Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Кочубей Нина: " Артем Скворцов Рабочий Человек " - читать онлайн

Сохранить .

        Артем Скворцов — рабочий человек Нина Кочубей

        Повесть для детей среднего и старшего школьного возраста, в которой рассказывается о становлении характера подростка, о приобщении его к трудовой деятельности, о его пути из «класса школьного — в рабочий».

        Нина Кочубей
        Артем Скворцов — рабочий человек

        Тайна острова Уединения

        — Ну, все! Поджигаю…  — шепотом выдохнул Славка.
        — Подожди…  — остановил его Артемка и громко закричал: — Разбегайся, парни! Смирнов поджигает… Все бросились врассыпную.
        — Стой, стой, Славка!  — истошно, будто на пожаре, завопил Женька Мельник.  — Подожди, я забыл пленку перевести.  — И он, спрятавшись за столбом с баскетбольной сеткой, прицелился «Зорким» в Славку.  — Давай!..
        Чиркнув спичкой, чуть отстранившись, Смирнов поднес пламя к фитилю и, отбежав в сторону, бросился в траву.
        Фитиль вспыхнул веселым бенгальским огнем. Потом что-то загудело, затрещало, бабахнуло, и ракета, похожая на гигантский красный карандаш, скользнула петлями-держателями по проволоке, прикрепленной к столбику, вбитому в землю, взвилась высоко в небо.
        — Ур-ра-а!
        — Пошла-поехала!
        — Вылезай, ребята, взрыв отменяется!
        — Качать Славку!
        — Не троньте меня!  — запротестовал Смирнов.  — Сглазите! Еще все может случиться…
        — Смотрите, смотрите!..
        Мальчишки снова замерли на месте, задрав головы кверху. Там, вверху, раздался короткий глухой звук, похожий на выстрел, и высоко над головами ребят появился крохотный белый парашютик.
        — Вот это да-а…  — протянул кто-то восхищенно.
        — А это что, Славка, для чего?
        — Возвращается на землю головка ракеты.
        — Ну, ты силен…
        — Между прочим меня Смирнов не потряс. Это же все элементарно!  — заявил Бронька Афонин.
        Но никто не его реплику не обратил внимания: это же Афонин!
        Лицо Славки сияло: получилось! А вот дней десять назад, когда здесь же, на школьном дворе, испытывалась его первая модель, ребята еле ноги унесли. Что-то, видно, напортачил Славка, составляя горючую смесь. Так рвануло — от ракеты одни осколки остались. Шуму потом было, хохоту! А Славка чуть не заплакал. И поклялся ребятам, что все равно его ракета взлетит! Ну вот и доказал, взлетела.
        Парашютик с головкой был уже близко, на уровне вершины молодого тополька. Мельник скачет, прыгает вокруг Славки, щелкая то его, то приближающийся к земле белый парашют.
        — Р-раз! Это для истории! Два! Это для школьной стенгазеты. Три! Это для классной… Эх, жаль, что это фото, а не киноаппарат. Какие кадры можно было бы увековечить в движении, в динамике!..
        — Не понимаю, почему такой ажиотаж? Это все довольно банально.
        — Заткнись, Афоня! Это ты от зависти!
        — Нисколько. Вы как хотите, а я пошел. Мне это глубоко неинтересно.
        — Ну и катись!
        Бронислав Афонин раздраженно мотнул головой, отбросив со лба светлую, словно выгоревшую челку, и зашагал к калитке. Он всегда так делал — мотал головой, когда с чем-то был не согласен.
        А Женька не унимался:
        — А ну, конструктор, давай фас! Р-раз! Здорово… А теперь профиль… Когда же, наконец, кинокамеру купим? Фотография — это прошлый век! Кинофильмы снимать надо!
        — Я слышал, что на днях пойдут в банк. Нашей школе деньги выдадут,  — сообщил друзьям Рим Нагаев.
        — Сколько вышло макулатуры?
        — Не помню точно, но что-то много. И макулатуры, и металлолома.
        — Вот тогда уж мы оставим память о нашем восьмом «Б»!  — пообещал Женька.
        — Почему о нашем восьмом? Кинокамера будет общешкольная.
        Женька засмеялся:
        — Ну и пусть! А главным-то оператором обещали назначить меня! Уж как-нибудь своих не обижу.
        Между тем прозрачный бумажный парашютик все убыстрял свое движение вниз. Вот он шлепнулся на землю недалеко от ребят. Славка подобрал его, начал аккуратно сворачивать.
        — Ну и головастый же ты, Смирнов,  — похвалил Славку Рим.  — Премию тебе надо выдать за такое.  — Он полез в карман куртки, вытащил бумажный кулек.  — Угощайся.
        — Что там?
        — Кедровые орехи!
        Рим отсыпал немного орехов Славке, потом Мельнику, остальное вместе с кульком протянул Артемке Скворцову.
        — Забирай остатки, Скворец.
        — А тебе?
        — Не надо. У меня уже от них на языке мозоль.
        Они еще немного постояли во дворе школы, поговорили о ракете, о будущем космонавтика, но тут резко распахнулось окно, и школьная уборщица Анна Семеновна сердито крикнула:
        — Вы что ж, голубчики, домой сегодня не собираетесь? Кто уроки учить будет?
        И ребята разошлись.

        По дороге к дому Артемка Скворцов грыз орехи. Был он почему-то задумчив, что случалось с ним не так уж часто. И думал он то про Славку, то про Женьку, то про Рима Нагаева… Может, он завидовал им? Нет! Артемка не завистливый. И если у товарища успех, то всегда готов порадоваться вместе с ним.
        И все-таки Артемка завидовал. Только по-хорошему. Не черной завистью, а светлой.
        Как-то легко все получается у этих ребят. Да и не только у них. Рим про Славку точно сказал: «головастый». Славка что хочешь смастерит. И наверное, еще в пеленках решил стать авиаконструктором. И станет. Как пить дать. После десятого — сразу в институт. Он уже знает в какой. Да и Женька тоже все решил наперед. Мечтает поступить во ВГИК. На операторский. И поступит. Нет, что ли? Отец у него старший оператор на телевидении. Женька от него уже сейчас всяким премудростям научился. Фотографии делает — ахнешь. Даже «Комсомольская правда» несколько раз его снимки печатала. «Последний снег», «Перед закатом». Со светофильтрами колдует. Снимет днем при ярком солнце, а получится «Лунная ночь».
        Или вот Нагаева взять. Рим — самый серьезный и самый сильный парень в их классе. Артемке всегда казалось, что Рим мечтает боксером стать. Не зря же у него дома под кроватью гантели! Но когда однажды обсуждали ребята меж собой профессии, он сказал: «Ничего лучше, благороднее профессии врача нет и быть не может». Значит, туда ему и дорога. А вот чего хочет Артемка? Почему у него нет такой большой мечты? «Неполноценный я какой-то, что ли?» — сердился он на себя.
        Нельзя сказать, что Артемка совсем уж ничего на свете не умеет, ничем не интересуется. Умеет! Если надо маме, например, электроутюг починить — Артемке для этого минут пять потребуется, не больше. Пробки в квартире перегорят — пожалуйста! Мама уже два года электромонтера не вызывает. Все Артемка. А недавно стул расшатался. Мама вздыхала: «Мой любимый стул, такой удобный! Как я без него?»
        Артемка починил. Не шатается. Да что стул! Прошлым летом своими собственными руками Артемка из фанеры и проволоки такое кресло-качалку смастерил — мама глазам не поверила. Потом сшила чехол из ситца в цветочек — кресло хоть на выставку. Теперь кто ни придет, мама обязательно, как бы невзначай, обронит:
        — Садитесь, вот в кресло-качалку можно… Артемка сам сделал.
        Гости удивляются, разглядывают кресло, будто чудо какое-нибудь:
        — Неужели сам?
        — Ну вы подумайте! Все-таки как хорошо, когда в доме и есть мужчина.
        Приятно, конечно. Но ведь если кто-нибудь спросит: «Какая твоя заветная мечта?» — не скажешь же: «Хочу всю жизнь стулья и табуретки делать».
        Артемка догрыз орехи, поискал глазами урну — она стояла шагах в десяти — и уже совсем было собрался выбросить кулек, как вдруг, заглянув в него, увидел там, внутри, портрет какого-то моряка. Артемка осторожно, чтобы не порвать, развернул кулек. С газетного обрывка на него смотрели внимательные, с легким прищуром глаза еще совсем не старого человека в морской форме. Над портретом крупными буквами было написано: «Тайна острова Уединения».
        «Тайна?» Артемка отошел в сторонку, чтобы не мешать прохожим.
        Газета была ветхая, многие буквы стерты или покрыты густыми чернильными кляксами. Но кое-что с трудом можно было прочесть:
        «…Недавно гидрографическая группа В. Шульмана, исследуя …ую часть острова Уединения, примерно в километре от береговой линии обнаружила останки человека… временный лагерь, вещи, военное обмундирование. В кармане ватника… записная книжка, партийный билет. С помощью… удалось прочитать… Дмитрий Петрович Меркулов… на билете сохранилась фотография, которую мы сегодня публикуем. Может, кто-нибудь знал этого человека и, сообщив подробности трагедии, разыгравшейся… поможет разгадать страшную тайну острова Уедин…».
        Артемка снова внимательно посмотрел на фотографию в газете. Нет, лично он никогда прежде не видел этого человека. Вообще моряки в Артемкином городе встречаются не так уж часто. Что же с ним случилось? Как попал моряк Дмитрий Меркулов на остров Уединения и где этот остров? Что же там произошло? Когда?
        По пожелтевшему истертому клочку невозможно было догадаться, от какой газеты он оторван, за какое число, год… «Надо спросить у Рима, откуда у него взялся газетный обрывок… Интересно, где же этот остров Уединения? У нас или за границей? Название знакомое…»
        Придя домой, Артемка немедленно достал географический атлас и начал пристально изучать все точки на голубых пространствах морей и океанов земного шара.
        Он «прошел» вдоль западных и восточных берегов обеих Америк, Африки, долго всматривался в россыпь островов и архипелагов Тихого океана близ Австралии, проверил Яванское, Тиморское и Арафурское моря. Острова Уединения там не было. «Может, это где-нибудь во льдах?» От Гренландии по Северному Ледовитому океану Артемка стал медленно продвигаться на восток: Шпицберген, Земля Франца-Иосифа, Новая Земля…
        Вот он! Вот он, этот остров! Такая маленькая закорючечка в Карском море вдали от материка.
        Что же делал на этом острове Дмитрий Меркулов? Не один же он на него приплыл. А если с товарищами, то как могло случиться, что никто не знал о его гибели, пока экспедиция В. Шульмана не оказалась в этих местах?! Может, они погибли все? Тогда почему экспедиция обнаружила останки одного Дмитрия Меркулова?
        Ломая голову над всеми этими вопросами, Артемка осторожно обрезал ножницами края газетного обрывка. Потом он достал клей и толстый самодельный альбом. В этот альбом под названием «Отважные люди моря» Артемка уже давно собирал портреты и фотографии отважных мореплавателей, путешественников.
        Тут были Семен Челюскин и Иван Папанин, Руаль Амундсен и Михаил Сомов, Миклухо-Маклай и Витус Беринг, Никифор Бегичев и штурман Валентин Аккуратов.
        Неизвестно, кем был Дмитрий Меркулов, но Артемка решил: путешественником-исследователем. Иначе зачем бы отправился человек в Северный Ледовитый океан на остров Уединения? Не на воскресный же пикник!
        А впрочем, со временем, может, и раскроется тайна далекого острова…

        Тень на подоконнике

        Артемка проснулся от какого-то шороха. Он открыл глаза, прислушался. Что это? Может, пришла мама? Нет, в передней тишина. Да и не время. Мама придет утром, а сейчас ночь.
        Артемка протянул руку, хотел включить настольную лампу,  — она всегда стояла на стуле возле изголовья,  — но замер: за окном опять что-то хрустнуло. Похоже, обломилась веточка в палисаднике. Кто там может ходить в такую глухую темень?
        Артемке стало жутко. Все-таки не надо, когда ты в квартире совсем один, читать до полуночи всякую всячину, от которой волосы встают дыбом. Вот хотя бы эта книжка, над которой он сидел сегодня почти до часу ночи. «Солярис» называется. Это же надо! Из ничего, из каких-то таинственных, не видимых глазом частиц перед тобой вдруг возникает женщина — Харри, которая на самом деле давным-давно умерла… Рехнуться можно! Оно, конечно, понятно, фантастика, но все равно страшно… Вот опять хрустнуло…
        Артемка спустил с кровати ноги и босиком, на цыпочках подкрался к окну. Створки были широко распахнуты, и от посторонних глаз Артемку скрывала лишь тюлевая штора.
        За шторой тихая, прохладная ночь. На черном небосводе среди великого множества звездочек-светлячков прилепился тонюсенький золотой серпик.
        Напряженно вытянув шею, Артемка, насколько это было возможно, глянул вниз.
        Он различил чернеющий в темноте невысокий штакетник, кусты крыжовника.
        Легонько звякнуло чье-то окно. Чуть качнулись ветви молодой яблоньки… А дальше… Дальше Артемка почувствовал, как по его спине побежали мурашки… Из окна первого этажа скользнула тень. Кто-то мягко прыгнул на цветочную клумбу, побежал к кустам крыжовника, и в следующую секунду застывший от ужаса Артемка увидел, как через штакетник легко перемахнула женщина в брюках. Ее длинные кудри развевались по плечам. Под мышкой она держала объемистый сверток…
        Хотелось закричать, но он словно онемел, крик не получился. Еще мелькнула мысль: «Если закричу, в меня выстрелят…»
        Все произошло в какие-то считанные мгновения.
        Артемке опять невольно вспомнилась Харри, но он постарался тут же отогнать эту мысль. Какая Харри?! Чепуха! Это была, безусловно, живая, обычная женщина. Только вот кто она и почему ночью выскочила через окно? Это, конечно же, не хозяйка нижней квартиры Кондратьевна! Кондратьевна не умеет так ловко прыгать через заборы и бегать. Да и время для нее неподходящее. Ночью Кондратьевна спит, а не прыгает из окон.
        Размышляя над всем этим, Артемка снова забрался в постель. Почему-то его била мелкая дрожь. То ли оттого, что долго стоял у окна босиком и раздетый, то ли от какой-то другой причины.
        Он никак не мог согреться, успокоиться. «Что это за сверток был у нее в руках?»
        И вдруг Артемка резко сел в постели: «Да это же грабитель! Женщина-грабитель. Точно! Она забралась в квартиру и ограбила Кондратьевну! А бабка Степанида спит себе и ничего не знает. Надо сейчас же поднять всех соседей!
        Артемка представил себе, как в один миг проснулся весь их дом. Враз во всех окнах вспыхнул свет, захлопали створки окоп, люди зашумели, закричали!
        «Нет, действовать надо иначе… Без паники. Эх, жаль, телефона нет — в милицию бы позвонить… Может, разбудить Микулу Селяниновича? Он человек добрый, поймет, не рассердится, что пришел среди ночи, поднял с постели: у них телефон…»
        Артемка схватил брюки, рубашку.
        «А воровка, между прочим, в это время уходит все дальше и дальше…  — подумал он, торопливо одеваясь. И вдруг шлепнул себя по лбу: — Идея! Никуда не надо бежать, никакой шумихи не надо поднимать, нужно потихонечку, так, чтобы нигде не звякнуло, не брякнуло, выследить грабительницу. Ведь куда-то она с награбленным должна явиться? Где-то она живет? А потом нагрянуть к ней с милицией! Не отвертится! Тихо, вежливо, культурно. Без паники, и порядок!»
        Покидая комнату, Артемка бросил на абажур настольной лампы полотенце, включил свет. Без двадцати минут три! Говорят, для всякого жулья — время самое подходящее. Месяца полтора назад недалеко от их дома магазин ограбили — тоже, как потом выяснилось, в третьем часу ночи дело было…
        Из подъезда Артемка вышел не сразу. Сначала осторожно огляделся. Тишина — город будто мертвый. Неужели придется идти? Неуютно как-то… Но идти надо. Ведь если этого не сделает он, Артем Скворцов, то кто же тогда сделает? И Артем шагнул в темноту ночи.
        Женщина, конечно, не растворилась в темноте. Она не привидение, не Харри, чтобы растворяться! Артемка из окна отлично видел, как, перемахнув через штакетник, она пересекла наискосок узкую противоположную от дома улочку и скрылась в маленьком, но густом скверике с фонтаном. Скверик ничего себе. Хоть и небольшой, но густой, одичавший. Там и сверток, если надо, можно припрятать и самому схорониться, переждать шум в доме. А может, и след ее уже простыл? Нет, где-то она поблизости! Как сейчас понимает Артемка, грабительница допустила ошибку, кинувшись сразу в этот сквер: возвращаться через калитку опасно — вдруг дом проснулся! Прямо — сквер примыкает к высокой глухой стене большого бревенчатого дома. Бежать влево — попадешь на широкие городские улицы, а там и люди могут быть, и машины, даже милицейские патрули. В такой поздний час они, пожалуй, остановят: кто такая, откуда? Что за прогулки в три часа ночи? Остается только бежать вправо. Вправо много деревянных хибарок, которые еще не успели снести, калитки, огороды, сараи, кривые улочки… Там можно попетлять и скрыться. Но в том-то вся и штука! Прежде
чем попасть на эти кривые темные улочки, надо миновать глубокий овраг, наполненный водой от недавно сошедших снегов. Значит, идти придется по жидкому и скрипучему висячему мостику. Мостик небольшой, метров пять в длину, но, когда по нему кто-нибудь идет,  — скрип стоит на всю округу! Вот про это воровка не подумала. А может, и не знает. Скрипа Артемка не слышал. Значит, сидит она, родимая, где-то тут, недалеко, выжидает…
        Прижимаясь к стенам домов, бесшумно скользя вдоль заборов, Артемка осторожно приближался к чернеющему во тьме скверику. Вот и калитка… Его напряженный слух уловил еле слышный шорох… Нет, это не шорох деревьев, это что-то другое. Кто-то крадется? Артемка поднял ногу, намереваясь сделать шаг, да так и замер, прислушиваясь… И вдруг раздался глухой треск, в тот же миг чей-то кулак ударил Артемку в переносицу, в глазах полыхнуло синее, оранжевое… Артемка схватился за ветку, оцарапав руки, зажмурился. В голове загудело, словно Артемка, пырнув в речку, погружался на ее дно.
        Сквозь этот гул он услышал топот, ржавый скрип висячего мостика.
        «Ну вот, схлопотал…  — с горечью и досадой подумал Артемка, потирая увлажнившийся нос,  — а эта, со свертком, ушла». И вдруг разозлился на себя: не следопыта надо было изображать, а немедленно связаться с милицией! Бежать надо! Сейчас же! В ближайшее отделение! Это недалеко, всего через два квартала!..
        И Артемка припустил что было духу.

        Младший лейтенант Глушко

        В отделении милиции царили покой и тишина. За столом у телефона, подперев голову рукой, дремала девушка в милицейской форме. Но, едва запыхавшийся Артемка вбежал, девушка вскочила, оживилась:
        — Что произошло? Кто это тебя так?
        — А!.. Ерунда. Это я упал!..  — отмахнулся Артемка, понимая, что девушка имеет в виду его разбитый нос.  — Бежал на высокой скорости, в темноте споткнулся…
        Очень уж не хотелось рассказывать, как глупо он вел себя. Ну конечно же, надо было разбудить Микулу Селяниновича, позвонить в милицию! Как маленький! Приключений захотелось, славы! Думал, это детская игра «казаки-разбойники». Ну вот, теперь, как дурак, остался с расквашенным носом и тетку эту упустил…
        — Ну а скорость-то такую почему развил? Все-таки, видно, была причина?  — не унималась девушка.
        Она подошла к висящей на столе аптечке, выдернула из коробки пучок ваты, смочила ее водой из графина, протянула Артемке.
        — На, утрись.
        — Я вора поймал!  — выпалил Артемка.
        — Вора? Где он?
        Глаза девушки стали сразу строгими. Артемка смешался.
        — То есть нет… не поймал, а видел, как она…
        — Минуточку, поймал или только видел?
        — Только видел,  — сокрушенно вымолвил Артемка.
        Девушка улыбнулась.
        — Это уже легче. Садись, рассказывай. Глушко!  — позвала она громко.
        Из кабинета слева вышел младший лейтенант:
        — Звонили, Варя?
        — Нет, еще не звонили, но тут другое. Послушай.  — И дружелюбно кивнула Артемке: — Рассказывай!
        Артемка почему-то вдруг заволновался. Он никак не мог решить, с чего надо начинать свое повествование. Младший лейтенант и девушка ждали. Артемка аж вспотел.
        — Значит, так,  — начал он,  — я «Солярис» почти до часу читал. Книжка, между прочим, экстра-люкс, как говорят у нас в Ростове…
        — Где у вас?  — не поняла девушка.  — В Ростове?
        — Да это я так, это присказка у меня такая…
        — Сказка, стало быть, впереди?  — усмехнулся младший лейтенант Глушко.  — Ну давай, валяй дальше.
        Артемка почувствовал, что ведет себя глупо, надо было сразу говорить по существу, но теперь он уж и вовсе не знал, как ему вырулить к своей главной теме, и продолжал:
        — Ну вот… Там такая Харри есть. Она умерла давным-давно, а потом вдруг появилась…
        Девушка насмешливо прищурилась:
        — Это где там? В Ростове? В сказке?
        — Да в книжке же!  — удивляясь ее недогадливости, обиделся Артемка.
        — А-а!
        — Ну вот, в общем, жуткая фантастика. Потом только свет потушил, заснул, вдруг слышу — шорох, потом чьи-то шаги… Я встал, крадусь на цыпочках…
        — Прямо приключенческая повесть,  — развел руками Глушко.
        — …Крадусь на цыпочках,  — продолжал Артемка,  — а она из окна — р-раз!
        — Харри?
        — Грабитель!
        — Почему же тогда «она»?
        — Так он женщина!
        — Слушай, парень,  — нахмурился младший лейтенант,  — если ты по ночам кошмары видишь, тебе не в милицию надо, а совсем в другое место. Наша служба тут ни при чем.
        Артемка чуть не заплакал.
        — Да товарищ лейтенант!..
        — Младший.
        — Товарищ младший лейтенант! Никакие не кошмары. Соседку нашу, Степаниду Кондратьевну Пантюхину, обокрали. Сам видел, чтоб мне не дожить до радости!
        — Когда обокрали?  — Глаза и голос Глушко выражали недоверие.
        — Да только что! Я увидел — и сразу к вам!
        — Вот с этого и надо было начинать. А то «у нас в Саратове! Харри!..»
        Глушко решительно встал:
        — Пошли.
        — Постой, постой,  — вдруг как-то заинтересованно спросила у Артемки девушка,  — кого обокрали?
        — Пантюхину!
        — Ты живешь на Сосновой, 64?
        — Да, на втором этаже. А на первом — тетка Степанида. Она спала…
        Девушка пристально посмотрела на Глушко:
        — Товарищ младший лейтенант…
        — Варя, я все понял,  — ответил тот,  — оставайся у телефона, а мы по дороге кое-что выясним. Обещаю.  — И кивнул Артемке: — Пошли.
        Ступив за порог, Артемка удивился: как быстро рассвело! Только что была тьма-тьмущая, а вот уже отчетливо все вокруг видно. Даже дворники вышли на работу. Во всяком случае, один вот там, недалеко от перекрестка, уже размахивает своей метлой.
        Несколько минут Глушко молчал. Потом вдруг проговорил:
        — У Пантюхиной племянник есть. Павлом зовут…
        — Есть,  — удивился Артемка.
        — Где он сейчас?
        — Не знаю. Кажется, у каких-то родственников.
        — Давно?
        — Давно.
        — А все-таки?
        — Может, месяца два уже.
        — А как же школа?
        — Ха! Школа! Он ее бросил.
        — Где-то, у каких-то…  — недовольно повторил младший лейтенант Артемкины слова.  — Как же так? Вместе учились, товарищи, а ты о нем ничего не знаешь!
        — Это мы-то с Акулой… то есть с Пашкой, товарищи? Пашке почти 18 лет! Если бы этот балбес учился как следует, не сидел бы по два года в каждом классе, он бы давно уже какую-нибудь академию кончил. Пашка на таких, как я, и не смотрит. У него свои дружки. Те тоже в школе не учатся.
        — Ну, все-таки… живете в одном доме, друг друга знаете, можно было и поинтересоваться судьбой человека. Может, ему сейчас очень плохо…
        — Это кому? Пашке-то?  — не очень вежливо перебил младшего лейтенанта Артемка.  — Пашке всегда хорошо, Пашка всегда прав. Вы о нем не печальтесь.
        — Ну, а как уехал к этим родственникам-то, так больше у своей тетки ни разу и не появлялся?
        — Ни разу.
        Глушко помолчал. Потом поглядел на Артемку, усмехнулся:
        — Ну а ты сегодня ночью шум большой в доме поднял?
        — Ничего я не поднял.  — Артемке показалось, он уловил мысль младшего лейтенанта. И не ошибся.
        — Это хорошо,  — ответил тот.  — А то сбегутся, следы затопчут.
        — А вы думаете, есть следы?
        Глушко засмеялся:
        — Не по воздуху же эта твоя Харри в окно квартиры влетела. Наследила обязательно!
        Наконец они пришли.
        Дом спал. Кругом было тихо. Впрочем, не совсем тихо: из окна Кондратьевны летел оглушительный храп.
        — Вот это самое окно…  — шепнул Артемка.  — Слышите?
        — Еще бы!  — так же шепотом отозвался, усмехнувшись, Глушко.  — Не женщина — трактор!
        — А потом она из окна р-раз на клумбу! И — через забор!
        — На клумбу?  — переспросил Глушко, стараясь, чтоб их никто не услышал.  — На клумбу — это хорошо… Ну, ладно. Ты сейчас иди, досматривай свои сны. Дальше я управлюсь один.
        — А помогать вам разве не надо?  — разочарованно протянул Артемка.
        — Нет,  — улыбнулся понимающе Глушко,  — не надо! Все, что ты мог, ты сделал. Только вот что… Завтра не очень рассказывай, что видел, где был, о чем с тобой говорили. Сможешь?
        — Молчать я умею.
        — Ценное качество.
        — И, если надо, чтобы никому…
        — Вот и хорошо. Договорились. Так надо для дела. Потом, если потребуется, мы тебя найдем. А теперь спасибо и до свидания.  — Глушко протянул Артемке руку.
        Как бы хотел Артемка, чтобы хоть кто-нибудь из знакомых хоть одним глазом увидел, как раным-ранешенько, можно сказать, глубокой ночью, когда город еще спит, он, Артем Скворцов, стоит рядом, будто с равным, с младшим лейтенантом милиции товарищем Глушко! Тот пожимает ему руку и благодарит за помощь. Так нет же, тишина, ни души. Дрыхнут, хоть самих через окно выноси.
        — До свидания, товарищ младший лейтенант. Желаю успеха!
        Почти у подъезда Артемка обернулся, зашептал:
        — Как думаете, найдете грабителя?
        Глушко оторвал глаза от клумбы, тряхнул головой, отозвался зловещим шепотом:
        — Спи спокойно, дорогой товарищ! От милиции не уйдет!

        Утром

        Глухо хлопнула дверь. Артемка оторвал голову от подушки.
        — Мама, ты?
        В передней торопливо кто-то сбросил туфли, по полу зашлепали тапочки.
        Мама вошла в комнату немного усталая, с легкими голубыми тенями под глазами от бессонной ночи. Вошла и страшно удивилась:
        — Артемка! Ты еще в постели? Да ведь в школу опоздаешь! Быстро поднимайся!
        Артемка вскочил, кинулся в ванную умываться. «Вот это да!  — думал он.  — Ночные приключения даром не прошли. Здорово я спал! Как убитый…»
        Глянул в зеркало над умывальником. Ничего себе видик. Под глазами фонари. И нос распух. Еще бы. Так съездили. Думал, к утру отойдет, а оно почему-то наоборот. Когда ложился спать — было меньше заметно. Мама увидит — умрет от ужаса. Поплескав на лицо водой, Артемка промокнул глаза, нос, щеки мягким махровым полотенцем.
        «Что сказать маме?..»
        Холодная вода окончательно прогнала сон.
        Мама хлопотала на кухне. На сковородке шипела яичница.
        — Спишь, как сурок, а в доме такое творится. Пантюхину ночью обокрали!  — сообщила мама.
        — Что ты?  — притворно удивленно отозвался Артемка.
        — Представь себе, влезли через окно. А ты все время спишь — створки настежь. Садись ешь.
        — Но у нас же второй этаж!
        — О! Есть такие ловкачи — им и пятый нипочем. Садись, а то опоздаешь. Совершенно обнаглели! Мало того что ограбят, еще могут и перепугать до смерти.
        Воспользовавшись тем, что мама заглядывала в духовку, Артемка скользнул за стол, опустил низко голову, слегка отвернувшись к окну.
        — А что украли, не знаешь?  — спросил он, обжигаясь яичницей.
        — Взяли деньги. Тысячу двести рублей. И Пашкин костюм. Еще совсем новенький!
        «А, так вот что за сверток был под мышкой у той женщины!» — мелькнуло в Артемкиной голове. А вслух он сказал:
        — И Кондратьевна ничего не слышала?
        — Ничего!  — Мама гремела чашками в буфете.  — Она, видно, вечером по обыкновению выпила и спала — хоть из пушек пали. Поразительно, всем кажется, что вор знал, где лежали деньги и костюм. Впрочем, чему тут удивляться! У Степаниды вечно пирушки, гости. Часто совсем случайные люди. Кондратьевна воет, причитает, а в милицию идти не хочет — боится почему-то.
        — Милиция все равно узнает!  — успокоил маму Артемка.
        — Как же она узнает, если никто об этом не сообщит?
        — На то она и милиция, чтобы все знать! От милиции не уйдешь!
        Он торопливо доел яичницу, залпом выпил чашку молока, выскочил в прихожую. Здесь темно. Даже если мама выйдет к нему — так она иногда делает,  — все равно ничего не заметит. А свет Артемка зажигать не будет.
        — Ну, я побежал, отдыхай!
        — Уроки у тебя в порядке?  — Мама все-таки пришла в переднюю прежде, чем Артемка успел выскочить из квартиры.  — Все задания приготовил?
        — Приготовил.
        Артемка уже взялся за скобу входной двери, но тут мама задержала его:
        — Ну что ж ты так… Воротник смялся, словно у неряхи… Поправить надо.  — Ее пальцы быстро-быстро бегали вокруг Артемкиной шеи, поправляя под курткой воротничок светлой в полоску рубашки, и вдруг остановились.
        — Господи…  — прошептала испуганно мама.  — Что с тобой, Артемка?..  — И щелкнула выключателем.
        — А что?  — Он глупо вытаращил на нее глаза.
        — Лицо у тебя… Что с ним?..
        — Ах, это!  — почему-то радостно закричал Артемка. Это я об дверь… Об косяк…
        — Об какую дверь? Почему? Когда?..
        — Ночью!  — продолжал изображать радость Артемка.  — Вскочил, побежал и в темноте — об косяк!
        — Ничего не понимаю!.. Куда ты побежал?
        — Да никуда. Просто так. Вскочил и побежал. Приснилось мне. Книжку я сейчас такую читаю. Понимаешь? Дочитаю — могу тебе дать.
        — Спасибо! И что это за книжки такие сочиняют… Больно?
        — Что ты! Синяк только остался… А так я уже и не чувствую ничего. Ну, пошел, а то опоздаю!
        Радуясь, что так благополучно выкрутился, Артемка захлопнул за собой дверь.
        Возле подъезда собрались чуть не все жители дома.
        В центре — Кондратьевна. Наверно, уже в сотый раз тетка Степанида, причитая, рассказывала:
        — … А утром просыпаюсь, батюшки светы, што такое? Окно распахнуто, шифоньер раскрыт и Пашкиного кустюма нету! Новехонький кустюм-от был! Продать можно бы, деньги выручить… И кошечка пустая! А у меня в ей деньги лежали… Тыща двести! Подумать только-о!..
        — Иди, иди в милицию, Кондратьевна!  — советовал кто-то.
        — Ой, что ты, что ты! Не приведи господь, боюсь я этой милиции…
        — Никуда не сообщишь, так еще раз придут, все подчистую утащат…
        Бабка Степанида испуганно перекрестилась.
        Сверху, с третьего этажа, раздался густой бас Микулы Селяниновича:
        — Дозвонился! В милиции уже все знают!
        — Как?..  — всплеснула руками бабка.
        — Просили передать, чтобы никуда не уходила. Придут с тобой поговорить.
        Кондратьевна снова несколько раз торопливо осенила свою грудь крестом.
        — Пресвятая богородица, от меня-то им чего надо?..
        Люди с интересом рассматривали отпечатки следов на цветочной клумбе.
        Негромко рассуждали:
        — Вроде трое их было…
        — Наверняка больше. Трое тут под окном орудовали, а остальные небось в стороне стояли, наблюдали…
        — Следы не затопчите. Если из милиции придут — пригодится им…
        «Да все уже давно сделали!  — ехидно думал про себя Артемка.  — Уж очень вы спать здоровы! И не трое на клумбе были, а двое. Сначала грабительница, а потом младший лейтенант Глушко!»
        — Створки-то, поди, ножичком отколупнул…
        — Они умеют открывать! Ворюги…
        Очень хотелось Артемке постоять тут и послушать еще, но надо было бежать в школу.
        «Пожалуй, маме-то я мог бы рассказать, что все видел и в милицию ночью сбегал,  — думал на ходу Артемка.  — Ну да ладно, младший лейтенант просил помалкивать, значит, надо молчать».

        Предисловие к приключенческой повести (от автора, который ее написал)

        Зовут меня Артем. Артем Скворцов. Идея написать вот эту книжку пришла мне на ум в милиции.
        Как сейчас помню, я сидел в шикарном кабинете. На полу — огромный персидский ковер, а вдоль стен — сейфы, сейфы с потайными замками.
        Убеленный сединой полковник слушал меня не дыша. Его огромная трубка давно погасла.
        — Это просто потрясающе!  — закричал он, не выдержав.  — Это готовая приключенческая повесть!
        И тут я обрадовался. Про себя, конечно. Я умею, когда надо, скрывать свои эмоции. Хотя это непросто. Бронислав Афонин, например, не умеет, а я умею.
        Полковник ничего не заметил и продолжал меня слушать. А я продолжал рассказывать. Но рядом с теми словами и фразами, которые я говорил вслух, в голове возникали другие слова и фразы, которых никто не слышал. Это были мои мысли. Я еле успевал запоминать их. Мысли были примерно такие: «А что, и в самом деле! Можно написать книжку! Как-то по радио выступал один писатель и между прочим сказал, что писать надо о том, что хорошо знаешь, что сам испытал. А я недавно ночью такое испытал, как говорят у нас в Париже, я те дам!»
        Главное, решил я, надо придумать книжке выдающееся название. Ну, например: «Неразгаданная тайна». Или: «Таинственные тени в переулке». А может, «Загадочное убийство»? Хотя, кажется, обошлось все без кровопролития. Так, самую малость из носа капнуло.
        С таким названием книжку расхватают моментально.
        В верхней части обложки будет написано крупными буквами: Артем Скворцов. И фотография. Моя. Я задумчивый такой, сосредоточенный. В руке у меня огромная трубка. (Все детективы, сыщики то есть, курят трубки. Шерлок Холмс, например, Мегре.) Хотя нет. Это, пожалуй, расстроит маму. Еще подумает, что я курю.
        Представляю, что будет твориться в нашей школе! И очень даже может быть, что однажды подойдет ко мне с моей повестью один человек на букву «В» и, опустив ресницы, тихо скажет:
        «Артем, оставь мне на память свой автограф. Я сохраню эту книжку на всю жизнь…»
        И я напишу ей: «Человек — это звучит гордо. Вика, будь человеком!» У нее порозовеют щеки (это на нее очень похоже), она робко (что на нее совсем непохоже) глянет мне в глаза и шепнет: «Артем, я никогда не думала, что в тебе кроется такой талант!..»
        Итак, я принял твердое решение: стану писателем.
        Между прочим, может, «Неразгаданная тайна» и не фонтан, но я уже голову сломал, придумывая название своей будущей повести. Но в конце концов не в названии дело. Будет книжка — будет и название. Без названия не бывает. Вопрос — с чего повесть начать?
        Можно так: «Однажды в холодную дождливую ночь кто-то осторожно стукнул в мое окно…» Или: «Я проснулся внезапно от выстрела за окном. Была глухая ночь…»
        Но дальше первой фразы у меня ничего пока не придумывается. Придумается! Самое главное, чтобы в книжке было все понятно, все чистейшая правда. И я постараюсь быть правдивым.

        Дальше Артемкино «Предисловие» обрывалось. Под самой последней строкой той же шариковой ручкой был нарисован профиль девочки со вздернутым носом и косичками.
        А еще ниже, в самом конце страницы, стояла фраза, написанная, несомненно, Артемкиной рукой: «Все это буза на постном масле!»

        Неожиданная встреча

        Артемка еще раз тщательно пересчитал деньги, о которых ничего не знала мама. Девять рублей восемьдесят семь копеек. Негусто. Но что делать, он честно не обедал в школе три последние недели и не съел за эти дни ни одного мороженого. Даже в кино не ходил. В этом отказать себе было всего тяжелее. Уж очень любит Артемка кино. Особенно приключенческие фильмы.
        Зажав весь свой капитал в кулак, Артемка решительно переступил через порог «Сапфира».
        Артемка, разумеется, понимал, что с его скудными финансами в таком магазине делать нечего. Зашел он сюда, как говорится, просто так, для интереса, без особого расчета.
        Вдоль прилавков толпились люди. Они стояли, плотно сомкнув ряды, плечом к плечу, но каждый потихоньку норовил протиснуться к витрине.
        Иногда в этой густой массе покупателей образовывался слабый просвет. Совсем крошечный. Но Артемка мягко и упорно штопором ввинчивал в него свое тело. И ввинтился! Протиснулся совсем близко, в первый ряд. Те, что так же, как он, сумели пролезть к самому прилавку, будто окаменели, уставившись в молчании на витрину.
        А на ней под стеклом лежало великое множество колец, брошек, бус, браслетов… Словом, все то, что Артемкина мама называет бирюльками. «Бирюльки» лежали в больших плоских ящиках на черной бархатной подкладке. Подсвеченные невидимыми электролампочками, они сверкали, горели просто нестерпимо красиво и ярко.
        Какая-то жуткая девица с неопрятной рыжей гривой, в затасканных до неприличия джинсах почти улеглась на витрину, впилась в нее глазами.
        Артем тоже просто оторопел от этого сияющего великолепия! Он еще крепче сжал кулак, где томились его девять рублей и восемьдесят семь копеек.
        Мама, в общем-то, эти самые бирюльки любит. Правда, она никогда не обвешивается ими, как новогодняя елка, но кое-что у нее есть. Например, когда у них на заводе случается торжественное собрание, мама надевает черное платье с закрытым воротом и вдевает в уши крошечные сережки. Они блестят, как две росинки, которые скатились к мочкам маминых ушей и никак не могут от них оторваться. В серых маминых глазах тогда тоже появляются вдруг какие-то блесточки, а сама мама становится красивой и чуть торжественной. Еще есть у мамы бусы. Но с тех пор, как не стало отца, бусы ни разу не вынимались из коробочки. Мама говорит: «Зачем я буду носить чужую вещь?» Чужую…
        Артемке давно хочется подарить маме какое-нибудь украшение. Кулон, например. Или колечко с красивым камушком. Сегодня для этого как раз подходящий момент.
        Артемка скользит взглядом по ящикам, подбитым бархатом. Какое тут все необычное, праздничное. Но и дорогое! К каждой безделушке прикреплен ярлычок с ценой.
        И вдруг Артемка замер: вот оно! То самое кольцо… У одной маминой знакомой есть такое. Ажурная серебряная оправа, а в центре крупный, с мелкими гранями камень. Сейчас камень кажется фиолетовым, вынести его на свет — в нем появятся зеленые отблески, на солнце камень порозовеет, а вечером, если включить электричество, вспыхнет рубиновым огнем!
        Когда мама впервые увидела такое кольцо у своей знакомой, она прямо вся изахалась. То наденет его на палец, то так разглядывает, то поднесет к окну, то к зажженной настольной лампе, а то помчится в кухню, куда как раз заглядывало солнце, и все кричит:
        — Ты только погляди, Артемка, какая прелесть! Погляди, какое чудо! Никогда не знала, что есть на свете такие камни!
        Артемка думал, что это редкостное кольцо, а выходит — нет. Лежит вот себе на витрине. Пожалуйста, покупай. Вот бы обрадовалась мама такому подарку! Интересно, сколько оно стоит?
        Артемка нагнулся, прислонившись одной щекой к витринному стеклу, разглядел цифры. На малюсеньком ярлычке цена: тридцать четыре рубля! Умереть можно! Где же Артемка возьмет такие деньги? Если бы знал — копил бы целый год. А теперь, видно, от кольца придется отказаться. Не по карману. Шаль. Уж очень бы мама обрадовалась. Что же тогда Артемка ей купит? Тут, небось, за девять восемьдесят семь ничего и нет. Может, вон то колечко недорогое? Камушек у него маленький, светлый. Оно подошло бы к маминым сережкам-росинкам. Пожалуй, надо попросить, чтоб показали его поближе…
        Между тем рыжая гривастая девица в джинсах сказала что-то продавщице, и та, достав с витрины только что облюбованное Артемкой колечко с маленьким камушком, положила его на прилавок. Девица примерила. Артемку поразили грязные руки с отросшими ногтями, покрытыми каким-то ядовито-малиновым лаком. Он перевел взгляд на ее лицо и…
        — Акула!
        — А… Привет, Артемий.
        — Ты откуда взялся?
        — Где был — там нет.
        — Домой заходил?
        — Забыл я там что-нибудь?
        — Обокрали вас недавно ночью.
        — Да ну! Что же вы там так крепко спите? Вор ушел?
        — Ушел.  — Артемка потупился.
        — Нехорошо. Милиция была?
        — Была.
        Пашка вернул колечко продавщице и, взяв Артемку за рукав, стал выбираться из толпы.
        — Выйдем…  — Они отошли в сторонку, стали у огромного трехстворчатого окна.  — Ну и что, напали на след преступника?
        Артемка хотел было подробно рассказать., как все было в ту тревожную ночь, но вспомнил младшего лейтенанта, его просьбу поменьше об этом рассказывать:
        — Нет, по-моему, не напали. Я, в общем-то, мало что знаю, я спал.
        — Может, ничего и не было?  — предположил Пашка.  — Приснилось?
        Артемка пожал плечами:
        — Говорят, что было.
        — Ну, а что унесли, слыхал?
        — Будто бы костюм твой.
        — На что позарились, крохоборы!  — Пашка презрительно дернул гривой.  — На потрепанный костюм!
        — Кондратьевна говорит, новый. Продать можно.
        — Новый! Ха! Это она со страху.
        — И еще вроде бы деньги. Они в кошке без головы лежали. Ты зашел бы к тетке. Она тебя потеряла.
        — Да ну!  — отмахнулся Акула.  — Надоели мне ее махинации. Работаешь на эту сквалыгу, как ишак, а она тебе потом — рупчик! Жила! Ты помалкивай, что меня видел, понял? А то она еще разыскивать начнет. Я домой больше не вернусь.
        — Где же ты живешь?  — поинтересовался Артемка.
        — Ха!  — ощерился Пашка.  — Я живу как бог!  — Он огляделся по сторонам.  — Пошли с этого базара.
        Артемка беспрекословно подчинился.
        Никогда бы не произнес Артемка вслух то, что знал лишь он один, что было его сокровенной тайной, никому бы не признался в том, что боится Акулы. И всегда боялся. Еще когда Пашка учился и они часто встречались то в школе, то во дворе, Артемка не мог постоять за себя, дать Пашке отпор. А тот действовал уверенно, нагло. Однажды мама подарила Артемке к Новому году перочинный нож. Классный был ножичек! Два лезвия, отвертка, все, что хочешь, а сверху — зеленый перламутр. Пашка увидел: «Ничего инструмент, смотрится!» — и положил себе в карман. Артемка знал: требовать обратно — бесполезно. Лучше молчать. И жаловаться нельзя. Вон Женька Мельник пожаловался, когда Акула точно так же забрал у него красивую шариковую ручку,  — потом три дня в школу не ходил. Избили его после уроков почти у самого дома. Нет, Акула к нему не прикасался. Били какие-то незнакомые парни. Но каждому было ясно, что это дело рук Пашки. А попробуй докажи!
        Нет, Акула — тип страшный. С ним лучше не связываться. Ишь как размалевал себя, дурень… Интересно, что ему надо?..
        Они вышли из магазина. Акула окинул Артемку насмешливым взглядом:
        — А ты что, брыльянты покупаешь?
        — Да я так… посмотреть зашел,  — смутился почему-то Артемка. А про себя сердито подумал: «Брыльянты!» Еще издевается. Ишь, Ротшильд нашелся».
        Ему захотелось тоже как-нибудь уколоть Акулу, сказать что-нибудь обидное. Он изобразил на лице брезгливость:
        — Я тебя сначала не узнал. Ты чего такой грязный, заросший? Аж страшно.
        — Мода!..  — пожал плечами Пашка.
        — Тоже мне — мода!  — засмеялся Артемка.  — Как девка! Только юбки не хватает.
        — Заткнись, зародыш. И вообще заткнись. Ты меня не видел. Понял?
        — Так ведь договорились уже,  — сразу сбавил Артемка тон.
        — А ты, может, все равно звонить будешь.
        — Что я, звонарь?
        — Смотри…
        Тучка, нависшая над городом, сбрызнула крыши домов и улицы мелким, уже совсем по-летнему теплым дождиком, прибила пыль и покатилась дальше, а в окнах задрожало, заплясало солнце.
        Пашка запрокинул голову в небо,  — блаженно зажмурился.
        — Каникулы скоро?
        — Не очень. Еще учиться и учиться.
        — Небось учителке подарочек присматривал?
        — Нет, это я маме хотел…  — Артемке опять почему-то стало неловко.
        — Ах, маме! Мамуленьке!..  — закривлялся, задергался Пашка.  — Ах ты, маменькин сыночек!
        — Такой уж у нее сегодня день,  — словно оправдывался Артемка.
        — Что, круглая дата?
        — Сразу две.
        — Как это?  — удивился Пашка.
        — Сорок лет маме и двадцать пять, как она на заводе работает.
        — О, ветеран! Что же ты по такому случаю отхватил в «Сапфире»?
        — Ничего,  — совсем смутился Артемка.
        — Что так?
        — Дорого все. А у меня только девять рублей и…  — Артемка замолчал, спохватившись: «Зачем я это говорю! Акула последние отберет!..»
        — Ну, чего язык прикусил? Девять рублей и…?
        — …И восемьдесят семь копеек,  — с трудом выдавил Артемка.
        Тут из-за угла Пионерской вышли ребята. Артемка сразу же узнал своих. Женька Мельник, Славка Смирнов и Рим Нагаев, размахивая руками, о чем-то шумно разговаривая, пересекли дорогу. В руках у Женьки был портфель.
        — Артем,  — закричал Женька,  — пошли с нами кинокамеру покупать!
        Акула ощерился:
        — Кинокамеру? А знаете ли вы, детки, сколько эта игрушка стоит? Хватит ли у вас талеров?
        — Не печалься, хватит! Вот, видел?  — Женька, торжествуя, раскрыл портфель. Там, на дне, лежало несколько денежных пачек. Тугие стопки пятерок, плотно опоясанные крест-накрест бумажными лентами.
        Акула выразительно свистнул:
        — Сила!  — и вдруг сощурил глаза, потянулся к портфелю: — Где взяли?
        Женька ловко увернулся, свирепо закричал:
        — Не трогай! Не твое!
        — А чье,  — не отставал Акула,  — твое?
        Женька держался храбрецом: ребят было много, и среди них Рим Нагаев со своим «аперкотом». Женька прямо-таки лез на рожон. Он закричал в лицо Пашке:
        — Наше! А ты катись, куда катился, со своим маникюром!
        Рим, до сих пор спокойно, молча стоявший чуть в сторонке, вдруг расхохотался:
        — Надо же! Только сейчас разглядел… понял, что это Акула… Думаю, что за чудо — не то парень, не то девка… Ты куда так накрахмалился, на карнавал?
        — Тебе завидно?
        — Что я, кретин? Кто станет завидовать огородному пугалу!
        — Смотри, Нагай,  — тихо, угрожающе проговорил Акула,  — как бы плакать не пришлось.
        Никто из ребят не заметил, как подошел к ним физик — Сергей в квадрате.
        — Здравствуйте, Сергей Сергеевич…  — поздоровалась ребята.
        — Что это у вас так весело?
        — Пантюхин демонстрирует моды пещерного человека!  — не унимался Рим.
        — А… Здравствуй, Павел. Ты что же это, решил окончательно на школе крест поставить?
        Пашка сунул руки в карманы брюк, с вызовом посмотрел на учителя:
        — А может, я работать хочу?
        — Ну что ж, желание хорошее. Только надо не хотеть, а работать. Никто же тебе не мешает.
        — А я и работаю.
        — Вон как! Интересно, где?
        — На заводе. Слесарем.
        — Ну, это просто прекрасно!  — развел руками Сергей Сергеевич.  — А мы уж было подумали, что ты совсем с пути сбился. Ну что ж, отрадно, отрадно. Только вот зачем же ты, извини, шутом вырядился?
        — Отстаете от жизни, Сергей Сергеевич,  — современная мода!
        — Не думаю, чтобы твоим коллегам — рабочим ребятам — такое нравилось. Рабочий человек — человек серьезный, основательный, мужественный, что ли. А в тебе сейчас уж очень много… извини, дамского.
        — Кому что нравится!
        — Да, конечно,  — согласился Сергей Сергеевич,  — кому что. Идемте, ребята.
        И они пошагали все направо, где через три квартала был магазин «Культтовары».
        — Артем,  — обернулся Женька,  — так ты идешь или нет?
        Артем замялся:
        — Не могу я сейчас…
        — Ну как знаешь! Потом не кричи, что мы не то выбрали!
        Акула сплюнул, посмотрел на Артемку.
        — Что ж ты не пошел с ними?
        — Некогда. Я, может, еще успею на базар. Там можно цветы купить. Хоть что-то…  — печально добавил Артемка.
        Пашка посмотрел вслед ушедшим ребятам.
        — Откуда у них такие деньги?
        — Макулатуру, металлолом собирали.
        — Кинокамера, что же, общей будет?
        — Конечно, школьная.
        — Ха! Рассказывай — школьная! Мельник небось станет хозяйничать. Он ее и домой к себе утащит.
        — Никто никуда не утащит. Договорились, что кинокамера будет храниться в школе. В физкабинете.
        Несколько минут они шли молча. Пашка о чем-то сосредоточенно думал. Вдруг он заговорил совсем о другом.
        — Неужели ты в «Сапфире» так ничего и не выбрал?
        — Выбрал,  — вздохнул Артемка,  — кольцо одно красивое… Только оно уж очень дорогое.
        — Как же без подарка-то? Такое дело… сразу две даты.
        — Я цветы куплю.
        — Цветы не проблема. Цветы можно просто где-нибудь нарвать,  — усмехнулся Акула.
        — Я красивые куплю. Гладиолусы.
        — На девять рублей тебе эти жмоты с базара четыре цветка дадут, не больше. Да и что цветы — завянут! Надо бы все-таки что-нибудь в «Сапфире»…
        — Мне там еще одно колечко понравилось…
        — Какое?  — почему-то оживился Пашка.
        — С маленьким светлым камушком. Ты еще его смотрел.
        — Так оно недорогое!  — Пашка обрадовался так, будто выиграл по лотерее.  — Всего тридцать четыре рэ!
        — Ничего себе, всего тридцать четыре!  — повторил Артемка.  — А у меня только девять! Забыл?
        — Так я тебе добавлю!
        Артемка даже остановился:
        — Как это — добавишь?
        — Обыкновенно! Я что, жмот? Я что, товарища не выручу в трудную минуту? Выручу! Вот тебе еще два червонца и…  — Акула порылся в потрепанном кошельке,  — и вот тебе пять рэ. Дуй в «Сапфир», обрадуй свою родительницу.
        Артемка удивленно посмотрел на Пашку, не понимая, шутит тот или говорит серьезно.
        — Ты что, в самом деле работаешь?
        — Говорят тебе, на заводе. Слесарь пятого разряда.
        — Вот здорово…
        — Ты деньги бери!
        — Но ведь я долго не отдам…
        — Я тебя что, за горло беру? Отдашь, когда будут. Мне не к спеху. Завтра как раз получка.
        Артемка неуверенно протянул руку, взял деньги, благодарно посмотрел на Акулу:
        — Спасибо…
        — На здоровье. Ну, я почапал дальше. Покеда.
        Артемка счастливо засмеялся:
        — Как говорят у нас в Рио-де-Жанейро, наше вам с кисточкой!

        Домой Артемка мчался, не чуя под собой ног. Крошечная коробочка чуть оттопыривала левый карман его брюк. В коробочке на темно-вишневом бархате покоилось колечко с камушком-росинкой…
        В темноте подъезда Артемка на кого-то налетел, торопливо извинился и хотел мчаться дальше, но этот кто-то, очень большой и сильный, взял его за плечи.
        — Ты что, Скворцов, за тобой гонятся?
        Артем остановился. Он узнал голос Микулы Селяниновича.
        — Нет…  — ответил он, запыхавшись,  — это я так… Просто тороплюсь.
        — Все прыгаете, скачете, как дети малые. Ох, граждане, долго вас нынче в пеленках держат, долго.  — Микула Селянинович сокрушенно вздохнул и полез во внутренний карман рабочей спецовки.  — Постой. Тут у меня кое-что для тебя есть…
        Глаза Артемки уже привыкли к полумраку подъезда.
        — Сейчас, сейчас… Вот.  — Микула Селянинович протянул Артемке лист картона.  — Кажется, это тебе будет интересно.
        Артемка пока ничего не понимал. Картон оказался двойным, словно книжные корки, из которых вынули все страницы. Развернув его, Артемка увидел портрет человека, Он сразу узнал его. Мужественное спокойное лицо, светлый пиджак, темный галстук в белую крапинку…
        Знаменитый и отважный Тур Хейердал.
        — Это мне насовсем?  — У Артемки аж дыхание перехватило.
        — Насовсем.
        — Спасибо, Николай Семенович, большое спасибо!
        — Не за что. И вот еще… Звонил я Игорю Семеновичу. Приготовил он там для тебя…
        — Правда?..
        Сегодня у Артемки какой-то необыкновенный день — день радостных сюрпризов!
        — Ты к нему съезди. Там, на картонке, я написал адрес, увидишь…
        — Обязательно съезжу!
        — Да смотри не забудь. Он двадцать восьмого опять уедет. Ну а теперь скачи дальше.
        И Микула Селянинович вышел из подъезда.
        — Еще раз большое спасибо!
        Артемка забудет? Да никогда в жизни! Сегодня же и съездит к Игорю Семеновичу. Хотя нет, сегодня, наверно, не получится — такой день у мамы… Вечером, конечно, будут гости, мамины подруги. Ну, можно завтра. Днем раньше, днем позже — ничего страшного.
        Артемка взлетел на второй этаж, открыл квартиру. И сразу почувствовал: пахнет яблочным пирогом.
        — Мама!
        Мама выглянула из кухни. На голове белая косынка, лицо разрумянилось от жаркой плиты, синий передник и руки в муке.
        — Ты куда пропал, Артем?
        — Я не пропал.  — На вытянутой руке Артемка протянул коробочку: — С днем рождения, мама!

        Из дневника Артема Скворцова
        Запись первая

        Решил попробовать вести дневник. Хотя, по-моему, это пустая трата времени. А времени лично у меня и без того всегда в обрез. Кстати, о времени. Меня всегда ужасно раздражают передачи по радио для школьников. Вернее, не передачи, а письма ребят, которые передаются иногда по радио. «Дорогая редакция! Мы скучаем, мы не знаем, чем заняться в свободное время». Ну просто зло берет! Да что они, все эти ребята, умственно отсталые, что ли? Это надо же — у человека есть свободное время, и он не знает, что с ним делать!
        Мне, например, дня всегда не хватает.
        Утром — школа. А после уроков начинают работать всякие кружки. Хочешь — можешь научиться играть на каком-нибудь инструменте. Можно петь, танцевать. Модели всякие мастерить. Я, например, одно время драматическим кружком увлекся. В прошлом году в одном школьном спектакле Бабу-Ягу сыграл — все умерли от хохота. А футбол погонять надо? Надо.
        А зимой лыжи, коньки. Домой прибежишь — в гастроном сходить, в прачечную белье отнести, квартиру прибрать… Мы с мамой все делаем сами. А ведь еще и уроки приготовить не мешает! А когда же книжки читать, в кино, в театр ходить? Вдруг бы у меня случилась свободная минута, и я пишу письмо на радио: «Помогите, умираю от скуки! Развеселите!» Да я сразу интересную книжку схвачу!
        Теперь вот еще этот дневник.
        Я часто думаю, почему это иногда люди вдруг ни с того ни с сего начинают вести дневник?
        Ну понятно, если это делают путешественники или ученые. Их записи нужны для науки. А вот обыкновенный человек зачем?.. Кому интересно читать, например, такое:
        «Сегодня я проснулся, умылся, позавтракал и пошел в школу. Там были уроки. Я схватил пару по геометрии».
        На следующий день опять проснулся, опять умылся, опять позавтракал, опять пошел в школу на уроки. Только, может, пару схватил не по геометрии, а по географии. Вот и вся разница. Нужны кому-нибудь такие записи?
        Даю голову на отсечение — никому.
        Лично у меня никогда не возникало желания вести дневник. Для этого у человека должна быть необыкновенно интересная жизнь. Или чтобы стряслось с ним что-нибудь из ряда вон выходящее. А что может стрястись в рядовой школе с рядовым восьмиклассником? Ничего.
        А между тем, как мне известно, многие ребята в нашей школе ведут дневники. Даже у нас в классе есть такие.
        Что они туда записывают?
        Бронька Афонин в ответ на мой вопрос как-то очень надменно улыбнулся и так небрежно изрек: «Иные дневники, старик, представляют собой немалый интерес для историков и писателей. Дневник — это отражение эпохи».
        Подумаешь — выступил!
        Что-что, а это Афонин умеет — выступать так, будто он доктор каких-то наук. Особенно он всегда старается в присутствии одного человека на букву «В». Тогда из Броньки прямо сыплются такие вот словечки: «саркастический», «утилитарный», «статус-кво», «эмбарго», «инфляция» и им подобные. Я подозреваю, что значение некоторых из этих слов и для самого Афонина — тайна, покрытая мраком. Потому что, говоря их, он заикается, поправляется и вообще, как мне кажется, чувствует себя не в своей тарелке.
        Так вот он, Бронислав Афонин, ведет дневник. Уж не думает ли Афоня, что все его записи — отражение эпохи? Ха-ха! Как говорят у нас в Одессе, я с него смеюсь!
        А все-таки любопытно, о чем он в своем дневнике пишет?
        Я же отлично знаю: у Броньки жизнь гладкая, как полированный стол. Только с учителями конфликтует. Так это из-за лени и зазнайства.
        Вот я — другое дело. Со мной тут недавно такое приключилось! Во всяком случае, если не для эпохи, то для милиции все, что я видел, пригодилось. Мне сказали «спасибо», пожали руку и обещали, если понадобится, вызвать. Обо всем этом не то что в дневник записать — рассказ можно сочинить. А то и целую книжку. Я даже начал предисловие к ней писать. Но потом перечитал все, и самому неловко стало. Чушь какая-то. Я бы все это сочинение назвал «Записки бахвала и трепача». Честное слово.
        Наверное, нет у меня писательского таланта. А вот хвастун я, оказывается, порядочный. Надо с этим бороться.
        Порвал я это самое «предисловие» и больше ничего затевать не буду. Ну его. И писателем я, пожалуй, тоже не буду. Сиди, сочиняй. Неизвестно еще, получится ли что-нибудь.
        Нет, в жизни надо делать дело.
        Запись вторая

        Невезучий я. Только испортил отличную толстую тетрадь с твердыми корочками. Дневник не получается. Нечего записывать!
        Жизнь однообразна, больше никаких ЧП. Таинственная девица на глаза не попадается. Вот если бы посчастливилось задержать ее!
        Я просто уверен, что если очень внимательно присматриваться на улице к людям, мне непременно, рано или поздно, удастся обнаружить эту ночную гостью. Не приехала же она из другого города, чтобы стащить у Кондратьевны Пашкин костюм! Вот уж тогда я бы оставил записи для потомков. Но, как поется в одном романсе, «счастье мне во сне лишь часто снится, а наяву не вижу никогда». Потому и писать в дневнике нечего. Могу только, как сказал бы Бронька, констатировать, что в нашей школе появился, наконец, киноаппарат.
        Еще осенью, в самом начале учебного года, Женька Мельник кинул такую идею: хорошо бы купить кинокамеру и вести школьную кинолетопись. Снимать, как учимся, отдыхаем. Ну и всякие выдающиеся события фиксировать. Идея эта всем понравилась. Особенно девочкам. Еще бы — есть возможность сняться в кино! Но, как выяснилось, кинокамера — вещь довольно дорогая. Сначала мы слегка приуныли, но потом все тот же Женька Мельник кинул нам еще одну светлую мысль: хорошо бы ни у кого деньги не канючить, а заработать самим и купить киноаппарат на свои трудовые. И эту идею тоже приняли единогласно. Не откладывая, начали собирать металлолом, макулатуру.
        Надо сказать, работали все на совесть. Редко, очень редко кто пытался филонить. Из нашего класса, например, только Бронислав Афонин. Так этим никого не удивишь. Это же личность исключительная! Разве может Бронислав Афонин трудиться, как все? Нет, не может. Вот он и сачковал. В ответ на замечания, как всегда, хамил. А потом явился вдруг со своей личной кинокамерой «Спорт». Это ему, конечно, папенька с маменькой подарили. Деточке захотелось — они подарили. Чего же ему работать? Плевать он на все хотел.
        Бронька так и сказал: «Плевать я хотел на вашу камеру. У меня есть своя, личная».
        Мы таскаем всякие железки, мешки с бумагой, со старым тряпьем, а Бронька трещит своим личным «Спортом», наведенным на нас. Противно. И почему-то обидно. Тащишь по земле мешок, набитый старыми журналами, газетами, он тяжелый, пот со лба капает, а Бронька прицелится в тебя «Спортом» и кричит: «А ну, давай повеселее, не вижу улыбочки! Р-раз, два — взяли! Еще раз — взяли!» И хочется мешок бросить. Понимаешь, что Бронька действует как провокатор, а вот хочется бросить, и все тут!
        Чтобы было легче, я втайне от Афонина придумал что-то вроде игры. Представил себе, что Бронька и в самом деле провокатор, который хочет повредить очень важному, очень нужному делу, хочет, чтобы не вышло у нас ничего из нашей затеи. А я — человек, от которого зависит: быть выполненным этому делу или не быть. Если я человек волевой — будет все в порядке, а если слабак — брошу мешок. Помогло! У меня, оказывается, просто железная сила воли!
        Работали мы так чуть не весь учебный год. Даже в зимние каникулы. И вот камера «Кварц-4» у нас в руках!
        Съемки начали немедленно. Уже сняли занятия на уроке химии в девятом классе, репетицию школьной самодеятельности, общешкольный субботник на спортплощадке, шахматный турнир, сняли опаздывающего на уроки третьеклассника Вовку Девяткина, снимали ребят на переменах, в школьной столовой. Девчонки, как сговорились, все лезут в крупный план! Пленки столько намотали, что ее в физкабинете уже, наверно, складывать некуда. И вдруг Мельник спохватился! Предложил не просто снимать что попало, а написать сначала сценарий, чтоб фильм получился, как настоящий.
        Пока что придумали только название: «Как мы живем». Теперь все вместе думаем, сочиняем этот самый сценарий.
        В ответ на каждое предложение Бронька машет рукой: «Банально!» Все сочиняют, мучаются, а он, как попугай, одно свое: «Банально!» Подумаешь какой умник нашелся! Ты сам что-нибудь предложи, критиковать и мы умеем!
        Запись третья

        Узнал одну любопытную вещь. Оказывается, на днях в школу вызывали Бронькиного отца и в его присутствии в учительской с нашего Броньки снимали стружку.
        А отец у Броньки оказался настоящим человеком. В учительской он будто бы прочитал Броньке такую мораль, что тот сразу завял, как сорванный цветочек. А вчера наш класс чистил школьный двор, и вместе со всеми — неслыханно!  — на субботник явился Бронислав Афонин. С какой брезгливой физиономией размахивал он метлой! А раскраснелся! С непривычки небось тяжеловато!
        Я подошел и громко сказал: «Афонин, труд тебя облагораживает и положительно влияет на цвет твоего лица». Он огрызнулся: «Я вот тебя сейчас метлой!»
        И тут, откуда ни возьмись, возле нас очутилась одна особа на букву «В».
        — Броник,  — сказала она,  — сними свою куртку. Она не дышит. Поэтому тебе так жарко.
        Ах, ах! Какие нежности, какая забота! «Броник, тебе жарко, сними куртку!» И он сразу снял, послушался. Такая вежливость — умереть можно! Мне небось не сказала: «Артем, отдохни, ты начал работать раньше всех».
        Ну ничего, мы переживем, мы не заплачем!

        Микула Селянинович

        Закутанный по самые уши одеялом, лежал Артемка в постели. На кухне гремела посудой мама. Было слышно, как там что-то шипело и трещало на плите.
        Артемка очень любит такие вот дни, когда они с мамой оказываются дома вместе. Мама тогда непременно готовит что-нибудь вкусное. Обед получается совсем непохожий на столовский.
        За время, что они не видятся, обычно накапливается много разных новостей. И в школе, и на заводе у мамы.
        Из Артемки новости так и сыплются. Обо всем сразу, без передыху. И о том, что в стенгазете похвалили за успеваемость их класс, и о том, что в школу приходил врач и проверял у всех зрение, и про то, что десятиклассник Вовка Егоров научил своего скворца говорить: «здрасте…»
        Мама слушает всегда внимательно. То улыбается, то хмурится. В зависимости от того, какую новость рассказывает Артемка. Потом они вместе все это обсуждают. Тем временем мама накрывает на стол. Артемка сглатывает слюнки и ловит каждое мамино движение.
        Вот она разливает суп. Прозрачный, золотистый. (Только мама умеет такой варить!) В тарелку вместе с лапшой обязательно попадает яркий кусочек морковки и мясо. На косточке. Оно прямо само отваливается, снимается с кости — так хорошо сварилось. В тарелку на янтарную поверхность супа мама непременно бросит щепотку мелко нарезанного ароматного укропа. Красиво получается. И вкусно. Ни в одной столовой так не готовят!
        Но как ни ароматен укроп, дух мясной косточки побеждает все. Артемка обычно прямо с нее и начинает. Потом он честно до дна съедает свою порцию лапши, второе и ждет: сейчас мама подаст третье. Что там? Артемка уже давно чует компот. Запах разваренного урюка, чернослива дразнит обоняние. Мама — она все понимает без слов!  — наполняет его стакан до отказа фруктами, а жидкость льет в оставшиеся между ними щелочки. Красота!
        Жаль, такие праздники в доме нечасты. Мама работает на заводе. С тех пор как ушел отец, она взяла дополнительную работу.
        Артемка помнит себя совсем маленьким — до подоконника не доставал! Мама всегда успевала прибежать с работы первая, пока отца не было дома. Весело кричала: «Артем! Сейчас папка придет!» Артемка уже знал, что надо было делать дальше — привести в порядок комнату! И он с усердием убирал на место раскиданные на полу игрушки. Мама хлопотала на кухне.
        В прихожей раздавался звонок. Смеясь, они мчались с мамой наперегонки открывать.
        Открывала всегда мама — Артемка тогда еще не мог дотянуться до замка. Отец приносил с собой запах металла, бензина. В их маленькой квартире становилось сразу шумно и тесно.
        Мама собирала на стол, а потом они все вместе отправлялись на улицу.
        Артемке очень нравились эти прогулки. Они шли не спеша по направлению к реке, на ее высокий и крутой берег. Навстречу попадались знакомые. Некоторые из них здоровались с Артемкой, с мамой, с отцом, справлялись о здоровье.
        Артемке казалось, так будет всегда. Но однажды все это кончилось…
        По закону отец обязан был им помогать, давать деньги, пока Артемке не исполнится восемнадцать лет. Отец и не отказывался. Отказалась мама: «Мы не нищие, чтобы от посторонних брать подачки. Проживем сами!» Гордая мама у Артемки.
        Сегодня утром они встретились в дверях квартиры. Мама возвращалась с работы, Артемка шел в школу. «Что-то ты мне сегодня не нравишься»,  — сказала мама, посмотрев на него, и приложила руку к Артемкиному лбу.
        Артемка сегодня и сам себе как-то не очень нравился. Проснулся почему-то вялый, еще ничего не сделал, а уже устал, словно всю ночь гонял футбол. Одевался — все валилось из рук, болела голова, болело горло…
        Мама отняла руку, строго сказала: «Вернись!» — и сунула под мышку Артемке градусник. Вытащив его через несколько минут, она испуганно всплеснула руками: «Батюшки! Тридцать семь и семь! Что с тобой? Простудился?  — И сама себе ответила: — Конечно, простудился. Мороженое, наверное, ел? Конечно, мороженое, что еще-то! Раздевайся и — в постель. Быстро!»
        И помчалась на третий этаж к Микуле Селяниновичу звонить по телефону в поликлинику.
        Вернувшись, мама присела возле Артемкиной постели, в глазах ее была тревога.
        — Что-нибудь болит?
        — Горло немножко.
        — Я тебе сейчас молока вскипячу. Молоко, оно всегда хорошо…
        Вскоре пришел врач. Здоровый такой дядька, похожий на Юрия Власова. Если бы не белый халат, его можно было бы принять за боксера или штангиста. Он заглянул Артемке в рот, попросил сказать «а», послушал легкие и пошутил:
        — Прекрасно. Траур пока объявлять не будем, ограничимся таблетками и горячим молоком.
        — А как школа?  — поинтересовался Артемка.
        Врач выписал рецепт, подал маме:
        — В школу три дня не ходить. Побыть дома. В постели.  — Укладывая в чемоданчик фонендоскоп, он строго посмотрел на Артемку: — Закаляться надо, молодой человек. Хорошо живет тот, кто обходится без пас, врачей. Гимнастику по утрам делаешь?
        Артемке стало стыдно, но он честно признался:
        — Нет.
        — И конечно, не обтираешься холодной водой?
        — Не обтираюсь.
        — Оно и видно. Ловит тебя простуда даже летом. И грудная клетка, как у воробья. До свиданья.
        Врач ушел, а мама как-то испуганно прошептала:
        — Закаляться надо, Артемка…
        Потом она сходила в аптеку, принесла таблетки — одну Артемка сразу же проглотил — и только тогда, наконец, спросила:
        — Ну как ты тут? Какие новости?
        Новости у Артемки были. И среди них одна, как ему казалось, очень важная. Про Акулу. Но Артемка дал слово: ни звука об их встрече. А рассказать так хочется. Все почему-то уверены, что Пашка — пропащий человек. И Артемка так думал. А это вовсе не так. Ведь взялся все-таки человек за ум! Как об этом рассказать маме? И Артемка решил схитрить.
        — Я тут одного знакомого вчера встретил. Он мне про Пашку рассказал.
        — Про Пашку? Про Пантюхина?
        — Да.
        — Ну, что он, где?  — Мама сразу очень посерьезнела.
        — Представляешь, он работает! На заводе.
        — Да что ты!  — обрадовалась мама.  — Вот уж действительно новость. И хорошая. Кто бы мог подумать, что Пашка станет человеком. Уж такой дурной был, а смотри-ка, на работу поступил. Где же он живет?
        — Не знаю. Может, в общежитии. Он не говорит. Боится, что его Степанида разыщет. Он ее даже видеть не хочет.
        — Ну что ж, может, и правильно. Степанида Кондратьевна — плохой человек. И Пашку она учила только худому. Может, он и прав, что держится от нее подальше. Без нее он скорей выправится. Коллектив поможет.
        Артемка засмеялся.
        — Ты что?  — спросила мама.
        — Видела бы ты этого слесаря! Как шут гороховый! Отрастил длинные волосы, выкрасил их в рыжий цвет. На руках маникюр, на шее цепочка с какой-то побрякушкой Разряженная девица с танцплощадки!
        — Конечно,  — огорчилась мама,  — он ведь жил дикарем и дружбу водил с такими же, как сам. Кто ему подскажет, научит? Ну ничего. На заводе это пройдет. Народ там серьезный. Добровольно попугаем никто не станет. И Пашка со временем поймет, что он просто дурак. К нам такой тоже недавно пришел. Клоун, да и только! Тот еще и веки красил. Уж девчата над ним издевались! Его Валентином зовут. Как-то одна девушка на собрании говорит: «Я Вале советовала, а она меня не послушала». Мастер удивился: «Какой Вале?» Та на парня показывает: «Вот этой, Трофименко». Мастер ничего понять не может. «Как Трофименко? Разве он… разве она… А я ее парнем считал». В зале хохот. А девушка свое: «Что вы, Аким Назарыч, Валя только брюки носит. Так мы все на работу в брюках ходим. А в остальном девушка. Мы ей ко дню рождения собираемся серьги подарить и давно уже жениха подыскали…» Хохот стоял! Чуть собрание не сорвали. И прилипло после того к этому горе-парню женское имя! «Валя, ты куда пошла? Валя, ты этот фильм видела?» Умылся он. Все краски с себя стер, цепочки всякие снял, волосы постриг, ногти обрезал. И ты знаешь,
толковым парнем оказался! А ведь мог бы так и остаться всеобщим посмешищем. Вот и Пашка. Авось образумится.
        Долго они с мамой говорили про разные разности. Потом мама еще раз смерила Артемке температуру, обрадовалась, увидев, что ртутный столбик опустился чуть ниже, и ушла на кухню готовить обед.
        И вот лежит Артемка, укутанный одеялом. Втягивает носом воздух: что-то сегодня будет на третье? Хорошо бы компот. Ура, кажется, так и есть: пахнет черносливом!
        — У меня все готово!  — доносится вскоре из кухни мамин голос.  — Сейчас будем обедать. Ты лежи, я все принесу в комнату.
        Но Артемка встает. Еще не хватало, чтобы его кормили в постели! Будем обедать на кухне, как всегда. Закаляться так закаляться!
        Мама запротестовала:
        — Зачем ты встал? Тебе нельзя.
        — Но ведь температура снизилась,  — не соглашается Артемка.  — Пообедаем — снова лягу.  — И застывает на месте, Взгляд его устремляется за окно.
        Удивительная вещь! Что бы ни думал Артемка, чем бы ни занимался, но как увидит, что идет Микула Селянинович, все бросает и смотрит на него. Нравится почему-то Артемке на него смотреть. Кажется (а может, это так и есть), никто так не ходит, как Микула. Походка широкая, уверенная, а плечи у Микулы прямо богатырские. Иногда думаешь, повернись Селянинович неосторожно, и треснет по швам его спецовка! Вот такой, наверно, никого и ничего не боится.
        Мама давно уже, видно, примечает все это за Артемкой и сейчас, перехватив его взгляд, улыбается:
        — Что, нравится?
        — Нравится,  — сознался Артемка.
        — То-то. Сразу видно — идет его величество!
        — Почему «его величество»?  — удивился Артемка.
        Мама засмеялась. Тогда Артемка все понял и засмеялся сам. «Это же у нас о рабочих так принято говорить: «Его величество рабочий класс». Артемка никогда не видел, чтобы Микула суетился, кричал на кого-нибудь, ругался, грозил. Подойдет, посмотрит на тебя, будто насквозь глазами пронзит, и скажет: «Что же это ты, гражданин, некрасиво себя ведешь?» И опять так на тебя глянет, что ты рад сквозь землю провалиться. Между прочим «гражданин» — у Микулы любимое словечко.
        — Ну, садись. Будем обедать,  — сказала мама.  — Все хочу спросить тебя, почему вы Коваля Микулой зовете?
        Артемка хмыкнул.
        — Он когда с Украины к нам приехал, его кто-то во дворе спросил: «Как вас зовут?» Отвечает «Микола». По-нашему Николай. И отчество похоже — Семенович. Ну мы его и прозвали Микулой Селяниновичем.
        — Он не обижается?
        — Зачем же? Микула Селянинович — хороший человек. Былинный богатырь.
        В передней раздался звонок.
        — Кто бы это?  — заспешила мама.
        Через несколько секунд скрипнула входная дверь и раздался веселый мамин голос:
        — Николай Семенович! Милости просим, заходите!
        — Пришел домой,  — говорят, звонить вы прибегали… хвораете тут чего-то…  — загудел в коридоре густой голос Коваля.  — Дай, думаю, загляну. Может, помочь чем?
        — Ничего не надо,  — замахала мама руками.  — Артемка вдруг затемпературил. Но был врач, все в порядке. А вот обедать с нами садитесь.
        На пороге кухни возник Микула Селянинович.
        — Ну, если не шутите, не откажусь.
        — Какие шутки! Садитесь, я наливаю!
        — Здравствуй, Артем. Что же ты, гражданин, летом — и вдруг простуда?
        — Футбол мы гоняли, а потом я сразу два мороженых съел.
        — Футбол гоняли!  — В голосе Коваля послышались нотки сожаления.
        Артемка насторожился:
        — А что, нельзя?
        — Да нет, почему же. Футбол тоже занятие, особенно если время девать некуда.
        — Мы же не весь день.
        — Еще бы весь!  — Коваль внимательно присмотрелся к Артемке.  — Тебе сколько лет?
        — Четырнадцать.
        — Ну что ж, возраст солидный.
        Артемка засмеялся:
        — Солидный! Скажете тоже…
        — А что? Из пеленок ты уже вырос. И давно. Восьмой класс заканчиваешь — вполне взрослый человек. После восьмого что делать будешь, решил?
        Артемка пожал плечами.
        — Не знаю… Наверно, в девятом учиться буду.
        Николай Семенович посмотрел на него, прищурился.
        — Ну что ж, почему не поучиться. Тем более что учение в нашей стране бесплатное. Мама тебя оденет и прокормит.
        — Вы что, Николай Семенович,  — испуганно проговорила Артемкина мама.  — Конечно, прокормлю. Как же иначе? Артемка мне сын…
        — Да я ничего, ничего… Просто мысли иногда приходят. Сейчас вот много пишут об акселерации… Процесс такой будто происходит: дети быстрей растут, развиваются. А мне иногда кажется, что, наоборот, задерживаются они нынче в своем созревании.
        — Ну что вы!
        — В чем-то они, может, и действительно обошли нас, четырнадцатилетних. Что ж удивительного — жизненные условия-то как улучшились! А вот чувство ответственности… Оно приходит к нынешним молодым иногда поздно. Очень поздно. Парню уже двадцать, а он все еще деточка, все еще мамуленькин сынуленька. И родители вроде не видят, не понимают. Балуют его, тряпочки всякие покупают. Рубашечки одна другой чуднее, курточки с лохмотьями…
        — С бахромой,  — поправил Артемка.
        — Ну, с бахромой,  — согласился Николай Семенович,  — только чтобы цветастее других был одет. Пусть смешнее всех в городе, зато цветастее, не как все. А что дураком растет, грамоту одолеть не может, работать не хочет — не беда, прокормим! Вот и ходит такой нестриженый балбес, бренчит на гитаре. Все дали ему родители, только любви к труду, который человека человеком сделал, привить не сумели. Потом плачут: «И в кого он у нас таким уродился?»
        — Но Артемка вроде не такой,  — возразила мама.
        — Да разве я про него! Я вообще…
        — А вы, Николай Семенович,  — Артемка лукаво смотрел Ковалю в глаза,  — разве, когда вам четырнадцать было, не гоняли футбол, не играли на гитаре?
        — Тогда не гитары, гармошки были в моде,  — с улыбкой вставила мама.
        — Ну, играл,  — мотнул головой Николай Семенович,  — Но я в четырнадцать-то лет и другое знал, не только гармошку. Я в четырнадцать лет семью из шести ртов кормил.
        — В четырнадцать?  — не поверил Артемка.
        — Вам это странно слышать. Я же говорю, вы в свои четырнадцать — дети, несмышленыши. А мы часто опорой семьи были. Вот ты, Артем Скворцов, можешь представить, что через три года тебе дадут полк и ты будешь им командовать, распоряжаться судьбами людей?
        Артемка засмеялся:
        — Так же не бывает.
        — Бывает. Семнадцатилетний Аркадий Гайдар как раз полком и командовал. Слышал ты, конечно, и про Олега Кошевого, и про пионеров-героев… А в тылу?.. Изможденные голодом девчонки и мальчишки, совсем дети, заменив родителей у станков, перекрывали нормы в несколько раз!
        — Ну, это времена такие были, не дай бог…  — махнула рукой мама.
        — Да, времена… Вот и гляжу на нынешних наманикюренных парней. Думаю, сравниваю. Увижу такого вот лохматого с бахромой, и так неспокойно мне станет…
        — Да не так уж их много, Николай Семенович!  — возразила Артемкина мама.  — Просто все эти лохматые да немытые глаза нам намозолили.
        — Может, так оно и есть,  — согласился Коваль.  — Дикое всегда в глаза бросается.
        Тут Артемка вспомнил про Акулу и обрадовался:
        — Вот вы говорите, Николай Семенович, если патлатый да с цепочками на шее, так, значит, уж совсем пропащий. А Пашка Пантюхин на работу поступил! Слесарь пятого разряда.
        — Кто это тебе сказал?
        — Сам Пашка.
        — Ну не сам,  — вмешалась мама,  — ты же говорил, что не видел его.
        — Знакомый один встретился… рассказывал.  — Артемка почувствовал, что краснеет. Но, кажется, никто ничего не заметил.
        Коваль задумался.
        — Ну что ж,  — сказал он,  — известие, в общем-то, приятное. Только вот…
        — Что?
        — На работу-то он, может, и в самом деле поступил, а насчет разряда… наврал.
        — Наврал?
        — Определенно. Ты знаешь, что такое пятый разряд? До него, братец, надо тянуться и тянуться. На какой завод Пашка поступил?
        — Не говорит. Он от тетки своей прячется.
        — Да-а…  — выдохнул Коваль.  — Степанида Кондратьевна — это тоже фрукт.
        — Вот видите,  — оживилась Артемкина мама,  — а ведь она не Артемкино поколение и даже не мое — ваше!
        — Что ж…  — Николай Семенович отодвинул тарелку,  — В семье не без урода. Худой человек Пантюхина. Это верно. Племянника тунеядцем пыталась сделать — сбежал. Теперь внука себе выхлопотала.
        — Внука?
        — Вчера вечером встретил. Ведет парнишку с вокзала. Она же скрытная, так и не понял: что-то с его родителями случилось.
        — Видно, сын Степанидиной дочери.
        — Без помощников она не может. Кто же ей корзины на базар таскать будет, кто станет там комедию ломать? Пакостная старуха! Надо бы как-нибудь за нее взяться.  — Николай Семенович встал.  — Спасибо за угощение!
        — Да чего там! Какое угощение!  — отмахнулась Артемкина мама.  — На здоровье. Спасибо вам, что заглянули.
        — Ты, Артем, не сердись, что я тебе тут всякие нравоучения читал. Вреда от них не будет. А только мне кажется, что восьмой класс — то самое время, когда человек должен всерьез задуматься о жизни, о своем будущем. Да и не только о своем.
        — Я подумаю,  — неуверенно пообещал Артемка.
        — Слушай! А что, если прихвачу я тебя как-нибудь на свой завод, а? Вроде экскурсию устроим. Походишь, поглядишь. Ты же в заводских цехах не был.
        — Не был.
        — Ну как же так! Вот надумаешь ты, к примеру, рабочим стать, а какое у тебя об этой профессии представление? Никакого! Ты ведь даже не знаешь, что делает на заводе твоя мать!
        — Знаю. Крановщицей работает.
        — А что за профессия — крановщица?
        — Крановщица — это…
        — То-то же! Ну, решено. Заберу я тебя как-нибудь с собой. А пока — поправляйся.  — И Коваль протянул Артемке свою широченную и сильную руку.
        Артемка допивал компот, мама убирала со стола. Они молчали. Наконец Артемка сказал:
        — Интересно… Я вообще-то не люблю, когда мне нравоучения читают, а вот на Микулу Селяниновича никогда не обижаюсь. Почему это?
        — Потому что сам он человек замечательный. Работает на совесть, никто никогда не видел, чтобы на работу он опоздал или прогулял, скажем… Вот и с других имеет право спросить. Любого лодыря устыдит. Любого пьяницу. У нас на него тоже никогда не обижаются. Крепкий он человек. Настоящий.
        Мама замолчала. Задумалась. Артемка догадался о чем.
        Он вспомнил, как однажды отец почему-то задержался. Уже Артемка навел порядок в комнате, уже мама накрыла на стол и нетерпеливо поглядывала на часы, а отца все не было. Они начали волноваться, но тут раздался звонок. Резкий, длинный.
        Как всегда, отец принес с собой запах бензина, металла. Но в тот день в эти привычные запахи вплелся новый — незнакомый, неприятный…
        Отец улыбался, но Артемке вдруг показалось, что улыбка у него какая-то… глупая.
        Мама прислонилась к косяку и упавшим голосом проговорила:
        — Толя, что с тобой?
        — Я?..  — Я ничего… Понимаешь, у нас в автобазе у одного родился сын… Ну, обмыли.
        Отец некрасиво кривил губы и все никак не мог сесть на стул, который стоял в прихожей. И Артемка вдруг с ужасом догадался: «Он пьян…»
        На берег реки в тот день они с мамой ходили вдвоем. Отец, не раздеваясь, упал на диван и сразу же уснул.
        Они шли с мамой молча. Навстречу им, как всегда, попадались знакомые. Здоровались, спрашивали, почему это они сегодня гуляют вдвоем. Мама отводила глаза в сторону и говорила: «Отцу нездоровится…»
        Артемка готов был со стыда провалиться сквозь землю. Ему казалось, все знают, догадываются, что отец вовсе не болеет, а валяется сейчас дома на диване, растрепанный, неумытый, в одном ботинке…
        Несколько дней в доме было как-то неуютно. Все боялись смотреть друг другу в глаза. Отец был, как никогда, внимательным, предупредительным. Но встречать его после работы Артемка с мамой уже не бежали.
        А через несколько дней мама открыла дверь и отшатнулась — на пороге стоял отец. Без кепки — где-то, видимо, потерял,  — темные всклоченные волосы упали на лоб, на глаза… Мама побледнела. С трудом разжимая губы, спросила:
        — Ну а сегодня кто родился?..
        Хватаясь за стенки, отец молча прошел в комнату. Мама последовала за ним, плотно притворив дверь. Артемка прошмыгнул на кухню, сел около стола, напряженно прислушиваясь.
        Мама говорила тихо, но отдельные слова Артемка все же расслышал: «Дал слово… Опять за старое… Сын перестанет тебя уважать…»
        Из маминых слов выходило, что когда-то (может, когда Артемка был совсем маленьким, а может, тогда, когда его и на свете еще не было?) отец уже приходил пьяным, маме это не нравилось, но отец дал слово не пить, бросить и вот слово свое не сдержал…
        Отец что-то сердито гудел в ответ.
        Мама вышла из комнаты, посмотрела на Артемку:
        — Пойди, сынок, погуляй…
        Артемка поспешно вскочил со стула. Тут из комнаты показался отец. Он уже тверже стоял на ногах. Грубо толкнув в узеньком коридоре Артемку, он направился к выходу. Но его обогнала мама. Широко раскинув руки, она загородила дорогу, зашептала горячо, торопливо:
        — Анатолий, тебе нельзя больше… Не выходи… Людей постыдись, Артемки…
        — Надоели вы мне! Отойди!..
        Отец вскинул правую руку, будто хотел поймать что-то в воздухе, и… ударил маму по лицу.
        Мама закрыла лицо ладонями, замерла. Артемка почувствовал, как кровь бросилась к голове, ему стало вдруг плохо. Так плохо, что подкосились ноги.
        Отец ушел.
        Миновало много дней. Артемка боялся напоминать о случившемся, боялся заводить разговор, но однажды не выдержал, осторожно спросил:
        — Папа к нам больше никогда не вернется?
        — Если сможет стать другим — вернется,  — ответила мама.
        Видно, не смог… Вот если бы он был таким, как Микула Селянинович!..

        Из дневника Артема Скворцова
        Запись четвертая

        Эврика! Кажется, я сделал великое открытие.
        Сегодня я ходил в магазин за хлебом. Вернулся домой и вдруг все понял. Я понял, почему люди ведут дневники. Все очень просто — от любви! Да, да!
        Человек влюбился. Мне кажется, что если это по-настоящему и человек тоже настоящий, он не будет бегать и рассказывать про всякие свои чувства и переживания разным знакомым. Он будет молчать. Но молчать иногда трудно. И вот в этом вся штука! Если есть талант, такой человек может написать стихотворение.
        Например:
        Средь шумного бала, случайно,
        В тревоге мирской суеты
        Тебя я увидел, но тайна
        Твои покрывала черты.

        Или:
        Я встретил вас…

        И все такое… Ну а если таланта нет?
        Вот тогда человек начинает вести дневник. И знаете, это здорово помогает! Оказывается, почему-то ужасно приятно написать. Ну, например, так: «Сегодня я встретил В. Она приветливо улыбнулась и спросила, начал ли я уже готовиться к экзаменам. В косичке у нее была розовая капроновая лента в белый горошек».
        Напишешь такое, и сразу становится легче. Честное слово. Вы только не подумайте, что я влюбился. Мне что, делать больше нечего? Просто Вика хорошая девчонка. Во-первых, она верный и надежный товарищ. Уж это проверено.
        Однажды мы должны были всем классом сразу после уроков идти в кино. Как говорят у нас в деревне Городилово, фильм-люкс. Двухсерийный детектив. Название уже не помню. В этот день в школу почему-то не пришла Лена Брянцева — лучшая подруга Вики. Вика идти в кино отказалась. Как мы все ни уговаривали Вику — бесполезно. «Лена не могла ни с того ни с сего пропустить уроки. Да еще в день, когда намечено идти в кино. У нее что-то случилось, может, ей нужна помощь»,  — отвечала Вика и ушла к своей подруге. И не ошиблась. У Брянцевой в самом деле стряслась беда. Отец уехал в командировку, а мать на «Скорой помощи» увезли в больницу.
        Лена растерялась. Дома двое маленьких, оставить их не с кем. И Вика пришла очень даже кстати. Она сходила в магазин, купила, что нужно, помогла Лене навести в доме порядок, а потом договорилась со своей бабушкой, и две маленькие Ленины сестренки временно переселились к Вике. Жили там, пока отец Лены не вернулся из командировки.
        Во-вторых, она не тряпичница. Я где-то читал, что желание выделиться одеждой «не как у всех» — признак духовной пустоты.
        По-моему, это очень верно.
        У нас еще никто никогда не говорил: «Ах, какое у Вики платье!» Одевается Вика просто. Чисто, опрятно, но просто. Викины вещи никогда не лезут в глаза. Зато мы, мальчишки, очень часто повторяем: «Все-таки Вика — мировая девчонка!»
        А между прочим, мама у Вики актриса. Могла бы ведь она повыставляться? Могла бы. А вот не выставляется.
        Я не собираюсь изображать дело так, будто Вика всем ребятам нравится, а вот мне — нисколько. Нравится! Только я не мозолю ей ежеминутно глаза, как некоторые. Обратите, мол, внимание на мое существование. Это Бронька Афонин без конца торчит у Вики перед глазами. Даже со стороны противно смотреть, а каково ей? Я к ней почти никогда ни за чем не обращаюсь. Еще подумают, что это я специально. Вот и сегодня. Встретились на улице. Она сама подошла, улыбнулась и спросила, начал ли я уже готовиться к экзаменам.
        — Еще нет,  — отвечаю.
        — А я начала.
        И ушла.
        В косичке у нее была розовая капроновая лента в белый горошек.
        Со следующей недели начну закаляться. Доктор сказал, что я хлипкий, что у меня грудная клетка, как у воробья, и вообще…
        Буду делать регулярно гимнастику и обтираться холодной водой.

        Новенький

        Ровно в половине шестого оглушительно затрещал будильник.
        Артемка вскочил словно по тревоге. Проглотил приготовленный с вечера бутерброд с колбасой, выпил стакан молока и, схватив портфель, выскочил из квартиры. Рубашку он застегивал, уже выбегая из парадного.
        Еще никогда не выходил Артемка из дома в такую рань. Двор совершенно пуст и непривычно тих…
        Впрочем, нет. На скамейке под густым боярышником сидит тетка Степанида. У ее ног — объемистая корзина. В корзине что-то прикрыто от постороннего глаза цветастым передником.
        Артемка улыбнулся:
        — Доброе утро, Кондратьевна. Чего это вы — весь дом спит, а вы сидите?
        — Я по делу сижу,  — недружелюбно отозвалась Степанида,  — а вот ты чего как ошпаренный голяком выскочил? Аль приснилось что?
        — Приснилось,  — согласился Артемка,  — будто один знакомый уехал в командировку, а я у него не успел книжку взять.
        — Ой, страсти какие! Стала бы я из-за книжки как полоумная бегать. Ну, не успел и не успел. Делов-то куча. А я вот тролебус дожидаю. Скоро пойдут.
        Артемка досадливо поморщился. Вот так всегда эта Степанида. «Тролебус», «дожидаю». Сколько лет на свете прожила, а своего родного языка так и не выучила.
        Артемка хмыкнул украдкой и невинно посмотрел на Кондратьевну:
        — Тетка Степанида, мир на чем держится?
        — А леший его знает!  — отмахнулась тетка.
        — Как это — «леший знает». В прошлый раз говорила.
        — А коли говорила, чего пристал?
        — Забыл. Ну, Степанида Кондратьевна.
        — Чего это тебе с утра приспичило?
        — Интересно. Все равно же делать нечего, троллейбусы еще не пошли. А мне интересно.
        Степанида недоверчиво глянула на Артемку.
        — Ну, на трех китах.
        Артемка еле сдержался, чтобы не прыснуть.
        — А киты на чем?
        — А киты, известно, на воде.
        — А вода?
        — Отвяжись.
        И тут Артемка захохотал.
        Степанида сердито засунула жидкую прядь волос под выцветший платок.
        — Чего зубы-то щеришь? Сам-то ты знаешь, на чем? Выдумали — земля круглая! Под нами люди вверх ногами! А кто видел, что она круглая?
        — Юрий Гагарин видел. Из космоса. А еще раньше моряки установили. Магеллан, например.  — Артемка безнадежно махнул рукой: что с ней разговаривать! Степаниде что Магеллан, что Джошуам Слокам, что водопроводчик Ферапонтов — все едино! Тем не менее он не удержался и добавил: — Все планеты круглые. Никаких китов не существует. Существует закон всемирного тяготения.
        — Ты что,  — совсем рассердилась бабка,  — истории меня учить вздумал? Стара уж!
        — Во-первых, не истории, а географии. А во-вторых, учиться никогда не поздно,  — сказал рассудительно Артемка.
        — Вот и учись. А мне недосуг!  — огрызнулась Степанида.
        В это время совсем близко прошуршал первый утренний троллейбус. Сейчас он сделает круг по площади и отправится в обратный путь от самого Артемкиного дома.
        Степанида решительно поднялась, подхватила тяжелую корзину и зашагала к остановке. Обгоняя ее, туда же помчался Артемка.
        Сидя у окошка в почти пустом троллейбусе, он косился украдкой на Кондратьевну и возмущался про себя: «На трех китах! Это надо же! В наше-то время, когда и радио есть, и телевидение, когда люди на Луне побывали! Просто каменный век!»
        «Стала бы я из-за книжки бегать»,  — вспомнил он слова Пантюхиной. Уж это точно! Степанида не стала бы! За всю свою жизнь человек не удосужился узнать ни единой буквы, не прочитал ни одной строчки! «Некогда мне баловством заниматься». Грамота — баловство! А на рынке сидеть времени не жалко. Все дни там торчит. Вот и сейчас небось туда же.
        И, словно в подтверждение Артемкиных слов, когда вожатый объявил остановку «Колхозная площадь», тетка Степанида лихо подхватила свою ношу и выскочила из троллейбуса.
        Артемка видел, как решительно пошагала она по Милицейской, где за углом были рыночные ворота.
        «Интересно, что она там делает? В доме Кондратьевну за глаза называют спекулянткой. Но чем же она спекулирует? Что продает на рынке? Просто» так люди небось говорить не будут. Дыма без огня не бывает! Вон даже Акула тогда сказал: «Надоели мне ее махинации». Что же это за махинации?»
        Сейчас Артемка и сам видит, что корзина Пантюхиной чем-то набита. Поговаривают, будто на рынке Кондратьевна с самой ранней весны и до поздней осени продает садовые ягоды — землянику, смородину, крыжовник. Но откуда же они у нее возьмутся? Ведь никакого сада у тетки Степаниды нет. Это Артемка знает точно! Вранье, наверно. А почему она милиции боится? Что Пантюхина давно и упорно нигде не работает — это всем известно. «Хворая!» — говорит. Но и про то, что деньги у нее водятся, тоже знают. Вот, пожалуйста, украли тысячу двести рублей. Откуда они у нее? А в милиции, когда ее вызвали, тетка Степанида почему-то сказала только про костюм. А про тысячу двести рублей и не обмолвилась. Почему? Ведь наутро после кражи всем свою безголовую кошку показывала и выла, что унесли из нее «больше тыщи». Не-ет, тут что-то нечисто. И милиции она боится не зря.
        Скоро Степанида скрылась из виду, и через несколько минут мысли о ней перестали занимать Артемку. Теперь он беспокоился лишь о том, как бы не опоздать в школу. Ехать еще четыре остановки, потом идти два квартала на улицу Цветочную. Там и живет Игорь Семенович Коваль. Игорь Семенович — брат Николая Семеновича. Интересно: Микула работает на заводе, а брат у него — геолог-разведчик. Звучит!
        Микула каждый день пропадает в своем цехе, а Игорь Семенович столько повидал! Всю Сибирь исходил, Урал, Саяны. Ничего дядька. Артемка познакомился с ним, когда тот к Микуле приходил. Узнал, что Артемка интересуется книгами о морских путешественниках, обещал при случае что-нибудь присмотреть для него. Вот, видно, присмотрел, если просил зайти. Интересно, о ком будет книжка?
        Сколько же сейчас времени?
        Сидящий напротив грузный мужчина, дремал, уронив голову на грудь. Сцепив пальцы, он обхватил руками свой огромный, как барабан, живот. На запястье у мужчины — квадратные часы с черным циферблатом и зелеными стрелками. Артемка наклонился, выгнулся, пытаясь разглядеть, что же на черном циферблате.
        Мужчина неожиданно открыл глаза. Артемка даже вздрогнул.
        — Ты чего, чего?..  — испуганно уставился на него толстяк.
        — Ничего… Я просто боюсь на уроки опоздать.
        — Ну и не опаздывай, кто тебе велит опаздывать?
        — Никто!  — рассердился Артемка. Странные же люди бывают на свете!
        Артемка встал и направился к выходу. Сейчас будет его остановка. Мужчина подозрительно смотрел ему вслед.
        Артемка спрыгнул со ступеньки троллейбуса и бегом помчался к Цветочной.
        Дома или нет Игорь Семенович? Вдруг уехал вчера? Это надо же такое забыть! А все из-за болезни.
        Он остановился, чтобы перевести дух, огляделся. Вот и Цветочная. Судя по всему, вот тот пятиэтажный дом с зелеными балконами и есть номер 81.
        Артемка подошел ближе, глянул на табличку. Точно, он.
        Артемка взбежал по лестнице и, остановившись на третьем этаже, нажал кнопку у дверей квартиры 47.
        Открыла девушка. Ситцевый халатик в бело-синюю полоску с белым воротничком. Глаза строгие и неожиданно: знакомые. «Откуда может быть знакомой эта девушка?.. Где-то я ее видел… Может, просто на кого-то похожа?..»
        Артемка почему-то вдруг оробел.
        — Здрасте.
        — Здравствуй. Тебе кого?
        — Простите, Игорь Семенович здесь живет?
        — Здесь, но вчера он уехал. В длительную командировку.
        Могла бы и не объяснять. Артемке известно без подсказки, что если Игорь Семенович в командировке, то, значит, в длительной. На два дня геологи из дому не уезжают, Артемка огорченно вздохнул:
        — Очень жаль, извините.  — И вдруг задурил: — Как говорят у нас в Саратове, бонжур!
        Девушка улыбнулась:
        — Прощаясь, у вас в Саратове говорят «оревуар»!
        — Значит, оревуар!
        Артемка был уже на втором этаже, когда девушка крикнула в лестничный пролет:
        — Стой! Ты случайно не Скворцов?
        — Скворцов,  — остановился Артемка.  — Только совсем не случайно, а потому что такая фамилия у моего отца.  — И тут же подумал: «Чего я выкаблучиваюсь? Рассердится!»
        Но девушка не рассердилась. Она засмеялась.
        — Да ты остряк! Самоучка или специальные курсы прошел?
        — Это у меня от природы. Врожденное.
        — Ах, вот как! Ну а как поживает предмет нашей обшей заботы — таинственная Харри?
        — Харри?..  — Артемка ничего не мог понять. Озадаченный неожиданным вопросом, он поднялся по лестнице, посмотрел на девушку и вдруг закричал: — Варя!..
        — Так точно, Варя.
        — Между прочим, я вас почти сразу узнал. По глазам!
        — А вот я тебя — нет. Темно тут, на лестничной площадке. Какое у тебя дело к моему отцу?
        — Отцу?  — недоуменно переспросил Артемка.
        — К Игорю Семеновичу.
        — А-а-а!.. Так это ваш отец?
        — Ты потрясающе догадлив.
        — Он книжку мне хотел подарить.
        — Ты входи. Сейчас посмотрю на его письменном столе.
        Артемка перешагнул порог, но дальше передней проходить не стал.
        — Так это что же, выходит,  — сказал Артемка,  — Николай Семеныч…
        — Мой дядя…
        — Ну и семейка у вас… интересная. Отец геолог, дядя кузнец, а вы милиционер.
        — А я милиционер,  — подтвердила Варя и скрылась в глубине квартиры.
        Через несколько минут девушка вновь появилась в передней со свертком в руках.
        — На, держи. Игорь Семенович просил передать.
        Артемка счастливо улыбнулся, сунул сверток под мышку:
        — Как говорят у нас в Париже, мерси боку, мадам!
        — Аривидерчи!  — Девушка со смехом захлопнула дверь.
        В троллейбусе Артемка нетерпеливо развернул книжку. Джон Колдуэлл «Отчаянное путешествие».
        На обратной стороне обложки размашисто написано: «Артему Скворцову с надеждой, что из него вырастет хороший, полезный для нашего общества человек. И. Коваль». Почему-то вспомнилась Варя. Ее серьезные, даже строгие глаза в начале встречи и такой веселый смех потом.
        Артемка почувствовал какую-то неловкость, подумал: «Кажется, я вел себя, как клоун в цирке. Но и она, между прочим, тоже сказала «аривидерчи»!  — утешал он сам себя.  — И даже сделала мне ручкой!»
        До начала уроков оставалось еще предостаточно времени, но бежать домой все равно не было смысла. Да и незачем. Мама с работы, конечно, пришла, записку его прочитала и, очень может быть, уже легла спать. Значит, своим приходом Артемка ей только помешает. Не лучше ли приспособиться в беседке возле школы и до звонка полистать книжку? Артемка так и решил сделать.
        Но полистать книжку не удалось. В беседке сидел незнакомый мальчишка. Он метнул на Артемку недружелюбный, настороженный взгляд.
        — Не помешаю?  — на всякий случай поинтересовался Артемка.
        Мальчишка смерил Артемку взглядом, фыркнул и отодвинулся.
        «Чего ему здесь надо, он же вроде не из нашей школы?» — подумал Артемка, украдкой с интересом разглядывая незнакомца.
        На парне была темно-синяя помятая рубашка из какой-то толстой материи и непривычного для Артемки фасона. Во всяком случае, ни на одном мальчишке такой рубахи Артемка до сих пор не видел. «Матросская, что ли?  — мелькнула догадка.  — А ведь точно, матросская! Вон и тельняшка из-под нее выглядывает». На голове у парнишки изрядно потрепанная форменная фуражка с каким-то значком… «Ба! Да это же краб! Ну и пижон, должно быть,  — заключил Артемка.  — Под моряка вырядился! Впрочем, для пижона мальчишка одет плоховато,  — продолжал размышлять Артемка.  — Штаны потрепаны. И даже очень. На коленях латки. А ботинки — это видно невооруженным глазом — доживают свои последние денечки. Если не пижон, то откуда у нас вдруг моряки появились? От сырости, что ли?» — усмехнулся про себя Артемка.
        Из распахнутых школьных дверей вместе с ребячьим гвалтом на улицу вырвалась трель звонка.
        Артемка поднялся, с сожалением захлопнул книжку, пошагал к школьному крыльцу. Ему показалось, что пижон в фуражке с крабом направился за ним следом. Ну, пусть идет. Жалко, что ли! Оглядываться Артемка не стал.
        Когда шум в классе стих, Артемка, к своему изумлению, заметил среди ребят незнакомца.
        — Это кто такой?  — шепнул Артемка Риму Нагаеву.
        — Новенький.
        — Когда появился?
        — Когда ты болел.
        — А-а! Как зовут?
        — Дмитрий Меркулов.
        — Дмитрий Меркулов?  — произнес Артемка, словно вслушиваясь в это имя.
        — Ты что?
        — Так… Что-то про этого Дмитрия слышал…
        — Плохое, хорошее?
        Артемка наморщил лоб.
        — Не помню… Кажется, выгнали его за что-то из школы.
        — Не может быть. Он до этого в другом городе жил.
        — Да? И все-таки я про него что-то слышал,  — упрямо повторил Артемка.

        Снова Акула

        Вот уже больше недели испытывает Артемка какое-то внутреннее беспокойство. Оно мешает ему сосредоточиться, быть внимательным на уроках, мешает даже читать интересную книжку. Вот и сейчас Артемка уже третий раз читает страницу в учебнике, потому что постоянно отвлекается и ничего не может уловить из прочитанного.
        «Украина — республика с высокоразвитым хозяйством: мощной промышленностью, крупным сельским хозяйством и разнообразными…» Меркулов… Дался ему этот Меркулов! При чем тут он, если речь идет о хозяйстве Украины! Артемка сердито встряхивает головой, как бы отбрасывая ненужные мысли, и начинает читать страницу с самого начала. «Украина — республика с высокоразвитым хозяйством…» Но все-таки откуда он знает эту фамилию? Что-то с ней связано. Что? Тогда ему, конечно, показалось, будто он слышал, что Митьку выгнали из какой-то школы. Не могло этого быть. Митька действительно до этого жил где-то далеко, совсем в другом городе, а Артемка знал его фамилию раньше. Откуда?
        Может, такая фамилия у кого-то из знакомых? Меркулов… Дмитрий Меркулов…
        И вдруг Артемка чуть не вскрикнул. В памяти всплыли слова: «На истлевшем партийном билете с трудом удалось прочесть, имя и фамилию моряка. Дмитрий Меркулов…» Вот же откуда эта фамилия! Из того рассказа о погибшем матросе, которого нашли в Ледовитом океане, на острове Уединения…
        Где обрывок газеты? Неужели потерял?
        Артемка принялся лихорадочно рыться в ящике своего стола. Он достал толстый альбом под названием «Отважные люди моря», осторожно перелистал страницы… Вот же он, этот самый моряк — Дмитрий Меркулов…
        Прямо на Артемку смотрели внимательные, с прищуром глаза, хранящие страшную неразгаданную тайну.
        С болезнью, со всеми приключениями, которые произошли с ним в последние дни, Артемка совсем забыл о своем намерении разузнать у Рима, от какой газеты обрывок с портретом моряка. Надо это сделать непременно!
        Артемка захлопнул альбом.
        Вот и все. И сразу стало легче. Митька, конечно, никакого отношения к этому Дмитрию Меркулову не имеет. Этот, из газеты, взрослый, его уже нет в живых, и, может, уже давно, а Митьке четырнадцать лет, живой и невредимый. Просто однофамилец. И надо же так здорово — даже имя совпало!
        Удивительные фокусы происходят иногда с человеком! Надо ему что-то вспомнить, забыл он о чем-то. Ну и что особенного? Зачем паниковать? Постепенно вспомнится, если это действительно нужно. Так нет же, человек ничего делать не может, не ест, не спит, будто от того, вспомнит он или нет, зависит его жизнь. А вспомнит — такое облегчение! Гора с плеч! Ну что, спрашивается, прибавилось у Артемки после того, как он установил, откуда ему известна фамилия Меркулова? Ничего! А про население и хозяйство Украины сразу же прочитал не отвлекаясь, все понял и запомнил, Вот какая штука!
        Несмотря на то что завтра воскресенье, приготовил домашнее задание по всем предметам. Он не любит, когда что-нибудь «висит на шее». Когда ничего не висит, можно и читать, сколько влезет, и в кино сходить, и вообще жизнь тогда становится какой-то легкой и удивительно приятной. Вот сейчас, например, Артемка сложит в портфель все, что надо к понедельнику, купит в гастрономе продукты, перечисленные в маминой записке, и — вольный казак! Забот — никаких!
        Артемка деловито шагал к огромному, похожему на гигантский аквариум, гастроному. Насвистывая марш, он размахивал в такт сумкой-плетенкой.
        Гастроном находился в трех кварталах от Артемкиного дома, и, чтобы сократить расстояние и не ходить по пыльной и шумной Пролетарской, он свернул на Больничную.
        Тихая уютная улочка, на которой находилась детская городская больница, утопала в зелени и прохладе. Но не только за зелень и прохладу любил ее Артемка. Он старался ходить в гастроном именно через эту улицу еще и потому, что напротив больницы, чуть наискосок, расположен зоомагазин.
        Артемка всегда останавливается возле огромной стеклянной витрины. Чего там только нет! Рыбки золотистые и красные, полосатые и в крапинку. Щеглы, дрозды и канарейки, неправдоподобно красивые попугайчики, ленивые, неповоротливые черепахи, толстые хомячки, вечно почему-то дремлющие на своей мягкой подстилке, и белочка. Она обычно сидит на задних лапках в тесной маленькой клетке и грызет орехи. Рядом с клеткой на белой бумажке крупно написана цена: 12 рублей. Всякий раз Артемка испытывает острую жалость к этому маленькому красивому и беззащитному зверьку. Было бы у него двенадцать рублей — выкупил бы он белочку, унес бы далеко за город, в лес, и выпустил бы ее на свободу…
        Сзади что-то хрустнуло. Кто-то подошел к витрине, остановился рядом.
        — Привет, Артемий.
        Артемка удивленно обернулся.
        — Акула? Ты откуда?
        — Ты что, как милиционер, каждый раз всякие вопросы мне задаешь?  — нахмурился Пашка,  — Я тебя спрашиваю, откуда ты?
        — Пожалуйста, если интересно, спрашивай,  — улыбнулся Артемка.  — Мне скрывать нечего.
        — А я что, по-твоему, скрываюсь?  — В голосе Акулы послышались железные нотки.  — Я тебе, кажется, уже втолковывал: просто не хочу, чтобы меня тетка отыскала. Ты понял?
        — Конечно, понял. Я и молчу.
        — Ну и на том спасибо. Как житуха?
        — Житуха — ничего. А ты как?
        Пашка махнул рукой и вдруг жестко посмотрел на Артемку.
        — Ты долг отдавать собираешься?
        Артемка сразу как-то сник. Он уже давно снова откладывает понемножку из тех денег, что дает мама на обеды в школу, но, во-первых, дело подвигается страшно медленно, во-вторых, Генка Короткое где-то раздобыл отличный портрет Юрия Сенкевича, того самого, что плавал с Туром Хейердалом на «Ра» и намекнул Артемке, что отдаст портрет только в обмен на шариковый карандаш в форме гвоздя. А такой карандаш был у Веньки Антонова. Венька заломил за него целый рубль.
        Артемка пробовал соседским фотоаппаратом сам сфотографировать Сенкевича во время телевизионной передачи, но тот постоянно шевелится, разговаривает! В общем, с рублем пришлось распрощаться.
        — Слушай, Пашка,  — неуверенно начал Артемка,  — четыре рубля я могу отдать тебе сию минуту. Постепенно верну и остальные. Идет?
        Пашка хищно сощурился.
        — Когда деньги нужны были тебе, ты их у меня как получил, все сразу или по копейке? Чего же сам крохоборничаешь?
        — Я не крохоборничаю, но…
        Пашкино лицо стало свирепым:
        — Чтобы сегодня вечером деньги были. Все двадцать пять рэ. Понятно? И никаких «но». Смотри, со мной ссориться опасно,  — добавил хищно Акула, и Артемке стало не по себе.
        — Но где же я возьму сразу столько денег?
        — А мне какое дело?  — огрызнулся Акула и пошел, прочь. Уже на ходу бросил через плечо: — Когда брал, о чем думал?
        — Я же думал — постепенно….
        Вдруг Акула остановился, обернулся.
        — Хочешь заработать?
        Артемка растерялся:
        — Как? А я смогу?
        — Ничего хитрого. Один вечер — и долой весь долг.
        Артемка не верил своим ушам. Всего один вечер, и он полностью рассчитается с Акулой!
        — А ты не шутишь?
        — Какие шутки!
        — Это что, у вас на заводе?
        — Заработать везде можно. Не только на заводе. Мать сегодня в ночную?
        — В ночную.
        — Порядок. Часам к одиннадцати приходи на Садовую, где новый дом строят, девятиэтажный.
        — К одиннадцати? Почему так поздно?
        — Боишься, что не выспишься? Выспишься! Завтра же воскресенье.
        — Я не поэтому…
        — Ах, испугался? Темно, ножки от страха дрожат, мамочка велит уже в постельке лежать, да?  — закривлялся Акула.  — Не хочешь — не надо. Насильно тащить тебя никто не станет.
        — А что я все-таки буду делать?
        — Сказал — объясню вечером. Сейчас некогда. Тороплюсь.
        Артемка прикинул: в самом деле, он ничего не теряет. Придет, выслушает Акулу, и, если то, что ему предложат сделать не подойдет, Артемка скажет: «Оревуар!»
        А вдруг сегодня он и в самом деле навсегда освободится от долга?
        — Хорошо. Я приду.
        Акула оживился, подобрел.
        — Тогда покедова. Да смотри, помалкивай, что меня видел.
        — Я же обещал.
        И они разошлись.

        В темном переулке

        Минут без пяти одиннадцать Артемка был уже на месте. Он стоял один на плохо освещенной улице возле каменной громады в девять этажей с чернеющими провалами еще не застекленных окон. Было тихо. Лишь с проспекта Карла Маркса сюда доносился шум автомобилей, чей-то смех.
        Еще когда в городе лежал снег, в этом месте снесли несколько деревянных домишек и теперь сооружали высоченный дом с просторными лоджиями.
        «Хорошо жить в таком доме,  — подумал Артемка, задрав голову к небу,  — особенно на девятом этаже. Небось, видно весь город. Если еще бинокль иметь — совсем красота».
        Стоять ночью одному на пустынной темной улице было жутковато. Наверно, по той же причине не появлялись в этом месте и прохожие.
        Акулы все не было.
        Стало знобко спине. «Ночи, оказывается, еще прохладные,  — подумал с досадой Артемка.  — Надо было куртку прихватить…»
        Вдруг Артемке показалось, что в тишине он уловил звук чьих-то осторожных шагов… «Пашка»…  — мелькнуло в голове Артемки. Он уже собирался крикнуть: «Я здесь!» — как вдруг различил в темноте приближающегося к нему мужчину в высокой фуражке. В ту же секунду Артемка понял, что это милиционер. Непонятно почему заколотилось сердце, и Артемка, стараясь все делать бесшумно, отступил в самую темноту, прижался к деревянному забору, которым было обнесено здание, замер.
        Густая черная тень от старого толстого тополя падала на Артемку, надежно укрывая его от посторонних глаз.
        Милиционер прошел совсем рядом, так близко, что Артемка уловил острый запах табака.
        Артемка еще долго стоял в оцепенении. Вдруг он разозлился на Акулу.
        «Придумал какие-то тайные ночные встречи! Да еще в таком месте. Прячусь, как преступник. Вот заметил бы меня сейчас милиционер — не выпутаться! «Почему стоишь один ночью в темном переулке? В чем дело? Грабитель, убийца?» Выкручивайся тогда!»
        Внезапно Артемка внутренне похолодел: а что все-таки задумал Акула? Вдруг и в самом деле недоброе? Переулок мрачный. В таких вот, наверное, и грабят прохожих. А от Акулы все можно ожидать. Остановит прохожего, приставит нож к горлу: «Отдавай деньги!» — тот и не никнет. Может, именно это и имел в виду Пашка, когда спросил Артемку, хочет ли он заработать? И милиционер тут, наверно, не случайно ходит. У них, у милиционеров, нюх, предчувствие! Нет, бежать надо отсюда, бежать немедленно!
        И тут из темноты беззвучно, как призрак, вынырнул Пашка.
        — Заждался? Молодец, что пришел. Я думал — сдрейфишь. Темно все-таки, жутко, да?  — зашептал он, сдерживая дыхание.  — Молодец, смелый…
        Похвала была приятна Артемке. Конечно, смелый. Не каждый согласился бы так…
        И сразу стало легче оттого, что не один в этой кромешной темноте.
        — Ты почему так долго?
        — Одного болвана уламывал. Еле уговорил.
        — Кто-то еще придет?  — удивился Артемка.
        — Уже. Все в порядке. Он на месте.
        Артемка невольно огляделся. Рядом никого не было. Ему опять стало не по себе. Зачем еще тот, третий? Где он! Почему прячется? Нет, если задумано какое-то черное дело, он, Артемка, не тряпка! Он не позволит собой распоряжаться какому-то Пашке Пантюхину! Сейчас Артемка так и заявит…
        — Милиционер прошел?  — оборвал его мысли Акула.
        — Милиционер? Прошел… вон туда,  — указал Артемка.
        — Порядок. Больше не появится. Уж знаю!
        Артемка вздохнул всей грудью:
        — Слушай, Пашка, если ты задумал ограбить человека…
        — Ты что,  — вытаращился на него Акула,  — ты что, чокнулся? Ограбить человека! Ты за кого меня принимаешь?
        Артемке стало стыдно.
        — Извини…  — сказал он тихо.  — Но ты все-таки объясни, что все это значит? Что мы будем делать?
        — А ничего!  — Акула тихо засмеялся.
        — Как — ничего?
        — А так. Будешь стоять тут, и все.
        — Зачем?
        — Для красоты.
        — Я серьезно.
        — Нервы свои будешь закалять.
        — До свидания. Я пошел домой.
        В голосе Артемки была такая решимость, что Акула схватил его за руку:
        — Постой. Сейчас расскажу. Поспорил я тут с одним… Говорит, что я трус, слабо мне ночью одному забраться на чердак вот этого дома. Понял? Я сейчас полезу туда, а ты свидетелем будешь.
        — И все?  — У Артемки словно камень с сердца свалился.
        — И все! Без свидетелей ни за что ведь не поверит.
        — А чего же ты милиционера боишься?
        — Ты попробуй докажи ему, что мы тут ничего худого не замышляем! Ночью в глухом переулке лезем в пустой дом — зачем? Вцепится — не оторвешь!
        — Верно, я об этом только что сам подумал,  — согласился Артемка.
        — Вот видишь! Так что если вдруг тут какой-нибудь шумок — ну, люди какие-нибудь, тот же милиционер,  — подай мне сигнал, а сам смывайся.
        — Хорошо.
        — Ты свистеть умеешь?
        — Умею.
        — Вот и свистни. Не очень громко. Услышу! Ну, я пошел.
        Артемка поднял голову вверх, туда, где в темном небе тонули верхние этажи дома.
        — Страшновато тебе будет!
        — А что делать?  — Акула развел руками.  — Спор есть спор. Главное — он мне кучу денег проспорит. Ну, а я уж тебе как свидетелю отсыплю немножко.  — И Пашка нырнул в дверь первого этажа.
        Артемка снова пробежал глазами по этажам. Представил себе пустынные лестничные пролеты, безлюдные квартиры, еще без дверей и оконных рам, сквозняковую гулкость и темноту этого пока мертвого дома и поежился. Где-то там сейчас, перешагивая через строительный мусор, натыкаясь во тьме на неожиданные предметы, бредет осторожно все выше и выше Пашка…
        Прошло минут пятнадцать. А может, и больше. И на улице, и в доме стояла мертвая тишина. Артемка замер в неподвижной позе, прислушиваясь и не отрывая глаз от чуть светлеющих в ночи высоких стен.
        Прошло еще несколько долгих и томительных минут. Внезапно послышался звон разбитого стекла. Что это, где? Где-то не очень далеко. Может, Пашка в темноте нечаянно разбил что-то? Нет, вроде эти звуки донеслись совсем не из дома, а из-за ограды, которой обнесена стройка.
        Кто-то тихо и протяжно засвистел.
        Артемка весь напрягся.
        Через минуту-две послышался топот. Сюда бежали. Кто? Зачем? Дать Пашке сигнал, а самому скрыться? А может, притаиться, замереть, и бегущий промчится дальше, ничего не заметив?.. Шаги уже совсем рядом!..
        Артемка оглянулся.
        В заборе качнулась доска, и в образовавшееся отверстие протиснулся Акула.
        — Ты откуда?  — изумился Артемка.
        — Заткнись…  — Акула запыхался.  — Смываемся.  — И, опустив доску, он побежал.
        Артемка, чувствуя, как у него все холодеет внутри, бросился за ним.
        Миновав несколько улиц, они нырнули в маленький, густо заросший сиренью скверик. Здесь перевели дыхание, прислушались.
        — Кажется, пронесло,  — выдохнул Акула.
        — А что случилось?  — Артемке все еще было страшно.
        — Ничего!  — тихонько засмеялся Акула.  — Слава богу, ничего!..
        — Я что-то не пойму…
        — И не надо…  — перебил Пашка Артемку.  — И не надо тебе, теленок, ничего понимать. Сейчас пойдешь домой, баиньки. Считай, что два рупчика из двадцати пяти ты мне отдал. Остальные — отдашь потом, как разбогатеешь. А если где-нибудь пикнешь про сегодняшнее — оторву голову и скажу, что так и было. Усвоил?

        На следующий день

        На следующее утро Артемка, проснувшись, сразу же ощутил на душе какое-то тревожное чувство. «Отчего бы это?  — подумал он.  — Ах да, вчерашняя история с Акулой… И зачем я только в нее ввязался!»
        Артемка не был уверен, но почему-то все больше и больше склонялся к мысли, что вчера он сделал что-то неладное, что все эти Пашкины разговоры насчет спора с кем-то — сплошная выдумка. В самом же деле Пашка вчера сотворил какую-то пакость, а он, Артемка, был его соучастником, А может, все Артемкины опасения — это просто взбудораженное воображение? И думает он так о Пашке со злости, потому что Пашка вчера его надул! Обещал простить весь долг, а потом заявил: «Считай, что два рэ ты мне отдал», Расщедрился!
        Впрочем, так Артемке и надо. Нашел кому верить — Акуле! Думал, раз Пашка на завод поступил, значит, он исправился! Нет, кончать надо всякие отношения с ним. Отдать долг — и прощай!
        Нехорошо было на душе у Артемки. Неспокойно. Скоро придет с работы мама. Надо к ее приходу успеть обтереть все подоконники и вымыть пол в прихожей: там поднакопилось пыли. Мама придет усталая, пусть отдохнет.
        И Артемка принялся за работу. Это как-то отвлекло его от мрачных мыслей. Через минуту он уже думал совсем о другом: «Вот бы научиться готовить вкусные обеды. И сегодня, в воскресенье, не мама бы угощала Артемку, а наоборот, он угощал бы маму! Вот бы здорово было!»
        Артемка уже домывал пол в передней, когда щелкнул замок и вошла мама.
        Артемка уже не первый раз моет дома полы и подоконники. Но мама удивляется этому каждый раз. Удивляется и шумно радуется: «Артемка! Умница ты моя! Как хорошо, как чисто! А я сейчас иду с работы и думаю: устала, прилечь бы хоть ненадолго, но ведь в квартире пора уже полы мыть… А ты вымыл! Тогда я сейчас прилягу. Минут на двадцать. А потом мы станем завтракать. Хорошо?»
        Ну конечно, хорошо! Артемка уйдет на кухню и, пока мама спит, почитает. Он и чай может вскипятить, чтоб потом с ним не возиться, не ждать.
        Притворив дверь на кухню, Артемка взобрался на свое любимое место — подоконник и уткнулся в книжку.
        Но почитать ему в то утро не удалось.

        Из дневника Артема Скворцова
        Запись пятая

        «Ну и денек выдался у меня вчера. Прямо как в кино. Я узнал нечто очень даже интересное.
        Дело было так. Я сидел на подоконнике и читал книжку, которую мне подарил Игорь Семенович. Джон Колдуэлл в мае 1946 года на маленькой яхте «Язычник» вышел из Панамского канала, чтобы пересечь Тихий океан и дойти до берегов Австралии.
        Самое удивительное заключалось в том, что Джон Колдуэлл не был моряком, он плохо разбирался в навигации и смутно представлял себе, что такое отправиться через океан под парусами. И вот он отправился! Я как раз дочитал до того места, когда яхта Колдуэлла разбилась у архипелага Фиджи и Джона подобрали островитяне. И тут краем глаза я увидел, что через двор к дому шагает Микула Селянинович. Я, конечно, как всегда, уставился на него.
        Только он скрылся в подъезде, как оттуда вдруг выходит… Митька Меркулов! Наш новичок. Я так и обомлел. Что ему, думаю, делать в нашем доме? И потом, он уже несколько дней не ходит в школу, говорят, заболел!
        В руках у Митьки была корзина. В ней лежало, видно, что-то тяжелое, потому что Митька изогнулся дугой.
        Меркулов пересек двор, миновал газон и направился, как я догадался, к троллейбусной остановке. Я прямо чуть шею не свернул — все вытягивался, чтобы увидеть, куда он пойдет. А Митька приостановился, оглянулся, поискал кого-то глазами и вместе с корзиной встал в тень трансформаторной будки. Я ломал себе голову: что все это значит? У кого он был в нашем доме? Что несет в корзине?
        Не успел я как следует обмозговать все эти «почему», как вдруг из того же подъезда вышла с корзиной в руках тетка Степанида. Она тоже пересекла двор, миновала газон, поравнялась с трансформаторной будкой, где в тени с корзиной у ног стоял Митька, и что-то сказала ему. Митька кивнул, подхватил свою ношу и пошагал вслед за Кондратьевной.
        Вот они скрылись за углом, и тут со мной что-то произошло. Я захлопнул книжку, сорвался с подоконника и выскочил из квартиры.
        Я поспел вовремя. Толпа пассажиров штурмом брала троллейбус.
        Степанида с Митькой и двумя корзинами лезла через переднюю дверь и кричала жалобным голосом: «Граждане, пустите!.. Ой, граждане, осторожней, только что с ноги гипс сняли!»
        Я с трудом протиснулся на заднюю площадку и стоял там, зажатый с одной стороны металлическим поручнем, с другой — чьим-то рыжим чемоданом.
        Стараясь не потерять из виду Степаниду, я пытался сообразить, когда она успела сломать ногу. Я чуть не каждый день встречаю ее во дворе и ничего такого не заметил. А может, не она вовсе сломала, а Митька? Поэтому-то он и в школу не ходил…
        Я так напряженно следил за передней площадкой, что забыл, где нахожусь. А на заднюю площадку троллейбуса уже протискивалась кондукторша.
        — Граждане пассажиры, возьмем билетики!  — уставилась она на меня.  — У тебя, мальчик, билет есть?
        Я похолодел. Билета у меня не было, и купить было не на что. Для видимости я сунул руки в карманы брюк, а на самом деле приготовился к броску: вот-вот должна быть остановка. И, как только двери троллейбуса раздвинулись, я, изо всех сил работая локтями, бросился вон.
        Я шел и проклинал свою глупость: не догадаться прихватить с собой хотя бы пять копеек! Хотя бы в один конец! Теперь все пропало, Степанида и Митька скрылись в неизвестном направлении.
        По инерции я еще шагал вперед, вслед за автобусом. Вот он свернул за угол, на Солнечную, и тут меня осенило: куда может ехать Степанида в воскресное утро с корзинками? На базар! Я прибавил шагу.
        Сразу же за рыночными воротами с огромной надписью «Добро пожаловать!» стояло несколько автомобилей. Из них выгружали мешки с картошкой, огурцами.
        Из динамика на покосившемся столбе гремела музыка.
        Вправо и влево от меня расположились всякие бабки с цветами.
        Степаниды с Митькой среди них не было. Я пошел дальше.
        На длинных деревянных столах под навесами шла бойкая торговля овощами. Свежие, еще в утренней росе листья салата, зеленый лук, редиска и все такое прочее.
        На секунду я даже забыл, зачем на базар пришел. Но только на секунду. Я не увидел тетку Степаниду, но в общем гуле вдруг различил ее голос. Совсем не так, как она кричала иногда у нас во дворе, а жалостливо Степанида зазывала:
        — Да что вы такое говорите, гражданочка! И совсем недорого. А вы попробуйте ее вырастить — ведь мучение! На одной поливке надорвешься! Да и что вам стоит переплатить десять-двадцать копеек? А сироте — обновка. Мне ж его одевать, кормить надо! А я сама старая да больная…
        Я удивился: что она такое несет? Какая поливка, какая сирота?
        О ком это она?
        Осторожно стал пробиваться ближе. И вот я уже почти у самого стола, по другую сторону которого стоит Кондратьевна, а рядом — Митька. Перед ними — я просто глазам не поверил — две огромные корзины садовой земляники!
        Степанида, видно, цену заломила большую, но люди все равно покупают. Еще бы — такие ягоды весной!
        Но откуда они у нее? Ведь я-то отлично знаю, что у Пантюхиной нет ни огорода, ни сада. Митькины, что ли?.. Но при чем тут вообще наш Меркулов? Просто голову сломаешь!
        Толстая женщина с кошелками, за которой я стоял и из-за плеча которой вел свое наблюдение, взяла из рук Степаниды кулек с ягодами и пошла. Я спрятался за столб. Пи Степанида, ни Митька не успели меня заметить. Да и не до того им было. Кондратьевна торговала, а Митька со злющим лицом брал деньги, складывал их в коробочку, сдавал сдачу.
        «Эх ты, а еще тельняшку носишь, спекулянт несчастный»,  — думал я про Митьку.
        Вдруг Степанида завертела туда-сюда головой и побежала к бородатому дядьке, что торговал недалеко от нее. Оказывается, у Степаниды гирь не хватило, и дядьку она просила одолжить их ненадолго. Я подошел к Митьке и прямо посмотрел ему в глаза. Пронзительно так посмотрел. Митька растерялся. А я, не давая ему опомниться, ехидно спросил:
        — Почем торгуешь, моряк? Смотри, не продешеви.
        — Тебе какое дело!  — закричал вдруг Митька.  — Твои, что ли, ягоды!
        — А чьи? Твои?
        — Я почем знаю? Это бабка где-то их…
        Он не договорил. Степанида с гирями в руках возвращалась на свое место. Я отошел от прилавка. Но не очень далеко, чтобы все было видно.
        Степанида что-то сказала Митьке. А он вдруг швырнул ей коробку, в которую складывал выручку. Степанида на миг опешила, а потом закричала на Митьку и хотела его ударить. Но Митька увернулся, нырнул под прилавок и выскочил с другой стороны, не очень далеко от меня.
        — Не смей меня трогать!  — крикнул он Степаниде, губы у него вздрагивали.
        Степанида прямо ощетинилась:
        — Я вот тебе дам — не смей! Ты чей хлеб жрешь, паршивец? Марш на место!
        — На-ка вот, выкуси!  — Митька показал Кондратьевне фигу и пошел прочь.
        У меня от удивления глаза на лоб полезли. И вдруг я вспомнил, как недавно Микула Селянинович сказал про Степаниду: «Без помощников она не может… Пашка сбежал, так бабка внука себе выхлопотала…»
        Выходит, что же, Митька и есть тот самый внук? Ну и дела.

        Кража

        Первым уроком в восьмом «Б» был урок географии.
        Инна Наумовна обвела замерший класс взглядом, посмотрела в журнал, потом снова на ребят и сказала:
        — К доске пойдет Меркулов.
        Артемка невольно оглянулся.
        Сегодня впервые случилось так, что из подъезда они с Меркуловым вышли одновременно. Артемка демонстративно не замечал Митьку. Столкнувшись с ним на нижней площадке, Артемка даже отвернулся. Неужели еще здороваться с этим торгашом! Митька тоже промолчал.
        До школы они шли на небольшом расстоянии друг от друга и не обмолвились ни словом.
        Урока Меркулов не знает. Это как пить дать. Интересно, что он сейчас будет плести учительнице в свое оправдание? Не был в субботу в школе — не знал, что задано, не выучил урока — голова болела. Или этот тип изобретет что-нибудь свеженькое? Их с бабкой, видать, врать учить не надо. Вон как ловко она про гипс сочинила, чтобы в троллейбус с корзинами забраться.
        Митька вышел к учительскому столу, одернул рубаху. Не «экая» и не «мекая», как иногда делали у доски многие, Митька спокойно и рассудительно рассказывал об экономико-географическом положении Молдавии, ее природных ресурсах, населении и хозяйстве.
        Восьмой «Б» впервые видел новенького у доски, впервые слушал, как он отвечает. Должно быть, поэтому в классе была необычная тишина.
        — Хорошо,  — остановила Митьку Инна Наумовна.  — Этот материал ты знаешь. А сейчас вспомним пройденное.
        Артемка почему-то вдруг заволновался: как спросит сейчас учительница такое, чего уже и не вспомнить!
        — Скажи, какие моря омывают нашу страну на севере, и покажи их на карте,  — попросила Инна Наумовна.
        Артемка облегченно вздохнул: ну, на такой-то вопрос и суслик ответит!
        Митька перечислил названия морей, каждое обвел указкой.
        Инна Наумовна удовлетворенно качнула головой и приготовилась вывести в журнале отметку. Любой бы на Митькином месте сразу же, положив указку, заторопился к своей парте, но Меркулов этого не сделал. Он вдруг начал рассказывать о далеком северном крае. Как он суров и как прекрасен. Как красиво сверкают льды в лучах солнца, когда оно полгода висит над горизонтом в полярный день. Какое надо иметь мужество, чтобы жить, работать и учиться, когда и море, и сушу накроет долгая ночь с вьюгами, буранами, морозами.
        Митька рассказывал о том, что многих исследователей привлекал этот богатый и загадочный край. Здесь бывали Семен Дежнёв, Витус Беринг, Дмитрий и Харитон Лаптевы, Семен Челюскин, Отто Юльевич Шмидт…
        — В центре поселка Диксон,  — Меркулов указал поселок на карте,  — стоит памятник Никифору Бегичеву. Всю свою жизнь Бегичев посвятил морю. В 1927 году он погиб от цинги. А на скалистом берегу Диксонской гавани другой памятник — норвежскому моряку Тессему…
        И Меркулов рассказал притихшему классу удивительную историю: в 1919 году возле мыса Челюскин льды заковали норвежское судно «Мод», которым командовал известный исследователь и мореплаватель Руаль Амундсен. Амундсен боялся, что в случае гибели судна пропадут документы — результаты его годичных наблюдений, и направил с пакетами на Диксон двух членов экипажа Петера Тессема и Пауля Кнудсена. Но на Диксон эти двое не пришли. Два года искали их. И только в 1922 году у мыса Приметного наткнулись на обгоревший труп Кнудсена. А еще через год в четырех километрах от радиостанции Диксона был найден и Петер Тессем. На груди его в водонепроницаемом пакете сохранились материалы Амундсена. Что произошло с Кнудсеном и Тессемом, так и осталось до сих пор загадкой.
        Артемка прежде никогда не слышал этой истории. В его альбоме «Отважные люди моря» были фотографии многих из тех, кого назвал Меркулов: Беринга, Шмидта, Челюскина. Был и Никифор Бегичев. Но о Петере Тессеме и Пауле Кнудсене Артемка слышал впервые. Откуда все это известно Митьке? И, словно угадав Артемкины мысли, Инна Наумовна сказала:
        — Я очень довольна твоим ответом, Меркулов. Молодец. Откуда ты все это так хорошо знаешь?
        Меркулов задумчиво посмотрел куда-то вдаль, за окно:
        — Я там жил. На Севере. У самого моря.
        Артемка удивленно раскрыл глаза: «Вот оно что!»
        Он как бы заново разглядывал Митьку. И вдруг метнул глаза на географическую карту. Вон Диксон. А от него на север и чуть-чуть на восток — остров Уединения, где погиб матрос Дмитрий Меркулов, Митькин тезка. Не может быть, чтобы Митька не слышал об этой истории! Эх, расспросить бы его…
        — Ты очень много пропустил уроков,  — донеслось до Артемкиных ушей. Это Инна Наумовна продолжала разговор с Меркуловым.  — Почему?
        Митька опустил голову, нахмурился, сказал неуверенно:
        — Болел я.
        — Смотри, скоро экзамены.
        На перемене Артемка осторожно, как бы невзначай, подвинулся вдоль стены поближе к тому месту, где одиноко стоял, глядя в окно, Меркулов. Артемка уже был готов заговорить с ним, но тут вдруг из физкабинета как пробка вылетел Женька Мельник. Он остановился около ребят из восьмого «Б» с таким выражением на лице, что все невольно примолкли и в ожидании уставились на него.
        А Женька, почему-то слегка заикаясь, сказал:
        — К-кинокамеру украли…
        Все сразу бросились в физкабинет.
        Сергей Сергеевич уже в который раз открывал и закрывал створки разных шкафов, выдвигал, старательно заглядывая в них, ящики от столов и тумбочек.
        Кинокамеры нигде не было.
        — Неужели в самом деле украли?  — все еще сомневался Сергей Сергеевич.
        Со всех сторон на него так и сыпалось:
        — Как же это могло случиться?
        — Наверно, физкабинет был не заперт?
        — Скажешь тоже! Его всегда запирают!
        — Взломали, что ли?
        — А может, через окно?..
        Нижнее стекло широкого окна физического кабинета было выбито. На полу валялись стекла.
        Прозвенел звонок.
        — Освободите физкабинет и расходитесь все по классам,  — строго сказал Сергей Сергеевич.  — К окну близко не подходите! Я иду звонить в милицию.
        Весь следующий урок Артемка никак не мог успокоиться. «Это надо же! Украсть такую вещь! Достояние всей школы! Люди работали, копили деньги, и вот тебе на! Конечно, это сделал тот, кто знал, где находится кинокамера. Но знали почти все! И даже не почти, а просто все. Кто же это влез через окно? Неужели кто-то из наших?»
        Артемка стал внимательно приглядываться к ребятам. Вот Рим Нагаев. Даже дико думать такое про Нагаева!
        Женька Мельник. Да никогда! Бронька Афонин. Ну, пижон, хвастун, но украсть!.. Нет, конечно, не он. Дальше — Вика. За Викой сидит Митька. Артемка украдкой разглядывал его. Митька… Он так недавно в их классе. Какой-то непонятный.
        Артемка вдруг вспомнил: когда Мельник сообщил о краже, все помчались, сбивая друг друга с ног, в физкабинет. А Меркулов так и остался у окна. Почему? Ему что, наплевать на все, что происходит в школе? А между прочим, кинокамера ему нравилась!
        Артемка сам испугался своей мысли: неужели это сделал Митька! Ведет он себя сейчас как-то странно. И вдруг Артемке показалось, что он не ошибся. Он точно знает, что аппарат украл именно Меркулов! Украл и продал! Он это умеет! Потому и не побежал вместе со всеми в физкабинет, что знал все заранее. А может быть, все-таки не он?
        Сразу же после звонка все снова бросились в физкабинет.
        Там было тихо. Уборщица Анна Семеновна заметала веником осколки стекла. За столом в задумчивости сидел Сергей в квадрате.
        Ребята так и наскакивали на него с вопросами.
        — Милиция была?
        — Что сказали?
        — Кое-что сказали. Например, что кража, вероятнее всего, совершена в субботу ночью…
        «Ночью… в субботу!..»
        Артемка почувствовал, как внезапно все внутри у него сжалось и помертвело, словно остановилось сердце.

        Как же так?

        — Ты чего это? Не заболел?
        Артемка не заметил, когда к нему подошел Рим Нагаев.
        — Нет…  — сказал он неуверенно.
        — Побледнел чего-то…
        — Так я… Тошнит немножко…
        Артемку и в самом деле подташнивало. «Что делать? Что делать?..» — билось в голове. И, когда прозвенел звонок на урок, он неожиданно для самого себя рванулся бегом из школы.
        Натыкаясь на прохожих, Артемка мчался по улице к своему дому. «Скорее… скорее к тетке Степаниде… Должна же она знать, где теперь живет ее племянник! Не может быть, чтобы не знала!»
        Подбежав к дверям квартиры Пантюхиной, он отчаянно начал дергать за ручку, будто собирался сокрушить весь дом.
        — Кто там? Чего надо?  — раздался через минуту испуганный старушечий голос.
        — Тетка Степанида!..  — Артемка не мог отдышаться.  — Это я…
        Послышалось бряканье цепочки. Наконец дверь чуть приотворилась. На Артемку глядели настороженные, хитрые глаза.
        — Ты чего, Христос с тобой, как припадошный?
        — Пашка где?  — закричал не своим голосом Артемка.  — Говорите сейчас же, где Пашка!
        Лицо Кондратьевны сделалось свирепым.
        — Вы чего, окаянные, привязались ко мне сегодня!  — так же громко закричала она,  — Я откудова знаю? Я его не пасу, вашего Пашку?! Он сам себе голова, уж и пачпорт имеет! Отвяжитесь! Ишь, ироды! То милиция, то этот… Спокою нет! Пошел! Хворая я…
        Дверь захлопнулась. Артемку трясло. Если бы ему сейчас Пашка встретился!.. Артемка кинулся бы на него и ни капельки бы не испугался. Он вцепился бы намертво в Пашку — хоть клещами отрывай!  — и заставил бы отдать киноаппарат. А не отдал бы Пашка — утащил бы его Артемка и милицию. Там бы с ним поговорили, как надо! Милиция… Что там такое Кондратьевна про милицию крикнула? Выходит, из милиции к ней уже приходили? Как же они догадались насчет Пашки? Интересно… Может, их по Пашкиным следам сюда ищейка привела? Нет, Пашка скрывается где-то не здесь, совсем в другом месте. Но милиция найдет! Артемка сейчас пойдет и подтвердит, что кинокамеру украл точно он, Пашка!
        Артемка внезапно остановился, словно натолкнулся на невидимую стену. «А я? Я-то ведь тоже с ним…» Он растерялся. Перед глазами почему-то всплыло мамино лицо. И опять на душе стало муторно. Он нерешительно потоптался на одном месте, а потом ноги его вдруг сами собой повернули в другую сторону, и Артемка медленно побрел в городской сад.
        В это время в саду пустынно и тихо. Это вечером, часов с восьми, здесь загремит музыка, аллеи заполнятся праздной веселой публикой. А сейчас тут в тени старых лип и кленов чинно сидят на скамейках одни пенсионеры.
        Старики читают газеты или просто дремлют, уронив голову на грудь. Старухи сторожат коляски с младенцами и почти все что-то вяжут.
        Артемка забрался в самый глухой угол сада. Там он сел на пень и задумался.
        Как же все так получилось? Он плохо думал о Митьке, подозревал его в разных нечестных делах, не хотел с ним дружить, а сам связался с самым настоящим вором.
        Что кинокамеру украл Акула, это и коню ясно. А помог ему в том он, Артемка! Разве не так?
        Кто стоял ночью на страже, пока Акула делал свое черное дело? Артем. Значит, он тоже преступник. Что же теперь будет? Надо быть круглым идиотом, чтобы не сообразить, где тогда зазвенело стекло! Да ведь противоположная стена девятиэтажного дома выходит на улицу Пионерскую, и на Пионерской, как раз напротив, стоит Артемкина школа! Вот почему Пашка вошел в дом, а вышел совсем не оттуда. Скрывшись в подъезде, он сразу же через окно первого этажа вылез из дома, пересек пустырь и подобрался к школе, к окну физкабинета. И про то, что кинокамера хранится именно там, он знал от Артемки. «Болтун, болтун!  — казнил Артемка себя.  — Болтун и дурак… Поверить, что Пашка с кем-то спорил и поэтому ночью полез в пустой дом!..»
        Теперь это Артемке казалось такой нелепостью, а ведь тогда-то он поверил! Во все поверил. И в то, что Акула на заводе работает и что он слесарь пятого разряда. И про это Акула наврал! Разве рабочий человек может украсть? Не-ет, Пашка, видно, «работает» совсем в другом месте.
        Правду говорил тогда Микула Селянинович, что долго нынче люди из пеленок вылезают. Разве мог бы на такую вот глупость попасться Аркадий Гайдар? Он бы этого Пашку сразу на чистую воду вывел! Враги у него были настоящие, не то что этот слизняк Пашка. Да что же это такое? Неужели мы в самом деле какие-то неполноценные?.. Микула Селянинович в четырнадцать лет кормил семью из шести ртов. И мама, тоже четырнадцатилетней девчонкой, помчалась из своего села в город строить завод. Сейчас на нем и работает. А мы вон — учимся… футбол гоняем…
        Артемка вдруг сам изумился, к какому выводу он пришел: выходит, чем труднее время — тем лучше люди? А чем жизнь лучше, тем… Чушь какая-то получается! И во времена Микулы были бездельники, лодыри, пьяницы, и в те годы, когда девчонкой была мама. Все зависит от человека! Вот нынче осенью — по радио передавали — чуть не беспрерывно шли дожди, трудно было, сколько парней — совсем мальчишек — на комбайнах работали наравне со взрослыми. А еще девчонка какая-то в Сибири — Артемка только имя ее забыл — вместе с отцом так на уборке вкалывала, что ей первую премию дали! А раньше в космос летали? Нет! А нынче — пожалуйста! И в космос и даже на Луну! Потому что все учатся. В одном только Академгородке под Новосибирском, говорят, что ни двадцатилетний — то и ученый, доктор наук, академик!..
        Сзади внезапно затрещали ветки, и перед Артемкой возник милиционер.
        — Ты чего тут сидишь?  — подозрительно оглядывая Артемку, спросил милиционер.
        — Та-та-ак… Ничего.  — У Артемки противно задрожали губы.
        — Один?
        — Оди-ин… А что?
        — Ничего. Куришь небось потихоньку?
        — Что вы!  — Артемка начал приходить в себя.  — Я же не наркоман. Я нормальный, здоровый человек. Без вывихов. Не курю я. Можете проверить,  — и он приготовился вывернуть карманы брюк.
        — Проверять я тебя не стану,  — уже совсем дружелюбно заговорил милиционер.  — Не куришь, и молодец. С уроков удрал?
        — Кончились уже уроки…
        — Так в чем же дело?
        — Так…  — замялся Артемка.  — Захотелось побыть одному, подумать…
        Милиционер улыбнулся:
        — Хорошее дело. Думать всегда полезно.
        И ушел.
        Ох, как колотится Артемкино сердце! Уже давно стихли шаги милиционера, а на душе все еще тревожно от внезапной встречи. И… горько.
        До чего дожил Артем! Еще недавно он сам приходил в милицию, его слушали, благодарили, жали руку. Он чувствовал себя другом младшего лейтенанта Глушко, той девушки Вари. А сегодня при виде милиционера у Артемки от страха чуть не отнялись ноги! Нет, надо что-то делать. Может, все-таки набраться смелости и сходить в милицию? Для начала разыскать Глушко. Глушко или Варю, и все им рассказать. Только вот что он расскажет? Как помогал в ту ночь Акуле украсть кинокамеру? Но Артемка же ничего не знал, Акула его обманул! А как это доказать? Поймают Пашку, а он скажет все наоборот, скажет, что это он, Пашка, стоял в переулке, а Артемка забрался в физкабинет. А кто это подтвердит? И вдруг Артемку словно обожгло: а тот, третий! Ведь Пашка был не один, он привел тогда кого-то еще, того, кто подавал сигналы со стороны улицы Пионерской. Значит, их двое… И поверят им, а не Артемке… Вот влип так влип…
        Артемка вдруг представил себе, как к ним домой приходят из милиции: «Ваш сын украл школьную кинокамеру…» Артемку, разумеется, сразу же в тюрьму. Маму заставят за аппарат внести деньги… Она внесет их, конечно. Все до копейки. А потом умрет. От позора и горя. Нет!.. Нет!.. Не может пока Артемка идти туда.
        Домой Артемка пришел, когда уже стемнело. Мама была взволнована:
        — Что с тобой? Где ты пропадал? Я уже в школу звонила. Случилось что-нибудь?
        — Ничего не случилось. Немножко болит голова, и я просто побродил…
        — Голова?  — Мама опять, как в тот раз, положила ему на лоб свою ладонь.
        Артемка мотнул головой:
        — Она просто так болит, без температуры.
        Мама вдруг прижала Артемку к себе.
        — Устал ты… Конечно, устал. Ну ничего, скоро экзамены, а там — каникулы.  — Она гладила его по волосам, то спине.  — В завкоме путевку попрошу в лагерь, поедешь?
        — Поеду…  — прошептал Артемка, чувствуя, как в груди закипают слезы и горькое раскаяние.

        Гефест из кузнечно-прессового

        Микула Селянинович остановился, широко расставил ноги, заложил руки за спину.
        — Как живешь-можешь, Артем Скворцов?
        Артемка насупился, виновато спрятал глаза.
        — Ничего.
        — Как экзамены?
        — Тоже ничего.
        — Ничего — пустое место. Сдаешь уверенно?
        — Вроде бы да. Пока все только на четыре и пять.
        — Вот теперь понятно. Тогда почему такой невеселый?
        Артемка опять отвел глаза, вздохнул.
        — Так… Может, устал.
        — Много еще сдавать?
        — Через два дня — последний.
        — К нему готов?
        — Хоть сейчас.
        — Прекрасно. Тогда, может, завтра и пойдем?
        Артемка впервые за время разговора взглянул Микуле Селяниновичу в лицо.
        — Куда?
        — На завод. Забыл?
        — А-а… Нет, не забыл.
        — Завтра я в первую смену, с восьми, вот мы с тобой пораньше и отправимся. Не проспишь?
        — Нет. Я будильник заведу на всякий случай.
        — Добро. Значит, договорились.
        Утром Артемка проснулся еще до звонка. Но валяться в постели и ждать, когда зазвенит будильник, не стал. Поднялся, сделал зарядку, сполоснулся под душем.
        Когда в квартире появился Микула Селянинович, Артемка уже ждал его.
        — Ну, молодец,  — похвалил Артемку Коваль,  — Я, признаться, не верил, что ты подымешься так рано. Это хорошо. Это по-рабочему.
        Они шли гулкими пустынными улицами. Город еще только просыпался.
        Артемка старался незаметно подстроиться под размашистый шаг Микулы Селяниновича, но через какое-то время сбивался, давал ногам отдохнуть от напряжения и подстраивался снова. Вот бы сейчас, откуда ни возьмись, навстречу — Вика. «Ты куда это, Скворцов?» — спросила бы она удивленно. А он этак небрежно в ответ: «На машиностроительный».  — «Зачем?» — «Нора серьезно о жизни подумать. Не до старости те футбол гонять!»
        — А меня на завод пустят?  — неожиданно забеспокоился Артемка.
        — Со мной пустят,  — успокоил его Коваль.  — Сегодня я покажу тебе только наш цех. На другие у нас времени не хватит. Если заинтересуешься, в другой раз побываем в остальных.  — Коваль посмотрел на Артемку.  — Ты вообще-то себе представляешь профессию кузнеца?
        — А как же: — торопливо отозвался Артемка и тут же замолчал. На память почему-то пришли строчки из песни: «Мы — кузнецы, и дух наш молод, куем мы счастия ключи…» И еще: «Эй, кузнец-молодец, расковался жеребец…» Но никакие ключи на машиностроительном заводе наверняка не куют, и жеребец тоже ни при чем.
        Артемке захотелось как-то увильнуть от этой темы. Иначе Микула Селянинович поймет, что Артемка хвастун и враль. Надо срочно повернуть разговор на что-нибудь другое.
        — А вы что закончили, Николаи Семенович?
        Коваль вздохнул.
        — Неуч я, Артем. Так вышло… Очень уж жизнь у меня смолоду трудная была. Ничего я не закончил. Все больше самоучкой, как говоримся. Правда, потом меня и на курсы всякие посылали, квалификацию свою повышал. Только это все не то… Хороша, когда у человека знания прочные, основательные, всесторонние…
        Артемке стало неловко: зачем он начал об этом! Поставил Коваля в неудобное положение.
        — Ну, ничего!  — утешил он Николая Семеновича.  — Зарабатываете ведь вы хорошо?
        — Зарабатываю я хорошо,  — подтвердил Коваль.  — Это верно. Не каждый инженер столько получает.
        — Вот видите!  — обрадовался Артемка.  — Зачем же вам учиться? И так проживете не хуже других!
        — Э, нет!  — Коваль даже приостановился.  — Тут ты не прав. Учиться всегда надо. Всю жизнь.
        — Всю жизнь? Зачем?  — искренне недоумевал Артемка.
        — Да ведь как только человек перестает учиться, у него сразу же вырастает хвост! Как у обезьяны. Закон природы!
        — Ну да…
        — Точно! Перестал человек учиться — и пошло-поехало. Обязательно такой гражданин начнет превращаться в обезьяну. Заработает денег — напьется. Проспится — снова ищет работу, чтобы получить деньги и опять напиться. Это что — жизнь? А такой тип — скажешь, человек! Нет! Обязьяна. И вред они наносят нашему обществу огромный. Это паразиты, балласт, который постоянно пытается тащить нас на дно.
        — А ведь верно!  — согласился Артемка.  — Не человеческая эта жизнь. Взять хотя бы ту же тетку Степаниду. Ест и спит. Спит и ест. Водку пьет и по рынку шляется — деньги заколачивает, чтобы опять есть и пить. Говорить с ней не о чем. Она только сплетни собирает: кто-то кого-то зарезал, кто-то кого-то ограбил… Скоро на землю луна упадет и всему конец…
        Артемка засмеялся.
        — Я как-то спросил у нее, на чем земля держится,  — на трех китах, говорит!
        — Ну вот! Это в наше-то время такую ахинею нести! Нет, дорогой Артем Скворцов,  — Коваль положил свою тяжелую руку на плечо Артемки,  — мир держится на одном ките!..
        От неожиданности Артемка даже сбился с шага:
        — Что же это за кит?
        Коваль громко засмеялся и хлопнул Артемку по спине широкой ладонью.
        — А зовут его рабочий класс!
        Артемка засмеялся тоже и снова стал пристраивать свой шаг к размашистому и твердому шагу Микулы Селяниновича.
        Едва они свернули за угол, как Артемка совсем близко увидел огромные заводские ворота.
        В проходной Коваль позвонил кому-то по телефону, потом передал трубку вахтеру, и тот, строго посмотрев на Артемку, сказал:
        — Ну, ступай, парень, ступай.
        Сразу же за крыльцом проходной — асфальтовая дорожка, обрамленная пахучей резедой. С огромного щита на каждого проходящего в упор смотрел рабочий. Должно быть, сталевар. За его спиной полыхало пламя, сыпались искры, а он, распахнув робу, сдвинув на лоб прозрачный щиток, строго спрашивал: «Что сделал ты для досрочного выполнения пятилетки?»
        — Это уже завод?  — спросил Артемка.
        — Да, это заводская территория. А вон то,  — Коваль указал вправо на огромные здания без окон,  — заводские цеха.
        — Какая большая территория! Цветы, чисто…
        — Ты что, думал, мы тут по уши в грязи?  — засмеялся Микула Селянинович. Коваль свернул направо: — Нам сюда!
        Они подошли к одному из корпусов. Корпус был огромный, кирпичный, со стеклянной куполообразной крышей.
        Коваль остановился и взял Артемку за руку:
        — В цеху осторожней! От меня никуда ни на шаг. Ну, добро пожаловать!
        И распахнул широко дверь.
        Артемке показалось, что в тот момент, когда Коваль распахнул дверь и они шагнули вперед, где-то рядом, возле него, произошло крушение, обвал…
        Жарко и ослепительно полыхало пламя, осыпаясь искрами на пол, что-то грохотало и скрежетало. Мимо с лязгом промчалась вагонетка… Артемка невольно прижался к Микуле Селяниновичу. Но тут он почувствовал, что Коваль что-то кричит ему в самое ухо, показывая рукой. Артемка решительно ничего не слышал из-за грохота и только, улыбаясь, беспомощно пожимал плечами, крутил головой. Коваль беззвучно смеялся, тянул Артемку вперед.
        Они шли вдоль цеха, Артемка постепенно осваивался в этой уж очень непривычной для него обстановке, приходил в себя.
        Вот Артемка внезапно остановился, потянул Коваля в сторону. Микула Селянинович перехватил Артемкин взгляд, в котором светилось восхищение. Артемка глядел, не отрываясь, вправо, на рабочего в робе с пластмассовым защитным козырьком на глазах. Глядел так, словно тот показывал фокус.
        Рабочий колдовал около какого-то агрегата, напоминающего большую газовую колонку. Только по середине корпуса этой колонки были дырочки, как у самоварной конфорки. Сквозь дырочки вырывалось пламя, которое бушевало там, внутри.
        С помощью щипцов рабочий ловко вставлял в огненное отверстие короткий металлический стерженек величиной с указательный палец. Стерженьки тут же, на глазах, накалялись докрасна, затем белели, становились светящимися, почти прозрачными! И тогда рабочий с помощью все тех же щипцов выхватывал их по очереди из отверстий и вставлял в другой агрегат, стоящий рядом. Брызгал крохотный фонтанчик воды, тут же превращаясь в облачко пара, раздавались шипение, стук. Секунда — и металлический стерженек уже никакой не стерженек, а готовый болт. Со шляпкой, с резьбой, новенький, черный до синевы.
        Рабочий небрежно швырял его в ящик, уже доверху наполненный такими же болтами.
        — Это газовая печь!  — закричал Артемке в ухо Коваль.  — Малая! И пресс. Сейчас я тебе еще не такое покажу!..
        И они двинулись дальше.
        Неожиданно дорогу преградило бревно. Бревно было четырехгранное и черное. Микула Селянинович перешагнул через него, даже не взглянув, а Артемка на секунду приостановился, дотронулся рукой. Бревно было металлическим.
        Коваль оглянулся, крикнул: «Чугун!» Так вот какое это бревнышко — чугунное! Ну и ну!
        …Дохнуло жаром, на лице Коваля засветились розовые блики. Он взял замешкавшегося Артемку за плечи, повернул его чуть влево: «Смотри!» И Артемка увидел, как огромная грохочущая машина резала на куски точно такое же чугунное бревно, как то, что лежало на полу.
        «Трах!» — и от металлического бревна отлетает квадратная болванка. «Трах» — и следом отскакивает вторая. А рядом человек, тот, что управляет машиной. Он приветливо махнул Ковалю рукой.
        — Это большой пресс!..  — кричит надрывно Коваль.  — Заготовки для деталей!..
        — Понял!  — кивает Артемка.  — Понял! Ничего себе пресс, подходящий!
        Откуда-то сверху опустилась цепь с клещами на конце, клещи подплыли прямо к чугунной болванке и, схватив ее, плавно понесли по воздуху, кинули в пасть огромной печи, дышащей зноем. Артемка, не отрываясь, следил, как в оранжевом пламени истаивала, на глазах исчезала только что брошенная туда чугунная болванка. И вот ее не видно совсем. Расплавилась она, что ли? Только пламя бушует в печи, знойно и жадно…
        — Сколько там градусов?  — поинтересовался Артемка.
        — Тысяча четыреста!
        «Тысяча четыреста!  — Артемка присвистнул.  — Конечно, при такой температуре что хочешь сгорит и следов не останется…»
        Но чугунная болванка не сгорела. Она просто так раскалилась, что ее цвет смешался с цветом пламени в печи.
        Артемка задрал голову кверху. Там, высоко под прозрачным потолком, тоже рельсы! А по рельсам туда-сюда скользит вдоль цеха какая-то штуковина. Она-то и переносит с места на место грузы, с которыми без нее ни одному не сладить.
        — Мостовой кран!  — различает Артемка в грохоте голос Коваля.
        — Он автоматический? Или там человек?
        Коваль вдруг почему-то хохочет.
        — Человек там! Очень хороший человек!..
        Но Артемка и сам уже увидел, что там, наверху в кабине, человек. Вот он машет рукой из крана. Высунул из окна голову и даже улыбнулся какой-то знакомой-знакомой улыбкой… Такой знакомой, что почему-то вдруг чаще забилось сердце. Постойте… да ведь это же…
        — Мама!  — закричал Артемка и тоже замахал руками.  — Мама!..
        «Ну правильно, мама же крановщица! Так вот что делает она на заводе! Здорово!.. Это тебе не пуговицы пришивать!..»
        Артемка прозевал момент, когда Коваль набросил на себя огромный брезентовый фартук, надел рукавицы и встал к тому самому молоту, возле которого повисла, покачиваясь, раскаленная четырехугольная болванка.
        Рядом с Артемкой встал незнакомый мужчина с разгоряченным лицом. Он с любопытством оглядел Артемку и мотнул головой в сторону Коваля:
        — Сейчас наш Семенович покажет, как работают кузнецы! Смотри, не моргай! Класс!
        — А что это такое? Как называется?..  — не отрывая глаз от Микулы Селяниновича, спросил Артемка своего нового собеседника.
        — Это ковочный молот!  — отозвался тот.  — Смотри, наблюдай!
        Щипцами Коваль ловко ухватил заготовку, повернул ее на наковальне ребром вверх…
        — Бум!  — ударил по ребру молот.
        Коваль подставил ему другое ребро.
        — Бум!  — и исчезла еще одна острая грань.
        — Бум!
        Стоящий рядом с Артемкой рабочий покачал головой. В его выразительном взгляде Артемка прочел восхищение. А в руках у Коваля заготовка превратилась под точными ударами молота в плоский круг! Микула Селянинович бросил его к своим ногам на пол, а мостовой кран, которым управляла Артемкина мама, уже подавал ему новую болванку.
        И опять трудится молот.
        Бум-ба-бах! Бум-ба-бах! Бум!
        Даже под робой угадывает Артемка крепкие мускулы Коваля. Ни одного суетливого, лишнего движения.
        — Бум — готово! Летит на пол чуть остывшая, но все еще золотистая круглая заготовка. И опять цепко хватает клещами Коваль новый, раскаленный добела отрезок чугунного бревна.
        А рядом трудится работяга пресс, нарезая новые и новые чугунные болванки.
        Трах! Трах!
        Бум-ба-бах! Бум-ба-бах!
        Грохот, гул и скрежет уже не кажутся Артемке неразберихой, оглушающей и пугающей его.
        Артемке вдруг показалось, что только сегодня, вот сейчас, понял он, как силен человек. И самые сильные из людей работают здесь, в этом цехе.
        …Красиво работает Коваль! Он, кажется, забыл обо всем на свете, в том числе и об Артемке. Как послушен, покорен в его руках раскаленный металл! Как легко, кажется, играючи усмиряет Микула Селянинович его крутой прав!
        «А почему — Микула Селянинович?  — вдруг спохватился Артемка.  — Это же неправильно! Артемка знает, он читал былину. Микула был, конечно, сильным человеком, но он пахал землю! Он был землепашцем! Нет, Коваль — не Микула. В его руках огонь, металл! Он — Гефест! Бог огня и покровитель кузнечного дела. Недаром же и фамилия у него — Коваль!..»
        Наверх, в кабину мостового крана, поднималась по узенькой лесенке женщина, а к Артемке уже подошла мама.
        Несколько минут они вместе смотрели на Коваля. Потом мама сделала Артемке знак: «Пойдем!»
        «Как?  — огорченно подумал Артемка.  — Это все? Кончилась ночная смена, и, значит, Николай Семенович уже не отойдет больше от своего молота?»
        Артемке не хотелось уходить не простившись, и Коваль словно почувствовал это. Бросая на пол очередной готовый круг, он кинул на Артемку быстрый взгляд, улыбнулся, дружелюбно кивнул.
        — До свидания, Николай Семенович!  — закричал ему Артемка, хотя отлично понимал, что Коваль его не услышит.
        Они шли вдоль громыхающего цехи. Артемка уже не вздрагивал от лязга и скрежета. Шум кузнечно-прессового цеха был ему теперь понятен. Артемка старался угадать голоса знакомых машин.
        Бум!  — это голос ковочного молота, на котором работает Коваль.
        Трах!  — это трудяга пресс.
        Фрш-ш-ш…  — это малый пресс, где рождаются крупные болты с резьбой и шляпкой.
        У выхода из цеха их нагнала вагонетка, доверху нагруженная круглыми чугунными поковками, которые делал Коваль.
        — Куда их повезли?  — спросил Артемка у мамы, когда они вышли под открытое небо.
        — В механический. Там на этой круглой заготовке сделают зубцы, получится шестерня.
        — А потом?
        — Потом — в сборочный. В этом цехе из деталей собирают машины.
        — А какие машины?
        — Разные. Вот эти шестерни, например, пойдут на сборку башенных кранов.
        Артемка просительно взглянул маме в глаза.
        — Посмотрим?
        Мама засмеялась.
        — Хочешь все за один раз?
        — Мы немножечко.
        В сборочном цехе тоже стоял грохот, и рабочие, как приметил Артемка, объяснялись больше руками. «Майна!» «Вира!» И здесь на службе у людей были машины. Они поднимали, подносили детали, а рабочие прилаживали их куда надо. Как в игре «Конструктор». Только все громадное, тяжелое, одним словом, настоящее.
        На глазах Артемки рождался башенный кран. Такие он видел много раз на новостройках в городе. Только не знал, что делаются они совсем близко от него, на заводе, где работают мама и Коваль.
        По дороге домой Артемка не давал маме покоя. Он замучил ее вопросами. «А трудно управлять прессом? А мостовым краном, на котором работает мама? А ковочным молотом? Где надо учиться, чтобы потом работать на заводе, в мамином цехе?»
        — У нас ПТУ есть. Можно в нем,  — ответила мама.
        — Там и на кузнеца можно выучиться?
        — И на кузнеца.
        — А потом работать, как Коваль?
        Мама улыбалась:
        — Если у тебя так получится.
        Под мамин шаг подстроиться было куда легче. Артемка шел с ней в ногу, не сбиваясь. Но вот досада — хоть бы один знакомый встретился Артемке!
        А как бы здорово могло получиться:
        — Скворцов, ты откуда это так рано?
        — С машиностроительного.
        — Что ты там делал?
        — В кузнечно-прессовом цехе был.
        — Зачем?!
        — Значит, надо было.
        И пошел бы дальше широкой и твердой походкой.
        И еще немного досадно было Артемке на то, что мама, пока он стоял в сборочном и смотрел, как собирают краны, сходила в душ, сняла свою рабочую одежду и сейчас идет в обыкновенном платье. Прохожие ведь не знают, кто его мама, где она работает. Может, вообще дома сидит, домохозяйка. Прохожие ведь не знают, что Артемки на мама — частичка рабочего класса, на котором держится весь мир!

        Рыжий возле гастронома

        — Ну, молодец, Скворцов,  — сказала учительница.  — Ставлю тебе «пять», и ты свободен.
        Сдан последний экзамен! Впереди — лето, свободное от учебников, от всех школьных забот. И как хорошо можно было бы прожить его, если бы не та история, что постоянно теперь отравляет Артемкины мысли, настроение.
        В коридоре, напротив классных дверей, стояли ребята из восьмого «Б». Среди них Славка Смирнов, Рим, Женька Мельник, Вика, Митька Меркулов.
        — Сдал?..  — закричали все чуть ли не в один голое, едва Артемка прикрыл за собой дверь.
        — Сдал!
        — Сколько?
        Артемка на секунду замер на месте, растопырил пальцы правой руки:
        — Пять!
        — Отличный кадр!  — щелкнул своим «Зорким» Мельник.  — Будет называться: «Свалил последний!»
        Из класса выглянула учительница:
        — Вы очень шумите. Сдали, сами — не мешайте другим.
        — Пошли на улицу,  — предложил Славка.
        Они высыпали на школьное крыльцо.
        На другой стороне улицы Артемка заметил какого-то рыжего парня в цветастой мятой рубашке. Сунув руки в карманы брюк, он как челнок сновал вдоль витрины гастронома, словно кого-то выжидал. Время от времени парень посматривал в сторону школьного крыльца, где собралось чуть не полкласса из восьмого «Б».
        Почему-то на душе у Артемки сразу стало неспокойно. Хотя видел он этого парня — Артемка совершенно в этом уверен — первый раз в жизни. «Чего он тут ходит? Кого высматривает?»
        Он уже не мог забыть про парня и время от времени украдкой посматривал в его сторону. И вдруг, когда взгляды их встретились, рыжий поманил Артемку пальцем. Артемка почему-то испугался. Но, может, он ошибся и рыжий зовет совсем не его? Нет, парень все настойчивей машет ему рукой. Вот он собирается перейти дорогу…
        «Что ему от меня нужно?» — И Артемка, желая предупредить появление рыжего возле беседки, внутренне замирая от предчувствия беды, сам заторопился ему навстречу.
        Они остановились на Артемкиной стороне, в тени американского клена.
        Рыжий, не вынимая рун из карманов, спросил, в то же время как бы утверждая:
        — Ты ведь Скворцов?
        — Скворцов,  — подтвердил Артемка.
        — Да я тебя и так знаю,  — плюнул себе под ноги рыжий.  — Меня Акула прислал. Гони монету.
        Вот оно… Предчувствия не обманули… И вдруг Артемка, сам поражаясь своей смелости, приблизился к рыжему вплотную:
        — Где Акула прячется? Чего он сам не пришел за своими монетами? Боится? Ничего! Разыщут его… Разыщут!
        Парень так же невозмутимо смотрел на Артемку:
        — А чего ему прятаться? Чего бояться?
        — Кинокамеру он в нашей школе украл,  — вскинулся Артемка.  — Вот чего!
        — Ты что, мальчик?..  — вдруг грудью пошел на Артемку парень.  — Ты что, с больной головы да на здоровую? Кинокамеру-то ведь ты увел…
        — Как это я?..  — опешил Артемка.
        — Обыкновенно. Залез в окно, украл. Пашка-то тебя как просил не делать этого! Слезно молил не обижать своих товарищей школьников, но ты не послушал!
        — Да ты с чего это взял, что я?!  — прямо закричал Артемка.  — Это же Пашка залез!
        — Ой, как нехорошо! Ой, как нехорошо — закривлялся рыжий.  — Как нехорошо обманывать! Ты, может, думаешь, что свидетелей нет? Есть свидетели. Я все видел. Украл ты и продал тот аппаратик. Деньги-то тебе вот как нужны были!  — он провел ладонью возле горла.  — Ты и у Пашки занял. Я ведь, если что, молчать не стану. Все, как есть, в милиции скажу.
        Артемка прислонился спиной к дереву, возле которого они стояли.
        — Ну, так как,  — услышал он голос рыжего,  — должок отдавать будешь?
        Артемка подавленно молчал. «Что делать, что делать?»
        — Я тебя тут чуть не весь день жду. Думал уж, ты сегодня в школу не пришел. Хотел к тебе домой идти.
        Домой идти хотел! Домой к Артемке! И там стал бы требовать эти паршивые деньги при маме… Нельзя допустить, чтобы этот рыжий или Акула явились к ним домой!
        — Завтра я тебе деньги отдам,  — вдруг с отчаянной решимостью сказал Артемка.
        — Не врешь?  — сощурился рыжий.
        — Нет. Завтра вот на этом же месте.
        — Ну, смотри.  — В голосе парня прозвучала угроза.
        Артемке расхотелось возвращаться к ребятам. Не до веселья ему сейчас, не до смеха. Надо придумать, где взять деньги.
        Он сделал вид, будто, занятые каким-то важным разговором, они отправились с рыжим куда-то вдвоем. Некоторое время Артемка шел с ним рядом, но едва деревья скрыли от глаз школу, Артемка направился в сторону дома.
        — К часу приходи!  — крикнул ему вдогонку посланец Акулы.  — Да не опаздывай!
        Чем меньше становилось расстояние до дому, тем медленнее шел Артемка. Дома его с нетерпением ждала мама. Если бы не эта проклятая история с Акулой! Артемка помчался бы сейчас бегом, чтобы порадовать ее своей пятеркой!
        А теперь он замедляет шаги…
        — Чего этот лоб подходил к тебе?
        От неожиданности Артемка остановился. Повернулся назад. Рядом с ним стоял Митька.
        «Все время шел за мной следом или только сейчас догнал?» — быстро подумал Артемка, а вслух спросил:
        — Ты его знаешь?
        — Видел как-то с Пашкой. Дружки они. Чего ему от тебя надо?
        — Ничего… Он просто спросил, где зоомагазин,  — брякнул Артемка первое, что пришло ему в голову.
        — А-а…  — Во взгляде Митьки было недоверие. Артемка не выдержал и отвел глаза, как тогда, в классе.
        — Ну, хорошо, если только это,  — продолжал Митька,  — а то я уж подумал…
        — Что?  — насторожился Артемка.
        — Ничего, так.  — И Меркулов посмотрел Артемке прямо в глаза.  — Странно, что он про зоомагазин тебя спрашивал.
        — Почему странно?
        — Знает он туда дорогу. Прекрасно знает. Они там с Пашкой однажды пытались чужих голубей продать.
        «Он меня в чем-то подозревает!..  — с ужасом подумал Артемка.  — В чем? О чем-нибудь догадывается или в самом деле просто удивлен, что ко мне тот парень подходил?.. Точно, знает он что-то!.. Эх, неудачно я с магазином придумал… Надо как-то отвлечь Митьку, на что-то другое разговор перевести. На что?.. Может, спросить о чем-нибудь?..»
        — А ты у самого моря жил?
        Митька недоуменно взглянул на Артемку, словно не понял вопроса. Потом ответил:
        — У самого. А что?
        — Просто так. Оно как называется?
        — Карское.
        — А я вот никогда моря не видел. В кино только. А в жизни никогда.
        Митька помолчал, а потом сказал задумчиво:
        — Море красивое… Ничего на свете нет красивее моря.
        — Ты и северное сияние видел?
        — А как же!  — оживился Митька.  — Видел. И не один раз.
        — Здорово! А какое оно?
        — Какое? Оно, знаешь… Нет, про него словами не расскажешь. Ничего на свете нет красивее северного сияния.
        — Как же нет? А море?
        — Ну, море — это море, А северное сияние — эта же совсем другое!
        — Ну а что все-таки лучше, красивее?  — не унимался Артемка.
        — Море,  — ответил Митька.  — Северное сияние — это просто воздух, разноцветные краски, а море…  — Он опять не договорил и замолчал, о чем-то думая.
        — Ну, что — море?  — осторожно попробовал Артемка вывести Меркулова из задумчивости.
        — Море — друг человека. Оно кормит его, одевает… Но оно может быть и страшным.  — Митька вздохнул и снова замолчал.
        Когда они подошли к подъезду, Меркулов неожиданно предложил:
        — Хочешь, я тебе морские звезды покажу?
        — А у тебя есть?  — усомнился Артемка.
        — Есть.
        — Живые?
        — Нет, засушенные. И морские коньки, и крабы, и раковины разные.
        — А бабка?
        — Бабки дома нет,  — Митька нахмурился.  — Она в деревню на три дня уехала.
        — А я тебе свой альбом покажу!  — обрадовался Артемка.  — Тащить?
        — Какой альбом?
        — Есть у меня такой. Про море, про путешественников…
        — Тащи.
        — Я мигом!  — крикнул Артемка и помчался на второй этаж в свою квартиру.
        — Артемка!  — кинулась к нему мама.  — Как ты долго! Сдал?
        — На пятерку!
        — Поздравляю. Ты куда?..
        — К Митьке! У него звезды морские и крабы. Из Карского моря!
        — Да подожди, расскажи хоть, как сдавал…
        — Я же говорю — на пятерку! Остальное потом расскажу.  — И Артемка умчался.

        Митька

        Они уселись на обшарпанную, продавленную тахту. Артемка положил возле себя альбом, Митька поставил себе на колени небольшой коричневый чемоданчик.
        Металлические уголки его кое-где отлетели, крышка и дно покоробились. Потрескавшийся дерматин испачкан чем-то белым. Артем на потер чемодан ладонью.
        — Это уже ничем не стереть. Бесполезно,  — прокомментировал Митька.
        — Почему?
        — Морская соль. Въелась намертво.
        «Вот оно что! Морская соль!»
        Когда Митька приподнял крышку чемоданчика, Артемка обомлел. Не чемодан — дно океана! Красивые витые раковины. Звезды — темно-бордовые, шероховатые, с пупырышками на лучах. А вот морской конек! Артемка даже засмеялся: конек удивительно похож на того, что в шахматных фигурах. Приделать ему подставочку — и готово, шахматный конь!
        Митька неторопливо рассказывал историю каждого экспоната.
        Вот этот конек попал в сети рыболовного траулера, а вот этого краба Митька сам нашел во время отлива, когда отошла от берега вода, оголив морское дно. Звезду, что разглядывает сейчас Артемка, привезли ему в подарок моряки, когда ходили на «Колгуеве» к Новой Земле…
        Стоп! Новая Земля… А рядом с ней, немного восточнее, остров Уединения… Тот самый остров… Может, Митька что-нибудь слышал? Ведь он жил в тех краях…
        Артемка отложил звезду в сторону, взял в руки свой альбом.
        — Слушай, Меркулов, я у тебя спросить хочу кое-что…  — Артемка заволновался.  — Тут вот газетный обрывок в альбоме… Там один морячок… Знаешь, загадочная история!  — Артемка торопливо листал альбом, разыскивал нужную страницу.  — Такая загадка, а ты же там жил, вдруг знаешь, слышал… Вот он?
        И Артемка протянул альбом Митьке.
        Почему-то на мгновение от Митькиного лица отхлынула кровь, так что на переносице стали видны мелкие веснушки.
        — Ты чего?..  — растерялся Артемка.
        Митька не отвечал. Он все смотрел и смотрел на грязный газетный клочок. Потом молча отодвинул в сторону крабов, раковины, достал из-под картона, покрывающего дно чемодана, конверт. В конверте были три фотографии. Одну из них Митька подал Артемке.
        — Вот…
        На фотографии — моряк. Артемка узнал его сразу. Знакомый взгляд внимательных, как бы заглядывающих к тебе в самую душу глаз. Моряк улыбается мягкой и какой-то загадочной улыбкой. Будто знает что-то хорошее… На фотографии он в форменной фуражке с крабом, а на газетном снимке — с непокрытой головой.
        Артемка посмотрел на молчавшего Митьку.
        — Кто он, этот моряк? Ты знаешь?
        Митька взглянул на фотографию, потом на Артемку и снова на фотографию.
        — Это мой дед.
        Ошеломленный Артемка несколько секунд молча смотрел на Меркулова.
        — Де-ед? Как это — дед?
        — Обыкновенно,  — усмехнулся Митька.  — Отец моего отца мне приходится дедом.
        — Вот это да…  — Новость просто потрясла Артемку. Но постепенно в его глазах появилось недоверие: уж не разыгрывает ли его Меркулов?..
        — А как же он там очутился, твой дед? На острове Уединения?
        Митька забрал у Артемки фотографию и, глядя на улыбающегося моряка, стал рассказывать:
        — Это во время Отечественной войны случилось. Мой дед, Дмитрий Петрович Меркулов, служил на Северном флоте. Ходил на эсминце. А в тысяча девятьсот сорок четвертом году летом в наши арктические воды прокрались фашистские подводные лодки. Они внезапно напали на советские грузовые суда и потопили их.
        — Вместе с матросами?
        — Да. Вместе с экипажами.
        — И твой дед там был?
        — Да нет же,  — терпеливо объяснял Митька.  — Я же тебе говорю: он ходил на эсминце. А фашисты потопили грузовые суда.
        — А-а!..  — разобрался наконец Артемка.
        — Но один наш радист, погибая, сумел сообщить о нападении фашистов, и к тому месту вышел эсминец, тот самый, на котором служил дедушка.
        — Он кем был?
        — Старшиной-электриком.
        — Ну и дальше?
        — Эсминец потопил несколько подводных лодок, но и в него угодили фашистские торпеды. Недалеко от острова Уединения эсминец затонул. Никто из экипажа не спасся.
        — И дед?
        — Все погибли. И дед.
        — А как же он тогда на острове очутился?
        — Ты подожди, не торопись. Это так считалось, что никто не выплыл, все потонули. И папе — он тогда еще мальчишкой был, вроде меня — прислали похоронку. Не ему, конечно, прислали, а моей бабушке. Так, мол, и так, погиб Дмитрий Меркулов смертью храбрых. А оказалось, что дедушка не утонул. Он выбрался на остров. И даже прошел почти два километра. И только потом упал и умер. Он же весь израненный был.
        — И никто про это не знал?
        — Никто. А в позапрошлом году какая-то научная экспедиция работала на острове и… случайно наткнулась. В кармане у дедушки в целлофановом пакете партийный билет сохранился. Там фотография. Вот эта статья и появилась в газете.
        — Читал ты ее?
        — А как же! Отец с мамой его сразу узнали. Сообщили в редакцию.
        «Значит, газета старая, позапрошлогодняя,  — подумал Артемка,  — и тайна давно уже никакая не тайна!»
        — Меня Дмитрием в честь деда назвали. Только он Меркулов Дмитрий Петрович, а я — Дмитрий Борисович. Потому что мой отец был Борисом.
        — Был?  — вопросительно посмотрел на Меркулова Артемка.
        Митька отвернулся к стене и надолго замолчал.
        И вдруг Артемку обожгла внезапная мысль: «Да ведь получается, что у Митьки и матери нет! Иначе зачем бы он жил у этой бабки Степаниды. Не иначе, как он круглая сирота… Поэтому и одет всегда так…»
        Артемка собрался с духом и осторожно спросил Митьку:
        — А у тебя мать жива?
        Митька долго молчал. Артемка уж подумал, что Меркулов не расслышал его вопроса. Но Митька расслышал. Не поворачивая головы, он тихо ответил:
        — Не знаю…
        «Странно!  — удивился про себя Артемка.  — Как это так — «не знаю». Вот еще новости!»
        Но задать еще какой-нибудь вопрос почему-то не решился.
        А Меркулов, все так же не меняя позы, сказал, словно ни к кому не обращаясь, а просто вслух подумал:
        — Скоро, может быть, узнаю,  — и принялся листать Артемкин альбом «Отважные люди моря».
        — Ты вырастешь, кем станешь?  — поинтересовался Артемка.
        — Моряком,  — не задумываясь, решительно ответил Меркулов.  — У вас в роду все мужчины моряками были.  — Немного помолчав, тихо добавил: — И не только мужчины…
        В квартиру позвонили. Митька поднялся, пошел отпирать.
        — Артемка все еще у вас?  — послышалось в передней.
        В комнату вошла Артемкина мама.
        — Ты совсем про меня забыл,  — сказала она Артемке.  — А я торт купила, сварила компот. Ты же сдал последний экзамен!
        — И Митька тоже. Мы оба,  — сказал Артемка и увидел, как смутилась мама.
        — Да, да, конечно… От радости я совсем перестала соображать… Митя, пойдем к нам. Надо же отпраздновать окончание учебного года.
        — Идем, Мить,  — позвал Артемка.  — Покажем маме крабов, чаю пеньем…
        Митька стоял посередине комнаты растерянный, немного смущенный. Он посмотрел на Артемкину маму:
        — Может, это неудобно?
        — Да почему же неудобно!  — запротестовала та.  — Наоборот! Неудобно оставить без внимания такое событие. Все-таки — восьмой класс!

        На том же месте

        Вечером, уже лежа в постели, Артемка перебирал в памяти события минувшего дня: экзамены, свой счастливый билет, в котором все вопросы оказались легкими для него, разговор с Митькой.
        Но о чем бы ни думал, ни вспоминал Артемка, мысли его непременно возвращались к рыжему парню.
        Ночью Артемка спал плохо, тревожно, часто просыпался. А утром, едва открыл глаза, сразу вспомнил о рыжем.
        «Вот уж влип так влип…  — в который раз корил себя Артемка.  — И зачем я брякнул, что деньги отдам сегодня? Где я их возьму? А не сказал бы — рыжий домой притащился бы,  — тут же оправдывался он сам перед собой.  — Что делать? С кем посоветоваться?..»
        И тут Артемка вспомнил о Ковале.
        «А что, может, сходить к нему? Пойти и рассказать все, как есть. Нет, все, пожалуй, рассказывать не стоит… Обвели меня вокруг пальца как маленького. Коваль тогда верно насчет пеленок говорил… Болван я болван! Презирать он меня станет, и дружбе конец…»
        Мама ушла на работу. Сегодня она в первую смену. Артемка завтракал один. А когда домывал посуду, пришло окончательное решение: надо идти к Ковалю. Лучше выхода не придумаешь.
        Коваль третий день был в отпуске. Он вышел навстречу Артемке в белоснежной украинской вышитой рубашке.
        — Доброго ранку! Проходи, проходи, Артем.
        — Я не в гости…  — замялся Артем.  — Я по делу.
        — По делу так по делу. Пойдем ко мне в кабинет.
        Кабинетом называлась маленькая комната метров двенадцати в глубине квартиры. Широкая тахта, торшер у окна, небольшой стол с двумя стопками книг.
        — Садись, Артем.  — Коваль пододвинул Артемке кресло.
        Артемка сел. Незаметно огляделся. Никогда прежде он у Коваля не был. Мама иногда к ним забегает, а Артемка здесь в первый раз.
        Оказывается, у Коваля много книг. Из-под книжного шкафа гантели выглядывают. На дверной ручке — пружинный эспандер. Кажется, ничего себе эспандер — пружин не сосчитать.
        — С экзаменами дела как, покончены?  — спросил Николай Семенович.
        — Покончены. Сдал без троек.
        — Поздравляю. Ну, так что случилось? Слушаю тебя.
        Разговор предстоял нелегкий.
        Сбиваясь и краснея, Артемка рассказывал Ковалю все с самого начала: как тайком от мамы копил деньги ей на подарок, как оказалось, что их мало, как в «Сапфире» встретил Акулу и тот добавил двадцать пять рублей, обещая ждать долго, и вот теперь угрожает, требует деньги назад, а у Артемки таких денег нет.
        Коваль слушал, хмурился и молчал.
        Потом он тяжело вздохнул и сказал:
        — Да, история некрасивая.  — Помолчав еще какое-то время, Николай Семенович спросил: — Как же ты объяснил маме, на какие деньги куплено кольцо? Неужели она этим не поинтересовалась.
        — Поинтересовалась. Но я сказал, что кольцо дешевое, а деньги получил за металлолом…
        — Та-ак. Соврал, значит?
        — Соврал,  — признался Артемка.
        — Да…  — уронил тяжело Коваль,  — совсем скверная история. Так оно всегда бывает: сначала врем, в результате приходит беда, из которой не знаем, как выпутаться. А откуда у Пашки деньги? Ты знаешь?
        — Нет, не знаю…  — опустил голову Артемка.  — Он сказал, что заработал…
        — Заработал!  — Николай Семенович покачал головой.  — Ну и что, он просто так одолжил их тебе, и все? Ничего за это от тебя не требовал?
        Артемке стало жарко. Он незаметно вытер ладонью лоб:
        — Ничего…
        — Значит, потребует,  — ответил Коваль.  — Я в бескорыстие его не верю! И ни на каком заводе Пашка не работает. Это вранье. Милиция проверяла. Недавно я брата навестил, Игоря Семеновича. Варя, дочка его, поделилась со мной кое-какими соображениями. Любопытно!..
        Вдруг Коваль резко качнулся вперед, приблизил свое лицо к Артемкиному, коротко спросил:
        — С Меркуловым дружишь?
        Артемка растерялся:
        — Да как вам сказать…
        — Как, по-твоему, парень хороший, надежный?
        И снова Артемка не знал, что ответить.
        — Да я как-то еще не успел…
        — А пора бы и успеть,  — сурово перебил его Коваль.  — Не первый день в одном доме с ним живешь, в одном классе учишься.
        — Митька моряком хочет стать… И в то же время с бабкой на базаре торговал. Он, по-моему, сирота,  — пытался хоть что-то сообщить о Меркулове Артемка.
        — Тем более!  — пришлепнул ладонью по столу Николай Семенович.  — Тем более! Значит, за парнишку вступиться некому, некому оградить его от дурных людей. Если Митька и оплошал в чем-то, так тут все понятно: он человек у нас новый, ему сориентироваться еще надо, разобраться, что к чему, а ты-то! Ты-то ведь эту семейку знаешь распрекрасно! И взял у Пашки деньги!
        Коваль встал, прошелся туда и обратно по комнате, остановился напротив Артемки:
        — Очень я хочу, Артем, чтобы наш сегодняшний разговор ты запомнил на всю жизнь. Человек должен тратить только свои деньги. Жить на свои трудовые, честно заработанные. Иначе купленная им вещь ничего не стоит! Ты только не подумай, что это я от скупости, от жадности, потому что жалко денег дать. Не жалко! Дам я тебе эти двадцать пять рублей.
        Артемка сидел, боясь шевельнуться, опустив низко голову. Ему было стыдно, горько, но и, услышав, что Микула Селянинович его выручит, испытал в то же время чувство большого облегчения.
        — Деньги Пашке или кому другому ты должен вернуть,  — продолжал Коваль,  — это дело чести. Когда человек берет у другого взаймы и не возвращает — позор. Так что расплатись ты с Пашкой и не связывайся с ним больше никогда. Но давай, гражданин Артем, подумаем, как ты мне их вернешь? Где раздобудешь?
        — Я накоплю,  — тихо ответил Артемка.
        — Накоплю! Что, от каждой своей зарплаты будешь откладывать? Так ведь нет же у тебя зарплаты!
        — Мама будет давать мне на кино, на мороженое, а я копить буду…
        Коваль даже ногой слегка топнул.
        — Да ведь деньги-то эти все равно не твои, они чужие! Заработанные другим человеком — твоей мамой. А ты накопишь их и отдашь. Не годится! Ведь что получается: ты на мамины деньги купил маме подарок!
        — Где же тогда мне их взять, эти деньги?  — совсем расстроился Артемка.
        — Нигде! Зачем тебе деньги? Пока ты еще маленький, тебя кормит и одевает мама. А вот станешь взрослым, станешь сам зарабатывать, узнаешь, почем рубль,  — тогда другое дело.
        — Мне хотелось… Раз у мамы день рождения да еще юбилей…
        — Ты что же думаешь, мама по праздникам от тебя дорогих подарков ждет? Да просто подошел бы к ней утром: «Мама, поздравляю тебя с днем рождения!» Она и счастлива — не забыл, поздравил! А ты из праздника бог знает что устроил.
        — Вы только, пожалуйста, ничего ей не рассказывайте!  — взмолился Артемка.  — Она расстроится.
        — Да ладно уж, возьму такой грех на душу,  — пообещал Коваль. Но и ты дай мне слово, что бросишь эти купеческие замашки.
        — Брошу. Честное слово!
        — И вот тебе мой совет: летом, вместо того чтобы баклуши бить, очень рекомендую куда-нибудь поступить на работу. Вот тогда и со мной рассчитаешься. А чужих денег я от тебя не возьму.
        — Разве меня примут на работу?  — усомнился Артемка.
        — Отчего же не примут? У нас люди всюду нужны. Да вот хотя бы почтальоном. Письма разносить, телеграммы, а то куда-нибудь подсобным рабочим.
        — Я подумаю.
        — Да уж, пожалуйста, подумай. Сделай милость,  — усмехнувшись, Коваль открыл стенной шкаф, достал оттуда пиджак. Из внутреннего кармана пиджака извлек бумажник.  — На, расплатись со своим кредитором. И впредь обходи его стороной, если встретишь. Нашел приятеля!
        Артемка взял деньги, сказал Ковалю «спасибо» и поднялся.
        — Стой! Ты куда?  — остановил его Николай Семенович.
        — К гастроному, буду рыжего ждать.
        — Он придет к часу?
        — Ага.
        — Я к тому времени тоже туда приду. До моего прихода деньги ему не отдавай. Понял?
        — Понял.
        — Вот так-то. От этой публики можно всякие фокусы ждать. Деньги возьмет, а потом еще откажется. А может, за деньгами сам Пашка пожалует?
        — Я не знаю,  — ответил Артемка.
        Возле школы было пусто. Только воробьи склевывали какие-то невидимые зернышки. Артемка не стал им мешать. Пусть клюют. Он остановился, замер поблизости так, чтобы не вспугнуть птиц, но и видеть их.
        Воробьи забавно подпрыгивают, словно маленькие мячики. Особенно потешен вон тот, с черным фартучком на груди. Осанка у него гордая, грудь колесом, видать по всему, задиристый. Так и норовит украсть зернышко прямо из-под носа у своих приятелей.
        Артемка наблюдал за воробьями и время от времени озабоченно поглядывал в сторону гастронома.
        Вот открылась тяжелая стеклянная дверь, и из магазина вышла Вика. В руке у нее была авоська с бутылкой молока и какой-то сверток. Артемка так обрадовался, словно не видел Вику целую вечность и вот вдруг встретил нежданно-негаданно.
        — Самсонова!  — закричал Артемка, стараясь перекричать шум улицы.  — Вика-а!
        Вика остановилась, огляделась по сторонам.
        — Скворцов!  — и помчалась через дорогу. На Вике было серое в полоску платье, а в косичках голубые ленты.  — Скворцов, здравствуй!..
        — Здравствуй!  — Артемке показалось, что Вика тоже рада встрече.
        — Ты чего тут?  — спросила она.  — Кого-нибудь ждешь?
        — Да так… Жду…  — туманно ответил Артемка.
        — А мы с Леной в Раменье собираемся.
        — Зачем?
        — На дачу детсада. К ее младшим сестренкам.
        Артемка вспомнил: рядом с деревней, километрах в двух, пионерский лагерь, в котором он отдыхал не одно лето, а немного ближе, чуть вправо,  — дача детского сада.
        — Мы на два дня поедем, на субботу и на воскресенье.
        — Пойдет какая-нибудь машина?  — спросил Артемка.
        — Афонин обещал устроить: он отца попросит.
        Ах вот оно что! Этот несчастный неженка Афонин, которому жарко в куртке, потому что она не дышит, предоставляет своей компании для загородной прогулки лимузин, которым распоряжается папа! Ах-ах, какой широкий жест!
        — Ну что ж, счастливо.  — Артемка внезапно почувствовал горечь и досаду.
        — Хочешь с нами? Поедем,  — предложила Вика.
        — Спасибо. Я не привык кататься на шикарных автомобилях. Да и у вас, видать, своя компания.
        — Что ты?  — воскликнула Вика.  — Вместе веселее будет… Поедем!
        Артемка и сам прекрасно понимал, что несет чушь, что Вика приглашает его совершенно искренне, не помешает он никому, но обида вдруг сделала его упрямым и несговорчивым. Ему захотелось причинить Вике хоть маленькую боль.
        Ведь Артемка сегодня встретил ее совершенно случайно, мог бы и не увидеть. Значит, они укатили бы втроем, без него, он даже ничего бы и не знал. Захотелось ей за город и обратилась она к кому? К Афонину! Потому что у него — папа! А уж потом рассказала обо всем Артемке. Нет, он никуда не поедет…
        — И не хочется мне,  — произнес как-то с ленцой Артемка,  — и некогда.
        — Некогда?  — изумилась Вика.  — Каникулы же!
        — На работу я решил поступить. Пока лето.
        — А куда?  — в голосе Вики прозвучало уважение. Так показалось Артемке.
        — Ну, у нас рабочие руки, сама знаешь, нарасхват.  — Артемке ужасно хотелось выглядеть зрелым, бывалым человеком.  — За работой дело не станет.
        — Между прочим, мне мама как-то говорила, что я тоже могла бы один месяц поработать в больнице. Там не хватает нянечек.
        — Ну вот, видишь…
        — Может, я и поступлю, но сначала с Леной все-таки поедем в Раменье. Надо навестить маленьких Брянцевых…
        — Скворец! Фью-юить…
        Недалеко кто-то пронзительно свистнул.
        Артемка повернул голову. Совсем забыл! Забыл обо всем на свете!..
        В тени клена, прислонившись к его стволу, стоял рыжий.
        — Это что, тебя?  — Вика с недоумением разглядывала парня.
        — Меня. Ты извини, я должен идти.
        Вика ушла. Артемка, нащупав в кармане брюк деньги, не спеша направился к рыжему.
        Он шел и, как бы просто так, между прочим, поглядывал по сторонам: не идет ли Коваль? Но Коваля нигде не было видно. Забыл? Или рыжий пришел раньше часа? Отдавать деньги или все-таки подождать Николая Семеновича?
        — Чего ты, как неживой?  — Парень беспокойно переступил с ноги на ногу.  — Деньги принес?
        — Принес…
        — Все?
        — Все.
        — Давай сюда.
        — Минуточку, Артем! Подожди…
        К ним спешил Коваль.
        Рыжий вдруг дернулся, оглянулся на голос.
        — Ты что, Степан, испугался? Меня не узнал? Здравствуй.
        — А-а…  — Парень остановился поодаль, стоял в нерешительности, переводя настороженный взгляд с Артемки на Николая Семеновича и обратно.  — Неожиданно вы как-то… Здравствуйте, дядя Коля.
        — Мать как поживает? Здорова?  — спросил Коваль и хитро так, чуть заметно скосил взгляд за спину рыжего к дальнему углу гастронома.
        — Здорова…
        — Отец работает?
        — Работает…
        — Ну, а ты чем занимаешься? Да подойди сюда, не бойся. Я же тебя не съем.  — А сам опять — Артемка видел!  — стрельнул глазами туда же…
        Парень нерешительно сделал вперед несколько шагов.
        Артемка аккуратно расправил смятые в кармане деньги, подал их почему-то Ковалю.
        — Вот в город приехал…  — ответил наконец рыжий на вопрос Коваля.  — Купить кое-что велели, ну и дела всякие.
        — Когда обратно домой?
        Парень посмотрел на деньги, что держал Коваль, и пожал неопределенно плечами.
        — Возьми их, я принес…  — проговорил Артемка.
        — Я ведь потому сюда пришел,  — сказал Николай Семенович, незаметно подступая к парню ближе,  — Артем вот рассказал мне, что должен деньги Павлу, а пришел за ними какой-то совсем незнакомый. Грозит будто…  — Парень хмыкнул.  — Да и денег таких у Артема, понятно, нет. Пришлось дать ему. Вот я и подумал, как бы недоразумения какого не получилось. Ты деньги-то в целости-сохранности передашь?
        — А мне ничего передавать не надо. Пашка взял у нас двадцать пять рублей, а мне велел у этого,  — он кивнул в сторону Артемки,  — забрать.
        — Понятно. Тогда возьми,  — Николай Семенович протянул деньги,  — А где Пашка? В деревне?
        — Почему в деревне? Нету его там. Приезжал, правда, к матери своей — давно это было, а теперь нет его.
        Рыжий почти выхватил протянутые ему деньги и быстро пошагал прочь.
        — Так вы что, знаете его?  — поинтересовался Артемка.
        — А как же. Он из Раменья. Деревня есть такая под городом. Ну да ты тоже знаешь: лагерь там пионерский.
        — Ага! И еще дачи детсадовские.
        — Вот-вот.
        — А вы бывали в Раменье?
        — И не один раз. Там председателем колхоза один мой старинный друг, воевали мы с ним вместе. Я и родителей Степана хорошо знаю.
        — Этого рыжего?
        — Его,  — усмехнулся Коваль.  — Да…
        Николай Семенович о чем-то задумался. Сцепив руки за спиной, он шагал своим широким размашистым шагом так, что Артемка еле успевал за ним.
        До самого дома Коваль не обронил больше ни слова, но у дверей подъезда вдруг спросил:
        — Возле гастронома тебя сегодня больше никто не ждал?
        — Никто,  — уверенно ответил Артемка и вопросительно посмотрел на Николая Семеновича.  — А что?
        Но тот, не ответив на Артемкин вопрос, вдруг сердито сказал:
        — Горе вы мое, горе… Конспираторы несчастные!..

        В Раменье!

        Мама пришла с работы расстроенная:
        — Ты подумай, Артемка, путевку в пионерский лагерь на тебя нынче не дают! Говорят, ты уже большой, четырнадцать лет.
        — Конечно, большой,  — согласился Артемка.  — Маленький, что ли?
        — Как теперь быть? Все лето беспризорником?
        — Я работать буду.
        — Как работать?  — испугалась мама.  — Да ты что?! Отдыхать тебе надо, а не работать. Придумал!
        — Боишься, надорвусь?
        — И надорвешься! Маленький ты еще работать.
        — Вот видишь!  — словно обрадовался вдруг Артемка.  — То говорите, что мы, нынешние, какие-то не такие. И слабые, и хилые, и в пеленках долго сидим, а то сами же уговариваете, что мы еще маленькие, дохленькие и работать нам нельзя. А я решил твердо: буду работать. Целое лето просидеть без дела — отупеть же можно!
        — Ну подожди,  — вроде бы начала сдаваться мама,  — что ты собираешься делать?
        — Например, почту разносить! Мне полезно, другим — нужно.
        — Ну почту,  — уже совсем капитулировала мама,  — еще куда ни шло…
        И тут в квартиру кто-то позвонил.
        Артемка отпер дверь.
        На пороге стоял Коваль.
        — Добрый вечер. Не помешаю?
        — Что вы, Николай Семенович!  — обрадовалась Артемкина мама.  — Вы всегда приходите вовремя, всегда, когда нужно. Присаживайтесь.
        — Что-то произошло?
        — Семейный совет у нас. Мне нынче на Артемку путевку в лагерь не дали. Ну вот, сидим думаем, что делать, чем летом заняться…
        Коваль засмеялся:
        — И я, представляете себе, пришел из-за этого же. Думал, думал и кое-что придумал…
        — Что же?
        Артемка с матерью выжидательно посмотрели на Николая Семеновича.
        — Предлагаю тебе, Артем, поехать со мной в Раменье. В деревню.
        — Отдыхать?  — обрадовалась мама предложению Николая Семеновича.
        — Не совсем… Конечно, деревенский воздух свое дело сделает, и полезное совместится с приятным. Но главная наша цель — работа, помощь колхозу.
        — Что мы будем делать?  — поинтересовался Артемка.  — Копать картошку?
        Коваль громко рассмеялся:
        — Картошку копать еще рано! Ты подожди с картошкой. Нет, мы будем строить.
        — Строить?
        — У них там строительство большое развернулось. Животноводческие помещения, птицеферма… Рабочие позарез нужны. Я по телефону с председателем поговорил. Рады они каждому новому человеку. У меня — отпуск, у тебя каникулы. Поедем поможем колхозникам.
        — Но я никогда ничего не строил,  — растерялся Артемка.  — Не умею…
        — Научишься! Потом в жизни это пригодится. Ты вот спроси у меня, чего я не умею. Все умею! А учился так же — то случай, то нужда заставят. Не жалею. Ну так как?
        Артемка вопросительно посмотрел на маму.
        — С Николаем Семеновичем я тебя отпускаю,  — сказала она.
        — Вот и прекрасно,  — поднялся со стула Коваль.  — Завтра же и отправимся.
        — Завтра?  — всполошилась мама.
        — А чего тянуть? Раньше приедем — больше успеем сделать,  — Уже взявшись за скобу дверей, он остановился.  — Митьку еще прихватим. Чего ему все лето возле бабки сидеть? Ты как, не возражаешь?  — обратился Коваль к Артемке.
        — Не возражаю.
        — Ну и славно. Утром будь готов. Еды с собой никакой брать не надо, денег — тоже. Что-нибудь из одежды, в чем работать будешь. Ну и мелочь там… мыло, зубную щетку… Понял?
        И Коваль ушел.

        Знакомство

        Коваль стукнул в крышу кабины, заглянул к шоферу:
        — Спасибо, друг! Приехали…
        Водитель притормозил машину, и в зеленую придорожную траву полетели из кузова рюкзаки, котомки. Только небольшой ящичек с инструментом Николай Семенович не стал бросать, а осторожно передал спрыгнувшему на землю Митьке.
        Грузовик помчался по проселку дальше, а они остались у обочины дороги.
        Справа, сразу же от дороги, уходило вдаль широкое хлебное поле, слева — высокие, в пояс, травы с яркими головками цветов перемежались перелесками, хранящими тень и прохладу. Стрекотали, звенели кузнечики. Пропел совсем рядом шмель.
        — Тишина-то какая…  — тихо сказал Николай Семенович, будто остерегаясь кого-то разбудить.
        — А пахнет слышите как?  — так же тихо отозвался Артемка.
        — Это с лугов.  — Коваль перешагнул через дорогу, взял в руки колючий колосок, положил его на свою широкую жесткую ладонь, другой ладонью бережно погладил.  — Озимые нынче хорошие. Добрый хлеб будет…
        Они постояли еще немножко, потом вскинули на плечи рюкзаки и отправились гуськом еле приметной в высокой траве тропинкой через луг, через шаткий мостик над узкой в этом месте Раменкой туда, где виднелись крыши деревни. За речкой снова увидели ноле и остановились, пораженные. Огромное, широкое, оно было непривычного синего цвета.
        — Это что, сразу столько васильков?  — спросил Артемка.
        Коваль посмотрел на него, на Митьку.
        — Лен цветет…
        — Кра-си-во…  — Артемка щелкнул языком.
        — Как море,  — сказал Митька.

        У крайней избы на ошкуренном бревне сидел белобородый дед. Увидев незнакомых людей, он вытянул шею, напряженно всматриваясь.
        — Здравствуй, дед Антип! Не признал?  — приветливо поздоровался с ним Коваль.
        Дед тяжело привстал, опираясь на палку.
        — Никак, Миколай Семенович?
        — Он самый!
        — Здравствуй, Семеныч… Не признал я тебя сперва, верно. Давненько не был ты у нас… Давненько.  — Он посмотрел на Артемку с Митькой.  — А это что за молодцы?
        — Моя бригада,  — засмеялся Коваль.  — На помощь вам везу. Слышал, строите вы нынче много…
        — Верно. Много строим. А строители-то вишь какие…  — Он развел руками, засмеялся беззубым ртом.  — Какой от нас прок?
        — Здоровье как?..
        — Помаленьку!  — уселся опять на бревно дед.
        И они пошли дальше.
        Остановились возле дома с яблоней под окнами. Николай Семенович нажал щеколду, отворил калитку, и они вошли на прохладный двор. В нос ударило сыростью, сеном, парным молоком.
        На крылечке показалась пожилая женщина в цветастом переднике, в белом платке:
        — С прибытием, Николай Семенович! Здравствуйте, проходите в избу… Как хороню, что дома я оказалась… На минутку прибежала: забыла утром кур выпустить. Косеть мы начали. Травы нынче хорошие, похоже, два укоса возьмем.
        — Да, травы стоят — заглядение.
        — Вы тут располагайтесь, отдыхайте с дороги… Сейчас я вам на стол соберу…
        — Алексей-то Кузьмич в бригадах?
        — Ой, не говорите! В пять утра уехал и не обедал еще. Травы поспели, ягоды собирать надо — у нас ведь питомник большой,  — а тут еще это строительство затеяли…
        — Да вы не хлопочите, Валентина Ивановна…
        — А я и не хлопочу. Долго ля собрать-то?
        Она сновала из избы в сенцы и обратно, отодвинув заслонку, доставала из печи чугунки, крынки. На столе появились хлеб, яйца, квашеная капуста, топленое молоко, запахло щами…
        — Управляйтесь уж без меня. Ребята,  — обратилась она весело к Артемке с Митькой,  — а вы что стоите, как виноватые? Мойте руки, садитесь за стол. Николай Семеныч, вы ведь знаете, где у нас что, распоряжайтесь, а я побегу. Сене ворошить надо. Хорошо бы высушить да в копны сметать, пока вёдро стоит…
        С обедом управились быстро. Потом вымыли посуду, расставили и разложили все, куда надо, и Коваль сказал, обращаясь к Артемке и Митьке:
        — До вечера вы свободны. Знакомьтесь с деревней, с ребятами, а я пойду председателя поищу.
        Не сговариваясь, Митька с Артемкой, помчались к речке.
        У самого берега, по колено в воде, стояла, замерев, с удочкой в руках девчонка лет десяти в красном платье. Она оглянулась, заслышав топот, выдернула леску из воды, бросила на песок свою удочку-самоделку и кинулась со всех ног в деревню. Оглядываясь на бегу, девчонка что-то кричала.
        — Чего это она?  — недоуменно сказал Артемка.  — Может, нас испугалась?
        — Похоже…  — согласился Митька.
        Они скинули одежду и упали на горячий мелкий песок.
        Высоко в небе звенел жаворонок. Еле уловимый ветерок с реки шевелил волосы, чуть слышно плескалась волна о прибрежную гальку.
        — Смотри…  — прошептал вдруг Митька.
        От деревни в их сторону решительно двигалась стайка ребят. Впереди шла, что-то крича и показывая на Артемку с Митькой, девчонка в красном платье. Шествие замыкал дед Антип. Он грозно размахивал своей палкой.
        Артемка с Митькой невольно встали. Толпа ребят приближалась. Вперед выступил дед Антип. Он подошел совсем близко к Артемке с Митькой, и вдруг его подслеповатые глаза удивленно расширились. Он сказал растерянно:
        — Стойте-ка… Дак это вы, стало быть?
        Артемка с Митькой молчали.
        — В сельсовет их!  — крикнула девчонка в красном.
        — Погодите…  — дед Антип махнул рукой.  — Айда все отсюда. Это не те…
        — Как не те?
        Дед оперся на свою палку:
        — Это вы нонче с Миколаем Семенычем приехали?
        — Ну и что из этого?  — насторожился Митька.
        — А ничего. Познакомились, стало быть. Дуська вас за лагерных приняла.
        — За каких лагерных?
        — А тут,  — дед показал в сторону леса,  — недалеко лагерь пионерский…
        — Ну и что?..  — теперь вперед выступил Артемка.
        — А то!  — Из толпы вышел скуластенький мальчишка с белыми, как лен, волосами.  — Мы в парниках на пришкольном опытном участке помидоры и огурцы выращиваем, а они по ночам их веруют?
        — Ребята из пионерского лагеря?!  — поразился Артемка.  — Не может этого быть.
        — Кабы не знали — не говорили. А то они, пока из деревни к себе бегут, по дороге огурцы роняют.
        — Сроду такого не бывало,  — огорченно сказал дед Антип,  — а нонче спасу от них нету, озорничают.
        — Надо вожатым сказать.
        — Сказывали!  — В голосе деда прозвучала безнадежность,  — То же самое отвечают: «Быть того не может!» Вот наши и обозлились. А тут Дуська бежит: «Лагерные на реке!» — Дед Антип обвел свою команду строгим взглядом, нахмурил седые брови.  — Чтоб мне драки не затевать! Эти ни при чем!  — и, стукнув палкой о землю, пошел от реки.
        Деревенские ребята стояли поодаль кучкой и о чем-то переговаривались. Артемка почувствовал себя неуютно. Купаться расхотелось. И тут он вспомнил Вику. Интересно, приехали они уже на дачу или нет?
        — Слушай, Митька, может, в лагерь сходим? Ты же в нем не бывал. Посмотришь…
        — Давай сходим,  — согласился Меркулов.
        — Если сделать небольшой крюк, можно через дачу детского сада пройти.
        — А это зачем?
        — Там наши могут быть, Афонин, Брянцева с Самсоновой. Они к Ленкиным младшим сестренкам собирались приехать…
        — Ну давай сделаем крюк,  — снова согласился Меркулов.
        — Пошли!
        — Прямо сейчас, что ли?
        — А что? Потом, может, некогда будет. Да и наши на дачу ненадолго. Уехать могут.

        Шалаш у тихой заводи

        Из деревни они отправились уже знакомой дорогой. Мимо синего льняного поля, по мостику через Раменку, пестрым пахучим лугом. Вот и то место, где выпрыгнули недавно из попутного грузовика. Дальше Артемка уверенно пошел проселочной дорогой. Он знал, что не очень далеко должен быть столб с указателем-стрелкой: «Дача детского сада «Малышок».
        В тихом дрожащем воздухе стоял легкий звон. Чвикали птахи, где-то далеко куковала кукушка.
        — А хорошо в лесу, правда?  — сказал Артемка, отгоняя березовой веткой комаров.
        — Хорошо…  — отозвался Митька.
        — А ты мог бы всю жизнь в деревне жить?
        — Не знаю.  — Митька помолчал немного и добавил: — В деревне моря нет.
        — Ты в моряки решил окончательно и бесповоротно?
        — Бесповоротно. А ты кем станешь?
        — Я еще не решил… Недавно был я на машиностроительном заводе, где Коваль работает.
        Митька внимательно посмотрел на Артемку.
        — Зачем?
        — Николай Семенович позвал. В цех меня водил. В кузнечно-прессовый. Он там кузнецом работает. Ух здорово! Ты знаешь, я думал, он старый. И мама говорит, что ему уже скоро на пенсию можно, а он сильный! На ковочном молоте дает жизни! Бум-ба-бах! Бум-ба-бах! И — готово! Вот такая шестереночка!  — Артемка изобразил руками огромный круг.  — Они там башенные краны делают. Я и в сборочном был…
        Тут послышался смех, и из высокой травы выглянули Вика и Лена.
        — Здравствуйте, мальчики!
        — Вот они! Я же говорил!..  — обрадовался Артем.  — А мы как раз к вам, на дачу. И Афоня с вами?
        Лена махнула рукой.
        — Болтун Афоня! Чуть нам все не испортил. Нахвастал: «Я папе скажу, он машину даст!» А папа ему за это такой нагоняй устроил! «Машина мне дана для дела, а не для твоих развлечений!»
        — Ну и правильно.
        — Но мы-то думали, он в самом деле договорился, надеялись! Хорошо, детсадовская машина на дачу пошла. Нас и привезли.
        Артемка слушал Лену и украдкой поглядывал на Вику. Какая она сегодня… Какая-то непривычная. Открытый сарафанчик с пышной широкой сборкой по подолу, и волосы не заплетены в косички, а свободно лежат на слегка уже загоревших плечах. На голове соломенная, с широкими полями шляпа.
        — Это что у вас, ягоды?  — неожиданно спрашивает Митька.
        — Да, уже поспели!  — Вика протягивает им эмалированную кружку.  — Угощайтесь! А потом еще поищем, хотите?
        — Конечно, хотим!  — сразу же согласился Артемка.  — Где ваши ягодные полянки?
        — Мы же в лагерь идем,  — напомнил ему Митька.
        — Успеем! Да и что там сейчас делать?
        — А сам звал…
        — Давайте в лагерь завтра все вместе пойдем,  — предложила Лена.  — К ним там из милиции приехали, завтра будут рассказывать о правилах дорожного движения. И мы послушаем. Хорошо?
        — Хорошо!  — опять с ходу соглашается Артемка.
        — Да ты что!  — возражает Митька.  — Мы же приехали работать.
        — Как — работать?  — девочки удивлены.
        — Обыкновенно!  — Артемка и сам чувствует, что он слегка одурел, но ничего не может с собой поделать. Какая-то безотчетная радость распирает его. Кажется, сейчас ему все нипочем!
        — Что же вы будете делать?  — спрашивает Лена.  — Кем работать?
        — Строителями!  — отвечает Артемка так, что не поймешь, серьезно он или шутит. Лена недоумевает:
        — А разве вы умеете строить?
        — Научимся. Не боги горшки обжигают!
        Митька с интересом наблюдает за Артемкой. Таким он его еще ни разу не видел…
        Вчетвером они бредут лесом куда глаза глядят, какой-то случайной тропинкой. Тропинка петляет, извивается, раздваиваетея и вновь сливается в одну тропу, то узкую, то широкую.
        Внезапно Митька останавливается, слушает:
        — Тут где-то озеро близко…
        — В этих местах озер нет.
        — Значит, речка,  — не сдается Меркулов.
        — Да с чего ты взял?
        — Недалеко утка кричала…  — И Митька берет круто влево.
        Все пошли за ним, споря меж собой, может быть в этом месте река или нет.
        — Мы же Раменку перешли, как из деревни выходили! А потом она уходит вправо,  — убеждает Митьку Артемка.
        — Значит, где-то после этого Раменка повернула влево,  — сопротивляется Митька.
        — Не может быть. Лагерь разбит на реке, а он вон где!
        — Ну, может, это не река, а старица.
        — Да нет здесь ни озер, ни стариц!
        — Посмотрим…
        Тропинка нырнула в густой березнячок, вынырнула с другой стороны, взбежала на взгорок, поросший мать-и-мачехой, и круто скатилась к воде…
        Ребята замерли, зачарованные. Тихая водная гладь, то ли старицы, то ли неведомого им до этой минуты озерка, отражала глубокое, с легкими облаками небо и зелень прибрежных кустарников. Стояла такая тишина, что когда в воду шлепнулась лягушка, а может, просто свалился камушек, все вздрогнули. Потом громко крякнула утка.
        — Вот ее-то я и услышал…  — прошептал Митька.
        И вдруг Вика испуганно отступила назад.
        — Тут кто-то живет… Смотрите!..
        У самой воды, в густых зарослях, был сооружен шалаш.
        Митька первый сделал в его сторону несколько осторожных шагов. За ним, стараясь ступать бесшумно, крался Артемка. Когда до шалаша оставалось совсем немного, мальчики заметили следы от костра…
        Вдруг Митька решительно шагнул вперед и заглянул в шалаш.
        — Идите сюда, здесь никого нет,  — негромко позвал он. Но девочки не тронулись с места.
        К Митьке подошел Артемка:
        — Как ты думаешь, чей это?
        — Не знаю. Но человек тут был недавно. Зола в костре теплая.
        Шалаш из березовых веток искусно маскировал маленькую палатку, натянутую где на колья, где на металлические распорки. Возле костровища валялись пустые консервные банки, бумага, огрызки огурцов, яичная скорлупа. На сучьях висело старое сплюснутое ведро, на пеньке стоял покрытый копотью котелок.
        Вдруг Митька нагнулся и, схватив какой-то небольшой предмет, сунул его себе в карман.
        — Что это?  — поинтересовался Артемка.
        — Так, ничего…
        — Уйдем отсюда…  — попросила Лена.  — Мне к сестренкам нора. Сон-час, наверно, уже кончился. И вообще… неприятно здесь.
        — А я знаю, чей это шалаш! Какого-нибудь охотника!  — высказала на обратном пути предположение Вика.
        — Или рыбака,  — поддержала ее Лена.  — Правда?..
        Мальчики молчали.
        Артемке казалось, что Митька чем-то взволнован. Чем? Может, к шалашу это вовсе не имеет отношения?.. Может, это совсем из-за чего-то другого? Из-за чего? И что подобрал и положил себе в карман Митька у тихой заводи? Или это Артемке показалось?..
        Вечером в избе было шумно.
        Председатель колхоза Алексей Кузьмич и Николай Семенович то говорили о колхозных делах, то вспоминали фронтовых товарищей, то опять возвращались к сенокосу, к нуждам строительства.
        — С каменщиками еще куда ни шло, стены возведем. Слесарей не найти!  — сокрушался председатель.  — А без автопоилок какой же коровник!
        — Сделаем, сделаем автопоилки,  — успокаивал его Коваль,  — Вот завтра с утра и приступим. Только бы материал был.
        — Это все как раз есть, раздобыли!  — Председатель недоверчиво, словно прицениваясь, смотрел на Митьку, на Артемку, вздыхал: — Уж больно молоды твои помощники. Да и мало вас…
        — Нас мало, но мы в тельняшках!  — озорно подмигнул мальчикам Коваль,  — Так, Митя?  — И повернулся к председателю,  — Ты, Кузьмич, не беспокойся. Все будет, как надо, все путем.
        — Спать где будете, слесари?  — шутливо спросила после ужина Валентина Ивановна.  — Можно в избе, можно в чулане — там прохладнее, а то и на сеновале.
        — На сеновале!  — разом крикнули Артемка с Митькой.
        — А мне, если можно, в чулане,  — попросил Коваль.
        — Отчего же не можно? Можно! Места у нас много.  — И Валентина Ивановна ушла устраивать постели.
        Артемка набрался духу:
        — Мы сегодня в лесу какой-то шалаш видели.
        Митька почему-то посмотрел на него осуждающе.
        Алексей Кузьмич не удивился.
        — Шалаш? Это сейчас не диво. Можете целый город из шалашей встретить — сенокос!
        «Вон что!  — подумал разочарованно Артемка.  — Как же мне это сразу в голову не пришло? Шалаши строят для себя косари!»

        Артемка идет по следу

        Никогда еще Артемка не спал на сеновале! Воздух какой!..
        В городской квартире, даже если на дворе лето и распахнуты все окна, все равно не дышится так хорошо! А от сена, на котором он лежит рядом с Митькой, аромат — и передать невозможно какой. Конечно, ведь в сене столько разных луговых трав. Тут тебе и ромашка, и колокольчик…
        Но и непривычно. Шуршит под тобой все от каждого движения, а где-то рядом, за бревенчатой стеной жует жвачку и шумно вздыхает о чем-то корова. Не спится ей чего-то. Как и Артемке. А вот Митька — удивительный человек!  — как бухнулся, так сразу словно провалился. Заснул. Даже на Артемкин оклик не отозвался. Вот это сон!
        Артемка лежит с открытыми глазами, ловит ухом ночные звуки, думает…
        Вот близко от дома кто-то проехал на телеге, грохоча го ли пустым ведром, то ли еще чем. Вот где-то далеко, может, на самом краю деревни, засмеялась громко женщина, потом тявкнула собака, ей отозвалась другая, третья… Тоже чего-то не спят.
        А Митька спит.
        Все-таки что же он за человек? Вроде бы и неплохой. А с другой стороны… На рынке какими-то загадочными ягодами торгует. А сегодня у шалаша? Ведь он точно поднял что-то с земли и спрятал в карман. А сделал вид, что ничего такого не было. Но Артемка же видел! Потом, когда в деревню возвращались, Митька все время осторожно озирался по сторонам. Кого он высматривал? Он же в этих местах впервые, тут у него не может быть никаких знакомых. Странно все это, очень странно…
        Опять гавкнула собака. На кого это она? Наверно, во сне. Ведь теперь уж все спят. И люди, и коровы… Тишина… А кругом — зеленый луг с цветами и… Вика! В широкополой соломенной шляпе, в сарафане с оборкой. Откуда тут Вика? А-а, она собирает землянику! Вика протягивает Артемке ладонь, на ладони ягоды. Крупные алые…
        Вдвоем они идут извилистой тропинкой, хитроумно и путанно бегущей к заводи, на берегу которой стоит шалаш… Артемке почему-то вдруг становится страшно от предчувствия беды. Ему кажется, что кто-то, очень опасный, вот-вот появится из густой чащобы…
        И в самом деле послышался шорох. Артемка отважно шагнул вперед, заслонил собой Вику и хотел закричать, позвать на помощь, но крик не получился! Артемка напряг все силы, закричал и… проснулся.
        Он открыл глаза и несколько секунд ничего не мог понять: ни луга, ни Вики. Где он? Тишина, тьма, маленький кусочек черного неба, а на нем дрожащая капля звезды… Но шорох из чащобы повторился! Артемка окончательно сбросил сон. «Какая чащоба! Чащоба приснилась». Он напряженно прислушался к ночи. Так и есть! По лестнице, прислоненной к амбару, кто-то осторожно лезет на сеновал!..
        Стараясь не шуршать сеном, Артемка протянул руку, чтобы тихонько разбудить Митьку. Рука натолкнулась на пустоту. Митьки не было. Тогда Артемка осторожно привстал, подтянулся к краю лаза, глянул вниз. Митька, бесшумно, как тень, спускался по лестнице на землю. Легко, по-кошачьи пройдя двор, он беззвучно отворил калитку и выскользнул на улицу. «Значит, Митька вовсе не спал, а только притворялся! Ждал, чтобы я скорей заснул!  — догадался Артемка.  — Зачем? Что он задумал?..»
        Артемка тоже, стараясь предупредить каждый шорох, спустился с сеновала и, крадучись, пошел следом за Митькой…
        Держась на расстоянии от Меркулова, Артемка миновал льняное поле, мостик через Раменку, вышел на проселок. И вдруг все понял: Митька идет к шалашу! Конечно, построили его никакие не колхозники, убирающие сено. Если бы это было так, трава около шалаша и вокруг была бы скошена. Нет, там живет кто-то другой, тот, что по ночам ворует в деревне огурцы. Он прячется от людей, и Митька знает, кто это.
        Огромная лунища неожиданно вывалилась из тучи, осветила дорогу, и Артемка в страхе замер, прижался к стволу дерева. Но Митька шел не оглядываясь. Свернув с проселка, он часто ошибался, путал тропинки, но, видимо, запомнив основное направление, упрямо шел вперед.
        Запах воды, прохладу Артемка почувствовал внезапно… Значит, где-то близко… Пришли…
        Митькина фигура исчезла из глаз, скрылась в кустарнике, но теперь Артемка и сам уже знал дорогу к шалашу, не собьется! Только бы не выдать себя…
        Чем ближе было к цели, тем осторожнее шел Артемка, чувствуя, как в душе постепенно появляется страх. Вот и то место, где тропинка ныряет в березнячок, а из него круто взбегает на взгорок, поросший мать-и-мачехой. Там и шалаш… Может, затаиться пока здесь, в березнячке, не подходить к шалашу близко?..
        Надоедали комары. Они занудливо звенели над самым ухом, лезли в нос, за ворот, кусали сквозь рубашку. Вдруг Артемка услышал чьи-то знакомые голоса. В ночной тишине казалось, что говорят совсем рядом. Забыв о комарах, стараясь не обращать на них внимания, Артемка осторожно раздвинул ветки березок-малолеток и застыл, неподвижный, ошеломленный: на взгорке, поросшем мать-и-мачехой, на фоне лунного в звездах неба он увидел двоих: Митьку и женщину с распущенными до плеч волосами, в широких брюках… Он сразу ее узнал! Это она, та ночная гостья, «Харри», которая выпрыгнула из квартиры Кондратьевны! И снова, как тогда, в ту ночь, Артемка почувствовал, что не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, не в силах даже закричать…
        — Последний раз тебе говорю: отдай киноаппарат! Отдай, хуже будет!  — горячился Митька.
        — А ты докажи, что его взял я!  — зло крикнула женщина голосом… Акулы.
        — Я докажу! Ты не волнуйся, докажу!
        — А сам не погоришь?
        — И пусть погорю! Но аппарат ребятам верну.
        — Тебе, видать, за решеткой хочется посидеть? Или надеешься сухим из воды выйти?
        — И посижу за решеткой! Не твоя печаль. А аппарат ребятам верну!  — упрямо твердил свое Митька.
        — Ты дурак!  — заорал Акула.  — Дурак! Мне за него кучу денег отвалят, я тебе сколько хочешь дам! Поедешь к своему Карскому морю, к своим белым медведям! Обещал и дам!
        — Не нужны мне твои деньги! Подавись ты ими… ворюга! А к морю я и без твоих хлопот уеду, пешком уйду!
        — А-а… Ворюга!.. А кто на стреме стоял, когда я аппарат уводил, не ты?
        «На стреме?  — пронеслось в Артемкиной голове.  — Так вот он тот, третий!..»
        — Ну я, я стоял!  — тоже закричал Митька.  — И я не отказываюсь, я где хочешь это скажу, а ты мне сейчас же отдай аппарат! Слышишь, отдай!
        — Да ты не кричи, тише!  — в голосе Акулы вдруг промелькнула угроза,  — Тише! Мы ж свои люди, разберемся… Иди, иди домой, завтра поговорим.
        Но Митька не отступал:
        — Отдай кинокамеру!
        В руках у Пашки появилась палка. Он занес ее над головой, замахнулся…
        — Не смей, Акула!  — не помня себя, закричал Артемка. На какую-то долю секунды двое на пригорке замерли, а потом Пашка резко бросился в темноту, в лесные заросли, и оттуда долго слышался удаляющийся хруст веток.
        — Артем, ты?  — ничуть не удивившись, спросил Митька.
        — Я…
        — Удрал он. Спугнули. Теперь не придет больше. Вот досада!
        — Зачем же ты так… Один ночью… Пашка убить может.
        — Я думал, он испугается, так отдаст… Я давно хотел, да не знал, где Акула прячется. Позавчера в городе Степку рыжего увидел. Вы втроем стояли…
        — У гастронома?
        — Да. Я за рыжим потом следил… Думал, приведет он меня к Пашке. Не вышло… Боялся, что так и не встречу больше этого гада.
        — А как узнал, где Акула скрывается?
        — Сегодня, когда мы днем сюда приходили, я ножик перочинный нашел… Он Пашкин. Зеленый такой, приметный. Тоже небось где-нибудь стибрил…
        — Зеленый?  — радостно закричал Артемка.  — Перламутровый?
        — Перламутровый…
        — Это мой… Мама мне его на Новый год подарила, а Пашка забрал и не отдал.
        Митька полез в карман.
        — На, держи свой нож.  — Он обернулся туда, где скрылся Пантюхин.  — Думает, я испугался, молчать стану. Раз добром не отдает — не стану молчать! Это же он огурцы из теплиц ворует, а думают на ребят из лагеря!
        — А ты что же… знал про кинокамеру?  — удивленно протянул Артемка.
        — Знал.  — Меркулов помолчал немного.  — Я даже возле школы стоял, когда Акула в окно лез. Только не виноват я, Артемка. Честное слово. Я не хотел. Акула мне столько наплел. Денег пообещал. А мне деньги очень нужны. Очень! А когда услышал, что стекло зазвенело, догадался и свистнул, чтобы Пашку напугать. Хотя опасности никакой и не было. Да только он успел…
        — Митька, а ведь Акула может скрыться, он же знает, что ему будет за кинокамеру.
        — Слушай!  — вдруг прервал Митька Артемку.  — Девочки говорили, что в пионерский лагерь из милиции приехали, о правилах дорожных рассказывать будут…
        — Ну и что?
        — Так из милиции же! Надо им срочно сообщить. Самим нам Акулу не поймать! Пошли в лагерь.
        — Прямо сейчас, ночью?
        — Конечно! Вот только жаль, не поверят, что не виноват я. А я, честное слово, не знал!
        — Поверят. Нас двое, а Пашка один.
        — Как — двое?..
        — Да я ведь тоже… Я тоже был там, возле школы…
        Митька неожиданно засмеялся:
        — А ты знаешь, я это подозревал! А потом решил, что мне показалось.
        — Ты мне, между прочим, тоже странным казался.  — Голос Артемки звучал глухо.  — А в милицию идти надо. Кинокамера — это еще не все.
        — А что еще?
        — Ясно, что Акула — вор. К Степаниде-то ночью в квартиру он залез.
        — Ты почем знаешь?
        — А я не спал, видел… Но понял все это только сегодня. И вообще,  — вдруг горько произнес Артемка.  — Я почему-то ужасно глупый!
        Сторож, освещая тропинку фонариком-жучком, проводил их к маленькой легкой дачке:
        — Вот здесь вожатые наши живут, и те, что из милиции, у них ночуют. Стучите.
        Митька привстал на цыпочки, осторожно постучал пальцем по стеклу. Тотчас же с той стороны отдернулась марлевая занавеска, показалось заспанное женское лицо.
        — Извините…  — начал Митька,  — у вас тут работники милиции…
        В комнате вспыхнул свет, и через минуту на крыльцо вышла девушка.
        — Что случилось?  — спросила она, запахивая длинный халат.
        — Варя!  — закричал обрадованно Артемка.
        — Скворцов?
        — Варя, у нас ЧП!  — Артемка опять не знал, как рассказать, чтобы было и кратко, и обо всем.  — Помните, я приходил насчет Пантюхиной…
        — Войдите в комнату,  — предложила Варя.  — А я сейчас…
        Мальчики вошли.
        Вскоре Варя вернулась в сопровождении младшего лейтенанта.
        — О-о!  — закричал он с порога.  — Старый знакомый! Что у тебя за привычка, Скворцов, по ночам бегать? Спать не даешь!
        — Товарищ Глушко! Здравствуйте…  — Артемка счастливо улыбнулся,  — А это,  — он показал на Митьку,  — дружок мой. Меркулов Дмитрий.
        — Что стряслось-то?  — протягивая Митьке руку, весело спрашивал Глушко у Артемки,  — Опять фантастику читал? Новая Харри привиделась?
        — Здесь она! То есть он… Задержать его надо…  — бестолково объяснялся Артемка.  — А то опять скроется. А уж мы вам потом с Митькой все начистоту!
        Глушко сразу посерьезнел.
        — Где он?
        — В шалаше. Тут заводь есть недалеко…
        — Ну что ж, ведите.

        Монтажники и слесари

        Над самым ухом оглушительно загорланил петух. Загорланил так, словно его режут.
        — Ну чего ты?  — сердито буркнул Артемка и окончательно проснулся.
        Сквозь узкие щели сеновала сочилось розовое утреннее солнце.
        Артемка вскочил.
        — Митька, вставай! Проспали мы!
        В избе Валентина Ивановна заканчивала дела по хозяйству.
        — А-а, работнички пожаловали! Доброе утро! Как спалось на новом месте?
        — Спасибо, хорошо,  — ответил Артемка.  — А Николай Семенович где?
        — Николай Семенович давно к коровнику ушел. Заглянул на сеновал — больно вы сладко спали. Не велел будить, пока сами не проснетесь.
        — А где коровник?  — забеспокоился Митька.  — Как к нему пройти?
        — Сначала за стол. Позавтракайте, а потом уж работать,  — заявила строго Валентина Ивановна,  — без завтрака не отпущу. Голодный человек не работник.
        Пришлось позавтракать.
        Они ели соленые грибы со сметаной, обжигались вареной рассыпчатой картошкой, запивали ее молоком, в котором плавали толстые жирные пенки, потом Валентина Ивановна налила им по чашке коричневого душистого чая из самовара и поставила на стол блюдо с ватрушками. Но тут Митька встал и сказал:
        — Спасибо, больше не могу.
        Артемка тоже поднялся.
        Они вышли на улицу, и Валентина Ивановна показала рукой вдоль домов.
        — Пойдете во-он туда! Через всю деревню. Все прямо и прямо. А там увидите — строят.
        Мальчики отправились. Они шли в сторону, противоположную той, куда бегали ночью. В одном месте, не сговариваясь, оглянулись: как-то там дела у Глушко с Варей?.. Вчера младший лейтенант на полпути к деревне внимательно выслушал, где находится шалаш, как до него добраться, и приказал ребятам возвращаться домой. Не хотелось, конечно, уходить, но что поделаешь, приказ есть приказ.
        Деревенская улица, как и вчера, выглядела пустынной. Сенокос — горячая пора, все, кто может работать косой, вилами, граблями,  — в поле. Только малые ребятишки да собаки весело гоняются друг за другом.
        От крайней избы начинался пологий подъем. Пройдя еще метров двести, мальчишки увидели водонапорную башню, а чуть вправо от нее — длинное помещение из серого кирпича. Возле него кипела работа. Звенели пилы, стучали молотки. На коровнике сооружалась крыша.
        — Артем! Дмитрий! Я здесь!
        Ребята увидели перепачканного ржавчиной Коваля, прибавили шаг.
        — Доброе утро, Николай Семенович!
        — Доброе! Выспались?
        — Выспались.
        — Ну и прекрасно. Значит, за работу. Я уже тут кое-что сделал, пошли за мной. Работать будем внутри помещения. Сейчас все объясню…
        Сначала было странно: голые серые стены, под ногами — земля, над головой — небо, перегороженное на клетки деревянными стропилами. Но Коваль начал объяснять задание, и ребята перестали глазеть по сторонам.
        — Вдоль стен внутри коровника пойдут водопроводные трубы. От этих труб — короткие ответвления. На конце такого ответвления будет находиться лоток, из которого корова будет пить воду. Все это должны сделать мы с вами. Теперь смотрите,  — Коваль взял два коротких отрезка трубы.  — Можно их соединить, если потребуется?
        — Можно,  — сказал Митька.  — Есть такая специальная… забыл, как называется…
        — Муфта,  — подсказал Коваль.  — Вот она.  — Он протянул ребятам короткий металлический цилиндр. Полый, с резьбой на концах,  — Находим муфту нужного диаметра и соединяем две короткие трубы в одну длинную.
        — И все?  — обрадовался Артемка.
        — Нет, не все,  — Коваль улыбнулся.  — Быстрый ты очень. Нам-то ведь надо, чтобы от этой длинной трубы пошло ответвление в сторону. Как быть?
        Мальчики молчали, озадаченные. Наконец Артемка робко предложил:
        — Проделать в муфте дырку.
        Коваль захохотал.
        — Не угадал, Артем. Тогда мы соединяем трубы тройником! Вот он.  — И Николай Семенович показал остроумное приспособление с тремя отверстиями. Это была как бы та же муфта, но по центру у нее был еще один выход и тоже с резьбой.
        — Здорово!
        — Ну вот теперь и начнем,  — объявил Коваль,  — Вдоль стены мы должны уложить трубу, от которой в сторону через одинаковое расстояние пойдут сто коротких отростков. Понятно?
        — Понятно.
        — Работать серьезно, добросовестно. Это не игра.
        — Да что мы, маленькие?..
        — Чтобы в местах соединения труб дело было надежно,  — подсказывал Коваль,  — существуют всякие хитрости. Вот одна из них: сюда, где резьба,  — Николай Семенович начал показывать,  — кладем паклю. Немного. А паклю перед этим смажем суриком, специальной краской. Тогда труба не потечет. Ну, начали! Если что непонятно, трудно, сами ничего не изобретайте. Лучше лишний раз спросите.
        Мальчики принялись за дело. Рассортировали трубы по длине, чтобы можно было сразу отыскать нужную, в одно место сложили муфты, в другое — тройники. Пакля с суриком тоже была под рукой.
        — Я-то думал, это трудно,  — поделился с Митькой своими мыслями Артемка,  — а тут — пара пустяков!
        Он смочил паклю суриком, намотал ее на конец трубы и начал надевать муфту. Не лезет!
        Артемка давил паклю вместе с резьбой руками, втискивал трубу в муфту — бесполезно! Стало жарко, взмокла спина, а муфте хоть бы что! Не лезет!
        — Очень много пакли ты намотал, Артем,  — подсказал Николай Семенович,  — отбавь.
        Артемка отбавил — вошла! Вошла труба! Зажав муфту в кулак, Артемка навинчивал ее изо всех сил, чтоб крепко было, надежно!
        — Когда рукой завинчивать уже трудно, надо ключом.  — Коваль протянул Артемке газовый ключ.
        С ключом дело пошло и вовсе весело. Муфта закрепилась намертво! Теперь надо было и к другому ее концу подсоединить трубу!
        Артемка метнул взгляд на Митьку. Перепачканный ржавчиной, суриком, он, видно, тоже не очень-то легко осваивал слесарное дело. Сидя верхом на трубе и зажав ее между коленями, Митька навинчивал с помощью ключа тройник. Митькины волосы прилипли к потному лбу. Он вытер его тыльной стороной ладони и вдруг, улыбнувшись, пропел:
        Идет работа наша весело,
        И сожалений горьких нет.
        А мы, монтажники и слесари,
        Шлем из коровника привет!

        Когда солнце поднялось высоко и стало припекать спины, Коваль объявил перерыв. Все трое вышли на лужайку и с удовольствием растянулись в траве.
        — Ну, как самочувствие, работнички?  — засмеялся Николай Семенович.  — Может, домой поедете? Руки небось болят?
        — Вы что, думаете, мы никогда физическим трудом не занимались?  — как-то очень по-взрослому сказал Митька.  — Занимались. Не знаю, как Артемка, а мне приходилось.
        — Что же ты делал?  — поинтересовался Коваль.
        — Всякое…  — ответил Митька, явно не желая пускаться в подробности.  — Север — край суровый, белоручек не любит.
        — Ну что ж, это хорошо. В таком случае уж на тебя-то я всегда смогу положиться.  — Николай Семенович развязал узелок с пирожками.  — Пополняйте сгоревшие калории. Тетя Валя напекла.
        Хрустнув поджаристой корочкой, Коваль как бы вскользь спросил:
        — Ты, Митя, позавчера в городе у гастронома, похоже, ждал кого-то?
        Митька замер:
        — Видели, что ли?
        — Да, заметил,  — невозмутимо отозвался Николай Семенович.  — Дождался?
        — Нет, не дождался.
        — Разговор какой-нибудь важный? Может, зря уехал из города?
        — Ничего, разговор от нас не уйдет,  — со значением ответил Митька.
        Опершись на локти, положив подбородок на ладони, Артемка, прислушиваясь к беседе Коваля и Митьки, глядел вдаль сквозь качающиеся травинки. Деревня отсюда просматривалась хорошо. Вон носится по улице беззаботная мелюзга. А вот и та девчонка в красном платье, что подняла вчера панику у реки. Кому-то погрозил своей палкой дед Антип. Из калитки дома под старой искривленной березой вышла какая-то женщина, повязанная платком, с корзиной в руках. «Наверно, на речку белье полоскать…» — подумал Артемка. Но женщина уверенно отправилась на другой край деревни, туда, к синему полю. Что-то было знакомое в ее походке, в том, как держала она тяжелую корзину…
        — Митька!  — невольно вскрикнул Артемка.  — Гляди — Кондратьевна!
        Вытянув шею, Митька напряженно всматривался.
        — Странно… Что она тут делает? Мне сказала, что поехала к родственникам в деревню.
        — Все правильно,  — вмешался Коваль.  — Деревня — Раменье. Родственники, вернее, родственница — Пантюхина Клавдия. Пашкина мать — сестра Кондратьевны.
        — Так Пашка из этой деревни?
        — Из этой.
        — Почему же тогда он у бабки жил?  — спрашивал Митька.
        — Потому что сестры Пантюхины, как теперь говорят, делают бизнес. Кондратьевна приедет, по дворам пройдет, скупит по дешевке у кого что можно: яйца, птицу, ранние овощи — и в город, на базар! Перепродавать. А Пашка у нее первый помощник. И грузчик, и кассир, а когда надо, и сироту для жалостливых разыграет.
        — Я видел, как бабка Степанида однажды садовой земляникой торговала…  — начал было Артемка, но вдруг замолчал, увидев, как лицо и уши Митьки залил густой багрянец.
        — Земляникой?  — переспросил Коваль.
        — Да, садовой,  — подтвердил Артемка.
        — Интересно… Клавдия-то, сестра ее, колхозный плодово-ягодный питомник сторожит…
        — Воруют, значит?  — встрепенулся Артемка.
        — Мне давно казалось, что эти ягоды…  — не договорил Митька.  — Милиционеров бабка всегда очень боится. Как увидит на базаре, что милиционер подходит, так убегает сразу, а меня учит: если спросит, скажи, что ягоды из собственного сада.
        — Ишь ты…
        — А то еще начнет причитать, что сироту кормит-одевает, показывает на меня всем. Противно…
        — Зачем же ты с ней на базар ходил?  — начал горячиться Артемка.
        — Я всего несколько раз. Потом бросил. Денег она обещала дать, как наторгует. А мне очень деньги нужны. Очень…
        — Зачем?  — спросил негромко Коваль.
        Митька помолчал, сорвал былинку, пожевал ее.
        — Понимаете…  — И так же, как тогда, на диване, Артемка увидел, как побледнело Митькино лицо и на переносице проступили веснушки.  — Понимаете… Родители мои рыбаками были. Они на сейнерах ходили в море. А однажды был шторм. Страшный… И два сейнера не вернулись на базу. Мы неделю с берега не уходили. Ждали…  — Лицо Митьки дернулось.
        Артемка почувствовал, как к горлу внезапно подкатил какой-то ком, его невозможно было проглотить.
        Николай Семенович тихонько дотронулся до Митькиного плеча:
        — Ну что ты, что ты, Митя… Извини меня, старого, я не знал… Кондратьевна все плачется: свалился сирота на мою голову, выкручивайся, как знаешь…
        — Пусть она не врет!  — сквозь слезы крикнул Митька.  — Выкручивайся! Ей государство на меня деньги платит,  — я же знаю!  — а она пьет… Мне сказала: «Ни копейки нет. Наторгуем — дам»…
        — Тебе деньги-то зачем?
        Митька долго молчал, всхлипывая, потом, как-то трудно выговаривая слова, ответил:
        — Я недавно в газете прочитал… В Мурманске одна рыболовецкая бригада хорошо работает. А бригадиром — Б. Меркулов. Отец плавал отлично. Вдруг выплыл…
        — Да ты что, Митя!  — горячо заговорил Коваль.  — Да неужели бы он тебя не разыскал? Разыскал бы, непременно!
        — Нет, я съезжу туда.
        — Ну зачем же непременно ехать? Для начала ведь можно и письмо написать.
        — Нет,  — твердо сказал Митька.  — Я поеду. Так вернее.
        — Ладно,  — согласился Коваль.  — Съездим с тобой вместе. Вот работу в коровнике закончим и поедем. Одному нельзя. Дорога дальняя…
        — А как же…  — растерялся Меркулов.  — Вам же на завод надо.
        — Ничего, дело серьезное, думаю, что отпустят. Мы же недолго.
        — Конечно! Только увидим — и вы сразу же обратно.
        — Я?  — поднял брови Коваль.  — А ты?
        — Я у моря останусь,  — сказал Митька.  — Я должен быть там, а не у бабки Степаниды.
        — Ты, выходит, моряком-то хочешь стать не с бухты-барахты,  — одобрительно проговорил Николай Семенович.  — В конце концов не произойдет трагедии, если по каким-то причинам ты моряком не станешь. Но то, что у тебя есть большая мечта, благородная цель в жизни,  — это прекрасно. Такой человек верный, надежный. Такой с пути не собьется.
        Митька собрал на лбу у переносицы складки. Жестко произнес:
        — Нет, моя мечта сбудется. Обязательно.
        И вновь они с помощью муфт соединяли трубы, делали отводы, орудовали газовым ключом, все увереннее держа его в руках.
        Где-то часам к четырем у Митьки и Артемки начали саднить ладони, заныли плечи, и тут Николай Семенович сказал:
        — Шабаш! Вторая половина дня у вас свободна. Распоряжайтесь ею, как хотите.
        — Купаться!  — крикнул Артемка, и мальчики помчались к реке.
        Прицепив на трубу фонарь «летучая мышь», Коваль работал до глубокой ночи.

        «Кварц-4»

        Дня через три во время ужина в избу громко постучали, и в дверях появился младший лейтенант Глушко…
        — Мир дому сему!  — сказал он, застыв у порога.
        — Добро пожаловать,  — негромко проговорила Валентина Ивановна и растерянно обвела взглядом всех сидящих за столом.  — Милости просим отужинать с нами.
        — С удовольствием бы, но некогда. Служба!  — засмеялся младший лейтенант.
        Председатель вышел из-за стола.
        — Случилось что?
        — Да так… Кое-что… Мне бы ненадолго ваших пареньков.
        Теперь отодвинул свою тарелку Коваль.
        — Артема и Дмитрия?
        — Да.
        — А… Куда вы их?
        — Недалеко. Да вы не волнуйтесь. Это мои помощники. Мы тут в один дом сходим, мне консультация ребят потребуется.
        — A-a…  — отлегло от сердца у Коваля.  — Ну что ж, тогда забирайте их.
        Вечер был прохладный. Над рекой, над заречным лугом бродил белесый туман.
        — Шлыковых знаете?  — спросил у мальчиков Глушко, плотно прикрыв за собой калитку.
        Артемка с Митькой недоуменно посмотрели друг на друга.
        — Нет, не знаем.
        — У них еще парень есть. Рыжий такой…
        — Рыжий!  — вдруг догадался Артемка.
        — Ну…
        — Степаном зовут?
        — Степаном.
        — Знаем!
        — Вот к ним и пойдем.
        — Зачем?
        — Увидите! Нам сюда…
        Они свернули в проулок, миновали заросли репейника, колодец-журавль и поднялись на крыльцо дома с белыми кружевными наличниками.
        В избе было много народу. Но все сидели почему-то пришибленные, молчаливые, будто кто-то в этом доме умер. Одна женщина плакала, уткнувшись в передник. Мужчина, усталый, небритый, опустил голову, уронил на стол сильные жилистые руки. На этом же столе лежала…
        У Артемки вдруг перехватило дыхание.
        — Вот она!..  — закричал он.  — Вот она наша кинокамера… «Кварц-4»!
        — Узнал?  — Мальчики только сейчас заметили в избе Варю.  — Не ошибся?
        — Мы бы ее из тысячи узнали,  — вмешался Митька.  — Вот и ремешок… Его Женька Мельник приделал. Сначала был узенький, а он свой, широкий, приделал, чтоб на плече удобно было носить…
        И только тут он увидел, что в углу, прижавшись к русской печке, замер бледный, перепуганный Степан.
        — Ирод, ирод проклятый!  — закричала женщина, которая перед этим плакала, уткнувшись в передник.
        — Рассказывай, стервец, где аппарат взял?  — ударил по столешнице кулаком небритый мужчина.
        — Я не брал… Я ничего не знаю…  — заревел Степан. И оттого, что этот большущий парень так откровенно трусил, Артемке стало противно.  — Пашка Пантюхин сказал: подержи у себя. Ну я и спрятал!..
        — Ирод, ирод проклятый!  — опять крикнула женщина.
        Глушко подошел к столу, положил на него исписанные листки.
        — Ну ладно. Пока все ясно. Хватит. Распишитесь вот тут,  — сказал он небритому мужчине.
        Тот расписался.
        — И вы,  — Глушко жестом подозвал к себе Артемку с Митькой,  — распишитесь, что опознали кинокамеру. Об остальном поговорим позже, в городе.
        Мальчики расписались тоже.
        Потом к столу подходили еще люди. Пряча друг от друга глаза, молча ставили в конце исписанного листка свои фамилии, расходились.
        — А Пашку поймали?  — не удержавшись, шепнул Артемка.
        Младший лейтенант легонько щелкнул его пальцем по носу:
        — Много будешь знать — скоро состаришься!
        Ребята вышли на улицу. Уже стемнело.
        У ворот председательского дома их ждал Коваль. Едва завидев мальчиков, он шагнул им навстречу.
        — Ну что?
        — Все в порядке,  — успокоил его Митька,  — можно ложиться спать.

        Из дневника Артема Скворцова
        Запись шестая

        Нынче у меня выдающиеся каникулы! Я стал рабочим человеком. Я получил первую в жизни зарплату! И какую! Но начну все по порядку.
        В самом конце учебного года влип я, как дурак, в одну препаршивую историю. Еще хорошо, что есть на свете такие люди, как наш сосед Коваль Николай Семенович.
        После экзаменов он увез меня в деревню. Там у него знакомый председатель — фронтовой друг.
        Ну и мы — доложу вам — там поработали! Пока бригада строила коровник, мы внутри его прокладывали водопровод для автопоилок. Главное, конечно, делал Коваль. Мы только узлы собирали. Где две трубы соединить, где от них отвод сделать. Но это тоже не футбол гонять! Сначала у нас с Митькой с ладоней кожа сходила. А потом задубела, как на пятках. В руках такая вдруг силища появилась — я те дам! Работали как черти! (Ели после этого тоже ничего! Думаю, что у Валентины Ивановны в ее погребе теперь просторно.) И вдруг обнаружилось, что у Николая Семеновича отпуск на заводе кончается, а автопоилка не готова.
        Стали выходить на работу пораньше, увеличили свой рабочий день. Хотя Ковалю увеличивать вроде уже и так некуда было. Он уходил в коровник на рассвете и возвращался поздно.
        И все-таки не успели! Самую малость! Но Николай Семенович сказал, что бросать работу не доведенной до конца — последнее дело. Нам уж и самим с Митькой жалко было кинуть все — столько труда положили. Да и любопытно — что же из всего этого получится? И Коваль нашел выход. Он давал нам задание и уезжал в город.
        Вернувшись в пятницу вечером, работал с нами субботу и воскресенье, а потом уезжал снова.
        И вот наступил день, когда мы закрепили последний винт, закрутили последнюю гайку!
        Пришел сам председатель Алексей Кузьмич и с ним члены правления колхоза. Пришли принимать нашу работу. Я даже на экзаменах в школе так не волновался! Честное слово. Все чудилось: вот что-нибудь случится, вот что-нибудь развалится…
        Включили для пробы воду. В трубах зафырчало, зазвенело, забулькало. Но ни одна капля не просочилась. Муфточки везде закручены будь здоров! Коваль посмотрел на нас с Митькой и весело засмеялся: «Сразу видно, кто работал!» А как же, конечно! Фирма веников не вяжет! А если вяжет, то со знаком качества! Не халтурим!
        У каждого отвода — это где тройник поставлен — на конце прикреплен специальный лоток. Корова к нему подойдет, мордой в лоток бух!  — там появится вода. Напьется корова, морду в сторону — не хочу, мол, больше, напилась,  — вода бежать перестанет. Вот так! Называется автопоилка.
        Все остались ужасно довольны. Головами качали, языками щелкали, а потом столько нам всяких слов хороших наговорили — мама за всю мою жизнь столько мне не сказала!
        Приглашали будущим летом в деревню: «Приезжайте просто так, отдыхать, мы вам будем всегда рады, вы теперь наши…»
        Уж очень такое приятно было слушать.
        После обеда Коваль ушел в правление и вернулся оттуда с пакетом.
        — Вот здесь заработанные нами деньги. Двести двадцать четыре рубля. Будем делить.
        Мы с Митькой прямо обалдели. Дело в том, что мы как-то совсем забыли про то, что за работу полагаются деньги.
        Коваль вытряхнул деньги на стол и указал:
        — Я думаю, справедливо будет так: вам, Дмитрий и Артем,  — по девяносто рублей. Мне — сорок четыре.
        Мы с Меркуловым начали протестовать. Как же так! Почему не поровну?! Но Коваль и слушать не стал. Даже рассердился: «Вы забываете, что последнее время много работали без меня, самостоятельно! Шабаш!»
        Так и не взял себе больше ни копейки. Но зато двадцать пять карбованцев тут же добавил ему я. Расплатился своими трудовыми!
        Ночью на сеновале мы с Митькой долго не могли уснуть — разговаривали. И такое у нас творилось на душе! И грустно было немножко уезжать из деревни, и какая-то радость распирала нас. Отчего это? Мы долго думали, гадали: отчего это? И устали, и руки в мозолях, а все равно радость? И решили: это потому, что еще никогда мы не чувствовали себя такими полезными, нужными на земле.
        Я думаю, мы не ошиблись. Именно от этого. Кто сомневается — пусть смонтирует автопоилку.
        Потом Митька уснул. Уснул как-то сразу. Все говорили, говорили, вдруг бац — и нет его! Как в тот раз. Только теперь он спал по правде, не притворялся. А я не мог. Интересно! Мама иногда жалуется: «Я сегодня почти не спала. Все мысли, мысли какие-то…» Мне было и удивительно и непонятно такое слышать. Как это так — «мысли, мысли!..». А ты не думай! Раз ночь, значит спи. А тогда на сеновале со мной именно такое вот и произошло. Митька спит — хоть выноси его! А я думаю, думаю!.. О чем только не передумал! Ну, например, про Славку и про нас с Митькой…
        Славка Смирнов мастерит ракеты. Хорошо, конечно, но ведь пока это только игрушки! Кто знает, когда он станет настоящим конструктором. И станет ли еще! А мы с Митькой уже сегодня принесли пользу целому колхозу. Пользу настоящую, не игрушечную.
        Потом я думал про Коваля. И еще про отца. В общем-то, конечно, обидно, что так вот у меня в жизни получилось: надо о чем-то серьезном посоветоваться — иду к Ковалю. А мог бы к отцу. Я все надеюсь, что он вернется к нам…
        Про Митьку думал, про то, как у него дальше жизнь сложится.
        А потом стал думать про традиции. Я Митьке позавидовал: у него семейная традиция! Надо же! Дед моряк, отец моряк, мать морячка, и Митька туда же рвется. Вот Степанида. У нее тоже — традиции. Хорошо, когда традиции хорошие, и плохо, когда плохие. Их вроде и традициями-то неудобно называть.
        А потом подумал о себе: почему же у нас нет ничего вот такого? И вдруг — стоп! Как это нет? Мама кто? Рабочая. Отец? Рабочий. А дед? Рабочим он был! А я построил автопоилку! Да я самый настоящий потомственный рабочий!
        И в ту ночь я решил: вернусь домой, заберу в школе документы и отнесу их в ПТУ.
        Я стану рабочим! Как Коваль. Как моя мама. И работать всегда буду так, чтобы люди благодарны были мне за мой труд. Без дураков работать! Как сегодня. Если я нарушу это слово — пусть не видать мне в жизни радости! Я покажу этим крашеным акулам, что такое настоящий рабочий!
        Все! Решено и подписано. Шабаш!
        И сразу же уснул.

        Из класса школьного — в рабочий!

        День был сухой и солнечный. Так часто бывает первого сентября.
        Если в училище идти из дому, то нужно повернуть налево. Но Артемка идет в противоположную сторону. Он сделает «кругаля», но пройдет сегодня по Пионерской, где стоит его родная школа.
        Последний раз он был в ней совсем недавно, когда приходил за документами.
        Директор Анна Григорьевна, протягивая Артемке папку с нужными бумагами, спросила:
        — Не жалко, Скворцов, оставлять школу?
        Жалко, конечно, Артемке. Чего там. Но десятиклассники тоже, расставаясь летом с учителями, с товарищами, чуть не плачут.
        — Что делать, Анна Григорьевна,  — сказал Артемка,  — все равно когда-то оставлять придется. А я решил твердо. Работая профессия — в нашей семье традиционная!
        — Ну что ж, в добрый час. Школу не забывай, мы всегда рады видеть тебя у нас.
        — Спасибо.
        — Надеюсь, ты станешь настоящим рабочим, и нам не придется за тебя краснеть.
        — И я надеюсь,  — улыбнулся Артемка.
        — Ну а после ПТУ только работать? Учение на этом закончишь?
        — Нет, Анна Григорьевна, так нельзя. Учиться человек должен всю жизнь. А иначе у него вырастет хвост. Закон природы!
        — Ну, тогда, Скворцов, я за тебя спокойна!  — засмеялась Анна Григорьевна.
        Удивительно: выйдя с документами из школы, Артемка вдруг почувствовал себя каким-то повзрослевшим. Впрочем, это, кажется, началось немного раньше. Да, пожалуй, все-таки все началось с деревни. Даже мама, когда он, вернувшись домой, вошел в квартиру, воскликнула, прижав ладони к своим щекам:
        — Артемка! Да тебя не узнать!.. Вырос-то как!
        А когда Артемка, стараясь не придавать этому большого значения, небрежно сказал: «Это мой заработок. Убери, пожалуйста…» — и выложил на стол шестьдесят пять рублей, мама как стояла, так и села на свой любимый стул:
        — Ка-ак… Сразу шестьдесят пять?
        Артемка засмеялся.
        — Ну, не сразу. Мы же там долго работали.
        — Знаешь что, Артем,  — сказала мама,  — давай сделаем так: это деньги твои, ты их заработал нелегко. Распорядись ими сам. Купи себе что хочешь. Пусть это будет памятью о нынешнем лете, о твоем первом заработке.
        Артемка подумал.
        — Хорошо!
        И бросился к двери.
        — Куда ты?  — всполошилась, кинулась вдогонку мама.
        — Исполнять твое желание! Мы вместе будем помнить сегодняшний день!
        Торопливо шагал Артемка к «Сапфиру». Он волновался, лежит ли еще там, под стеклом витрины, колечко с волшебным камушком, и, когда увидел его, обрадовался, как хорошему знакомому.
        — Покажите, пожалуйста,  — попросил Артемка продавщицу.
        — Это, мальчик, дорогое кольцо.
        — Я знаю. Покажите. Мне хочется для мамы… У меня сегодня получка.
        Артемке показалось, продавщица взглянула на него с уважением. Достала с витрины колечко, подала…
        — Как называется этот камень?
        — Александрит. Он приносит счастье.
        — Я так и знал! Выпишите!
        И помчался домой.
        Артемка может поспорить, что такой счастливой не видел прежде свою маму никогда.
        — Ну ты подумай, Артем! Это какое-то чудо!
        — Это александрит. Он приносит счастье.
        — Уже принес!
        И тогда Артемка сказал:
        — Мама, а то, старое колечко, больше не носи. И вообще отдай его кому-нибудь.
        — Почему это вдруг?
        Артемка немного помолчал.
        — Я когда-нибудь тебе расскажу почему.
        Возле школы было тихо. Конечно же, Артемка из-за своего «кругаля» вышел из дому рано, и его бывшие одноклассники появятся тут чуть позже. А потом зазвенит звонок, и девятый «Б» усядется за парты: Славка, Женька, Рим, Афоня, Вика…
        Вот-вот подойдет к вокзалу поезд, на котором возвращаются из Мурманска Митька и Коваль. Горько, но что делать, бывают на свете такие совпадения. Не только фамилия одинаковая, а даже имя. Но ничего, еще два года, закончит Меркулов десятилетку и — в мореходное училище. Так будет обязательно.
        Артемка прошел мимо школы и свернул на Больничную.
        Вот и училище. Четырехэтажное серое здание с колоннами. Два года — и у Артемки профессия. Он равноправный член огромного общества. Нужный, полезный… Может, как Коваль.
        — Скворцов!
        Кто это? Он остановился, растерянный,  — на углу ребята: Мельник, Нагаев, Вика с Леной.
        — Ты почему так долго?  — кричит Вика.  — Мы тебя ждем!  — И протягивает ему цветы.  — Поздравляем, Артем! Желаем тебе счастья…
        Цветы и у Лены. Она тоже подает их Артемке!
        — Мы гордимся тобой, Артем…
        Мельник прицелился в них «Кварцем-4»:
        — Исторические кинокадры! «Из класса школьного — в рабочий!» Веселей улыбочку, Скворцов! Девочки, отодвиньте свои душистые веники от его светлого и гордого лица! Совершенно загородили… Так, хорошо! Снимаю! Подтянитесь: равнение на Скворцова!..

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к