наш инвалид поживает, а, Джон? Ты ведь наверняка уже бегал, справлялся,  — добродушно спросил Джейбез примерно через неделю.
        Джон пожал плечами:
        — Не знаю, мистер Бартон. Мистер Кэтскил не одобряет посетителей.
        — Джон и Кит поссорились,  — с неожиданной проницательностью заметил Дейви.
        — Ничего подобного! Да что ты вообще понимаешь?  — напустился на него Джон. А потом побрел прочь и нашел убежище у мистера Стэннарда и его орудийного расчета, где как раз готовились к очередному учению.
        «Бесстрашный» возобновил блокаду французского побережья. Он буксировал «Courageux», в ожидании, пока за тем придет английский фрегат, специально присланный отвести взятый французский корабль в Англию. Там бывшему «Отважному» предстояло пройти ремонт и начать новую жизнь под британским флагом, тогда как французскому экипажу суждено было томиться в британской тюрьме. А пока почти все военные моряки из экипажа «Бесстрашного» перебрались на борт «Courageux» и пристально следили за оставшимися там французскими матросами. Мосье Дюпре, капитан «Courageux», хотя также являлся пленником получил удобную каюту на «Бесстрашном» и пользовался любезным гостеприимством капитана Баннермана. Враги, еще несколько дней назад яростно обстреливавшие корабли друг друга, теперь каждое утро прогуливались вместе по квартердеку, ведя учтивые беседы.
        Кит покинула лазарет только через десять дней. Том с Дейви встретили появление тонкой шатающейся фигурки приветственными воплями.
        — А я уж думал, ты помрешь, Кит,  — простодушно заявил Дейви.  — Думал, французишки тебя таки достали.
        — Кит, покажи нам шрам,  — потребовал Том, хватая переодетую девочку за плечо и пытаясь спустить с нее рубаху.
        Кит покраснела, отпрянула и натянула рубашку обратно.
        — Всё равно ничего не увидишь. Там забинтовано.
        Джон отвернулся и, весь нахохлившись, уставился на море через открытый пушечный порт. Кит поглядела на него и хотела было что-то сказать, но передумала и направилась к своему сундучку.
        — Привет, Кит, приятно снова видеть тебя,  — промолвил Джейбез, приблизившийся к юнгам с охапкой мушкетов, которые требовалось начистить.  — Всё такой же тощенький, а? Пора бы уж тебе подрасти да поднабраться силенок, как остальные мальчишки. Сегодня на обед солонина. Отрежем тебе кусок побольше. Надо бы тебя хорошенько откормить.
        Не успел он сказать больше ничего, как в щель занавески просунулась голова какого-то матроса.
        — Джон Барр и Кит Смит к мистеру Эрскину на квартердек. Не знаю, что вы натворили, ребятки, но он требует вас немедленно.
        У Джона внутри всё так и перевернулось. Вызов на квартердек кого угодно наполнил бы страхом. Мальчик торопливо одернул куртку, поплевал на ладони, пригладил непослушные волосы и решительно заторопился прочь, не желая даже разговаривать с Кит. Та поспешила за ним и положила руку Джону на плечо. Джон грубо стряхнул ее.
        — Джон, послушай,  — отчаянно заговорила Кит,  — ну пожалуйста. Ты просто должен меня выслушать. Прости, мне так жаль, что…
        — Не о чем жалеть,  — оборвал ее Джон.  — Ты решила, что не можешь мне доверять. Ну, а я не стану доверять тебе.
        И он убежал прочь, в два прыжка взобравшись по лесенке ближайшего люка. Оглянувшись, он увидел, что Кит со всех сил спешит следом, но, еще слабенькая после ранения, вся побледнела и покрылась испариной, а рукой зажимает больное плечо.
        Джон испытал мгновенный укол вины и прежнюю симпатию, но тут же прогнал их прочь и побежал дальше. Стояло ясное свежее утро. «Бесстрашный» шел по ветру, волоча за собой на буксире «Courageux» — это замедляло его, но всё равно он развил весьма приличную скорость. Солнце уже жарило вовсю, сверкало на полированных стволах пушек, выглядывающих в открытые порты, добела выжигало и без того белые доски под ногами. На квартердеке было просторно, тихо и свободно — так не похоже на загроможденную, тесную и многолюдную палубу, что Джон, несмотря на волнение и тревогу, невольно расправил плечи и глубоко вдохнул.
        Мистер Эрскин стоял рядом с капитаном Баннерманом, который разглядывал в подзорную трубу французский берег. Однако заслышав шаги юнг, капитан резким движением сложил трубу.
        — А ну-ка сюда, негодники!  — прогремел он, и Джон не мог понять по его тону, шутит ли капитан или всерьез разгневан.  — Живо в кают-компанию!
        Джон вот уже второй раз попадал в кают-компанию «Бесстрашного», но от ее роскоши у него снова перехватило дыхание. Взгляд мальчика остановился на фигуре французского капитана, высокого человека в непривычном мундире. Он глядел в окно, заложив руки за спину.
        Капитан с первым помощником уселись за стол.
        — Что я слышал?  — рявкнул капитан внезапно, да так громко, что Джон аж подпрыгнул.  — Маскарад на моем корабле? Обман под самым моим носом? А ну, будьте любезны, правду! С начала и до конца.
        — Что… что вы хотите знать, сэр?  — пролепетала Кит, дрожа всем телом и побледнев.
        Мистер Эрскин деликатно кашлянул, перехватил взгляд капитана и кивнул на мосье Дюпре.
        — Ах да…  — Капитан Баннерман задумчиво забарабанил пальцами по столу.  — Капитану Дюпре наверняка эта необычная история покажется весьма интересной. Однако же, юнги — оба!  — мы с вами некоторое время назад обсуждали кое-какие вопросы… Так вот: о них ни слова. Ясно?
        — Есть, сэр!  — хором отозвались Кит и Джон.
        — Ну а теперь,  — капитан сердито уставился на Кита,  — твою историю. И постарайся, ради собственного блага, чтобы мы тебе поверили.
        Кит нервно сглотнула, покачнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за спинку стоявшего перед ней стула.
        — Мой отец,  — начала она,  — как я уже говорила, был маркиз де Бома. Когда революционеры начали гонения на аристократов, его тоже арестовали и отвезли в Париж.  — Она на миг умолкла и робко покосилась на неподвижную спину Дюпре, который словно бы не обращал никакого внимания на всё происходящее в каюте.  — Его казнили шесть месяцев спустя. Матери моей повезло больше — она сумела сбежать от черни и укрыться в деревне. Кроме того, сама-то она ведь была не знатная француженка, а англичанка. Она осталась во Франции и родила меня, но через месяц заболела. Думаю, она просто никак не могла оправиться после гибели моего отца. А потом… потом она умерла.
        — Значит, ты росла без родителей?  — спросил мистер Эрскин.
        — Да, сэр.
        — Кто же о тебе заботился?
        — Нянюшка моей матери, Бетси, она англичанка. Она очень рисковала: если бы только узнали, что она растит ребенка ари…
        — Да-да, мы понимаем,  — нетерпеливо перебил капитан Баннерман.
        — После смерти отца титул маркиза перешел к его брату,  — продолжала Кит.  — Они с моей бабушкой, спасаясь от революции, бежали в Швейцарию.
        — Что же они не взяли с собой и тебя?
        Личико девочки на миг осветилось улыбкой, но тут же снова погрустнела.
        — Наверное, думали, я не выживу. Мой дядя очень огорчился, что я всё же не умерла. Ведь поместья, земля, дом, всё прочее — это же я наследую, сэр А он считает, всё должно принадлежать ему.
        Капитан Дюпре отвернулся от окна и в первый раз за всё это время подал голос:
        — Еп effet[13 - Вообще-то (фр.).], мадмуазель де Жалиньяк с рождения является богатой наследницей,  — промолвил он.  — Точнее, была бы богатой наследницей, если бы честные граждане революционной Франции не конфисковали всё ее имущество.
        Джон так и не понял по тону капитана, одобряет ли тот граждан революционной Франции или же нет.
        — Не думаю, чтобы у меня сейчас осталось какое-либо имущество,  — ответила Кит.  — После ареста моего отца толпа черни разграбила дом, унесла оттуда всё хоть мало-мальски ценное. А опекуном моим был дядя. Предполагалось, он будет приглядывать за моими капиталами, но, я уверена, на самом деле он… ну, грабил меня.
        — А где расположен дом? Где родовое поместье вашей семьи?  — поинтересовался мистер Эрскин.
        — Близ Бордо, сэр. Совсем недалеко от места, где мы сейчас находимся.
        Кит снова покачнулась и закрыла глаза. Джон заметил, что она побледнела еще сильнее, чем прежде, и даже испугался, что она сейчас потеряет сознание. Несмотря на обиду, он протянул руку поддержать девочку.
        — Мистер Эрскин,  — протрубил капитан.  — Почему вы заставляете эту молодую особу стоять? Дайте ей стул.
        Кит опустилась на придвинутый мистером Эрскином стул. Помощник капитана налил из графина на столе стакан вина, и девочка, благодарно кивнув, отпила глоточек. И с каждой секундой, с каждым, даже самым незначительным жестом и движением тот мальчишка, которого знал Джон, мальчишка, которого Кит так блистательно изображала все эти месяцы, словно бы таял и растворялся прямо на глазах Джона, уступая место какой-то совершенно незнакомой девчонке. Нет, внешне ничего не изменилось. Девочка, Катрин, выглядела совсем как юнга Кит, и даже носила его старые поношенные парусиновые штаны и короткую синюю курточку, но теперь этот наряд на ней казался каким-то странным и неуместным, точно она надела театральный костюм.
        Гнев Джона начинал утихать, и мальчик поймал себя на том что с нетерпением ждет продолжение рассказа истории Катрин.
        — Так, значит, ты выросла во Франции, на попечении этой самой Бетси, английской нянюшки, так?  — переспросил мистер Эрскин.  — Это объясняет, почему ты так хорошо говоришь по-английски.
        Кит кивнула и отпила еще глоточек вина.
        — Да, до восьми лет. К тому времени революции во Франции настал конец и к власти пришел Наполеон. Мои бабушка и дядя вернулись из Швейцарии, посетили было родовое поместье, но оно было совсем разрушено. Им там не понравилось. Да и вообще, оба они терпеть не могут провинцию. Они предпочли жить в Париже, где мой дядя, ну… он…
        Она смущенно замолчала.
        — Маркиз де Вома,  — снова заметил капитан Дюпре, обращаясь к потолку каюты, как будто говорил сам с собой,  — хорошо известен в Париже как прихлебатель и мальчик на побегушках у сильных мира сего. Перед любым влиятельным лицом бегает на цыпочках. Надеется, это поможет ему разбогатеть. И не особо-то честен и разборчив в методах.  — Капитан оторвал взгляд от потолка и посмотрел на Катрин.  — Великая трагедия, мадемуазель, что ваш достойный отец погиб так рано и столь ужасной смертью. Франция потеряла доблестного сына, а вы — благородного отца.
        И тут на глазах у потрясенного и смущенного Джона Кит вдруг разразилась слезами. Сперва она пыталась совладать с собой, но ничего не вышло, и она закрыла лицо руками. Плечи у нее тряслись.
        На окружающих девочку суровых мужей эти слезы произвели впечатляющий эффект. Капитан Баннерман шумно откашлялся, смущенно хмыкнул и, вытащив из кармана огромный носовой платок, громогласно высморкался. Капитан Дюпре скорбно покачал головой, бормоча: «Pauvre petit, pauvre petit»[14 - Бедная крошка, бедная крошка, (фр.).]. Мистер Эрскин, более практичный, тоже извлек из кармана носовой платок и всунул его в руку Кит.
        — Катрин, ваши чувства вполне понятны,  — твердо произнес он,  — но мы люди занятые и ждать не можем. Пожалуйста, приведите себя в порядок и продолжайте.
        Эта речь возымела желаемое действие. Кит судорожно икнула и попыталась взять себя в руки. Джон глядел, как она старается справиться со своими чувствами, и в душе у него тоже происходила внутренняя борьба. Обида на Кит исчезла, как не бывало. Одиночество и отчаяние, исходящие от съежившейся на стуле маленькой фигурки, растрогали его так, как никогда не растрогал бы старый друг и приятель Кит. Теперь Джон стыдился, что так жестоко оттолкнул девочку, и изо всех сил старался придумать, как бы загладить вину. Нагнувшись, он прошептал на ухо Кит, сам не зная, что говорит:
        — Лучше кончай плакать в капитанской каюте, а не то зальешь весь ковер. Неделю на хлебе и воде просидишь.
        Кит одарила Джона дрожащей улыбкой и благодарным взглядом. Вытерев глаза, нос и щеки платком мистера Эрскина, она протянула платок обратно владельцу. Тот принял его двумя пальцами и кинул на стол.
        — Простите,  — промолвила Кит,  — я не хотела плакать. Это всё потому, что вы, сэр, так сказали — про моего отца.
        — Ладно, ладно, забыли,  — громко и торопливо сказал капитан Баннерман.  — Только, ради всего святого, больше никаких слез. Ваша история, мисс, и поскорее, пожалуйста. Корабль сам по себе плыть не может.
        Кит села, выпрямив спину.
        — Постараюсь, сэр. Коротко говоря, в прошлом году, когда мне исполнилось двенадцать, бабушка сказала мне, что я должна обручиться с сыном моего дяди.
        Капитан поднял брови.
        — В столь юном возрасте?
        — Да, сэр. Во Франции часто заключаются ранние браки. Моя кузина, ее выдали замуж, едва ей двенадцать исполнилось.  — Капитан Баннерман пробормотал себе под нос что-то неразборчивое. Кит вопросительно покосилась на него, но он кивком приказал ей продолжать.  — Если бы я подчинилась и вышла за моего кузена, то дядя получил бы законную власть над моим наследством, которым до сих пор пользуется самоуправно.
        — Ага,  — мистер Эрскин кивнул.  — Кажется, я начинаю понимать.
        — Я наотрез отказалась.  — Кит вся передернулась при воспоминании.  — Моему кузену Губеру только семнадцать, но он успел уже прославиться злобным характером и жестокостью. Однажды я видела, как он убил коня только за то, что несчастное животное ему чем-то не угодило. Он…
        — Да, да, мерзкий юнец, и вы отказались выходить за него,  — снова остановил ее капитан Баннерман.  — Вполне естественно. Но, я так понимаю, на этом дело не кончилось?
        — Нет, сэр. Бабушка с дядей пустили в ход все способы, чтобы заставить меня подчиниться. Меня били, морили голодом, запирали в темном чулане и… ну, многое другое. Я хотела написать в Англию, семье моей матери, но к тому времени как раз началась война между Англией и Францией, так что всё почтовое сообщение было прервано. И пока я подыскивала способ отправить письмо, моя бабушка нашла его. Она так разгневалась, что я решила бежать.
        — Но почему, разрази меня гром, вы вздумали бежать во флот? Переодеться мальчиком, сражаться против родной страны, терпеть тяготы жизни моряка и рисковать головой в бою?  — спросил капитан Баннерман.  — Большинство здравомыслящих людей избегают такой участи как огня.
        — Так получилось, сэр, не нарочно. Бэтси… у нее есть кузен, который — надеюсь, я не предаю его, сэр,  — занимается контрабандой, перевозит вино и бренди. А у него есть друг на этом берегу, в деревушке Лакано. Он тайком выходит в море на небольшом суденышке, забирает бочки и перевозит их на побережье под Кентом.
        — Одним словом, парень — гнусный контрабандист,  — прорычал капитан.
        — Да, сэр. Вот Бетси и попросила его перевезти меня в Англию. А чтобы мне было проще бежать из поместья и добраться до побережья, она переодела меня мальчиком.
        Потом она отвезла меня в Лакано, и я отплыла вместе с контрабандистами. Но мы не успели высадиться в Бретони, нас перехватил английский военный корабль — и всех силой забрали служить во флоте.
        — Почему же вы не открылись офицеру-вербовщику?  — удивился мистер Эрскин.
        — Испугалась.  — Кит потупилась.  — Наверное, глупо с моей стороны, но я слышала, как моряки обходятся с женщинами и девушками. Не думаю, что они бы поверили в мою историю. На том корабле, сэр, было так много пьяных. Признаться, что я девочка — о нет, я не посмела. И я с довольно ранних лет умела хорошо притворятся и актерствовать, вот и решила, что без труда смогу сыграть роль мальчишки. А потом, когда меня отправили на «Бесстрашный» и приставили в услужение к мистеру Таусу, я поняла, что тут буду в безопасности. Этот корабль по всему флоту славится справедливым капитаном и довольной командой.
        Джон глянул на нее, гадая, уж не пытается ли она просто-напросто польстить капитану Баннерману, но девочка сидела, устремив взор на сцепленные на коленях руки. Лицо ее было предельно серьезно. Она явно ничего не выдумывала, а говорила лишь чистую правду.
        — Вот еще выдумки,  — буркнул капитан Баннерман.  — Продолжайте, мисс.
        Но Джон видел — старый вояка аж покраснел от удовольствия.
        — Я знала,  — возобновила свой рассказ Катрин,  — что никому и в голову не придет искать меня здесь, на военном корабле. Для меня это было самым безопасным местом в мире. Ведь в конце концов, даже доберись я до Англии, кто знает, отнеслись ли бы ко мне мои английские родичи ласковее, чем французские. Но здесь — мистер Таус и мистер Бартон, они по-настоящему заботятся о юнгах и хорошо с ними обращаются. До дня моего рождения осталось всего несколько месяцев. А когда мне исполнится четырнадцать, по условиям отцовского завещания я стану независимой и смогу сама определять свою судьбу. Если после того, как дядя столько лет хозяйничал моим наследством, там остались еще какие-то деньги, всё перейдет ко мне. Вот я и хотела до тех пор скрываться на «Бесстрашном». И, сэр, я старалась и работала изо всех сил. Мистер Таус никогда не жаловался.
        Капитан Дюпре подался вперед.
        — Очень трогательная история, мадемуазель. Но я одного не могу понять. Поступив в королевский флот, вы ведь подняли оружие против вашей же родной страны — ведь вы француженка. Как же вы позволили себе сражаться вместе с врагами Франции против вашего родного отечества, patrie[15 - Отечество (фр.).]?
        Кит нахмурилась, глаза ее вспыхнули. Джон даже вздрогнул от удивления. До сих пор он знал Кит только кроткой и послушной — или подчас уморительно-забавной. Но эта аристократическая надменность застала его врасплох.
        — Я сражаюсь не против Франции, страны, которую люблю всем сердцем, но против Наполеона Бонапарта, тирана, который ею правит!  — заявила девочка.  — Да и в любом случае, мое patrie, как вы его называете, не дало мне причины хранить ему верность. Моего отца казнили. Моя мать умерла от горя. Дядя ограбил меня, а бабушка хочет выдать меня замуж за чудовище. Я от души желаю, чтобы страны моих родителей жили в мире, но этому не бывать, покуда Наполеон будет продолжать войны. Я хочу, чтобы Англия разгромила его — тогда бы Франция могла зажить мирной и счастливой жизнью.
        — Хорошо сказано, мисс! Хорошо сказано!  — прогудел капитан Баннерман, одобрительно хлопнув в ладоши и метнув поверх полированной поверхности стола триумфальный взор на капитана Дюпре, который, нахмурясь, смотрел себе на руки так пристально, точно обнаружил на них что-то очень интересное.  — Ну а теперь, барышня, что же нам прикажете с вами делать, а?
        — Пожалуйста, сэр,  — от волнения Катрин заломила руки,  — нельзя ли мне снова стать Китом Смитом и служить мистеру Таусу?
        Капитан задумался, раздувая красные щеки.
        — На борту-то вам остаться придется, хотя бы на какой-то срок: ведь пока у нас нет решительно никакой возможности отправить вас на берег. Но женщин на своем корабле я не терплю. Юбки да неприятности связаны, как ночь и день — одного без другого не бывает. Нет-нет! Ни слова больше. Рано или поздно к нам придет очередной фрегат с приказами и чтобы отбуксировать «Courageux» в Англию. Вот с ним-то мы вас и отправим, для дальнейшей передачи вас на попечение материнской родни. Учитесь себе музыке, вышиванию и чего там еще надо уметь благовоспитанным барышням.
        — Но, сэр…
        — Довольно!  — прогремел капитан Баннерман.  — Может, вы и дочка маркиза, маленькая паршивая «пороховая обезьяна», но всё равно мне повиноваться обязаны, слышите?
        Лицо его угрожающе побагровело, но не успел он продолжить, в дверь поскреблись. Вошедший военный отдал честь всем собравшимся и отрапортовал:
        — Помощник боцмана к капитану. Мистер Хиггинс просит уделить ему минуту внимания.
        Сердитый огонек в глазах капитана мгновенно угас. Тихонько присвистнув, мистер Баннерман поглядел на первого помощника.
        — Просит уделить минуту внимания? Черта с два. Пусть подождет.
        Мистер Эрскин поднялся и невозмутимо обратился к капитану Дюпре:
        — Не будете ли вы столь любезны ненадолго удалиться, сэр? Чудесное утро для прогулки по палубе, не правда ли?
        Француз сардонически повел бровью.
        — Вы очень учтивы, мосье, но для пленника вроде меня такая просьба равносильна приказу.
        Он сухо поклонился собравшимся и вышел.
        — И вы двое,  — капитан показал на Джона и Катрин.  — Вон.
        — Прошу прощения, сэр,  — вскинул руку мистер Эрскин.  — Если Хиггинс увидит их — особенно Джона Барра — здесь, то не заподозрит ли неладное? Вдруг он даже догадается, что мы знаем про историю с котомкой и кодом?
        — Весьма умно, мистер Эрскин,  — похвалил капитан.  — Ну и что тогда нам с ними делать?
        — Разве что спрятать в вашей спальне, сэр.
        Капитан Баннерман так и ощетинился.
        — «Пороховые обезьяны» в моей спальне? Ну ладно, мистер Эрскин. Раз уж ничего не поделаешь.  — Он ткнул толстым мясистым пальцем в сторону Катрин и Джона.  — Только троньте мне что-нибудь или хоть пикните — и я велю вас выпороть перед всем флотом, понятно?
        — Есть,  — начал было Джон, но не успел докончить «сэр», как мистер Эрскин уже открыл дверь и затолкал их с Катрин в соседнюю каюту.

        Глава 20

        В спальне было темно. Даже здесь, в святая святых самого капитана половину пространства занимала здоровенная двенадцатифунтовая пушка на тяжелом деревянном лафете. В щелки по краям закрытого пушечного порта проникали лишь тончайшие лучики света, и в них Джон разглядел свисавшую с балок подвесную кровать. Катрин уже присела на краешек лафета. Джон устроился рядом.
        — Кит — то есть, я хотел сказать, Катрин — прости, мне ужасно стыдно. Я вел себя просто гнусно,  — прошептал он.
        Кит глубоко вздохнула.
        — Не извиняйся. Пустяки. Я понимаю, для тебя это было ударом. И пожалуйста называй меня, как раньше — Кит. А ты на меня точно больше не злишься?
        Он легонько обнял ее — как часто делал в прошлом, но тут же ужасно смутился: ведь он дотронулся до девчонки.
        — Нет. Только… всё удивляюсь. И восхищаюсь. Ума не приложу, как тебе удалось столько времени хранить такую тайну. Всё время притворяться. Да ведь это и опасно была.
        — Опасно? По сравнению с перспективой выйти замуж за моего кузена — опасности никакой, уж поверь мне. Тсс! Голос мистера Хиггинса. Ты разбираешь, что они говорят?
        Из-за плотно закрытой двери каюты голоса доносились приглушенно, почти не слышно. Джон и Катрин приходилось изо всех сил напрягать слух, чтобы разобрать слова.
        — Питьевая вода?  — резко осведомился капитан Баннерман.  — На исходе? Вы меня удивляете. Мы же пополнили запасы всего на прошлой неделе, с корабля-поставщика. Я думал, бочки еще полны.
        — О да, сэр, всё так и было. Но по несчастной случайности во время боя они получили повреждения. Капитан Баннерман, сэр, и мистер Эрскин, если мы как можно скорее не пополним запасы, то нам несдобровать — особенно учитывая всех этих французишек, которых сейчас приходится кормить и поить.
        Джон никогда еще не слышал в голосе мистера Хиггинса таких гнусных раболепно-угодливых ноток. У мальчика аж мурашки по спине побежали.
        — И что же вы предлагаете, мистер Хиггинс?  — поинтересовался мистер Эрскин, которого это явно развлекало.
        — Видите ли, сэр, на счастье, я тут разговорился с боцманом «Courageux»…
        — Да вы, никак, французский знаете, мистер Хиггинс?  — сухо спросил капитан.
        Мистер Хиггинс натужно рассмеялся.
        — Французский, сэр? Что вы, сэр, только не я. Я человек необразованный. Это боцман с «Courageux» говорит по-английски, ну так, слегка. До войны торговал вином, бывал в Рае. Ну вот, сэр, и он не меньше моего переживает из-за нехватки воды. А сам-то он родом отсюда, из-под Бордо. Говорит, тут, за дюнами, совсем неподалеку, есть родник. Совсем безлюдный. Он мне дал самые точные указания, сэр. Вот мне и пришло в голову: а может, взять горстку людей и под прикрытием темноты сплавать на берег с бочонками. Это бы, так сказать, маленько выправило ситуацию.
        — Я вас правильно понимаю, мистер Хиггинс? Вы предлагаете тайком высадиться во Франции под самым носом береговой охраны противника, которая, без сомнения, патрулирует эти края? Вы готовы рискнуть жизнью, мистер Хиггинс? Героически, просто героически. Отважный шаг.
        Мистер Хиггинс скромно кашлянул.
        — О, сэр, ради «Бесстрашного» и всей команды…
        Похоже, капитану вконец надоела эта заискивающая угодливость.
        — Хорошо, хорошо,  — нетерпеливо перебил он.  — Хотите сыграть в героя — на здоровье. Сегодня ночью, под покровом темноты, в прилив мы подойдем поближе к французскому берегу, высадим вас с пустыми бочками, а перед рассветом заберем. Сколько людей вы предполагаете взять с собой?
        — Шестерых будет вполне достаточно, сэр.  — Джон слышал в голосе Хиггинса плохо скрытое торжество.  — Я уже приглядел подходящих молодцов. Все как на подбор. Рослые, крепкие — им нипочем всю ночь таскать на себе полные бочки.
        — Замечательно. Мистер Эрскин приглядит за тем, чтобы пустые бочки погрузили в одну из шлюпок.
        — Мистер Эрскин?  — Теперь в голосе Хиггинса появился ужас.  — Что вы, капитан, ему совершенно незачем себя утруждать. Я сам вполне справлюсь.
        — Нет-нет, мистер Хиггинс,  — ласково возразил мистер Эрскин.  — Раз уж вы взяли на себя самую геройскую роль, то самое меньшее, что могу я,  — это приготовить вам шлюпку. А теперь у вас, без сомнения, есть другие дела, требующие вашего внимания?
        — Да, сэр. Благодарю вас, сэр.
        Раздался скрип — это мистер Эрскин отодвинул от стола свой стул, потом шлепанье башмаков Хиггинса, а потом два коротких щелчка — это открылась и закрылась дверь большой каюты. Джон ожидал, что их с Катрин сразу же выпустят из заточения, но ничего подобного. Он услышал, как мистер Эрскин что-то вполголоса быстро и горячо говорит капитану, но слова сливались в неразборчивый гул. Мистера Баннермана разобрать было проще. Пару раз он воскликнул: «Клянусь богом, отличный план!» — потом спросил: «А вы уверены, что им можно доверить столь деликатное поручение?» — но на этом его участие в разговоре и ограничилось. Больше Джон ничего толком не услышал.
        Наконец дверь отворилась, и Джон с Кит, щурясь на яркий свет, вошли в каюту.
        Несколько секунд все молчали. Мистер Эрскин с сомнением во взоре разглядывал Кит, а капитан Баннерман мрачно насупил тяжелые брови.
        — Как ваша рана? Сильно беспокоит?  — неожиданно спросил мистер Эрскин у девочки.
        Кит подвигала плечом и довольно успешно подавила гримаску боли.
        — Почти совсем не беспокоит, сэр. Гораздо лучше.
        — Отлично-отлично.
        Снова воцарилась тишина.
        Капитан Баннерман откашлялся.
        — Внимательно выслушайте то, что я вам скажу,  — с важным видом начал он.  — Пророните хоть одно словцо, хоть единой живой душе я велю вас высечь. Понятно?
        Он говорил так строго и веско, а хмурился так грозно, что Джон встревоженно вытаращил глаза.
        — Как вы знаете, книжка с кодом из той вашей котомки недавно была отправлена в Лондон,  — продолжал капитан.  — Она оказалась необыкновенно полезна для расшифровки французских секретных посланий, что время от времени попадают в руки англичан.
        Джон не сумел сдержать гордой улыбки.
        — Да-да, очень хорошо,  — кивнул капитан Баннерман, от которого не укрылась эта улыбка.  — Но времени почивать на лаврах нет. Родина ждет от вас большего, гораздо большего.  — Он выпятил грудь, и мальчик понял, что их ожидает очередная вдохновляющая речь.  — Положение отчаянное. И каждый верноподданный Его величества… гм, и каждая верноподданная тоже… должны теперь доказать, что являются верными сыновьями — и дочерьми — Бри…  — Тут он поймал выразительный взгляд первого помощника и, заметно смутившись, скомкал окончание тирады, пробормотав лишь: — Мистер Эрскин, объясните.
        Переведя взгляд на первого помощника, Джон успел еще заметить, как по губам того скользнула легкая улыбка, однако ее мгновенно сменило выражение глубочайшей серьезности.
        — Дело в том,  — проговорил мистер Эрскин,  — что мы хотим, чтобы вы вдвоем помогли нам в одном крайне опасном и трудном деле. И самая трудная и опасная роль предстоит именно вам. Две недели назад мы получили из Лондона депешу. Там говорилось, что те люди из Эдинбурга, от которых нам досталась шифровальная книжка, скорее всего, связаны с большой шпионской сетью Наполеона в Англии. Мистер Хиггинс, как мы полагаем, лишь незначительная фигура в этой игре — должно быть, его склонили к измене, посулив за предательство хорошие деньги. Но есть и другие участники, несравненно более опасные — и нашему правительству крайне важно знать, кто они.
        — Вы имеете в виду, что правительству необходимо их арестовать?  — уточнил Джон.
        — Напротив. Мы хотим их использовать. Если наша сторона сумеет скармливать шпионам ложную информацию о передвижении наших войск, местах назначения наших кораблей, планах командования…
        — Это дало бы нам невероятное преимущество!  — не выдержал Джон, совсем забыв, что нельзя перебивать старшего по званию.
        — Именно. Если бы мы все знали о них, а они бы даже не догадывались, что мы знаем, мы оказались бы в крайне выигрышном положении.
        Кит нервно откашлялась.
        — А что вы хотите от нас? Что мы должны сделать?
        Мистер Эрскин пристально поглядел на нее.
        — Вы же понимаете, что можете отказаться? Не стану скрывать от вас: поручение крайне опасно.
        — Мистер Эрскин, переходите к делу,  — едко заметил капитан Баннерман.  — Объясните суть.
        — Хорошо, сэр. Так вот, оригинал книжки с шифром по-прежнему находится у мистера Хиггинса, и тот, без сомнения, отчаянно хочет передать ее своему связному на побережье. Как вы знаете, он уже некоторое время подает на берег сигналы. Мы следили за ним. И вплоть до вчерашней ночи ответные вспышки всегда были одинаковы. Мы не знаем точно, что они значат, но знаем, что вчера последовательность изменилась, а сегодня мистер Хиггинс просился на берег. Поэтому мы предполагаем, что мистер Хиггинс подал французам сигнал, что должен встретиться с ними и рассказать что-то важное. Должно быть, этой ночью они сообщили ему, что готовы к встрече. Почему они не позволили ему встретиться с ними сразу? Скорее всего — ждали появления какого-то более важного лица имеющего соответственные полномочия. Почти наверняка это лицо прибыло из Парижа, чтобы принять сообщение, которое мистеру Хиггинсу так не терпится передать, а кроме того, дать ему новые указания. Всё это — лишь наши догадки, но я думаю, они близки к истине.
        — Понимаю, сэр, но что…
        — Что мы хотим от вас? А ты подумай, Джон. Ты здесь — единственный, кто видел и может узнать тех шпионов из Эдинбурга, у которых был шифр изначально. Какой-то адвокат, да?
        — Да, мистер Халкетт.
        — И еще один тип, который за тобой гнался?
        — Мистер Крич. И, думаю, Хэрриот Насмит. Он тоже может во всем этом участвовать.
        — Вот именно. И если кто из них приедет во Францию, то почти наверняка будет путешествовать под чужим именем, но нам надо знать наверняка. Надо знать имена этих людей, знать их роль в организации: кто они, пешки или же заправилы, кто их французские связные — словом, абсолютно всё, до последней мелочи.
        — Вы хотите, чтобы я отправился на берег с мистером Хиггинсом, проследил за ним и выяснил всё, что только получится?  — спросил Джон, наконец начиная догадываться. От этакой перспективы у него на миг перехватило дыхание.
        — Именно.
        — Но ведь там могут оказаться вовсе не англичане,  — встряла Кит.  — Эти сообщники мистера Хиггинса, вдруг они все окажутся французами?
        — Да, вполне возможно,  — кивнул мистер Эрскин.
        — Джон не поймет их, даже имен разобрать не сумеет.  — Кит нахмурилась, обдумывая эту перспективу.  — Он же не говорит по-французски.
        — Да, мадемуазель. Зато вы говорите.
        Лицо девочки озарилось проказливой улыбкой.
        — Ага, ясно,  — только и сказала Кит.
        — Сэр, но я не понимаю.  — От нервного возбуждения у Джона всю кожу покалывало.  — Если мы отправимся на берег вместе с мистером Хиггинсом, он ведь начнет подозревать нас. И даже если мы поплывем не на его шлюпке, а на другой, следом, он нас увидит и услышит. Так вся игра будет провалена.
        — Именно поэтому мистер Эрскин будет надзирать за погрузкой бочонков в шлюпку, а потом отправится на берег вместе с вами,  — ответил капитан Баннерман.  — Вы спрячетесь под брезентом за пустыми бочками. Мистер Эрскин будет сопровождать шлюпку и поможет вам ускользнуть на берег, пока остальные матросы отправятся с бочками к роднику.
        — А там и правда есть родник?  — засомневался Джон.  — Вдруг мистер Хиггинс просто всё выдумал как предлог для поездки на берег?
        — О, родник — не выдумка,  — успокоил его мистер Эрскин.  — Капитан Дюпре заверил нас, что там их множество. Ему не нравился застоялый вкус нашей воды, и он давно уже выражал желание, чтобы мы пополнили запасы с берега.
        — А вы верите, что мистер Хиггинс вернется на «Бесстрашный»?  — спросила вдруг Кит.  — Очень может быть, он пустится в бега. Если это произойдет и нам придется следовать за ним, как тогда мы вернемся на «Бесстрашный»?
        — Не думаю, что он дезертирует,  — покачал головой мистер Эрскин.  — Французам он куда полезнее здесь, на борту королевского линейного корабля. И если, как я подозреваю, его влечет и впрямь жажда наживы, то он сам будет заинтересован в том, чтобы и дальше служить своим хозяевам, выполнять их приказы и зарабатывать вознаграждение. А он может это делать только на корабле. Что же до вас, то постарайтесь разузнать как можно больше. Но если вдруг потеряете его или вам будет грозить какая-то опасность, бросайте преследование и возвращайтесь на корабль. Никакого ненужного геройства, понятно? Мы будем ждать вас до рассвета. Если же вы почему-то задержитесь и не сможете незаметно проскользнуть назад, прячьтесь в дюнах и пережидайте день — ночью мы снова отрядим за вами шлюпку.
        Джон попытался представить, как тайком пробирается во тьме по неизвестным местам, следя за человеком, которого боится больше всех в мире — и его бросило в дрожь.
        — Если кто-нибудь заметит нас, сэр,  — рискнул высказаться он,  — то сразу поймет, что мы английские моряки — по нашей одежде.
        — А ведь точно, лопни мои глаза!  — вскричал капитан Баннерман, хлопая себя по ребрам.  — Мальчик мыслит, как настоящий заговорщик, всё предусматривает. Рожден для тайной службы!
        — Тогда можете надеть штатское,  — кивнул мистер Эрскин.  — Джон, у тебя, полагаю, осталась старая одежда?
        — Да, сэр,  — отозвался Джон.  — Только я из нее вырос Уже не влезу.
        — Тогда мы тебе выдадим. А у вас, Катрин…
        — Наверное,  — перебила Кит,  — мне будет лучше одеться девочкой. Тогда на меня и вовсе никто не подумает. Если увидят — да если даже поймают, никому и в голову не придет, что я служила юнгой на английском корабле.
        — Девочкой?  — с сомнением в голосе протянул мистер Эрскин.  — До этого момента я считал, что на нашем корабле найдется что угодно, на любой случай, но женские тряпки…
        — Никаких проблем, сэр. У меня сохранилось мое старое платье. Теперь оно, наверное, коротковато, но лишь самую малость. Я не так сильно выросла, как Джон.
        — Твой мешок! Над которым ты так тряслась, не заглянул бы кто!  — осенило Джона.  — Так они там — в смысле, твое платье?
        — Да. Я всю дорогу боялась, что Дейви его найдет, но…
        — Довольно болтать,  — вмешался капитан.  — Джон, ты берешься выполнить это задание? Оно опасно и очень важно — и увлекательно, отличное приключение для отважного парня. А если ты преуспеешь, то твоя страна — ну и я, разумеется,  — мы сумеем выказать тебе благодарность.
        «А если я провалюсь?» — хотелось спросить Джону, но он не посмел.
        — Да, сэр! Берусь,  — вслух произнес он.
        — Вот и молодец! А вы, мисс? Вы и так уже успели доказать свою отвагу на деле, но хватит ли у вас пороха на столь рискованную затею?
        Кит одарила его лукавой улыбкой. Джон так и вытаращился на девочку. Кит-юнга ни за что не осмелился бы так дерзко посмотреть на капитана Катрин-юная-французская-аристократка явно не привыкла никого бояться.
        — А вы уверены, что можете доверять мне, сэр? Я ведь как-никак француженка.
        — Шутить со мной вздумала, маленькая чертовка?  — Капитан гневно нахмурился, но Джон видел: старый вояка одновременно был и удивлен, и доволен.
        — Нет, сэр. Что вы, сэр,  — кротко отозвалась Кит.
        — Вот то-то.  — Капитан подавил улыбку.  — А теперь возвращайтесь к своим обычным обязанностям. Остаток дня ведите себя как ни в чем не бывало, а как подадут сигнал отбоя, доложитесь мистеру Эрскину. Мистеру Таусу посоветуют закрыть глаза на ваше отсутствие. Ступайте же, и да улыбнется удача вам и вашей миссии.

        Глава 21

        Остаток дня Джон провел как во сне. С виду всё выглядело совсем как обычно. Он помогал натягивать паруса на фок-мачте, пообедал (хотя и без особого аппетита), сыграл в бирюльки с Дейви (но проиграл с треском — так тряслись руки) и участвовал в учениях вместе с мистером Стэннардом и своим артиллерийским расчетом.
        К вечеру он почти убедил себя, что утренний фантастический разговор в капитанской каюте — не более чем диковатый плод его воображения.
        В половине восьмого, за полчаса до сигнала к отбою, в щели парусинового занавеса появилась голова мистера Эрскина.
        — Мистер Таус, на два слова, с вашего разрешения,  — сказал он.
        Мистер Таус вышел и вернулся через пять минут, покачивая головой.
        — Посылать юнг на опасное задание за водой — не нравится мне это всё,  — проворчал он и вдруг умолк, осознав, что неодобрительно отзывается о старших по званию.  — Джон и Кит, отправляйтесь к мистеру Эрскину, он ждет вас на верхней палубе.
        Том вскинул голову. Глаза его засверкали.
        — За водой? Опасное задание? Вы хотите сказать — они поедут на берег? Во Францию? О, мистер Таус, пожалуйста, позвольте и мне съездить. Вместо Кита. Он ведь еще даже толком и не выздоровел.
        — Придержи язык, Том,  — прорычал мистер Таус.  — Велено послать Джона с Китом, значит, Джон с Китом и пойдут.  — Том уже приготовился заныть, но главный бомбардир предостерегающе вскинул руку.  — И довольно об этом, мой мальчик, а не то придется тебе посидеть на хлебе и воде, пока не научишься знать свое место.
        Кит уже склонилась над сундучком и доставала оттуда мешок. Она кивнула Джону, но тот застыл на месте, обводя ставшее уже почти родным помещение прощальным взглядом, как будто видел его в последний раз. Но вот наконец двое ребят, с бешено колотящимися сердцами, выскользнули за парусиновый занавес.
        Хотя было уже почти восемь, но этим душистым августовским вечером солнце лишь только что скатилось за край горизонта, и всё еще золотистое небо озаряло море, сиявшее в лучах заката, точно отполированная медь. Мистер Эрскин стоял на верхней палубе, приглядывая за тем, как готовят к плаванию шлюпку, что до поры до времени стояла там на деревянных креплениях. Накрывающий шлюпку брезент откинули в сторону, и двое матросов вытаскивали клетки с курами, что обычно стояли внутри ялика. Куры пронзительным кудахтаньем выражали протест.
        Повернувшись спиной к матросам, мистер Эрскин зашагал навстречу Джону и Катрин.
        — Эй, юнги, что это вы тут делаете?  — сурово осведомился он, одновременно подмигивая, чтобы показать — это лишь для отвода глаз.
        — Нашлось платье?  — тихонько спросил он, оказавшись рядом с девочкой.
        Та показала сверток.
        — Отлично.
        Он оглянулся через плечо. Клетки с курами уже были аккуратно составлены рядом со второй шлюпкой, поменьше.
        — Парни!  — окликнул он матросов.  — Идите вниз. Мистер Хиггинс ждет, когда можно будет грузить бочки. Приступайте. Тащите их наверх.
        — Есть, сэр!  — откликнулся один из них, и оба скрылись в ближайшем люке.
        Темнело просто на глазах. С минуты на минуту зазвонит корабельный колокол, свисток боцмана возвестит отход ко сну, и сотни моряков ринутся на палубу вешать гамаки, пока еще не потушили фонари, а ночные вахтенные займут назначенные им места.
        Мистер Эрскин поглядел вверх. Впередсмотрящий на верхушке мачты как раз был скрыт из виду.
        — Быстро в шлюпку,  — тихо приказал он.
        — А моя одежда, сэр…  — начал было Джон.
        — Уже там. Быстрее. Заползите под носовое сиденье и постарайтесь сделаться поменьше.
        Через секунду Джон и Кит уже вскарабкались в шлюпку и скорчились, плотно прижавшись друг к другу в тесном закутке под низко нависающими досками, что покрывали нос. И как раз вовремя. Едва мистер Эрскин успел запихнуть им вслед скомканный кусок толстой парусины, чтобы детей не было видно, как сыграли сигнал «вешать гамаки», и по палубе звонко зашлепали сотни босых ног.
        С привычной быстротой матросы похватали свои гамаки из сети и снова скрылись внизу, но в следующий же миг Джон услышал гулкое громыхание катящихся по палубе бочек и злобный голос мистера Хиггинса, еще более раздражительного и несносного, чем обычно. Шпангоуты шлюпки завибрировали от ударов спускаемых на дно суденышка бочек.
        — Уберите парусину!  — донесся до Джона сердитый голос мистера Хиггинса.  — Кто запихнул под скамью это грязное тряпье?
        — Бросьте, ребята,  — мягко возразил ему голос мистера Эрскина.  — Нет времени чистоту наводить. Темнеет, надо спешить. Пора бы нам уже и в дорогу.
        Мистер Хиггинс аж крякнул от удивления.
        — Нам, мистер Эрскин? Вы ведь не плывете с нами?
        — Ну разумеется, плыву, мистер Хиггинс Ох, да не бойтесь вы. В отличие от вас я вовсе не стремлюсь рисковать жизнью, скача по дюнам в поисках родника. Меня вполне устроит покараулить у шлюпки на пляже до вашего возвращения.
        — Сэр, у меня полно людей, уж я найду, кого выставить часовым.  — Мистер Хиггинс явно занервничал.  — Вам вовсе ни к чему лично идти на такой риск.
        — Полно, полно, мистер Хиггинс. Не одному вам хочется немножечко погеройствовать. Могли бы и мне позволить отхватить толику славы. Ну что, парни, бочки погружены? Отлично! Спустить шлюпку на воду!
        Шлюпка рывком оторвалась от палубы — это моряки налегли на канаты. Угрожающе накренившись — Джона и Кит аж затошнило,  — она поползла вбок, а потом вниз. От качки сваленные на дно бочонки покатились, и один из них с размаху врезался в брезент, здорово ударив Джона по подбородку. Мальчик закусил губу, чтобы не закричать от боли.
        Но вот спуск закончился. Шлюпка тихонько покачивалась на волнах, а матросы уже спускались по вбитым в борт «Бесстрашного» планкам. Когда первый из них спрыгнул на дно шлюпки, суденышко с новой силой заходило ходуном.
        «Мистер Эрскин, мистер Хиггинс,  — про себя считал Джон,  — да шесть матросов». Он догадывался, каких именно матросов отобрал помощник боцмана: угрюмых, рослых и свирепых подпевал мистера Хиггинса, что вечно таскались за ним хвостом, готовые выполнить любое его приказание.
        Весла взрыли гладь волн. Из предосторожности уключины заранее обвязали тряпками, чтобы приглушить скрип. Джон слышал лишь плеск воды, глухо ударявшей в деревянное днище прямо у него под ухом. Шлюпка ровным ходом плыла через полосу воды, что отделяла «Бесстрашный» от берега. Кит рядом с мальчиком вдруг зашевелилась.
        — Плечо,  — чуть слышно шепнула она ему на ухо.  — Если не высвобожу руку, рана, того и гляди, снова откроется.
        Он чуть подвинулся, стараясь быть как можно осторожнее, но всё же случайно задел ногой парусину, и та слегка провисла. Образовалась маленькая щелка, в которую Джон мог выглянуть наружу. Мальчик замер от ужаса. Если он видит их — то и они могут увидеть его!
        Прямо перед ним торчала пара ног в сползающих чулках. Белых офицерских чулках. Должно быть, на носовом сиденье, под которым прятались Кит и Джон, сидел сам мистер Эрскин. Дальше Джон различал в темноте спину одного из матросов — плечи его мерно двигались вперед-назад в такт коротким, энергичным гребкам.
        Ну конечно же! Джон и забыл, что гребцы будут сидеть к носу спиной. Мальчик вздохнул от облегчения и немедленно пожалел об этом в нос ему попало крохотное пушистое перышко, без сомнения оставленное здесь какой-то из обитательниц птичьих клеток.
        Руки Джона были плотно прижаты к бокам, и шевелиться он не смел Бедняга отчаянно наморщил нос, легонько выдохнул, зажмурился и, высунув язык, попытался дотянуться им до носа. Но перышко точно застряло. Джон чувствовал, что вот-вот чихнет. Его уже совсем разбирало. Никак, ну никак не сдержаться. А тогда — разоблачение, катастрофа…
        Он чихнул. И в тот же миг мистер Эрскин закашлялся, чтобы заглушить звук.
        — Прошу прощения, сэр,  — раздался укоряющий шепот мистера Хиггинса,  — шуметь никак нельзя.
        — Вы, безусловно, правы, мистер Хиггинс. Недопустимая оплошность с моей стороны,  — тихо отозвался первый помощник.
        Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дно шлюпки наконец царапнуло по мягкому песку пляжа. Джон и Кит уже успели закоченеть до судорог. Лодка закачалась и задергалась — это матросы выпрыгнули из нее и вытянули на берег. Джон так мечтал наконец вылезти и размять занемевшие руки и ноги, что едва разбирал негромкие приказания мистера Эрскина.
        Наконец наступила тишина. Не в силах терпеть больше, Джон рискнул чуть пошевелить рукой.
        — Еще не пора,  — тут же прошипел мистер Эрскин.  — Погодите.
        Медленно проползло еще минут пять.
        — Давайте!  — наконец велел мистер Эрскин.  — Вылезайте.
        В жизни Джон не испытывал такого странного ощущения — в первый раз за много долгих месяцев оказаться на твердой земле. Сперва, правда, он не мог разогнуться после долгого лежания скрючившись, но когда наконец выпрямился, ему показалось, земля уходит у него из-под ног, как палуба корабля в сильный шторм. Джон покачнулся, силясь сохранить равновесие.
        Мистер Эрскин сунул ему в руки сверток:
        — Живей, Джон. Переодевайся.
        Джон торопливо отвел глаза от Кит, которая, повернувшись к ним спиной, уже стащила рубашку и теперь через голову надевала платье. Но когда девочка снова подошла к ним, Джон не смог сдержать любопытства и украдкой покосился на нее. Она как раз развязала косичку на голове и встряхнула головой, чтобы волосы рассыпались по плечам. Правда, в такой темноте Джон всё равно только и видел, что неясные очертания светлого приталенного платья да бледный овал лиц а Катрин в ореоле темных волос.
        — Теперь слушайте,  — сказал мистер Эрскин.  — Четырех матросов я отослал вон туда, на дюны, проверить, всё ли там спокойно. Двое пошли к тому лесу. А мистер Хиггинс, в одиночку, пошел в другую сторону, вон туда. Идите за ним. Старайтесь не шуметь и смотрите в оба. И не забывайте: если не сможете вернуться сегодня до мистера Хиггинса, я снова приплыву за вами завтра. Ну же, вперед. Бог в помощь!

        Глава 22

        Было уже совсем темно, но всё еще возможно различить белые гребни волн, накатывающих на песчаное взморье, что тянулось в обе стороны на много миль. Впереди, дальше от моря, берег плавно повышался, образуя полосу пологих дюн. Джон так часто разглядывал их с борта «Бесстрашного», что зрелище это стало привычным ему, но теперь, с близкого расстояния и в кромешной тьме, они казались совсем другими, незнакомыми, загадочными и угрожающими.
        Мягкий теплый песок ласкал босые ступни Кит и Джона. Мальчик пустился бегом, с болезненной отчетливостью осознавая, что даже во мраке их темные фигуры слишком легко различить на белой полосе пляжа. Через пару минут он оглянулся, ожидая, что придется остановиться и подождать Кит, но она не отставала от него — бежала быстро и проворно, подобрав подол юбки и придерживая его обеими руками.
        Добравшись до дюн, они торопливо залезли наверх.
        — Мы потеряли мистера Хиггинса,  — прошептал Джон.  — В такой темноте нам его нипочем не найти.
        — Тссс!  — Девочка тронула его за руку.  — Смотри! Там, наверху.
        Теперь и Джон увидел. Крохотный огонек. Он горел ровно, на одном месте. Значит, это не фонарь в руках путника: тогда бы огонек покачивался от ходьбы. Скорее всего — свеча, выставленная в окно.
        — Может, просто рыбацкая хижина,  — с сомнением в голосе произнес Джон.
        — Никто не станет селиться на таких дюнах,  — возразила Катрин.  — Кроме того, в это время рыбаки давно уже спят. Пойдем. Давай-ка проверим.
        Высокая и жесткая трава резала и колола ноги. Дети не без труда пробирались через дюны на свет. Источник его оказался ближе, чем они думали. Теперь они уже явственно видели, что свет струится через открытую дверь небольшой хижины. Очень осторожно они преодолели последний склон.
        И не успели вскарабкаться на самый верх, как услышали голоса.
        — Хватит тянуть, Хиггинс! Книга при вас? Давайте ее сюда!
        По спине Джона пробежал холодок — мальчик узнал резкий холодный голос мистера Крича.
        — Может, при мне, а может, и нет,  — упрямо отозвался Хиггинс.  — Все зависит от цвета ваших денежек.
        Кто-то третий нетерпеливо фыркнул.
        — Как мы можем вам заплатить, если даже не знаем, та ли вещь у вас, что нам нужна, или нет?  — злобно осведомился мистер Крич.
        — А уж как я рискую ради вас, как рискую,  — заныл помощник боцмана.  — Дайте мне половину сразу, а половину потом, как увидите товар. Не то вообще ничего не увидите.
        — Да заплатите уже ему, Крич,  — раздраженно проговорил третий голос, с ярко выраженным шотландским акцентом.  — Покончим с делом и вернемся в Бордо. В этой дыре так воняет рыбой, что от моей одежды теперь неделю разить будет.
        Джон нахмурился. Он был почти уверен, что этот третий голос принадлежит мистеру Халкетту, но тот вечер в эдинбургской конторе уже давным-давно успел кануть в прошлое и стереться из памяти: казалось, это было вечность назад — тут всякий засомневается. Джон осторожно начал передвигаться вперед, огибая хижину так, чтобы суметь заглянуть из прикрытия в распахнутую дверь. Он почувствовал, как напряглась рядом Кит, боясь, как боялся и он, что его увидят. Однако девочка безропотно последовала за ним.
        Из хижины раздались звон монет и радостные восклицания.
        — Да, это шифр,  — промолвил мистер Крич, даже не пытаясь скрывать свой триумф.  — Молодец, Хиггинс. А теперь слушайте, это очень важно. Кто-нибудь на «Бесстрашном» знает о существовании этой книги и ее содержании?
        Мистер Хиггинс засмеялся:
        — Нет. Глупцы этакие. Мальчишка-то, Джон Барр, и не подозревает. Думает, я просто пытаюсь отыскать краденое, чтобы получить вознаграждение. Тупой парень, совсем мозгов нет. Уж я бы вбил в него маленько ума, кабы только сумел выдрать из рук этого наглого бомбардира.
        Послышался новый голос, на сей раз по-французски. Теперь вперед подалась Кит. Прямо напротив входа в хижину росла группка чахлых сосенок, кривых и приземистых от постоянного резкого ветра с моря. Не обменявшись ни словом, лишь подтолкнув друг дружку локтями, Кит с Джоном пришли к одному и тому же решению. Если добраться до сосен и спрятаться там, то можно будет видеть всё, что происходит внутри домика.
        Джон первым добрался до деревьев и, укрывшись за стволом одной из сосен, заглянул в дверь. Да, это и правда была обычная рыбацкая хибарка. На полу валялись сети, в углу виднелась груда плетеных ловушек на рыбу, у стенки стояло сломанное весло. В хижине находилось четверо. Мистера Хиггинса и Крича мальчик узнал сразу, третьего же, разодетого щеголя в зеленом камзоле и до блеска отполированных сапогах для верховой езды, видел впервые в жизни. Четвертый заговорщик стоял к двери спиной, и только когда он повернул голову, передавая шифровальную книжку обратно мистеру Кричу, Джон сумел разглядеть его лицо. Мистер Халкетт! Эдинбургский стряпчий оказался французским шпионом.
        Теперь слово взял мистер Крич:
        — Говорите, вы бы вбили в мальчишку немного ума? Думаю, мистер Хиггинс, мы бы хотели большего.
        — Это о чем это вы?  — насторожился помощник боцмана.
        — Ну же, немного воображения! Или флот из вас его напрочь повышиб? Наверняка Джон Барр много раз перебирал содержимое своей котомки и задумывался, что же это за книжка такая. Может, конечно, как вы говорите, он мал да глуп, но что-то мне очень сомнительно. Сейчас, когда «Бесстрашный» в море, ему не с кем обсудить свою находку, но если он снова встретится с отцом, то уж верно, ему-то он всё расскажет. А мистер Барр, хотя и полный болван в деловых вопросах, человек образованный и неглупый. Если он что-то заподозрит и донесет властям…
        — Я вас понял, мистер Крич. Хотите, чтобы я прикончил крысеныша, да?  — грубо перебил мистер Хиггинс.
        — Одним словом — да.
        Джон судорожно вцепился в нижнюю ветку дерева, не замечая, как вонзаются в ладони колючие иглы.
        — Но как?  — вопросил мистер Хиггинс.  — На борту шестьсот человек — тут каждый шаг на виду. Избивать мальчишку, постоянно портить ему жизнь, пороть, морить голодом, вообще не давать проходу — это запросто. Но убить — слишком рискованна. За такое бы не грех назначить вознаграждение побольше. Да-да, сильно побольше. Да и даже тогда, ума не приложу, как бы это провернуть.
        — Что за вздор! Да на корабле каждый день — сотни возможностей!  — Мистер Крич говорил с прямо-таки пугающим пылом и красноречием.  — Упасть с мачты, тихо-мирно вывалиться за борт. Неосторожное обращение с оружием. Уж верно…
        — Солидное вознаграждение,  — упрямо покачал головой мистер Хиггинс.
        В рукав Джону впилась дрожащая рука возмущенной Катрин.
        — Негодяи! Негодяи!  — прошептала она. Но Джон не слышал. Он оцепенел от ужаса.
        Снова заговорил француз. Кит резко втянула в себя воздух и подалась вперед, вытягивая шею и стараясь заглянуть за дверь, которая наполовину скрывала его. Но от усердия девочка перестаралась и потеряла равновесие, так что вынуждена была поспешно шагнуть в сторону, чтобы не упасть. Под ногой у нее предательски хрустнула сухая ветка.
        — Что это?  — Повернув голову, мистер Крич подозрительно вглядывался в темноту.  — Там кто-то есть?
        Халкетт засмеялся:
        — Приятель, да ты весь на взводе. Мы во Франции, а не в Англии. Даже если мимо и случится проходить какому случайному крестьянину, он всё равно ни слова не поймет. А если и поймет — мы выполняем задание французского правительства и находимся под защитой нашего доброго друга, графа де Сен-Вуара.
        Джон услышал, как Кит тихо ахнула от удивления.
        — Однако,  — продолжил мистер Халкетт,  — возвращаясь к мальчишке. Я еще не успел высказаться, и хочу твердо заявить: я против убийства детей. Я ни за что не подпишусь под подобным решением и настоятельно рекомендую вам, мистер Хиггинс, оставить мальчика в покое.
        — И тем самым подвергнуть опасности нас всех,  — саркастически заметил Крич.
        — Я склонен послушаться мистера Крича, а не стряпчего,  — с совершенно отвратительной, на взгляд Джона, готовностью вставил Хиггинс.  — Хотя вообще-то я кроток и добросердечен, но, при достаточном вознаграждении, думаю, уж как-нибудь смогу провернуть наше дельце. Двадцать золотых гиней меня бы вполне убедили. На меньшее не согласен.
        — Двадцать гиней?  — Мистер Халкетт от возмущения даже запищал.  — Да это же грабеж, чистый грабеж!
        Француз снова что-то негромко сказал.
        — Хорошо,  — проговорил Крич.  — Как вы столь любезно заметили, платить будет французское правительство, так что можем не трепать друг другу нервы из-за пустяков. Сделайте это поскорее, мистер Хиггинс. Как можно скорее.
        — Идет. А теперь мне надо вернуться к моим ребятам и привезти на «Бесстрашный» воду,  — заметил помощник боцмана.  — Если сейчас мне заплатят десять гиней, с остальными я, так уж и быть, подожду, пока не выполню поручение.
        — Пять, и ни на шиллинг больше,  — отрезал Крич.  — У меня при себе всё равно больше нет.  — До Джона снова донеслось позвякивание.  — А теперь убирайся, сквалыга ты этакий, покуда тот ваш помощник капитана не решил поискать, куда ты запропастился.
        Полоса света на миг исчезла — это выходил из домика мистер Хиггинс. Джон так и съежился, боясь даже вздохнуть, пока он рядом.
        — И что нам теперь делать?  — прошептала Кит на ухо спутнику.  — Теперь уже не удастся вернуться к мистеру Эрскину раньше Хиггинса.
        — Не знаю. Что-то… что-то не думается.
        Сознание того, что мистер Хиггинс отныне будет стараться убить его, напрочь лишало Джона способности соображать.
        — Придется прятаться и ждать, пока мистер Эрскин не приплывет завтра,  — проговорила Кит.
        — Да… наверное. Слушай, они снова о чем-то говорят.
        — Мне это не нравится, Крич! Совсем не нравится! Не хочу становиться соучастником убийства. Не для того я подряжался на это дело,  — настаивал мистер Халкетт.
        — Ну конечно, не для того. А ради денег,  — ухмыльнулся Крич.
        — Напротив.  — В голосе мистера Халкетта появились типичные суховато-педантичные адвокатские нотки.  — Я большой поклонник Наполеона Бонапарта и не питаю особой любви к продажному британскому правительству и ее полоумному монарху-немцу. Бонапарт — великий человек, человек потрясающих — нет, грандиозных идей, гений-реформатор…
        — Ради бога, Халкетт!  — прервал его Крич.  — Хватит тут проповедовать! Теперь уже поздно идти на попятную. И не говори мне, что продаешь страну лишь из своих возвышенных идеалов. Что-то я не замечал, чтобы ты отказывался от денег, когда нам платит французская тайная служба.
        — Ну, это вроде как страховка. Я смотрю на деньги именно таким образом,  — чопорно отозвался мистер Халкетт.  — Поскольку поневоле вынужден преступать закон, обманывать, заниматься подлогом и мошенничеством — что, ежели только всё станет известным, навеки лишит меня возможности заниматься своим делом.
        — Подлогом и мошенничеством? Полагаю, ты о той истории с Лакстоуном?
        При слове «Лакстоун» Джон разом позабыл страх и весь подался вперед, чтобы лучше слышать.
        — Да, и незаконное присвоение Лакстоуна тоже,  — согласился мистер Халкетт.  — И зачем было втягивать меня в эту историю, не говоря уж о том, чтобы вовлекать в нее такого неуклюжего пьяного осла, как Нэсмит…
        — Ты сам отлично знаешь, отчего нам так важен Лакстоун,  — едко отозвался мистер Крич.  — Во всей Шотландии не найдешь места, откуда открывается настолько удачный вид на Форт-оф-Ферт и откуда можно отслеживать все приходящие и уходящие корабли. А этот укрепленный дом! Отличная сигнальная башня на случай французского вторжения. Не могли же мы упустить такой шанс, когда Нэсмит привлек наше внимание к этому поместьицу.
        — Так вы и говорили, так вы и говорили,  — мистер Халкетт покачал головой.  — Но все равно: гнусное было дело и я… Что это?
        — Ce n’est rien[16 - Пустяки (фр.).], — пояснил француз.  — Лошади. Мой грум ведет их обратно.
        — Ах да, лошади. Что ж, наше дельце здесь окончилось самым удачным образом,  — промолвил мистер Крич.  — Пусть Хиггинс и негодяй, но для нас он потрудился на славу. Идемте, Халкетт, только после вас. Вернемся в Бордо как раз вовремя для позднего ужина и картишек на сон грядущий.
        Оба они уже стояли в самых дверях. Мистер Халкетт должен был выйти первым, Крич же следовал в двух шагах за ним. Джон и Кит повернулись, чтобы бесшумно скользнуть назад, но не успели пройти и пары футов, как перед ними во тьме замаячили очертания рослых лошадей, бесшумно ступавших по мягкому песку. Лошадь, идущая впереди, испугалась белого платья Кит, встревоженно заржала и попятилась назад, на вторую. Та тоже взвилась.
        Джон схватил Кит за руку и потянул прочь.
        — Бежим! Быстрей!  — прошипел он.
        Но было уже слишком поздно. Грум их заметил.
        — Eh, vous! Arretez![17 - Эй, вы! Стойте! (фр.).] — закричал он.
        — Кто там? Что такое?
        Все три заговорщика разом выскочили из хижины. Боясь, что их поймают, Джон и Кит, уже и не пытаясь прятаться за деревьями, ринулись прочь. Но Джон вдруг споткнулся о корень и полетел кувырком на песок.
        — Не останавливайся! Беги!  — крикнул он Катрин.
        — Боже мой, да это же англичане!  — раздался сзади крик мистера Крича.  — Шпионы! Стреляйте, шевалье, скорее!
        Джон уже вскочил на ноги, но не успел пробежать и нескольких ярдов, как в бок его больно ударила пуля. Мальчик зашатался и снова упал бы, не поддержи его Кит.
        — Конь!  — хрипло воскликнул Джон.  — Лови коня!
        Кит уже пришла в голову та же идея. Девочка молниеносно выхватила поводья из рук обалдевшего грума. Кит одним прыжком вскочила в седло и втянула Джона за собой.
        Через миг они уже летели во весь опор прочь от заговорщиков, хижины, пляжа и моря — всё дальше в лес, что тянулся на много миль вглубь Франции.

        Глава 23

        Хорошо, что первые несколько секунд после ранения Джон не чувствовал боли, иначе ни за что в жизни не сумел бы вскарабкаться на коня, даже при помощи Кит. Однако это длилось недолго. При каждом шаге скакуна, при каждом новом рывке бок мальчика пронзала резкая, почти нестерпимая боль. Ему хватало сил только на то, чтобы цепляться за Кит, крепко прижимаясь к спине девочки. В голове билась одна мысль: держаться, не падать.
        Кит наклонилась вперед, со всех сил понукая коня и молотя его пятками по бокам. Несчастное животное до полусмерти перепугалось, когда внезапно на его спину вспрыгнули эти незнакомые люди. Конь несся через лес не разбирая дороги. Несколько раз низкие ветки деревьев чуть не вышибали всадников из седла — и лишь проворство и быстрота реакции Кит спасали их от беды.
        Джон так сосредоточился на том, чтобы усидеть на коне, что и не думал об оставшихся сзади врагах. Словно сквозь туман услышал он гневные вопли, потом еще два выстрела, еще больше напугавших беднягу коня, но шума погони не было. Раздавался звук копыт только одного скакуна — того, на котором ехали дети. Сквозь волны нестерпимой боли Джону смутно подумалось, а вдруг преследователи совсем близко. Но страха не было. Хотелось лишь одного: чтобы эта мучительная тряска наконец прекратилась. Хотелось очутиться в каком-нибудь тихом месте, лечь, свернуться калачиком, и чтобы боль наконец утихла.
        Казалось, прошли часы, прежде чем Кит наконец остановила дрожащего, взмыленного скакуна. Соскользнув из седла, она обхватила морду коня и, ласково приговаривая что-то, слегка успокоила его. Отведя коня за высокий, колючий куст, где была густая тень, она зацепила поводья за ветку и посмотрела на Джона. Тот, обмякнув, безвольно висел на шее коня.
        — Джон, ты сильно ранен?  — прошептала Кит.
        — Не знаю. Больно. И, кажется, кровь сильно течет.
        — Куда попали?
        — В бок. Помоги мне слезть. Хочу лечь.
        Катрин стряхнула волосы с глаз.
        — Нет, нам нельзя оставаться здесь. Надо найти, кто сможет тебе помочь.
        — Мистер Эрскин…  — слабо проговорил Джон.
        — Он уже плывет обратно на «Бесстрашный». Взгляни правде в глаза, Джон,  — на «Бесстрашный» мы не успели. Теперь уже надежды вернуться нет.
        Мальчик с трудом понимал ее слова.
        — И что же нам делать?
        Голос его звучал всё слабей и слабей.
        — Слушай.  — Катрин рассеянно поглаживала морду коня.  — Не знаю точно, где мы сейчас находимся, а лес такой большой, что заблудиться в нем легче легкого, но если двигаться и дальше вперед, мы должны довольно быстро выйти на дорогу. А там уже я смогу сориентироваться, потому что тут недалеко — мой старый дом, Жалиньяк. Там Бетси. Она прекрасная сиделка. Она разберется, как тебя лечить.
        — Завтра ночью,  — с трудом проговорил Джон.  — Завтра ночью мы должны быть в условленном месте.
        — Нет, Джон. Ты что, не слушаешь меня? Возвращаться нельзя. Ты ни за что не поправишься, если попадешь в руки мистера Катскилла. Ты просто не знаешь, какой он мясник… Тссс! Слышишь?
        Легкий ветерок с моря колыхал ветки сосен, и они отзывались ему слабым шорохом, похожим на шелест волн на далеком-далеком берегу. Но этот шорох практически не тревожил глубокую тишину леса. На «Бесстрашном», в команду которого входило шестьсот человек, никогда не было тишины: скрип корабельных балок, плеск воды, хлопанье парусов и снастей, крики, приказы, ругательства, ворчание, песни — всё сливалось в единый и постоянный гул. Здесь же лишь квакала лягушка в каком-то болотце, да протяжно ухала сова.
        — Вот! Слышишь?  — прошептала Кит.
        Джон попытался прислушаться, но покачнулся в седле и с трудом сумел удержаться.
        — Копыта стучат, но совсем далека. Отдаляются. Мы их сбили со следа.
        В голосе Катрин звенело торжество. Но Джон еле разбирал ее слова.
        — Помоги мне слезть,  — снова прошептал он.  — Мне надо лечь.
        — Нет!  — Она уже отвязывала поводья коня.  — Если ты ляжешь, то уже больше не сможешь залезть в седло. Здесь оставаться нельзя. Тут и воды-то нет! Джон, ну, пожалуйста, держись. Надо ехать. Я сяду впереди, как раньше. Обопрись на меня.
        Рассвет уже позолотил край неба, превратив лес из сплетения угольно-черных теней в призрачный, бесконечный зал, уставленный рядами серых колонн — деревьев. Джон так ослабел от потери крови, что впал в полузабытье, то возвращаясь к реальности, то снова уплывая прочь. Лишь тонкая, гибкая спина Катрин, за которую он из последних сил цеплялся, не давала ему упасть на землю.
        Скрип колес — вот что подсказало Катрин: дорога уже близко. Девочка испустила вздох облегчения. Весь последний час она почти уверилась в том, что они заблудились в лесу, скачут по кругу и никогда, никогда не выберутся оттуда. А Джон умрет задолго до того, как ей удастся найти помощь.
        Дорога, ровная и прямая, была лишь просекой, проложенной через лес. Фургон, влачимый парой волов, при каждом повороте колес рисковал увязнуть в глубоком песке. Управляла быками сморщенная, но еще довольно крепкая старуха. Осторожно оглядев дорогу в оба конца, нет ли какой опасности, Кит спрыгнула с коня и выбежала из-под прикрытия деревьев.
        — Bonjour, та mere[18 - Здравствуйте, матушка (фр.).], — окликнула она становясь на дороге перед повозкой.
        Старая крестьянка, лица которой почти не было видно из-под оборок темно-синего чепца, повернулась и подозрительно посмотрела на девочку.
        — Bonjour[19 - Здравствуйте (фр.).], — угрюмо буркнула она в ответ.
        — Пожалуйста, помогите нам,  — тут же продолжила Кит, не давая ей опомниться.  — Мой брат ранен. Разбойники. Они в него стреляли. Мне надо доставить его домой.
        — Разбойники? Где?  — старуха нервно оглянулась.  — Сколько их было? Куда они ушли?
        — Они были в лесу. Подстерегли нас из засады. О, пожалуйста, он совсем плох. Потерял много крови.
        — Что-то ты так частишь, точно они за вами все так и гонятся,  — суховато заметила крестьянка. Она так и не остановила фургон, и волы по-прежнему мерно и неторопливо брели вперед. Кит шла рядом, продолжая умолять:
        — Вы бы могли положить его в фургон, отвезти туда, где ему помогут.  — Хотя сердце ее разрывалось от страха и отчаяния, она безупречно играла свою роль беспомощной девочки из хорошей семьи.
        — И куда именно? Откуда вы? Уж только не из наших краев. Я вас не знаю.
        — Я из… Жалиньяка. Окрестностей Жалиньяка,  — торопливо поправилась Кит. Если она только проболтается, выдаст свое настоящее имя, к вечеру вся округа будет знать, что мадемуазель де Жалиньяк вернулась в родовое гнездо. Девочка лихорадочно соображала, как бы преодолеть подозрительность старухи.  — Жан-Батист, старый конюх, который работает в поместье, он меня знает.
        — Жан-Батист?  — крестьянка фыркнула.  — Этот старый пьянчуга? Хорошенькие же друзья у вас, мадемуазель, нечего сказать.  — Она немного помолчала и кинула на девочку хитрый, расчетливый взгляд.  — Может, я бы и хотела помочь вам и вашему брату, да только времена-то нынче тяжелые. В наши дни никто за просто так ничего делать не станет.
        Кит оглянулась. Шагая рядом с фургоном, она уже отошла довольно далеко от Джона. Вдруг он опять потерял сознание? Вдруг упал с коня? Вдруг уже умер?
        — У меня нет денег,  — беспомощно проговорила она.  — Совсем…  — И тут в голову ей пришла новая мысль, гениальная в своей простоте.  — Возьмите нашего коня! Отвезите нас с братом в Жалиньяк — и я отдам вам коня.
        Крестьянка вытаращилась на девочку.
        — Коня?  — переспросила она, не в силах скрыть вспыхнувшую в глазах алчность.  — А ну-ка приведи его сюда. Я своих быков нипочем останавливать не стану. Стоит остановиться, так колеса мигом увязнут, потом не выволочешь. Коня, говоришь? Небось старая загнанная кляча?
        Но Кит уже стрелой неслась по дороге к тому месту, где среди деревьев оставила Джона.
        Когда крестьянка увидела раненого, его бледное лицо и огромное пятно крови на рубашке, лицо ее смягчилось.
        — Ах, le pauvre[20 - Бедняжечка (фр.).], — пробормотала она.  — Что ж ты сразу не сказала, как ему худо?  — Однако глаза ее уже оценивающе разглядывали коня.  — Седло,  — сказала она.  — Похоже, английской работы.
        — Да-да, и седло тоже ваше,  — нетерпеливо заверила Кит.  — Уздечка, седло — всё. Только помогите мне снять брата.
        Старушка с удивительным проворством спрыгнула с козел и, пристроившись в такт всё так же мерно шагающим быкам, приподняла брезент, что накрывал заднюю часть фургона. Под ним оказалось несколько корзин с капустой, мешок картошки и пара кур в клетке. Крестьянка без церемоний дернула Джона за ногу. Мальчик со стоном полетел вниз. Старуха подхватила его мускулистыми руками и ловко уложила на дно повозки. А потом привязала к краю повозки поводья коня и забралась обратно на свое место.
        — Эй, мадемуазель, что это вы такое делаете?  — окликнула она Кит, которая расстегивала подпругу седла.
        Девочка сняла седло и закинула его вглубь фургона.
        — Вы же сами говорите, седло английской работы,  — пояснила она, почти переходя на бег, чтобы не отставать.  — А когда по округе шляются эти разбойники, мало ли кому что в голову придет.
        Старушка окинула ее проницательным взором.
        — Разбойники,  — повторила она.  — Что-то не очень мне верится в этих ваших разбойников. Но конь есть конь, а седло, особенно английской работы, есть седло. Сделка выгодная — и я не стану задавать лишних вопросов. Забирайтесь назад, к вашему брату, ежели он и вправду ваш брат, да постарайтесь, чтобы он не умер тут у нас на руках. Там лежат фляга с вином и бутыль воды. Дайте-ка ему по глоточку. И вот еще,  — она стянула с шеи полотняный платок.  — С моей стороны это чистое самопожертвование, но, полагаю, оно того стоит. Возьмите вот. Сложите и прижимайте к ране, чтобы остановить кровь. Ну же, запрыгивайте, пока я не передумала. До Жалиньяка миль шесть, не меньше, но ежели только быки не заупрямятся, мы там будем уже через пару часов.
        Солнце уже совсем взошло, становилось всё жарче. Лежа на спине, Джон беспокойно мотал головой из стороны в сторону. Кит подтянула брезент обратно, чтобы оба они оказались в тени, отыскала старухину фляжку с бутылью и дала Джону отпить и того, и другого. Сложив платок, как велела старуха, она собралась с мужеством и задрала окровавленную рубашку Джона, но тихо ахнула при виде безобразной раны на груди, сбоку. Кровь всё еще сочилась. Девочка прижала платок к ране, Джон снова застонал.
        — Теперь всё будет хорошо,  — пообещала она.  — Теперь с тобой всё будет хорошо. Обещаю, Джон. Скоро приедем, скоро окажемся в безопасности.
        Уверенность в ее голосе успокоила Джона и он прикрыл глаза, даже не догадываясь, что на самом деле Кит вовсе не была так спокойна и уверена. Девочка сидела над ним, кусая губы от тревоги.
        До сих пор на дороге никого, кроме старухи, не было, но скоро Кит услышала голоса, отрывистые команды, звяканье уздечек и стремян. Приподняв полог фургона, она выглянула наружу.
        Взору ее предстало зрелище настолько ужасное, что девочка захотела тут же опустить полог, но не смогла оторвать глаз. По дороге брела вереница скованных людей — оборванных, с босыми, сбитыми в кровь ногами, в грязных кровавых повязках. Рядом гарцевали два конных жандарма с мушкетами в руках.
        — Allez! Vite![21 - Шагай! Быстро! (фр.).] Поживей! Что так плетешься?  — заорал по-французски один из них. Подняв хлыст, он со всей силы опустил его на спину последнего арестанта. Тот пошатнулся и едва не упал.
        — Что это там у вас, мосье?  — крикнула старуха жандармам.  — Скот на ярмарку гоните?
        — Военнопленные, мадам,  — ответил жандарм, с насмешливой галантностью притрагиваясь к краю фуражки.  — Враги Франции. Половина англичане, остальные испанцы.
        — Чтоб им сгнить, всем до единого!  — с неожиданной злобой вскричала старуха.  — Англичане убили моего мальчика в битве при Абукире.
        — О, сгниют, можете не сомневаться. Там куда мы их гоним сгниют как миленькие,  — жизнерадостно заверил ее жандарм.
        Наконец, когда в фургоне стало совсем уж невыносимо жарко, вода закончилась, а Джон начал бредить, высоким, надтреснутым голосом выкрикивая бессвязные обрывки фраз, Кит почувствовала, как фургон накренился на повороте. А потом остановился. Полог приподнялся.
        — Надеюсь, мисс, ваш молодой человек еще жив,  — промолвила старуха.  — Мы на месте. В Жалиньяке.

        Глава 24

        Кит стояла под массивными воротами Жалиньяка, глядя на аллею, уводившую к большому дому, что стоял на пригорке. Над деревьями виднелась серая крыша здания. Обнаружив, что ворота заперты, старая крестьянка бесцеремонно выгрузила Джона из фургона и плюхнула на траву. А потом уехала, настегивая быков ивовым прутом и ежеминутно радостно оглядываясь на приобретенного коня.
        Кит привыкла к пустоте и заброшенности родового гнезда — со времени трагической гибели ее отца четырнадцать лет назад дом почти всегда стоял закрытым. Но когда она увидела, каким дом стал теперь, в какой упадок пришло всё поместье, на сердце у девочки сделалось еще безысходнее. Последний раз она была тут пять лет назад, когда бабушка подумывала, не отстроить ли дом заново, но дядя отказался тратить на поместье хоть одно экю, так что почтенная дама сдалась и снова забрала Кит в роскошный дом в Бордо.
        Сейчас всё выглядело так, будто много-много лет здесь вообще не ступала нога какого-либо человека. Из трещин меж камней некогда безупречно-ухоженной мостовой буйно росла трава. Длинные ряды окон с фасада были заколочены грубыми некрашеными ставнями, фонарь над парадной дверью висел криво.
        Кит яростно затрясла ворота.
        — Эй! Есть там кто-нибудь? Откройте мне!
        Никакого ответа. Поместье казалось совершенно заброшенным и безлюдным. Кит снова потрясла решетку. Уж Бетси-то, Бетси наверняка здесь! Бетси всегда хотела жить в Жалиньяке, всегда любила этот дом, а отец Катрин по завещанию оставил ей домик у конюшни. Бетси частенько говаривала, что вернется туда, когда станет не нужна своей подопечной.
        — Она должна, обязательно должна здесь быть,  — произнесла Кит вслух.  — Она здесь Я знаю, что она здесь! Надо просто как-то проникнуть внутрь и отыскать ее.
        Девочка снова оглядела ворота. Высокие, железные, крепко запертые. Кит знала, что в стене, окружавшей огромный парк поместья, есть несколько пробоин, но стена тянулась на несколько миль. Могут пройти часы, прежде чем удастся туда попасть. А вдруг за это время Джон умрет?
        — Эй! Кто-нибудь!  — со всех сил закричала она.  — Кто тут есть! Откройте ворота!
        И тут она вдруг увидела: из трубы в восточном крыле здания поднималась тоненькая струйка дыма. Там и правда кто-то был!
        — Эй, на корабле!  — завопила Кит, сама не замечая, что скатывается на моряцкий жаргон.  — Бетси! Il y a quelqu’un? Venez![22 - Есть тут кто-нибудь? Выходите! (фр.).].
        Ей показалось, будто ставень в одном из окон, далеко слева, чуть заметно шевельнулся. С такого расстояния трудно было сказать наверняка, но Кит, мигом ободрясь, закричала снова:
        — Бетси! Бетси!
        Нет, она не ошиблась. Ставень и правда открылся. Как и окно за ним. И кто-то высовывался из окна.
        — Бетси! Это я! Катрин!
        Окно открылось настежь. Кто-то — какая-то женщина — неловко вылезла в него и плюхнулась на террасу, а потом вперевалочку побежала по аллее, со всей скоростью, какую позволяли ее внушительные габариты.
        — Бетси! О, слава богу! Это Бетси!  — простонала Кит. Горло у нее так сжалось от волнения и пережитого страха, что кричать девочка уже не могла.
        Клочковатые растрепанные волосы Бетси выбились из-под чепца, передник перекосился, а шейный платок сбился набок. Остановившись перед воротами, она уставилась на гостью неверящим взглядом голубых глаз, зажимая рот пухлой красной рукой.
        — Мисс Катрин! Вы! Ох, деточка моя ненаглядная, я думала, вы погибли. Мне сказали, что вы умерли. Что произошло? Вы вся в крови. Вы… вы же не призрак, нет? Это и вправду вы?
        Кит слабо засмеялась.
        — Ну конечно же, это и вправду я, самая настоящая. Бетси, впусти меня. Открой ворота, скорее!
        — Не могу, прелесть моя. Ключи у Жана-Батиста, вот у кого. Я вас насилу узнала! Где вы были? Почему они сказали мне, что… хотя всё равно я им не поверила. Ну поглядите, как вы выросли!
        — Бетси, послушай.  — Кит вдруг повернулась. С дороги вдруг раздался звон упряжи и стук конских копыт. И не одного коня, а сразу многих.
        — Бетси, я не одна.  — Она отступила в сторону, показывая нянюшке лежащего на траве Джона. Глаза мальчика были закрыты.  — Он англичанин, моряк. И очень сильно ранен. Я тебе потом всё объясню. Нельзя, чтобы его нашли. Надо спрятать его и выходить, и… О, Бетси, умоляю, скорее! Я слышу, как кто-то идет. Впусти нас!
        — Английский моряк! О боже мой!  — Бетси поглядела через решетку на неподвижное тело Джона.  — Бедняжечка, с виду уже совсем помер.
        Повернувшись к дому, она приставила руки рупором ко рту и пронзительно закричала:
        — Жан-Батист! Где ты там? Жан-Батист!
        И, не дожидаясь ответа, пустилась трусцой по аллее.
        Кит вышла на дорогу поглядеть, кто там едет. И ахнула в ужасе. К ней неспешно приближался отряд французской кавалерии. Развевались пышные плюмажи на шлемах, сверкали на солнце стальные кирасы. Отряд должен был с секунды на секунду поравняться с воротами Жалиньяка. Бетси ни за что не успеет вернуться с ключом вовремя. А тогда солдаты непременно увидят залитого кровью Джона. Что же делать? Надо думать — и быстро. Как же выкрутиться?
        Со всех ног бросившись к раскидистому кусту возле стены, девочка сломала две пышные ветки. А потом опустилась на траву возле Джона, прикрыв кровавое пятно у него на груди одной веткой и обмахивая его лицо другой. Юбку она расправила, разложив аккуратными складками вокруг, заткнула растрепавшиеся волосы за уши и прижала одну руку к груди, загораживая пятна Джоновой крови на платье.
        И принялась ждать, закрыв глаза и мысленно вживаясь в новую роль.
        Ждать пришлось недолго. Кавалеристы уже поравнялись с воротами. Отряд оказался довольно большим, не меньше двадцати человек. Сбоку у каждого висела длинная сабля. Во главе скакал молодой франтоватый офицер. Он с любопытством оглядел Кит, а потом, велев своим людям: «Continuez, garsons!»[23 - Продолжайте, парни! (фр.).] — развернул коня и подъехал к девочке, восхищенно глядя на нее сверху вниз с высоты рослого красавца жеребца.
        — Bonjour, mademoiselle[24 - Здравствуйте, мадемуазель (фр.).]. Дева в беде? Ждете рыцаря, который придет вам на выручку? В таком случае — я к вашим услугам.
        Кит наградила его очаровательной улыбкой.
        — Нет-нет, мосье. Просто брату стало худо от жары. Говоря совсем уж начистоту, он вчера перебрал. Теперь спит как убитый. Сижу вот, жду, пока проснется. Не волнуйтесь, мы прекрасно доберемся домой.
        Офицер рассмеялся.
        — Напился, да? Ну я его живо разбужу.
        Он вынул ногу из стремени, собираясь спрыгнуть с седла.
        — Мисс Катрин!  — Бетси наконец вернулась и на всех парах неслась к воротам. Кит вскочила на ноги и ринулась ей навстречу.
        — Говори, он мой брат!  — прошипела она.  — Делай вид, что он пьян.
        Бетси повернула ключ в замке, и ворота, отчаянно скрипя несмазанными петлями, распахнулись. Подойдя к месту, где лежал Джон, она остановилась над ним, вызывающе гневно уперев руки в бока.
        — Опять напился!  — с сильным акцентом произнесла она по-французски.  — Что на это скажет ваш отец…
        Офицер кашлянул. Он уже вставил ногу обратно в стремя.
        — Если вам нужна помощь…
        — А вы еще кто такой?  — сверкнула на него глазами Бетси.  — Решили приударить за молодой госпожой, а? Посмотрим, что на это скажет ее отец!
        Офицер развернул коня.
        — Mille pardon, mademoiselle[25 - Тысяча извинений, мадемуазель (фр.).]. Вижу, что оставляю вас в надежных руках.
        Уезжая, он повернулся в седле и махнул рукой. Кит махнула в ответ и тут же пожалела об этом; при виде пятен крови у нее на груди офицер вскинул брови и нахмурился.
        Бетси уже сняла ветки с Джона и теперь разглядывала его, в ужасе цокая языком.
        — Надо перенести его в дом,  — сказала она.  — У меня в коттедже всего одна комната, в которой можно жить — крыша-то протекла. Одно хорошо: больно ему не будет. Бедняжечка без чувств. Берите его за ноги, мисс Катрин. И поживее. Неровен час, еще кто пройдет. Слишком он мал с виду для моряка-то, но вам лучше знать.
        Произнося всю эту тираду, она нагнулась и сильными руками подхватила Джона за плечи. Кит взялась за ноги и так, спотыкаясь и пошатываясь под тяжестью бесчувственного тела, они зашагали по аллее к дому.

        Джон ничего не знал обо всем этом. Он потерял сознание в тот момент, когда старая крестьянка выкинула его из телеги. А придя в себя, обнаружил, что лежит на чем-то вроде матраса, накрытый чистой простыней — совсем такой же, как давным-давно у себя дома.
        «Я дома. В Лакстоуне»,  — без особого удивления подумал он.
        Для того чтобы открыть глаза, потребовалось большое усилие, но когда мальчик наконец справился с этой задачей, всё кругом оказалось незнакомым и странным. Даже свет падал в комнату полосами, точно сквозь решетку с толстыми прутьями.
        «Значит, не Лакстоун. Тюрьма»,  — подумал он равнодушно.
        Однако и эта догадка оказалась неверной. Джон прищурился, чтобы получше видеть. Ну да, вот в чем дело. То, что он принял за решетку, оказалось планками деревянных ставней, которые закрывали снаружи высокие окна — целых три окна, выстроившиеся в ряд по стене просторной и пустой комнаты.
        По скрипучему деревянному полу в другом конце комнаты зазвучали чьи-то шаги. Джон попытался поднять голову, чтобы посмотреть, кто это, но усилие отозвалось в нем волной острой боли. Он застонал и уронил голову.
        Кит услышала его стон и вмиг очутилась рядом.
        — Джон! Ты очнулся! О, Джон, я думала, ты… Вот, выпей глоточек воды. Бетси!  — У нее за спиной выросла еще чья-то фигура.  — Бетси, он только что стонал! Джон, ты меня слышишь? Открой глаза. Надо выпить, Джон, пей.
        Мальчик попытался снова открыть глаза, но сил не хватило. Он сумел лишь приоткрыть рот навстречу струйке воды. Она оказалась удивительно приятной на вкус Он проглотил и снова приоткрыл рот.
        — Довольно пока, миленький,  — произнес незнакомый женский голос.  — По капельке зараз. Ты ведь не хочешь подавиться, правда?
        В голове у Джона вертелась куча вопросов. Загадок Все изумляло его. Лишь пальцы Кит, нежно поглаживающие его руку, казались настоящими и живыми, лишь ее голос звучал привычно и успокаивающе.
        — Джон,  — говорила она,  — ты скоро выздоровеешь. Бетси вынула пулю. Теперь ты должен только отдыхать, спать и набираться сил. Здесь тебе ничего не угрожает. Обещаю, Джон, больше никакой опасности нет.

        Глава 25

        В ту же ночь Джона охватила лихорадка, и много долгих дней он не осознавал, что с ним и где он. Подчас ему казалось, что он в Лакстоуне и что женщина, которая склоняется над ним, перевязывает рану и подносит чашку к губам, смутно напоминает его мать. Подчас он снова переносился на «Бесстрашный» и пытался выскочить из гамака при звуке боцманской дудки, но чьи-то руки удерживали его и укладывали обратно, а лоб ему холодила мокрая тряпка.
        Когда же мальчик наконец пришел в себя и открыл глаза, то ослаб настолько, что даже голову на подушке мог повернуть с большим трудом, зато голова начала быстро проясняться.
        «Где я?  — подумал он.  — Что произошло?»
        Он попытался собрать воедино последние обрывки воспоминаний. Подслушанный разговор в рыбацкой хижине. Выстрелы. Боль в боку. Жуткая скачка по ночному лесу. Смутные картины мучительного путешествия в грязном фургоне.
        «Кит! Нет, не Кит, Катрин. Где она? Это она принесла его сюда?»
        Но на такие мысленные усилия Джон был сейчас не способен и снова принялся рассеянно блуждать взглядом по комнате. Несмотря на закрытые ставни, здесь было довольно светло. А сама комната, хотя некогда, безусловно, великолепная, казалась изрядно запущенной. В дальнем углу виднелся большой камин, на полке над ним было выгравировано что-то вроде герба. Над каминной полкой, до самого потолка, тянулось огромное зеркало в затейливой золоченой раме. Правда, стекло раскололось, и от черной дыры прямо посредине расходилась сеть трещин.
        Мебели в комнате практически не было, если не считать кровати, на которой лежал Джон, да и та при ближайшем рассмотрении оказалась просто-напросто брошенным на пол матрасом. Рядом стояло кресло со сломанной спинкой, а у ближайшего окна виднелся стол, накрытый куском белой ткани, и еще одно кресло.
        Стены были кое-где обиты панелями — резными и с позолотой. Однако в других местах, и таких мест было значительно больше, обшивку сорвали, так что зияли голые кирпичные стены. Но потолок! О, этот бесподобный потолок! Раскрашенный под небо, а посреди этого неба на облачке сидела прекрасная женщина, то ли богиня, то ли королева, а вокруг водили хороводы маленькие голенькие херувимчики. Джон так долго рассматривал эту женщину, что в какой-то момент ему показалось, что вся картина вдруг принялась вращаться и унеслась куда-то вдаль, причем херувимчики порхали, точно стайка толстеньких птичек.
        Отчего здесь так тихо? Неужели он совершенно один в этом большом доме? Единственными звуками, доносящимися до раненого, были щебет скворца за окном да воронье карканье в отдалении. Значит, он где-то в деревне, а не в большом городе. И чаек не слышно. Значит, вдали от моря.
        «Да я же во Франции!  — вспомнил вдруг Джон в мгновенном приступе тревоги.  — „Бесстрашный“! Надо вернуться на побережье и придумать способ, как бы попасть на корабль!»
        Он попытался сесть и откинул накрывавшую его простыню. Но бок запульсировал тупой тяжелой болью, а голова закружилась. Джон сдался и лег обратно.
        Сквозь боль он начал натягивать на себя простыню, и в этот момент услышал скрип отворяющейся двери.
        — Кто здесь?  — слабым голосом спросил мальчик.
        В ответ раздался тихий вскрик. Перед Джоном возникла какая-то девушка, совсем еще юная, тоненькая и гибкая, в светлом платье. Бегом кинувшись к матрасу, она остановилась совсем рядом с Джоном, глядя на него сверху вниз. Свет бил ей в спину.
        — Джон! Ты заговорил, просто не верится!
        — Кит, это ты?
        Джон остолбенело глядел на нее. Он не успел привыкнуть к тому, что она носит девчоночье платье. Уже не то, белое, залитое кровью, а другое — теперь Джон смог рассмотреть его получше — бледно-голубое, с высокой талией и узорным воротником. Темные волосы, которые она на корабле собирала в моряцкую косичку, теперь были уложены пышной короной, так что на плечи спадала лишь пара выбившихся из прически локонов.
        Кит подошла к столу за чашкой, и Джон наконец увидел ее лицо. Странно знакомое, однако совершенно иное, чем прежде. Он глядел на нее, точно впервые увидел этот маленький острый подбородок, длинный точеный нос, темные омуты глаз.
        — Какая ты красивая,  — пробормотал он.
        Но испытывал он скорее досаду, чем восхищение. Кит, друг и товарищ по оружию, исчез, а эта новая Катрин казалась далекой и чужой. И тут его вдруг пронзила жуткая мысль: не сказал ли он этого вслух? В полном смущении мальчик закрыл глаза.
        — Только не засыпай пока!  — Пальцы Катрин коснулись его лба.  — Неужели жар и правда спал?
        — Не знаю? А у меня был жар?
        Девушка засмеялась:
        — Был ли у тебя жар? Да ты столько времени пролежал при смерти! Дней десять, не меньше. Я уж и со счета сбилась. Мы отчаялись и уже не верили, что ты не умрешь.
        На один ужасный миг Джон испугался, что она сейчас заплачет.
        — Кто — мы?  — спросил он.
        — Я и Бетси. И Жан-Батист.
        — Бетси?  — Джон рылся в памяти, пытаясь вспомнить это имя.
        — Моя нянюшка. Я же тебе про нее рассказывала. Она всё это время за тобой ухаживала. Вынула пулю. Она любого врача за пояс заткнет. Знает все травы. А как больных выхаживает! Без нее ты бы уже сто раз умер. Она сидела возле тебя все ночи напролет. Сейчас она внизу, с Жаном-Батистом, готовит тебе похлебку.
        — С кем?
        — Жаном-Батистом. Это наш старый конюх. Когда всё семейство разъехалось, его оставили тут сторожить. Он немного… немного… ну, в общем — пьет, но очень верный. Когда приходили жандармы, он был великолепен.
        Джон еле осознавал, что она говорит, но слово «жандармы» мгновенно привлекло его внимание.
        — Какие еще жандармы?
        — А ты не помнишь? Хотя едва ли. Ты ничего не помнишь, да? Ох, натерпелись мы страху! В первое утро, как тебя ранили, мы добрались сюда, я пыталась открыть ворота, но они были закрыты на ключ, и пока Бетси ходила за ним, нас увидел один кавалерийский офицер. Я сказала ему, что ты мой брат, и попыталась выставить всё так, словно ты просто пьян. И думала, что обманула его, но он, верно, подметил пятна крови на моем платье. Как бы там ни было, но он что-то заподозрил и сказал жандармам в Бордо. А они уже искали раненого мальчика и девочку, потому что граф де Сент-Вуа — тот самый француз, что был в рыбацкой хижине с Хиггинсом и остальными,  — донес в полицию, будто бы его лошадь украли два английских шпиона. На нас вся округа охотилась! И, услышав от того офицера про нас, жандармы тотчас отправились сюда.
        Джон с трудом прослеживал нить рассказа.
        — Но нас не нашли.
        — Нет, не нашли! Жан-Батист превзошел сам себя. «Мальчик с девочкой?  — спросил он таким старым-старым, глупым-глупым голосом.  — Где? Кто?» А тут и Бетси подоспела. Здесь, говорит, только одна девочка, точнее — благородная девица, и это мадемуазель Жалиньяк, владелица поместья. Жандармы так и ахнули. «Мадемуазель Жалиньяк? Да ведь всему Бордо известно, что она умерла». Бетси прям взвилась: «Умерла? Да как вы смеете? Эти негодяи-революционеры убили ее бедного папочку, но не посмели и пальцем тронуть мою бедную маленькую мисс Катрин. А что она умерла — гнусная ложь, которую распустили враги».
        Рассказывая, Кит изображала всех действующих персонажей, они представали перед взглядом Джона как живые. На душе у мальчика стало полегче. Это снова была прежняя Кит — проказливая, веселая, способная перевоплотиться в кого угодно. Если закрыть глаза, можно притвориться, будто этой странно-прекрасной новой Катрин нет и в помине.
        А Кит тем временем разошлась еще пуще.
        — «А сами-то вы откуда?  — спросил жандарм, злясь не на шутку.  — Что-то выговор у вас больно английский. Вот вы-то английская шпионка и есть. Ну-ка, покажите-ка ваши документы». А Бетси ему: «Англичанка? Ну разумеется, я англичанка — и тем горжусь! Я в этой стране тихо-мирно прожила еще с тех пор, как сама была девушкой, и как хотите, а документы мои в полном порядке. Подождите тут, а я схожу за мадемуазель, сами ее увидите».
        Джон рассмеялся — так забавно Кит изобразила почтенную нянюшку. Но тут же сморщился от боли в боку.
        — Ну вот, она прибежала наверх, быстро помогла мне переодеться и заколоть волосы — пяти минут не прошло. Я спустилась по лестнице, держась как можно высокомерней, подражая моей бабушке. Но до чего же мне было страшно! После революции никогда не знаешь, в какой момент и как власти могут обойтись с аристократами. «Вы и в самом деле мадемуазель де Жалиньяк?» — спрашивает сержант, разглядывая меня в упор, да так, что мне стало еще сильнее не по себе. «Ну да, конечно»,  — отвечаю я как можно надменнее, по-бабушкински.
        Вот тут он меня и удивил. «Ваш отец,  — говорит,  — мадемуазель, огромная потеря для Франции. По большей части аристократишки, конечно, были завзятыми мерзавцами и грабителями честного народа, так что мне вовсе не жаль того, что произошло в революцию, хоть сам-то я человек не кровожадный. Но вот ваш отец, он был очень хорошим. Только из уважения к его памяти я сейчас на стану арестовывать эту англичанку, которую, конечно, арестовать просто необходимо».
        Кит отбросила свой шутливый тон, голос ее от наплыва эмоций сделался чуть хрипловатым. Кашлянув, чтобы прочистить горло, она затараторила дальше:
        — Ну, я его поблагодарила, а он мне — каждый, мол, выполняет свой долг, так что его люди сейчас обыщут поместье и сам дом. Бетси этого ждала. Улыбается, спокойная вся такая, знает, что из себя выходить опасно. «Сколько угодно,  — говорит,  — да только денек нынче жаркий, я как раз собиралась в погреб за элем — сама варила. Из погреба-то он холодненький, приятный, так что, коли желаете сперва освежиться в кухне глоточком-другим…»
        Вот они все и отправились прямиком на кухню, а мы с Жаном-Батистом поднялись наверх и спрятали тебя в чулан под лестницей. Ты был без сознания и даже не шелохнулся. А жандармы не подозревали, какое у Бетси крепкое пиво, так что когда они побрели дом обыскивать, то стой прямо посреди гостиной карета с упряжкой — и ту бы не заметили.
        Джон перестал понимать, о чем она говорит. Значения слов ускользали от него.
        — Но теперь ведь мы в безопасности?  — пробормотал он.
        — О, Джон, прости! Ты еще слишком слаб для долгих разговоров. Пойду позову Бетси. Нет, вон она сама идет с похлебкой, да и Жан-Батист следом.
        Подбежав к двери, Кит взяла у Бетси поднос. Нянюшка вытерла руки о передник и, подойдя к Джону, склонилась над ним, щупая лоб мальчика — совсем как недавно Кит.
        — Жар спал,  — с удовлетворением в голосе произнесла она.  — Ну теперь-то поправишься.
        Рядом с ней стоял какой-то старик. Он кивнул Джону, издал сиплый смешок и что-то по-французски сказал Кит.
        — Это Жан-Батист,  — пояснила она.  — Он говорит, он рад, что тебе лучше.
        Глядя из-под полуприкрытых век на старого конюха, Джон смутно подумал, что видит перед собой реликвию ушедшего века. Жан-Батист носил залатанный ярко-зеленый сюртук со стоячим воротником, криво сидящий белый парик, весь грязный, с занавешивающими уши рядами трясущихся кудельков, рваные панталоны, груботканые белые чулки с поехавшими петлями и черные туфли с пряжками. Из дыр на носках туфель торчали пальцы. Джон зажмурился, гадая, действительно ли он вернулся к реальности или всё еще бредит.
        Руки Бетси крепко подхватили его под плечи и приподняли.
        — Давай-ка, парень, выпей немного,  — сказала она с твердостью, не допускавшей никаких возражений.  — Всё до конца. Похлебка пойдет тебе на пользу. А потом мы уйдем, а ты спи и выздоравливай.

        Часть IV
        Август 1808 г.
        Жалиньяк


        Глава 26

        Для Джона началось сонное, нереальное время. Время лета, исцеления, света и тепла. Сперва мальчику хватало сил подниматься с матраса лишь на несколько минут в день, но постепенно минуты превратились в часы, а слабые, шаткие шаги стали увереннее и крепче. Однако выздоровление шло медленно. Даже спустя несколько недель после ранения ноги у Джона всё еще подкашивались, а голова кружилась от любого усилия. Он даже не мог толком обдумать сложившуюся ситуацию, но испытывал непонятное счастье.
        Дом Жалиньяк, стоявший на пологом холме за старыми крепостными стенами, словно плыл над окрестными лесами. Замкнутый, обособленный мирок, куда не было доступа окружающему большому миру. Здесь Джон чувствовал себя в безопасности, непостижимым образом веря, что никакие злые силы не ворвутся сюда извне.
        Чуть ли не первый раз в жизни он жил в доме, где отчетливо ощущалось присутствие женщин. С тех пор как умерла его мать, они с отцом остались в Лакстоуне одни.
        Да и на «Бесстрашном», само собой, никаких женщин не было и в помине.
        Хотя порой Бетси бывала остра на язык, но обращалась с мальчиком как с родным сыном. Могла отчитать за то, что он просыпал горох, который лущил по ее приказу, или велеть не путаться под ногами, а задать лучше корма птицам на заднем дворе. Но зато не скупилась и на ласку — могла нежно погладить Джона по плечу, когда он просто-напросто проходил мимо ее кресла.
        Минувшей зимой бури и ветра так потрепали крышу домика Бетси, что нянюшке пришлось вместе с Жаном-Батистом переселиться в дом. Большую часть времени оба коротали в кухне, огромном и гулком полуподвале. Спать Бетси устроилась в старой комнате домоправительницы, а Жан-Батист остался в своей прежней каморке над конюшней.
        Чернь, разграбившая поместье после казни отца Кит, унесла всё, что только можно было унести. Бушующая толпа прокатилась по дому от погребов до чердака, хватая всё до последних мелочей, сдирая обшивку со стен, выламывая замки из дверей, сдирая шторы с окон и ковры с пола. С кухни пропали медные котлы, из бальной залы — канделябры, из холла — светильники. А что нельзя было унести, то разбили вдребезги, упиваясь оргией разрушения.
        Из множества слуг, некогда обитавших в огромном поместье: горничных и лакеев, поваров и поварят, конюхов и садовников, птичниц и мальчиков на побегушках — нынче остались лишь Бетси и Жан-Батист.
        — А почему вы не уехали?  — полюбопытствовал Джон однажды, когда они сидели теплым вечером на нагретой солнцем террасе за домом, перебирая бобы, что собрали в огородике Бетси.  — Почему не вернулись домой в Англию?
        — Какой еще дом? Мой дом здесь,  — раздражительно отозвалась она.  — Я тут больше половины жизни прожила. Да кто меня еще помнит, в Англии-то? Да и вообще, я не верила, что мисс Катрин умерла. Я-то знала: в один прекрасный день она непременно вернется.
        — Но разве вам не опасно оставаться здесь, Бетси? Англичанка — во Франции. Сейчас война.
        Нянюшка выхватила у него из рук корзинку с бобами.
        — Плохо ты их обираешь,  — сердито сказала она.  — Слишком много отщипываешь с кончиков. Нерачительно это, мистер Джон, вот что я скажу.
        — Не, Бетси, серьезно,  — не отступал он.  — Тебе тут не опасно?
        — В Бордо полным-полно англичан,  — отрезала она избегая встречаться с ним глазами.  — Которые живут тут много лет, как и я. По большей части — виноторговцы. Сидят тихо-тихо, не высовываются, совсем как я, занимаются своими делами. Да меня тут каждый знает. Даже тот вздорный сержант, жандармский-то, и он знал, что я не шпионка. Я тут в полной безопасности — как червячок в яблоке.
        Джон откинулся на спинку старого провисшего кресла и закинул руки за голову. Рана в боку уже почти зажила, так что теперь даже потягиваться было совсем не больно — ну разве что самую капельку.
        «Бетси права,  — лениво думал он, всей душой желая поверить ее словам.  — Тут мы в полной безопасности. Никто сюда не придет. Никто и никогда».
        Но потом, когда мальчик вошел вслед за нянюшкой в кухню, толстые стены которой хранили прохладу даже в самые жаркие дни, и остановился там, глядя, как Бетси ставит на плиту старую кастрюлю, чтобы сварить бобы, в сердце у него снова зашевелились сомнения.
        «Да, Бетси-то никто не примет за шпионку, но я-то, я — настоящий шпион и есть. Я ведь потому и попал сюда с корабля. Я собрал информацию, которую должен передать в Англию. Нельзя мне тут прохлаждаться. Вообще не стоило задерживаться во Франции».
        Он прогнал эту неприятную мысль.
        На дворе уже стоял август. Солнце сияло с утра до вечера, в заросшем саду возле желтых стен дома наливались сладким соком персики. Бетси день-деньской возилась в саду, расчистив себе уголок, где посадила овощи. Помогая ей, Кит кусала губы от стыда. Она знала: бабушка давным-давно перестала платить Бетси жалованье. Одежда нянюшки износилась до дыр, башмаки прохудились.
        Джон часто слышал, как она говорила.
        — Потерпи, Бетси, уже недолго осталось. Вот исполнится мне четырнадцать лет, я смогу сама распоряжаться деньгами. Обещаю, тогда тебе больше не придется штопать чулки!
        — Поживем — увидим,  — отвечала Бетси.  — Что толку строить воздушные замки? А пока мисс Катрин, лучше нарвите-ка мяты, чтобы я развесила ее сушиться. Зима придет — оглянуться не успеешь, надо нам запасаться всем, чем только можно.
        Однако сейчас зима казалась Джону невообразимо далекой. Просто не верилось, что эти голубые безмятежные утра и жаркие сонные дни сменятся стылым ветром и декабрьскими заморозками.
        Чуть набравшись сил, он стал присоединяться к Кит в бесконечных вылазках не только по дому, но и по всему поместью. Для девочки всё здесь было почти так же внове, как для него. Хотя Жалиньяк и принадлежал ей, но она прежде была тут всего лишь несколько раз, да и то в не располагающем к веселью обществе бабушки.
        В эти золотые летние дни, оставшись наедине с Джоном, Катрин, к радости мальчика, снова превращалась в прежнего Кита. Вместе они бродили по запустевшим садам, поднимались на некогда прекрасные каменные террасы. Устраивали набеги на плодовые деревья и малинники близ заброшенного жилища Бетси. Карабкались на сеновал над конюшней, скатывались с крутого обрыва в речку, что питала искусственное озерцо. В полуразрушенном лодочном сарае они отыскали старый ялик и с восторженными воплями спустили его на воду.
        — Свистать всех наверх, мистер Смит!  — закричал Джон.  — Немедля на борт, а не то я назову вас сухопутной крысой!
        — Есть, сэр!  — Кит одним прыжком очутилась рядом.  — Крен на правый борт! Немедля взять рифы, а не то пошлете нас прямиком к морскому дьяволу!
        Ухватив по веслу, они короткими, уверенными гребками заправских моряков вывели ялик на середину озера, где Кит внезапно совсем по-женски завизжала:
        — Джон, гляди! Мы тонем!
        Она была права. За время, что лодкой не пользовались, старые доски рассохлись, и в щели теперь, бурля, хлынула вода. Почти не в силах грести от смеха, друзья вернулись к берегу и, насквозь мокрые, выскочили на сушу, оставив полузатопленный ялик у берега.
        Однако одной части поместья они старательно избегали. Фасадом дом выходил на дорогу, и хотя подъездная аллея была длинной и изрядно заросла, но всё же дом хорошо был виден сквозь узорчатую решетку ворот. Выглядывая наружу через щели в ставнях, Джон замечал, что проезжавших мимо поместья день ото дня становится больше и больше. Сверкали на солнце отполированные до блеска мушкеты, синели франтоватые, с иголочки, мундиры — это двигались на юг свежие отряды французов, чтобы присоединиться к армии Наполеона, сражавшейся в Испании с британскими войсками. А навстречу им, на север, с войны, текли иные отряды — длинные вереницы повозок с ранеными или — еще более печальное зрелище — закованные испанские и английские военнопленные.
        Однако в зачарованном парке Жалиньяка было так легко забыть о дороге и вообще обо всем окружающем мире. На то, чтобы исследовать сам дом, ушло много дней. Кит с Джоном облазили там каждый уголок. Они перебегали из комнаты в комнату, вспугивая угнездившихся в дымоходах голубей, поднимались по широким парадным лестницам и по маленьким винтовым лестничкам, что выводили на крышу, поросшую лесом каминных труб. Спускались в подвалы, на разбитых стеллажах которых когда-то хранилось отборное вино.
        Однажды утром, когда август уже был на исходе, а с деревьев сняли последние переспевшие сливы, юные исследователи снова очутились в бальной зале. Мурлыча под нос старинный менуэт, Кит сделала несколько па под гигантской люстрой, которая, хоть и покрытая толстым слоем пыли, всё еще свисала с потолка на массивных позолоченных цепях, чудом уцелев при разгроме. Джон подхватил девочку за талию. Однако он никогда не танцевал ничего, кроме пары шотландских рилов да моряцкой джиги, а потому не мог похвастать сноровкой. Попробовав развернуть партнершу, он наступил ей на платье, Кит потеряла равновесие и упала Джону на грудь. Он поглядел в запрокинутое смеющееся личико Кит.
        В груди его вдруг словно что-то оборвалось. Сердце начало часто-часто стучать о ребра. Джон торопливо отпустил девочку и отвернулся, пытаясь скрыть румянец, заливший его щеки алой волной.
        Кит тоже отвернулась, но Джон заметил, что и она покраснела. Ему хотелось снова схватить ее, прижать к себе и держать долго-долго, снова почувствовать в руках тонкую гибкую талию, зарыться лицом в шелковистые волосы. Но Кит стрелой унеслась прочь и скрылась за дверью.
        — Я тут, Джон,  — позвала она.
        Он поднял голову. Кит с лукавой улыбкой перегибалась через резные каменные перила ограждавшие маленькую галерею, что шла вдоль одной из стен залы.
        — Что, испугался? Гляди — там лесенка. Поднимайся ко мне.
        От ее улыбки с дыханием у него творилось что-то странное.
        — Хватит с меня,  — почти грубо сказал Джон.  — Надоело мне это всё.
        Вылетев из залы, он укрылся в библиотеке и, сидя на широком подоконнике, невидящим взором пялился в одну из пыльных разорванных книг, которую грабящая чернь, не в силах прочитать, швырнула на под.
        «Я просто сошел с ума,  — сказал он себе, отбрасывая книгу.  — Я не должен так думать о ней. Она для меня.  — Кит, а вовсе не какая-то там девчонка. Надеюсь, она не поняла, что я почувствовал. А не то решит, что я законченный болван. Глупый, глупый болван!»

        Глава 27

        На следующий день пошел дождь — впервые за много недель. С запада наползла армада туч, над башенками и шпилями дома громыхал гром, ставни на окнах дребезжали под напором штормового ветра. Бетси послала Джона проверить ясли в старых конюшнях, где любили гнездиться несушки. Следующий шквал ливня настиг мальчика посреди двора, когда Джон мчался к дому, бережно сжимая драгоценную добычу — два яйца. Джон резко остановился, не замечая, как хлещут по щекам тяжелые капли, как быстро намокает рубашка — прикосновение дождевых струй словно разрушило чары, что держали его в плену. Последний раз он попадал под дождь еще на «Бесстрашном», работая высоко на фок-мачте, тогда они обходили рифы. Огромный боевой корабль тяжело вздымался и опадал на волнах, матросы трудились слаженно и проворно, натягивая промокшее полотнище паруса и распевая «Наверх, морские волки!». А потом, внизу, всем дали по кружке грога. Джон стащил с себя мокрое и вытащил из сундучка Кит запасную одежду. Тем вечером на палубе устроили пляски, и матросы выделывали коленца развеселой джиги под задорную музыку.
        Джон ощутил резкий приступ тоски по этому мужскому, упорядоченному миру, со всеми его опасностями и тяготами. И еще — ему стало стыдно.
        «Да мне вообще здесь не место! Какой тут от меня прок? Мой долг — вернуться и доложить мистеру Эрскину всё, что я знаю».
        Джон так стиснул кулак, что в правой руке у него треснула хрупкая скорлупка, и яйцо потекло на землю сквозь пальцы. Мальчик досадливо стряхнул с глаз налипшие мокрые волосы, тоскуя по привычному ощущению моряцкой косички — Бетси отстригла ее, пока он лежал в бреду. Ему казалось, будто он спал — и вдруг проснулся. Он жадно вдыхал запах дождя, бьющего по иссохшей, спекшейся земле. Нет, конечно, по сравнению с соленым ароматом моря — ничто, но всё же пахло водой.
        Он глубоко вздохнул и зашлепал по лужам к двери на кухню.
        — Кит, Бетси,  — начал он.  — Послушайте, я должен…
        И в удивлении замолк, не закончив фразы. Перед камином, вытянув промокшие ноги к огню, сидел какой-то незнакомец. Джон одним быстрым взглядом окинул налитые мышцы на руках незнакомца, нечесаные черные волосы, выдубленную непогодой кожу лица. Сердце испуганно застучало в груди. Кто это? Еще один жандарм, явившийся, чтобы арестовать его? И тут он заметил, что незнакомец встревожился не меньше его.
        — Не бойся, Джон,  — промолвила Кит, подбегая к нему, чтобы забрать последнее уцелевшее яйцо.  — Это Джем. Кузен Бетси. Он англичанин.
        В голове у Джона зашевелились смутные воспоминания. Разве Кит не упоминала кузена Бетси тогда, в каюте у капитана, когда впервые призналась, что она девочка? Что-то такое про контрабандиста, который вывез ее из Франции.
        Шагнув вперед, мальчик протянул было руку, приветствуя Джема, но тут же вспомнил, что она у него еще вся липкая от яйца, и торопливо ополоснул ладонь в ведре с водой.
        — Вы с побережья?  — жадно спросил он.  — Вы что-нибудь знаете о «Бесстрашном»?
        Контрабандист улыбнулся.
        — Значит, ты и есть Джон. Эти две кумушки о тебе столько рассказывают! Рад видеть тебя снова на ногах. Говорят, эти негодяи сильно тебя ранили.
        Придвинув стул, Джон уселся рядом с Джемом. Несмотря на дождь и стылый ветер на улице, в кухне было жарко и душно, потому что Бетси разожгла камин, чтобы высушить одежду кузена. Теперь она хлопотала над ним, всовывая ему в руку какой-то стакан.
        — Да, я Джон.  — Мальчик старался скрыть нетерпение.  — «Бесстрашный», он всё еще участвует в блокаде?
        Джем взял из рук Бетси стакан, выпил и с удовольствием отер губы.
        — Понятия не имею. Мы сошли на берег вчера ночью, проскользнули на пустынную полоску пляжа к северу от Аркашона. Несколько недель болтались в море. Полный штиль. Вода гладкая, как в луже. Мы при первой же возможности высадились на берег. Британского корабля в этих краях уж давно не видели. Впрочем, говорят, один какой-то всё еще патрулирует. Не знаю уж, «Бесстрашный» ли, но скорее всего — да, ежели только его не заменили на другой не менее гнусный королевский линейный корабль. Небось старый морской хитрюга держится в районе устья реки, только в отдалении, чтоб с берега видно не было — надеется заманить еще какое-нибудь французское судна.
        Джон почти не слушал.
        — Мне надо вернуться туда!  — выпалил он.  — Вы мне поможете? Пожалуйста, вы не могли бы взять меня с собой в море и отвезти на «Бесстрашный»?
        Джем засмеялся:
        — Хочешь вернуться в море? Стосковался по солонине и черствым корабельным сухарям? Чудной ты парень. Ты ведь тут так уютно устроился, среди всех этих юбок. Уж я бы не упустил случая сам тут обосноваться.
        — Что до этого, Джем,  — ворчливо произнесла Бетси, и Джон поразился, заметив, что по лицу ее разлился густой румянец,  — ты ведь знаешь, что как только захочешь, так в любое время…
        Старый контрабандист поднялся, обнял ее за талию и прижал к себе.
        — Знаю, девочка моя, знаю. Но каждый должен как-то зарабатывать на жизнь, по закону или уж там против, как придется. Я ведь заглядываю к тебе, когда только могу.
        Он смачно поцеловал ее в губы.
        Джон и Кит переглянулись. Девочка смущенно хихикнула. Джон почувствовал, как невольно ухмыляется в ответ, и поспешил взять себя в руки, чтобы никто не заметил его ухмылки. И в этот момент он вдруг понял: Джем — вот настоящая причина, почему Бетси остается здесь.
        Укоризненно хмурясь, Бетси отпихнула контрабандиста.
        — Джем, ну пожалуйста,  — тут же снова принялся за свое Джон.  — Когда вы снимаетесь с якоря? Вы бы не могли взять меня с собой?
        Меж густыми, тяжелыми бровями Джема появилась еще одна морщина.
        — Взять в море? Мог бы,  — промолвил он.  — Но, опять же, ума не приложу, чем это тебе поможет. Самое большее, что я могу для тебя сделать — это отвезти в Англию и высадить на тихом берегу близ Кента. Но приближаться к линейному кораблю королевского флота? Это было бы смертельной глупостью с моей стороны. Да моя команда взбунтовалась бы от одной мысли. Да нас бы снова всех на флот забрали, мы бы и парусов поднять не успели! Бриг бы наш конфисковали, а вино и бренди, за которое мы столько денег выложили, лилось бы в ненасытные глотки вашего капитана и его офицеров.
        — Ну тогда хоть не на «Бесстрашный». Я поеду с вами в Кент,  — поспешно согласился Джон. Он сам не понимал, отчего ему так отчаянно не терпится покинуть Жалиньяк.  — Когда мы отчаливаем?
        — Только послушайте его! Вот горячая голова!  — подивился Джем.  — Оказывается, ты отчаянный храбрец — мало того, что сидишь как ни в чем не бывало в самом центре вражеской страны. А теперь оказывается, тебе невтерпеж воротиться на флот и еще немного пострелять. Мы отплывем не раньше чем через пару недель, юный Джон. Мне надо купить и загрузить новый товар, закончить в Бордо еще пару дел. А когда всё и всегда приходится прокручивать тайком, оно быстро не выходит. Да и ветер нынче восточный, еще бог весть, когда он переменится и станет попутным. Уж коли тебе так хочется, я возьму тебя с нами, но пока сиди тихонько и жди, пока я пришлю весточку, что мы поднимаем якоря.
        — Спасибо! Спасибо! Я буду готов. Я буду каждый день ждать вас.
        Мысли о вполне реальных и скорых действиях привели мальчика в неописуемое волнение и возбуждение. Ему не терпелось уехать. Он повернулся к Кит, ожидая увидеть на ее лице отражение собственных чувств — как всегда бывало прежде. Но девочка стояла к нему спиной и молча глядела на потоки воды за окном.
        Подойдя к ней, Джон коснулся ее руки.
        — Только подумай! Снова выйти в море!..  — начал он.
        — Ох, да отстань от меня!  — перебила она и выскочила из кухни, громко хлопнув дверью.

        После обеда дождь наконец утих. Джон отправился на поиски Кит, но хотя обошел все ее излюбленные уголки, нигде не нашел. Выглянувшее из-за туч солнце быстро высушило мокрые террасы. Гроза уходила прочь — а вместе с ней и владевшее Джоном нетерпеливое возбуждение. Что он сделает, когда попадет в Англию? Он ведь никогда не бывал в тех местах. Даже если Джем сдержит слово и высадит его на берегах Кента, его скорее всего поймает еще какая-нибудь шайка вербовщиков, но отправит уже на совсем другой корабль. Как же попасть в Лондон? Как отыскать нужных людей и рассказать им про действующую в Эдинбурге шпионскую сеть? Да ему не поверят! И как отыскать отца и разоблачить обман, лишивший Барров Лакстоуна?
        Надо обсудить всё с Кит! Но куда, черт возьми, она запропастилась?
        Во второй раз обшаривая дом и поднимаясь по пыльной парадной лестнице, мальчик вдруг вспомнил, как она оттолкнула его руку и даже разговаривать с ним не стала.
        «А может,  — подумал Джон,  — она считает, будто я стремлюсь уйти именно от нее? Наверное, я задел ее чувства». Джон вступил на незнакомую ему территорию — область девичьих чувств — и ощущал себя весьма неуверенно. На него вдруг нахлынуло воспоминание о том эпизоде в бальной зале, но Джон поспешно отогнал его.
        «Да ей, верно, всё равно, останусь я или уеду — ну разве что поскучает самую малость. Скорее всего, она просто тоже покоя себе не находит, как и я, хочет вернуться в море».
        Джон пнул упавший с потолка кусок гипса.
        «Ну теперь-то Кит на „Бесстрашный“ пусть закрыт. Слишком уж она стала девчонкой. Пусть она и великолепная актриса, но больше ей этот номер не повторить. Она слишком изменилась. Да-да, в этом-то всё и дела Кит просто ревнует, что я могу уйти, а она вынуждена будет остаться».
        Придя к подобному выводу, мальчик облегченно улыбнулся и медленно побрел по длинной галерее, на стенах которой зияли пустые прямоугольники, где некогда висели портреты. Джон усиленно соображал.
        — А может,  — вслух произнес он,  — может, я и ошибаюсь? Может, она способна снова превратиться в прежнего Кита. Если ей же один раз удалось, то отчего бы не проделать трюк во второй раз?
        Да, это было бы лучше всего — просто скользнуть назад, в прежнюю жизнь, обрядиться в моряцкую одежду, повесить гамаки бок о бок, вместе, по-товарищески, делить все испытания, победы, тяготы и славу жизни на военном корабле. Совсем как раньше.
        «Я уговорю ее,  — сказал Джон себе.  — Она отправится вместе со мной, конечно, отправится, я точно знаю. Она так мне нужна. Я не вынесу жизнь на „Бесстрашном“ без Кит».
        Внимание его привлек какой-то непонятный звук с улицы. Джон подбежал к окну в дальнем конце галереи и выглянул наружу, на подъездную аллею. Жан-Батист в неизменном зеленом сюртуке медленно закрывал одну из тяжелых створок. Должно быть, скрип открывающихся ворот и слышал Джон минутой раньше.
        А от ворот к дому ехал какой-то всадник на рослом чалом жеребце. Скакал себе неторопливым галопцем с таким видом, будто сто раз бывал тут раньше.
        У Джона перехватило дыхание. Мальчик торопливо отскочил за рваную штору, чтобы его не заметили. Стоя там, он во все глаза разглядывал незнакомца.
        Не какой-нибудь контрабандист вроде Джема. Конь незнакомца лоснился. Синий камзол всадника явно был сшит по последней моде, шея была повязана пышным белым платком. Француз. Жан-Батист его знает, подметил Джон, значит, он бывал здесь. Ох, опасная ситуация. Надо спрятаться. Но не успел он и с места сойти, как дверь на другом конце галереи отворилась, и влетела Кит.
        — Где ты была?  — выпалил Джон.  — Я тебя всюду искал.
        Ему показалось, хотя он не был уверен, что глаза у девочки красные и заплаканные.
        Кит тряхнула головой:
        — Неважно. Слушай, тебе надо спрятаться. Тот человек на аллее, это мосье Фуше, поверенный моего отца. Наш семейный поверенный. Должно быть, прослышал от жандармов, что я вернулась. Он очень славный. Много лет вел дела нашей семьи, но всё равно он не должен знать, что ты здесь. Побегу предупрежу Бетси, чтобы она увела Джема с кухни. Ступай в залу, спрячься на галерее. Там на тебя вряд ли наткнутся. Даже если мосье Фуше и решит обойти дом, туда наверх он не полезет. Только сиди тихо и ни о чем не волнуйся. Я постараюсь как можно быстрее его выпроводить.

        Глава 28

        На галерее было пыльно и уныло. После пяти минут созерцания, как паук плетет паутину между двумя столбиками балюстрады, Джон ощутил, что в нем разгорается бунтарский дух. Да кто Кит такая, чтобы еще указывать ему, где именно прятаться? Он ей не слуга! Да и не воришка какой-нибудь, чтобы его заставляли прятаться!
        Прокравшись вниз по лестнице, мальчик остановился посреди залы и прислушался. В гулких пустых комнатах дома не раздавалось ни единого звука. Если поверенный и в самом деле решил осмотреть дом, то либо он ходит вообще бесшумно, либо сейчас находится в другой части здания.
        «Да если они даже и пойдут в эту сторону, я сто раз успею убраться — сказал себе Джон.  — Услышу их задолго до того, как они выйдут на меня». Мальчик приоткрыл широкие двойные двери, ведущие на главную лестницу, остановился и снова прислушался. Тишина. Чуть расхрабрившись, он легко и неслышно сбежал в выложенный мраморными плитами вестибюль внизу.
        Гравий за окном тихонько хрустнул от чьих-то торопливых шагов. Мимо прокралась невысокая, приземистая фигура. Джем с узелком в руках пробирался из кухни к конюшне, где явно собирался пересидеть нежданного гостя.
        «Кухня! Вот куда точно пойдет мосье Фуше,  — победоносно подумал Джон.  — Бетси будет потчевать его своими знаменитыми пирогами».
        Вестибюль от кухни отделяла череда длинных коридоров, несколько пыльных пустых комнат и лестничный пролет. Джон решительно, но осторожно направился в ту сторону, насторожив слух и плавно скользя от двери к двери.
        Добравшись до начала лестницы, ведущей в полуподвал, на кухню, Джон услышал приглушенные отзвуки мужского голоса. Значит, он правильно рассчитал. Гость всё еще сидел на кухне.
        «Ну и глупо же я себя веду,  — мимоходом подумал Джон.  — Если меня поймают — не миновать тюрьмы, а не то и чего похуже». Но он ничего не мог с собой поделать. Слишком уж долго он бездействовал да предавался лени И теперь ему требовалось дело. Риск. Опасность.
        Джон на цыпочках спустился по лестнице. С нижней ступеньки он видел полуоткрытую дверь кухни. Мосье Фуше стоял лицом к столу, за которым сидели Кит и Бетси. Он что-то пылко вещал, обращаясь к Кит. Гладкое синее сукно камзола так и ходило морщинами на спине — поверенный оживленно жестикулировал, чтобы подчеркнуть какие-то места в своей речи.
        Двигаясь всё так же осторожно, Джон юркнул к темному закутку под лестницей. Там Бетси обычно хранила старые бочонки и горшки с вареньем.
        В который уже раз мальчик пожалел, что за все эти последние неторопливые месяцы ему так и не хватило прилежания выучить французский. Кое-что, конечно, он понимал, хоть и совсем мало, да и научился выговаривать пару фраз, подражая своеобразному выговору Жана-Батиста,  — Кит всегда покатывалась со смеху, когда слышала, как он коверкает французский язык. Но сейчас даже общий смысл речи поверенного ускользал от него целиком и полностью.
        Мальчик уже прикидывал, что проку стоять тут, в этом темном пыльном углу, слушая разглагольствования, которые всё равно не понимает, и даже собрался осторожно прокрасться обратно, как вдруг из кухни донесся громкий и ясный голос Бетси. Нянюшка говорила по-английски:
        — Мисс Катрин, о чем он тут вам толкует? О чем речь? Я и половины не разбираю. Слишком уж он тараторит.
        Мосье Фуше деликатно кашлянул.
        — Pardon, madame[26 - Прошу прощения, мадам (фр.).]. Разумеется, если вам так удобнее, я перейду на английский. Вы столько прожили во Франции, что для меня уже и сами стали француженкой. Я думал, вы хорошо говорите по-французски.
        — Я вполне сносно говорю по-французски,  — едко парировала Бетси,  — но вы слишком уж частите, мне это чересчур. Уши меня обманывают или вы только что и правда толковали про эту Жозефину?
        — Да, это так, Бетси.  — Голос Кит звучал нервно.  — Императрица Жозефина на следующей неделе приезжает в Бордо.
        — Ах, вот оно как? А это чудовище Бонапарт — то есть Его величество император — он сопровождает ее?
        — Бетси!  — торопливо перебила Кит.  — Нет, император остается в Париже. Императрица приедет одна.
        — Я как раз говорил вашей молодой госпоже,  — снова взял слово мосье Фуше,  — что это предоставляет ей изумительную возможность — возможность, от каких не отказываются. Возможно, мадам, вы не понимаете, насколько серьезно положение дел мадемуазель. Как ни прискорбно мне это говорить, но ее дядя на протяжении уже многих лет пытается… гм…
        — Обобрать мою бедную цыпочку,  — закончила за него Бетси.  — Да, я знаю. И эта старая ведьма, ее бабка. Такую парочку негодяев только среди ньюгейтских висельников и поискать.
        Мосье Фуше засмеялся:
        — Вижу, мадам, вы своего мнения скрывать не привыкли. Однако же в этом вопросе я абсолютно с вами согласен. Я как раз объяснял мадемуазель де Жалиньяк, что все эти годы пытался сберечь хоть что-то. Как и вы, я не верил в ее кончину. Она рассказала мне, что ей удалось укрыться у школьной подруги в Швейцарии, где она безопасно отсиделась всё это время. Мадемуазель очень похожа на своего превосходного отца, к которому я питал бесконечное уважение и, да позволено мне будет сказать, самое искреннее расположение. Вот документы, которые мне удалось, отчасти даже рискуя собой, уберечь от жадных лап нового маркиза де Вома. Находясь в Париже, этот господин не жалеет трудов на то, чтобы войти в милость к власть имущим. Еще немного стараний, чуть больше времени — и всё будет потеряно. Мадемуазель де Жалиньяк так юна и одинока, у нее нет влиятельных друзей и заступников. Скоро ее дядя прослышит о том, что она вернулась. Подобные новости распространяются быстро. И тогда он, этот злой человек, ринется сюда, чтобы снова захватить ее. Кто такой я? Лишь поверенный, чиновник, не более того. И я говорю вашей госпоже,
мадам Бетси: ей нужна поддержка при дворе. Кто-то влиятельный, кто взял бы ее сторону. Она молода, прекрасна, charmante[27 - Очаровательна (фр.).]. Она должна непременно ухватиться за этот шанс — отправиться к императрице, женщине с чувствительным и сентиментальным сердцем, и просить ее помощи.
        — Просить помощи у этой особы?  — взорвалась Бетси.  — У жены самого гнусного…
        — Бетси!  — резко одернула ее Кит.  — Со стороны мосье Фуше крайне любезно подумать об этом. Он самоотверженно трудился — ты же сама знаешь — исходя исключительно из моих интересов, без малейшей выгоды для себя.
        — Ну… да. Пожалуй.
        Джон улыбнулся в своем потайном уголке. Он представил, на кого сейчас похожа Бетси — на взъерошенную, распушившуюся в боевом задоре наседку, чьи перышки постепенно разглаживаются.
        — Вы правы, моя душечка. Мосье Фуше очень любезен. Ах, мисс Катрин, да где же ваши хорошие манеры? Предложите джентльмену еще кусочек вишневого пирога. У него тарелка уж минут десять как опустела.
        Джон услышал, как скрипнул нож по тарелке и как мосье Фуше придвинул кресло, снова устраиваясь за столом.
        — Мосье Фуше прав, Бетси,  — вполголоса проговорила Кит.  — Нельзя упускать такую возможность. Воззвать к самой императрице, заручиться ее поддержкой — для нас это так много значило бы. Ради такого можно пойти на что угодно. Кому бы в милость не вкрался мой дядя в Париже — разве сравнится это с расположением жены самого Наполеона?
        — Да, мисс Катрин, но подумайте только. Как вы себе это представляете? Не можете же вы прийти сама по себе, с улицы, одетая, как молочница, в эти обноски, и объявить — я-де мадемуазель де Жалиньяк, которую все считали мертвой, а я вот не умерла и хочу видеть Ее величество и получить назад свое законное наследство. Смешно? Да они все просто лопнут со смеху. А потом возьмут да посадят вас в тюрьму за попытку выдать себя за погибшую наследницу.
        Мосье Фуше дожевал вишневый пирог и откашлялся.
        — Мадам слишком уж мрачно глядит на ситуацию,  — промолвил он.  — Что до платья, то нетрудно сшить наряд, который подчеркнет красоту мадемуазель. А случай явиться к Жозефине — о, он будет великолепнее некуда. Город Бордо дает в королевском дворце гранд-бал, дабы отпраздновать приезд императрицы. Это произойдет в четверг на следующей неделе. Я сам вхожу в комитет по подготовке и без труда раздобуду приглашение. Мадам де Монсегар, моя клиентка, дама знатного рода и весьма достойная особа, представит мадемуазель Катрин Ее величеству. Эта дама всегда с большой добротой вспоминает маркиза и маркизу де Вома. Она берется лично познакомить мадемуазель Катрин с императрицей. А тогда уж все будет зависеть от того, сумеет ли мадемуазель убедительно изложить Ее величеству свою просьбу и растрогать сердце императрицы.
        Настала короткая пауза. Кит первой прервала ее:
        — Я… я вас не поняла. Бал? Танцевать перед такой толпой? Отправиться туда, не зная ни единой живой души? Нет-нет, я не могу. Не могу!
        — Прекрасно можете, девочка моя,  — грубовато возразила ей Бетси.  — Я сохранила несколько старых платьев вашей матушки — я их спрятала от этих мерзавцев-революционеров. Голубое шелковое как раз пойдет, чудесное бальное платье. Драгоценностей у вас нет, ну да и не важно, вы ведь такая молоденькая, а незамужние дамы драгоценных камней не носят. Вот только туфли, туфельки…
        Она умолкла и задумалась.
        — Но мне нужна карета!  — Голос Кит срывался от паники.
        — Вы же прекрасно знаете, что там в каретной гниет старая карета вашего дедушки. Вычистить оттуда гнезда несушек, отполировать, подновить гербы — и отлично сгодится.
        — А кучер? Кто ее поведет?
        — Жан-Батист, разумеется. Может, он уже и выживший из ума старый болван, но сидел в козлах задолго до вашего рождения, мисс Катрин.
        — Вам и не потребуется собственная карета,  — вмешался мосье Фуше.  — Вы будете сопровождать мадемуазель де Монсегар в ее элегантном экипаже. Всё, что вам нужно — это лакей.
        — Бетси! Я не могу! Не буду! Ну ты же понимаешь, я никак не могу!
        — Я вас таким словам, как «не могу», не учила, мисс Катрин,  — сурово отрезала Бетси.  — И не думала, что услышу их из ваших уст. Это всего лишь роль, которую надо сыграть, а вы актриса каких поискать. Вы отлично со всем справитесь. Подумайте о вашем бедном отце, так храбро пошедшем на смерть. Подумайте о вашей бедной матери, которая хотела только счастья для вас. Вы обязаны сделать это ради их памяти. Вы должны предпринять всё от вас зависящее и вернуться на свое законное место. Или же выйти замуж за кузена Губерта и остаток дней жить марионеткой в его руках. Выбирайте.
        — Лакей!  — ошалело произнесла Кит.  — Мистер Фуше прав. Мне нужен лакей, а у меня его нет.
        Тут Джон во внезапном порыве вдохновения понял, что ему делать. Подхватив из-под лестницы старый глиняный кувшин, он прижал его к груди и бравым шагом вошел в кухню.
        — Кувшин, мисс, за которым вы меня посылали,  — доложил он, принимая самый уместный, на его взгляд, услужливый тон.
        Его появление произвело на собравшихся поистине драматический эффект.
        Кит ахнула и шагнула назад, но в глазах ее заплясали веселые чертики. Бетси яростно нахмурилась, испепеляя мальчика взглядом. Мосье Фуше повернулся к нему, подозрительно поднимая брови.
        — А это еще кто такой?  — осведомился он.
        Джон поставил кувшин на стол и почтительно поклонился.
        — Слуга мадемуазель де Жалиньяк к вашим услугам, сэр.
        — Еще один англичанин?  — нахмурился мосье Фуше.  — Как это понимать, мадемуазель? Мадам Бетси — это одно. Она живет во Франции уже много лет. В Бордо ее все знают. Но этот… этот англичанин…
        — Англичанин? Вовсе нет!  — Джон широко улыбнулся, словно ему от одной только мысли об этом стало смешно.  — Шотландец по рождению, но теперь гражданин Соединенных Штатов Америки. Вот кто я. И не больше вашего, сэр, люблю короля Георга и его свирепых красномундирников.
        — Американец!  — Поверенный расплылся в улыбке.  — Вы первый представитель вашей страны, которого я встречаю. Ваш Бостон — большой город, да? Я слышал, порт там еще лучше нашего Гавра. Сколько туда кораблей встанет, как по-вашему?..
        — Спасибо, Джон,  — вмешалась Бетси.  — А теперь ступай. Найди Жана-Батиста и скажи — пусть выкатит карету во двор и начнет чистить. Что бы ни говорил мосье Фуше, нам всё же нужен свой экипаж. Бог ты мой, столько всего предстоит сделать и подготовить! Да в ближайшие дни нам и чихнуть будет некогда!

        Глава 29

        За следующие несколько дней Джон не раз успел пожалеть о своей опрометчивости. Кит он почти не видел. Девочка постоянно уединялась с Бетси, обсуждая наряды. Они отмеряли шелк, рылись в пыльных старых ящиках с перьями, искусственными цветами, бусами и лентами, которые некогда принадлежали матери Катрин и которые Бетси умудрилась утаить от погромщиков.
        Мадам де Монсегар, прикатившая из Бордо в новехоньком экипаже, удостоила тщательно накопленные Бетсины сокровища одним коротким взглядом и презрительно закатила глаза. Моды, объявила она, решительно переменились. Никто больше не носит такого унылого барахла. Жесткие разноцветные шелка ушли в историю. Белый муслин и тончайший атлас, отделанный крошечными жемчужинками,  — вот и всё, что ныне позволено. Она предложила одеть Кит к балу в соответствующем стиле — целиком и полностью за свой счет. И прибавила, что ее сын, шевалье де Монсегар, недавно оставивший свой полк, будет весьма рад сопровождать мадемуазель де Жалиньяк на бал и заранее просит честь первого танца.
        — О, про него-то я слыхала. Надутое ничтожество, охотник за богатым приданым,  — проворчала, узнав об этом, Бетси.  — Охотится за состоянием моей цыпочки — если она вообще его получит, свое состояние.
        Уезжая, мадам Монсегар холодно оглядела Джона с головы до пят, заметив при этом, что в наши дни найти лакея стало необыкновенно трудно, поскольку почти все молодые люди поступили в победоносную армию императора. После чего заявила, что Кит должна послать за ливреей и париком, чтобы Джон надел их на бал.
        — Американец, говорите?  — осведомилась она у Кит, велев Джону повернуться и осматривая его, как коня на базаре.  — Как правило, они слишком уж демократичны, хороших слуг из них не выходит. Но этот, полагаю, сойдет.
        Она подобрала юбку, чуть брезгливо спускаясь по щербатым ступеням парадного крыльца.
        — На то, чтобы привести имение в порядок, потребуется целое состояние, моя милочка. Почему бы вам просто не оставить эту развалюху как есть и не переехать ко мне в Бордо? Я бы в два счета подыскала вам очаровательного мужа.
        Джон, в кои веки уловивший нить разговора, злобно топнул по тени удаляющейся светской львицы и побрел к конюшне, где Жан-Батист с невыразимой медлительностью отмывал стенки старинной кареты.
        — Джем еще не вернулся?  — на ломаном французском спросил мальчик.
        Жан-Батист не стал утруждать себя ответом, и Джон больше не спрашивал. Джем исчез несколько дней назад — ускользнул из Жалиньяка, пока мосье Фуше наслаждался Бетсиными пирогами. Джон и не ждал, что контрабандист вернется. Мальчик день-деньской ел себя поедом, что упустил свой единственный шанс вырваться отсюда.
        Он некоторое время помогал Жану-Батисту и, дав выход своим чувствам, так яростно надраивал желтые колеса кареты, что чуть не содрал краску вместе со слоями присохшей грязи.
        — Trop fort![28 - Это слишком! (фр.).] Не три так сильно!  — пробурчал подошедший сзади Жан-Батист.
        — Ну сам тогда и отчищай,  — огрызнулся Джон, швыряя тряпку и выходя со двора.
        Не зная, чем заняться, он прошел за калитку в высокой стене из красного кирпича, что окружала сад. Персики и абрикосы давно уже были собраны, но зато теперь поспевали яблоки. Еще несколько дней назад Джон и Кит вместе бы забрались на дерево. Ели бы яблоки, кидались друг в друга огрызками, поддразнивая друг друга и обмениваясь немыслимыми оскорблениями на моряцком жаргоне, пока вконец не ослабели бы от смеха.
        А теперь Кит ускользала от него. Глядя на нее, он не видел и тени задорного мальчишки-юнги. Порой Джону уже не верилось, что тот Кит вообще когда-либо существовал.
        — Мы были ровней. Товарищами по кораблю,  — вслух пожаловался Джон осе, которая вилась над яблоком в его руке.  — А кто я теперь? Ее глупый и жеманный лакей.
        Мальчику претила сама мысль о том, чтобы обрядиться в причудливую ливрею, натянуть на собственную густую шевелюру тесный и жаркий парик и пресмыкаться перед женой и прихлебателями Бонапарта, смертельного врага Англии.
        И в то же время Джон вынужден был признать: бал еще и страшил его. Что, если там его разоблачат? Если кто-нибудь догадается, что лакей мадемуазель де Жалиньяк на самом деле — шотландец, матрос английского военного флота, который сошел на берег в погоне за французскими шпионами? Что с ним тогда сделают? У Джона аж холодок по спине прокатился, когда он подумал об этом.
        Но нет, никто не догадается. С какой бы стати? Да на лакеев вообще никто никогда не смотрит. Лакеи стоят себе в ряд, немые куклы. Вот на кого все будут смотреть, так это на Кит. Она такая хорошенькая — наверняка кавалеры буду перед ней просто ползать, бегать за ней и ее состоянием, как тот мерзкий сын мадам де Монсегар. «А я ничего не смогу сделать, не смогу им помешать!»
        Джон согнал осу с яблока и яростно впился в него зубами.
        — Джон! Джон!  — в калитку вбежала Кит.  — Я тебя всюду искала.
        Он неохотно повернулся.
        — Правда? И для чего?
        Он знал, что вопрос прозвучал кислее некуда, но ничего не мог с собой поделать.
        — Эта жуткая тетка, мадам Монсегар, такая зазнайка! И воображала! А как мерзко она на тебя смотрела!
        — А, ты заметила?
        — Ну разумеется, заметила.
        Девочка подняла брови и скосила глаза на кончик носа, сделавшись до того похожей на мадам Монсегар, что Джон не выдержал и прыснул Кит ответила ему дружеской улыбкой.
        — Послушай, Джон, тебе ведь вовсе не обязательно это делать — ну то есть изображать моего лакея. Я же вижу, тебе из-за этого не по себе. Во всяком случае, это опасно. Все остальные слуги будут французами. И наверняка начнут подозревать того, кто не говорит по-французски, даже если ты и прикинешься американцем. Я отлично справлюсь и сама. Ты даже не думай.
        Однако он услышал в ее голосе неуверенность.
        — Да мне плевать, что опасно. Я не боюсь. Ты ведь хочешь, чтобы я поехал с тобой. Тебе ведь будет спокойнее, если я буду рядом.
        — О да! Просто знать, что рядом хоть кто-то, кому я могу доверять, настоящий друг, который… который понимает… и…
        Рука Кит легла на рукав Джону. Он накрыл ее своей. Но едва ощутил тепло тонких пальчиков, по руке вверх у него словно огонь пробежал, и Джон поспешно отдернул ладонь.
        — Я же сказал, что поеду. И не передумаю.
        — Но всё равно, Джон, признай. Разве тебе не хотелось бы увидеть Жозефину? Лично? Мне вот хочется. Все говорят, она такая красивая, и веселая, и очаровательная.
        Джон скорчил гримасу.
        — Что мне за дело до наполеоновской женщины? И знаешь, что хуже всего? Мне придется раболепствовать перед ней и всеми ее лакеями, в то время как я должен сейчас быть в море, на борту «Бесстрашного» и вместе со всеми остальными нашими дырявить корабли ее муженька.
        Кит потянулась за яблоком.
        — Знаю. Сейчас ведь война и всё такое. Мне от всего этого тоже не по себе. Видел сегодня утром отряды, что шли мимо наших ворот к Бордо? Должно быть, возвращаются из Испании. Половина раненых, а все остальные в обносках. Как же глупо — сотни тысяч людей с обеих сторон идут убивать друг друга! А всё ради чего? Да ничего!
        — Всё ради того, чтобы муж твоей распрекрасной Жозефины мог править всей Европой! Не хочу, чтобы он победным маршем шел по Хай-стрит в Эдинбурге. Я отправлюсь с тобой на этот расчудесный бал. Я исполню роль твоего лакея, но после этого, как ты понимаешь, я просто обязан вернуться на «Бесстрашный»!
        Девочка кивнула:
        — Я знаю. И пойду с тобой.
        — Что? Но ты же не можешь!
        — Должна. До моего дня рождения еще пять месяцев. До тех пор — даже если я заручусь расположением императрицы, даже если мосье Фуше умудрится вернуть мне мое наследство, я всё еще буду подвластна моему дяде. Он как законный опекун может делать со мной что угодно, а уж бабушка поможет ему всем, что только будет в ее силах.
        — Он же не может силой выдать тебя замуж за твоего кузена. Никто тебя не может заставить.
        Кит задрожала.
        — Ты не знаешь моего дядю.
        — Да и вообще, ты еще слишком молода для замужества.
        — Ничего подобного. В прошлом году выдали замуж мою кузину, а она была значительно моложе меня. Так что до января для меня ничего не может измениться, Джон. Как справедливо заметил мосье Фуше, рано или поздно дядя с бабушкой узнают, что я в Бордо. И теперь, после того как я появлюсь на людях, это произойдет скорее рано, чем поздно. Разразится ужасный скандал, ведь они-то направо и налево твердили, будто я умерла. Да они со всех ног сюда прибегут, чтобы показать всем, как неописуемо рады, что я все-таки жива. Меня поймают. Единственная моя надежда — это снова сбежать и дождаться, пока мне исполнится четырнадцать.
        Сердце у Джона так и взлетела.
        — Ты снова станешь Китом!  — воскликнул он.
        — Я стану тем кем мне позволит стать капитан Баннерман.  — Девочка выпятила грудь, выставила вперед подбородок, величественно нахмурилась и сделала вид, будто смотрит в подзорную трубу.  — «Женщин на своем корабле я не потерплю»,  — прогудела она.
        Джон засмеялся:
        — Ну, если тебе удастся каким-то образом попасть на борт, вряд ли он вышвырнет тебя в море.
        — Да, пожалуй. Только не капитан Баннерман. Хотя иные капитаны запросто могли бы.
        Они вышли из сада и медленно побрели обратно к дому.
        — Но как нам это сделать, Кит? Как нам вернуться в море?
        — Не знаю. Я уже всю голову сломала, думала и думала. Но уж найдем способ. Что нам еще остается? Как только я встречусь с императрицей и заручусь ее поддержкой, мы снова свяжемся с Джемом. Если он подвезет нас туда, откуда уже будет виден «Бесстрашный», и оставит в маленькой лодочке, дальше уж мы и сами догребем. Представляешь, то-то все изумятся, увидев нас снова!
        — Наверное, там все решили, что мы дезертировали,  — уныло заметил Джон.  — А ты же знаешь, какое за это положено наказание — повесят на нок-рее.
        — Не мели чушь. Капитан с мистером Эрскином знают правду. И у нас есть для них ценная информация.
        Они нашли Бетси на дворе. Нянюшка энергично работала ручкой заржавевшего насоса. Увидев Джона с Катрин, она выпрямилась и заправила выбившиеся из-под чепца каштановые кудри.
        — Идите-ка сюда да помогите мне воды накачать,  — сердито приказала она.  — А не то я сейчас растаю, точно масло, и растекусь по булыжнику.

        Глава 30

        Джон смотрелся в зеркало, поворачивая голову то так, то эдак, чтобы разглядеть между трещин свое отражение. До чего же он сам себе не нравился в этом дурацком наряде. Парик, который Бетси щедро посыпала белой пудрой, делал мальчика старше и неузнаваемей. Он был сам на себя не похож.
        Он отошел в угол комнаты. Там на кровати был разложен зеленый ливрейный фрак, обильно расшитый медными пуговицами. Со вздохом напялив ненавистную одежду, Джон застегнулся и всунул обтянутые чулками ноги в сверкающие черные туфли с пряжками. И ливрею, и туфли прислала всё та же мадам Монсегар.
        Джон двинулся к двери. Туфли противно скрипели. На пороге он помедлил и еще раз оглядел комнату. За последние несколько недель она до неузнаваемости переменилась. С тех пор как по округе поползли слухи, что мадемуазель де Жалиньяк вовсе не умерла, а вернулась в родовое имение и собирается войти в наследство, у ворот начали один за другим появляться местные крестьяне.
        Стремясь произвести хорошее впечатление на ту, что скоро сделается хозяйкой земли, на которой они живут, и искренне жалея девочку, столь жестоко лишившуюся обоих родителей, они возвращали всевозможное добро, которое много лет назад с той же охотой тащили из дома.
        Каждый день Жан-Батист ковылял от ворот с очередным подношением — свернутым старым гобеленом под мышкой, огромным портретом в парадной раме на плече или резной дверцей комода в руках.
        Все эти разрозненные вещицы теперь размещались как попало в пустых комнатах. Ту, что занимал Джон, теперь украшали три стула с инкрустацией, фарфоровый канделябр и маленький комодик с золочеными ручками.
        При мысли о том, что вот сейчас ему предстоит покинуть дом и снова выйти в большой мир за тяжелыми ржавыми воротами, Джону стало как-то даже странно. Не по себе. Он не был там с тех самых пор, как старая крестьянка выволокла его, бесчувственного, из фургона и кинула на траву.
        Джон спустился в пустынный вестибюль, вышел через парадную дверь. Жан-Батист уже ждал, восседая на кучерском сиденье кособокой старой кареты, запряженной двумя крепкими, но непородистыми лошадьми, одолженными на ближайшей ферме. Парик старика сбился набок, сюртук был застегнут неровно. Завидев Джона, Жан-Батист неуклюже спрятал бутылку, к которой то и дело прикладывался, и демонстративно подобрал поводья.
        Джон одним прыжком взлетел на козлы, вытащил из-за сиденья бутылку и отшвырнул в кусты по другую сторону дороги.
        — Да ты пьян, мерзкий ты старикашка!  — выкрикнул он.  — Возьми себя в руки! Ты не можешь ее подвести — только не сегодня!
        Жан-Батист уставился на него водянистыми подслеповатыми глазками.
        — J’ai peur[29 - Мне страшно (фр.).], — захныкал он.  — Я уже так давно не правил каретой.
        — Понимаю… ты волнуешься… Уже так давно…  — без малейшего сострадания передразнил его Джон, поправляя старому кучеру парик и застегивая пуговицы правильно.  — А теперь сядь ровно! Она идет.
        Из парадной двери появилась Кит. Джон, спрыгнувший с козел, изо всех сил нахмурился, стараясь унять сердце, которое при виде девочки чуть не выпрыгнуло из груди. На Катрин было простое, но идеально сшитое платье — с высокой талией, из белого, плывущего муслина, поверх которого развивался второй слой из сияющего белого атласа. Пышные рукава и вырез платья были расшиты крохотными жемчужинками, а с плеч свисала шаль из тончайшего кремового шелка. Темные волосы были уложены на голове высокой короной роскошных кудрей. Так Катрин выглядела куда старше — и почти пугающе прекрасной.
        — Ну как я выгляжу?  — спросила она, поворачиваясь перед Джоном.
        — Чудесно,  — сорвавшимся голосом произнес он.
        Кит развернулась слишком быстро, чуть не упала и выронила маленький, расшитый бусами ридикюль.
        — Черт ррраздери!  — проворчала она голосом Джейбеза Бартона.
        Джон засмеялся, сразу почувствовал себя гораздо лучше и бросился поднимать ридикюль.
        — Кит, перестань! Сегодня тебе положено быть настоящей леди.
        Бетси распахнула дверь кареты и с сомневающимся видом пощупала подушки, с которых так и не сошли пятна.
        — Залезайте-ка, мисс Катрин. Не то мадам Монсегар вас заждется. И ради всего святого — не откидывайтесь на спинку! Хотя ее чистили и мыли не знаю сколько раз, всё равно не поручусь, что эта старая рухлядь не запачкает вам платья.
        Кит обвила руками шею нянюшки:
        — Милая, милая Бетси, спасибо за всё! Ты же знаешь — я делаю это для тебя. Если мой замысел удастся, ты больше не будешь ни в чем нуждаться.
        — Знаю, знаю. Ну, езжайте уже.
        — Бетси, надеюсь ты сумеешь о себе позаботиться, пока нас не будет?
        — Боже праведный, крошка моя, да вы же вернетесь завтра утром. Смотрите ведите себя благоразумно, не забывайте о хороших манерах, пейте не больше одного бокала шампанского, а подадут устрицы — не прикасайтесь. Я вот в прошлом году в Бордо их ела — мне, верно, попалась тухлая, так я чуть в могилу не отправилась.
        Бетси запихнула воспитанницу в карету и закрыла дверь. Джон вскочил на запятки сзади, Жан-Батист щелкнул хлыстом, кони встряхнули гривами — и древний экипаж, немилосердно скрипя, покатил по аллее.
        Закрывая ворота за каретой, Джон бросил еще один взгляд на поместье, где всё еще махала руками Бетси. И не мог отделаться от страннейшего чувства: будто и сам дом тоже прощается с ними.
        У королевского дворца в центре Бордо ярко пылали факелы. Уже было довольно темно, и по плоским плитам мостовой плясали длинные неровные тени. Кареты медленной вереницей катили мимо массивных ворот, останавливаясь лишь на миг, чтобы высадить разряженных в пух и прах владельцев, и уступая место следующим.
        Старую жалиньяковскую колымагу вместе с Жаном-Батистом оставили подле роскошной городской резиденции мадам де Монсегар. Экипаж самой мадам, хоть и небольшой, был новеньким и модным, а запряженные в него изящные гнедые пони выступали как на параде. Джон уже почти привык стоять на запятках. По крайней мере, в отличие от бедненькой Кит, он не был заперт внутри наедине с мадам де Монсегар, от чьей вкрадчиво-ледяной манеры обращения с девочкой у Джона аж мурашки ползли по спине.
        Со своего места он мог смотреть поверх толпы, что собралась полюбоваться нарядными гостями. Подъезжая к величественному каменному зданию, мальчик постарался разглядеть его во всех подробностях: где открыты окна, нет ли боковых дверей — а вдруг придется срочно спасаться бегством.
        Лакей мадам де Монсегар — рослый угрюмый парень по имени Робер — стоял рядом. С Джоном он практически и не разговаривал.
        — Americain?[30 - — Американец?] — спросил он, когда они только-только вскарабкались на запятки.
        — Oui[31 - — Да.].
        — Ти parles francais?[32 - — По-французски разговариваешь?]
        — Non[33 - — Нет (фр.).].
        После этого они не обменялись и словом.
        Наконец экипаж остановился перед парадным входом, и Джон с Робером соскочили с запяток. Робер распахнул дверцы со стороны, где сидела мадам Монсегар, и откинул подножку кареты. Джон сделал то же самое для Кит.
        Когда он помогал ей выйти, она судорожно стиснула его руку.
        — Волнуешься?  — спросил он.
        — Ужасно.
        — Я тоже. Но всё будет хорошо. На море попадали в переделки и похлеще.
        — Думаешь, я сама не знаю? Но как бы мне хотелось, чтобы ты мог пойти со мной внутрь!
        — Мне тоже.
        — Мадемуазель де Жалиньяк!  — Мадам де Монсегар смотрела на них, возмущенно подняв брови.
        — Pardon, madame[34 - Простите, мадам (фр.).].
        Кит торопливо выпустила руку Джона.
        Мадам де Монсегар бросила на Джона ядовитый неодобрительный взгляд.
        — Viens, топ enfant[35 - Идемте, дитя мое (фр.).]. Императрица Жозефина уже прибыла.
        Джон смотрел, как Кит с мадам Монсегар заходят в широкую дверь и начинают подниматься по лестнице. Мальчику никогда еще не приходилось видеть столь ослепительно завораживающего зрелища, как два ряда стражников с копьями, в красочных мундирах и высоких киверах, стояли по обеим сторонам лестницы с обнаженными мечами в руках. Никогда не видел он и ничего подобного сверкающей тысячью огней огромной хрустальной люстре, ни потоку элегантно одетых, весело щебечущих красавиц, что тек по лестнице вверх, чтобы исчезнуть в раззолоченных салонах.
        Разинув рот, Джон смотрел на всё это великолепие, покуда Робер не дернул его за рукав.
        — Par ici[36 - Сюда (фр.).], — процедил он.
        Вслед за Робером мальчик прошел через боковой вход в маленькую комнатку, битком набитую лакеями в самых разнообразных ливреях. Они радостно приветствовали друг друга, обменивались рукопожатиями и хлопали собратьев по профессии по плечу. Джон набрал в грудь побольше воздуха. Вот он, опасный момент. Мальчику совсем не хотелось, чтобы к нему принялись приставать с вопросами. Вообще не хотелось, чтобы на него обращали внимание.
        Он встал у самой двери и при первой же возможности незаметно выскользнул наружу. Вечер был довольно прохладный. Джон уселся на каменную тумбу у стены, приготовившись к долгому и томительному ожиданию. Сверху доносилась музыка — оркестр играл веселые польки — и гул голосов, в котором время от времени выделялся чей-то громкий приветственный возглас или звонкий женский смех.
        Медленно ползли минуты. Время от времени издалека доносился бой часов. Девять, четверть десятого, половина, без четверти десять, ровно.
        Жена Наполеона там, наверху. Сейчас решается судьба Кит.
        Мальчик привалился к стене, веки его отяжелели. Он не хотел сдаваться сну, но незаметно для себя задремал.
        Разбудила его крепкая рука на плече. Робер тряс его:
        — Твоя мадемуазель. Она тебя зовет.
        — Кит? Кит зовет меня?  — глупо повторил Джон.  — Где она?
        Робер показал наверх, на лестницу, пожал плечами и снова ушел к остальным лакеям.
        Чувствуя, как сердце вот-вот выскочит из груди, Джон подошел к парадному входу. Лестница была пуста — все гости уже приехали. Стражи почетного караула покинули свои места и теперь стояли, зевая, по двое, по трое. Когда мальчик вошел, они обернулись к нему, но, увидев, что это всего лишь еще один лакей, потеряли к нему интерес. Лакеи ведь весь вечер шныряют туда-сюда по всяким поручениям хозяев.
        Джон заспешил вверх по лестнице, изо всех сил стараясь сдерживаться и не бежать, чтобы не привлекать к себе внимания. Почему Кит звала его? У нее какие-то неприятности? Ей нужна его помощь?
        В дверях салона он остановился, почти ослепленный сиянием переливающихся огнями подвесных люстр. Сколько же здесь народу! Как разыскать Кит в этой толпе?
        И тут внезапно она оказалась рядом с ним.
        — Jean! Enfin! Ou etais-tu?[37 - Жан! Наконец-то! Где ты? (фр).] — громко и сердито проговорила она — для разряженной матроны рядом, которая улыбалась и одобрительно кивала ей.  — Иди за мной,  — тихонько прибавила она по-английски.
        Идя впереди Джона, девочка свернула за угол и остановилась за колонной. Теперь их не было видно из зала.
        — Что случилось? Ты ее видела?  — встревоженно спросил Джон.
        — Кого? А, императрицу. Да. Она была очень мила. Сказала, что заступится за меня. И можешь думать что хочешь, Джон. Она мне понравилась. Она мне поможет, я уверена.
        — Тогда что произошло? В чем дело?
        — Ты не поверишь. В одной из комнат, где подают кофе. Не в главном зале. Сперва я их не узнала, ведь той ночью почти и не разглядела, но потом услышала, как они разговаривают. По-английски, с шотландским акцентом.
        — Постой, кого ты услышала? О ком ты говоришь? Ради бога, Кит…
        — Мистер Крич и мистер Халкетт! Они здесь!
        — Что? Не может быть! Ты уверена?
        — Нет. Поэтому и послала за тобой. Подумала, ты бы мог притвориться прислуживающим слугой, который принес туда вино или еще что. Эти слуги ведь ходят в пудреных париках, совсем как твой. На тебя никто и внимания не обратит. Тебе всего и надо будет, что быстренько посмотреть — и всё. Этого же хватит, чтобы понять, они или не они. Только подумай, Джон, мы бы могли выяснить про их шпионские штучки еще что-нибудь. Мы ведь затем и сошли на берег, в конце-то концов.
        Сердце у Джона так и стучало.
        — Они меня увидят. Крич узнает меня, даже если Халкетт и не запомнил.
        — Не узнает. На слуг никто и не смотрит. Да и вообще, в этой ливрее, когда волос не видно, а только парик, ты сам на себя не похож. И ты сильно вырос — в тебе уже, верно, почти шесть футов, а когда вы с ним встречались, ты был совсем маленьким и щупленьким. Не забывай, они не видели тебя почти два года. И не ждут увидеть здесь. Они считают, ты во многих милях отсюда.
        Джон понимал — Кит совершенно права.
        — Поднос. Мне нужен поднос с бокалами. Внесу вино в комнату, как будто просто хожу, обслуживаю гостей.
        — Я об этом уже подумала. И даже приметила поднос, который один из слуг оставил в салоне, на специальном таком маленьком столике. Я тебе покажу. А комната для кофе — первая дверь налево. Они там.
        Мимо них прошел какой-то мужчина в черном фраке. На груди у него сверкала медаль. Он учтиво поклонился Кит, и девочка ослепительно улыбнулась в ответ. А потом снова повернулась к Джону.
        — Это граф де Сен-Вуар. Нас сегодня представили друг другу. Ты его не узнал? Это он был в рыбацкой хижине вместе с Халкеттом и Кричем. Наверное, он и есть их французское начальство.
        Кит вздрогнула, по спине Джона тоже пробежал холодок при мысли, в каком опасном положении они окажутся, если случайно выдадут себя.
        — Ладно, я пошел,  — прошептал он.  — Взгляну, вправду ли это они. Так где они, говоришь?
        — Иди за мной,  — сказала Кит и зашагала обратно в бальную залу.
        Выпрямившись, словно аршин проглотил, и стараясь сделать как можно более безразличное лицо, Джон пробирался за ней через толпу. Никто на него и не глядел. Он был лишь прислугой, безымянной и неприметной, как дюжины прочих слуг и лакеев. Гости расступались, чтобы освободить ему проход, не удостаивая самого Джона ни единым взглядом.
        — C’est Mlle de Jalignac,  — слышал он шепот вокруг.  — Qu’elle est charmante![38 - Это мадемуазель де Жалиньяк. Просто обворожительна (фр.).]
        На миг он заметил в просвете толпы какую-то даму, что грациозно возлежала на кушетке в окружении других дам всех в белом. Вот она повернула голову, и в волосах ее сверкнули драгоценные камни. Она снисходительно улыбалась склонившемуся над ее рукой военному в великолепном мундире.
        Жозефина.
        Кит остановилась, подождала, пока Джон поравняется с ней, быстрым кивком указала ему на поднос на столике у стены, а потом выразительно посмотрела на дверь в другом конце комнаты.
        — Ah! Vous voila, mademoiselle![39 - Ах! Вот и вы, мадемуазель! (фр.).] — вскричал кто-то, и Джон увидел, что сквозь толпу, обливаясь потом, пробивается дородный молодой человек в военном мундире.
        — Жуткий сынок мадам де Монсегар,  — прошипела Кит сквозь стиснутые зубы, а через миг уже умчалась в объятиях молодого человека.
        Взяв со столика поднос, Джон вдоль стены направился к указанной комнате. Однако сразу входить туда не стал, сперва заглянул. Там было темнее. В комнате стояло несколько карточных столов, за которыми сидели игроки, в воздухе висели клубы табачного дыма. Повсюду стояли группки беседующих людей, а слуги в напудренных париках сновали туда-сюда с подносами в руках.
        Джон обвел комнату изучающим взглядом. И тут же увидел мистера Крича. При виде его острой и узкой физиономии и холодных глаз под тяжелыми веками у мальчика тут же сердце забилось чаще, а ладони стали скользкими от пота.
        Мистер Крич был поглощен оживленной беседой с какими-то двумя другими людьми. Джон почти не сомневался в том, что один из них — мистер Халкетт. Но второй стоял спиной к нему. Нервно сглотнув и сжимая поднос так, что даже костяшки пальцев побелели, Джон подошел к занятой разговором троице поближе. Теперь до него даже доносился ненавистный скрипучий голос Крича, хотя слов было пока еще и не разобрать. Второй человек тоже что-то сказал. Да, Джон не ошибся. Этот сухой и четкий голос с явственным эдинбургским произношением несомненно принадлежал мистеру Халкетту.
        И тут третий их собеседник повернул голову, чтобы ответить. На лицо его упал свет. Джон где угодно узнал бы этот обезображенный профиль — щеку в шрамах, оттянутый к глазу уголок рта — жуткий след старого ожога.
        Это был первый помощник с «Бесстрашного», человек, которому Джон без колебаний доверил бы свою жизнь. Мистер Эрскин.

        Глава 31

        Джон так и застыл. Несколько мгновений он стоял, не в силах даже думать,  — такой круговорот мыслей воцарился у него в голове. Откуда мистер Эрскин здесь, без формы, в самом сердце вражеского лагеря, под носом у императрицы Жозефины, за много миль от «Бесстрашного»?
        А вдруг он один из них, пронеслась в голове глупая мысль. Шпион! Предатель! Но нет, это просто невозможно! Только не мистер Эрскин! Однако если он не с ними, то что делает тут?
        Кто-то налетел на мальчика сзади и злобно выругал — что тот стоит столбом на самом проходе? Пробормотав неразборчивые извинения, Джон отступил назад. Близ ниши, в которой стояли мистер Эрскин, Крич и Халкетт, как раз находилась колонна. Если встать там с подносом в руках — он ничем не будет отличаться от прочих официантов, а заодно почти скрыт от глаз этой троицы. И — если повезет — сумеет подслушать хотя бы часть их разговора.
        Вытянувшись у стены, он нацепил на физиономию самое бесстрастное выражение, какое только мог. Но тут же услышал, как звенят бокалы на подносе. Оказывается, у него тряслись руки. С огромным усилием Джон унял дрожь и, напрягши слух, попытался разобрать в общем гуле обрывки английской речи. Это оказалось не так-то просто: со всех сторон в уши лезли французские слова и навязчивые вальсы, но мальчик обнаружил, что если встать под определенным углом к чуть вогнутой стенке, то она отражает и усиливает звук. Теперь он хорошо слышал подозрительную троицу.
        — Какая радость встретить земляков в такое время и в таком месте,  — говорил мистер Эрскин.  — Приехав в Бордо, я не перестаю удивляться, сколько здесь шотландцев и англичан. И что, хотя наши государства воюют меж собой, нас по-прежнему принимают в высших кругах. А вы, джентльмены, давно здесь живете?
        — Ездим туда-сюда, туда-сюда,  — отозвался мистер Крич, и от звуков его голоса у Джона снова побежали по спине мурашки.  — Мы занимаемся виноторговлей, как, должно быть, и большинство здесь. Несмотря на блокаду, дело есть дело, коммерция продолжается. Даже в самые трудные времена людям нужно пить, а значит, надо откуда-то брать для них вино. Как вы совершенно справедливо заметили, здесь немало англичан. Мы держимся неприметно. Не высовываемся. Стараемся не задевать властей — и они нас, по большей части, не трогают, если, конечно, не подозревают, что мы приехали по каким-то государственным или военным надобностям Тогда конечно — тихое исчезновение, тюрьма и скорый суд…
        — А… как вас зовут, сэр?  — вмешался вдруг мистер Халкетт.  — Не расслышал вашего имени.
        — Фергюсон. Эндрю Фергюсон,  — ответил мистер Эрскин,  — и, как вы, я прибыл сюда по делам. А вас как зовут? В этой шумихе я тоже не разобрал…
        — Саймон Уилсон, к вашим услугам — промолвил Крич,  — а моего друга зовут мистер Уильям Керр.
        — Керр! У меня есть друг, Арчи Керр, он живет под Хоиком,  — вскричал мистер Эрскин.  — Быть может, ваш родственник?
        — Нет-нет,  — торопливо заверил мистер Халкетт,  — у меня вообще родни нет.
        Взрыв смеха из-за карточного стола заглушил следующие несколько фраз. Один из игроков огляделся и, увидев Джона, поманил его. Мальчик неохотно покинул свой пост за колонной и зашагал к столу. Даже не взглянув на Джона, игрок взял с подноса четыре бокала для себя и партнеров по игре. Джон вежливо помаячил рядом, пока тот взмахом руки не отпустил его, и мальчик вернулся на прежнее место.
        «Мистер Эрскин не знает их, он не может быть одним из них,  — думал Джон.  — Ума не приложу, как он сюда попал, но готов ручаться, у него были на то веские причины».
        — Мне вот интересно услышать, мистер Фергюсон,  — сладким голосом проговорил Крич,  — неужели вы и в самом деле торгуете бренди? Не знаю уж почему, но я бы вот так, на вас глядя, сказал, что вы человек военный. Может, даже один из наших отважных морских офицеров.
        Мистер Эрскин рассмеялся:
        — Ах, все мое злополучное лицо! Хотелось бы мне похвастаться, что я получил эти шрамы в бою, защищая короля и отечество! Но вынужден вас разочаровать. Лицо мое пострадало не на войне, а от совершенно банального несчастного случая на складе несколько лет назад. Бренди чертовски легко воспламеняется. Лужа на полу, оброненная спичка — мне еще повезло, что я так легко отделался. Могло быть гораздо хуже. Десять баррелей превосходного коньяка могли всю округу разнести на мелкие кусочки!
        Оба его собеседника расхохотались.
        — Мистер Фергюсон, да ваш бокал опустел,  — учтиво заметил Крич.  — Позвольте мне это исправить. Тут вроде слонялся какой-то слуга…
        Он огляделся по сторонам. Джон попытался вжаться в стенку, но напрасно — мистер Крич всё равно заметил его. Щелкнув пальцами, шотландец повелительно бросил:
        — Garson! Du vin, ici![40 - Официант! Вина сюда! (фр.).]
        Джон шагнул вперед. Сердце у него трепетало где-то в горле. Держась спиной к свету и не поднимая глаз, мальчик протянул поднос, на котором оставалось еще пять бокалов. Краем глаза он видел, как три руки протягиваются к нему и берут по бокалу. Джон рискнул на миг приподнять голову, но тут же встретился взглядом с мистером Кричем. В ледяных глазах эдинбургца не промелькнуло ни тени узнавания.
        Мистер Эрскин с мистером Халкеттом вообще на Джона не посмотрели, а снова завели какой-то разговор.
        Джон отошел на прежнее место за колонной и весь обратился в слух.
        — Война, говорите, сэр? Да, вы совершенно правы. Прискорбная история,  — говорил мистер Халкетт педантичным адвокатским голосом.  — И чем скорее она придет к удовлетворительному завершению, тем лучше для нас всех. Уж очень серьезно пострадала торговля. Как вы, без сомнения, заметили, Бордо находится в плачевном состоянии. Эта морская блокада, хотя, несомненно, необходимая для общего хода войны, убивает город. Когда я впервые приехал сюда, река напоминала мачтовый лес, у причала теснилось множество кораблей, торговля процветала. Сегодня же вы можете увидеть только гниющие корпуса немногих уцелевших кораблей и заброшенные склады.
        — В таком случае выпьем же за скорейшую победу,  — предложил мистер Эрскин, понижая голос до осторожного шепота.  — За нашего славного короля Георга, его отважную армию и храбрый флот.
        Джон рискнул высунуться из-за колонны, чтобы посмотреть, как отреагируют на подобное предложение Крич и Халкетт. Они обменялись быстрыми заговорщическими взглядами.
        — Опасное дело — выражать вслух этакие чувства здесь, в таком обществе,  — промолвил мистер Халкетт, и голос его был суше пергамента.  — И у стен бывают уши.
        — Но у французских стен, верно, и уши-то французские,  — со смехом возразил Крич.  — Оглянитесь по сторонам, дружище. В этой комнате, в таком гаме, нас ни одна живая душа на расслышит. А если кто и уловил бы обрывок фразы, сколько из здесь присутствующих понимает по-английски? Скажите мне, мистер Фергюсон, нет ли у вас каких вестей из дома?
        Ладони у Джона снова вспотели. С виду мистер Эрскин в обществе соотечественников совершенно расслабился и потерял бдительность.
        «Готов биться об заклад, он тут не просто так,  — думал Джон.  — Пытается сделать то, за чем посылал меня и Кит на берег — выследить шпионов. Но он ведь не знает, с кем разговаривает и как опасны эти люди. Малейший промах, малейший неверный шаг, малейшая оговорка — и они разоблачат его. Тогда ему конец.
        Что же делать? Надо что-то придумать И срочно!»
        — Вести из дома?  — повторил тем временем мистер Эрскин.  — Дорогой мой сэр, хотелось бы мне знать хоть какие вести из дома! Я так давно не был в Англии. Теперь мой дом здесь, в Бордо. Я прожил тут много лет.
        Настала короткая пауза.
        — Какой на вас замечательный фрак, мистер Фергюсон,  — шелковым голосом похвалил мистер Крич.  — Такой покрой ни с чем не перепутаешь. Сразу видно — шили в Шотландии, верно? Английский фрак ни с каким другим не перепутаешь. А этот силуэт плеч — прямо по последней моде. Так когда говорите, вы последний раз были в Лондоне?
        Мистер Эрскин благодушно засмеялся, но не успел он ничего ответить, как Джон рванулся из своего потайного убежища. Через секунду он уже стоял спиной к Кричу с Халкеттом и лицом к мистеру Эрскину. Делая вид, будто оступился, мальчик подался вперед — и два оставшихся бокала вина слетели с подноса прямо на мистера Эрскина, залив ему весь безупречный жилет.
        Мистер Эрскин с досадливым возгласом схватил Джона за руку и гневно посмотрел на мальчика. И тут под пудреным париком он узнал юнгу с «Бесстрашного».
        — Какого черта…  — начал он.
        Поднос со звоном упал на пол. Джон поспешно прижал палец к губам и нахмурился, изо всех сил стараясь внушить мистеру Эрскину, что дело серьезно и надо молчать.
        — Неуклюжий болван. Он заслужил хорошую порку,  — злобно произнес мистер Крич, хватая Джона за плечо и пытаясь развернуть мальчика лицом к себе.
        Джон вывернулся из его хватки и присел, собирая на поднос осколки.
        — Он и правда получит хорошую порку, но от меня,  — как ни в чем не бывало заметил мистер Эрскин.  — Джентльмены, прошу прощения. Вынужден ненадолго удалиться, чтобы исправить вред, причиненный моему любимому жилету. Могу ли рассчитывать на то, что вы еще некоторое время побудете тут? Очень бы хотелось продолжить нашу увлекательную беседу, которую этот молодой осел столь грубо прервал.
        Уголком глаза Джон видел, как эдинбургцы вежливо поклонились. На лице Крича читалась ярость, на лице Халкетта — угрюмое разочарование.
        — Pardon, messieurs,  — пробормотал он на своем лучшем французском — Je regretted beacoup[41 - Прошу прощения, господа. Простите мою оплошность (фр.).]…
        И удалился со всей скоростью, какую только осмеливался развить, уводя мистера Эрскина за собой.
        Они вышли из комнаты для кофе, прошли, огибая танцующие пары, через бальную залу и остановились лишь близ парадной лестницы, в том самом месте, где Джон так недавно разговаривал с Кит.
        — Джон Барр! Это и вправду ты!  — воскликнул мистер Эрскин.  — Какого дьявола ты тут делаешь?
        — Это… это очень длинная история, сэр — покачал головой Джон.  — «Бесстрашный» — с ним всё хорошо? Он ведь не взят французами? Вы ведь здесь не поэтому?
        — Нет-нет. «Бесстрашный» выполняет свой долг, как всегда, патрулируя побережье. Должен признаться, дорогой мой мальчик, я страшно рад тебя видеть. Я очень огорчился, когда вы не вернулись на «Бесстрашный». Боялся, что послал тебя и юную Катрин на смерть.
        — Почти, сэр. В меня стреляли и сильно ранили. Я на некоторое время вышел из строя, но Кит — Катрин — отвезла меня к себе домой. Там я и выздоровел. Она тоже здесь. Вы ее не видели?
        — Вот ведь чертенок! Наверняка кружит головы направо и налево. Непременно покажи ее мне.  — Мистер Эрскин усмехнулся.  — Только представь, какой разыгрался бы скандал, если бы все узнали, что одна из благороднейших юных дам на столь блистательном собрании — на самом деле неотесанный юнга с английского корабля!
        Хотя Джону сейчас было не до смеха, но от этих слов и он невольно заулыбался. Однако улыбка быстро исчезла с его губ.
        — Да уж. Но, сэр, послушайте. Эти вот люди, с которыми вы сейчас беседовали,  — мне просто необходимо было любым способом увести вас от них. Это и есть те самые шпионы, которые в сговоре с мистером Хиггинсом. Они представились вам вымышленными именами. Я всё время подслушивал за колонной. Тот, что назвался Уилсоном, и есть мистер Крич, натравивший на меня Хиггинса. А второй, который представился Керром, на самом деле мистер Халкетт, тот самый стряпчий из Эдинбурга, в чьей конторе ко мне и попала книжка с кодом.
        Мистер Эрскин вытаращил глаза.
        — И в самом деле? Ну и ну! То-то я удивлялся, что он так прицепился к моему фраку. Должен признаться, неприятный вышел момент. Я уже всерьез испугался, что меня сейчас и раскроют. Твое вмешательство, Джон, пришлось очень кстати. Вся моя миссия висела на волоске.
        — Но какова ваша миссия, сэр? Как вы сюда попали?
        — Да точно такая же, как у тебя, Джон, когда ты сходил на берег. Капитан Баннерман получил из Лондона приказ во что бы то ни стало раздобыть более полную информацию о той шпионской сети, что мы обнаружили. Похоже, у Халкетта и Крича есть какие-то друзья на самом верху. Власти не желают верить, что столь почтенные господа могут быть замешаны в чем-то противозаконном. Боюсь, Адмиралтейство не готово удовольствоваться показаниями двух простых юнг. Им требуются более официальные подтверждения.
        — Но как вам это удалось, мистер Эрскин? Не просто сойти на берег, но и получить приглашение на бал к самой императрице?
        — Уж кто бы спрашивал, юный Джон! Сам-то ты как тут очутился? Мне же на самом деле было куда проще, чем может показаться со стороны? В Бордо расположена на диво внушительная английская колония — мой кузен тут уже больше двадцати лет, хорошо известен и пользуется большим уважением. Несколько дней назад ночью я приплыл на шлюпке и пробрался в дом моего кузена. Ну, и то, что я хорошо владею французским, тоже, конечно, свою роль сыграло. Кузен принял меня очень тепло и без труда достал приглашение на сегодняшний бал. Я собирался навести кое-какие справки касательно господ Крича и Халкетта. Собственно говоря, я начал подозревать этих двух джентльменов еще до того, как они проявили такой интерес к покрою моего фрака.
        — Но, сэр, как и когда вы вернетесь на «Бесстрашный»?
        — Надеюсь, сегодня же ночью и вернусь, с отливом. Только сперва мне еще надо кое-что сделать. Я должен вернуться к нашим друзьям и разузнать побольше. Расставлю пару-другую мелких ловушек, и посмотрим, может, они сами себя и разоблачат.
        — Но как, сэр? Прошу вас, будьте осторожнее. Они опасны, коварны…
        Мистер Эрскин похлопал Джона по плечу:
        — Не волнуйся, мой мальчик. Я знаю, что делаю.
        Он зашагал к входу в зал, но Джон ухватил его за рукав:
        — Сэр, возьмите меня с собой на «Бесстрашный», пожалуйста!
        Мистер Эрскин приподнял брови.
        — Ну разумеется. Мы же не хотим, чтобы тебя объявили дезертиром, правда?
        — Дезертиром? Меня?  — оскорбился Джон.
        — Тсс, горячая ты голова. Лакеи обычно не повышают голоса,  — укорил его мистер Эрскин.  — Как бы там ни было, я рад знать, что не променяешь тяготы морской жизни на беззаботное лакейское существование. Жди меня внизу. Следи за дверью и, когда я выйду, иди за мной.
        — Мне надо предупредить Кит… Катрин, сэр,  — спохватился Джон.  — Она тоже захочет покинуть Бордо, я точно знаю.
        Мистер Эрскин покачал головой.
        — Правда? Но это совсем другое дело. Похищение юных девиц в мои планы не входит. Не говори ей, что я здесь. Чем больше народу об этом знает, тем опаснее.
        Кровь бросилась Джону в лицо.
        — Сэр, вы можете смело доверить Кит что угодно. Я бы доверил ей хоть свою жизнь.
        Мистер Эрскин улыбнулся:
        — Отдал ей свое сердце, да? Увы, мальчик мой, моряк должен уметь расставаться с подружкой. Ну что ж, до встречи. И постарайся больше не привлекать к себе внимания. Не опрокидывай никому вино на жилет, хорошо?
        И он снова исчез в бальной зале.
        Джону потребовалось несколько минут на то, чтобы прийти в себя от потрясения, вызванного словами мистера Эрскина. Не успел он отправиться на розыски Кит, как его внимание привлекло какое-то оживление внизу парадной лестницы. Появление группки запоздавших гостей заставило скучающих стражников повскакать на ноги. Перегнувшись через перила, Джон увидел пожилую даму в старомодном платье с кринолином. Исполненная мрачной величественности, дама медленно поднималась по мраморным ступеням, опираясь на руку очень бледного господина помоложе. На лице его читались злоба и угрожающее нетерпение.
        Вот они поднялись и сообщили свои имена величественному распорядителю бала, стоявшему навытяжку перед входом в зал.
        — Мадам де Жалиньяк!  — зычно провозгласил тот.  — И маркиз де Вома!

        Глава 32

        Появление бабушки и дяди Катрин вызвало чуть ли не целый переполох. По бальной зале пробежала едва заметная, но явственная дрожь. Джон вошел следом за ними. Надо немедленно найти Кит и предупредить ее! Хотя мальчик не понимал всего, что говорили гости, расступаясь перед новоприбывшими, но всё же уловил некоторые обрывки фраз и составил общий смысл высказываний.  — Старуха нас всех обманула! Все поверили, что ее бедная внучка умерла.
        — А вы не знаете, где она скрывалась всё это время?
        — Кажется, в Швейцарии. У какой-то школьной подруги.
        — Фальсифицировать гибель родной внучки! Позор!
        — Просто удивляюсь, как они вообще теперь не боятся показываться людям на глаза.
        Никто не вышел им навстречу, чтобы поприветствовать. Джон заметил, как спина старой дамы в корсете китового уса надменно выпрямилась и словно бы закоченела еще сильнее. Слышал, как маркиз со свистом втянул в себя воздух и что-то яростно пробормотал матери.
        Джон обвел залу взглядом, ища в толпе Кит, но когда он заметил ее, было уже слишком поздно. Толпа нарядно одетых гостей расступилась, образовав своеобразную тропу, которая вела прямо к девочке. Та стояла, загнанно прижавшись спиной к стене и раскинув руки, как будто иначе не устояла бы на ногах.
        Джон изумился, какая паника была написана на лице у бедняжки. Ведь он сколько раз видел, как Кит на «Бесстрашном» взлетала по веревочным лестницам на самую высоту, в бурю и ветер; как она с львиным мужеством принимала участие в бою; как ночью в минуту смертельной опасности скакала на краденом коне через глухой неизведанный лес — во весь опор, не разбирая дороги, рискуя в любой миг сломать себе шею. И ни разу ему не приходилось наблюдать в ее глазах такого откровенного, парализующего ужаса. Девочка мертвенно побледнела, и Джон боялся, что она вот-вот упадет в обморок.
        Бабушка Кит была уже совсем рядом с ней. Во всей зале, похоже, не осталось ни одного человека, который не понимал бы, что происходит. Разряженные дамы и кавалеры изо всех сил вытягивали шеи, боясь упустить хоть малейшую подробность этой драматической встречи.
        Завидев Кит, мадам де Жалиньяк резко остановилась. Джон понял это по тому, как заколыхались перья на высоком тюрбане старой дамы. Настала долгая пауза, а потом мадам де Жалиньяк театрально застонала и раскинула руки, точно приглашая чудом воскресшую внучку пасть ей в объятия.
        — Катрин! Ah, та petite cherie![42 - Ах, моя милая крошка! (фр.).] Моя малютка! Ты явилась ко мне из могильной тьмы!
        Звук ее голоса, казалось, вывел Кит из оцепенения. Девочка рванулась в сторону и стрелой понеслась прочь через толпу. Отбросив показные манеры приличия, Джон принялся агрессивно проталкиваться к ней навстречу. Скоро они уже оказались лицом к лицу. В широко распахнутых, обезумевших глазах Катрин стояла слепая паника.
        — Успокойся. Притворись, будто бы тебе нехорошо. Я выведу тебя на свежий воздух. Постарайся взять себя в руки.
        Девочка глубоко вздохнула и послушно кивнула.
        — De l'air![43 - Воздуха! (фр.).] — пробормотала она так, чтобы слышали те, кто стоял вокруг.  — Мне нужно на свежий воздух.
        Дверь для слуг находилась всего в нескольких шагах от них. Не теряя времени, Джон отворил ее, и Кит вышла наружу. А через миг они уже стремглав летели вниз по лестнице, а потом по длинному коридору, ведущему к кухне.
        Вынырнув наконец из лабиринта переходов и подсобных помещений, они оказались на небольшой улице за дворцом. Судя по всему, Кит готова была снять туфельки на каблуках и босиком ринуться прочь по ближайшему же переулку, но Джон ухватил ее за руку:
        — Стой! Куда ты?
        Девочка попыталась вырваться.
        — Всё равно куда. Куда угодно. Мне надо убраться отсюда. Тебе тоже Они выяснят, кто ты такой, и посадят тебя в тюрьму.
        Частица ее страха передалась и мальчику, но он сумел подавить его.
        — Стой, Кит. Послушай! Всё устроено. Мы уезжаем прямо сегодня, на «Бесстрашный». Я видел мистера Эрскина.
        Кит перестала вырываться и уставилась на него, разинув рот:
        — Мистера Эрскина? Но как? Это же невозможно. Где ты его видел?
        — Здесь. Он на балу.
        Джон в двух словах пересказал девочке всё произошедшее. Но тут сзади раздался гневный крик. Джон развернулся. К ним угрожающе приближался сторож с фонарем в руках. Он грубо напустился на мальчика — тот вообще не понял ни слова, но Кит ответила что-то очень надменное, сопроводив тираду не менее надменным взглядом, и сторож, ворча, удалился.
        — Он думал… что ты ко мне пристаешь,  — объяснила она, не поднимая глаз на Джона.  — А я сказала, ты мой кузен и только что вернулся с войны в Испании. Тут нам оставаться нельзя. Мы слишком подозрительно выглядим. Где мы встречаемся с мистером Эрскином? Ты уже как-то договорился?
        — Он велел мне ждать у главного входа, пока он выйдет.
        — Я обратно туда не пойду!  — В голосе Кит снова зазвенела паника.  — Я не пойду туда, где они могут меня увидеть!
        — Послушай, Кит.  — Джон встряхнул ее руку.  — Нельзя терять головы. Надо рассуждать здраво. Твоя бабушка — старая женщина. Твой дядя не слишком молод и, судя по внешнему виду, не в самой хорошей форме. Чего ты испугалась? Мы оба легко от них убежим в любой момент. Да и потом, не могут же они просто похитить тебя и уволочь насильно. Даже императрица на твоей стороне!
        — Ты их не знаешь, Джон! Они способны на что угодно! А я, как их вижу, словно бы снова превращаюсь в беспомощного ребенка. Они меня… уничтожат.
        — Я им не позволю! Ну подумай сама. Мы должны найти мистера Эрскина. Насколько я знаю, он уже вполне мог уйти с бала. Вдруг он меня ищет? А если не найдет — вдруг он так и уедет, без нас? Ему надо не пропустить отлив. Против прилива он к «Бесстрашному» не выгребет.
        Девочка неохотно кивнула.
        — Ты прав. Прости. Найти мистера Эрскина — это главное. Ты ему сказал, что я с тобой и тоже поеду?
        — Да.
        Не мог же Джон рассказать Катрин, что мистер Эрскин отказался брать ее на «Бесстрашный»!
        Они побрели в обход дворца к парадному входу. К своему облегчению, Джон увидел, что Кит вроде бы немного успокоилась. Она безропотно шла рядом с ним, и он заметил, что походка у нее снова становится мальчишечьей.
        — Но у меня с собой ничего нет,  — вдруг спохватилась Кит, немедленно расстраиваясь от нового препятствия.  — Ни денег, ни одежды, только это дурацкое платье Как я могу подняться на борт «Бесстрашного» в таком виде? Все сразу узнают мою тайну — и я уже не смогу снова превратиться в мальчика.
        — Да не думай ты об этом! Главное сейчас — это выбраться отсюда. Остальное потом решим.
        Они дошли до угла. Впереди виднелись два шпиля-близнеца городского собора, темнела площадь перед дворцом. Несмотря на поздний час, там еще толпились зеваки, глазеющие на ярко-освещенные окна и слушающие музыку. Отсветы факелов играли на обнаженных мечах гвардейцев, ожидающих выхода жены императора.
        — Подожди здесь,  — негромко проговорил Джон, удерживая Кит в тени арки, когда девочка сделала шаг, намереваясь идти вместе с ним.
        Оставив ее там, он подошел к парадным воротам, через которые несколько часов назад он подъехал к дворцу. Солдаты преградили ему путь.
        Джон попытался найти слова, чтобы объяснить, что он — слуга одного из гостей, но французский начисто улетучился у него из головы. Мальчик пожал плечами и отошел. Мистера Эрскина вполне можно ждать и здесь.
        Кто-то коснулся его плеча Джон стремительно развернулся.
        — А я уж было решил, что снова потерял тебя, юный Джон Барр,  — промолвил мистер Эрскин.  — У тебя настоящий талант пропадать. Я стою тут на якоре уж с четверть часа.
        У Джона стало легче на душе.
        — О, сэр, а я боялся, что мы… что я разминулся с вами.
        — А я боялся, что мы пропустим удачное время для отплытия и будем пойманы при полном штиле. Ну же, идем. Надо спешить.
        — Мистер Эрскин, пожалуйста…
        — Ну что еще?
        Джон сглотнул.
        — Кит. Она здесь. Со мной. Приехали ее дядя с бабушкой. Ей пришлось бежать. Она должна отправиться с нами, сэр. Она…
        Обезображенное лицо мистера Эрскина скривилось в недовольной гримасе.
        — Мне казалось, я тебе ясно всё объяснил. Никаких девиц. Идем. У нас нет времени.
        Джон скрестил руки на груди.
        — Тогда, сэр, я с вами пойти не могу. Простите, мне очень жаль. Я не могу бросить Кит в беде. Она… она мой боевой товарищ.
        В голосе мистера Эрскина зазвенела сталь:
        — Джон Барр, ты обязан соблюдать флотскую дисциплину. Ты немедленно пойдешь со мной — или я объявлю тебя дезертиром.
        — Тогда объявляйте, сэр. Я без нее не уеду.
        — Юный болван…
        Внезапно возле них появилась Кит. Поскальзываясь и оступаясь на изящных, совершенно не приспособленных для ходьбы по неровной мостовой туфельках, она тем не менее буквально перелетела площадь и только что не бросилась на шею мистеру Эрскину.
        — О, мистер Эрскин! О, теперь я твердо знаю: чудеса бывают. Вы появились так вовремя, сэр, чтобы спасти меня. Мой дядя ни перед чем не остановится. Он хочет меня убить. Я это знаю — я прочла у него по глазам.
        — Мадемуазель… Катрин… Кит!
        В первый раз за всё время, что Джон знал мистера Эрскина, бравый моряк не находил слов. Кит порывисто схватила его за руку, и в струившемся из дворца сиянии тысячи свечей Джон увидел, что глаза девочки лучатся радостью. Выражение лица мистера Эрскина стало менее суровым, на губах появилась чуть виноватая улыбка.
        — Ох, ладно, какого черта! Семь бед, один ответ. Ну и чертенок вы, мисс! Грести, я надеюсь, не разучились? До корабля еще плыть и плыть.
        — Грести? Ну конечно, не разучилась, сэр! Я буду грести всю дорогу! Вот увидите — шлюпка так и полетит!
        Мистер Эрскин резко развернулся и направился прочь, огромными шагами. Чтобы не отставать от него, Джону с Кит пришлось перейти почти не бег.
        — Простите, мистер Эрскин, сэр,  — запыхавшимся голосом проговорила Кит.  — Причал вон в той стороне. А мы идем в город.
        — Знаю. Но сначала надо зайти к моему кузену и взять мои вещи. Он даст мне одежду для вас. Я и так уже ощущаю себя глупцом, что везу с собой на «Бесстрашный» девицу. Но было бы полным безумием везти туда девицу в этаком вот наряде. А теперь не отставайте, вы, двое, и хватит болтать!
        Джон почувствовал, как Кит ухватила его за руку. Он поглядел на нее с высоты своего роста, и она улыбнулась в ответ. Глаза ее искрились от радости и благодарности.
        Темные улицы Бордо словно сомкнулись вокруг беглецов. Мистер Эрскин всё так же размашисто и быстро шагал впереди, лишь пару раз останавливался, чтобы свериться, туда ли идет. Время от времени во тьме сиял случайный луч, выбившийся из неплотно закрытой двери или окна. Тишину нарушали лишь звуки их же шагов. В какой-то момент из-под ног путников вдруг выскочил с диким воплем кот. Джон и Кит дружно подпрыгнули. За всю дорогу больше им не встретилось ни единой живой души.
        Наконец мистер Эрскин остановился перед массивной и тяжелой дверью и тихонько постучал. Скрипнул открывающийся ставень.
        — Qui est la?[44 - Кто там? (фр.).] — тихо спросил кто-то изнутри.
        — Это я, твой кузен,  — отозвался мистер Эрскин.
        Через миг дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина в ночной рубашке, ночном колпаке и со свечой в руке.
        — Что-то нынче ты поздняя пташка,  — позевывая, заметил он.  — Ну как на балу, весело? Ой, а это еще кто с тобой?
        — Прости, Дэниэл. Нет времени рассказывать.  — Мистер Эрскин подтолкнул Джона и Кит в дом.  — Послушай, старина, нам надо отчалить нынче же ночью. Немедленно. Моя миссия выполнена.
        — С этими двумя?  — Кузен мистера Эрскина уже окончательно проснулся и изумленно уставился на разряженную барышню и лакея в ливрее и напудренном парике.
        — Да. Дорогой мой, могу я просить тебя еще об одном одолжении? Этой вот юной леди нужно бы подобрать мальчишескую одежду. У тебя не найдется ничего подходящего?
        Дэниэл зашелся от смеха.
        — Мальчишескую? Грех прятать такую обворожительную…
        — Дэниэл, прошу тебя. У нас нет времени. Ты выполнишь мою просьбу?
        — Ну и черти же вы, моряки!  — промолвил кузен мистера Эрскина, покачивая головой. Однако в глазах его прыгали веселые огоньки.  — Все эти приходы, уходы, сверхсекретные поручения. Но и я, бедный скучный виноторговец, внесу свою лепту, найду вам наряд. И немедленно. А в придачу и лошадей. Вам ведь понадобятся лошади, чтобы доехать до моего склада, рядом с которым спрятана лодка. Сейчас я сам пойду оседлаю.
        На преображение Кит ушли считанные минуты. Она скрылась в соседней комнате прекрасной девушкой в роскошном бальном платье, а выскочила оттуда босоногим мальчишкой — холщовые штаны, свободная рубаха, кожаная жилетка. Вытащив все шпильки и заколки, что поддерживали сложную конструкцию кудрей на голове, девочка заплела волосы в обычную моряцкую косичку.
        Джон ошарашенно наблюдал за всеми этими превращениями. Прямо у него на глазах Катрин исчезла, уступив место прежнему Киту… прежней Кит. Вот и хорошо. Теперь он сможет позабыть о всех тех сложных и запутанных чувствах, что вызывала в нем Катрин, и просто радоваться тому, что они с Кит снова вместе. И всё же, когда Кит, повернувшись, состроила ему забавную гримаску, сердце у Джона вдруг сжалось от неожиданного чувства потери. Да, Катрин смущала его — но вместе с тем и завораживала, восхищала.
        «Всё равно Катрин тоже здесь,  — думал Джон, глядя, с какой девичьей грацией она аккуратно складывает платье и завязывает его в узелок.  — Наверное, она никогда уже не сможет стать для меня прежним Китом».
        Всё было готово к отбытию. Кузен мистера Эрскина, так и не снявший фланелевого колпака, привел к боковой двери двух оседланных лошадей. Выйдя во двор, Кит повернулась пожать ему руку.
        — Я так благодарна вам, сэр,  — промолвила она.  — Но не могли бы вы сделать для меня еще кое-что?
        Это снова была обворожительная девушка — и она с милой улыбкой просила об услуге. Ну кто бы мог устоять?
        — Что, моя дорогая?  — спросил Дэниел.
        — Не могли бы вы как-нибудь послать весточку Бетси? Бетси Флетчер, в Жалиньяк. Она там в услужении. Просто скажите ей, что со мной всё хорошо и я в полной безопасности, что я с Джоном и мы возвращаемся на «Бесстрашный». Скажите, что вернусь, как только смогу. Пусть она не волнуется обо мне. Я не вернусь до моего дня рождения. Она поймет. Только, умоляю, сэр, это послание предназначено одной лишь Бетси и никому другому.
        Мистер Эрскин уже сидел в седле.
        — Дэниэл, я чертовски тебе признателен. Говоришь, лодка под ивами в Пойаке? Я помню это место. Мы оставим лошадей в конюшне при складе. В седло, Джон, и берись за поводья. Катрин, вам придется скакать на одной лошади с Джоном. Быстрее! Через несколько часов рассветет. Нельзя терять ни минуты!

        Глава 33

        До Пойака, что стоял на реке в нескольких милях от Бордо и на полпути к морю, скакали быстро и без остановок. Мистер Эрскин мчался впереди, что есть силы подгоняя коня и лишь изредка оглядываясь, чтобы проверить, не отстала ли вторая лошадь, несущая двойной груз. К счастью, как раз взошла луна, так что прямая и пыльная дорога превратилась в расстилающуюся впереди узкую серебристую ленту.
        Лишь через два часа всадники наконец слезли с коней. Они стояли на берегу Жиронды, у входа во дворик выходящего на реку небольшого склада.
        — Там внизу, в ивняке,  — негромко проговорил мистер Эрскин,  — спрятана лодка моего кузена. Притащите ее к ступеням, ведущим от склада к реке. А я пока займусь лошадьми.
        Несколько минут спустя все трое уже были на борту маленькой гребной шлюпки. Воздух заметно стал холоднее, а над водой начал гулять стылый ветерок. Кит поежилась. Джон снял ливрею и накинул ее на плечи девочке.
        — Она мне всё равно в плечах жмет,  — пробормотал он, смущаясь собственной галантности.  — Грести не смогу.
        Мистер Эрскин уже оттолкнул лодку от берега. Сев на весла, Джон короткими быстрыми взмахами опытного моряка направил ее в быстрое течение, усиленное сейчас отливом, что буквально всасывал широкую реку в море.
        Все трое молчали. Берег быстро отдалялся. От гребли у Джона скоро заколола рана в боку.
        — Будем грести по очереди,  — сказал мистер Эрскин.  — По четверти часа каждый. Мы должны до рассвета выйти в море. В устье стоят береговые батареи — и часовые не смыкают глаз. Если они только заметят нас, то откроют огонь.
        — Но луна такая яркая, сэр,  — пропыхтел Джон.  — Они же всё равно нас заметят.
        Мистер Эрскин показал на клубящиеся на горизонте тучи. Подняв голову, Джон увидел, как их прорезала яркая короткая вспышка, а еще через миг, заглушая плеск воды, раздался рокот далекого грома.
        — Надвигается буря,  — промолвил мистер Эрскин.  — Она может спасти нас, если доберется до нас вовремя.
        — Или потопить,  — жизнерадостно добавила Кит.
        — Вот именно, девочка,  — сурово отрезал мистер Эрскин.  — Давай-давай, подбадривай нас и дальше.
        — Есть, сэр! Прошу прощения, сэр.
        Следующий час гребли молча, каждые пятнадцать минут сменяя друг друга на веслах. Хотя течение тут было быстрым, но берега, казалось, ползли назад прямо-таки с мучительной неспешностью.
        Джон, убаюканный мерным ритмом взмахов сидящего на веслах мистера Эрскина, впал в сонное оцепенение, когда над головой вдруг прозвучал выстрел. Мальчик подпрыгнул от испуга и неожиданности. С темного массивного корпуса какого-то судна — должно быть, допотопного военного корабля — гулкий утробный бас велел им остановиться, во имя императора.
        Кит без единого мига промедления закричала что-то в ответ, стараясь придать голосу акцент местной уроженки. В ответ бас снова выкрикнул какую-то команду, но быстрая реплика Кит заставила его расхохотаться.
        — Allez-y, mademoiselle[45 - Идите, мадемуазель (фр.).], — прогудел он.  — И положитесь на меня. Я не стану ябедничать вашему папеньке!
        — Что ты ему сказала?  — прошептал Джон, когда они отплыли от сторожевого корабля на такое расстояние, что услышать их было уже нельзя.
        — Не скажу,  — ответила она,  — не то ты покраснеешь.
        — Здорово получилось, девочка,  — одобрил мистер Эрскин, на миг дав себе передышку.  — Будь я проклят, коли не рад, что всё же взял вас с собой.
        Теперь они наконец позволили себе переговариваться, хоть и вполголоса. Река стала гораздо шире, и они плыли в самой середине, где было более быстрое течение, так что ни с того, ни с другого берега услышать их уже никто не мог. По настоянию мистера Эрскина Джон и Кит во всех подробностях, какие только могли припомнить, пересказали разговор, подслушанный ими в рыбацкой хижине, когда мистер Хиггинс отдавал шифровальную книгу.
        — Граф де Сен-Вуар?  — задумчиво повторил мистер Эрскин.  — Вы уверены, что это был он?
        — Абсолютно уверена, сэр. Я узнала его голос, а потом видела, как он говорил с Кричем и Халкеттом Я не могла обознаться.
        — Крайне полезная информация. Очень, очень полезная. Значит, за мосье де Сен-Вуаром следует установить наблюдение. Надо передать это нашим людям в Париже. И всё же просто не верится во всё, что вы рассказали о мистере Хиггинсе. Помощник боцмана с нашего же «Бесстрашного»! Берет деньги за убийство юнги! Я знал, что он негодяй и мошенник, но чтобы еще и наемный убийца! Это уж ни в какие ворота не лезет.
        — А ведь теперь у него появится шанс, когда Джон вернется на корабль, да?  — встревожилась Кит.
        — Предоставьте мистера Хиггинса мне — мрачно ответил мистер Эрскин.  — Он причинит зла не больше, чем новорожденный младенец. Вот что меня и правда озадачивает, так это как быть с вами, Катрин.
        — Если бы мне можно было вернуться в услужение к мистеру Таусу…  — начала Кит.
        — Об этом и думать забудьте. Да, должен признать, в прошлый раз вам удалось сойти за обычного мальчишку, но и то — чудо, что вас не разоблачили гораздо раньше.
        Капитан ни за что в жизни не согласится снова закрыть глаза на подобный обман.
        — Но только до января, сэр. Всего пять месяцев. Как только мне исполнится четырнадцать, я выйду из-под власти моего дяди. По завещанию моего отца, все поместья — всё состояние — перейдет ко мне. Сама императрица заверила меня, что проследит за этим.
        — Возможно.  — Голос мистера Эрскина звучал сухо.  — Однако «Бесстрашный» — это вам не спасительная гавань для юных француженок, преследуемых злыми опекунами. Напротив же, позволю себе напомнить, это военный корабль, исполняющий серьезную миссию государственного значения, от успеха которой зависят многие жизни.
        — Сэр, это… это несправедливо!  — взорвался Джон, изо всех сил стараясь сдержать гнев.  — Кит не… ну да, она, конечно, девчонка — и француженка, но ведь не в том же дело! Она спасла нас обоих, там, у рыбацкой хижины, когда нас уже почти поймали враги. А если бы они схватили нас, то непременно поняли бы, что их заговор раскрыт и код стал известен английской разведке. Тогда нашему правительству от шифровальной книжки никакого толку уже не было бы. А только что — вы же сами видели, нам бы ни за что не пройти мимо часовых, если бы Кит соображала чуть-чуть помедленней.
        — Да, да, согласен,  — раздраженно проговорил мистер Эрскин,  — его величество в долгу перед мадемуазель де Жалиньяк. Вот только никак не могу понять, что же теперь с этим делать.
        — Сэр,  — робко вмешалась Катрин,  — я и сама уже над этим думала. И мне кажется, ну что так вполне всё может получиться, дело в том, что я от Бетси, моей нянюшки, кое-чему научилась, ну как выхаживать раненых. Когда я сама лежала в лазарете, то вдоволь насмотрелась, как… как неосторожно, неаккуратно и грубо работает мистер Кэтскилл со своими помощниками. Лазарет ведь обособлен от всей остальной команды. На меня там никто и внимания не обратит. Зато и от меня была бы польза, а мистер Кэтскилл всё равно и так уже знает мою тайну.
        Пока она говорила, Джон взял у мистера Эрскина весла.
        — Вполне возможное разрешение щекотливой проблемы,  — кивнул тот, разминая затекшие плечи.  — Хотя всё равно такие решения подлежат юрисдикции капитана. Ага! Начинается!
        Они гребли уже несколько часов, и тучи, набравшие скорость в победоносном шествии по небу, нависали уже над самой головой, хотя и не успели еще поглотить стоявшую на краю горизонта низкую луну. По воде застучали первые капли дождя, крупные и тяжелые, как горошины. А еще через несколько мгновений небеса разверзлись, обрушив на путников стену дождя. Одежда их мгновенно промокла насквозь. А потом тучи наконец скрыли луну, и кругом воцарилась непроглядная мгла.
        Мистер Эрскин тревожно оглядывался, пользуясь последними жалкими крохами лунного света.
        — До форта в устье уже совсем недалеко,  — промолвил он, напрягая голос, чтобы перекричать стук дождя.  — Мы почти добрались. Этот дождь — подарок небес, если только мы сумеем сохранять прямой курс. Еще с полмили — и увидим маяк. «Бесстрашный» лежит в двух градусах к северу от него. Грести порядочно, но отлив всё еще на нашей стороне, и…
        Порыв ветра сорвал слова у него с губ, а шейный платок с шеи. Невесть откуда взявшаяся волна ударила в борт крошечного суденышка, окатив всех троих душем холодных соленых брызг. Гладь Жиронды встретилась с бурными волнами моря.
        Потом разговаривать было уже невозможно. На реке разгулялась буря — яростная и внезапная, как бывает только летом. Шлюпка, казавшаяся такой прочной и надежной, сразу стала до ужаса маленькой и хрупкой, запрыгала на буйных валах, точно пробка, попавшая в водоворот.
        — Греби! Не останавливайся! Держи направление!  — заорал Джону мистер Эрскин.
        Сжав зубы, Джон с такой силой налегал на весла, что скоро ему показалось — у него мышцы порвутся от напряжения. Порой, когда лодка взлетала на гребне волны, весла зачерпывали лишь воздух, а в следующий миг суденышко ухало в пропасть, и мальчик боялся, что очередная волна закроет их с головой.
        — Свет, сэр! Я вижу маяк!  — прокричала Кит.
        — Молодец, девочка! Сильнее по левому борту, Джон. И держи прямо.
        — Есть, сэр!
        Джон продолжал грести, время от времени встряхивая головой, как вылезший из воды пес.
        — Мы набираем воду!  — услышал он возглас Кит.  — Кажется, в днище течь!
        — Вот ведь дьявольщина,  — пробормотал мистер Эрскин, принимаясь ощупывать доски.  — Нет, ничего не выходит. Не могу понять, где протекает. Слишком темно, а на ощупь не получается. На носу должны быть черпаки. Достань-ка их. Джон, передай мне весла. Я буду грести, а вы двое вычерпывайте, как все демоны ада.
        Вода поднялась уже Джону до щиколоток и заливалась внутрь лакейских башмаков с пряжками.
        «Так, значит,  — подумалось мальчику, но совершенно спокойно, без тени волнения,  — мне суждено утонуть. Погибнуть не от раны, не в бою. Я просто-напросто утону».
        Страха он не испытывал — словно бы глядел на себя со стороны. А что, не так уж и плохо. Во всяком случае, не больно.
        Чувствительный удар по локтю заставил Джона подпрыгнуть.
        — Держи! Твой черпак!  — прокричала Кит. И сразу же вся отстраненность и оцепенение спали с Джона. Он не умрет. И не допустит, чтобы умерла Кит.
        Выхватив у нее черпак, он принялся за дело, яростно набирая воду и выплескивая ее за борт.
        Они вычерпывали лихорадочно, ожесточенно и неутомимо, как заведенные: нагнуться, набрать, выплеснуть, нагнуться, набрать, выплеснуть. А вокруг бушевал шторм.
        Наконец Кит откинулась и опустила черпак.
        — Никакого толку,  — простонала она, задыхаясь.  — Мы погружаемся.
        — Да, девочка моя, кажется, вы правы.  — Мистер Эрскин говорил беззаботно, как ни в чем не бывало, но Джон слышал, что горло у первого помощника перехвачено ужасом.
        Обессиленный, Джон качнулся вперед, упал на четвереньки. Черпак поплыл по воде, что залила уже всё днище Да, никаких сомнений. Лодка тонет. И довольно быстро.
        «А отец так и не узнает, что со мной произошло,  — подумал Джон.  — Никто никогда не узнает».
        И тут он почувствовал вдруг, какое-то движение под правой ладонью. Как будто что-то выпирает, толкает снизу. Напор воды.
        — Сэр, кажется, я нашел течь!
        Мистер Эрскин немедленно оказался рядом, почти распластавшись по дну.
        — Да, точно! Здесь! Молодец, мальчик. Между вот этими двумя досками. Ну-ка, со всех сил нажми сюда коленями и так и держи. Дай пощупать. Да, вот так. Отлично. Кажется, течь перестало. А теперь давайте оба отчерпывайте, да со всех сил.
        Кит уже снова взялась за работу: нагнуться, набрать, выплеснуть, нагнуться, набрать, выплеснуть. Джон, который несколько минут назад думал, что отчерпывать быстрее просто невозможно, теперь обнаружил, что возможно — и еще как.
        — Кажется, вода убывает, сэр,  — наконец прохрипела Кит.
        — Так и есть. Со всей определенностью. Садитесь на весла, Катрин, и дайте мне черпак. Держите курс ровно на два градуса к северу от маяка. Ничего, мы еще повоюем. А ты не отнимай колен, Джон, и вычерпывай.
        Они снова взялись за дело, ревностно и неутомимо, чувствуя, как постепенно воды вокруг становится всё меньше и меньше. А когда Джон в следующий раз на миг поднял голову, то с удивлением обнаружил, что буря стихла. Последняя черная туча, отороченная белой каемкой, медленно плыла прочь от вырвавшейся на свободу луны. Земля маячила далеко позади — низкая тяжелая полоса на горизонте.
        Кит, которая всё это время гребла так, будто за ней черти гнались, из последних сил налегала на весла. Каждый гребок давался ей всё с большим трудом. Мистер Эрскин тихонько отодвинул ее в сторону и занял место гребца. Девочка, пошатываясь, отошла на нос лодки и рухнула на сиденье, ловя ртом воздух. Грудь ее тяжело вздымалась. Больше всего на свете Джон хотел сейчас подойти к ней, но не мог — ведь он по-прежнему зажимал занемевшими, почти потерявшими чувствительность коленями доски, где была течь. Он легонько пошевелился, пытаясь принять позу поудобнее и, подняв голову, увидел вдруг то, что уже почти и не надеялся увидеть.
        — Смотрите, сэр! «Бесстрашный»!  — завопил Джон.
        Вдали, не больше чем в миле от шлюпки, покачивался на волнах «Бесстрашный». Он выглядел величественным, но вместе с тем потрясающе хрупким, почти невесомым — и страшно одиноким, как будто призрачным на фоне серебристого лунного моря. Джон в жизни не видел ничего прекрасней.

        Глава 34

        К тому времени как шлюпка пристала к борту «Бесстрашного», все трое вымотались так, что еле могли говорить.
        — Хей! На борту!  — прохрипел мистер Эрскин, поднимая весло, чтобы постучать им по черной стене корабля.  — Кто на вахте? Заснули вы там, что ли? Хей! Просыпайтесь!
        Над бортом показалось изумленное лицо.
        — Мистер Эрскин? Это вы? Как вы?..
        — Неважно! Спускайтесь, вы, увальни, и помогите нам подняться. Чертова шлюпка снова течет. Пошевеливайтесь, а не то мы через пять минут пойдем на корм акулам.
        Через миг по борту корабля заскользили вниз ловкие моряки. Один из них, перекинув Джона через крепкое плечо, точно куль с мукой, проворно поднял мальчика по штормтрапу.
        Их с Кит бесцеремонно швырнули на палубу, и там они и остались лежать, не в силах даже пошевелиться.
        — Мистер Эрскин, да это и правда вы!  — Гардемарин, ответственный за ночную стражу, примчался к ним с фонарем в руках.  — С вами всё в порядке, сэр? Кто это?  — Он поднял лампу повыше.  — Да я же их знаю! Это ж вы несколько месяцев назад свалились за борт и утонули. Боже праведный, как вы…
        — Будьте любезны, умерьте ваше удивление,  — едко промолвил мистер Эрскин.  — Передайте мистеру Кэтскиллу мое почтение и отнесите мальчиков в лазарет. Выдайте им сухую одежду, по порции грога и гамаки на остаток ночи — хотя что уж там от нее осталось. И никаких расспросов, слышите, а не то и я захочу поинтересоваться, отчего это наша шлюпка смогла приблизиться к самому борту, а часовые умудрились не заметить ее. Боже ты мой! А что, если бы это оказались не мы, а французские солдаты? Вы заслуживаете хорошей порки.
        Гардемарин отшатнулся.
        — Простите, сэр. Я… я очень сожалею… Больше не повторится, сэр.
        Безошибочно распознав в голосе молодого человека страх, Джон упал духом. И почему только он так мечтал вернуться на «Бесстрашный»? Как он мог забыть тяготы флотской жизни, суровую дисциплину, жару и духоту в трюме летом, стылую влажность зимой, скучную и тяжелую рутину, изнуряющую работу? Даже тут, на открытой палубе, в нос ему ударила резкая вонь. Он уже начал отчаянно скучать по пирогам, жаркому и супам Бетси. А желудок у бедняги так и перевернулся от воспоминания о солонине и тухлой воде.
        С огромным усилием он поднялся и еле сдержался, чтобы не помочь встать Кит.
        Она больше не девочка, строго одернул он себя. Она мальчик. Мальчик.
        Да уж, придется вовсю следить за собой, чтобы не выдать никому их тайну.
        Они как раз спустились в люк по пути к лазарету, как вдруг увидели заспанную, пошатывающуюся фигуру.
        — Дейви Гоу, это ты?  — обрадовался Джон.
        У Дейви отвалилась челюсть. Разинутый рот образовал на побледневшей физиономии идеальную букву «О». Юнга испустил вопль ужаса.
        — Привидения! Тут привидения! Утопленники! Джон Барр и Кит Смит! Они явились преследовать меня. Джон, Кит, я же никогда не делал вам ничего плохого! Оставьте меня. Не надо! Уходите! Сгиньте! Пожалуйста!
        Джон рассмеялся и протянул руку вперед. Дейви с криком отпрянул.
        — Я не привидение, Дейви, не призрак. Я вовсе не утонул. Я здесь. Смотри. Дотронься до моей руки. Она же теплая… точнее, была бы теплой, если бы я не так промок.
        Дейви с превеликой осторожностью, одним пальцем коснулся ладони Джона.
        — Это и правда ты, Джон? Как я рад! Когда ты был жив, ты мне очень нравился. И сейчас нравишься. И ты, Кит.
        — Что это всё значит?  — спросил гардемарин, со стуком спускаясь по трапу вслед за ними.  — Что ты тут делаешь, юнга? Почему не спишь?
        Дейви вытянулся в струночку. Он был на добрую голову выше гардемарина, но почтительно поднес руку ко лбу.
        — Шел облегчиться, сэр. Живот скрутило, сэр.
        — Ну так и ступай себе, да не шуми. Всю команду перебудить хочешь?
        И Дейви потрусил прочь.

        На следующее утро вся команда «Бесстрашного» только и делала, что обсуждала потрясающую новость: оказывается, два юнги, исчезнувшие несколько месяцев назад и сочтенные пропавшими без вести, чудесным образом вернулись из бездны. Однако Джон и Кит понятия не имели обо всех толках, что шли на их счет. Добравшись под утро до гамаков во владениях недовольного неурочным подъемом корабельного врача они рухнули туда и мгновенно забылись тяжелым сном, таким крепким, что мистер Эрскин не сразу и добудился их.
        Первый лейтенант, чисто выбритый, облаченный в свеженький мундир, выглядел удивительно бодрым.
        — Мы придумали подходящую историю по поводу вашего таинственного исчезновения,  — сообщил он им, когда они наконец вытянулись возле гамаков по стойке «смирно».  — Любому, кто станет дознаваться, как это произошло, говорите, что Кит неудачно оступился и упал за борт, а Джон, который славится умением плавать, бросился ему на выручку. Однако течение, в этих краях необыкновенно сильное, быстро отнесло вас от корабля и ваших криков никто не услышал. По счастью, вам удалось продержаться на плаву, так что в конце концов вас выбросило на берег. Одна добрая англичанка (тут в историю вступает ваша Бетси) спрятала вас в старом, почти разрушенном доме, где вы и жили всё это время. Случайно вам удалось прознать о гнусном шпионском заговоре, и вы проследили за злоумышленниками, надеясь раскрыть их планы. Оба вы нарядились лакеями, чтобы иметь возможность попасть в светское общество и продолжать слежку, а в Бордо вам так же случайно посчастливилось встретить меня. После чего я привез вас обратно.
        — Не очень правдоподобно звучит, а?  — наморщила нос Кит.
        — Уж не страннее правды, и так близко к ней, как только возможна.
        — Должно быть, вы правы, сэр.
        — Я видел капитана Баннермана,  — продолжил мистер Эрскин.  — Всё улажено. Кит — как я буду отныне снова звать вас — останется тут, в лазарете, под началом мистера Кэтскилла. Вы снова прикинетесь мальчиком и постараетесь не навлечь на себя подозрений.
        — Благодарю вас, сэр!  — засияла Кит.
        — Что же до тебя, Джон, капитан желает видеть тебя у себя в каюте. Отправляйся немедленно.
        С каждым словом первого помощника золотые дни, проведенные в поместье Кит, словно откатывались всё дальше и дальше, прочь от Джона. Счастливое время неделя за неделей таяли, отступая в прошлое. Теперь его миром, его единственной реальностью снова стал флот, как прежде сжавший мальчика в стальной хватке.
        — Есть, сэр,  — бесцветным голосом произнес Джон.
        Однако последовавший разговор в каюте капитана Баннермана оказался отнюдь не бесцветен. Напротив, настолько красочен и невероятен, что, покинув августейшее присутствие и вынырнув на свободу, Джон остановился в двух шагах от каюты, жмурясь на яркий свет и гадая, уж не приснилось ли ему всё произошедшее.
        Мистер Эрскин склонился на поручни, разговаривая с высоким узколицым гардемарином. Он поманил Джона к себе.
        — Ну что, мистер Барр, как вам показался капитан нынче утром?
        — Сэр, я даже не знаю. В себя прийти не могу. То есть я никогда и не думал, ни на минуточку…
        Он словно со стороны услышал, как мямлит и запинается, и остановился.
        — Мистер Барр повышен из низшего состава в гардемарины,  — сообщил мистер молодому человеку рядом с собой.  — Он присоединится к вам на утренней службе для гардемаринов. Это, мистер Барр, мистер Уильямс, ваш новый коллега.
        Уильямс протянул мальчику руку, но вид при этом имел весьма кислый.
        — Поздравляю,  — без тени улыбки произнес он.
        — Спасибо, сэр!  — На Джона вдруг накатила эйфория.
        — Можно без «сэра»,  — презрительно заметил Уильямс.  — Достаточно будет просто фамилии.
        И с недовольным видом зашагал прочь, выпрямившись, точно аршин проглотил.
        — Отныне вы будете вращаться совсем в ином обществе, мистер Барр,  — промолвил первый помощник, задумчиво глядя в спину удаляющемуся Уильямсу.  — И у меня есть вам пара советов. Первый — касательно прежней вашей компании с нижней палубы. Теперь вы станете для них командиром, человеком, выше их по рангу, а потому необходимо с самого начала задать нужный тон. Не фамильярничайте с ними, как раньше, но и не заноситесь и не держитесь слишком официально, важничая от сознания своей власти. Это будет самое верное. Второй же совет — касательно новых ваших товарищей.  — Он немного помолчал. Мистер Уильямс как раз спустился на пушечную палубу и что-то рассказывал двум другим гардемаринам. Оба, повернув головы, уставились на Джона.  — Вам не обойтись без периода… притирки. По большей части они все отличные ребята, но с новичками могут обходиться слегка… слишком буйно.
        Джон постарался сохранять бесстрастное выражение лица однако сердце у него упала.
        — Понятно, сэр.
        — Отчет о ваших успехах во Франции сослужит вам хорошую службу. Кое-что можете рассказать, даже не так уж мало, но не называйте имен господ Крича и Халкетта. Также, само собой, держите в тайне подлинное имя мадемуазель де Жалиньяк. Вам не разрешается навещать ее в лазарете. Понятно?
        — Да сэр, но не покажется ли странным, что меня наградили и повысили, а Кита просто перевели в лазарет?
        — Это, милый мой мальчик, объяснить будет нетрудно. Во время вашего драматического бегства от шпионов Кит был снова ранен и еще не оправился окончательно. Потому пока ему придется побыть под наблюдением мистера Кэтскилла. А теперь ступайте к интенданту. Он выдаст вам новую форму и прочие принадлежности, необходимые вам в новом ранге, стоимость которых будет вычтена из вашего жалованья. Потом идите к наставнику. Сегодня с утра занятие по навигации, на которое вы и так страшно опоздаете.
        Джон набрал в грудь воздуха.
        — Есть, сэр!
        И повернулся идти.
        — И, Джон, еще кое-что. Можете не волноваться насчет мистера Хиггинса. Не следовало мне этого говорить, но я счастлив сообщить, что его больше нет.
        — Он умер, сэр? Но как это произошло?
        — Вчера ночью, как только я вернулся на корабль и подтвердил капитану Баннерману его участие в заговоре, он был арестован. Его заковали в кандалы. Но негодяй умудрился подкупить кого-то из своих бывших дружков, чтобы тот освободил его во время ночной вахты. Затем он где-то раздобыл мушкет и угрозами заставил двух матросов спустить ему ялик на воду. Глупейший поступок, о каком я только слышал! Ну разумеется, бегство мгновенно было обнаружено, поднятые по тревоге солдаты открыли огонь — и одна из пуль пронзила мистеру Хиггинсу сердце. Больше он тебя не побеспокоит, Джон.

        Часть V
        Декабрь 1808 г.
        Корунья


        Глава 35

        Пришла зима. Дни становились короче, ветра — злее и холоднее. Непогода в Бискайском заливе изрядно потрепала «Бесстрашный». Шквалы и бури так рвали паруса и оснастку, что даже бывалые моряки зеленели от морской болезни, когда корабль переваливался на волнах, разворачиваясь то к северу, то к югу в осточертевшем бесконечном патрулировании устья Жиронды.
        К концу декабря от скуки и томительного однообразия команда «Бесстрашного» начала роптать. Средь матросов всё чаще вспыхивали ссоры и драки. Недовольный рокот грозил со дня на день вылиться в открытое неповиновение. Капитан Баннерман, вообще-то человек не злой, всё чаще вынужден был крепить дисциплину показательными порками, так что обычно вполне дружественные отношения между офицерами и простыми матросами изрядно испортились.
        Четыре месяца, прошедшие с тех пор, как Джон снова попал на корабль, стали едва ли не самым тяжелым временем в его жизни. Он скучал по Джейбезу и Горацио, мистеру Таусу, Тому и Дейви — и всякий раз испытывал мучительную неловкость, когда они обращались к нему почтительно и величали сэром. Он пару раз навестил старое место службы, но из всех его старых друзей при мистере Таусе остался лишь Дейви — Том присоединился к марсовым, команде избранных, которым доверяли работу на самых высоких мачтах, и оказался очень способным учеником. Иной раз Джон видел его где-нибудь на самой верхотуре, когда Том стремился перещеголять всех прочих лихостью и бесстрашием и, оправдывая честь носить алый жилет, бросал вызов самым лютым ветрам и самому ледяному холоду.
        Новые товарищи Джона, гардемарины в возрасте от тринадцати до тридцати лет, сперва обращались с ним пренебрежительно, а один-другой даже взяли манеру на каждом шагу задирать его. Однако Джон неизменно давал отпор и теперь уже более или менее влился в их шумную и буйную компанию, но близких друзей себе не завел и держался всё больше в сторонке. Он понимал — подобная нелюдимость не придает ему популярности, но ничего не мог с собой поделать.
        Он отчаянно скучал по Кит. По двадцать раз на день он ловил себя на желании немедленно поделиться какой-то пришедшей в голову мыслью, пересказать чью-нибудь смешную шутку, которая непременно понравилась бы и ей, или же, наоборот, вместе с ней осудить какую-то явную несправедливость. Время от времени друзьям удавалось встречаться, ускользнув вечером на полубак — но возможность предоставлялась удручающе редко. Мистер Кэтскилл бдительно следил за Кит и не выпускал ее из лазарета, где к тому же наступило очень напряженное время: на корабле вспыхнула лихорадка, так что лазарет наполнился стонущими и мечущимися в бреду моряками. Каждый вечер Джон в одиночестве мерил шагами палубу и, когда свистали отбой, возвращался в отсек гардемаринов вконец озябший и в самом скверном расположении духа.
        И Джону, и всем остальным членам истосковавшейся измученной команды уже казалось, что они так навек и останутся курсировать взад-вперед по французским прибрежным водам, пока по Европе гремит великая война, а другие корабли королевского флота бороздят моря, сражаются в славных битвах, завоевывают трофеи и покрывают себя славой.
        Но одним холодным ветреным утром в начале января всё вдруг переменилось.
        — Вижу корабль!  — закричал впередсмотрящий на мачте.
        Джон, который в тот миг передавал поручение мистеру Эрскину на нижней палубе, услышал, как на верхней всё заходило ходуном — команда разом ринулась к борту, чтобы посмотреть собственными глазами. К тому времени, когда он наконец смог подняться, кругом всё словно гудело от слухов и догадок. На горизонте насчитывался уже не один парус, не три и не пять, а целых тридцать! И то и дело появлялись новые. Капитан Баннерман, припав к подзорной трубе, вышагивал взад-вперед по полуюту.
        — Да это ж целый флот,  — промолвил рядом с Джоном один из матросов, закрывая глаза от солнца покрытой татуировками рукой.  — Знать бы еще, кто его послал.  — Господь Бог или сам дьявол? Если это лягушатники, то уже к вечеру мы все будем распевать вместе с русалками гимны морскому царю.
        Джон, привыкший к пустынному простору морей, потрясенно следил, как весь день на горизонте точно из ниоткуда возникали корабль за кораблем — и плыли к ним. Очень скоро стало ясно, что флот английский, и все с замиранием сердца ждали команду поднять паруса и присоединиться к нему, но лишь с растущим отчаянием и досадой глядели, как корабли один за другим величественно проплывают мимо.
        — Я видел две сотни грузовых судов, множество фрегатов и больше десятка больших линейных кораблей вроде нашего,  — промолвил Джейбез мистеру Таусу, когда они стояли неподалеку от Джона на палубе, подняв воротники, чтобы защититься от резкого северо-восточного ветра.  — Что вы по этому поводу думаете, мистер Таус?
        — А думаю я, дружище Джейбез, что происходит что-то серьезное, и ежели корабельные наши пушечки окажутся не в наилучшем порядке, то полетят чьи-то головы, а наши с тобой в первую очередь.
        — Это вы насчет генеральной инспекции пушек речь ведете, мистер Таус?  — протянул Джейбез, пару минут обдумав слова командира.
        — Именно что, Джейбез. Так что посади свою глупую птицу куда-нибудь от греха подальше и заставь-ка артиллерийскую прислугу попрыгать.
        Над морем спускались ранние зимние сумерки, горизонт размылся, превратившись в смутную серую полосу, когда от огромного флота вдруг отделился один фрегат и проворно заскользил к «Бесстрашному». Часом позже на борт корабля поднялся молоденький лейтенант в новехонькой, с иголочки, форме и с грудой бумаг под мышкой. Он исчез в каюте капитана Баннермана, и следующие полчаса по палубам начали ходить самые безумные слухи.
        Джон, поднявшийся наверх посмотреть, что происходит, заметил Кит, которая, улучив редкую минутку свободы, вышла подышать свежим воздухом.
        — Что это?  — спросила она, с изумлением глядя в последних лучах дневного света на белые паруса, заполонившие весь горизонт.
        — Скоро узнаем. Вот с того фрегата на борт поднялся какой-то офицер. Он сейчас у капитана. Наверное, привез приказы.
        Девочка поежилась.
        — Похоже на начало большого наступления. Наверное, идут к Испании. Скоро будет большое дело.
        — Думаешь?  — Джон разулыбался от радости.  — Надеюсь, и мы в стороне не останемся. А то, если мы тут проторчим еще недельку-другую, изнывая от безделья, команда взорвется как вулкан.
        В ответ на этот энтузиазм Кит покачала головой, но всё же улыбнулась Джону.
        — А ты отчего такая довольная?  — спросил он.
        — Сегодня мой день рождения.
        — Твой день рождения? Уже сегодня?
        — Да. Мне четырнадцать. Я своего добилась, Джон! Я всё это время пряталась, а теперь наконец свободна!
        Я вырвалась из-под власти моего дяди. Мне больше незачем прятаться и таиться.
        — Что ты имеешь в виду? Что ты задумала?
        — Ты же прекрасно знаешь, что я должна сделать!  — Она пылко поглядела на друга.  — Мне надо придумать способ вернуться на берег. Отправиться в Бордо, в Жалиньяк — и предъявить свои права на наследство моего отца Я нужна там, Джон.
        — Ты же не можешь вот так просто взять да покинуть корабль,  — резко заявил Джон.  — Как ты сойдешь на берег?
        — О, не думаю, что с этим возникнут какие-то затруднения. Капитан Баннерман спит и видит сплавить меня. Он, конечно, терпел меня всё это время, но я-то видела, как он мрачнел всякий раз, как только я попадалась ему на глаза. Я хочу попытаться сегодня как-то переговорить с ним и попросить, чтобы он отправил меня на берег — но теперь, когда кругом такое творится, мне к нему и близко не подойти.
        — Выходит, ты собиралась вот так сразу и уехать? А я-то думал, ты захочешь хотя бы попрощаться.
        Голос Джона срывался от обиды.
        Кит взяла его за руку, но тут же отодвинулась и огляделась, проверив, не заметил ли кто.
        — Джон, я не видела тебя всю неделю. Постоянно пыталась улизнуть хоть на минуточку, но мистер Кэтскилл с меня глаз не сводил. Он охотится за мной, как кошка за мышкой. Я его просто ненавижу! Знал бы ты, что он за человек…
        — Что ты имеешь в виду? Он не… не трогал тебя?
        — Он постоянно подходит ко мне слишком близко, почти вплотную. И он такой плохой врач. На больных ему наплевать. Ты просто не представляешь себе, что это такое.  — Никогда еще Джон не видел девочку настолько несчастной. Куда подевалась ее обычная жизнерадостность? Он не знал, что и сказать.  — Это было… мне было… я бы сошла с ума, если бы хоть изредка не виделась с тобой.
        Джон почувствовал, как краснеет, и ужасно смутился.
        — Со мной то же самое! Если бы я только мог тебе рассказать! Кит, я знал, что ты должна рано или поздно вернуться домой, но, понимаю, что когда уедешь, Кит…
        — Письма! Саймон Шеллинг! Майкл Флинн! Паско Пеналигон! Джон Барр!
        Джон даже не обратил внимания на вышедшего на палубу лейтенанта со стопкой писем в руках, но звук его собственного имени заставил мальчика резко обернуться.
        — Письмо? Мне?
        Лейтенант швырнул ему маленький конвертик, и Джон, поймав его, вскричал он изумления, узнав мелкий, изящный почерк отца.
        — Отправлено из Шотландии.  — Сердце в груди так и подскочило от радости.  — Отец жив! И в безопасности! Не в море! Он вернулся домой!
        Перед мысленным взором мальчика с ужасающей ясностью пронеслось воспоминание о жуткой последней ночи в Эдинбурге, убийстве мистера Суини и ложном обвинении, из-за которого они с отцом вынуждены были бежать в Лейт.
        А вдруг отец в тюрьме? Вдруг осужден за убийство? А вдруг, пока письмо шло сюда, отца уже казнили?
        Джон оглянулся, ища взглядом Кит, но девочка уже ускользнула прочь. Дрожащими руками он вскрыл конверт.
        И вот что прочитал:.
        Возлюбленный мой сын Джон!
        Сие послание несет к тебе на крылах глубочайшую любовь твоего отца, который вконец извелся от тревоги за тебя и едва смеет надеяться, что письмо найдет тебя. Бедное мое дитя, я даже не знаю, жив ты или же мертв, не канул ли в пучину моря, не изувечен ли в какой-нибудь страшной битве и не выброшен ли, несчастный одинокий, на чужой и далекий берег.
        В груди моей живет одно лишь желание, сильнее которого еще не знал этот мир: хоть раз увидеть тебя снова и сжать тебя в объятиях.
        С тех пор как мы расстались в тот горестный день, когда нас с тобой при столь ужасных обстоятельствах оторвали друг от друга, я претерпел немало злоключений и подвергался лишениям и унижениям слишком многочисленным, чтобы их тут перечислять. Довольно будет сказать, что моя служба на борту «Великолепного» не была оценена по заслугам необразованным капитаном и закончилась тем, что два месяца назад меня бесславно отправили на берег в Ярмуте, уведомив, что более флоту мои услуги не нужны. В лицо мне были брошены самые оскорбительные замечания касательно меня лично, а также моих умственных способностей — но об этом я лучше гордо промолчу.
        Ты будешь рад узнать, дорогой мой мальчик (если только получишь это письмо), что фортуна, столь долгое время неласковая к нашему несчастному семейству, вроде бы начинает оборачиваться к лучшему. Негодяя Несмита больше нет. Воспламененный, как то за ним водилось, избытком крепких напитков, он позволил себе лишнего и ввязался в драку, в которую ему бы лучше было не ввязываться. Противник оставил его с проломленной головой в том самом переулке, где мерзавец столь подло убил бедного мистера Суини. Мистер Несмит так и не оправился после этого происшествия.
        После его смерти на свет Божий всплыло множество нелицеприятных фактов касательно его образа жизни, мошенничества, грязной игры, коварств и прочих гнусностей. В результате же с меня были сняты все обвинения. Его дружок Крич и их презренный сообщник мистер Халкетт скрылись из Эдинбурга, и их не видели там уже много месяцев, а потому они не могли снова затуманить око правосудия. Говоря вкратце, обман был раскрыт, порок повержен, а Лакстоун снова возвращен нам.
        Из этого-то любимого нами обиталища я и пишу сейчас тебе, сидя в гостиной перед ярко пылающим камином.
        Однако радость моя от возвращения родного гнезда ничто пред горем разлуки с тобой, милый мой сынок. О, где ты, где ты? Жив ли ты еще? Не забыл ли того, кто любит тебя больше всех на свете?
        Если это послание достигнет тебя, пошли хоть строчку — хоть слово!  — дабы облегчить тревоги того, кому ты дороже жизни, твоего любящего отца.
        Пока Джон читал это письмо, «Бесстрашный» словно растаял, отступил куда-то далеко-далеко. Вместо качающейся под ногами палубы мальчик снова стоял на зеленом обрыве над Лакстоуном, вдыхая запах дымка, что вился над трубой старой башни. В ушах звучал голос отца, а сердце переполнялось от счастья.
        Внезапно его вернул к действительности резкий свисток боцмана и хриплый властный голос:
        — Свистать всех наверх! Поднять паруса!

        Глава 36

        Все следующие дни Джону не выпало ни одного случая поговорить с Кит. «Бесстрашный», так долго несший службу в полном одиночестве, влился в огромный флот, что на всех парусах несся к северо-западной оконечности Испании. У мальчика и минутки свободной не бывало.
        — Порт Корунья, вот куда мы идем,  — сообщил мистер Эрскин собравшимся вкруг него гардемаринам.  — Это важнейшая спасательная миссия за всю войну. И будем же молить Бога, чтобы мы успели вовремя.
        Британская армия, объяснил он, вместе с испанскими союзниками пыталась вытеснить французов из Испании. Но французы взяли верх, так что англичане находились теперь в самом бедственном положении. Отряды Бонапарта теснили их всё дальше и дальше на север. В условиях крайне суровой зимы, нехватки провианта и теплого обмундирования, а также вспыхнувших в лагере болезней британские солдаты — в лохмотьях, зачастую раненые — отступали по самым суровым и малонаселенным частям Испании к Корунье, а французы следовали за ними по пятам.
        — Если мы не успеем вовремя взять их на корабли,  — сказал мистер Эрскин притихшим гардемаринам,  — наши бедные отважные солдаты будут разрезаны на куски. Так возвращайтесь же к своим обязанностям и неустанно подгоняйте этих распроклятых ленивых скотов.
        Атмосфера на борту «Бесстрашного» разительно переменилась. Смертельная скука блокады сменилась азартом соревнования — могучий корабль старался обогнать армаду кораблей и первым достичь испанского побережья. Мятежный ропот утих, все жалобы были забыты — каждый работал в полную силу.
        Стоя на носу корабля, Джон почувствовал, как сердце его наполнилось гордостью, когда «Бесстрашный» на всех парусах влетел наконец в гавань Коруньи в числе первых десяти кораблей. Гордый форштевень резал высокие волны, флаги и вымпела струились по ветру.
        Был вечер, свет короткого зимнего дня уже угасал. Мучительно напрягая глаза, Джон смотрел на берег. Залив изгибался плавной дугой, по одну сторону высился форт Коруньи, к которому жался сам город. Предместья растянулись по всему берегу.
        Даже с такого расстояния, около мили, Джон видел, что всё так и кипит оживлением. На самом берегу хаотически носились всадники, а на склонах пологих холмов за городом мальчик различал толпы солдат и скопища орудий. Когда «Бесстрашный» подплывал к городу, последний луч света сверкнул на стали пушек и колесах военных фургонов, озарил с тревожным ожиданием устремленные на корабли бледные лица солдат. До слуха матросов донеслись нестройные радостные крики, которыми несчастные встречали появление из-за мыса каждого нового паруса.
        Едва «Бесстрашный» успел встать на якоря, как на воду были спущены первые шлюпки. Они не успевали даже коснуться днищем песка, а измученные солдаты уже брели к ним по мелководью, таща на спине раненых. Бережно опустив несчастных в лодки, те, кто мог еще стоять, брели обратно за следующими.
        К Джону подлетел один из младших офицеров.
        — Я искал вас,  — пропыхтел он.
        — Мне тоже ехать на берег, сэр?  — спросил Джон, всей душой желая оказаться полезным.
        — Нет. Капитан Баннерман ждет вас у себя в каюте.
        У Джона зашевелились волосы на затылке от обычной острой смеси легкой тревоги и нетерпеливого волнения. Взбежав на квартердек, он постучался в двери капитанской каюты.
        — Ага, мой мальчик, заходи!  — добродушно приветствовал Джона капитан Баннерман из глубины удобного кресла у стола. Рядом сидел мистер Эрскин, а в нескольких шагах — тут пульс Джона участился — стояла Кит, зарывшись пальцами босых ног в мягкий ворс ковра.
        — Превосходно, превосходно,  — начал капитан, надувая щеки.  — Итак, к делу. У нас мало времени. Не до пространных объяснений. Нужно выполнить особое поручение. Жизненно важное для интересов всего государства. Требуются добровольцы. Задание сопровождается определенным риском. Я достаточно ясно выразился?
        Кит с Джоном обменялись недоуменными взглядами.
        — Не совсем, сэр,  — ответил Джон.
        — Нельзя ли чуточку пояснее?  — попросила Кит.
        — Позвольте объяснить мне, капитан,  — непринужденно вмешался мистер Эрскин.
        — Давайте, давайте, мой дорогой, только побыстрее. Чертовски много дел. Надо поднять на борт наших кораблей двадцать тысяч человек, а если французы успеют расставить по тем холмам пушки до того, как мы снимемся с якоря, они разнесут всех — и нас в том числе — в щепка.
        — Да, сэр. Я буду краток. Джон и Кит, слушайте во все уши. Мы намерены отправить вас на особое задание. Вы можете не соглашаться, но если согласитесь, окажете огромную и важную услугу правительству Его величества и всей британской нации.
        — Да-да, Эрскин. Это они уже поняли. Переходите к сути,  — не выдержал капитан Баннерман.
        — Безусловно, сэр. Всё дело в том, что «Бесстрашный» получил новый приказ. Как только эвакуация армии завершится и мы отвезем солдат в Портсмут, нам предстоит эскортировать несколько английских кораблей, везущих крайне ценный груз с Ямайки в Портсмут. «Бесстрашный» будет сопровождать эти суда, дабы защитить их от вражеских атак.
        — Понятно, сэр. Можно спросить?..  — начал было Джон.
        — При чем тут вы?  — прервал его мистер Эрскин.  — Наберись терпения. У нас есть причины считать, что французы получили информацию об этих судах и драгоценном грузе, который они везут. Поэтому велика вероятность того, что в Атлантике мы будем атакованы вражескими кораблями. Британский флот сейчас и так занят на пределе возможностей. Адмирал уведомил нас, что не сможет выделить более ни единого военного корабля на выполнение этой задачи и что «Бесстрашному» предстоит нести караул в одиночку.
        Кит кашлянула. Решив, что она собирается заговорить, мистер Эрскин предупреждающе вскинул руку.
        — Наибольший шанс для нас выполнить поручение, не подвергнувшись при том нападению, это подсунуть противнику ложную информацию, чтобы сбить его со следа и направить его корабли в другую сторону. Если французы поверят, будто этот драгоценный груз отправлен с Ямайки не в Портсмут, а в Бомбей, вокруг мыса Доброй Надежды, то поплывут к югу, чтобы перехватить нас в Бискайском заливе, открыв нам тем самым беспрепятственный путь через Атлантику.
        — Снова шифровальная книжка,  — осенило Джона.  — Если бы мы могли написать кодом ложное сообщение и как-то подложить его французам…
        Мистер Эрскин покачал головой.
        — Мы обдумали этот вариант, Джон, но отказались от него. Подумай сам. От кого бы предположительно было это сообщение — и кому адресовано? Мы же не знаем. У нас нет никаких данных о цепи шпионов во французском лагере. Мы знаем лишь нескольких людей, посвященных в тайну кода. Если они получат сообщение от кого-то неизвестного, то сразу же заподозрят фальшивку и задумаются, не попал ли код в наши руки. Тогда они сразу сменят шифр — и наше величайшее преимущество будет утрачено.
        Громкий рокочущий звук возвестил, что капитан Баннерман собирается что-то сказать.
        — Не выдам государственной тайны, если открою вам,  — прогудел он,  — что последняя депеша из Лондона уведомляла меня, что знание французского шифра уже сослужило нашей разведке крайне хорошую службу. Несколько важных сообщений из Мадрида в Париж…
        — Именно, сэр…  — прервал его мистер Эрскин, предостерегающе хмурясь.  — Подробности, думаю, они вполне могут представить и сами.
        — Но, сэр,  — вмешалась Кит, наморщив лоб,  — если вы не собираетесь передавать вашу информацию посредством кода, то как тогда?
        — Остается только одно, моя дорогая, через особого гонца, который сможет лично сообщить французам ложную информацию.
        Глядя на мистера Эрскина, Джон так и не смог прочесть выражение его обезображенного лица.
        — Не понимаю,  — покачала головой Кит.  — С какой стати французам верить нашему гонцу?
        — Ну разумеется, они не должны думать, что это наш гонец,  — отозвался мистер Эрскин.  — Тот, кому мы доверим это поручение, должен в совершенстве говорить по-французски и убедить наших противников в том, что владеет подлинной информацией из самых надежных источников. Он должен пробиться к командованию и заставить всех поверить, будто он точно знает, куда поплывут корабли с ценным грузом.
        Наступила короткая пауза Кит пристально глядела на мистера Эрскина, и Джон с некоторым даже испугом заметил, что на губах девочки появилась так хорошо знакомая ему дерзкая улыбка.
        — Почему вы всё время говорите «он», мистер Эрскин?  — Она обращалась к первому помощнику куда отважнее, чем посмел бы любой обычный матрос.  — Ведь явно же вы предполагаете, что это задание как раз для меня и что отправлюсь с этой информацией во вражеский лагерь именно я. Вы хотите, чтобы я высадилась на берег, пробралась во французский лагерь, уговорила бы отвести меня к самому главному генералу — и передала бы вашу фальшивку.
        Мистер Эрскин ничего не ответил — лишь тихонько склонил голову в знак согласия.
        — Но, сэр!  — не выдержал Джон.  — Это же просто немыслимо! Нельзя просить от Кит невозможного! Подумайте, сколько там всяких опасностей ей грозит — даже от солдат нашей же собственной армии. Отправьте лучше меня, сэр! Я сумею пробраться через ряды. Я…
        — А никто и не говорил, что задание не опасно,  — прорычал капитан, не обращая внимания на Джона и грозно косясь на Кит.  — Вопрос только, хватит ли вам пороха, мисс? Вы должны понять, что если отважитесь, то сильно уменьшите риск для всех, кто находится на борту «Бесстрашного».
        Кит напряженно думала, легонько хмурясь от сосредоточенности.
        — Если бы я оделась девушкой — и не просто какой-то селянкой, а благородной дамой — и через британскую армию меня бы провел кто-нибудь из своих… и если бы мне повезло встретить на той стороне какого-нибудь достойного французского офицера… да, думаю, тогда бы все удалось. Для женщины такая задача даже безопаснее, чем для мальчика. Мальчишку любой пикет остановит — и пристрелит не задумываясь. Кроме того, женщине куда легче получить доступ к генералу. Я даже знаю уже, как разыгрывать эту роль.  — Похоже, она уже забыла про присутствующих и просто говорила вслух, прикидывая сама для себя, как ей следует поступить.  — Как мадам Монсегар. Да, я бы скопировала мадам Монсегар.  — Внезапно, словно бы очнувшись, она вскинула глаза на мистера Эрскина.  — Но как мне убедить французов отнестись к моим словам серьезно? Как внушить им, что я и правда располагаю важной информацией?
        — Мы придумали правдоподобную причину, как вы попали на борт «Бесстрашного»,  — промолвил мистер Эрскин.  — Последний раз вас видели на балу в Бордо, в присутствии самой императрицы, где вы произвели настоящий фурор сначала своим неожиданным появлением, а потом драматическим исчезновением. Должно быть, все там гадали, что же с вами сталось и где вы с тех пор пропадали. Я бы предположил, моя дорогая, что, бежав с бала, вы волею злой судьбы попали в лапы шайке разбойников и контрабандистов (которых, как мы отлично знаем, в Бордо пруд пруди). Они надеялись через некоторое время потребовать за вас богатый выкуп. Однако, по счастью, суденышко, на котором вы томились в заточении, было захвачено английским военным кораблем, «Бесстрашным». Представители флота Его величества обходились с вами в высшей степени достойно и учтиво, ибо мы не воюем с женщинами, пусть даже и гражданками враждебного нам государства. Вот так и вышло, что, гостя на борту «Бесстрашного», вы случайно услышали беседу, не предназначенную для ваших ушей, и узнали из нее, что «Бесстрашный» скоро должен отправляться в Индию, конвоировать
суда с каким-то очень богатым грузом. Во время суматохи и хаоса в порту Коруньи вы воспользовались случаем бежать с «Бесстрашного» и, всей душой желая вернуться во Францию, кое-как пробрались через ряды британских солдат. Вы понимаете, что невзначай стали обладательницей крайне важной информации, а потому честь велит вам немедленно сообщить тайну французским властям.
        — О да!  — просияла Кит.  — Превосходная история. Да, такое я запросто расскажу.
        — Вы понимаете, Катрин,  — мягко продолжил мистер Эрскин,  — что, покинув нас и прорвавшись через позиции английских солдат во французскую армию, вы уже не сможете вернуться на «Бесстрашный»? Вам придется довести роль до конца и вернуться домой в Бордо.
        Катрин бросила быстрый взгляд на Джона, но тут же отвернулась.
        — Именно этого я и хочу,  — отозвалась она.  — Вернуться домой.
        — Чудесно. Великолепно. Молодец,  — снова подал голос капитан Баннерман.  — Тогда ступайте. Можете считать, что вы из флота уволены. Признаться, кто-кто, а я этому рад. Крайне неуставные обстоятельства, но мы смогли выйти из всей этой истории с честью, без всяких там скандалов и истерик. Женщины на корабле… хм! Всё, умолкаю. Мистер Эрскин, прошу вас, распорядитесь насчет эвакуации орудий…
        — Прошу прощения, сэр,  — прервала его Кит.
        — Да, девочка? Что еще?
        — Правильно ли я поняла, что Джон Барр будет сопровождать меня, сэр, через английские позиции? Пока я не окажусь в виду французской армии?
        Капитан поднял густые брови.
        — Ну разумеется. А зачем же еще он здесь? Мистер Барр проводит вас за позиции британской армии, после чего вернется обратно на корабль. Дальше вы уж сама как-нибудь.
        — Сэр, но я должен провожать ее всю дорогу,  — возмутился Джон.  — Я не могу отправить ее одну-одинешеньку в самую гущу солдат! Давайте я снова притворюсь ее лакеем, слугой. Тогда я сумею ее защитить, если…
        — Подумай сам, Джон. Подумай,  — перебил его мистер Эрскин. Щека со шрамами у него судорожно подергивалась.  — Мадемуазель де Жалиньяк будет куда в меньшей опасности, если поедет одна. Твое присутствие мгновенно возбудит подозрения. Молодой человек с типичным моряцким загаром, да еще и говорит только по-английски — да ты сразу же испортишь всю игру. В тебе с первого взгляда узнают моряка, притом английского.
        Джон пристально поглядел на первого помощника.
        — Наверное, вы правы,  — убито произнес он после долгой паузы.
        — Прав? Боже ты мой, ну конечно, он прав!  — раздраженно рявкнул капитан Баннерман.  — Черт побери вашу дерзость. «Наверное», старший офицер прав, подумать только — «наверное»! В жизни ничего подобного не слыхивал! А теперь проваливайте, вы, оба, и… и да увенчается ваша миссия успехом.
        Мистер Эрскин вывел Кит и Джона из каюты. Он улыбнулся Кит и, к великому удивлению девочки, вдруг взял ее руку и поцеловал.
        — Я восхищаюсь вами, мадемуазель. Вы девушка редкой стойкости, отваги и силы духа! Рискну предсказать вам большое будущее. Не будь я нищим моряком, довольно старым, да еще обезображенным, думаю я бы… однако же оставляю вас заботам мистера Барра. И не испепеляйте меня взглядом, юный Джон. Катрин, проститесь с мистером Кэтскиллом, возьмите ваше женское платье и будьте готовы отбыть через час.

        Глава 37

        Уже стемнело. Торопясь убраться туда, где бы их не слышал часовой под дверьми капитанской каюты, Джон и Кит отошли в тихий уголок на квартердеке. С моря дул леденящий ветер, друзья дрожали от холода, но почти не замечали этого.
        — Ты вовсе не обязана соглашаться.  — От волнения Джон тряхнул Кит за руку куда сильнее, чем собирался.
        Девочка осторожно высвободилась.
        — Именно что обязана. Разве не понимаешь? Это мой единственный шанс вернуться в Жалиньяк. Когда «Бесстрашный» уйдет сопровождать корабли с важным грузом, то может уже и вовсе никогда не вернуться к берегам Франции. Пройдут годы, пока мне снова выпадет случай попасть домой. И подумай, Джон, что будет, если я откажусь? Вдруг французы нападут и завяжется бой? Сколько людей с «Бесстрашного» погибнет? Кто из наших друзей? Том? Джейбез? Мистер Эрскин? Дейви? Ты?
        — Только не Дейви,  — попытался улыбнуться Джон.  — Ему гадалка нагадала, что он будет жить вечно.
        — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Если кто-нибудь из них погибнет, я не вынесу сознания, что могла как-то предотвратить это.
        Они жались друг к другу под порывами холодного ветра Джон слышал, как Кит стучит зубами. Так хотелось обнять ее, защитить от стужи, но Джон знал, что часовой у каюты не спускает с них глаз.
        — На моем месте ты бы сделал то же самое, Джон, ведь правда же? Потому что так — правильно.
        Он неохотно кивнул;
        — Да. Да, наверное, и я бы согласился.
        Он хотел сказать еще многое, хоть как-то выразить словами всё царившее на душе смятение, всю бурю чувств, что раздирала его, но тут один из военных моряков на палубе откашлялся и затопал ногами, согреваясь. Он оказался куда ближе, чем думал Джон.
        — Да и потом,  — Джон услышал в голосе Катрин улыбку,  — только подумай, что за приключение!
        Он набрал в грудь побольше воздуха. Если Кит такая смелая, то и он не отстанет.
        — Не волнуйся. Я больше спорить не буду. И помогу тебе всем, чем только смогу.
        — Спасибо.  — В голосе девочки звучало нескрываемое облегчение.  — А теперь мне надо вернуться в лазарет. Не знаю, как быть с одеждой. У меня ведь только и есть то бальное платье из Бордо. В нем я за две минуты замерзну насмерть.
        Они спустились с квартердека на пушечную палубу, на которой сейчас буквально свободного места не осталось. Повсюду были свалены груды военных принадлежностей. Изможденные солдаты — иные с окровавленными повязками на головах, иные с рукой на перевязи, все в лохмотьях и изодранных грязных сапогах — сидели, прислонившись спиной к переборкам, или просто лежали прямо на голых досках.
        Кавалерийский офицер в сапогах со шпорами стоял на коленях подле одного из стонущих страдальцев и подносил к его губам флягу с водой.
        Глаза Джона сузились при виде плотного плаща, который офицер сбросил с одного плеча, чтобы высвободить руку. Подождав, покуда кавалерист выпрямится, мальчик подошел к нему.
        — Прошу прощения, сэр.
        Офицер повернулся, и Джон был поражен, увидев, как тот бледен и изнурен. Щеки кавалериста ввалились, глаза запали, но сверкали таким счастьем, что Джон даже отступил на шаг.
        — Да, да, дорогой мой,  — лихорадочно проговорил офицер, хватая мальчика за руку.  — Чем могу служить.
        — Я… у меня к вам немного странный вопрос,  — начал Джон, выбитый из колеи жаром собеседника.  — Мне нужно… видите ли, по некоторым обстоятельствам мне нужно купить у кого-нибудь теплый плащ, вот как у вас. Не для меня, а… для одного человека Может, вы случайно знаете кого-нибудь, кто бы мне продал…
        Офицер уже расстегивал цепочку на воротнике. Торопливо сбросив плащ, он сунул его в руки Джону.
        — Он ваш. Берите. Нет-нет, и слушать ничего не хочу. Если бы вы только знали, как вся наша злополучная армия мечтала об этой дивной минуте — когда мы увидели ваши прекрасные корабли, наши английские корабли, такие величественные, такие сильные… Они входили в гавань, а мы знали: это идет наше спасение…  — Он умолк, и Джон, к величайшему своему смущению, увидел, что в глазах офицера блеснули слезы.  — Мы в безопасности тут, в этих деревянных стенах, и здесь тепло, и есть еда…
        — Но я же должен хоть заплатить…  — растерянно проговорил Джон.
        — Заплатить? Дорогой мой, вы хоть посмотрите на этот плащ. По меньшей мере три дыры от пуль… прореха от удара сабли… низ весь в грязи… вот тут подпалина… а шелковая подкладка вконец истрепалась. Я бы постыдился показаться в нем в Лондоне. В Гайд-парке вокруг меня собралась бы целая толпа насмешников. Нет-нет, уж каков он есть, но он ваш.
        Раненый на полу снова застонал. Офицер присел и поднес флягу к тонким запекшимся губам бедняги.
        — Не стони, Карзон, славный мой товарищ. Теперь ты в безопасности, слышишь? И тебя даже накормят. Накормят! Меня со всей ответственностью заверили, что обед из — что там едят моряки?  — солонины и горохового супа будет подан прямо-таки незамедлительно. Так что теперь умирать не стоит. Держись!
        Джон помешкал рядом еще несколько секунд, а потом пошел прочь.
        «Да и всё равно у меня же денег нет ему заплатить»,  — запоздало сообразил он.
        В темноте и царившей на корабле сутолоке шуме и столпотворении, когда к борту то и дело подваливала еще одна шлюпка с оравой оборванных, усталых и раненых солдат, их ружьями, амуницией и прочим, и прочим, никто и внимания не обратил еще на одного гардемарина, спускающегося по штормтрапу «Бесстрашного» в пустой ялик. Никто даже не глянул на тонкую фигурку, с головой укутанную в плащ, что проворно скользнула за ним следом. Матросы в ялике налегли на весла, и крохотное суденышко заскользило к берегу, где уже ждала посадки очередная группа солдат.
        Пробравшись через толпу на пляже, Джон и Кит оказались под стенами гавани.
        — Подожди здесь,  — сказал Джон.  — Тут тебя никто не заметит. А я пока огляжусь, куда нам двигаться дальше.
        Катрин спряталась в самую глубокую тень.
        — Да, ступай. Я буду ждать тебя здесь.
        Джон зашагал вдоль берега, вертя головой направо и налево, не зная толком, что же делать дальше. В слабых отсветах, которые падали на пляж из городских окон, всё равно было практически невозможно ничего разглядеть, но крики и стоны вокруг подсказали мальчику, что он забрел в толпу больных и раненых солдат. То и дело слабые руки хватали его за одежду, хриплые голоса умоляли принести воды.
        У этих и спрашивать не о чем, сказал себе Джон, содрогаясь. Они все уже полумертвые.
        Внезапный пронзительный, исполненный ужаса и муки вопль заставил мальчика остановиться. Из тьмы на него вылетело что-то огромное, черное, брыкающееся и встающее на дыбы. По пляжу мчался обезумевший от страха конь. Даже во тьме Джон различил два белых пятна закатившихся глаз несчастного животного, хлопья пены в оскаленном рту и растрепавшуюся гриву. Мальчик инстинктивно вытянул вперед руки, защищаясь — и случайно ухватился за поводья коня. Испуганное животное остановилось, но не успокоилось, а заплясало на месте, брыкаясь и лягаясь во все стороны.
        Джон без малейшего успеха пытался успокоить коня, когда из темноты на них выскочил какой-то кавалерист.
        — Ох, так ты его поймал,  — пропыхтел он.  — Спасибо, дружище. Не хочу я, чтобы это сделал кто-то иной, после всего, что мы с ним вместе прошли. Ну, Руфус, тихо, тихо. Стой смирно. Приятель, подержи его, покуда я заряжу пистолет.
        — Пистолет?  — Обеими руками вцепившись в поводья, Джон с трудом удерживал коня на месте.
        — Ну да. Пуля в голову. Последнее, что я могу для него сделать.
        — Но зачем? Зачем вы хотите убить коня?
        Незнакомец горько рассмеялся:
        — Да это вовсе не я хочу. Спроси у полковника, чтоб его черти в аду поджидали с раскаленной сковородкой. «Вы, говорит, ребята, по лодкам. Коней не брать. И французам не оставлять, нечего гадам такие подарки дарить. Пристрелите их, говорит. Да живо». Но кавалеристу-то конь, он ведь дороже родного брата. Мы с Руфусом столько сражений повидали. Ты и не поверишь, сколько раз он мне жизнь спасал.
        Он перехватил поводья коня и принялся что-то ласково нашептывать четвероногому другу срывающимся от горя голосом. Конь застыл и только дрожал всем телом.
        — Прости, Руфус, прости, старый друг,  — услышал Джон.  — Прости меня. Я обещаю, тебе не будет больна Уж лучше я, чем какой-нибудь мясник.
        Кавалерист отступил на шаг и дрожащей рукой поднял пистолет, направив дуло прямо в белую звездочку на лбу коня.
        — Нет, нет!  — Джон оттолкнул его руку.  — Мне бы как раз пригодился конь. Отдайте его мне. Мне… мне нужно кое-кого отвезти. Я не подумал об этом раньше, но конь — именно то, что нам надо.
        Кавалерист уставился на него во все глаза.
        — Ты возьмешь его? Возьмешь Руфуса? О, парень, если бы ты только знал…
        — Да, но послушайте.  — Джон лихорадочно соображал.  — Мне нужна помощь. Я возьму вашего коня, я спасу его, обещаю, но вы должны мне кое-что рассказать.
        Кавалерист прищурился.
        — Постой-постой. Наконец я тебя разглядел толком. Ты же моряк, верно? На что моряку лошадь? Что это ты затеял, мальчишка? Что хочешь сделать с моим Руфусом?
        — Он нужен не мне.  — Джон сделал шаг назад, потому что кавалерист угрожающе навис над ним, почти прижимаясь лицом к его лицу.  — Там… там одна девушка. Мне нужно отвезти ее. Вон туда.
        К его облегчению, кавалерист выпрямился и расхохотался:
        — Ого! Девушка, говоришь? Не слишком ли ты молод для подобных вещей, дружок? Выходит, правду про вас, моряков, говорят. Жена в каждом порту! Испанка, да? Хорошенькая небось.
        — Да. Да, она испанка. Я обещал — одному человеку — отвезти ее в деревню, откуда она родом. Но мне нужно знать — далеко ли французы? Ряды британских солдат — они далеко от города тянутся?
        Кавалерист всё поглаживал Руфуса по шее. Конь уже почти совсем успокоился.
        — Трудно сказать, морячок. Наши парни вон на том гребне, ближнем к городу. Вот и всё, что я знаю. Но они, увы, не в лучшей форме. Жалкое зрелище. А зачем…
        — Да, а французы?  — перебил его Джон.  — Где французская армия? Далеко ли?
        — Быстро нагоняет.  — Кавалерист не сводил глаз с коня.  — На день-два позади нас. Сдается мне, не более пяти миль. Они преследуют нас по дорогам, нападают из засад. Дикие злобные звери, вот кто они. Дикие злобные звери.
        По всему пляжу зазвучали выстрелы, разнеслось пронзительное ржание умирающих лошадей. Руфус прянул в сторону и снова принялся плясать на месте.
        — Бери его скорее. И иди отсюда, пока наш сержант не выяснил, что я не выполнил приказ,  — взмолился кавалерист. Он порывисто потянулся к коню и поцеловал рыжую морду.  — Ступай, милый мои, дорогой мой дружок! Я сделал для тебя всё, что мог.  — Он шагнул назад.  — Руфус, он у меня храбрый как черт. Под выстрелами и ухом не ведет. Только одного боится: воды. Если надо какой ручеек пересечь, верхом даже и не пытайся. Для меня еще он себя кое-как переборет, но ни для кого другого. Спешься и веди под уздцы. И разговаривай с ним поласковее, утешай. Ох, всё, не могу больше, надо идти!
        Он повернулся и, спотыкаясь, побрел прочь.
        Джон остался стоять посреди пляжа с конем в поводу, терзаясь сомнениями. Не напрасно ли он это затеял? Не легче ли было все-таки попробовать проделать весь путь пешком — в чужой, неизвестной стране, в темноте? А что, если конь слишком норовистый и сбросит Кит?
        — Сюда, Руфус,  — позвал он неуверенно и цокнул языком. К его облегчению, конь послушно двинулся следом за ним, аккуратно переступая и обходя лежавших на песке раненых.
        — Эй!  — закричал кто-то у него за спиной.  — Всех коней приказано застрелить! Ты слышал приказ!
        — Только не этого. Он реквизирован на нужды флота!  — крикнул в ответ Джон, стараясь придать голосу повелительности.  — Пойдем, Руфус. Сегодня нам предстоит долгий путь.

        Глава 38

        Узкие улочки были безнадежно забиты людьми, рвущимися к морю. Тяжелые телеги, боевые орудия, груды багажа… Джону казалось, им с Кит никогда не пробиться через всё это вавилонское столпотворение. О том, чтобы ехать верхом на Руфусе, и думать было нечего. Кит, которая страшно обрадовалась коню, вела его в поводу и он, совершенно успокоившись, охотно подчинялся девочке.
        — Пожалуй, без него нам было бы куда как легче,  — заметил Джон, когда Кит пришлось поспешно уводить Руфуса в первую попавшуюся арку, чтобы пропустить огромную пушку.  — Наверное, лучше его отпустить.
        — Нет!  — Девочке приходилось кричать, чтобы ее было слышно за оглушающим грохотом железных колес по каменной мостовой.  — Он погибнет, и вообще я уверена — он нам еще пригодится.
        Руфус всхрапнул и, точно всё понял, опустил голову на плечо новой хозяйки.
        Наконец им удалось выбраться из города. Они остановились на обочине спускавшейся с холмов дороги, глядя на бесконечные группы усталых солдат, что уныло брели к берегу.
        — Как ты думаешь, и куда теперь?
        — Не знаю, Джон закусил губу и поглядел наверх. На склонах холма мерцала длинная линия костерков — должно быть, солдаты, ждущие, пока им настанет черед двигаться к берегу, разожгли их, чтобы хоть немного согреться в холодную зимнюю ночь.
        — Наверное, это наши… но вдруг и французы,  — сказал Джон.
        — Те-то английские, точно,  — отозвалась Кит.  — Смотри вон туда. За ними. Дальше.
        Проследив, куда она показывает, Джон тоже различил вдали ряд куда более маленьких и тусклых огоньков.
        Мальчик невольно поежился.
        — Да. Вот это уже французы.
        Сейчас, в темноте, было совершенно невозможно понять, на каком именно расстоянии от них находятся французские огни и сколько времени потребуется Кит, чтобы туда попасть. Джон ощутил, как уверенность начинает изменять ему. А вместе с сомнениями навалилась и чудовищная усталость.
        — Давай найдем какое-нибудь местечко потише, отдохнем до утра,  — предложил он.  — Хоть будет видно, куда идем.
        — Да!  — признательно откликнулась Катрин.  — Наверное, уже совсем глубокая ночь. Скоро утро.
        Впереди сквозь мрак вырисовывались очертания какого-то строения. Ребята почти ощупью пробрались туда. Похоже, сарай или амбар. Тяжелая деревянная дверь была заперта, но с другой стороны, где стена защищала от ветра, обнаружился уютный и открытый сеновал.
        Кит завела Руфуса внутрь и привязала поводья к столбу, а сама, невероятно уставшая, села, прислонившись спиной к связке сена. Джон опустился рядом. Тут было чуть теплее, чем снаружи, на леденящем ветру, но всё равно короткая гардемаринская курточка и холщовые штаны плохо защищали от стужи. Джон потер руки, пытаясь согреться.
        — Смотри,  — застенчиво проговорила Кит.  — Плащ такой большой, что мы под ним оба поместимся.
        Расстегнув застежку, она набросила край плаща на плечи мальчику, а потом откинулась на солому. Джон последовал ее примеру. Плечом и рукой он чувствовал тепло маленького тела. Кожа девочки пахла свежестью.
        — Кит,  — прошептал он.
        Но в ту же секунду Руфус, задумчиво жевавший клок соломы, шумно вздохнул и зафыркал.
        — Ты что-то сказал?  — зевая, переспросила девочка.
        — Нет.
        Наступила долгая пауза.
        — Джон?
        — Что?
        — Знаешь, мне немного страшно. Не так, как перед балом, но всё равно… я боюсь.
        — Не надо. Я помогу тебе. Ты просто доверься мне.
        — А я и доверяю.  — В голосе ее он услышал улыбку.  — О, как я тебе доверяю.
        А еще через несколько секунд ровное дыхание девочки сообщило ему, что она уснула. Джон закрыл глаза и попытался тоже заснуть. Но сон не шел. Каждой частицей своего существа Джон остро сознавал, что она здесь, рядом. Последние несколько месяцев ему было не так уж сложно заглушать те чувства, что проснулись в нем еще давно, в Жалиньяке. В моряцкой одежде Кит почти стала снова мальчишкой, прежним другом и товарищем.
        «Но на самом деле всё совсем не так,  — сказал себе Джон.  — Она не Кит. Она — Катрин, и я люблю ее. И всегда буду любить».
        Он впервые осмелился признаться в этом хотя бы сам себе. И теперь чувствовал себя потрясающе счастливо — и необыкновенно глупо.
        «Она ни за что не должна об этом узнать. Нельзя себя выдавать. Не то она сочтет меня неуклюжим невежественным болваном».
        Джону хотелось повернуться и обнять девочку, но он не смел шевелиться из страха разбудить ее. Тепло ее руки, все так же безмятежно касавшейся его бока, постепенно просачивалось всё дальше, дарило спокойствие и уют.
        Джон сам не заметил, как задремал.

        Они проспали дольше, чем собирались, и когда наконец проснулись, солнце стояло уже высоко над горизонтом. Кит первой открыла глаза и села. А потом посмотрела на Джона и звонко рассмеялась.
        — В чем дело?  — сонно спросил он.
        — Ты такой смешной. Из волос солома торчит. Ты похож на пугало.
        Джон улыбнулся во весь рот. Так приятно было слышать в ее голосе эти дружески-шутливые нотки.
        — А сама-то, думаешь, на кого похожа?
        Поднявшись на ноги, девочка отряхнула подол. В этом смявшемся и потрепанном платье трудно было узнать прежний элегантный бальный наряд.
        — Жаль, мы не захватили ничего на завтрак,  — посетовала она.  — И как только я не подумала?
        — Зато я подумал.
        Порывшись за пазухой, Джон вытащил маленькую флягу и закутанный в тряпицу небольшой сверток.
        — Грог и корабельные сухари,  — пояснил он.  — Не бог весть что, но всё же лучше, чем ничего.
        Они быстро позавтракали.
        — Пожалуй, пора двигаться,  — промолвил Джон, отвязывая поводья Руфуса.
        Больше всего на свете ему хотелось остаться здесь, в этой крохотной гавани, и выбросить из головы мысли о скорой разлуке, но он знал: медлить нельзя.
        Поток людей и повозок почти иссяк, превратившись в узенький ручеек, так что наконец стало возможно идти вверх на холмы против общего течения. Солдаты, хотя хромающие и усталые, пребывали в отличнейшем расположении духа.
        — Эй, морячок!  — окликнул Джона один из них.  — Ты, кажись, не в ту сторону, а? Нас вовсе не надо забирать — мы и сами дойдем до ваших кораблей, времени терять не станем. Правда, ребята?
        Джон ответил им приветственной ухмылкой и зашагал дальше. К его радости, никто не проявлял ни малейшего интереса ни к Кит, ни к Руфусу.
        На гребень холма они выбрались только уже после полудня. По обе стороны от дороги, насколько хватало глаз, тянулись группки солдат, ждущих приказа отправляться вниз по дороге в Корунью, на корабли, которые отвезут их домой. Солдаты сидели, скорчившись, или лежали прямо на голой земле — иные съежившись в попытках согреться, иные — небрежно развалившись, закинув руки под голову и натянув шляпы на глаза. Никто не двигался, не говорил. От этой тишины, тяжко нависшей над несколькими тысячами человек, у Джона пробежал холодок по спине.
        А потом мальчик поднял голову и ахнул. Следующие холмы были куда ближе, чем казалось ночью,  — и по всему их гребню толпились солдаты. Много солдат. Многие тысячи. Как раз пока Джон онемело смотрел на них, ветер развернул флаг на высоком древке — и тот заплясал, явственно демонстрируя алую, белую и синие полосы французского знамени.
        — Они там,  — сказал Джон своей спутнице.  — Гляди.
        Кит ахнула.
        — Да.
        Неподалеку от них стояли два офицера. Один тревожно смотрел из-под ладони на вырисовывающихся на фоне неба французов, точно пытался их пересчитать. Другой тоскливо глядел на море, где сотни шлюпок, отсюда кажущихся совсем крохотными, деловито сновали туда-сюда, перевозя солдат с берега в безопасность на кораблях.
        — Они пойдут в атаку?  — окликнул их Джон.  — Будет сражение?
        Один из офицеров пожал плечами. Второй коротко рассмеялся.
        — Помоги нам Господь, если да,  — произнес он.
        Еще через час Кит и Джон находились на склоне извилистой длинной долины, отделявшей их от французов. Местность кругом была сплошь изрезана изгородями и низкими стенками, испещрена полями и фермами Джон и Кит стояли, неуверенно глядя вперед. Было бы безумием просто так взять и попытаться пройти это вот пустое пространство между двумя воюющими воинствами. Их бы немедленно атаковали.
        — А что мы будем делать, если начнется сражение?  — спросила Кит, стараясь не выдавать паники.
        Джон не ответил. Он видел, как по французским рядам пробежала зловещая рябь оживления,  — а теперь уже отчетливо различал выкрики и звуки горна, далеко разносящиеся в морозном воздухе. А потом, вдруг, с жуткой внезапностью, французские батареи открыли огонь.
        Кит вздрогнула и инстинктивно дернулась назад. Джон пригнулся и принялся оглядываться в поисках укрытия Руфус захрапел, прижал уши и принялся рыть копытом землю, словно ожидая горна, зовущего кавалерию в атаку.
        Усталые британские солдаты вокруг, еще мгновение назад лежавшие на земле недвижно, словно трупы, воспряли. Через минуту ранцы уже заняли положенное место на спинах солдат, оружие — в руках, кивера на головах. Англичане смеялись и перешучивались, проворно выстраиваясь в плотные, дисциплинированные колонны. Воздух звенел от лязга прикрепляемых к дулам штыков. Джон схватил Кит за руку.
        — Быстрее! Не то окажемся как раз посередине.
        Он яростно оглядывался по сторонам.
        — Вон! Внизу!  — крикнула Кит.  — Тот домик!
        Джон с первого взгляда убедился, что она права.
        Крепкие каменные стены крестьянского домика могли хоть как-то защитить их, если вокруг поднимется перекрестный огонь. Мальчик ринулся вниз по травянистому склону, продираясь через кусты и живые изгороди. Кит с Руфусом мчались за ним по пятам.

        Глава 39

        Крестьянское хозяйство, к которому они бежали, представляло собой всего-навсего маленькое скопление каменных построек. На двери жилого дома висел железный замок, окна были закрыты тяжелыми ставнями. Наскоро оглядевшись, Кит с Джоном поняли, что тут никого нет. Очевидно, хозяева бежали при подходе двух враждующих армий и увели с собой весь скот. Но дверь коровника осталась открытой.
        — Стены довольно крепкие,  — заметила Кит, заводя туда Руфуса.  — По крайней мере хотя бы каменные. Если начнут бомбардировать, хотя бы щепки летать не будут.
        В дальней стене коровника виднелось крохотное окошка. Метя подолом платья грязный пол, Кит подбежала туда и распахнула скрипучие ставни.
        — Джон! Смотри!  — ахнула она.
        Джон заглянул ей через плечо — и от лица у него отхлынула кровь.
        Склон перед ними был полностью скрыт колышущейся, живой массой людей. Тысячи за тысячами французских солдат, выстроенных плотными ровными колоннами, текли с вершины холма, с каждой минутой подходя всё ближе и ближе. За спиной у них ревели наполеоновские пушки, выпуская залп за залпом смертоносных ядер, которые сейчас, должно быть, сеяли смерть и смятение в выстроенных на склонах по другую сторону фермы британских войсках.
        — Мы прямо у них на пути,  — промолвила Кит, и Джон слышал, что она отчаянно пытается сдержать дрожь в голосе.  — Здесь оставаться нельзя. У нас ведь даже сабли нет.
        Волосы у Джона встали дыбом. Подбежав к двери коровника, он торопливо посмотрел на второй склон долины. Стена вокруг дома и полоса деревьев загораживали обзор, но мальчик различал вдалеке яркие вспышки — это английские батареи вели ответный огонь, прорезывающий колонны французов. А потом вдруг всё пространство вокруг фермы залилось потоком красных мундиров — это англичане ринулись навстречу французам.
        Отовсюду доносились крики и стоны раненых, отрывистые команды офицеров, треск и рокот мушкетного огня. Джон в мучительной нерешительности оглянулся по сторонам, а потом бросился обратно к Кит, которая всё так же как зачарованная стояла у окна, глядя на приближающихся французов. Что же делать? Остаться здесь и надеяться на то, что каменные стены защитят их? Или рискнуть и попытаться проскользнуть между двумя сближающимися армиями?
        Руфуса взволновал шум битвы. Конь встряхнул головой и тоненько заржал, роя землю копытом.
        Вокруг уже царило настоящее светопреставление. Атака англичан нарушила ровный порядок сплоченных французских рядов. Рассыпавшись на небольшие группки, враги яростно рубили и кололи друг друга с ревом, более всего похожим на рев диких зверей.
        Кит наконец отошла от окна и в полной растерянности выглянула в дверь.
        — Что же делать? Останемся тут? Или что?
        — Останемся,  — решился Джон, хотя голос его звучал куда увереннее, чем он себя ощущал.  — Да-да, пока лучше остаться.
        Громкий крик совсем рядом заставил их подпрыгнуть и обернуться. Двое солдат в драных килтах ворвались во двор. Завидев Джона с Кит, они остановились. Один просто замер, разинув рот, зато другой расхохотался:
        — Ну и горе-моряк! Чего ради ты слез с корабля и сунулся в самое пекло? И кто эта твоя хорошенькая подружка?
        Рванувшись вперед, он обхватил Кит за талию. Девочка забилась, пытаясь вырваться, но солдат лишь сжал ее крепче и нагнулся, чтобы смачно поцеловать ее в губы. Глаза Джону заволокла красная пелена. Как обезумевший, он бросился на обидчика, отчаянно молотя его руками и ногами. Ярость атаки застала пехотинца врасплох, он выпустил Кит и со злобным рыком обернулся к Джону, угрожающе опустив штык.
        Треск выстрелов буквально в двух шагах от коровника заставил всех опомниться.
        — Идем, Джимми!  — позвал второй солдат.  — Не до девчонок! Французы!
        А в следующий миг во двор со стены перелезли несколько французских солдат. Размахивая шпагами, они бросились на шотландцев. Джон хотел было затолкнуть Кит в коровник, в укрытие, но девочка уже заметила новую опасность. Над соломенной крышей коровника вились струйки дыма, над головой слышалось зловещее потрескивание.
        — Крыша, Джон! Пожар!
        Руфус тоже почувствовал запах дыма. До сих пор он просто был взбудоражен, теперь же испугался всерьез. Прижав уши к голове, конь рванулся в сторону, натянув поводья, и нервно задрожал.
        — Сюда, дружок. Тише, тише, мой хороший.  — Кит отвязала поводья.  — Давай, беги. Беги со всех ног — и удачи!
        Она занесла руку, собираясь хлопнуть жеребца по крупу и отпустить восвояси.
        — Погоди!  — остановил ее Джон.  — Не отпускай его, мы на нем сами сейчас поскачем. Это наш единственный шанс унести ноги!
        Он проворно подставил руки, чтобы девочка могла встать на них ногой, и подсадил ее на голую спину коня. Устроившись, Кит протянула руку ему, и Джон, в свою очередь вскарабкавшись, сел у нее за спиной.
        — Куда?  — обернулась к нему девочка.
        Джон изо всех сил старался понять, как будет лучше.
        — Вверх по холму. Туда, откуда будет видно, что происходит.
        Кит ударила пятками коня по бокам.
        Коровник уже полыхал вовсю. Руфус рванулся вперед, к воротам. Оглянувшись, Джон увидел, что двое шотландцев во дворе отчаянно дерутся с французами. Один из шотландцев как раз с душераздирающим криком вонзил штык в грудь нападавшего на него француза, который уже занес было клинок, чтобы разрубить противнику голову.
        Однако больше ничего увидеть Джону не удалось. Руфус уже выбежал за ворота и во весь опор несся по аллее. Выглядывая через плечо Кит, мальчик видел, что навстречу им выбегают новые и новые солдаты-горцы. Прямо у него на глазах многие из них падали, сраженные французскими пулями.
        — Мы мчимся из огня в полымя!  — крикнул Джон в ухо Кит.  — Сворачивай в поле, направо. Вот там за деревьями вроде бы пролом в изгороди.
        Кит послушалась. Теперь Руфус несся по высокой сухой траве. К концу поля земля шла под уклон, и Джон вдруг увидел, как блестит на солнце переливающаяся полоса — ручей.
        — Держись!  — крикнула Кит.  — Сейчас будем прыгать.
        — Нееет!  — завопил Джон.  — Он не…
        Но было уже поздно. Руфус тоже заметил ручей — и, вместо того чтобы перемахнуть ничтожную преграду одним легким прыжком, резко остановился и замер как вкопанный, впечатав передние копыта в землю Это произошло так внезапно, что Кит, не удержавшись, перелетела через голову коня, а Джон завалился набок и тоже упал.
        — Совсем забыл тебя предупредить,  — промолвил мальчик, поднимаясь и протягивая руку слегка оглушенной Кит.  — Он не любит воду.
        — Зато он спас нас. Гляди!  — Девочка показала вперед.
        По ту сторону ручья тянулся ряд деревьев, а за ними Джон с ужасом разглядел французских солдат — они молча бежали вперед, выставив перед собой штыки.
        — Мы бы влетели прямо в них,  — прошептала Кит.  — Молодец, Руфус.
        Чуть выше по течению ручейка виднелась маленькая рощица в углу между двумя каменными стенками, огораживавшими поле. Джон и Кит увидели ее одновременно и, не обменявшись ни словом, пустились туда. Руфус трусил за ними.
        — Там будет безопаснее,  — на бегу пропыхтел Джон.
        Каменные стенки обещали хоть какую-то защиту от шальных пуль, а сами деревья — укрытие. Можно было надеяться, что в пылу уже завязавшейся на поле стычки двух детей и коня всё же никто не заметит.
        — Руфус!  — Кит поглаживала коня по носу, стараясь успокоить его.  — Спасибо тебе за мои синяки! Они того стоили.
        Теперь, когда беглецы хотя бы временно оказались в относительной безопасности, Джона вдруг затошнило. Перед мысленным взором до сих пор стояла зловещая картина на дворе фермы: как брызнула кровь из груди французского солдата, когда ее пропорол штык шотландца.
        «Хорошо, что я не солдат,  — думал Джон.  — Я бы просто не смог. Не мог бы поглядеть человеку в лицо, а потом взять да убить его. На море всё совсем иначе. Когда стреляешь в корабль противника, самих врагов не видишь, а если надо брать на абордаж, всё равно всё происходит гораздо быстрее».
        — Что с тобой?  — спросила Кит.  — Какой-то ты зеленый.
        Джон поглядел на нее.
        — Да просто понял вдруг, что мне война не нравится, только и всего. Я не герой. Хотя никому, кроме тебя, наверное, признаться в этом не посмел бы. Все бы сказали, что я трус.
        — Трус? Ты?  — Девочка недоверчиво улыбнулась.  — Вот кто на самом деле трусиха, так это я. Ненавижу войну. Ненавижу! Как бы мне хотелось, чтобы всё это скорее закончилось!
        Руфус привязанный к стволу дерева, преспокойно жевал клок травы, не обращая ни малейшего внимания на шум битвы на соседнем поле. Правда, похоже, она начала потихоньку отдаляться. Почему-то вдруг ни с того ни с сего в голове у мальчика зазвучали слова капитана Баннермана, которые он слышал в первый свой день на борту «Бесстрашного»:
        «Вас, парни, привели сюда ради благородного дела. Чтобы вы послужили отечеству как верные и преданные сыны».
        Джон вздохнул. «Не так-то это легко. Я вот, к примеру, рад бы служить отечеству, но при том вовсе не ненавижу его врагов. Мне нравятся французы. В конце концов, Кит и сама француженка».
        Девочка тем временем отошла вглубь зарослей и села, прислонившись спиной к стенке.
        — Давай останемся тут подольше,  — предложила она.  — Тут ничуть не опаснее, чем в любом другом месте.
        Зимнее солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая голые ветви деревьев и камни древних стен багровым. Из своего убежища ребята совершенно не могли понять, что происходит вокруг. С дальней стороны долины всё еще доносилось глухое уханье французских пушек. Чуть ближе, но все-таки в отдалении, звучали выстрелы, раздавались крики атакующих и стоны раненых.
        Внезапно всё происходящее за пределами этой маленькой укромной рощицы показалось Джону каким-то далеким, нереальным.
        «Она уходит,  — думал Джон.  — Я больше не увижу ее. Возможно, вообще не увижу, никогда-никогда. Это последние минуты, что мы вместе».
        — Надо выждать до темноты,  — промолвила Кит.  — Тогда сражение прекратится. Я поскачу обратно к тому дому, а оттуда по дороге — она ведет из долины наверх, как раз к французскому лагерю. Я видела его из окна коровника.
        Джон выглянул из-под ветвей на небо, прищурившись и прикидывая положение солнца. Оно сядет через полчаса, не позже. Еще короткие зимние сумерки — и Кит будет пора в дорогу.
        Джон вернулся к ней. Открыл рот, но не знал, что сказать. Не нашел слов. Девочка заговорила сама.
        — Джон.
        Голос ее звучал так тихо, что Джону пришлось нагнуться, чтобы расслышать.
        — Да?
        — Я просто хотела спросить… хотела узнать…. ты хоть немного расстроен, что я ухожу? Тебе хоть немного грустно? Потому что мне ужасно, ужасно грустно, что мы расстаемся.
        Дрожь, охватившая Джона, не имела никакого отношения к леденящему ветру, что шелестел в последних еще не облетевших с ветвей сухих листьях.
        — Ты спрашиваешь, расстроен ли я?  — Джон чуть не задохнулся. Схватив обе руки девочки, он крепко сжал их.  — Кит, ты с ума сошла? Да я просто умираю! В смысле — оттого, что теряю тебя. Это меня просто убивает.
        На лице Катрин засияла такая ослепительная улыбка, что у Джона перехватило дыхание.
        — А я не знала. Даже не догадывалась, что ты тоже это испытываешь.
        Выпустив руки девочки, он порывисто обнял ее. Такая маленькая, хрупкая — он боялся сжать слишком сильно, сделать ей больно. Внезапно он заметил, что наступил ей на ногу, и поспешно шарахнулся назад, но Катрин сама качнулась к нему, в его объятия. Поцелуй вышел неловким и неуклюжим, но Джон почувствовал, что весь так и пылает огнем. Он никогда и не думал, что способен испытывать что-то подобное.
        — Ты ведь приедешь в Жалиньяк, найдешь меня, правда?  — наконец спросила Катрин.  — Когда война закончится?
        — Она может растянуться еще на много лет.  — Джону было трудно говорить — так колотилось у него сердце.  — А ты вернешься к прежней жизни. Ты ведь наследница, Кит. Ты богата. А я никто — простой моряк. Тебе нельзя связываться с таким, как я.
        Она так рассердилась, что Джон даже не ожидал.
        — Никогда, никогда не смей этого говорить! Даже думать не смей! Я буду ждать тебя — как угодно долго. Ты же знаешь, что я буду ждать тебя. Ты единственный во всем мире, кому я по-настоящему доверяю.
        Он нагнулся, чтобы снова поцеловать Кит, но тут Руфус, щипавший траву рядом с ними, вдруг довольно чувствительно толкнул его носом в спину. Вернувшись из своего зачарованного мира в мир реальный, в котором шла война, Джон и Кит осторожно вышли из-под деревьев и огляделись по сторонам. Было уже почти совсем темно. Только теперь они заметили, что звуки битвы окончательно стихли. Пушки умолкли. На холме впереди виднелись огни английского лагеря, на фоне пламени мелькали тени солдат. На холме сзади — светились огни французов. Похоже, войска Наполеона вернулись на прежние позиции.
        — Наши отбили их!  — радостно воскликнул Джон.  — Теперь мы успеем погрузить их на корабли.
        Кит поплотнее запахнулась в плащ.
        — Джон,  — проговорила она.  — Пора.
        — Я знаю. Тебе надо идти.
        Они припали друг к другу в прощальном, отчаянном объятии, а потом Джон нагнулся и подставил руки, девочка легонько ступила на них и вспрыгнула на спину Руфуса.
        — Не надо,  — сказала она, глядя вниз на Джона.
        — Что «не надо»?
        — Не позволяй, чтобы тебя убили.
        — Обещаю,  — очень серьезно ответил он.  — И ты обещай. Но только у меня такое чувство… не знаю даже… что теперь нам с тобой ничего не страшно.
        Он бежал рядом с Руфусом, пока они не пересекли поле и не вернулись к дому, всё еще охваченному огнем. Языки пламени отбрасывали зловещий свет на склон холма. Во дворе виднелись тела убитых. С дальней стороны долины вдруг гулко ударила пушка. С позиций англичан доносились стоны и крики раненых.
        Выехав в начало проселка что уводил от дома на другую сторону долины, девочка придержала коня. Привстав на цыпочки, Джон сжал ее руку.
        — Я приеду в Жалиньяк, как только смогу,  — пообещал он.  — Как только закончится война. Клянусь.
        — А я буду там, и буду ждать тебя,  — отозвалась она.
        И не успел Джон добавить ни слова больше, Кит, ударив пятками в бока Руфуса поскакала прочь, и Джон увидел только, как развевается у нее за спиной кавалерийский плащ.
        Он знал: она не оглянется. Но всё равно побежал вслед, твердо решив не выпускать ее из виду, пока не удостоверится, что она в безопасности.
        Через несколько мгновений он окончательно перестал различать очертания всадницы во мгле, но всё еще слышал цокот копыт Руфуса по твердой почве проселка. А потом в ночи раздался громкий голос.
        — Arretez! Oui va la?
        — Гражданка Франции!  — звонко и властно отозвалась Кит.  — Уведомите вашего полковника, что я желаю поговорить с ним!
        Джон ждал еще довольно долго, пока не замерли последние отзвуки разговора, а потом повернулся и медленно побрел по дороге обратно, к позициям англичан.
        Никто не окликнул его. Миновав часовых, Джон направился дальше к морю, обгоняя бесконечные обозы с ранеными, истекающими кровью людьми. Он почти не видел их. Сердце было полно одной лишь Кит. Впереди ждали берег, и лодка, и привычные обязанности на «Бесстрашном», что невозмутимо покачивался на якоре в бухте.

        Часть VI
        1809 -1817 г.
        Окончание


        Глава 40

        Письмо от капитана Сэмюэла Баннермана секретарю Адмиралтейства, Уайтхолл, Лондон:

        21 июня 1809 г.
        Сэр!
        Будьте так любезны ознакомить лордов Адмиралтейства с известием о благополучном прибытии в Портсмут шестнадцати торговых судов под защитой корабля Его величества «Бесстрашного». Плавание с Ямайки прошло без каких-либо инцидентов.
        Однако капитан Спеллен с корабля Его величества «Жар-птица» сообщал мне о том, что наблюдал на горизонте два французских линейных корабля и три фрегата. Но прежде, чем эти корабли оказались в видимости от нас, капитан Спеллен заметил, как они вступили в переговоры еще с одним из фрегатов, после чего отбыли в южном направлении.
        Я считаю, что причиной столь счастливой перемены курса французского флота была ложная информация о месте назначения нашего конвоя, которую представили французам в Корунье. В противном случае, встретив нас и многократно превосходя нас числом пушек, французы захватили бы торговые суда и находящийся на них груз.
        Хотелось бы обратить внимание лордов Адмиралтейства на отвагу, проявленную Китом Смитом (юнга, нынче не служит на «Бесстрашном») и мистером Джоном Барром, гардемарином.
        Остаюсь, сэр, покорным вашем слугой
    Сэмюел Баннерман.

        Письмо от Катрин де Жалиньяк Джону Барру:

        2 июля 1810 года
        Милый мой Джон!
        Мы уже так давно расстались, а я до сих пор ничего не слышала о тебе. Но боюсь узнавать, что произошло. Страшусь чего-нибудь ужасного — что ты ранен или пропал навсегда; но даже тогда верю в глубине сердца, что ты жив и в один прекрасный день мы все-таки будем вместе.
        Если ты не получал мои предыдущие письма, то и не знаешь, что я благополучно вернулась домой из Испании, хотя путешествие изобиловало всевозможными опасностями. Это было самое большое приключение, выпавшее на мою долю за всю жизнь! Теперь, в безопасности родного дома, мне с трудом верится, что всё это произошло именно со мной. Никто из соседей, знающих меня лишь как благопристойную юную особу из хорошей семьи, ни за что не поверил бы, узнай он правду.
        До нас тут не доходит почти никаких известий. Я пару раз виделась с кузеном мистера Эр., но он знает о вас не больше моего. Он умолял меня не ездить к нему, потому что сам старается вести самую тихую жизнь, не высовывается и больше всего боится, что я втяну его в какие-нибудь неприятности. Я отдам это письмо Джему, который снова сумел до нас добраться, и буду надеяться, что оно как-нибудь найдет дорогу к тебе — потому что прошлые письма до тебя так и не дошли.
        Ты рад будешь узнать, что у нас тут всё хорошо. М. Ф. сотворил настоящее чудо. Трудился день и ночь не покладая рук. Даже в Париж ездил (опасное путешествие по нынешним временам, когда на дорогах повсюду орудуют шайки разбойников) и получил аудиенцию у Ее величества. Что бы ты ни думал о Жозефине, нельзя отрицать, что по отношению ко мне она проявила себя как настоящий друг, щедрый и великодушный. Дом и всё остальное, что не успел расхитить мой дядя, теперь записаны на мое имя. Деньги мне не важны, если не считать того, что с ними я могу облегчить жизнь Б. и Ж. Б., а также прочих старых арендаторов моего отца, которым пришлось столько всего вынести за минувшие несколько лет.
        О, Джон, видел бы ты нас сейчас! Мы завели новую коляску (в старой так воняло, что меня всякий раз тошнило!), а комнаты в доме хорошенько отмыли и привели в порядок. То заросшее бурьяном поле за домом снова превратилось в газон. Так красиво! И Б. взяла себе в помощь двух кухарок, а еще прислугу для дома, сада и конюшни. Что до Руфуса, так он у нас король конюшни, и я езжу на нем каждый день.
        Бабушка, узнав о моем бегстве с бала, так на меня гневалась, что даже заболела со злости. Не скажу, что считаю себя виноватой в случившемся, но мне ее жаль, потому что теперь она очень слаба, в голове у нее всё перепуталось, и она со мной вполне добра. Я ее больше не боюсь. Она тихо живет в своем доме в Бордо, и я часто ее навещаю. А дядя испугался, что когда его происки выплывут на свет Божий, то он будет арестован — и потому бежал в Швейцарию как последний трус. Я слышала, он там зарабатывает на жизнь азартными играми — готова биться об заклад, мошенничает. Теперь у него уже никакой власти надо мной. Здесь, с моей дорогой Б., я в полной безопасности.
        В Бордо у нас развлечений не сказать чтобы много, мы ведем очень тихую жизнь. Почти все молодые люди ушли на войну, а те, что остались, только и знают, что жаловаться на тяготы жизни, и порт до сих пор не открыли. Иногда мадам де М. возит меня в театр, но она вечно разглагольствует о своем жутком сыночке — твердо решила выдать меня за него замуж. Никогда! Ты знаешь почему.
        Дорогой Джон, как мне узнать, дойдет ли до тебя это письмо? Увы, никак. Я посылаю его в неизвестность, вложив в него всю надежду. Тут, внутри, покоится сердце
    твоей Кит.

        Письмо от Джона Барра Катрин де Жалиньяк. Написано на борту «Бесстрашного».

        3 августа 1811 года
        Милая моя, милая,
        самая дорогая на свете Кит!
        Твое письмо написано год назад, но я получил его только вчера. Всё измятое, в пятнах от грязных пальцев и бог весть чего еще. Затрудняюсь даже представить, сколько и как пришлось ему постранствовать, чтобы отыскать меня здесь,  — и найдет ли тебя мое ответное послание.
        Ты и не представляешь, как я вопил от радости, когда твое письмо попало мне в руки.
        Всех кругом перепугал до смерти! Я уже перечел его столько раз, что выучил наизусть, до последней буковки. Теперь оно мое самое драгоценное сокровище. Знать, что ты благополучно преодолела всё опасности и добралась домой, что у тебя всё хорошо — это самые чудесные новости, какие я только получал в жизни.
        Не могу подробно рассказать тебе, как дела у меня, чтобы не выдать лишнего, ведь кто знает, чьи глаза могут по случайности прочесть это письмо? Но ты будешь рада узнать, что со всеми нашими старыми друзьями всё хорошо. Том щеголяет в расчудесном новом алом жилете, который старается продемонстрировать при каждой возможности. Дейви всё так же возится с курами и поросятами (в голове у него не прояснилось). Мистер Эр, тоже как прежде — лучший человек, какого я только знаю. У твоего старого хозяина дел еще больше, чем в старые времена, хотя, подозреваю, тебя ему недостает — не думаю, что юнга, который нынче у него в услужении, умеет штопать.
        У меня теперь новые товарищи. Среди них есть вполне неплохие ребята, но всё же я каждый день с тоской вспоминаю моего лучшего и самого дорогого друга. Сказать не могу, как я по тебе скучаю! С тех пор как мы расстались (уже два года, подумать только!), меня немало поносило по свету, и наверняка помотает еще, пока не закончится эта ужасная война. Мы побывали в паре небольших стычек, но всегда, благодарение Господу, перевес был на нашей стороне.
        Милая моя Кит, я думаю о тебе ежеминутно, и всё пытаюсь вообразить, как сейчас выглядит ваш старый дом и всё вокруг. Фонарь над крыльцом, надеюсь, висит прямо? А пироги и пышки Б. так же хороши, как и прежде? Я бы отдал всё на свете, чтобы еще хоть разок отведать их. А Руфус по-прежнему боится воды?
        Единственное, что здорово огорчает меня,  — это мысли о сыне мадам де М. Да и один ли он такой? Не много ли и всяких прочих, желающих тебя завоевать? Как подумаю о них, просто с ума схожу от злости, кулаки так и чешутся кому-нибудь хорошенько врезать.
        Хотелось бы мне написать еще многое и многое, но тот человек, что передал мне твое письмо, ждет, а он обещал попытаться передать обратно письмо от меня к тебе.
        Я люблю тебя, Кит. И всегда буду любить. Я могу лишь надеяться, от всего сердца надеяться, что эта страшная война наконец закончится и ты снова будешь с
    твоим любящим Джоном.

        Письмо от Джона Барра Патрику Барру, в Лакстоун, писано на борту «Бесстрашного».

        26 ноября 1812 года.
        Дорогой отец!
        В прошлом месяце я получил твое письмо с оказией с фрегата «Жар-птица» и был рад узнать, что и у тебя, и в Лакстоуне всё хорошо. Счастлив сообщить, что с тех пор, как я последний раз писал тебе, я тоже пребывал в добром здравии.
        Сегодня мне исполняется восемнадцать, и нынче утром я подсчитал, что провел на море больше пяти лет! Как вспомню того несчастного жалкого мальчугана, который не умел даже фала от шкота отличить и до смерти боялся подниматься наверх, всякий раз поражаюсь доброй своей судьбе, отправившей меня на этот корабль, управляемый таким справедливым и добрым капитаном, в то время как многие другие, кого я знаю, терпели немало мучений от неразумной и суровой муштры.
        В письме ты спрашивал, не собираюсь ли я наконец оставить службу и вернуться домой в Лакстоун. Ну конечно же, я бы очень хотел увидеть тебя и снова побродить по доброму старому родовому гнезду, которое я вспоминаю с такой любовью — но никак не могу. «Бесстрашный» сейчас постоянно в море, у меня нет никакой возможности сойти на берег. И всё же не жалей меня. Служить гардемарином на таком военном корабле, как «Бесстрашный», вовсе не так уж плохо. Скорее всего, я смогу привезти домой небольшой капиталец из денег, которыми нас премируют за взятые нами корабли. Они придутся в самый раз — на ремонт, о необходимости которого ты пишешь, ведь других денег-то нет.
        Но есть и еще одна причина, дорогой отец, по которой я не вернулся бы сейчас домой, даже если бы и мог. Я писал тебе о мадемуазель де Жалиньяк и рассказал всё о ее ситуации и о наших чувствах друг к другу. Пока я здесь, в море, мне удается время от времени видеть берега Франции и знать, что она не так далеко от меня. И если только мне выдастся такая возможность — если у меня только будет шанс, в первую очередь я отправлюсь именно в Жалиньяк, надеясь увидеть ее.
        Пожалуйста, прости меня, отец, если мой ответ опечалил тебя. Я жажду видеть тебя и уверен: скоро тревожные времена сменятся периодом мира и «Бесстрашный» вернется в Британию. А тем временем верь, что я остаюсь
    твоим любящим и послушным сыном Джоном.

«Таймс»,22 июня 1815 года.

        «Официальная депеша от герцога Веллингтона, написанная в Ватерлоо, 18 июня 1815 г., утверждает, что накануне Бонапарт со всеми своими войсками атаковал британские позиции. После долгой и кровопролитной баталии атака закончилась полным разгромом французов.
        Слава Веллингтону! Слава нашим отважным воинам! Репутация Бонапарта разбита вдребезги, и последняя его великая битва проиграна.
        Соотечественники — войне конец!»

«Таймс»,27 июня 1815 года
        Новости Адмиралтейства.

        «Вчера в Портсмуте военными кораблями был дан оружейный салют в ознаменование великой победы нашей славной армии.
        В соответствии с полученными приказами флот будет значительно уменьшен. Многие корабли будут либо списаны со службы, либо оставлены в портах с сильно уменьшенным в числе экипажем.
        Корабль Его величества „Бесстрашный“ вчера вошел в Портсмутскую гавань, дабы сдать орудия, припасы и всё прочее. Он более не вернется в море».

        Глава 41

        Стояло ослепительно солнечное утро конца июля. Дорога, идущая мимо главных ворот поместья Жалиньяк и некогда забитая отрядами пеших солдат и кавалеристов, пушками и военнопленными, ныне была пустынна. В живых изгородях поспевала ежевика, в высокой траве стрекотали кузнечики.
        Вдали показался молодой человек лет двадцати верхом на понурой кляче. В седле сидел довольно неловко, как человек, не привыкший к верховой езде. Густые светлые волосы его были собраны на затылке в хвост, а одежде он явно уделил особое внимание: синий сюртук блистал чистотой, медные пуговицы так и сияли, галстук был завязан аккуратно и даже не без щегольства, а сапоги лоснились от глянца. Всякий, кто пригляделся бы к юноше повнимательнее, обратил бы внимание на могучие мышцы его рук и плеч, на густой загар и на маленькие морщинки вокруг глаз — какие образуются, когда часто вглядываешься в даль. И тогда внимательный наблюдатель сразу бы догадался: этот молодой человек много лет провел на флоте.
        Подъехав к воротам поместья, Джон спешился. Путешествие из Шотландии заняло больше времени, чем он рассчитывал. Джон задержался в Лакстоуне не дольше нескольких дней — лишь повидался с отцом заверив старика, что с ним всё в порядке а потом сразу же двинулся в путь: сперва из Лейта на одномачтовике в Лондон, а оттуда на пакет-боте в Бордо. Но чем ближе он оказывался к Франции, тем сильнее ощущал, что мужество покидает его. Когда Джон наконец ступил на берет и увидел, как переменилось всё кругом каким хлопотливым и деловым стал Бордо, как хорошо одеты люди на улицах, он с ужасом осознал, до чего сам выглядит убого и непритязательно. И вместо того чтобы, как собирался, немедленно мчаться в Жалиньяк, провел еще несколько дней в Бордо: посетил портного и заказал себе сюртук по моде, постригся и купил страшно неудобные новые сапоги. К концу этих нескольких дней мужества у него почитай что и вовсе не осталось.
        «Я не видел ее целых шесть лет,  — твердил он себе.  — Она изменилась. Мы были еще совсем детьми. За эти годы я получил от нее лишь одно письмо. Скорее всего, она уже давно замужем и растит детей. А даже если и нет — с какой стати ей помнить обо мне? Нет ничего печальнее моряка без корабля, а того, что осталось у меня от заработанных денег, и на колечко для Кит не хватит. Да что я вообще знаю о высшем обществе о поместье. О жизни на берегу? Я и по-французски-то говорить не умею».
        Джон поймал себя на том, что невольно замедляет шаг. В этот момент он решительно взял себя в руки, подумав: «Это же просто смешно! Мы с Кит старые друзья, только и всего. Я просто-напросто приехал ее навестить. Если она захочет повидаться со мной, вот и отлично. Поговорим о прежних временах. Не захочет — вернусь домой в Лакстоун. Ей совершенно не с чего питать ко мне те же чувства, что когда-то. Она ведь не думала обо мне каждую минуту все эти шесть лет, как думал о ней я. Буду держаться дружески, но соблюдая дистанцию. В рамках обычной вежливости. Не переходя черту. Не стану выставлять себя на посмешище».
        Он уже стоял в воротах, глядя на длинную аллею, что уводила к дому. И ахнул от потрясения, увидев, что за зрелище открылось его взору. Он ожидал изменений в поместье Жалиньяк, описываемых Кит в письме — том единственном письме, что он получил от нее четыре года назад. Думал, что газоны будут аккуратно подстрижены, ставни покрашены, дом ухожен, и всё поместье, некогда такое благородное, снова приобретет былое великолепие.
        Но вместо всего этого Джон обнаружил обгорелые развалины. Фасад еще кое-как держался, но крыша обвалилась. Черные, покрытые сажей и копотью ставни, как пьяные, криво висели в пустых окнах, сквозь которые виднелось небо, так как противоположной стены не было. Сквозь гравий дорожки росла высокая трава, а газоны снова превратились в заросли бурьяна.
        В сердце Джона зашевелился глухой страх. Что тут произошло? Какая ужасная катастрофа? Неужели огонь, уничтоживший здание, унес и жизнь Кит? Может, она всё же уцелела? Но вряд ли кто-нибудь еще живет здесь, в таком запустении…
        Джон толкнул ворота. Ржавые петли громко заскрипели, спугнув со старого каштана у стены стаю ворон. Джон пошел по аллее, сперва очень медленно, но с каждым шагам страх всё нарастал и нарастал — и молодой человек пустился бегом.
        Кит! Кит! Где она? Что с ней?
        Он произнес ее имя вслух. А к тому времени, как достиг дома, уже выкрикивал его во всё горло. Заглянул в проем на месте парадного входа. Ничего, лишь груда обвалившихся камней, обломки перекрытий, выпавшие из стен куски кладки, искореженный металл обрушившейся люстры. Пыль и разруха.
        — Кит!  — закричал Джон в царившее кругом запустение.  — Кит! Ты здесь?
        Помчавшись вдоль дома, он заглянул за угол, в дворик, где у ступенек, некогда ведших в кухню, находился насос. Как ни странно, насос и сейчас оказался на прежнем месте. Рядом стояло ведро воды, а кругом всё было чистенько, как будто там недавно подметали.
        Кто-то тут был! На Джона нахлынуло облегчение. Бетси или, на худой конец, Жан-Батист.
        При мысли о Бетси Джон вспомнил и о ее домике — тот находился всего в нескольких сотнях метров от насоса, между большим фруктовым садом и огородиком при кухне. Джон со всех ног бросился туда, на бегу отмечая, что тропинка нахожена и ею, похоже, часто пользуются.
        В отличие от большого дома, маленький был явно обитаем. Перед дверью стояло старенькое кресло, а рядом — ведро, до половины наполненное стручками гороха. Садик сбоку от крыльца зарос сорняками, но некоторые цветы, судя по всему, посажены были недавно, а часть их еще даже цвела.
        — Бетси! Бетси!  — заорал Джон, подбегая к двери.
        Никто не ответил. Сходя с ума от невыносимого разочарования, молодой человек помчался дальше по тропинке, к саду. И уже подбегал к памятной калитке в старой кирпичной стене как его остановил какой-то звук. Возглас досады.
        Джон толкнул калитку. Кит стояла на лестнице прислоненной к стволу абрикосового дерева. Девушка зацепилась рукавом за ветку и пыталась отцепить его. Корзинка, которая висела у нее на руке раскачивалась вовсю, и оттуда уже начали сыпаться собранные абрикосы.
        — Кит!  — завопил Джон.
        Девушка резко повернула голову, увидела Джона и вскрикнула от потрясения. Лестница у нее под ногами заходила ходуном. Кит выронила корзинку и обеими руками ухватилась за ближайшую ветку. Как раз вовремя — лестница упала, оставив Кит беспомощно болтаться в воздухе.
        — Погоди!  — закричал Джон.  — Не падай! Я тебя поймаю!  — В два прыжка он оказался под деревом.  — Теперь можешь отпускать руки. Не бойся! Я здесь.
        Девушка разжала руки. Джон попытался подхватить ее, но у него не очень ловко получилось, и они упали на мягкую траву. Они сидели, слегка ошарашенные среди раздавленных абрикосов, глядя друг на друга.
        — Джон!  — прошептала Кит.  — Не может быть Ты… ты призрак.
        — А вот и нет. Я самый настоящий. Дотронься, сама увидишь.
        Девушка протянула руку и коснулась его плеча, а потом вдруг судорожно вздохнула и разразилась слезами.
        — В чем дело, Кит?  — удивился он.  — Разве ты не рада видеть меня?
        Ужин, который приготовила Кит, прошел тихо и спокойно. Они сидели возле дома Бетси, медленно спускались сумерки, и на небе стали появляться звезды. Утром, выезжая из Бордо, Джон даже не мог представить себе подобный вечер. После падения молодой человек помог Кит встать, заметив при этом, что платье на ней — самого простого деревенского покроя и заштопано по подолу. Потом они вместе собрали побитые абрикосы и отнесли их к дому. Сняв модный сюртук и шейный платок, Джон помог Кит накопать картошки на заросшем огороде и собрать из яслей в конюшне яйца. Теперь там оставался только один конь. Джон сразу же узнал старого боевого скакуна.
        — Руфус!  — засмеялся он, поглаживая морду коня.
        Он испытывал странную неловкость по отношению к Кит. Там, в саду, она быстро уняла слезы и весь остаток дня держалась очень напряженно — отвечала коротко и односложно, улыбалась натянуто и невесело.
        Лишь когда молодые люди поели, но из-за стола еще не вышли, Джон осмелился спросить:
        — Кит, что здесь все-таки произошло? Что случилось с домом? И где Бетси? Она наконец уехала и вышла замуж за Джема?
        Кит с трудом сглотнула и пристально поглядела на Джона.
        — Бетси мертва. Погибла при пожаре. И Жан-Батист тоже. Это всё моя вина. Только моя.
        Бедняжка из последних сил боролась со слезами. Джон молча ждал, не желая торопить ее.
        — Начни с самого начала,  — наконец предложил он.  — Всё, что я знал о тебе — это из твоего письма, которое пришло четыре года назад, летом восемьсот одиннадцатого. Смотри, у меня сохранилось твое письмо.
        Он вытащил из нагрудного кармана потрепанный измятый листок. Кит в первый раз за вечер улыбнулась почти как в былые времена.
        — Ты сохранил его.
        — Ну разумеется!
        — Я столько раз писала тебе, но, думаю, дошло до тебя только оно одно.
        — Да, только оно.
        Девушка замялась.
        — Тогда, в восемьсот одиннадцатом, всё у нас было хорошо. Я вернулась домой, а мистер Фуше разобрался с моими делами. Бабушка была жива, но переменилась по отношению ко мне. Стала гораздо мягче и добрее. И рассорилась с моим дядей. За те месяцы перед ее смертью я почти даже полюбила ее. У меня было немного денег, чтобы восстановить дом и обставить часть комнат. Мы жили тихо, Бетси и я.  — Она на секунду зажмурилась, а потом продолжила: — Да, всё было совсем не плохо, хотя мне и не слишком-то нравилось быть хозяйкой такого большого имения. Честно говоря, я испытываю даже облегчение, что теперь мне не надо обо всем этом заботиться.
        В Бордо меня куда только ни приглашали, но я обычно не ездила. Понимаешь, одной, без старшей родственница или компаньонки появляться в свете как-то не принято, а мадам де Монсегар бросила меня, как только окончательно убедилась, что я никогда не выйду за ее сына, и совершенно перестала общаться.
        А потом, в мае, было так жарко — всё пересохло. И в это время в поместье появляется какой-то человек. Он сказал, что его послал мой дядя и передал от него письмо. Дядя писал, что очень сожалеет обо всем, что между нами произошло. Что услышал, будто бы я живу тут совсем одна, и, желая хоть как-то возместить былое, решил рекомендовать мне этого своего замечательного слугу — он мне, мол, всегда и во всем поможет. Еще в этом письме было, что этот человек просто находка и способен на многое. А мне было так… так одиноко, Джон. Я хотела помириться с семьей. Так что я приняла услуги этого человека и поблагодарила дядю в ответном письме.
        Рассказывая, девушка вертела в пальцах грецкий орех, и теперь от волнения сжала его так сильно, что скорлупка треснула.
        — Ах, если бы мне хватило ума отказаться! Если бы я только отослала его прочь! Бетси предупреждала меня, она-то всё понимала. Но я не послушалась.
        — И возник пожар?  — спросил Джон в наступившей тишине.  — Ты подозреваешь, что этот тип поджег?
        — Подозреваю? Я знаю, что это он! Это случилось вечером в день ярмарки, и все слуги были отпущены из дому. А я с Бетси ездила в Бордо. Вернувшись, мы обнаружили, что дом пылает ярким пламенем А дядиного слуги, разумеется, и след простыл.
        «Этот старый болван, Жан-Батист!  — закричала Бетси.  — Когда мы уезжали, он пьянствовал на кухне. Готова ручаться, он так там и валяется».
        И не успела я остановить ее, как она ринулась в дом. А через миг обрушилась крыша, и… и… о, если бы я только послушала Бетси! Если бы я отослала этого негодяя прочь!
        Катрин закрыла лицо руками.
        — Кит,  — проговорил Джон.  — Кит, послушай меня.
        Она не ответила.
        — Ты ни в чем не виновата. Слышишь? Ты не сделала ничего плохого.
        — Знаю.  — Она яростно шмыгнула носом и вытащила мятый носовой платок.  — Знаю.
        — Так ты хочешь сказать,  — начал Джон, изумленно глядя на девушку,  — что живешь тут, у развалин, одна-одинешенька с самого мая? То есть… получается — почти три месяца?
        Она кивнула.
        — По-моему, ты первый, кого я вижу за две недели,  — сказала она,  — с тех пор, как приезжал мосье Фуше.
        — Он всё еще твой поверенный, да?
        Кит рассмеялась, однако смех вышел не очень-то веселым.
        — Едва ли. Мне больше нечего ему поверять. После падения Наполеона дядя поспешил прямиком в Париж, где умудрился втереться в доверие к новому правительству и, рассказывая всем направо и налево, что я большой друг Жозефины, вернуть всё себе. Всё, чем я владела, перешло ему. Только дом по-прежнему принадлежит мне. Думаю, поэтому он и хотел его уничтожить — навредить мне за то, что я стала ему поперек дороги. Я истратила последний су месяц назад, Джон. Жила тут на овощах, которые мы с Бетси посадили весной. И ждала…
        Она вдруг прикусила губу и замолчала.
        — Чего ждала?
        — Тебя, конечно же!  — чуть ли не с вызовом ответила Кит.  — Кого же еще? Как ждала с тех пор, как мы расстались в Корунье. И когда война закончилась, я надеялась… я знала, что ты приедешь.
        Джон поднялся и потянулся, испытывая такую внезапную, головокружительную легкость, как будто с плеч у него спала тяжкая ноша. А потом вдруг засмеялся.
        — Что тут такого смешного? Что я сказала?  — переполошилась девушка.
        — Ох, Кит! Ты просто не представляешь! Я купил в Бордо этот жуткий сюртук и эти гнусные сапоги, думая, что мне предстоит визит к знатной и богатой даме. Я вообще еле набрался храбрости сюда лицо показать. Был уверен, что ты давным-давно замужем за каким-нибудь знатным вельможей, а обо мне и думать забыла. Что я мог предложить мадемуазель де Жалиньяк? Моряк в отставке! Ни перспектив на флоте, ни денег, лишь старая башня и ферма в Шотландии — да и те покуда не мои, а отцовы. Но теперь, Кит, я ничего не боюсь! Ты ведь поедешь со мной в Лакстоун? И перестань хихикать, пожалуйста! Разве ты не понимаешь, что я серьезно? Не понимаешь, что я прошу тебя стать моей женой?

        Глава 42

        Стояла бурная ненастная ночь. Дождь лил как из ведра. Резкий холодный ветер подхватывал перья чаек из гнезд на верхушке башенки Лакстоуна и, вертя и кружа, швырял вниз, на мощенный булыжником двор. Руфус, из ноздрей которого выбивались облачка пара, стоял под навесом хлева, пока Джон расседлывал и вытирал его. Закончив, Джон отвел и Руфуса, и коня своего гостя в конюшню.
        Тяжелая, обитая железом дверь башни отворилась, и на пороге, высоко подняв лампу, показалась Кит.
        — Джон!  — окликнула она.  — Это ты? Ну что там, в Эдинбурге? Ой, ты не один?
        — Да, мадемуазель Катрин, он не один,  — раздался столь знакомый молодой женщине голос, и Кит с изумлением уставилась на вышедшего в луч света мистера Эрскина.
        — Мистер Эрскин!  — воскликнула она.  — Как замечательно! Но как вы?..
        — Кит, ради всего святого, сперва позволь нам войти,  — перебил жену Джон, ласково отстраняя ее от двери.  — Мы насквозь промокли. Ну и дождище в Эдинбурге — в жизни такого не видал.
        Кит быстро провела их по истертым ступеням наверх, в квадратную гостиную, занимавшую целый этаж дома. В камине пылал огонь, а перед ним, в удобном кресле, вытянув ноги к огню, похрапывал Патрик Барр.
        — Какой приятный сюрприз, сэр, добро пожаловать,  — промолвила Кит, снимая с мистера Эрскина промокший плащ.  — Мы и понятия не имели, что вы в Шотландии. Но какими?..
        — Всему свое время, милая Катрин,  — отозвался мистер Эрскин, протягивая руки к огню.  — Лучше отведите-ка вашего муженька переодеться в сухое. Он промок до нитки.
        — Но вам, верно, тоже надо переодеться,  — запротестовала Кит.
        — Нет-нет. У меня хороший плащ, дождь дальше него не проник. Под ним я вполне сухой. Останусь тут и побеседую с…
        Он повел бровями, указывая на Патрика, который всхрапнул, проснулся и теперь, покачиваясь, поднялся на ноги.
        — О, простите,  — торопливо произнес Джон.  — Это мой отец, Патрик Барр. Отец, это мистер Эрскин, первый помощник с «Бесстрашного». Но теперь, сэр, я так понял, вы капитан, верно? С корабля Его величества «Юпитер»?
        — Капитан? Примите мои поздравления!  — обрадовалась Кит.  — Наконец ваш собственный корабль. Когда вы получили повышение?
        — Потом, всё потом,  — отмахнулся мистер Эрскин и повернулся к Патрику.  — Рад познакомиться, сэр. Вы ведь, насколько я понимаю, и сами человек флотский?
        — Именно!  — с жаром подхватил Патрик.  — Присаживайтесь, капитан Эрскин, присаживайтесь. Позволите виски — или вы предпочитаете грог? Помню, как, бывало, на борту «Великолепного» наш славный капитан…
        Джон и Кит уже вышли из комнаты и торопливо поднимались по узкой винтовой лестнице в спальню.
        — Ну расскажи же!  — взмолилась Кит.  — Как вы с ним встретились? Почему он здесь?
        Джон стащил мокрую рубаху. Кит протянула ему сухую и нетерпеливо ждала, пока он натягивал ее.
        — Я увидел «Юпитер» на якоре в Лейте,  — принялся рассказывать Джон.  — Как раз разговаривал у причала о поставке сланца для конюшни, и тут один из моих собеседников упомянул, что капитаном на «Юпитере» нынче мистер Эрскин. Я, разумеется, сразу подумал, а вдруг удастся с ним встретиться, и стал о нем расспрашивать, и мне сказали, что всего несколько минут назад видели, как он заходил в таверну «Королевская печаль». Должен тебе сказать, до чего же мне не хотелось туда идти! Я ведь там не был с тех самых пор, как вербовщики схватили нас с отцом.
        Он передернулся от воспоминания.
        — Ну же, Джон. Что дальше?
        — Когда я вошел, то сразу же его увидел, он беседовал с трактирщиком. Я пошел к нему, он оглянулся, увидел меня и говорит «Ну и чудеса! Я как раз спрашиваю этого вот доброго человека, не знает ли он одного такого Джона Барра из Лакстоуна, что под Эдинбургом». Я удивился, зачем он меня разыскивает, а он хлопнул меня по плечу и сказал: «Мальчик мой, у меня к вам одно очень своеобразное предложение».
        — Ой!  — Кит так и замерла.  — И что же за предложение такое?
        — Еще не сказал. Хотел сперва повидаться с тобой и поговорить с нами обоими.
        Молодая женщина медленно подобрала с пола мокрые вещи мужа, а потом повернулась к нему спиной, развешивая их на спинке стула, и, подойдя к окну, молча уставилась в темноту.
        — Кит, что с тобой? Я думал, ты обрадуешься встрече с мистером Эрскином!
        — Я и рада, Джон, но…
        — Но что?
        — О чем он хочет с нами поговорить? Подозреваю, он предложит тебе место у себя на корабле — к примеру, первого помощника. Ты этого тоже хочешь, да? Ты поэтому такой довольный?
        Джон удивленно уставился на нее.
        — Кит, да ты с ума сошла? Не можешь же ты всерьез верить, что я мечтаю вернуться в море? Да ты вспомни, на что это было похоже! Неужели не помнишь? Думаешь, я захочу снова спать в гамаке, питаться лишь червивыми сухарями, постоянно мерзнуть, мокнуть и рисковать головой, жить в тесноте, как свиньи в свинарнике, с людьми, к большинству из которых я даже приязни не испытываю — и вдали от тебя, без тебя — по нескольку месяцев, а то и лет?
        Молодая женщина облегченно улыбнулась.
        — Прости. Я на минуту испугалась, что снова могу потерять тебя. Но ты сейчас перечислил только плохое. А на море ведь немало и хорошего. Знаешь, порой, когда я выглядываю из окна в башне и вижу какой-нибудь корабль, идущий на всех парусах, а флаги его так и плывут по ветру, во мне словно струна какая-то натягивается. А ты — с тобой так не бывает? Приключения… и… ох, даже не знаю, как объяснить…
        Голос ее затих.
        Джон подошел к жене и обнял ее.
        — Разве ты не счастлива тут, в Лакстоуне?
        — Счастлива. Почти всегда. Вот только…
        — Только что?
        — Не очень-то из меня хорошая фермерская жена, Джон. Я не то, что Бетси. Как мне ее недостает! Я ее каждый день вспоминаю. Она бы знала, как не дать корове лягнуть ведро как раз после того, как ее подоили. И как коптить окорок. И варить малиновое варенье. А у меня ну никак не получается.
        — Да ты отлично справляешься!  — Джон поцеловал ее в лоб.  — Масло, что ты вчера сбивала, чудесно получилось. Но я понимаю, о чем ты. Я и сам не уверен, что так уж гожусь для этой жизни. Видела бы ты борозду, которую я сделал вчера на верхнем поле! Кривая, как след за кормой корабля, когда рулевой пьян в стельку.
        Они чуть виновато улыбнулись друг другу.
        — Я подам джин в гостиной,  — наконец заговорила Кит.  — Всё готово. Там будет приятнее и теплее.
        Открыв дверь гостиной, Джон обнаружил, что отец его разошелся не на шутку. Помахивая в такт словам длинными пальцами, Патрик вдохновенно повествовал какую-то историю морских времен.
        — «Скорее, мистер Барр,  — говорит мне капитан.  — Отправьте депеши на дно морское. Нас вот-вот захватит французский капер. Если эти документы попадут в руки врага, беды не миновать». И вот, мистер Эрскин, я как следует утяжелил документы свинцом, как мне и было приказано, и швырнул их за борт, чтобы они сразу же потонули и никто не сумел их достать. Впрочем, предосторожность сия оказалась совершенно излишней, поскольку в последовавшей схватке мы одержали над врагом верх. И представьте же, каково было мое смущение, когда после того как улегся пороховой дым, обнаружилось, что в спешке я вместо того, чтобы уничтожить депеши из Адмиралтейства, выкинул в море личную корреспонденцию капитана — письма, которые он получал не только от жены, но и от любовницы!
        Мистер Эрскин расхохотался.
        — Надеюсь, мистер Барр, вы на меня не обиделись за мой смех, но я рад, что вы не мой писец.
        — А уж я-то как рад, дорогой мой сэр! Жизнь джентльмена и землевладельца мне куда больше по вкусу.
        Когда ужин был съеден, в огонь подбросили дров, и все уселись перед камином со стаканами пунша, в комнате воцарилась выжидательная тишина. Мистер Эрскин оглядел три освещенных пламенем лица и улыбнулся.
        — Я сказал, что у меня для вас есть предложение, и вы наверняка гадаете, в чем же оно состоит.
        — Признаюсь, мы уже ломали головы, сэр,  — подтвердил Джон.
        — А вы, Катрин, без всяких сомнений, боитесь, что я собираюсь сманить вашего мужа снова в море, предложив ему место моего первого помощника?
        — Да, мистер Эрскин, это первое, что пришло мне в голову.
        — Можете не волноваться, дорогая моя. На это у вашего мужа нет ни малейшего шанса. Сейчас, в мирное время, новые назначения большая редкость, слишком много офицеров стремятся заполучить местечко получше. Я себя считаю просто везунчиком, что мне дали под командование «Юпитер». Я никак не ожидал стать капитаном так скоро после окончания войны.
        Он помолчал немного и снова перевел взгляд с Джона на Кит и обратно.
        — Мне тут пришла в голову одна очень подходящая задача — как раз для вас. Крайне деликатное дело, требующее навыков и умений, которыми обладают очень немногие.
        — Какими навыками, сэр?  — изумился Джон.  — Насколько я знаю, у меня так и вовсе никаких особых умений нет, кроме разве что самых скудных по моряцкому делу.
        Мистер Эрскин приподнял брови.
        — Дешево себя цените, дорогой мой мальчик. Никогда не забуду свое изумление, когда обнаружил вас в костюме лакея на балу императрицы Жозефины или когда вы так ловко загубили мой любимый жилет. Что же до вас, миссис Катрин, то потрясающее мужество, с которым вы пробрались между двумя воюющими армиями в ночь битвы при Корунье, успех в деле с ложной информацией, благодаря которой «Бесстрашный» сумел выполнить свою задачу — я не знаю более никого, кто сумел бы этакое проделать, да еще и так блестяще.
        Сердце Джона забилось чаще и лихорадочнее. Взглянув на жену, он увидел, что и ее личико раскраснелось от волнения.
        — Что вы от нас хотите, сэр?  — еле слышно спросила Кит.
        Мистер Эрскин отпил виски.
        — Вы, разумеется, знаете, что мне отдано командование на «Юпитере». Но не знаете, что помимо того, правительство возложило на меня и еще кое-какие особые обязанности. Секретный долг перед секретной службой.
        — Вы уже работали на нее, когда служили на «Бесстрашном», да, сэр?  — перебил Джон.  — Когда сходили на берег в Бордо.
        Мистер Эрскин кивнул.
        — Позвольте мне объяснить. После победы над Францией нашему правительству не было времени почивать на лаврах. Теперь зашевелился восток. Россия, этот медведь-исполин, рычит на границах Турецкой империи, а султан вынужден усмирять народные волнения. Никто в Лондоне ни малейшего представления не имеет о характере султана, его сильных и слабых сторонах, его внутреннем мире. Никто в Лондоне не знает, как к нему лучше всего подступиться. А как-то подступиться надо, потому что британские интересы на востоке очень сильно зависят оттого, удастся ли заключить союз с Турцией. Выяснить про него как можно больше, получше узнать его, научиться его понимать — вот задача, которую я хотел вам поручить.
        — Турецкого султана?  — переспросил Джон.  — Но как мы с Кит?..
        Мистер Эрскин вскинул руку.
        — Мало кому известно, что султан, нынче правящий из Константинополя своей обширной империей, довольно интересного происхождения. Его мать — француженка. Девушкой она была пленена пиратами и продана в рабство, а в результате попала в гарем отца нынешнего султана. Она быстро сделалась его любимой женой, и ее сын, Мухаммед II, сейчас взошел на трон.
        — Но…  — начала Кит.
        Мистер Эрскин не обратил на ее робкий возглас никакого внимания.
        — Вероятно, вы не знаете, что эта дама, Эмми де Ривери, в Турции известная как Накш, Прекрасная, приходится кузиной самой Жозефине, бывшей жене Наполеона, французской императрице — той самой, которая, как мне помнится, некогда использовала свое влияние в пользу мадемуазель де Жалиньяк.
        Кит глядела на мистера Эрскина широко открытыми глазами. Он улыбнулся ей.
        — Сдается мне, дорогая, вы уже всё поняли, с присущей вам быстротой.  — Он снова немного помолчал и глотнул виски.  — Я себе всю голову сломал, обдумывая, как бы подступиться к этой невозможной задаче, и пришел к выводу, что решить ее могут только два человека, которые оба являются верноподданными Его величества, оба находчивы, умны, отважны и отлично умеют вживаться в образ и играть взятую на себя роль. Вам, милая Кит, с вашим безупречным французским и знакомством с императрицей, будет легче получить доступ в гарем и завоевать доверие Прекрасной, которая, как говорят, имеет большое влияние на султана, своего сына. Кто знает человека лучше родной матери? И какая мать не любит поговорить о сыне? Чуточку терпения и проницательности — и вы узнаете о султане в сотни раз больше любых послов, которых он занимает светской беседой.  — Так, значит, вам нужна только Кит,  — проворчал Джон, не в силах скрыть разочарования в голосе.
        — Мне нужны вы оба,  — решительно ответил мистер Эрскин.  — Катрин не сможет справиться с такой задачей в одиночку. Не стоит и говорить, что всё это сопряжено… с определенным риском. Требуется выработать стратегию, хорошенько обдумать все планы, безупречно разыграть свои роли. Вы, Джон, будете осуществлять всю основную и подготовительную работу, а кроме того, продумаете способ бегства на случай, если в Катрин — чего, я уверен, не случится — заподозрят агента британского правительства.
        Наступило молчание.
        — Вижу, сэр,  — заметил наконец Патрик, скорбно глядя в стакан с виски,  — что вы намерены снова увести моих детей из родного дома, в котором мы воссоединились всего лишь шесть месяцев назад.
        — Боюсь, что да, сэр. Мне, право, очень жаль.
        Патрик испустил тяжкий вздох. А мистер Эрскин добавил:
        — Жаль вас. Но не их. Говоря откровенно, я знаю, что жизнь в Лакстоуне не для них. Во всяком случае, пока. Возможно, когда-нибудь в будущем, когда они станут постарше и остепенятся, былой задор повыветрится… тогда размеренная спокойная жизнь, зов родного гнезда, возможно, цепкие детские ручонки…
        Он умолк.
        — Отец, так, значит, ты не будешь против,  — начал Джон, глаза его горели,  — если мы снова покинем тебя ради еще одного приключения?
        — Буду, мальчик мой, еще как. Но на этот раз ты хотя бы получишь мое благословение на дорогу.
        — Итак, Джон и Кит, что вы скажете?  — спросил мистер Эрскин.  — Возьметесь вы исполнить это поручение на благо короля и отечества? Потому что, ежели возьметесь, времени терять нельзя. «Юпитер» готов отплыть к Золотому Рогу. Все запасы уже на борту, команда в сборе. Если ветер будет попутным, мне бы хотелось сняться с якоря через три дня. Вы успеете к сроку?
        Джон и Кит переглянулись и коротко кивнули друг другу.
        — Есть, сэр!  — хором ответили они.
        notes

        Примечания

        1

        21.10.1805, у мыса Трафальгар около г. Кадис (Испания), во время войны Франции против 3-й антифранцузской коалиции английский флот адмирала Г. Нельсона разгромил франко-испанский флот адмирала П. Вильнева, что обеспечило господство английского флота на море.

        2

        Танец английских моряков.

        3

        Горацио звали адмирала Нельсона.

        4

        Залив Северного моря у восточного берега Шотландии.

        5

        Разведенный водой ром.

        6

        Линёк — короткая смоленая веревка с узлом на конце, используемая на судах для телесных наказаний матросов (Примеч. ред.).

        7

        Битва при Ниле, морское сражение 1 августа 1798 года в заливе Абукир у средиземноморского побережья Египта, во время которого английский флот разгромил французскую эскадру.

        8

        Мост… ручей., корабль (фр.).

        9

        Река… побережье., город (фр.).

        10

        Верден, Фонтенбло (фр.).

        11

        Картуз — мешочек из быстро сгорающей ткани для артиллерийское эхового заряда. (Примеч. ред.).

        12

        Традиционное выражение, бытовавшее в британском флоте и означавшее, что сейчас всем выдадут грога.

        13

        Вообще-то (фр.).

        14

        Бедная крошка, бедная крошка, (фр.).

        15

        Отечество (фр.).

        16

        Пустяки (фр.).

        17

        Эй, вы! Стойте! (фр.).

        18

        Здравствуйте, матушка (фр.).

        19

        Здравствуйте (фр.).

        20

        Бедняжечка (фр.).

        21

        Шагай! Быстро! (фр.).

        22

        Есть тут кто-нибудь? Выходите! (фр.).

        23

        Продолжайте, парни! (фр.).

        24

        Здравствуйте, мадемуазель (фр.).

        25

        Тысяча извинений, мадемуазель (фр.).

        26

        Прошу прощения, мадам (фр.).

        27

        Очаровательна (фр.).

        28

        Это слишком! (фр.).

        29

        Мне страшно (фр.).

        30

        — Американец?

        31

        — Да.

        32

        — По-французски разговариваешь?

        33

        — Нет (фр.).

        34

        Простите, мадам (фр.).

        35

        Идемте, дитя мое (фр.).

        36

        Сюда (фр.).

        37

        Жан! Наконец-то! Где ты? (фр).

        38

        Это мадемуазель де Жалиньяк. Просто обворожительна (фр.).

        39

        Ах! Вот и вы, мадемуазель! (фр.).

        40

        Официант! Вина сюда! (фр.).

        41

        Прошу прощения, господа. Простите мою оплошность (фр.).

        42

        Ах, моя милая крошка! (фр.).

        43

        Воздуха! (фр.).

        44

        Кто там? (фр.).

        45

        Идите, мадемуазель (фр.).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к