Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Коуни Майкл: " Кот По Имени Сабрина " - читать онлайн

Сохранить .

        Кот по имени Сабрина Майкл Коуни

        В книгу вошли две очень веселые повести канадского писателя М. Коуни, где главные герои — животные. Автор наделяет своих героев-животных человеческими эмоциями, а люди в экстремальных ситуациях проявляют так много звериного. В сущности, всем живым руководят одни и те же законы, и счастлив тот, кому удается найти гармонию с природой.

        Майк Коуни
        Кот по имени Сабрина

        Посвящается Сабрине

        Хотите верьте, хотите нет, но некоторые события этой книги произошли на самом деле. Тем не менее все персонажи, кроме Сабрины разумеется, вымышлены. Всякое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, случайно.



        Глава первая

        Кошка, дымясь, выползла из-под плиты.
        Ханна Пигго с немым отчаянием глядела на нее. Что за наказание эта тварь! Тунеядка, да и только. Огромная, черная, тлеющая, блохастая бездельница, эгоистка, понятия не имеющая об истинной англосаксонской добродетели. Никчемное животное.
        Сабрина мяукнула.
        Эта кошка и знать не желает, что на свете есть вещи поважнее, чем ее мерзкие капризы. Вчера Сабрина в мгновение ока опустошила полную миску «Вискаса» (навязшее в зубах «ВАША КИСКА КУПИЛА БЫ „ВИСКАС“»!) и немедленно с воплями потребовала добавки. А сегодня воротит нос. И что не устраивает? Уставившись на Ханну неподвижными глазами, будто гипнотизер, мяукает пронзительно и нахально!
        — Прекрати немедленно, гадкая попрошайка. Проваливай и гипнотизируй невинных птичек. Оставь меня в покое. И без тебя дел хватает.
        Выглянув из кухонного окна, она увидела «ЗОЛОТУЮ ЛАНЬ», скользившую по серой воде в сторону дока. Эта баржа обыкновенно приплывает в конце месяца. Неужто уже и январь на исходе? Похоже на то. Земля промерзла. Холмы, укрытые снегом, сверкают. Гора Пекаря маячит на горизонте, словно политый глазурью горбатый кекс. А где же хваленый тепличный эффект планеты?
        Кошка снова мяукнула. В жалобном, укоризненном голосочке этой паршивки, казалось, вибрировали все злодеяния, совершенные человеком с бедными животными.
        — Браво, Сабрина! Но на этот раз ты переусердствовала.
        Рывком вздернув кошечку в воздух, она распахнула дверь и швырнула вымогательницу на мерзлую землю. На нее смотрели невинные вопрошающие глаза.
        — Постарайся понять меня, Сабрина. В самые тяжкие времена в людях просыпается все самое лучшее. Они забывают о дрязгах и распрях и собираются вместе, чтобы защититься и выжить. Приспосабливайся, Сабрина, дорогая моя. Ступай прикончи кого-нибудь и возвращайся в лучшем настроении.
        Она с грохотом захлопнула дверь. Эти милые перепалки с верной спутницей тянутся уже семнадцать лет.
        Если бы только у нее была собака! Большая, неканючащая, может быть, даже охотничья собака, с которой приятно коротать долгие зимние вечера. Она бы назвала ее Пастырь в память о Чарльзе и его овечке. Хвостатый Паст. Собачища лежала бы рядом на мягком диване, положив голову ей на колени и преданно глядя коричневыми глазами, а сама она лениво листала бы хорошую книгу. Или бродили бы вдвоем по полям. Старели бы вместе. Женщина и ее собака. Старина Паст, добрый и нежный, он мог бы читать ее мысли. А к нынешнему дню одряхлел бы и с трудом волочил ноги. Полдня дремал бы под плитой, наслаждаясь грезами о давних охотах и подрагивая лапами в погоне за приснившейся дичью. Бедняга Паст, он слабел бы день ото дня. Его бы от старости выворачивало на ковер. А бесконечные визиты к ветеринару? И наконец неизбежное: В ЭТОМ СЛУЧАЕ, МИССИС ПИГГО, САМОЕ ГУМАННОЕ…
        К черту мечту о собаке!
        По совести говоря, со стареющими кошками и собаками не меньше хлопот, чем с прочими живыми существами. Чарльз, ее муж, к моменту своей странной смерти, два года назад, был немного не в себе.

        Впрочем, и она, Ханна, в ее сорок лет тоже несколько странновата. Живет одна на этом острове, разговаривает сама с собой да еще с кошкой. Ей бы надо повнимательнее относиться к своему здоровью и образу жизни. И Ханна дала это понять Чарльзу, когда он только еще привез ее сюда: мол, она не собирается вести здесь растительную жизнь лишь потому, что вокруг бессловесные твари и травы. Чарльз отшельник-энтузиаст, но ведь не она.
        — Назад к Матери-Природе, Ханна! Нет вонючим крысиным гонкам на шоссе, нет моноокиси углерода вместо воздуха, нет воде, отравленной фтором! Лишь ты, я да овечка. Знаешь, что меня беспокоит? Твой снобизм. Надо, чтобы к твоим подошвам налипло как можно больше обыкновенной грязи!
        И вот уже два года, как нет с нею Чарльза. Два года борьбы с одиночеством. Два года держать себя в руках, чтобы не распуститься и не опуститься. Может быть, ей давно следовало дать себе слово жить по расписанию: в шесть подъем, задать корму цыплятам, козе, кошке. Опростаться. Встать под душ, вымыть волосы. Завтрак без грамма холестерина. Прочесть десять страниц «Улисса», три стишка Йетса. Если надо, заглянуть в словарь. Обойти все хозяйство. Научиться распознавать хотя бы одно растение. Проверить уровень масла в генераторе. Проверить…
        Вот-вот — и превратиться в автомат…
        Пришло время ставить кофе. Она взяла чайник, толкнула дверь, преградила Сабрине путь в дом и захрустела по морозному двору фермы к насосу. Алюминиевый чайник — прямая угроза здоровью. На днях она непременно доберется до Ванкувера и купит что-нибудь более безопасное, пока болезнь Альцгеймера окончательно не разжижила ее мозги. Как-нибудь на днях.
        Но хватит, пора подумать о чем-то светлом. Год обещает быть удачным. Огород буйно разрастется. Вместо худосочных цыплят она станет выращивать что-нибудь более доходное и экзотическое, хотя бы фазанов, а к западной стене пристроит нечто вроде патио. В следующую поездку в Ванкувер она непременно купит велотренажер и разом сбросит фунтов эдак двадцать. Всего-то немного силы воли — и она сможет с удовлетворением оглянуться на прошедший год.
        Но с другой стороны, год может оказаться никудышным. Их на ее веку выдалось немало. Но, что бы ни случилось, сдаваться она не собирается. Не бросится в железные объятия цивилизации, не приползет побитой кошкой искать сочувствия у таких, как ее старая школьная подруга Эймей, которая в те тяжкие дни после смерти Чарльза твердостью и силой не уступала, казалось, каменной скале. Впрочем, эта же неколебимая скала все время суетилась, волновалась по пустякам, трагически закатывала глаза, говорила замогильным шепотом, брала за руку так осторожно, будто та покалечена.
        Если она решит все продать, то уж не станет советоваться с Эймей. Просто соберет манатки и переедет в Новую Шотландию, а зарабатывать на жизнь будет расписыванием раковин картинками Бухты Пегги.
        Да, наступает год великих решений.
        «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ» доплюхала до пристани. Она различала молодого Неда, который накидывал причальный канат на береговую тумбу. Очень скоро Фрэнк и Нед будут здесь. Надо бы привести себя в порядок. Это первые люди, которых она увидела за прошедший месяц.
        …И КОГДА ДВОЕ МУЖЧИН ВЫЛОМАЛИ ДВЕРЬ ДОМИКА, ОНИ НАШЛИ ЖЕНЩИНУ, ВИСЯЩУЮ НА ШАРФЕ, ОБМОТАННОМ ВОКРУГ КУХОННОЙ БАЛКИ. ОНА ВИСЕЛА ТУТ УЖЕ ДОВОЛЬНО ДАВНО. ФРЭНК ДРЕЙК, ШКИПЕР ШХУНЫ «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ», СКАЗАЛ ПОЛИЦИИ: ОНА САМА СВЯЗАЛА ЭТОТ ШАРФ. ЛУЧШЕГО ВАМ НЕ СЫСКАТЬ И В ДОРОГИХ МАГАЗИНАХ.
        Нет, надо думать о чем-то светлом.
        Тут возникла Сабрина. Одеревеневшая от холода, она направилась в дальний угол двора к козе Тоге. В поисках сочувствия. Сабрина неумолимо старела. Ей, дайте-ка сосчитать, уже сто девятнадцать лет в пересчете на человеческие годы.
        — Ты живешь уже в долг, Сабрина!  — крикнула Ханна.

        Но Сабрина так вовсе не считал. Правда, эта зима казалась тяжелее прежних. Его лапы словно окостенели, и он робел, когда приходилось прыгать откуда-нибудь сверху. Проделывая это, недолго и ногу сломать. Вдобавок ко всем страданиям хозяйка стала кормить его протухшей едой. Неужели эта глупая женщина даже не удосужилась ПОНЮХАТЬ, прежде чем давать такое приличному коту? И все говорит, говорит… Ханне и невдомек, что Сабрина распознает ее гадкие мысли, хотя, может, и не разбирает слов.
        Но издевательское замечание насчет жизни в долг он не проглотит просто так.
        — Она хочет моей смерти,  — сказал он Тоге. Мысли Тоги, как и мысли самого Сабрины, настроены на людей. Им легко понимать друг друга, не то что этих неучей бобров на болотах.  — Эта ведьма желает моей смерти. Ну можно ли так обращаться с верным спутником жизни?
        Тога задумчиво жевала.
        — Я видела, как они это сделали с овцой,  — наконец промямлила она.  — Ты помнишь овцу? Эти животные все-таки глуповаты. Помнишь старую Марту? Я видела, как она приняла смерть. Упала как подрубленное дерево. Будто ноги ей подточили бобры.
        — Ой!
        — Видела я и как с моим Уильямом человек сделал то же. Он приставил ружье к голове Уильяма и спустил курок, ублюдок. Уверяю тебя, я заставила его заплатить за это. Его унесли завернутого с головы до ног, и он никогда больше не вернулся.  — Желтые с сумасшедшинкой глаза уставились на Сабрину.  — Это ружье может враз отшибить голову такому маленькому зверьку, как ты.
        Кот замер:
        — Я пришел за сочувствием, Тога!
        — Они говорят, что ничего и не почувствуешь.
        Бестолочь! Все-таки разница между умом Тоги и овцы дьявольски мала, хотя овца мертва, а Тога как-то исхитряется до сих пор оставаться живой.
        — КТО они? Кто вообще может знать такое НАВЕРНЯКА? Это будет мгновение ослепляющей агонии, Тога, а за нею разверзнется бездна вечного, ужасающего НИЧЕГО. Есть же все-таки разница между сочувствием и бесчувствием!
        Тога впала в оскорбительное молчание. Сабрина принялся взволнованно мотаться туда-сюда, рассекая воздух хвостом. Тога опустила голову и стала пощипывать губами покрытую белым студеным пушком траву. Сабрина оглядел окрестности.
        На юге вдоль холодного моря тянулся пляж. На западе стыло болото, населенное мерзкими енотами и презренными бобрами. На востоке — домик и Ханна с ружьем. На севере — протяженное пространство примороженных полей, за которыми — он догадывался — прятались утки.
        Утки. Память детства, всосанная с молоком матери. Опасайся уток, сынок. Быстрые лапы, ужасные плоские клювы. Страшные утки — самые худшие враги кота. О Господи, у него не оставалось ни единого шанса. Бобры, еноты, люди и утки. Ну что это за окружение для приличного кота? Он должен держаться немногих оставшихся друзей.
        — Прости меня, Тога.
        Коза вздохнула и дохнула ароматом жвачки.
        — Я возмущена твоим замечанием, Сабрина. Нет надобности, надеюсь, убеждать тебя в том, что у меня репутация хорошо осведомленного и очень достойного животного.
        — И униженного,  — поспешно добавил Сабрина.  — Но только потому, что некоторые животные терпят унижение. В тебе нет никакой порчи. Порча в моей хозяйке. Ты и я, Тога, единственные животные, оставшиеся на этой ферме. Нельзя же брать в расчет кур, а тем более бобров и енотов.
        — Только ты и я,  — согласилась коза.  — Но с тобой еще большой знак вопроса.
        — Нет ничего, с чем бы я не мог справиться. Надо будет — дам тягу.
        — Я не имела в виду твоей надежды выжить. Не хотелось бы намекать, но у тебя не все в порядке с половой ориентацией. Я всегда старалась быть тактичной, Сабрина, но надо наконец произнести это.  — В глазах козы засветился зеленый мстительный огонек.  — Твоя хозяйка думает, что ты женского пола.
        — Это так важно?
        — Было бы важно, будь ты уважающим себя котом.  — Глаза козы стали похожи на желтые стеклышки.  — Ты что, Сабрина, и впрямь не понимаешь? Позволяешь хозяйке называть тебя Сабриной — а у них это имя женское. Уж я-то, поверь, умею читать ее мысли. Значит, и ты согласен считать себя кошечкой?
        — Нет! Я кот и горжусь этим!
        — Тем хуже.
        — Эй, ты куда это клонишь?
        — Если тебе вдруг выпадет удача встретить кошку, ты и знать не будешь, что с ней делать.
        — Неужто? Ха, не тебе говорить! Много ты знаешь об этом. Сама одна-одинешенька.
        — В свое время я знавала козлов.  — Тога хихикнула. Зеленые глаза ее затуманились воспоминанием.  — Вот Уильям — он был настоящим козлом, пока человек не убил его. Тебя на остров привезли котенком. Что ты можешь знать о большом мире? Да ты и понятия не имеешь о любовных утехах, о пиках восторга и безднах опустошения. Если честно, Сабрина, мне жаль тебя. Ты изгой в королевстве животной страсти.
        Злорадное блеяние козы долго и неприятно звучало в ушах Сабрины, пока он волочился вдоль границ своей территории. Время от времени он останавливался и обнюхивал собственные метки. Да других и не было. Никогда до сих пор. Он прилежно исполнил кошачью обязанность, обновив угасающие запахи. Ах, как здорово было бы хоть раз затеять спор за территорию! Или еще лучше повязаться с какой-нибудь кошечкой. Тогда бы он показал этому пресловутому большому миру, какой он кот.
        Но, увы, он оставался пока единственным котом на острове Гарсия.

        Гарсия один из многих островов между континентальной Британской Колумбией и островом Ванкувер на северо-западе Тихого океана. Величиной он всего лишь в девять квадратных миль и просто теряется среди мелких островков Гольф. Корпорация паромщиков Британской Колумбии и в расчет его не берет. С воздуха он похож на лапу енота с когтями глубоких каменистых бухточек, которые все, как одна, скошены на северо-запад, прочерченные в скалистом берегу отступавшими ледниками, как полагают геологи. Впрочем, эти геологи заслуживают не большего доверия, чем вы и я, ибо их сплошь и рядом одурачивают и окручивают, подсовывая незамужних женщин.
        За длинным юго-западным утесом лежат восемнадцать неосвоенных, диких участков и три с вкраплением маленьких домиков. Последние не что иное, как недомыслие биржевого маклера по имени Эски, одно из его самых неудачных капиталовложений. Его собственный летний домик до сих пор стоит на краю одной из бухточек, и наследники иногда пользуются им, но только из чувства благодарной памяти. Острый хребет с крутыми склонами отделяет юго-западную часть острова от менее благодатного северо-востока. Северная оконечность — это по большей части кусты, зато южные две сотни акров наполовину заболочены, а наполовину — запущенные пастбища.
        Это и есть владения Пигго.
        Южный берег — куча камней, известная как мыс Пабло, а рядом с ним открывается бухточка с доком. Как раз между мысом и доком втиснулся домик, крытый добротными кедровыми досками, из которых когда-то был грубо сколочен и кухонный стол. Сейчас за столом сидят мужчина и юноша, стараясь не занозить колени о тыльную сторону столешницы. Ханна стоит рядом, наливая кофе.
        — Чертовская вонь,  — поморщился Фрэнк Дрейк.  — Это все от вашей кошки, миссис Пигго, не в обиду вам будь сказано.
        Нервный мужчина, подумала Ханна.
        — Ну-ка наливайте себе сливок. Не желаете ли печенья? Я сама его испекла.
        — Гадит по всем углам,  — сказал молодой Нед, которому явно не помешали бы уроки хорошего тона.  — Гадит, как все коты. Грязные вонючки.
        — Попридержи язык, Нед,  — одернул его Фрэнк.  — Ты как-никак в доме миссис Пигго. Я вот что хотел сказать миссис Пигго, может, вашу кошку следует подлечить? Одно мгновение — и готово. С нашим котом Уилбургом такое проделали.
        На корабле, сами понимаете, каждый уголок должен блестеть. Вот нам и пришлось.
        — Отрезали ему яйца, и все дела.
        — Нед!
        Ханна поставила на стол кружки. Эти мужчины какая-никакая, а все же компания, и ей приятно видеть их у себя в доме. Фрэнк, это дитя земли, так и вовсе милый парень. Да и в Неде, если покопаться, можно отыскать что-то хорошее. Ну а если ему приспичило потолковать о кастрации, пусть говорит. Все-таки лучше, чем пустой дом и вообще никакого общения. Она лучисто улыбнулась.
        — Сабрина — дама, Фрэнк.
        — Думаю, вы ошибаетесь, миссис Пигго.
        — Она живет у меня семнадцать лет.
        — Все равно.
        — Мой муж знал бы.
        Тут Нед грубо расхохотался:
        — Может, ваш муж был не очень-то горазд в этом деле? Неспроста у вас не было и…
        — Нед!  — Фрэнк неожиданно так взорвался, что грохнул по столу кулаком, расплескав кофе.  — Заткни свою поганую пасть, или тебе придется вернуться в лодку. Господи Иисусе, простите его, миссис Пигго. Уж я жучу его, но вы знаете, какая нынче пошла молодежь. Несут невесть что.
        — Да мне и так пора.  — Нед одним глотком допил кофе и сунул в карман пригоршню печенья.  — У меня работы по горло. Спасибо за кофе, миссис Пигго. До встречи через месяц.
        Сабрина вошел в дом как раз после ухода Неда. Оставшиеся два человека уж слишком внимательно его разглядывали.
        — Она действительно может оказаться котом,  — проговорила Ханна.  — Никогда всерьез над этим не задумывалась. Когда ее привезли, она была такой пушистой, что ни мне, ни Чарльзу не пришло в голову… поглядеть… Ну вы понимаете, о чем я говорю. Она так охотно откликалась на Сабрину, что это имя к ней и приклеилось.
        — Хотите, я посмотрю?
        — Ладно, если это вас так уж беспокоит.
        Она растерянно смотрела, как Дрейк схватил кошку и ловко ее опрокинул. Фрэнк был необычайно основательным мужчиной. Все эти годы, проведенные в море, тщательное выскребывание днища лодки, вытягивание и очистка якоря, к которому цеплялись самые немыслимые вещи, да и весь грубый опыт моряка сделали его таким. Чарльз подобного опыта не имел. То, что сейчас делал Фрэнк, выглядело ужасно непристойно и к тому же оскорбительно по отношению к престарелой кошке.
        — Кот.
        — Разве теперь это имеет значение? Ведь такого рода вещи для него закончены, верно?
        — У котов они никогда не кончаются, миссис Пигго.
        — О, в таком случае… как только соберусь, я свезу его в Ванкувер и сделаю все, что надо.
        Страх перед смертью сменился у Сабрины чем-то более ужасным. Картинки в голове Дрейка были настолько явственны, что бедняга кот задрожал всем телом и стремглав вылетел из кухни.
        — Давно вы не выезжали с острова, миссис Пигго?
        Фрэнк направил разговор в добропорядочное русло. Ханна почувствовала раздражение. Ей не нужно равнодушного сочувствия Дрейка. Она в полном порядке. И все у нее в порядке. Когда нужно будет, она просто все распродаст и отчалит.
        — Четыре месяца.
        — Немалый срок в таком месте наедине с этими вашими книжками. Одиночество творит с людьми странные штуки. Черт,  — он откинулся на спинку стула, поглаживая ярко-рыжую бороду,  — помню, как-то раз я высадился на берег чуть севернее со всяким барахлом для здешнего охотника. А он не показывается. Поискал я в доме. Пусто. Потащился по разбитой бревенчатой дороге, то и дело выкрикивая его имя. Через некоторое время вдруг хрюканье и треск в ближайших кустах. Как вы думаете, что там оказалось?
        — Облизываясь, вывалился большой матерый медведь в охотничьей шляпе?
        — Я не шучу, миссис Пигго. Вы не представляете, что одиночество может сделать с человеком. Нет, оттуда выскочил охотник. В чем мать родила и с выпученными, налитыми кровью глазами. Не знаю, заметил ли он меня. Он бежал и вопил, как шимпанзе: У-УФ! У-УФ! У-УФ! Я перепугался до чертиков. Никогда не думал, что человек может дойти до такого. Он ведь был отличным, сильным парнем. И денежек у него хватало. А разума лишился напрочь.
        Это уж был явный перебор.
        — Мистер Дрейк, я пока не собираюсь, как дикарка, скакать голой по кустам. Да еще в такую мерзкую погоду.
        — Можно одичать и по-другому, незаметно. Для такой классной женщины, как вы, здешняя жизнь просто губительна. Вот вы, скажем, чувствуете, что вас то и дело клонит ко сну. Потом перестаете причесываться и, извините, чешетесь без конца. Вроде бы мелочи. Или, к примеру, кошачья еда. Вдруг вам покажется, что пахнет она вполне сносно. Со дня смерти вашего мужа, миссис Пигго, прошло уже два года, а вы только из упрямства все еще торчите здесь. Вы не так устроены, чтобы жить среди дикой природы.
        Доверься ему. Вдруг это и есть миг откровения?
        — Может быть, вы и выход подскажете?
        — Продавайте все. Продавайте и, к черту, выбирайтесь отсюда.
        — Я к этому еще не готова. Да и кто купит? Ферма не дает ни гроша дохода.
        — Здесь можно устроить много чего другого.
        — Чего? Нет, это хозяйство продать невозможно. А у меня ничего нет, кроме мизерной пенсии. Но вам-то к чему моя головная боль? Мне сорок лет, Фрэнк. Я нигде не училась и не умею поспевать за временем. Таким людям, как я, трудно найти работу. Чарльз привез меня сюда, когда мне было двадцать три года. Счастливые дни. Все это было так романтично.
        — Наверное, тогда это так и было, но сейчас-то что вас здесь держит? Это место как крутой склон. Вы катитесь вниз, миссис Пигго. Овец нет и в помине. Два года назад штормом разметало запруду для рыбы. В прошлом году вы зарезали последнюю корову. И что у вас осталось? Куры?
        — Они больше не несутся. Но я надеюсь на козу.
        — Ради Бога, будьте практичной, миссис Пигго. Ну почему вам не уехать? Что вас держит? Коза. Огород. Несколько кур. Иногда выловите рыбку или соберете вдоль берега горстку моллюсков и крабов. Говорю вам, пришло время уматывать отсюда. Уезжайте. Распродайте все и перебирайтесь в Ванкувер. А еще лучше в Викторию.
        Виктория… Чистый и цивилизованный город. Отличные магазины. Рестораны. Королевский театр. Театр Мак-Ферсона. Культура. Она поймала себя на том, что улыбается.
        — Найдите мне покупателя.
        — Вы серьезно?
        Ну, попытка не пытка. До сих пор она держалась и не изменяла памяти Чарльза. Если признаться, радости в этом мало. Но почему же так трудно принять решение? Давай! Давай же говори. В конце концов, всегда можно передумать. Ну решайся!
        — Да.
        Фрэнк усмехнулся, и они одновременно встали. В нем было пять футов девять дюймов росту. Рыжие волосы, здоровый цвет лица, если продраться взглядом сквозь заросли бороды. Яркие голубые глаза, выглядывающие из-под сросшихся бровей как два добрых зверька. Широкий рот. Благодарение Богу, что у нее есть Фрэнк и его парнишка-племянник — ее последняя связь с внешним миром. Он сказал:
        — Пока суд да дело, заведите трактор, накосите пару стогов сена. Последние два года цены на сено были неплохие. Я смогу продать все, что заготовите.
        Она выглянула в окно. Слева вдоль пляжа тянулась полоса лугов, отвоеванных Чарльзом у воды лет десять назад. Севернее — Домашний луг, за ним Средний луг, а у дальнего предела их владений — Северный луг. Всего около сотни акров, вырванных у буша и болот тяжким трудом и потом. Луга! Жалкая полоска тростников.
        Дрейк словно угадал её мысль:
        — Как только вы уедете, бобры снова завладеют здесь всем. Цепкие ребята. Иногда кажется, что они настроены захватить весь мир.

        Глава вторая

        Волею судьбы именно эта идея целиком поглощала главного болотного бобра — Аттилу.
        — Lebensraum!  — внушал он своим сорвиголовам.  — Жизненное пространство!  — Глаза его сверкали, резцы мерцали из-под иссеченной шрамами губы. Горбатая, вздыбленная спина бобра, казалось, заполняет все тесное пространство Большой Хатки, и весь он окружен вибрирующей аурой зла. Как раз это и приводило в восторг всю его зловещую компанию.
        Хотя Грызун, подручный Аттилы, иногда задумывался о пользе и вреде зла. Не так-то легко творить злодеяния. А остальные бобры за их старания платят неприязнью. Дайте, мол, нам спокойно строить плотины и растить детишек. И разве можно оспорить это простое желание? Иногда Грызун, сидя на бревне, мечтал о своих собственных детках, представляя, как они шлепают по воде крошечными лопаточками хвостов.
        Но попробуй произнести что-нибудь такое вслух. Шайка расценит это как бунт.
        — Жизненное пространство!  — заорут в ответ горлопаны, и от их вопля вздрогнут качающиеся на воде утки.
        — Нам нужно пространство строиться, пространство плодить детей, в конце концов, пространство, где можно свободно вытянуть хвосты! Завоевать! Отвоевать!  — заходился Аттила.  — Мы вернем все земли, украденные у нас людьми!
        — …украденные людьми,  — с готовностью подхватила шайка, ибо Аттила любил слышать отклик на свои горячечные речи.
        — …людьми,  — на долю секунды припоздал Грызун, за что был пронзен мгновенным взглядом вожака. Нынче вечером Аттила казался безумнее обычного… Нет, нет, надо поостеречься, держать при себе свои крамольные мысли. Во имя Великого Рубщика представь, что Аттила само здравомыслие. Закатившиеся глаза? Всего лишь игра света. Брызжет слюной? Нормальный вечерний голод.
        — Бобры!  — бесновался Аттила.  — Ни минуты роздыха, пока все болота не сомкнутся с морем, как это было в дни нашего предка Великого Рубщика!
        — …предка Великого Рубщика!
        Аттила перешел с крика на зловещий шепот. Глаза-буравчики сверлили каждого, но особенно долго задержались на Грызуне.
        — Вы все со мной?
        — …все со мной!
        — Кретины!  — Он поднялся на задних лапах, возвышаясь над остальными. В крыше над его лежанкой была дыра, поэтому он мог выпрямиться. У Грызуна такой возможности не было. Да он бы и не осмелился этого сделать.  — Я спрашивал: со мной ли вы? Нет ли среди вас отступника?  — Его глаза неотрывно смотрели на Грызуна.
        Ужас! Этот громила читает его мысли!
        — Ни одного, Аттила!  — пискнул Грызун. Эй, успокойся. Говори уверенно.  — Все, как один, с тобой.
        — …как один, с тобой!  — подхватили все остальные.
        — Двух вещей я не потерплю. Первое — предательства. И второе — глупости. Есть и третье,  — вспомнил вдруг Аттила.  — Люди. Они думают, что бобры всего лишь безмозглые точильщики, которые валят деревья и бездумно, подчиняясь инстинкту, строят плотины. Так они, эти люди, полагают. Но теперь все будет иначе. Великий План охватит все реки. Женщина становится с каждым годом слабее, а мы набираем силы. Растут плотины, и падают дожди. За зимой приходит весна, а за днем идет ночь… О… о чем это я говорил?
        — О глупости, Аттила.
        — Да, бобры день ото дня становятся умнее.  — Пригвоздив этими словами глупость, он приступил к основной теме сходки.  — Представьте свои отчеты. Грызун?
        Уверенность вернулась к Грызуну. Во всяком случае, сегодня все обошлось.
        — Я наведался на Пруд Акселя. Вода замерзла, но отряд вкалывает, валит лес, строит плотину. Я насчитал пять подточенных деревьев. Наши молодцы, ребята что надо, свалили их и плотно уложили в дамбу… Там и милашка одна была. Бобреночка что надо. С ней бы закрутить.
        — Надеюсь, ими движет не только инстинкт? Ты растолковал им, какой они дьявольщиной занимаются?
        — А как же! И они ответили «да». Мол, догадываемся, что это за чертовщина.
        — Несчастных случаев не было?
        — Никак нет. Ни одного.
        — Хвалю, Грызун.
        Однако бедняга уловил злобное свечение во взгляде вожака. А тот уже повернулся к следующему:
        — Хрипун!
        Хрипун сжался, будто ждал удара.
        — Я проверял Пруд Пильщика. Они тоже дурака не валяют.
        — А какого же дьявола они валяют?
        Хрипун задумался.
        — Они валяют запруду поперек канавы, что тянется вдоль человеческих владений.
        Аттила одарил его острозубой улыбкой.
        — Слышали?  — обратился он к остальным бобрам.  — Крепко дело поставлено. И это только начало Великого Плана. Грянет весна, канава переполнится водой, и там, где ступала нога человека, разольются пруды. Жизненное пространство! Lebensraum!
        — Lebensra-aum!
        — Хрипун, сегодня же передашь мою личную благодарность Пильщику!
        Несчастный бобер замялся, испуганно перебирая лапами.
        — Боюсь, не получится, Аттила.
        — Не трусь, Хрипун! У настоящего бобра все получается.
        Хрипун икнул. Над ним явно сгущались тучи. Грызун непроизвольно отступил подальше, в темный угол.
        — На Пильщика упало дерево,  — пролепетал Хрипун.
        Глаза Аттилы сузились. Зубы заскрежетали. Бобры втянули головы, пытаясь спрятаться от гнева вожака в собственных шкурах. Из глотки Хрипуна вырвался короткий писк. Аттила поднялся над аудиторией, покачался под потолком и снова опустился на все четыре лапы. Он тяжело дышал, сдерживая ярость. Безумный блеск в его глазах немного угас.
        — Пильщик был достойным бобром,  — процедил он,  — Это большая потеря.
        Бобры нестройным хором повторили скорбные слова.
        — Ты вытащил тело из-под ствола и захоронил его?
        — Он застрял, Аттила. Пильщик даже хвост не успел убрать, когда дерево его придавило. А ведь он все просчитал наперед. Хотя поговаривают, что первого наводнения ожидал только весной. Вот и просчитался. Просчет, может, и маленький, но дерево слишком большое, его не оттащишь. Пильщик просто вмят в землю.
        Аттила подался вперед, вперился в Хрипуна горящим взглядом и железной хваткой сжал его трясущуюся лапу.
        — Хрипун, ты вернешься к пруду и сам проследишь, как будут выволакивать тело.
        — Но…
        — Никаких «но»!  — взревел потерявший терпение Аттила.  — Никто не должен видеть раздавленного бобра! Ни звери, ни люди! Или ты хочешь, Хрипун, чтобы нас называли недотепами?
        — Н-нет, Аттила.
        — Тогда отправляйся сейчас же! Если понадобится, пусть пыхтят хоть всю ночь.  — Подгоняемый скрипом зубов, дрожащий Хрипун стремглав бросился наружу. Аттила спокойно откинулся на лежанке: — Итак, продолжим.
        Грызун с тревогой слушал доклады остальных шести бобров. Но все обошлось. Никто не смел и взглянуть в глаза Аттиле. Давным-давно шайка твердо усвоила, что позволено иметь не более одного несчастья в день… Впрочем, плотины и впрямь были выстроены на совесть. Все было готово к весне и к выполнению Великого Плана. Канавы вдоль лугов Пигго запружены надежно. И кроме Пильщика больше ни один бобер не погиб под упавшим деревом. Да и запасов на зиму хватало.
        — А Мельничный пруд?  — зловеще протянул Аттила.
        Ответил длинный, тощий бобер Дэрр.
        — На Мельничном пруду вчера не было ни одного работника.
        — Прекрасно. Не хватало еще, чтобы бобры заделывали мельничную дамбу. Люди думают, что мы глупы и, как заведенные, трудимся, подгоняемые инстинктом. Я, к примеру, НИКОГДА не подчинялся инстинкту. А как с этим у тебя, Дэрр?
        Дэрр уже думал, что о нем забыли, и отвлекся.
        — А? А?..
        — Клянусь нашим предком Великим Рубщиком, у тебя, Дэрр, вместо мозгов животный инстинкт. А ты, Грызун?
        — Сознаюсь, Аттила, у меня при виде плотины резцы сами собой зачесались,  — Кто-то должен был принять удар на себя, не то Дэрр помер бы от страха прямо на глазах. Он слабак, самый трусливый в шайке. Хотя на дальних водоемах были бобры и послабее. По мере удаления от Большой Хатки вожака глупость возрастала.  — Но очень уж хлестала через дамбу вода,  — поспешно добавил Грызун, видя, что Аттила медленно и угрожающе поднимается на задних лапах.  — Дырявая плотина невыносима для бобра.
        — Болван!  — заверещал Аттила.  — Невыносима твоя глупость!
        Неожиданная поддержка явилась из отдаленного угла:
        — Нет, Аттила, не такие уж они глупые, те бобры, что работают у плотины.
        — Опять высовываешься, Фройд. Может, у тебя и теория об умниках бобрах готова?  — Фройд считался среди бобров отменным мыслителем.
        — Далеко глядящие и глубоко смотрящие бобры,  — начал психолог Фройд,  — постоянно находятся под неким прессом, именуемым стрессом. Их мозги вскипают от вопросов. Крепка ли плотина? Поднимется ли уровень воды в сезон дождей?

        Не сунется ли в хатку рысь? И ГДЕ ПРЯЧЕТСЯ… ВЫ ЗНАЕТЕ КТО?
        Грызун и все остальные задрожали. Они-то знали, кто этот КТО.
        — Обычный, недалекий и неглубокий, бобер и понятия не имеет о кипении мозгов,  — самодовольно толковал Фройд.  — Обычный бобер живет одним днем. Но на умного бобра иногда нападает…  — он выдержал драматическую паузу,  — …трясучка от стресса. Он может задрожать от хруста веточки. Он может проснуться ночью и завыть, вообразив, что упал уровень. Если такого бобра не лечить, он со временем превратится в трясущийся комок меха. Наш долг поддерживать таких бобров. Они не должны пропасть.
        — Да пропади они пропадом!  — Терпение Аттилы иссякло,  — Меня воротит от таких бобров. Пинка под задницу им надо, а не поддержки. Пускай заткнутся со своими кипящими котелками. Или мы с ними покончим.
        — Нам нужны такие бобры, Аттила. Из чресел умных бобров являются умные дети. Когда спариваются умник с умницей, рождается умнейший. Появляются бобры, строящие не только плотины, но и планы, бобры, которые не только что-то делают, но и делают выводы из того, что делают. И в конце концов… бобры, которые умнее человека! Все! Я доказал доказуемое!
        — Приведи нам умного бобра!  — обрадовался Дэрр.  — Покажи его!
        — Я же не говорил, что уже ВЫВЕЛ такого, дурак ты эдакий! Но все в наших лапах. Сделать надо немало, а пока давайте не трогать Мельничный пруд. Бетонная плотина никогда не разрушится, и уровень воды не упадет, поэтому нам не о чем беспокоиться. А работа на этой плотине помогает бобрам избавиться от стресса и поправить свихнувшиеся мозги. За неделю работы у мельницы они снова станут нормальными, здоровыми бобрами и вольются в нашу семью. У людей это называется терапией.  — Он гордо оглядел теснившуюся у стен шайку.  — Ну, ребята, что скажете?
        — До меня не дошло, Фройд. Не пытаешься ли ты вкручивать нам мозги? Выходит, мы должны НОСИТЬСЯ с этими болванами у мельницы?
        — Назначь меня начальником над Мельничным прудом, Аттила, и я выведу расу сверхбобров.
        — Сверхбобров? Это что еще такое?
        — Самых сильных и самых умных. Бобров, которые смогут потеснить людей к морю и станут править островом! А затем… Кто знает? Пределов нет.
        — Весь мир?  — прошептал Аттила. И на этот раз шепот его был не зловещим, а благоговейным и мечтательным.  — Завтра мир наш!
        — …мир наш!  — завопила вся свора.
        Но как только стихли голоса и замерло эхо, Грызун уловил еле различимый звук, похожий на сдерживаемое дыхание. Казалось, это дышат сами стены Большой Хатки. Звук усилился и напоминал теперь шум ветра, пролетевшего сквозь листья осины. Бобры мелко, беззвучно дрожали. И вдруг потусторонний голос пробубнил:
        — ЭТО ТЫ ТАМ ВНИЗУ, АТТИЛА?
        — Дьявол!  — взвизгнул Аттила.  — Это дух Великого Рубщика!
        Все так ладно складывалось, и на тебе — этот нежданный голос! Они всегда благоговели перед памятью легендарного Великого Рубщика, и все же он выбрал не лучший момент для своего появления. А может быть, наоборот, лучшего и не выберешь? Слишком уж зарвался Аттила в своей самонадеянности.
        — Дух Великого Рубщика не стал бы спрашивать. Он и так ЗНАЛ бы, что здесь внизу Аттила,  — попытался успокоить вожака Грызун.  — Великий Рубщик знает о нас все. Он везде.
        — Вознесем молитву Великому Рубщику!  — И вся бобриная шайка монотонно загудела.
        — Но тогда КТО же это?
        Кто-то пискнул из темноты:
        — Может, призрак Пильщика? Ведь Пильщик не бывал здесь, в Большой Хатке.
        — Спроси его.
        — САМ спроси.
        — Ты призрак Пильщика?  — осмелел один из бобров.
        Послышалось мерзкое хихиканье.
        — Кое-кто пострашнее, расплющенные хвосты! Это Лутра.
        — Л-лутра… выдра… выдра…  — Волна ужаса прокатилась по хатке.
        Грызун ощутил, как при одном звуке имени этой безжалостной богини возмездия дрожь пробежала по телу до самого кончика хвоста. Но что сделалось с Аттилой! Из него как будто выпустили воздух. Грозный вожак сжался в комок и буквально влип в стену, выставив щитом плоский хвост. Грызун едва успел заметить старый шрам на кончике хвоста Аттилы, как из-под вожака брызнула постыдная пахучая струя. В мгновение ока самодовольный и уверенный в себе лидер превратился в жалкого, трусливого бобра.
        — Ди-ди-дьявол!  — взвизгнул Аттила.
        — Что тебе надо, Лутра?  — прокричал Грызун.
        — О, просто сказать привет моим крошкам. Пруды замерзли. Вот я и подумала, почему бы не прогуляться и не навестить ваши хатки? Все ли вы здесь?
        — Ди-ди-дьявол!
        — Все, Лутра!  — Грызун представил, как снаружи приникла к смерзшимся бревнам хатки узкая хищная морда. Тварь, исходящая слюной при мысли о теплых кишках Грызуна. Нет сомнения, что Лутра в первую очередь займется им, Грызуном,  — лучшим из бобров. Полакомится мягчайшими кровоточащими кусками разодранной плоти. Только утолив первый голод, выдра станет разглядывать остальных бобров. Позже всех она примется за Аттилу, этот иссохший кусок старого, жилистого мяса.  — Аттила крепок и силен!  — неожиданно для себя выкрикнул он.
        Остальные хором подхватили его срывающийся писк, надеясь испугать выдру этим воплем отчаяния:
        — Мы все крепки и сильны, Лутра!
        — Все, кроме меня!  — опомнился Грызун.
        — Верное решение, Грызун,  — пробормотал Фройд.  — Так больше похоже на правду. Она скорее поверит в нашу силу, если узнает, что среди нас есть хоть один больной и слабый бобер. Ты сыграл на поле теории вероятности.
        — Что это за храбрец, который все время нагло пищит?  — спросила Лутра.
        — Грызун!  — радостно заверещали все.
        Последовала пауза, а затем Лутра доверительно пропела:
        — Тут поблизости полынья. Пожалуй, нырну в нее и навещу вас. Люблю делать визиты соседям. Грызун, кажется, очень приветливый молодой бобер.  — Они услышали отчетливое шлеп-шлеп-шлеп по льду.
        — Заваливайте вход!  — крикнул Грызун.
        Но все, словно замороженные, застыли на месте, устремив взгляды к дыре в полу, где вода вдруг пошла рябью.
        — Будь что будет,  — потерянно прошептал кто-то.
        — Нет, так не будет!  — Грызун вырвал из стены толстый прут и потащил его по воде ко входу.  — Не будет, если мы не сдадимся.
        И чары рассеялись. Тесная хатка превратилась в поле бурной деятельности. Бобры кинулись вытаскивать из стены сучковатые ветки и наваливать их на дыру в полу.
        Аттила наконец встряхнулся и снова вступил в свои права вожака:
        — Фройд, тащи эту палку! Быстрее поворачивайся, тупица! Грызун, вон ту длинную ветку! Вплетай ее поплотнее. Дэрр, примни вязанку! Поторапливайся, Гирт! Если ты сейчас же не возьмешься за дело, отведаешь моих зубов, клянусь Великим Рубщиком!
        — Но, Аттила…
        — Мы не потерпим захребетников! Молодец, Грызун, теперь берись за ту разлапистую ветку. Дэрр, подхвати с другого конца. Не так, идиоты! Вот ЭДАК! Эй, Скрипун, растормоши этого лентяя Гирта!..
        И бобры продолжали лихорадочно суетиться, сталкиваясь, наступая друг другу на хвосты, пока наконец дыра в полу не была завалена огромной кучей сучьев, ветвей, палок, плотно уложенных, спрессованных и крепко переплетенных.
        — Ну вот,  — облегченно вздохнул Аттила.  — Это остановит злодейку.
        Но его никто не слушал. Бобры скопились у дыры, которую они, вытаскивая ветки, проделали в стене.

        — И все же Лутра не пришла?  — спросил на следующее утро Крыша.
        — Если бы она пришла, меня бы здесь не было,  — резонно ответил Грызун.  — Лутра отметила меня и теперь знает мое имя. К счастью, она уплыла. Наверное, надоело ждать.  — Как все же много времени уходит на заделывание маленького отверстия в полу.
        — Ни разу в жизни не слышал, чтобы Лутра набросилась на взрослого бобра. На малышей — да. Но на взрослых — никогда.
        — Аттила говорит…
        — А наши предки говорили: «Побывавший в зубах — у страха в когтях». Ты когда-нибудь задумывался, откуда у Аттилы этот шрам на хвосте?
        — Ты имеешь в виду…
        Крыша ответил кивком. Он никогда не был особенным говоруном, подумал Грызун. Да и трудно представить себе болтающего без умолку отшельника Крышу. Так спокойно беседовать с ним после безумной, панической сутолоки и суеты в Большой Хатке. В крохотной хатке Крыши обитал мощный ум, втиснутый в мелкую головку хозяина. Ум, вселяющий уверенность и спокойствие в этом огромном тревожном мире. Ум, живущий в обреченном теле…
        Крыша родился с неправильным прикусом, поэтому резцы его быстро стачивались и к тому же уродливо загибались. С малых лет он не мог ни точить дерево, ни добывать себе пищу. К счастью, сызмальства он уже славился острым умом, так что бобры безотказно таскали ему еду и кормили пережеванными кусочками в надежде услышать умное словцо.
        Но когда-нибудь резцы так искривятся, что проткнут его маленькую головку, вонзятся в мозг — и вся мудрость вытечет из него. И этот день не за горами. Всю зиму Крыша жаловался на головные боли. Смерть умного бобра пугала и остальных. Бобры крутились вокруг Крыши, ублажали его, стараясь, пока не поздно, ухватить для себя немного мудрости.
        — Достаточно ли разумен Аттила?  — как бы размышляя вслух, проговорил Грызун. Он знал, чем подзадорить мудреца Крышу.
        Но на этот раз мудрый бобер, который обычно любил посмаковать слухи и сплетни, настроен был выяснить все о визите Лутры.
        — И что же было потом?
        — Мы высунулись из дыры в стене и увидели лед и небо. Вот уж нелепость! Спасались от хищника и сами себя выставили ему на съедение. И все это под руководством Аттилы. Глупость его команд была очевидна даже для самого тупого бобра. Даже Дэрр заметил.
        — В стене дыра,  — сказал он.  — По-моему, это не очень хорошо.
        — Обычное дело,  — ответил ему Аттила.  — Когда бобры собираются перенести хатку, они ее сначала разбирают. Тебе, Дэрр, должно быть это известно.
        И все согласились. Мы действительно давно хотели перетащить Большую Хатку к зарослям ольхи. Там безопаснее и ближе к еде. Бобры часто об этом толковали, а теперь вот дошло до дела. Правда… я никак не могу вспомнить, когда это было решено.
        Крыша мудро кивнул.
        Грызун вздохнул:
        — Надо что-то делать с Аттилой.
        — Уже несколько поколений бобров не видели удачи. Последняя была во времена Великого Рубщика. Но это нам дорого стоило. Пруды тогда стали темно-красными от крови бобров.
        — Зато, говорят, Великий Рубщик был умным и добрым вожаком.
        — Он СЛЫЛ таким, потому что все, кто был в этом с ним не согласен, умерли. Борьба за существование. Люди называют это эволюцией. Выжили только его преданные друзья. Они размножались и передавали легенду о добром Рубщике из поколения в поколение. Среди них был и мой дед, который помнил многое, но был достаточно умен, чтобы помалкивать.
        На Грызуна внезапно напала тоска. Он почувствовал себя ужасно одиноким. Великий Рубщик был злым бобром? Все, на чем держался его мир, рушилось в одночасье. Дно уплывало из-под ног. Во что же верить бобру, если не в Великого Рубщика, их божественного предка? Он пристально вглядывался в Крышу, и этот коротышка вырастал в его глазах, превращаясь в недосягаемого кумира.
        — Что же нам делать?  — спросил он, покорно склонив голову.
        — То, что должны делать бобры.
        — Да?
        Крыша вдруг ожесточился:
        — Напасть и загрызть.
        — То есть… ты… ПРИКОНЧИТЬ Аттилу?  — вырвался из горла Грызуна тоненький, прерывающийся писк.
        И в этот момент в хатку вплыл Аттила.
        — Хочешь заговорить смерть ночной болтовней, Крыша?  — весело пророкотал вожак, бодрый от утренней свежести. Он встряхнулся, рассыпая холодные брызги.  — Правильно делаешь. Говорят, ночью резцы растут быстрее.  — Тут он заметил Грызуна, и глаза его сузились.  — Это еще что? Тайная сходка? Сколько раз я твердил, чтобы без меня не собирались, выдра вас задери!
        — Выдра нам не тетка, а два бобра — не сходка,  — сказал Крыша.  — Это старая добрая бобриная поговорка.
        — Болван! Когда я вижу двух болтающих бобров, то сразу чую недоброе. Растолкуй-ка мне, о чем это они сговариваются, если не желают, чтобы я слышал? Не знаю, кому выдра тетка, но уж два бобра наверняка сходка!
        — А может быть, случка?  — лукаво хмыкнул Крыша.
        Аттила вперился в него долгим подозрительным взглядом.
        — Случка? Ну и хитрая ты бестия, мудрец. Хочешь пойти против меня?
        — Просто напоминаю, что не всякое правило верно, Аттила. Это нужно знать, чтобы не ошибиться. Тебе нельзя терять уважение шайки.
        Аттила смягчился:
        — Ладно. Вам доверяю. Но будьте настороже. А теперь займись, Крыша, прутиками, если, конечно, соизволишь оторваться от сладкой беседы с Грызуном.
        Прутики лежали длинным рядом, с востока на запад вдоль дальней стены хатки. Издревле они считались магическими знаками предков. Бобры приходили сюда и в благоговейном страхе созерцали их по нескольку часов кряду. Палочки, каждая длиной с бобриный хвост и толщиной с переднюю лапку, были иссечены зарубками от бобриных зубов. Всего их было около сотни. С восточного края лежали палочки давнишние, высохшие и побелевшие. При взгляде на этот магический ряд даже у Грызуна екало в груди. Едва ли не вся история бобриного рода заключалась в этих сухих палочках. Бобры находили в них то, что ищет всякое существо, оставленное наедине с дикой природой: привычное чувство традиции, ощущение общности с себе подобными, память о прежних победах и величии.
        Завел палочки Аттила десять лет тому назад — в борьбе с бобриной глупостью.
        Палочка обозначала один лунный месяц, а каждая зарубка на ней напоминала о бобре, убитом упавшим деревом. Аттила часто пересчитывал зарубки и убеждался, что год от году их становится все меньше. Это доказывало, что бобры прибавляют в осторожности и уме.
        И все же зарубки постепенно прибавлялись.
        — А чего ты ожидал?  — уже не в первый раз объяснял вожаку Крыша.  — Бобры размножаются. Популяция их растет. Должно увеличиваться и количество смертей. И это доказательство нашего успеха, а не поражения.
        — Успех? Глупость! Размножаются и кролики, но ты же не считаешь их умницами, правда? Размножение — это всего лишь глупый инстинкт.  — Много лет назад Аттила поменял сексуальные страсти на жажду власти.
        Сегодня вожак был на удивление весел.
        — Сделай зарубку на палке этого месяца, Крыша,  — подначил он.  — За упокой Пильщика.
        — Ты же знаешь, Аттила, я не могу и листика разгрызть. Сам сделай.
        — Вожаку не подобает заниматься черной работой,  — раздраженно проговорил Аттила.  — Придется тебе, Грызун.
        Когда подручный покорно исполнил приказ, Аттила заметил:
        — Да, на этих прутиках отмечена грустная череда случайных и глупых смертей. Но ничего, скоро мы добьемся обратного счета.
        — Ты решил читать зарубки в обратном порядке, с запада на восток?
        — Нет, мы начинаем программу отбора. Селекцию. Размножение по плану. Полигон устроим на Мельничном пруду.
        — Я-то всегда считал, что размножение — дело нехитрое. И дуракам под силу. Знай подчиняйся инстинкту,  — проговорил Крыша, который помнил еще дедушкины наставления.
        — Это сказал ты, а не я. Селекция — дело умных и наше великое будущее.
        — Но для того чтобы рождались умные бобры, нужны и умники производители. Много ли ты их наберешь? Мои силы, боюсь, на исходе.
        — Члены нашей шайки — превосходный материал. Кроме Дэрра, конечно. Я научу их выбирать самок по уму, а не по красоте.
        — О, это как раз для тебя, Аттила. Уверен. Это Фройд придумал?
        — Он немного потрудился над моими идеями. И наполнил их плотью. Я хотел сказать, уплотнил.
        — Значит, завоевание жизненного пространства откладывается до исполнения твоего безумного плана?
        Вожак взъярился:
        — От своих планов я никогда не отступаю. Отступление — удел нерешительных глупцов. Мы будем наступать на людей сразу с трех сторон. Затопим луга. Наплодим сверхбобров. И подточим человеческий дом.
        — Хватило бы и затопленных лугов. Тем более что это естественный путь природы.
        — Все, что мы делаем,  — это и есть природный ход вещей, Крыша!  — завопил Аттила.  — Мы же бобры!
        Грызун поднял взгляд на вожака и с тревогой заметил пену в уголках его пасти.

        Глава третья

        Прошел месяц. Жизнь в пустынном уединении — не жизнь, размышляла Ханна. Фрэнк Дрейк был прав. Она, конечно, еще не дошла до того, чтобы лопать кошачью еду и прыгать голой по кустам. Но как долго она продержится? Ничто в этой жизни ей уже не казалось стоящим. Надо готовиться к весне, а она все еще погружена в унылую зимнюю спячку. Пора заняться трактором. Поменять свечи. Ах нет, трактор ведь дизельный! Ну, тогда надо поменять масло. Может быть, завтра?
        Эти неприятные дела всегда лежали на Чарльзе. Наверное, она не ценила его по-настоящему. Память почему-то сохранила только последние месяцы его жизни, когда бедняга буквально угасал на глазах и стал сгустком страдания. Было что-то таинственное в его неожиданной болезни и смерти. И это вызвало несправедливые подозрения полиции. Неужто прошло уже целых два года? А события тех дней все еще свежи в ее памяти…
        Двое полицейских из Ванкувера. Один высокий, подтянутый, чисто выбритый и начищенный, очевидно, офицер. Другой — низенький, плотный, круглое лицо с вислыми усами, форменный френч не скрывает выпирающего пуза любителя пивка. Человек с такой неряшливой внешностью просто обречен всю жизнь оставаться подчиненным. Жизнь пристрастна и не всегда справедлива.
        Щеголеватый заговорил первым:
        — Нас интересует причина необычных ран, от которых страдал ваш муж, миссис Пигго.
        — Ран, инспектор?
        — Да, израненных пальцев ног.
        Этого еще не хватало!
        — Я, кажется, понимаю, что вы называете ранами. Но, инспектор, какое они имеют отношение к смерти моего мужа? Заключение врача было совершенно ясным. Микроинфаркт после микроинсульта.
        — Простите, миссис Пигго. Мне не хотелось бы огорчать вас на фоне только что пережитого горя. Но природа ран настораживает. Они очень необычны. Кроме того, у вашего мужа и в госпитале не останавливалось кровотечение.
        Неряшливый толстяк наконец тоже подал голос:
        — Он так остервенело комкал простыни, что превратил постель в груду тряпья.
        — Прекрати, Мак-Ферлейн. Я не хотел, миссис Пигго, тревожить вас подробностями. Но такие уж перевернутые мозги у нас, полицейских. Подобные раны наводят на… НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ.
        — На этом проклятом острове Гарсия, миссис Пигго, все не так, как в нормальном мире. Когда нужно бороться за существование, люди подчас совершают странные поступки,  — заметил бесцеремонный Мак-Ферлейн.
        — Если вам так уж хочется знать, инспектор, произошел несчастный случай, и пальцы ног моего мужа затянуло в барабан механического плуга. Я удовлетворила ваше любопытство?
        — Он был обут?
        — Мой муж часто работал босиком. Он считал, что так больше чувствуешь слияние с природой. Ощущение грязи между пальцами ног, говорил он, делает тебя частью благодатной почвы. Видите ли, прежде он был биржевым маклером, а в городе не доставишь себе такого удовольствия.
        — Но разве, э-ээ, он не боялся наступить на какую-нибудь, э-ээ, неприятную тварь?
        — Нет, инспектор. Мой муж безмерно любил Божьих тварей. Из-за этого и умер. Плуг наткнулся на норку полевых мышек и выбросил наружу изуродованные тельца. Испугавшись, Чарльз дал задний ход. Барабан закрутился в обратную сторону, и острые лезвия поранили пальцы ног.
        — Раны не очень-то были похожи на порезы, миссис Пигго. Они были… как бы это сказать… жеваными.
        — Мой муж ленился возиться с механизмами, инспектор. Лезвия давно требовали заточки.
        Они ушли, а ее продолжала бить дрожь. Боже, какое это было испытание. И как она ненавидела ложь. Но не выкладывать же им правду. Об этом и подумать невозможно. Стоило только вообразить заголовки в «Ванкувер сан», не говоря уже о «Виктория таймс-колонист» и «Сидни ревью» — во всех этих газетенках, пачками лежащих перед входом в супермаркет «Сейвей».
        Нет, НЕ допустит, чтобы марали память о Чарльзе. Тем более в газетах. Да и о матери надо помнить. Бедная старушка слегла тогда на неделю. А газетные сплетни просто убили бы ее.

        Мюсли опять впитали все молоко. Ни капли на завтрак. Просто отвратительно. Эти мюсли самая ужасная вещь, которую можно было отыскать в Швейцарии, или в Швеции, или где-то там еще. Она зачерпнула ложку месива и скривилась. Мягкая, разбухшая кашица с маленькими твердыми кусочками чего-то невнятного. Похоже на щепки. И что заставило ее купить эту дрянь? Очень просто. Это продавалось без упаковки, на вес. В супермаркете «Сейвей» для подобных гадостей стоит большой деревянный ларь и его содержимое продается с большой скидкой. Ладно, куры все склюют.
        Куры. Они и не подозревают, какая туча нависла над ними. И в самом деле, десять кур, а получаешь от них одно жалкое яйцо в день. Зато как жрут! На мешке было написано «смесь для несушек». Но куры не несутся. Их, наоборот, несет. Эта смесь превращается не в яйца, а в гуано. Вокруг загона уже выросла гора этого добра. Футов десять высотой, не меньше. Пусть. Сами же и склюют.
        Куры живут у нее на полном иждивении, как и кошка. Но та, по крайней мере, могла бы придушить курочку. Кошке это ничего не стоит, а она сумеет? Чарльз это делал легко. Он просто скручивал им шеи. Она слышала хруст. Ладно, сегодня попробует сама. После завтрака. В конце концов, не так все и страшно. Хватаешь любую, поднимаешь и — хрясь!  — быстро сворачиваешь голову. Отбросила в сторону и занялась следующей, пока на промерзшей земле не вырастет кучка подрагивающих тушек. А вдруг они станут носиться вокруг, кудахтая свернутыми набок головами? Бр-рр! Нет, такое, кажется, бывает, когда им отрубаешь головы.
        Но ведь одна из куриц не отлынивает, а исправно исполняет свои обязанности, откладывая в день по яйцу. Которая? Не известно. Этично ли наказывать невиновную? Э, к черту этику! Надо с этим кончать. А вдруг они несутся по очереди? ПОСЛУШАЙТЕ, ДЕВОЧКИ. КУДАХ-ТАХ-ТАХ! ДА-ДА, У МЕНЯ ОТЛИЧНАЯ ИДЕЯ. ЕСЛИ КАЖДАЯ ПОТРУДИТСЯ ХОТЯ БЫ ОДИН РАЗ В ДЕНЬ, ВАМ УГОТОВАНА ДОЛГАЯ, А МНЕ СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ. Нет, все-таки Ханна — человек действия. Она надевает резиновые перчатки и выходит из дома.
        Куриный загон сплетен из обвисшей от времени толстой проволоки с сетью сверху, чтобы до кур не добрались еноты. Муж устроил его как раз между дверью черного хода и дворовой уборной. Одна из многих выдумок Чарльза. Он, видите ли, думал о Ханне. Когда ее в разгар ночи потянет на улицу обычный зов природы, она не заблудится. И почему сортир должен быть непременно во дворе? Что дурного в нормальном гигиеничном бачке в теплых домашних стенах?
        НЕ ВОРЧИ, НЕ ПРИВЕРЕДНИЧАЙ, ХАННА. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ УДОБРЕНИЯ — ОДИН ИЗ САМЫХ ЦЕННЫХ ПРОДУКТОВ, СУБСТРАТ БЕЗ ОТВРАТИТЕЛЬНОГО ЗАПАХА. СОРТИР-ИСТОЧНИК ПРОЦВЕТАНИЯ ПОЛЕЙ. ТОЛЬКО ВООБРАЗИ: ЕСЛИ КАЖДАЯ СЕМЬЯ В КАНАДЕ УСТРОИТ ПОДОБНЫЙ НЕИСЧЕРПАЕМЫЙ КЛАДЕЗЬ, ТО В АФРИКЕ НЕ ОСТАНЕТСЯ ГОЛОДНЫХ РТОВ.
        — Если этот, как ты говоришь, «субстракт» не вонючий, почему бы не устроить туалет прямо в доме?  — спрашивала она.
        Я ЕЩЕ НЕ ПОЛНЫЙ ИДИОТ, МОЯ ДОРОГАЯ.
        Едва она распахнула воротца, куры рванулись к ней и принялись яростно клевать боты. Боже, они ЗНАЛИ! Она давно уже подозревала, что Сабрина читает ее мысли. Но куры? Они хотят прогнать, вытолкать, вытеснить ее из своих владений. Еще бы, это их двор — СКОТНЫЙ ДВОР! Куры, кошка, еноты и эти ужасные бобры все заодно! ЧЕТВЕРОЛАПЫЕ ПРОТИВ ДВУНОГИХ! Помогите!
        Опомнись, дурочка. Они проголодались, вот и все. Стоит явиться с кормежкой, как они набрасываются на ботинки. Только и всего. Хватай одну из этих несчастных и сверни ей шею!
        Она присела на корточки. Куры столпились вокруг, до крови расклевывая запястья.
        — Проклятые твари!  — Она схватила за шею первую попавшуюся курицу, высоко подняла ее и принялась трясти. Прямо в глаза ей уставились маленькие обезумевшие куриные зенки. А может быть, это как раз та самая невинная несушка?
        Ко-оо! Ко-ко-ко-ооооооооо!
        — Заткнись! Где твое достоинство?  — Так-так. Хватай ее за шею второй рукой. И крути.
        Ко-ко-ко-оооооооооооо!
        Что за упрямая маленькая тварь! Попробуй ухвати ее за шею, когда она так бешено молотит когтистыми лапами. А крыльями чего ради хлопает? Курицы ведь не летают, верно? Дурочка, кажется, об этом еще не знает.
        — Утихомирься, сумасшедшая!
        Ко-ооооооооооо! Ко-оооо… Ах-так-так-так… Отпущенная курица шлепнулась на землю и как ни в чем не бывало принялась чистить и приводить в порядок перышки.
        — Временная отсрочка приговора, так и знай.  — Ханна, раздосадованная собственной беспомощностью, зашагала прочь.  — Я вернусь с подкреплением.
        Ну как вам нравится? Сабрина с интересом наблюдала за неудавшейся экзекуцией, распластавшись на капоте трактора. Ханна уловила циничный блеск в кошачьих глазах. Эта черная бездельница похожа на Джимини Крикет, которая всегда материализуется в самый неподходящий момент. Сабрина должна бы помнить, что и у самой рыльце в пушку. Только сегодня утром она уснула под печкой и уже начала было тлеть. В который раз это происходит, а она так и не может усвоить элементарного. Если бы Ханна немедленно не окатила ее стаканом домашнего пива, пепел Сабрины уже покоился бы в урне на полке.
        Как ни жаль, но придется просить ужасного Лодочника заняться убийством кур. Ханна стала карабкаться на чердак, откуда открывался вид округи на все триста шестьдесят градусов. Морю вздымалось, будто у него пучит живот или оно беременно штормом. В центре крошечной комнатки — Чарльз называл ее башней-обсерваторией — высился на прочной треноге телескоп. Она направила окуляр трубы в сторону суши и стала разглядывать болота. Внезапно в небо вознесся столб дыма и до Ханны долетел грохот взрыва. Значит, Лодочник где-то неподалеку и занят деловитым уничтожением уток. Если ей удастся заманить его, пока не угасла в нем жажда крови, он с удовольствием ради разнообразия придушит пяток-другой курочек.
        Лодочник был аборигеном острова, но у Ханны никогда не возникало желания искать его общества. Она считала его неподходящей компанией. По правде говоря, Лодочник был просто мерзким типом. Казалось, он никогда не моется, а с тех пор как однажды у него разорвался при выстреле патрон, его огромный нос был покрыт глубокими черными оспинами. Жил Лодочник на заброшенной, ветхой мельнице среди болот, подстреливая уток и поедая их, и, насколько знала Ханна, это было единственным его занятием.
        Когда-то он добывал себе на жизнь охотой на бобров — ставил капканы. Когда это запретили, у него буквально вырвали из рук средство существования, будто сдернули скатерть со стола, уставленного яствами. Ханна полагала, что ему гораздо интереснее было ставить капканы на бобров, чем бить уток. Бобры умирают медленнее. Уфф! Оттого он, наверное, и превратился в озлобленного старика, мрачно и плотоядно поглядывающего из окна на Мельничный пруд. Пруд просто кишел бобрами, которые как очумелые без устали латали разрушенную бетонную дамбу. Эти трудяги вызывали в Лодочнике горьковато-сладостные воспоминания о былом благоденствии и были постоянным соблазном.
        Ханна нашла его на большом пруду, разглядев сквозь голубую завесу дыма. Лодочник перегнулся через борт своей плоскодонки и собирал разодранные в клочья утиные тушки в мешок. Управившись с этим, он взялся за весла и стал грести к берегу. Здесь он затащил лодку в камыши, вскинул мешок и, направившись к мельнице, исчез в кустах.
        Ну что ж, она может немного развеять его, внести толику смысла в беспросветную жизнь старика.

        Тэпин, главный енот острова, проснулся рано утром в чудесном настроении. Пощипывал и бодрил морозец, разогревавший все его члены и сгонявший зимнюю медлительность. Выдался отличный денек, самое время немного пошалить.
        Собственно, эту шалость он обдумывал давно и тщательно. Ему уже десять лет, и он в состоянии взвесить все «за» и «против». Он собирался немного покувыркаться в амбаре с юной Анией. Еще прошлым летом Ания вполне созрела и сделалась самой соблазнительной молодой енотихой.
        Правда, она вполне могла оказаться его дочерью, но Тэпин был не очень-то силен в генеалогии. Высунув разбойничью морду из дупла, он принюхался. Слабый запах дыма и… точно!.. аромат енотихи. О-ля-ля! Насладившись запахами, он занялся обзором местности. Его дупло было футах в двадцати над землей, и отсюда открывался отличный вид на двор фермы.
        Совсем рядом с человеческим домом стоял амбар, и ему привиделся аппетитный окольцованный хвостик Ании, свисающий с конька дырявой крыши. Дальше — вонючий сортир и механический конь с развалившимся на его спине отвратительным, доводящим до исступления котом Сабриной. А неподалеку человеческая особь, вступившая в схватку с курами. Она выглядела совершенно беспомощной. Куры разбежались, а двуногая хозяйка дома скрылась за дверью, оставив после себя волны раздражения и ярости, которые Тэпин мог уловить даже на таком расстоянии. Расстроенная неудачей, она забыла затворить воротца курятника. Куры столпились у выхода, нерешительно перетаптываясь и вылупив глаза.
        Время завтрака, подумал Тэпин.
        Сопение молодого Пистоля напомнило ему о сожителе. Тэпин предпочитал спать в одиночестве, но Пистоль, этот молодой повеса, остался без пристанища в самый разгар зимы. Что поделаешь с этим беспечным молодняком!
        — Чем это пахнет?  — встрепенулся молодой недоумок.
        — Дым, всего-навсего дым.  — Наверняка этот призывный аромат шел от Ании, готовой принять ухажера. Будь проклят ветер! Ноздри Пистоля подергивались. Кажется, у Тэпина появился соперник.
        Пистоль протиснулся в тесное отверстие дупла и замер рядом с Тэпином.
        — Нет, пахнет еще чем-то.
        — Курами.
        — Не-ет, не курами. Это…
        — Ворота в загоне открыты.
        — Открыты?  — Пистоль насторожился. Сексуальный призыв Ании тотчас был забыт. Никакой собранности, вот в чем его беда.  — Открыты, открыты.
        — И крышка мусорного бака сдвинута.
        Это окончательно добило Пистоля. Пасть его наполнилась слюной.
        — Хорошая тетушка, с ней не пропадешь!  — Для енотов Ханна была благодетельной раздатчицей аппетитных отбросов.  — Двинули!  — радостно взвизгнул Пистоль.  — Сначала куры, потом отбросы!
        Они быстро спустились по стволу.
        — Сегодня с утра у меня что-то лапы закостенели. Бери кур на себя, Пистоль. Я, боюсь, с ними не справлюсь. Да, годы берут свое.
        — Я оставлю тебе пару кусочков.
        — Не слишком жестких, пожалуйста. Зубы у меня уже не те.
        — О бедный мой старый друг,  — равнодушно произнес Пистоль.  — Счастье, что я рядом.
        — Не знаю, что бы я делал без тебя, Пистоль.
        Когда они наконец прокрались к курятнику, птицы высыпали за ворота и суетились, не понимая, что дальше делать с неожиданно обретенной свободой. Пистоль стремглав ринулся в самую гущу кур, которые, как и предвидел умудренный опытом Тэпин, кинулись врассыпную. Ах эта порывистая юность! Теперь у Пистоля есть занятие и можно будет спокойно отправиться в амбар.
        К его полному разочарованию, возбуждающий хвост оказался куском спутанной старой веревки, свисавшей из дыры в крыше. А соблазнительный, призывный аромат оказался запахом, испускаемым Мерзкой Бесс, дряхлой каргой енотихой, которая никак не могла смириться с утратой былой свежести и привлекательности. Мерзкая Бесс жила в одиночестве под сортиром в темной норе, забитой сухой, ломкой, отвратительно воняющей трухой. По крайней мере здесь было тепло, а обоняние она давно потеряла.
        Тэпин вскарабкался на чердак. Да, Ания определенно где-то тут. Он принялся бесшумно рыскать по углам и вскоре обнаружил ее зарывшейся в гнилые овечьи шкуры. Глаза у нее были открыты, но словно затянуты сонной пленкой. Превосходный момент взять это юное существо и насладиться вволю, пока эта бестия, кажется, сыта и не думает ни о чем. Тэпин устремился вперед.
        — Приветик, папочка,  — пробормотала она.
        Не к месту и не ко времени она вспомнила об этом. Но еноты — существа легкомысленные, беззаботные, и Тэпин тотчас же выбросил из головы это неуместное приветствие. Он проворно облапил ее…
        — О нет. Хватит. Больше мне не надо.  — Она выскользнула из его объятий.
        — Что значит «больше не надо»?  — Он ожидал совсем другого.  — Я не видел тебя с прошлой осени. Зима почти на исходе. Пора вспомнить о весне и о нашем долге перед родом.
        Наступил сезон спаривания. Неужто тебе, Ания, нужно напоминать об этом?
        Она тяжко вздохнула.
        — Я уже с лихвой выполнила свой долг перед родом — только что. И чувствую себя будто выжатая тряпка.
        — Что-о? Кто же тут был?  — Взбешенный, он впился когтями в ее лапу.
        — Пистоль конечно. Кто же еще?
        Пистоль! Коварный юнец! Он, должно быть, выскользнул до того, как Тэпин проснулся, сотворил этот воровской акт и тихохонько прокрался обратно.
        — Но Пистоль — твой брат!
        — Любой енот, если он настоящий самец, мне брат. Ты и Бесс, должно быть, здорово потешились в молодые годы.
        Он и Мерзкая Бесс? Даже подумать противно. Но что все-таки ПРОИСХОДИЛО в те далекие дни неукротимой молодой силы? Он больше не помнил. Тэпин потер глаза вялой, старой лапой. Вожделение угасло даже быстрее, чем возникло. Ему вдруг почудилось, что больше оно никогда не вернется. Не возвратится и былая мощь.
        — Я старею, Ания,  — захныкал он.
        — Боюсь, не пережить тебе и нынешней зимы.
        И он, развалина енот, спотыкаясь, поплелся обратно. Почему-то спускаться с лестницы было раз в десять труднее, чем вскарабкиваться. Казалось, он оставил там, наверху, последние крохи своей жизненной силы и теперь был просто дряхлым стариком. А где-то рядом — молодой Пистоль, убивающий кур мощными ударами лап, щелкающий своими крепкими зубами цвета слоновой кости. Пистоль, которого он приютил. Пистоль, которой отбил у него Анию. Пистоль был умнее, чем казался. И наверное, презирал его. Тэпин больше не мог и не хотел встречаться ни с Пистолем, ни с остальными. С нынешнего дня он будет жить в одиночестве, и в одно прекрасное утро они найдут его кости, дочиста объеденные муравьями. Вот тогда им станет стыдно. И Ания пожалеет о нем. МЫ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ УВИДИМ ТАКОГО, КАК ОН, ПИСТОЛЬ. ЭТО КОНЕЦ ВЕЛИКОЙ ЭРЫ. Я ВДРУГ ПОЧУВСТВОВАЛА СЕБЯ СОВЕРШЕННО ОДИНОКОЙ И БЕСПОМОЩНОЙ.
        Рядом послышался шорох.
        — Тэпин?
        — Бесс? Это ты? Я плоховато вижу.
        — Идем со мной. У меня прекрасное теплое местечко. Там мы сможем передохнуть до весны. Такая погода слишком холодна для старых костей.
        Он вздохнул:
        — Иду, Бесс.

        Когда Ханна добралась наконец до мельницы, то увидела через окно ужасного Лодочника, сидевшего у стола с полными кулаками перьев, надерганных из мертвых уток. И к этому жуткому типу Ханна вынуждена обращаться. Он сейчас казался хищным зверем, с вожделенным фырканьем обнюхивающим раздираемую жертву. Для полноты картины не хватало только гиен, ожидающих своей доли.
        Некоторое время она разглядывала его. Тяжелые мешки набухли под покрасневшими глазами, а разбухший нос напоминал перезрелый огурец. Опущенные углы растянутых губ утопали в морщинах, придавая этому лицу жесткость, хотя сейчас оно выражало некое тайно-злорадное удовлетворение. Воплощение кровавого вожделения. Да, как раз самое время подсунуть ему кур.
        Она постучала в окно, и маленькие алчные глазки впились в нее, засветившись почти приветливым блеском узнавания. Лодочник встал. Он весь был словно предназначен для своего ремесла. Длинные руки с клешневидными кистями, идеальные для сворачивания птичьих шей. Низко сидящий зад — чтобы не выпадать из мелкой плоскодонки. Большие ступни — для устойчивости в скользком прибрежном иле. Лысая голова, с которой легко стекает вода.
        — Минутку, миссис Пигго!  — прокаркал он, шаркая к двери.
        — У меня дюжина кур, которых надо… утихомирить, мистер Крукшанк.
        Несколько шагов вызвали у него приступ кашля, и прошла пара мгновений, прежде чем он смог ответить, но она уже чувствовала, как напряглось от нарастающего возбуждения его жилистое тело. Пока эта внутренняя дрожь не угасла в нем, она поспешила выложить еще одну просьбу:
        — Да, кстати. Заряд дроби вчера вновь угодил в крышу моего дома. Вам бы надо получше нацеливать свое ружье.
        Кашель утих. Руки его перестали дрожать, и он торопливо вытащил из кармана помятую сигарету, воткнул ее в рот и зажег зашипевшую спичку. Завеса едкого дыма поднялась между ним и Ханной. Он резко повернулся и зашагал от двери внутрь мельницы. Ей ничего не оставалось, как молча последовать за ним.
        — Это была не картечь,  — проворчал он. Сигаретный дым вонял как горящая резина. Но зато поглощал другие запахи. Лодочник повернулся к ней спиной и мрачно уставился в окно.  — Наверное, птичье дерьмо,  — проскрипел он.
        Если он надеялся ошарашить ее своей грубостью, то зря тратил время.
        — Я слышала грохот. Экскременты падают бесшумно.
        Лодочника уж тем более не смутить такими словами.
        — Кроличье дерьмо падает со стуком. Оно сухое, кроличье дерьмо.
        — Кролики не летают.
        — Тогда это были моллюски.
        — Неужто, мистер Крукшанк?
        — Ага. Чайки выклевывают моллюсков, а пустые раковины просто роняют. Удивительная штука эта природа. Взгляните-ка. Взгляните на этих бобров там, внизу. Починяют бетонную плотину, глупые пачкуны. И какой в этом смысл?
        — Послушайте меня, мистер Крукшанк, если вы еще раз выстрелите в мою сторону, я отвечу тем же. У меня осталось мужнино ружье двенадцатого калибра, заряженное и готовое к бою.
        — Что это вы там толковали насчет кур?  — невозмутимо произнес он.
        Сдержись. Тебя не должно заносить. По крайней мере до тех пор, пока куры не будут мертвы. И как это может гореть сигарета, заслюненная до самого кончика?
        — Их двенадцать. Потребуется не больше минуты. За беспокойство можете взять себе двух.
        — Хотите чашечку чаю, миссис Пигго?
        Господи! Неужели ей придется платить за услугу еще и общением? Он поднял крышку древнего медного чайника, блаженно вдыхая запах содержимого и щедро посыпая его сигаретным пеплом. Она знавала антикваров, которые дали бы хорошие деньги за этот чайник. Может быть, удастся на этом заработать. А, все это пустое. Что он говорит?
        — Сливки, миссис Пигго?  — Он поставил перед ней прямо в кучу птичьих перьев кувшин и сгорбился над столом.  — Куры,  — протянул он задумчиво,  — У меня нет времени на кур. Вот если бы индейки, дело другое. Я работал на индюшачьей ферме. Много лет назад.
        — Извините, мистер Крукшанк, мне правда не хочется никакого чаю. Я только что выпила чашечку. Давайте спустимся ко мне прямо сейчас и покончим с этим делом.
        — Индейки,  — продолжал он, когда они уже шагали по мерзлой дорожке.  — Мы брали таких, которым день от роду, и нашпиговывали жратвой. Мерзкие маленькие вонючки. Они жирели и жирели, а затем, один раз в год, аккурат перед Днем благодарения, у нас начиналась настоящая резня. Точно.  — Он улыбнулся,  — Настоящая резня. Имеете хоть какое-нибудь представление о том, как убивают индеек, миссис Пигго?
        — Предпочла бы не слышать об этом, мистер Крукшанк.
        — Требуется всего два человека и один длинный шест.
        — О Боже!  — Не лучше ли было бы выпустить кур? Пусть отправляются назад, в дикую природу. Отвратительное видение Лодочника с шестом, творящего с индейками нечто кровавое, было слишком уж большой платой за несколько фунтов серого, жесткого мяса. Эта тошнотворная картина будет стоять перед ее глазами всю оставшуюся жизнь. Лодочник и его подручный, насаживающие индеек на длинный шест до тех пор, пока он не превратится в гигантский, судорожно машущий крыльями кебаб.
        …И КОГДА СОЛНЦЕ СТАЛО САДИТЬСЯ, МЫ УСТРОИЛИ ИЗ ПРИБИТЫХ К БЕРЕГУ БРЕВЕН БОЛЬШОЙ КОСТЕР, МИССИС ПИГГО, И ЖАРИЛИ ЖИРНЫХ ВОНЮЧЕК, ПОКА ОНИ НЕ СТАЛИ ЗОЛОТИСТО-КОРИЧНЕВЫМИ. ЗАТЕМ МЫ ВЗЯЛИСЬ ЗА НИХ, ВООРУЖИВШИСЬ ОСТРЫМИ НОЖАМИ, И, ДОЛОЖУ ВАМ, МИССИС ПИГГО, ВЫ НИКОГДА НЕ ПРОБОВАЛИ ТАКОЙ ДИЧИ. ПОТОМ МЫ ЛЕЖАЛИ НА СПИНЕ В ТЕМНОТЕ, И ВСЕ БЫЛО ТИХО-ТИХО. ТОЛЬКО ШОРОХИ БОБРОВ И ДАЛЕКО НАД МОРЕМ ОДИНОКИЙ ПРОТЯЖНЫЙ КРИК КОРОЛЬКА. АГА. ПО-НАСТОЯЩЕМУ И НЕ ПОСТИГНЕШЬ ТИШИНЫ, ПОКА НЕ ПРИКОНЧИШЬ ДЮЖИНУ ИНДЕЕК, МИССИС ПИГГО.
        Что он говорит, этот ужасный человек?
        — Вдвоем берете шест, понимаете, каждый за свой конец, и гоняетесь за индейками. Нужно держать шест горизонтально, примерно на высоте роста индейки. Понятно, миссис Пигго? Дело в том, что индейки не догадываются подныривать под палку. Поэтому очень скоро их там накапливается пара дюжин. Они несутся, задрав голову, а в шею их подталкивает шест. И вот тут-то вы накидываетесь…
        — Прошу вас, мистер Крукшанк…
        — Я подавал сигнал Уолтеру, и мы бросались вперед, нажимая одновременно шестом. И вот уже две дюжины индеек лежат, пригвожденные к полу, и пронзительно кричат… Тогда мы…
        — Вот мы и пришли. Вам потребуется какое-нибудь… орудие для этого?
        — Только эти две руки, миссис Пигго. Только эти руки.  — Пальцы его скрючивались и возбужденно подрагивали.  — Но вы говорили о дюжине кур, не так ли? А я вижу только пяток.  — В его голосе послышалось разочарование.
        — С утра их была дюжина, уверяю вас.
        — Вы, наверное, оставили воротца открытыми? Они куда-то затуркались. Куры всегда так делают, если позабудешь их запереть. Погодите, гляньте-ка сюда. Тут повсюду окровавленные перья. Еноты. У вас завелись еноты, миссис Пигго.
        Что за гадкий человек! Он говорил с таким презрением, будто у нее завелись блохи.
        — У МЕНЯ нет енотов. Еноты могли, конечно, побывать тут. Но у МЕНЯ их нет.
        — У вас и кур — раз, два и обчелся. Стоило приходить.
        — Ради Бога, мистер Крукшанк, приступайте!
        — А теперь сколько я получу?
        — Две. Можете взять две. Как я и обещала.
        — Знавал я людей, которые брали свои слова обратно, как только работа была закончена. В особенности когда дело поворачивалось не так, как они ожидали.  — Одновременно его громадная клешня сомкнулась вокруг куриной шеи. Курица повисла в воздухе, вялая и покорная, словно почувствовала уверенную руку знатока. Лодочник раскачал тощее тельце, сунул его под мышку и прижал локтем к боку. Курица, казалось, устремила укоризненный взгляд на Ханну.
        — Погодите. Может…
        Но большой палец Лодочника, толстый и квадратный, уперся в шею курицы, а другая рука его с силой отогнула голову назад. ХРЯСЬ! Он откинул безвольную тушку в сторону.
        — Невелика птичка.  — Он рассеянно разглядывал ее, протягивая руку за следующей. Куры, словно загипнотизированные, медленно двигались к нему.  — У вас есть кошка?  — спросил он, заметив спящего на тракторе Сабрину.
        Холодный ужас пробежал по позвоночнику Ханны. Она потеряла над собой контроль. В этом коренастом безумце пробудился инстинкт уничтожения. ОНИ НАШЛИ КОТА, ВАЛЯВШЕГОСЯ НА КУЧКЕ ЗАДАВЛЕННЫХ КУР, ЗУБЫ ЕГО ОСКАЛЕНЫ В ПРЕДСМЕРТНОЙ СУДОРОГЕ. НО ВСЕ ЭТО БЫЛО ЕРУНДОЙ ПО СРАВНЕНИЮ С ТЕМ, ЧТО ОНИ ОБНАРУЖИЛИ, ВОЙДЯ В ДОМ. ПОЛУОДЕТАЯ…
        — Ему требуется врач, вашему коту. Я чую отсюда этот его запах.
        — Кот совершенно здоров.
        — Вы довольно долго живете с этой вонью, вот и не замечаете. Но другим-то сразу бьет в нос, миссис Пигго.
        — Кот не воняет, как вы изволили грубо заметить, мистер Крукшанк.  — Кот проснулся и, как заметила Ханна, разглядывал Лодочника с неподдельным ужасом. Звери ЗНАЛИ.  — Хотя я намеревалась… э-ээ… привести его в порядок, когда в следующий раз поеду в Ванкувер.
        — Я помогу вам сберечь денежки, миссис Пигго.
        — И речи не может быть, чтобы я доверила вам Сабрину, мистер Крукшанк.
        — Делов-то. Займет всего пару секунд.  — Руки у него снова задергались.
        — Попробуйте только приблизиться к коту, и я наставлю на вас ружье двенадцатого калибра, кровожадная свинья!
        Сабрина умчался.
        — С чего это вы так заговорили со мной, миссис Пигго?
        — Убирайтесь к черту с моей земли, Крукшанк!
        — С удовольствием.  — Он подхватил два куриных трупика.  — Если это благодарность за то, что я сделал вам по-соседски любезность, вы больше меня здесь и не увидите. В следующий раз, когда у вас замерзнут трубы, разбирайтесь с ними сами!
        — У меня нет труб!
        — Что же, дьявол, у вас есть?
        — Не ваше чертово дело, Лодочник! Убирайтесь!
        Она смотрела, как он, шаркая, уходит с висящими в длинных руках курами. Боже, как бы ей хотелось, чтобы Чарльз сейчас был рядом!
        Счастье, что «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ» прибудет завтра.

        Глава четвертая

        Предел мечтаний Чарльза был достигнут за два года до его странной смерти. Луга побелели от множества овец. Семь сотен и еще шестьдесят три головы, если уж быть точным, ибо в таких вещах он всегда любил точность.
        Оставалось взять еще одну, последнюю вершину.
        Ее он одолеет в момент собрания Ассоциации островных овцеводов в Гангсе на острове Солтспринг.
        — Отрадно видеть, что многие островные фермеры обратили свое внимание на это благодарное животное — овцу,  — блеял председатель, начавший заниматься овцами чуть раньше остальных.  — Овца вынослива, хорошо сопротивляется болезням, умна и прибыльна, и я уверен, что никто из присутствующих никогда не пожалеет, что вложил деньги в это дело.  — После такой лукавой речи он стал вызывать всех участников совещания по очереди, а их, этих бизнесменов на пенсии, было здесь около тридцати, не считая их расфуфыренных жен.
        Энтузиазм бизнесменов был настолько велик, что, представляясь, они называли не жен, а своих овец.
        — Уэйн Беллами, семь штук породы дорсет даун.
        — Эндрю Мак-Файл, пятнадцать овец, которые готовы ягниться.
        — Мортимер Бэккер, одиннадцать особей породы суффолкских коротконогих.
        Ханна почувствовала, как Чарльз буквально раздувается, предвкушая великое мгновение. Он поднялся и возвышался над этими надутыми дилетантами, как Египетский колосс.
        — Чарльз Пигго, семьсот шестьдесят три овцы, дающих постоянный приплод!
        Собрание уважительно онемело. Ханне показалось, что они глядели на Чарльза почти с религиозным обожанием. Пигго — имя, с которым впредь положено считаться. Пигго, овеваемый ветром славы, стоит над всем овечьим миром. ВЫПАВШАЯ МАТКА? ПИГГО, ПОЖАЛУЙСТА, ВЗГЛЯНИ! ОН ЗНАЕТ ВСЕ, ЧТО ТРЕБУЕТСЯ. ОН МАГ ТЕХНОЛОГИИ ОВЦЕВОДСТВА. Затем Чарльз, уверенный в преданности Ханны его великим мечтам, не удержался и добавил:
        — И моя жена Ханна.
        Почему-то последние слова показались овцеводам так забавны, что зал содрогнулся от грубого хохота. Ханна почувствовала, что вспыхнула. Глупые людишки. Они только играли в овцеводов. Чарльз захватил весь рынок и мог, если бы только захотел, держать их всех в кулаке, раздавить в лепешку.
        И все же смех, грянувший после пяти минут высочайшего триумфа, словно отмерил начало катастрофического падения. Чудовищная по величине отара, собранная за год со всех углов северо-запада Тихоокеанского побережья, обещавшая на следующий год троекратно увеличиться, вместо этого начала таять. Овца, купленная в одной местности, не могла сопротивляться болезням другой. Овцы забредали на болота и тонули. Овцы кидались врассыпную у самого края скалы и умирали, разбившись о камни. Овцы проглатывали вместе с водой из ручья печеночную трематоду, и она заживо съедала их изнутри. Овцы сбивались так плотно, что затаптывали друг друга до смерти. Некоторые овцы, вот глупая порода, ложились и умирали вообще безо всякой причины. Будь в этой местности побольше стервятников, небо почернело бы, когда они, эти охотники до падали, кружились бы над обильной добычей.
        Поначалу Ханне нравился неизбывный оптимизм Чарльза.
        — Следует отдать должное остроумию овец, их неистощимой фантазии в изобретении способов умирания,  — заметил он как-то.  — Благодарение Господу, что он дал нам мотыгу!
        — Не очень ли это хлопотно, дорогой?
        — Ерунда. Я всегда говорил, что коли у тебя есть живой скот, то надо смириться с тем, что появится и мертвый. Все будет отлично. Скоро они начнут ягниться. Тот баран, которого мы брали напрокат, был трудягой.
        Фермерство несколько огрубляет Чарльза, подумала Ханна. Но только небеса знали, на что он будет похож во время ягнения.
        — Сколько у нас… э-ээ… опоросных овец?  — нерешительно спрашивала она.
        — Ты должна изучить терминологию, если собираешься стать настоящей фермершей, Ханна, дорогая. Это называется ягнящиеся овцы. Черт, у нас будет, кажется, четыре сотни ягнящихся овец.
        — Это значит, что они удвоятся, и мы будем иметь уже восемьсот стельных овец?
        — Я пытаюсь втолковать тебе, Ханна, что нет таких терминов — опоросные, стельные овцы. Но ты права, может случиться, что к весне у нас будет восемь сотен овец, готовых размножаться. Или, скажем, шесть сотен, по самым скромным подсчетам. Не могу этого дождаться!
        Весь ужас овцеводческого фермерства Ханна постигла той зимой, когда холода взяли некоторую дань сдохшими овцами. Как-то она прогуливалась морозным утром, и хрусткая корка у нее под ногами внезапно прогнулась. Ханна погрузилась по щиколотку в склизкое болото, из которого хлынула теплая вонь. Она попала на одно из овечьих кладбищ. Словно со стороны услышала Ханна свой каркающий, наполненный ужасом вскрик. Какой глубины была эта трупная трясина? Она уже утопала в ней по колено, а под ногами все еще колыхалась вязкая жижа. Неужто ей пришел конец? НАШЛА СТРАШНУЮ СМЕРТЬ НА ОСТРОВЕ ГАРСИЯ. ЖЕНА В ОВЕЧЬЕЙ МОГИЛЕ. МУЖ В БЕГАХ. Будь проклят Чарльз со своей дурацкой мечтой!
        — Помогите! Чарльз, на помощь!
        Некоторое время до нее доносилось лишь несносное блеяние домашнего скота да похоронный шелест болотной ольхи на холодном ветру. Затем, слава Богу, раздалось тра-та-ра-рах тракторного движка. Он приближался, еще скрытый вершиной холма. Высоко на шесте болталась бадья, через край которой свисала голова мертвой овцы. Затем показался и сам трактор. Чарльз, лысеющий, усохший, с ввалившимися щеками, жестко усмехался. Казалось, в те дни он получал какое-то извращенное удовольствие от бесконечных смертей. Постоянные неудачи делали его немного странным.
        — Чарльз!
        — Привет, моя милая! Приклеилась, а? Тут вчера овца тоже попалась. Надо будет обнести это место забором. Вот, забирайся сюда, мы тебя и вытащим.  — Ловко манипулируя рычагами, он стал понемногу опускать бадью, пока она не шлепнулась прямо перед ней на зыбкую землю.
        — Не стану я забираться к дохлой овце, дурак!  — Эта его нечувствительность была невыносима.
        — Прости, дорогая.  — Бадья перевернулась, вывалила овцу к ее ногам и снова плюхнулась рядом.
        Конечно, мелочь, но именно этот случай вконец убедил ее. Нет и не было, решила она, в фермерских занятиях никакой романтики. И уж тем более ничего романтичного нет в овцах. Одна только вонь. Болота смердели дохлыми овцами, от лугов несло живыми. Слава Богу, овцы быстро становились вымирающим видом на острове Гарсия. Пройдет совсем немного времени, и они смогут выращивать здесь что-нибудь вполне цивилизованное. Ну, например, киви или что-нибудь еще. Что-то более опрятное, чем эти непрестанно блеющие и писающие шерстяные чудовища. Может быть, артишоки?
        Но шли месяцы, падеж овец продолжался, и настроение Чарльза падало. Он теперь просиживал большую часть дня у окна, мрачно глядя на обреченную отару и на двух коз, своенравных и абсолютно здоровых. Уильям и Тога, обитавшие во дворе, могли пережить любые невзгоды.
        — Бесполезные бездельники,  — бормотал время от времени Чарльз. По правде говоря, именно Ханна настояла на покупке коз. Каким-то непостижимым образом козы представлялись ей ниточкой, связывавшей их с культурными ценностями, которые она оставила на материке. Козы напоминали о ручном ткачестве, гончарном деле и даже письменности. Овцы, напротив, наводили на мысль о скучной технологии быстрого приготовления пищи. Лембургеры на копыте. Бр-р!
        — Если бы не Тога, у нас не было бы молока,  — заметила Ханна.
        Это было ошибкой. Лицо Чарльза ужасающе побагровело, что впоследствии повторялось не раз.
        — Да, конечно!  — закричал он.  — А с НИМ что делать? Что делать с этим вонючкой УИЛЬЯМОМ, который сжирает весь корм и заражает моих овец бог знает чем? Какая польза от НЕГО? А?
        — Он пара для Тоги, дорогой.
        — Почему бы ей не подружиться с овцой, ответь мне?
        Когда Чарльз неожиданно взрывался, ей надо было во что бы то ни стало сохранять рассудительное спокойствие.
        — А когда эта овца умрет? Она ведь ужасно расстроится, дорогой.
        — На что это ты намекаешь?  — Он багровел еще сильнее, и это внушало тревогу.  — Что ты имеешь в виду, Ханна? Неужто пытаешься уверить меня, будто я не умею ухаживать за своей отарой?
        — Нет, дело просто в различных жизненных циклах, дорогой. Козы живут много лет. Овце, считай, повезло, если она, бедняжка, протянет хотя бы три года.
        — ТРИ? ТРИ? Мне бы хотелось, чтобы ты усвоила, Ханна, что овца доживает до пятнадцати лет плюс-минус два года. Ха! Это показывает, как мало ТЫ знаешь об овцах!
        — Я знаю только то, что вижу, Чарльз.
        К несчастью, ближняя овца выбрала именно этот момент, чтобы рухнуть на землю и лежать без движения.
        — Боже мой!  — завопил Чарльз, вскакивая на ноги.  — Что, к дьяволу, творится на этом проклятом острове?  — Разбушевавшись, он выскочил из дому, грохнув дверью. Ханна видела, как он пересекает двор и выходит на луг. Вот он остановился около овцы. До нее доносился его голос — Боже мой! Боже мой!  — В приступе отчаяния он двинул носом ботинка в шерстистый бок. Даже через затворенное окно Ханна услыхала предсмертное блеяние. Овца с трудом поднялась на ноги и потащилась прочь, выворачивая назад полные ужаса глаза. Несколько мгновений Чарльз стоял неподвижно, губы его беззвучно шевелились. Затем он вскарабкался на сиденье трактора и рванул вперед, раскидывая в стороны сгрудившихся на его пути овец.
        Время ягнения, столь любовно воспеваемое поэтами, не остановило падежа. Ветры стали приносить тепло. Деревья зазеленели, а на лугах проклюнулась трава, которую двести сорок семь оставшихся овец стали деловито выщипывать. К этому времени Чарльз покинул свое насиженное место у окна, потому что не мог вынести вида бездетных овец. Теперь он проводил почти все дни в кресле, упершись взглядом в печь, попивая чай и проклиная жестокую судьбу. Он переключился с постоянного кофе на чай, ибо мог пить его без молока, а значит, как бы обрывал зависимость от ненавистной Тоги.
        Всего лишь раз Ханна сказала:
        — Разве ты не пойдешь проверить овец, дорогой? Я уверена, что они вот-вот начнут ягниться.
        Чарльз повернулся к ней и так страдальчески, так несчастно поглядел, что руки у нее покрылись гусиной кожей.
        — Я проверил,  — рявкнул он, но она-то знала, что это неправда. Она наблюдала за ним, когда он проходил по двору, но лишь кинул усталый, опасливый взгляд на луга и скрылся в органическом сортире. Это была, пожалуй, единственная вещь на ферме, в которой он не разуверился. В последние дни он проводил там почти столько же времени, сколько и в мягком кресле.
        Огромный знак вопроса невидимо висел в воздухе между ними, словно изгиб лассо. Дни шли, казалось, Чарльз почти успокоился, но вовсе не собирался, казалось, касаться запретной темы.
        В конце концов это сделала Ханна:
        — Не думаю, что у нас в этом году будут ягнята, дорогой. Вероятно, этот, э-эээ, баран был… неподходящим.
        Взгляд Чарльза метнулся от печки к Ханне.
        — Импотент, ты это хотела сказать? Так и говори, тут нечего стесняться! Теперь мы знаем, почему его отдали так дешево!
        — Но он был таким… усердно работающим самцом.
        — Неудивительно. В его распоряжении было семьсот шестьдесят три овцы! Этот бродяга развлекался за мой счет!
        — Может быть, он перетрудился, дорогой?
        Чарльз снова стал темно-бурого цвета и кинул на нее такой взгляд, в котором нельзя было прочесть ничего, кроме откровенной злобы. Затем он снова уперся глазами в печь. Заслонку украшал весьма замысловатый узор. Казалось, Чарльза ничто больше не интересует, кроме этого узора да еще органического сортира.
        Ханне оставалось только прикидывать, когда же этому придет конец.

        — Опять надули, Сабрина!
        Усвоит ли когда-нибудь этот кот, что звук консервного ножа вовсе не означает миски, полной «Вискаса»? На нее уставились два разъяренных глаза. Раздался протяжный, угрожающий скрип когтей по полу, и кот выполз из-под печки. Ханна преспокойно высыпала кофе из только что откупоренной железной банки в глиняную посудину.
        Сегодня Фрэнк должен привести покупателя, некоего Бена Бигелоу. Хорошая чашка кофе может увеличить ее шансы, показав, что восточный берег острова Гарсия вполне досягаем для человеческой цивилизации.
        Впрочем, кое-что могло разрушить эту хрупкую иллюзию. Эта коза, например, посреди сочной травы, покрывающей могильный холмик ее незабвенного супруга. Обычно животные держат морду по ветру, но только не Тога. Она стояла, вперив глаза в сортир и задом к ветру, отчего ее шерсть поднялась дыбом и завитки струились вокруг морды, словно у распушившейся морской свинки. Странное впечатление это могло произвести на случайного наблюдателя.
        Тога никогда не щипала траву на памятном холмике. Она взбиралась сюда с явной целью упрекнуть Ханну в том грязном эпизоде, который окончился смертью ее дорогого Уильяма. Но ведь это целиком лежало на совести Чарльза. А совесть Ханны была чиста.
        Она бережно поставила посудину с кофе на стол — если с гончарными изделиями обращаться грубо, они попросту крошатся в коричневую пыль — и поспешила на улицу.
        — Тога, направо!
        Тога опять жевала свою веревку. Ханна ухватила обтрепанный конец, потащила козу за угол сортира и привязала ее к водосточному желобу. По счастью, сегодня не было дождя.
        В дождливую погоду вода обрушивалась с крыши каскадами, забивала трубу палыми листьями и заливала порог до самой двери. Вымокший Бигелоу, скорее всего, принялся бы выискивать и другие недостатки.
        Бен Бигелоу. Наверное, художник. Кто еще решился бы на такое затворничество? Бен Бигелоу. Парень из Королевской академии. Основатель того, что позднее станет называться Школой Шестерых. Я ЗАМЕТИЛ У ВАС НАСТОЯЩЕГО БИГЕЛОУ. СЧАСТЛИВАЯ ЖЕНЩИНА. ВИЖУ, НАПИСАНО В ЕГО РОЗОВО-ЛИЛОВЫЙ ПЕРИОД.
        Не надо фантазировать. Осязаемая наличность — вот что ей требуется, а не картинки с горами и речками, которые может намалевать и мазила из Тихуаны. С мечтателями не от мира сего сделки, как правило, оказываются невыгодными.
        Нет, сила в реальном мышлении. Сегодня должен быть великий, решающий день. Даже столбик термометра поднялся выше точки замерзания. Только бы не слишком развезло поля и сапоги Бена Бигелоу не очень промокали, не то ему придется добираться до дома в носках, а Фрэнк будет поддерживать гостя под локоток, вышагивая, как цапля, на цыпочках…
        О Боже!
        Нет, она никогда не отделается от этого места. Эта уверенность проникла в нее до мозга костей. Она обречена жить здесь всегда. Гиды с борта туристических пароходиков будут показывать зевакам ее сортир и дым, тянущийся тоненькой струйкой из трубы. ДА, ЕЕ НАЗЫВАЮТ ВЕДЬМОЙ С ГАРСИИ. МЕСТО ЭТО ИСТОРИЧЕСКОЕ. ГОВОРЯТ, ОНА УТОПИЛА СОСЕДА В МЕЛЬНИЧНОМ ПРУДУ. В ТЕ СТАРОДАВНИЕ ВРЕМЕНА ОНА БЫЛА БОЛЬШОЙ, СИЛЬНОЙ ЖЕНЩИНОЙ. ОДНАКО ДОКАЗАТЬ ТАК НИЧЕГО И НЕ СМОГЛИ.
        Реальное мышление. Вот и «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ» скользит в док. Нед швартует судно, Фрэнк вылезает из рулевой будки, а Бигелоу, этот наивный мечтатель, без чьей-либо помощи выпрыгивает и слишком уж уверенно шагает на доски пристани. Дурной знак. Росту примерно пять футов и десять дюймов, в бейсбольной шапочке. Крепко сбитый. Вид самоуверенный. Холстов и мольберта не видно. Этот человек сдерет с нее три шкуры. Кажется, Фрэнку придется вытаскивать ее из затруднительного положения. МОЙ АГЕНТ, МИСТЕР ДРЕЙК, ЗАНИМАЕТСЯ ВСЕМИ ФИНАНСОВЫМИ ВОПРОСАМИ. Господи, надо было отрепетировать это еще месяц назад! Они уже шагали через польдер[1 - Польдеры (polder — голл.)  — осушенные и возделанные участки низменных побережий, защищенные от моря дамбами и плотинами. (Примеч. ред.)] Чарльза! Они уже здесь! ОНИ СТУЧАТ В ДВЕРЬ!
        — Ну, привет, привет! Вы, должно быть, и есть Ханна Пигго? Бен Бигелоу.  — Сокрушающее пожатие.  — Тут у вас миленькое местечко, Ханна. Я уже обо всем наслышан от Фрэнка и Неда. Фрэнк ваш обожатель, ха-ха. Ну да ладно. Мне чудится запах кофе?
        — Присаживайтесь, мистер Бигелоу. Простите, но о край стола можно занозиться. Я все время собираюсь зашкурить, но вы же знаете, как это бывает.
        — Зовите меня Беном.
        Наступила пауза, во время которой Ханна лихорадочно пыталась сообразить, стоит ли сразу называть его Беном, но тут Фрэнк выручил ее, принявшись пространно описывать их путешествие из Ванкувера.
        Бигелоу быстро кивал, как бы подтверждая, что все это истинная правда. Когда Фрэнк наконец благополучно привел «ЗОЛОТУЮ ЛАНЬ» в док, Бигелоу повернулся к Ханне:
        — Значит, вы тут обитаете в одиночестве, верно? Ханна, я потрясен. Я просто в восхищении. Что это за коза вон там? Козье молоко — абсолютно здоровая пища.  — И внезапная запинка.  — А… а не козье ли молоко мы пьем с этим кофе?
        — Да. Вам нравится?
        С перекосившимся лицом он пробормотал:
        — Восхитительный продукт. Если только не знать, что это. Черт, все у нас идет от головы, не так ли?
        Фрэнк снова вмешался:
        — Однажды ел я в Вест-Индии козлиное мясо. Я и понятия не имел, что жую, пока после еды мне не растолковали. Очень была вкусная козочка.
        Ах, Фрэнк, дорогой мой!
        У Неда тоже была припасена байка. Но похлеще, настоящая криминальная история.
        — Я как-то раз съел в китайском ресторане кота. Уверен, что это был именно кот. На следующий день туда наведались копы.
        Бигелоу нервно поставил чашку на стол:
        — Ладно. Когда я смогу обозреть ваши владения, Ханна?
        — Я проведу Бена кругом,  — вызвался Фрэнк.  — О, для вас на судне посылочка, миссис Пигго. Забыл ее захватить. Нед, не сбегаешь ли за посылкой для миссис Пигго?
        Нед с недовольным ворчанием поднялся и вышел. Бигелоу, этот неожиданно опасный человек, удалялся, уменьшаясь и словно унося с собой тревогу. Она наблюдала из окна. К счастью, у него крупные ноги, как у Лодочника. Они с Фрэнком легко шагали рядом, беззаботно болтая, вероятно о чем-то пустячном, как это водится у мужчин. Здравый смысл подсказывал ей, что подспудно возникли мощные течения сексуального соперничества, объект которого она сама. Не будь этого, человеческая раса, безо всякого сомнения, давным-давно бы вымерла. Хотя они о ней уже наверняка позабыли и обсуждают что-нибудь вроде футбола. Жизнь полна несообразностей. И тут как раз вернулся Нед.
        Посылка была явно экстравагантной выдумкой, но именно это и возбуждало любопытство.
        — Что там, миссис Пигго?
        — Это только мое дело, Нед. Идите и завязывайте фал, или что там еще вы делаете на судне?  — Ей нечего стесняться, но и терпеть насмешливый взгляд, которым Нед встретит содержимое посылки, вовсе ни к чему.
        То, что лежало в посылке, имело отношение к птицам, но не жареным или печеным, а в другом виде они Неда не занимали. Да и никто в округе не интересовался птицами, если они не приготовлены. Яркое оперение и восхитительные брачные танцы не трогали ни Неда, ни Лодочника. Вероятно, и Фрэнку они не доставляли удовольствия. Но Ханна была настоящей фанаткой птичьего племени. Птицы — то единственное, что могло доставить эстетическое наслаждение на этом заброшенном острове. До сих пор она просто с удовольствием и бездумно наблюдала за ними, содрогаясь от убийственных действий Лодочника, но никогда не могла распознать объектов своей жалости: были ли это дикие утки, гаги, утки-мандаринки или кто-нибудь еще. Теперь она будет это знать в точности. И с уверенностью оповещать власти о том, что Лодочник замахнулся на редкие виды, находящиеся на грани исчезновения.
        Она быстро просмотрела содержимое коробки. Там было три предмета. Большая книга о птицах, маленькая книга о птицах и крошечная пластинка с записью птичьих голосов.
        Большая книга, яркая и блестящая, полна удивительных цветных фотографий, которые могли сделать разве что сами птицы в своих собственных гнездах. Маленькая книжка называлась «Определитель птиц». Это было само Знание, умещавшееся на ладони. Книжка открылась на картинке, распластавшейся во весь разворот и называвшейся «Ястребы в полете». Тучи самок ястреба с неподвижно раскинутыми крыльями парили на страницах, напоминая налет тысяч бомбардировщиков на Рур.
        Ханна заторопилась вверх по лестнице и направила окуляр телескопа на дальний край польдера Чарльза, где болота сочились в море и где на Сабрину угрожающе наскакивала какая-то большая птица. Она отыскала раздел о болотных птицах. Цаплю, аиста, фламинго, ибиса, колпицу и журавля исключила сразу же. Ни одна из них даже отдаленно не напоминала ту птицу. Огорчительно.
        Но, может быть, птица случайная? Бродила вдоль берега, словно дедушка с подвернутыми до колен штанинами. Может быть, это не шагающая, а плавающая птица, которая вынуждена шагать по болоту вброд из-за отлива? Но в «Определителе» не было водоплавающих птиц.
        Зато нашелся раздел водоплавающей дичи.
        А, вот она! Возбужденная, Ханна узнавала клюв, шею, грудь, ага, и огузок! Все совпадало.
        Птица оказалась лебедем.
        Удовлетворение было мимолетным, как и почти все мелкие радости нынешним утром. Она повернула трубу телескопа, поймав в окуляр Фрэнка и грузного Бигелоу. Они разговаривали с Лодочником. Вот это могло раз и навсегда отвратить Бигелоу от покупки! ДЕРЬМО. ДА ЕСЛИ ВЫ ДАЖЕ ПРИПЛАТИТЕ МНЕ БИЛЛИОН БАКСОВ, Я ВСЕ РАВНО НЕ СТАНУ ЖИТЬ РЯДОМ С ТАКИМ УРОДОМ. Вот уж не везет.
        Совсем расстроившись, она спустилась вниз и взяла пластинку с записями птичьих голосов. Диск был тонким и мягким и прилип к проигрывателю, словно пленочка. Дешевая и гадкая. Она присела и стала слушать. Щебет птиц, как она быстро поняла, далеко не Бетховен или «Битлз», которых можно слушать без конца. На шкале ее музыкальных пристрастий они, пожалуй, занимали довольно низкое место, где-то рядом с писком кита-горбача. Она сняла пластинку и усмехнулась.
        И зачем она так стремилась заполучить все эти птичьи премудрости? Стоит ли овчинка выделки?
        Нет, не стоит. Кажется, издатели думали так же. Они вложили в коробку маленькую карточку, где оповещали, что она, если пожелает, может отослать все обратно в течение десяти дней. Деньги будут возвращены. Ничего более утешительного они сообщить не могли.
        Именно этого она и желает.
        Ханна вновь уложила в коробку книги, пластинку и аккуратно прослоила их пластиковыми прокладками.
        Но коробка не закрывалась, и книги выпирали наружу. За короткое время пребывания на острове Гарсия они просто набухли от сырости. Влажность неожиданно выросла из-за резкого изменения температуры. От любой попытки запихнуть поклажу силой коробку пучило, и она трещала по швам. Ничего не получалось. Тогда она сунула книги в пышущую жаром печь, чтобы они немного усохли, и тут с улицы донеслись голоса. Фрэнк и ускользающий клиент Бигелоу возвращались. Боже, они, кажется, хохотали!
        Мужчины ввалились, гогоча.
        — Какой парень,  — захлебывался Бигелоу.  — Какой… парень!
        — Оригинальный человек этот мистер Крукшанк,  — осторожно поддакнул Фрэнк, виновато покосившись на Ханну. Предательство не было его стихией.
        Бигелоу отодвинул стул от стола и с размаху плюхнулся на заскрипевшее сиденье.
        — Соль земли! Нечасто в наши дни встретишь таких людей. Знаете, что я вам скажу, Ханночка? Он настоящая личность. Подлинное золото в человеческом обличье. Никакого притворства. Вот что мне нравится.
        Ханна поставила посудину с кофе на стол. Посудина была постыдного вида. Эх, надо бы взять на время тот медный чайник у Лодочника. Пытаясь придать голосу хотя бы некоторую естественность, она выдавила из себя:
        — Да. Отличный парень.
        — Держу пари, он может порассказать уйму историй. Готов дать голову на отсечение, вы спускаетесь к нему на мельницу вечерком, чтобы послушать его россказни, а, Ханночка?
        Ха! Вот болван!
        — Да.
        — Видите, Бену здесь понравилось,  — поспешно вставил Фрэнк.
        — У меня?  — недоверчиво спросила она.  — Или у Лодочника?
        — Как вы его называете? Лодочник? Ха-ха! Забавное имечко для такого громилы.
        — Вам забавно.  — Лицо Фрэнка окаменело.
        — Нет, я положительно влюбился в эти места. Просто по уши, Ханночка, дорогуша. Возможности безграничные! Не могу дождаться, когда это увидят все остальные.
        — Остальные?
        — Инвесторы! Денежные мешки! Мозги и движущая сила! Черт, я всего лишь авангард, разведка! Дайте этим парням месяц, и вы не узнаете своего захолустья!  — Он весь устремился вперед, энергично потирая руки.  — Деньги! Это все, что нужно здешним местам!
        — Для чего именно, мистер Бигелоу?
        — Я же сказал, Ханночка, возможностей море! Для начала утиная охота. Егерем поставим старину Джейба.
        — Джейба?
        — Лодочника,  — пояснил Фрэнк.
        — Он бабахнул из своей огромной пушки. Черт побери, я не видел такого ружья со времен фильма «Миссури». Перья летели, как снег. Как снег, Ханночка. Пруд был укрыт белым ковром. А потом, конечно, рыбалка. Мы выстроим отличную пристань со всеми удобствами и оборудованием. Флот моторных лодок или даже что-нибудь посолиднее для вечерних прогулок. А те холмы… черт меня возьми, они ведь должны просто кишмя кишеть оленями!
        Говори спокойно, Ханна.
        — Поясните-ка, мистер Бигелоу, во что это вы хотите превратить здешние места. Никак не возьму в толк все ваши рассуждения насчет охоты и рыбалки.
        Его глаза вдруг стали жесткими, а тон более сдержанным.
        — Ханночка, в Ванкувере, Виктории и вообще вокруг живут мужчины, которые вкалывают по-настоящему. Как проклятые. Это парни, от которых зависит благополучие нашей страны,  — они ее кровь. Наше будущее в их руках. Будущее всего Богом забытого свободного мира. Но эти мужчины тоже люди. Они могут выдержать многое, но не все. Разочарования, стрессы, матери, которые слишком пекутся о своих чадах и только мешают, вы меня понимаете, Ханна? Эти мужчины могут сломаться, расколоться, треснуть. И где мы тогда будем? В той чертовой трещине? Мы не должны допустить этого. Мы обязаны заставить их время от времени отдыхать. Это наш гражданский долг. И этот остров мне представляется тем самым земным раем для взявших роздых сильных мужчин. Мирное, тихое местечко, где они могут подзарядить свои батареи перед тем, как снова ринуться в безумную крысиную гонку. Вот каким я вижу это место. Благословенный, тихий уголок во время шторма. Убежище.
        — Для бизнесменов?
        — Тут, конечно, будут и девочки. Прямо здесь мы устроим бассейн. Там, на западе, крытый теннисный корт, вдоль всей прибрежной линии коттеджи. Черт побери, да я уже представляю этот вечерний вид, открывающийся с воды: светящееся, мерцающее ожерелье огней.  — Его глаза влажно блестели.
        — Красивая картина,  — сказал Фрэнк.
        — Я не хочу, чтобы вы думали, будто я не ценю всего, что вы здесь сделали, Ханночка. Да вы просто творили чудеса на пустом месте! Из разговора с Фрэнком я узнал, что пару лет тому назад вы потеряли мужа. Какая жалость! Примите мои соболезнования. Я восхищаюсь вашим мужеством. Нужно быть особенной женщиной, чтобы управляться с таким владением, как это.
        — Спасибо,  — еле слышно проговорила Ханна. Неужели невозможно избавиться от этого человека? Голос его гудел и вибрировал в ушах, его большое, мясистое лицо, казалось, навеки отпечаталось на сетчатке глаз. Мысли ее плыли в голове, становились утомительно-путаными и невнятными, как птичий щебет на пластинке. Приобретет ли она что-нибудь, оставив себе эти кружочки с птичьими голосами? Не ценнее ли наивное незнание? Вчера она смотрела в небо и думала: КАКАЯ КРАСИВАЯ ПТИЦА. А если завтра сможет сказать: ЭТО АМЕРИКАНСКИЙ КОРОЛЕК, не утратит ли она что-то очень важное?
        Не из печки ли сочится этот дым?

        Сабрина добрел до пристани и теперь с опаской поглядывал на «ЗОЛОТУЮ ЛАНЬ». Какой ужасный день! Не стоило бы хозяйке дразнить его видом и запахом еды, не то она еще пожалеет. Вдобавок эта стычка с лебедем. Сабрина просто прогуливался. Это как-никак его территория. А лебедь вдруг раскипятился и стал шипеть, будто Сабрина здесь уже не хозяин. И тени снова замелькали между деревьями. Утки. А тут еще нависла над его головой угроза кастрации. Просто измываются над котом!
        Именно эта последняя напасть подвигла Сабрину к бегству на берег моря.
        Он много раз издали видел кота с «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ». Длинного, тощего, серого в пятнах разбойника. Тот выглядел так, будто познал все на свете. Если сразу же не кинется в драку, то, может, захочет дать несколько советов. Сабрина устало тащился вдоль пристани.
        — Стой!  — Над корабельным фальшбортом появилась голова серого кота.  — Когда этот корабль пришвартован, пристань считается моей территорией.
        — Кем это считается?
        — Мной. Ты хочешь что-нибудь возразить?
        — Я просто хочу подружиться.
        Волны отчаяния Сабрины докатились до корабельного кота.
        — Как тебя звать?  — спросил тот, смягчившись.
        — Сабрина. Я знаю, что ты собираешься сказать,  — упредил он насмешку.
        Корабельный кот вздохнул:
        — Не напоминай мне об именах. Меня зовут Уилбур, так меня кличет хозяин. Но его племянник, поддразнивая своего дядьку, упрямо переиначивает Уилбур на Бурвил или, того хуже, Оруэлл. Не понимает, что на самом деле это задевает МЕНЯ. Я просто бешусь. А Сабрина вполне нормальное кошачье имя. Твой хозяин, наверное, думает, что ты кошка.
        — У меня хозяйка. Теперь она выяснила, что я кот, и хочет лишить меня…
        — Люди всегда к этому стремятся,  — подхватил серый кот.  — Они видят в котах угрозу. Завидуют их мужским достоинствам. Постоянной готовности к фантастической производительности. Поверь мне,  — печально добавил Уилбур,  — я тоже этому завидую.
        — Они и тебя лишили?..
        — Давным-давно. Я почти забыл, что такое любовные утехи.

        — А я так никогда и не знал. Но моя хозяйка считает, что я буду счастливее, не познав этого.
        — Врет она. Поднимайся-ка на борт, дружище, я тебе все тут покажу.
        Сабрина прыгнул на фальшборт, а потом на палубу. Она была длинная, широкая, плоская и деревянная. На корме высилось какое-то строение с окнами. Нос квадратный, забитый непонятным хламом. Тут и обитал Уилбур.
        — Лишенный мужской стати, я буду чувствовать себя никчемным.  — Сабрина ни на секунду не мог забыть своих горестей.  — Будто половинка кота.
        — Понимаю, что тебя тревожит. Люди и меня считают бесполезным. Поэтому я и могу сохранять некоторую независимость. Здесь на корабле, как ты понимаешь, водятся крысы.  — И тут же из-за полуприкрытой металлической дверцы выглянула маленькая усатая мордочка.
        — Ты по воле людей убиваешь крыс?
        — Небеса свидетели, нет и нет.  — Уилбур даже хихикнул от абсурдности подобного предположения.  — В таком маленьком мире, как этот корабль, каждое животное должно жить в гармонии с теми, кто его окружает. Эй, Хитрюга!  — На его зов крыса осторожно выползла наружу, с опаской разглядывая Сабрину.  — У нас с Хитрюгой уговор,  — сказал Уилбур.
        Хитрые маленькие глазки изучали гостя.
        — Приветик.
        — Он держит под контролем рождаемость в крысином семействе,  — пояснил Уилбур,  — а я позволяю им шебуршить на продуктовом складе. Это соглашение основано на взаимной выгоде. Живи и давай жить другим.
        — Но крысы так размножаются,  — сказал Сабрина.  — Как он это может регулировать?
        Хитрюга горестно вздохнул:
        — Ликвидация всех детенышей-самцов. Ненавижу это занятие.
        — Но… Если нет самцов, как вы вообще размножаетесь?
        — Все на мне. Я несу эту тяжкую ношу. Хе-хе,  — не сумел подавить смешок Хитрюга.  — Но знаешь, когда окрысишься, сил прибавляется. Кажется, меня уже зовут,  — спохватился он.  — И когда только наступит конец моим трудам?  — Он воинственно расправил усы и шмыгнул под дверь.
        — Уилбур, но это ужасно!
        — Крысиная возня. Не мое дело. По мне, так все прекрасно. Усаживайся, Сабрина, и позволь старому морскому коту поведать тебе о необъятном мире, который простирается за пределами твоего мирка. Я могу рассказать истории, от которых у тебя шерсть дыбом встанет. Да, прекрасна жизнь в открытом океане, с ветром в усах и грохотом дизеля в ушах.
        — Я как раз и хотел попроситься с вами в плаванье.
        — Проехаться «зайцем»? Ха-ха! Давненько на борту у нас не было безбилетных пассажиров,  — Глаза Уилбура округлились от этой забавной мысли,  — Конечно, это потребует кое-какой подготовочки. Надо выработать соглашение. Да, еще еда и питье. Сложное дело.
        — Я думал, что все путешествие длится не больше одного дня.
        — Верно, верно.  — Но чем больше Уилбур углублялся в размышления, тем мрачнее становился.  — Конечно, охрана спохватится не сразу… И конденсация под палубным настилом ужасающая…
        — Мне все равно.
        — Верю, верю. Однако…
        — Уилбур!  — донесся требовательный писк.
        — Иду, Хитрюга!  — Он обернулся к Сабрине: — Подожди тут.
        Но Сабрина не сдавался.
        — Ты мне еще не показал корабль.
        — Мы голодны, Уилбур!
        Уилбур метался взад и вперед, не зная, на что решиться. Он жалостливо поглядел на Сабрину и устремился к дверному проему. Сабрина нырнул за ним в темное помещение, пахнущее машинным маслом и крысами. Это был совершенно незнакомый и возбуждающий запах. Уилбур уверенно двигался вдоль тускло освещенного коридора, и к нему присоединялись крысы, выскальзывающие изо всех щелей и отверстий. Значит, вот что такое корабль. И он, Сабрина, следует за корабельным котом, вовлеченный в его корабельные дела. Не так уж плоха эта жизнь. Он мог бы выдержать несколько лет такой жизни. Ветер в усах и грохот дизеля в ушах. Подружка в каждом порту. А как только он убежит и станет свободным, тут же переменит имя. Себастьян — вот достойное имя для кота. Оно останется в памяти потомков. Станет легендой морских побережий. И С ТЕХ ПОР КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ДУЛ СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР, А ВОЛНЫ РАЗБИВАЛИСЬ ОБ ОБЛОМКИ «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ», ОНИ СЛЫШАЛИ ПРИЗРАЧНОЕ МЯУ СЕБАСТЬЯНА, ГЕРОЯ СКАЛЫ ДРЕЙКА.
        Тут пропасть крыс!
        Они теснились в крошечном цейхгаузе, пищащие, воняющие, распространяющие ощущение безумного голода.
        Уилбур вспрыгнул на полку, оставив Сабрину одного в окружении крыс, и тот сразу почувствовал, как они мысленно в него впились. Крыс было много, и все они думали об одном и том же. Это действовало на нервы.
        Он услыхал глухой стук, потом другой. Поток овсяного печенья полился на пол кладовки. Крысы ринулись вперед, принявшись громко хрумкать и поспешно глотать. Уилбур спрыгнул вниз.
        — Давай выбираться отсюда,  — сказал Сабрина.
        — Теперь можно. Я просто время от времени должен доставать для них еду. Вот и все.
        Уже на палубе Сабрина спросил:
        — А что, если еды не будет? Что они тогда станут есть?
        — Крысы всегда что-нибудь найдут.
        Затем последовала длинная, тоскливая пауза.
        — Их так много,  — вымолвил наконец Уилбур.  — Приходится поддерживать хорошие отношения.
        — Оруэлл!  — Нед появился неожиданно и схватил Уилбура за загривок.  — Опять крысы разбушевались! Развалился, чертяка! А ну мотай и разберись с ними!  — Он швырнул Уилбура в распахнутую дверь и обернулся: — А ты кот миссис Пигго, верно?  — На этот раз он не удосужился нагнуться. Грубый ботинок поддел Сабрину под пузо.  — Ну-ка убирайся к черту с моего корабля!
        Нога поднялась, выкинув Сабрину через фальшборт прямо на жесткие доски пристани.
        Разъярившийся Сабрина не придумал ничего лучше, как сесть и демонстративно умываться. Безумная затея с безбилетным плаванием почему-то потеряла всякую привлекательность.
        — Вы должны сказать ему, Франк.
        Бигелоу стоял невдалеке посреди пляжа, жадно вдыхая морской воздух. Фрэнк печально смотрел на него.
        — Он по-настоящему заинтересован, миссис Пигго.
        — Я полагаю, настало время называть меня Ханной, Фрэнк. Но только не Ханночкой.  — Она тоже разглядывала Бигелоу, обрюзгшего, багрового. Удача, что сегодня холодно. Он из тех, кто не постесняется натянуть шорты и гавайскую рубашку до пупа.  — Ни за какие коврижки не продам я своей фермы этому типу. Это бы значило — предать все то, ради чего мы с Чарльзом работали.
        И вдруг Фрэнк сказал неожиданное:
        — Пора перестать жить прошлым, миссис Пигго. Еще при жизни мистера Пигго вы затеяли битву, которую не могли выиграть. Я вижу, как все здесь месяц от месяца приходит в запустение. Бигелоу прав: единственный выход — вливать и вливать деньги. У вас и мистера Пигго денег не было.
        — Не желаю и слушать, мистер Дрейк.
        — Послушайте сейчас, потому что впредь я уже этого не скажу. Вы проигрываете сражение. Это не место для такой женщины, как вы. Оно снова дичает. Мы сегодня видели повсюду на болотах бобровые запруды — с наступлением весны все луга затопит. Ваше счастье, если не уйдет под воду и дом. Продавайте все сейчас, пока не поздно!
        — Вы закончили, мистер Дрейк?
        — Да.
        — Тогда пойдите и скажите этому ужасному человеку, что он не сможет приобрести мое имение. И увозите его с острова немедленно!

        Глава пятая

        Все те мрачные дни, когда Чарльз лежал в ванкуверской больнице, бессмысленно глядя на бегущие по потолку палаты прозрачные трубки и мучая окружающих бредовыми речами, Ханна не расставалась с Эймей. Поначалу встреча со старой школьной подругой, которая снимала небольшую квартирку с окнами на гавань, показалась настоящей удачей. Но уже через неделю Ханна осознала свою ошибку.
        Эймей возомнила себя спасительницей.
        — Положись на меня, дорогая.  — И она быстро состряпала диетический обед из вареной курицы и картофельного пюре.  — Проглоти это, Ханна. Увидишь, тебе полегчает.
        — Но, Эймей, болен Чарльз, а не я.
        — Заблуждаешься. Поверь мне, Ханна, ничто так не убивает, как потеря любимого. Немногие это понимают.
        — Никто не говорил, что Чарльз умирает.
        — Ну вот, и ты туда же! Тебе трудно осознать собственную вину и смело глянуть в лицо будущему. И я тебя не обвиняю. Да еще эти странные намеки полиции насчет пальцев на ногах. Слава Богу, что пока они отстали. Я собираюсь тебе помочь, а вдвоем мы все осилим.  — Она принялась загибать пальцы: — Первое. Бедняга может умереть. Ты думала о тратах на похороны? И не можешь же ты оставаться одна на Гарсии. Второе. Он выкарабкается, но останется недоумком до конца дней. Как ты сможешь и заботиться о нем, и одновременно зарабатывать на жизнь? Сиделка стоит целое состояние.
        Эта женщина приводила ее в ярость.
        — И третье. Вдруг он полностью выздоровеет? Ты об этом подумала?
        Эймей смотрела на нее преданными, влажными, чуть выпуклыми глазами.
        Она настояла на том, чтобы дважды в день сопровождать Ханну в больницу. Пытливо вглядываясь в Чарльза, Эймей прощупывала его, похлопывала и вела ученые беседы с медсестрами. На третий день она притащила карманный фонарик и посветила им в глаза Чарльзу, при этом многозначительно прищелкивая языком. Но Чарльз оставался к этому моменту безмолвным. Он уже перестал бормотать и лежал беззвучно и неподвижно, никого не узнавая. Это рассердило Эймей.
        — Ему надо сконцентрироваться,  — резко сказала она в начале второй недели.  — Он уходит в себя… я такое уже наблюдала. Самостоятельно он не сможет перебороть болезнь.  — Она схватила больного за локоть и принялась раскачивать его руку, словно ручку трюмной помпы.
        — А где ты получала медицинское образование, Эймей?
        — Где придется. То тут, то там. Работала на добровольных началах. Мы обязаны делать все, что можем, для тех, на кого свалилась беда, Ханна. Какая польза в деньгах, если нет здоровья, как я обычно говорю!
        На следующий день Ханна заявила Эймей, что пойдет навещать Чарльза одна.
        — И думать не смей! Я не позволю,  — возмутилась Эймей.  — Нет и нет. Вот что я тебе скажу. Сегодня выдался прекрасный денек, и мы пропускаем утреннее посещение. Погуляем по парку, подуем на паутинки, потом сходим вдвоем куда-нибудь пообедать, а уж после этого отправимся в больницу. Ты соберешься, наберешься сил и будешь гораздо лучше готова к борьбе.
        Чарльза не оказалось в обычной общей палате. Они отыскали его в маленькой одиночной палате — плохой знак. Выглядел он совсем слабым. С фонариком в руке Эймей заглянула в самую глубину его правого глаза.
        — Я не хочу, чтобы ты это делала, Эймей. Что все это значит?
        — Это значит, что у него все еще прекрасная реакция, Ханна. Разве я не права, Чарльз, старина? Давай поговори с ним, Ханна. Помни, что он нас слышит и понимает, хотя и не может ответить. Для него важно не чувствовать себя отторгнутым. Слишком часто пациентов, словно осужденных, оставляют наедине с их болезнью.
        Да, были моменты, когда Ханна с радостью задушила бы Эймей. Она наклонилась над мужем:
        — Привет, Чарльз.  — Ничего больше придумать она не могла.
        — Он наверняка волнуется о ферме. Подбодри его.
        — На ферме все идет прекрасно, Чарльз.
        — Расскажи о конкретных делах. Он ведь не идиот. Просто болен, и все.
        — Эймей, как раз конкретное дело и свалило его!
        — Тем более. Он должен все осознать и изгнать это из своей головы.
        — Но именно этого он и не может сделать! Чарльз не в состоянии ни вглядеться в свои дела, ни что-либо изменить.
        Сидя по обе стороны больного, они скрестили напряженные взгляды.
        — Он должен!  — резко сказала Эймей.  — Иначе ему не выкарабкаться. Его надо опять вовлечь во все это! Втащи его, Ханна! Не выкидывай его из своей жизни!
        Досчитать до десяти.
        — Он и знать не желает о ферме.
        — Желает! Желает! Смотри, он кивнул!
        — Нет, не желает!
        Эймей склонилась над постелью:
        — Чарльз, послушай меня. Ты ведь хочешь знать о ферме, о том, что Ханна делала все эти дни, и вообще обо всем? Моргни, если да. Один раз — да. Два раза — нет.  — Она уставилась своими выпученными глазами на Ханну: — Устраивает? Согласна?
        — Да.
        — Тогда спроси его.
        — Чарльз… Э-э, ты хочешь услышать последние новости?
        Они замерли, наблюдая.
        — Моргнул один раз!
        — Он вообще не моргал.
        — Уж во всяком случае не дважды.
        — Он слишком слаб, чтобы моргать.
        — Чепуха. Если он и может чем-нибудь шевельнуть, так только веком. Это у человека самая сильная мышца, неужто не знаешь?
        — Самая?
        — Странно, но это так. Один из парадоксов природы.
        — Как это может быть?
        — Сестра!  — Эймей окликнула женщину, катившую тележку мимо открытой двери палаты.  — Скажите моей подруге, какая мышца самая сильная. Ставлю фунт за фунт, что это…
        — Ты раньше никогда не говорила «фунт за фунт»!
        — Какая разница! Хорошо, десять долларов за то, что это веко. Устраивает? Скажите ей, сестра.
        Сестричка, молодая, хорошенькая, хлопала огромными глазами.
        — Я… Я…  — Она растерялась и переводила взгляд с Ханны на Эймей, затем на Чарльза.  — Я…  — Она повернулась и поспешно ретировалась.
        Эймей покрутила пальцем у виска:
        — Вырождение. И такое повсюду.
        — Но ты никогда не говорила «фунт за фунт», Эймей!  — Выяснить это вдруг стало самым важным.
        Эймей открыла было рот, чтобы ответить, но тут вошла женщина в белом халате. Она рассеянно глянула на них и проговорила:
        — Хорошо, что вы уже здесь. Кто из вас пришел проститься с близким человеком?
        Ледяная рука сжала сердце Ханны.
        — Загляните в соседнюю палату,  — вскинулась Эймей.  — Здесь никто не собирается прощаться, счастлива вам это сообщить.
        — Ну…  — Врач смутилась.  — Тогда кто же вы?
        — Просто посетители. Кажется, сейчас как раз часы посещения?
        — Эймей, я…
        Врач помрачнела:
        — В таком случае вам лучше выйти отсюда. В любой момент может явиться вдова мистера Пигго. Едва ли ей будет легче от того, что палата полна праздных зевак.
        Похолодевшая Ханна перевела взгляд на серое тело.
        — Мы не поняли друг друга. Это я миссис Пигго. Я вдова.
        Опять лил дождь. Он барабанил по крыше и крупными каплями плюхался в горшки и кастрюли, которые Ханна предусмотрительно расставила по полу. Что за наказание эти места! Как только дождь прекратится — если это вообще когда-нибудь произойдет, она все вымоет, вычистит внутри и снаружи и починит крышу. Может быть, даже спилит несколько красных кедров и усталостью снимет напряжение. Но пока она может только перечитывать «Поминки по Финнегану» и ждать прекращения дождя.
        Наконец ей показалось, что дождь утих. Слабый солнечный свет отразился в лужах за окном. За что теперь взяться? Первым делом стряхнуть сонливость, отложить книгу, надеть сапоги и завести трактор. Да! Пришла весна, и кровь в жилах должна играть как вино! Настало время сева. Новое рождение самой Жизни!
        Ну кого она обманывает?
        Ладно, так или иначе, пора сеять, чтобы иметь в этом году хоть какой-то урожай. И Фрэнк должен появиться через пару дней. Будет стыдно, если он приедет и обнаружит, что ничего не сделано. Хоть бы трактор завелся. Если начистоту, то с прошлой осени практически ничто не изменилось.
        Однако, к ее удивлению, трактор все-таки завелся, весело затарахтел, и она, не мешкая, закинула мешок семян в сеялку и включила сцепление. На смертном одре бедняга Чарльз слабым голосом уверял, что никогда ей одной не справиться с работами на ферме. Он так об этом волновался. А она, поглядите, вон какая умелая фермерша, выезжающая в поле на своем железном коне.
        Вокруг была бездна воды.
        Северный луг представлял собой озеро, залита была и половина Среднего луга. Польдер Чарльза просто исчез под водой, и у лебедя теперь появился подходящий водоем.
        …Жаль, что отказалась от той посылки. Книги хоть и разбухли, но вполне годились. Но этот щебет на пластинке… Он так раздражал!
        Смешно, но, кажется, она почти не сдвинулась с места. Надо бы двигатель помощнее. Трах-тах-тах-та-та! Господи, колеса все глубже уходили в мягкую землю. Трактор рыл яму прямо во дворе. Невероятно! Кто бы мог подумать, что эти огромные колеса не могут сдвинуть с места такую маленькую ладную штучку, как сеялка?
        Она спрыгнула вниз и тут же погрузилась по икры в жидкую грязь. Трактор зарылся по самые оси. Он будет здесь стоять до тех пор, пока земля не подсохнет. Если она вообще когда-нибудь высохнет…
        О небеса, из болот вытекала настоящая РЕКА и устремлялась на ее поля! Что происходит? Это Лодочник, кто же еще! Он каким-то образом отвел русло сюда.
        Вспыхнув от ярости, придавшей ее ногам упругость тракторных рессор, Ханна с громким хлюпаньем устремилась через Домашний луг к отводной канаве.
        Очень скоро она убедилась, что на этот раз зря грешила на Лодочника. Канава была перегорожена наваленными как попало бревнами, ветками, пучками травы и бог знает чем еще.
        Это бобры. Фрэнк предупреждал, но она не прислушалась. Боже, что за хаос! Вода бежала из болот широким потоком, перекатываясь через канаву, словно ее тут и не было. Ханна ухватилась за торчащую из воды ветку и потянула. Неожиданно ветка легко поддалась, она оступилась. Вода залилась в высокие сапоги.
        Будь они прокляты, эти бобры!

        — Как я и предсказывал, пришли дожди,  — сказал Аттила,  — и человека унесет обратно в море.
        — Нам бы не стоило забывать и об угрозе со стороны Лутры-выдры,  — заметил Грызун, глядя на вдохновенно сновавшего по бревну Аттилу.
        — Мрачные мысли, Грызун!
        — Знаю. Но ведь и вести мрачные, Аттила. Вчера у северных запруд Лутра схватила двух детенышей.
        Огромная голова Аттилы нависла над ним.
        — Северные запруды? За этот район отвечаешь ты, Грызун.
        — Именно поэтому я и беру на себя смелость рассказать, Аттила.
        — Разве никто не поднял тревогу?
        — Предупреждали о появлении Лутры, как только она пришла на болота, Аттила, но никто не придал этому значения. Или, может, не поняли?  — Чувствуя, что оплошал, Грызун пытался оправдаться.  — Предупреждали шлепаньем хвостов, но когда этот сигнал дошел до северных запруд, его могли не так истолковать.
        — Не так истолковать?  — Голос Аттилы зловеще зазвенел,  — Не так истолковать! Какому бобру не ясно, что означает шлепанье хвоста по воде? Хвосты для того и созданы, Грызун!
        Грызун молчал. Он уже жалел, что не поручил кому-нибудь другому сообщить скверную новость.
        — Все поняли, что шлепанье хвостов — СИГНАЛ. Но не поняли, какой это сигнал! Если ты помнишь, Аттила, у нас об этом в прошлом году был длинный спор.
        — Конечно, помню!
        На помощь Грызуну пришел Фройд:
        — В прошлом году мы пришли к соглашению, Аттила. И это была веха в нашей жизни. Решили, что сигналы будут передаваться по всему пространству болот. Размежевание между хатками губительно для жизни бобров. Вместо того чтобы при первой опасности скрываться в собственной хатке, каждый должен шлепнуть по воде хвостом, оповещая соседей. Тогда буквально через несколько мгновений тревожный сигнал, повторенный другими хвостами, облетит все болота. А два шлепка, переданные следом, означают, что опасность миновала.
        Тут вмешался и Дэрр:
        — Фройд все путает. Два шлепка как раз и означают опасность. Один шлепок — значит, все спокойно. Так принято на Мельничном пруду.
        — Вот это я как раз имел в виду, говоря, что все перепутали,  — подхватил Грызун.  — Лутра появилась на северных запрудах со стороны Мельничного пруда. А тамошние, северные бобры считают наоборот: один шлепок — опасность, два шлепка — отбой.
        — Мы не собираемся подделываться под тебя, Грызун,  — заносчиво объявил Дэрр.  — У нас на Мельничном пруду есть нервные бобры. И я не стану их расстраивать и пугать по твоей прихоти.
        — Клянусь хвостом Великого Рубщика!  — возопил Аттила, теряя терпение.  — Неужели я окружен идиотами? Вы что, не можете договориться по такому пустяку? Я должен издать указ?
        — Да,  — завопили все разом.
        На губах Аттилы запузырилась пена.
        — Хорошо же!  — гаркнул он.  — Издам!
        — Давай, Аттила! Издавай, Аттила!  — возбужденно голосили бобры.
        — Издам! Издам!  — Аттила бешено завращал глазами.
        Фройд вдруг сообразил: Аттила уже потерял нить рассуждения, забыл, о чем они только что говорили.
        — Предлагается следующее: один шлепок означает опасность. Не ждите второго. Вот и все. Каждый должен высказаться. Да или нет?
        — Да или нет, Аттила?
        — Бобриное будущее в твоих лапах, Аттила,  — раздался чей-то глухой голос.
        Загнутые полумесяцем резцы всплыли из дыры в полу, за ними появилась седая голова Крыши. Возбужденный писк бобров уважительно оборвался.
        И в тишине Аттила услыхал дрожащий голосок:
        — Может, Крыша это решит?
        — Кто это сказал?  — взвился вожак.  — Кто это сказал?
        — Что сказал? Что сказал?  — Все в недоумении вертели головами. А голова Аттилы склонилась набок, будто он вслушивался в себя, глаза его полыхали красным пламенем.
        — Я слышал голос,  — пробормотал Аттила.  — Ясно слышал какой-то тихий голос. Я найду того, кто это сказал, и прикончу его.  — Глаза вожака шарили по присутствующим.  — В наших рядах предатель.
        Грызун шепнул Фройду:
        — Ты слышал голос?
        — Голоса не было. Это говорит болезнь Аттилы.
        — А теперь,  — прокричал Аттила,  — пока человеческое существо будет бороться с наводнением, мы высадим десант!
        Быстрая перемена в уме вожака ошарашила его команду.
        — А как же Лутра?  — спросил Грызун.
        Аттила улыбнулся:
        — Я рад, что ты не забыл. Но я знаю, как совладать с Лутрой. Через неделю мы избавимся от нее навсегда!
        — …избавимся навсегда!  — подхватил бобриный хор.
        — Как?  — высунулся Крыша.
        — Разве мы трусы, дрожащие в своих хатках в ожидании Лутры? Нет!  — грохотал Аттила.  — Мы просто выжидаем, а Лутра делает промашки и ошибки. Но теперь пришло наше время. Теперь мы нападаем.
        — Лутра совершила ошибку?  — осторожно спросил Крыша.
        — Клянусь Великим Рубщиком, совершила! Величайшую ошибку в своей жизни! Она показала дорогу к своей норе! И мы придем туда.  — Победно оглядывая испуганные мордочки своих собратьев, Аттила продолжал: — Бобры! Что защищает нас от Лутры?
        — Плотины?
        — Глубокая вода?
        — Бесконечное размножение?
        — Умение прикидываться мертвыми?
        — Дураки!  — радостно завопил Аттила.  — Наше сильнейшее оружие — сами болота, густая вода, в которой вязнут ее лапы, и деревья, чьи вершины врастают в небеса!
        Это была поэтическая картина, но, как и во всякой настоящей поэзии, в ней было больше тумана, чем сути.
        — Он совсем рехнулся,  — прошептал Фройд Грызуну,  — не пора ли отправить его на Мельничный пруд?
        — Что ты пытаешься нам втолковать, Аттила?  — спросил Крыша.
        Кинув на него раздраженный взгляд, Аттила произнес:
        — Мы завалим ее нору деревом.
        Великолепие и простота замысла ошеломили даже невозмутимого Крышу, и наступила благоговейная тишина.
        Ухмыляясь, Аттила уселся на свое покрытое травой возвышение.
        — Принесите мне нежных побегов красной ольхи,  — важно произнес он,  — Я подкреплюсь.

        Прежде всего надо было переплыть пруды. Матери-бобрихи показывали своим детенышам проплывающих героев, каждого называя по имени.
        — Это Грызун, может быть, наш будущий предводитель. И Дэрр, который заботится о перетрудившихся бобрах. Фройд-умник и Гурт-работник. А видите вон того старого бобра с позеленевшими резцами? Это легендарный Крыша. Весь цвет бобров проплывает перед тобой, сынок. Такого зрелища нам больше никогда не увидеть. Давайте помолимся за них. Наши жизни в их лапах.
        Да, это была грозная дружина, на славу подобранная Аттилой. Если все пройдет удачно, бобриное семейство избавится от самой большой напасти. Если же все провалится, бобры лишатся своих самых великих воинов и умов. И в том, и в другом случае Аттила окажется в выигрыше.
        Это не могло ускользнуть от внимания самых проницательных.
        — Мы мощная команда,  — осторожно сказал Грызун.
        — Слишком мощная,  — откликнулся Фройд, когда они взобрались на дамбу и нырнули в следующий пруд.
        Грызун искоса взглянул на товарища:
        — Только Крыша, пожалуй, обуза.
        Старый и дряхлый бобер отфыркивался в нескольких ярдах позади.
        — У Крыши тоже найдутся преемники. Как и у любого из нас. Ты понимаешь, Грызун, что я имею в виду?
        — Боюсь, что понимаю.
        Бобры часто останавливались и беседовали с обитателями встречных хаток. Чем дальше они продвигались на запад, тем свежее и полнее были сведения о Лутре. Вчера днем ее видели крадущейся в камышах. Только сегодня утром ее тень промелькнула рядом вон с той хаткой. Кто-то слышал жалкий крик. Пропал детеныш. Лутра, вероятно, сейчас пировала. Считалось, что она живет в пещере на берегу речки, которая стекает с холмов. Кое-кто видел плывущие вниз по течению кости, да и вода в той речке была зловонной.
        — В пещере?  — разочарованно протянул Грызун.  — Трудновато будет завалить ее деревом. Почему она не живет в норе, как все остальные?
        — Так уж выдры живут,  — мудро заметил Крыша, чуть задыхаясь от быстрого плавания.
        Они затаились под речным берегом, лишь усатые мордочки немного высовывались из темной воды. Действительно, вода воняла!
        — Мне тут не нравится,  — захныкал Дэрр.  — Поворачиваем обратно.
        — Прямо в лапы Аттиле?
        — К черту Аттилу!  — закричал Гурт, осмелевший вдали от вожака.  — Давайте устроим переворот!
        — Не пришло еще время,  — остановил его Крыша.  — Аттилу многие поддерживают.
        — Что же тогда делать?  — спросил Дэрр.
        — Почему бы не попытаться убить Лутру?  — вставил Грызун.
        — Убить Лутру?  — задрожал Дэрр.
        — Но мы же для этого и приплыли сюда.
        — Да, конечно. Именно так.
        — Ее логово вон там,  — указал Грызун.  — Видите темную дыру? А рядом дерево. Это ее погибель.
        При мысли о том, что предстоит погрызть дерево, у всех потекли слюнки. У всех, кроме Крыши, который давным-давно позабыл сладость перегрызаемого ствола.
        — Я давно это обдумываю,  — сказал он.
        — Давно? Обдумываешь?
        — У нас появилась возможность применить мою теорию на практике. Мы команда, нас пятеро. Самая большая опасность подстерегает бобра, когда дерево падает. Верно? Хватит работать поодиночке: один бобер — одно дерево. В этом случае смерть почти неизбежна. Теперь,  — его загнутые резцы вспороли воду,  — теперь мы можем попробовать работать по-новому: четыре бобра — одно дерево. Вы понимаете? Оно может придавить только одного, и опасность смерти уменьшается в четыре раза. Удача в ваших лапах, бобры!
        — НАШИХ? А ты, Крыша?
        — Я же не могу грызть. Но я предусмотрел и это. По моей теории пятый бобер — а в данном случае это я — будет наблюдателем. Он должен стоять в отдалении и предупреждать других, когда дерево начнет падать. Это вообще исключает случайную смерть. Ну остается разве что пять — семь процентов на везение. Не много, согласитесь.
        — Звучит неплохо!  — оживился Гурт.  — Двинули, бобры!
        — Погоди минутку,  — остановил их Фройд.
        Но все уже вылезли из воды и устремились к толстому тополю. Непоседливый Гурт, как всегда, был первым. Дэрр и Грызун еле поспевали за ним. Фройд притормозил и, обернувшись, крикнул:
        — По какому сигналу начинать, Крыша?
        — Я три раза шлепну хвостом.
        Это всех удовлетворило, и они немедля взялись за работу. Щепки летели во все стороны. Дерево было приятно твердым, и, увлекшись, они быстро забыли о цели всей затеи. Слышались лишь радостные всхлипы и шумное дыхание. Разгоряченные, они свирепо ухмылялись друг другу и грызли, грызли, грызли. Как заразительна работа сообща, думал Грызун, а еще лучше, когда есть общая цель, которая сближает так же, как выстроенная всем семейством плотина. Сплоченные, они непобедимы.
        Никто из них не обратил внимания на яростное шлепанье хвоста по воде. Крыша зря старался. Да они и позабыли вовсе, сколько шлепков означают опасность. Они очнулись только тогда, когда с ужасающим треском и скрипом дерево накренилось и последние древесные волокна стали рваться перед их оскаленными мордами.
        Грызун вытаращил глаза. Он не раз видел, как валится дерево, но никогда еще оно не поддавалось так быстро. Четверо бобров перегрызли толстенный ствол в мгновение ока. Он сжался и зажмурился. Инстинкт подсказал ему, что произойдет в следующее мгновение. Раздастся грохот. Земля содрогнется. И он увидит беспомощное бревно, которое нужно лишь оттащить к плотине.
        Возбужденный от наполнявшей его свирепой радости, он открыл глаза.
        Так все и было. Аккуратно срезанный ствол лежал на земле. Но под стволом лежал беспомощный, раздавленный Крыша.
        Как-то не вязалось это печальное зрелище с яростной радостью хорошо сделанной работы. Бобры, озадаченные и растерянные, бессмысленно сновали туда-сюда. Ужасное событие лишило их разума. Невозможно было осмыслить трагедию. Первым опомнился Грызун.
        — О, клянусь хвостом Великого Рубщика…  — пробормотал он. Крыша лежал неподвижно. Остекленевшие глаза смотрели в небо.
        — Он умер как настоящий бобер,  — выговорил наконец Гурт.
        — Он был лучшим из нас,  — сказал Грызун.
        — Ушло великое прошлое,  — сказал Фройд.
        — Наступил рассвет нового времени,  — произнес Дэрр.
        — Это самая большая глупость, какую я слышал от тебя, Дэрр,  — оборвал его Грызун.  — Разве ты еще не понял, что это означает? Болота лишились единственного бобра, который понимал людей и мог сдерживать Аттилу. Теперь Аттила совсем обезумеет.
        — Я просто пытался думать о лучшем,  — обиделся Дэрр.  — Так меня учил Фройд.
        — Есть времена правильные и неправильные. Есть думанье верное и неверное. Учись различать, Дэрр. Это прискорбное событие не сулит нам ничего хорошего.  — Фройд мрачно оглядел всех.  — Клянусь Резцом Крыши, это печальный день для бобров.
        — Ты сказал: «Клянусь Резцом Крыши»,  — с удивлением заметил Грызун.
        — Именно так.
        Грызун помолчал и задумчиво проговорил:
        — Значит, это прискорбное событие…
        — Значит!  — многозначительно кивнул Фройд.
        Остальные двое ничего не поняли.
        — Что нам теперь делать?  — спросил Дэрр.
        — Убрать тело,  — ответил Грызун.  — Мы же не хотим, чтобы Лутра его обнаружила.
        — Лутра?
        — Выдра. Выдра, которую мы пришли убивать.
        — А вместо этого убили Крышу.  — От напряженного мышления ворсинки на лбу Дэрра встали дыбом.  — Выходит, мы болваны? Простите за грубость.
        Высвободить Крышу из-под дерева никак не удавалось. Они толкали бревно, они тащили Крышу, но все без толку. Упавшее дерево вмяло его в грязь и пригвоздило намертво.
        — И зачем мы свалили такое большое дерево, что его и приподнять невозможно?  — недоумевал Дэрр, который уже забыл, для чего все затевалось.
        Бобры уныло смотрели друг на друга.
        — Что же теперь делать?  — раздумывал Грызун.  — Не можем же мы его тут оставить. Это неправильно истолкуют.
        — Прикроем тело ветками,  — предложил Фройд.  — Может быть, муравьи уничтожат его, прежде чем кто-нибудь на него набредет. А мы расскажем всем, что Крыша умер как герой.
        Чихнул, и резцы наконец врезались в череп. Но перед смертью он успел наговорить кучу мудрых слов.
        — Тогда мы должны придумать и кучу мудрых слов, чтобы пересказать их нашему народу?
        — Верно. Итак, смерть была мгновенной. Один чих, и он, дрыгая лапами, повалился на землю. Течение понесло его к морю.
        — Течение поволокло его к морю,  — загалдели все разом.
        — Тогда давайте возвратимся и все поведаем Аттиле,  — распорядился Фройд.  — У меня предчувствие, что он не очень разъярится.

        — Он принял смерть так, как подобает и всем нам,  — рапортовал Грызун.
        Аттила размышлял. Стоит ли представлять Крышу великим мучеником? Пожалуй, только не очень великим.
        — Не совсем так, Грызун,  — мягко возразил он.  — Все-таки смерть Крыши оказалась бесполезной, потому что Лутра еще жива.
        — Он предупредил нас об опасности последним шлепком хвоста.
        — Двумя шлепками,  — поправил Дэрр.  — Будем справедливы к незабвенному Крыше.
        — ТРЕМЯ,  — поправил его Грызун,  — но падающее дерево оборвало счет.
        Аттила возвысил голос:
        — Я понял, бобры! Почтенного Крышу придавило деревом. Что ж, такое случается нередко. Признаю, что в молодости Крыша слыл безумно разумным бобром. Но увы, старость ждет каждого из нас. В последние годы он превратился в бесполезного болтуна. Никто не обвиняет его. Но ближе к концу Крыша и вовсе поглупел. Мы потеряли его еще до того, как дерево придавило его. Увы.
        — Увы-ы!
        — Но жизнь продолжается. Бобры не должны забывать о Великой Затее. Луга затоплены, и сейчас до прихода лета нужно объединить наши усилия. Старую плотину надо укрепить и возвести новые, чтобы соединить все потоки воды. Человек ужаснется и уйдет. Наступил момент начать битву у самых дверей человеческого дома!
        Аттила многозначительно помолчал. Но обычного ответного рева не последовало. Потрясенные гибелью Крыши, бобры не до конца поняли смысл слов своего вожака.
        — У самых дверей?  — наконец переспросил Грызун.
        — Обрушиться всей мощью! Это второй этап Великой Затеи! Превращение человеческого жилья в кучу обломков.
        — Но…  — опасливо возразил Дэрр,  — но разве Крыша не предостерегал от этого?
        — Крышу просто-напросто придавило поваленным деревом!  — возопил Аттила.  — Потому и советы его непригодны. Слишком долго Крыша дурачил нас своими выдумками. Теперь мы свободны!
        Бобры долго и сосредоточенно обдумывали его слова и вдруг начали осознавать, что было нечто… НЕСПРАВЕДЛИВОЕ в превосходстве Крыши над всеми. Почему он всегда говорил свысока? С чего это он считал себя достойнее и умнее всех?
        — У Крыши и на себя мозгов не хватало,  — пробурчал Дэрр.
        — Я рад, что ты это заметил, Дэрр,  — похвалил его Аттила.
        Но слова Дэрра вдруг вызвали прилив тайного ужаса, который гнездился в самой глубине существа Аттилы, и он внезапно вздрогнул, ощущая слабость своей собственной плоти.

        Глава шестая

        Для одинокого кота с острова Гарсия наступило еще одно тягостное утро. Пока Сабрина тащился по двору к завязшему в грязи трактору, он заметил енота, примостившегося на его любимом месте — на капоте. Выходит, это местечко он не может больше считать своим. В еноте он узнал Пистоля, нахального цветущего типа.
        — Эй, ты! Кот!
        Сабрина сел и принялся усиленно чесаться, притворяясь, что ничего не слышит. Вот и еще напасть! Сильно потеплело, и шерсть стала вылезать клоками. Весной, правда, всегда так. Предстояло перетерпеть несколько недель неприятного зуда. К тому же блохи, эти отвратительные мелкие бестии.
        — Пистоль хочет поговорить с тобой.  — Это уже другой голос. Енотиха. Ее, кажется, зовут Анией. Она уставилась на него, сидя на двери амбара. Нет, хозяйка должна взяться за этих енотов. Они уже повсюду.  — Я сказала, что Пистоль желает с тобой потолковать. Ты оглох?
        — Отправляйся к черту вместе с Пистолем!
        — На твоем месте я не стала бы так грубить.  — Ания, крадучись и задирая зад, приблизилась к нему. Ну и глупо выглядят эти выродки еноты!  — Пистоль может сотворить чудо. Он поразит тебя ударом молнии до смерти!
        — Кот, иди сюда!  — Пистоль поднялся на задние лапы и размахивал каким-то прутиком.
        — Давай!  — Ания схватила Сабрину за загривок и поволокла его к трактору.
        — Отвяжись, проклятая!
        Неожиданно Сабрина почувствовал себя свободным. Ания с удивлением разглядывала лапу, полную вырванного меха.
        — Да ты совсем плох, Сабрина. Стареешь.
        — Обычная весенняя линька. А теперь убирайся, пока я не достал тебя когтями!
        — Глянь на себя. Сквозь шерсть просвечивает кожа. Не линька, а лишай, Сабрина. Я должна была это заметить раньше. А твоя хозяйка разве ничего не видит?
        — Это ожог,  — с достоинством произнес Сабрина.  — Меня опалило пламя печи. Вы, еноты, и понятия не имеете, какие невзгоды и трудности выпадают на долю котов.
        — Кот!  — завопил Пистоль.  — Погляди!  — Он дотронулся прутиком до капота. Раздался ужасный треск, и брызнули искры.  — Видишь это? Я могу творить такое сколько захочу!
        — Да здравствует Пистоль!  — крикнула Ания. Теперь Сабрина заметил и других енотов, которые сидели на крыше амбара и даже на соседних деревьях.
        — Да здравствует Пистоль!  — завопили они.
        — Что, дьявол вас побери, здесь происходит?  — взъярился Сабрина. Надо же, еноты посмели проникнуть на его территорию!  — Убирайся с трактора, Пистоль!  — Подгоняемый слепым гневом, он взлетел на капот и зашипел на енота: — Убирайся немедленно!
        Пистоль ткнул в его сторону прутиком. Это оказался не прутик, а человеческая штучка, похожая на плетку. Она обычно торчала из трактора.
        — Назад, Сабрина, или я подпалю твои яйца и избавлю хозяйку от хлопот.
        Еноты завизжали от восторга:
        — Подпали! Подпали!
        Сабрина обмяк. И еноты уже прослышали о кастрации! Они, должно быть, уловили мысли хозяйки. Ну почему он не имеет права на личную жизнь? Почему его позор должен быть выставлен на потеху каждому зверю острова? Пистоль коснулся своим прутом капота рядом с Сабриной. Яркая вспышка, резкий запах. Клок меха задымился, напомнив ему запах опаленного бока.
        — К дьяволу вас всех!  — дико взвыл Сабрина. Он прыгнул на землю и помчался через двор к амбару. Глумливые вопли и визг неслись ему вслед. Боже, что за позор! Пылающий от унижения, он остановился у двери амбара, чтобы встряхнуться и обрести спокойствие.
        Эта проделка енотов стала последней каплей. За последние два года они сделали его жизнь сущим адом. Это из-за енотов ему ежедневно приходилось есть ту отвратительную гадость из железных банок. Всего лишь год назад в запрудах было полно рыбы. Только и трудов было, что зачерпывать лапой и вытаскивать ее, трепещущую, холодную, сочную и невероятно вкусную.
        Но еноты порвали сети и выпустили рыбу. Он, конечно, довольно резко выразил официальный протест старому Тэпину.
        Но тот говорил с ним снисходительно, будто с котенком-несмышленышем.
        — Рыба была несчастлива, Сабрина. Освобождая ее, мы действовали от имени всех сознательных животных. Постарайся поставить себя на место рыбы. Понравилось бы тебе провести всю свою жизнь в запруде под водой, жирея на радость прожорливым людям?
        — Но я не рыба, глупец!
        — А ты разжирел в последнее время. Ты ведь не станешь отрицать?
        — Я всегда набираю вес зимой.
        — Надеюсь, твоя хозяйка этого не замечает? Не то в один прекрасный день ты можешь оказаться в ее кастрюле.
        Вот еще один повод для беспокойства. Сабрина и не вспомнил бы об этом разговоре со старым енотом, если бы не появление Дрейка, Неда и рыжего Толстяка несколько дней тому назад. Длинноногий Нед между прочим заметил, что ел кота. И так небрежно, словно это для него обычное дело.
        И вот сейчас постаревший Тэпин снова возник перед ним, преграждая путь в амбар. Он, кажется, готов был выложить еще одну порцию своей ублюдочной мудрости.
        — Взгляни на все это здраво, Сабрина,  — прогнусавил Тэпин.  — Ты жертва сексуального одиночества. Все твои неприятности от этого. Тебе нужна ночка на крыше с какой-нибудь бойкой молодой кошечкой. Твое несчастье в том, что на этом острове ты единственный представитель своего народа и поэтому последний в цепи эволюции. А теперь вали-ка с этой территории, пока мы не вышвырнули тебя. От твоей тоскливой физиономии даже самый здоровый енот может заболеть.
        ЕНОТ МОЖЕТ ЗАБОЛЕТЬ… Шагая прочь, Сабрина все раздумывал над этими словами. Еноты никогда не болеют. Они жрут все, и потому у них всегда есть пища. Они не зависят от прихотей людей. На них не нападают ни утки, ни лебеди. У них пальцы на лапах почти такие же гибкие и ловкие, как у людей. И они НИКОГДА не застревают на деревьях, боясь спуститься вниз. Хорошо быть енотом.

        Сабрина остановился около куста, набрал в грудь побольше воздуха и с шумом выдохнул его. Он подобрал под себя хвост и, неуклюже покачиваясь, поднялся на задние лапы. Передние лапы он протянул перед собой, будто собираясь сорвать ягоду. Вот что значит чувствовать себя енотом! На самом деле он, конечно, никакой ягоды сорвать не смог бы, даже расти они на этом кусте, но зато мог хотя бы чуть-чуть представить, как это делается…
        Вдруг он получил по заду ужасающий удар, который поднял его надо всем двором. Небо и земля бешено завертелись перед глазами, сливаясь в одно целое, но в следующий миг восторжествовала кошачья природа, он перекувырнулся в воздухе, опустился на все четыре лапы неподалеку от куста и опрометью кинулся искать убежища под трактором.
        К тому времени, когда он пришел в себя настолько, чтобы выглянуть из-за колеса, двор был пуст. По-честному, он и не ожидал кого-нибудь увидеть. Просто сама Судьба еще раз дала ему пинка под зад.
        По двору бродили неведомые силы.

        Доведись ему услышать происходивший в доме разговор, он почувствовал бы себя гораздо лучше. Ханна наскакивала на молодого Неда Дрейка.
        — Я все видела, хулиган! Зачем ты пнул бедное животное?
        — Это чистая случайность, миссис Пигго.
        — Что значит случайность? Как это может быть случайностью? Ты подскочил к несчастному коту и поддел его так, что бедняга перелетел через двор!  — Она впилась в него свирепым взглядом. Господи, он бы добил беднягу. Она выглянула из окна как раз вовремя, чтобы увидеть его подлое нападение на Сабрину. Свинья! Это была сознательная жестокость, и в более цивилизованном месте его за это непременно наказали бы!
        — Я… Я думал, что это енот. Честно, миссис Пигго.
        — Как это ты мог перепутать кота с енотом, ответь мне!
        Негодяй зашаркал ногами, размазывая грязь по линолеуму.
        — Ну как вам сказать, миссис Пигго. Он сидел как-то странно. Теперь-то я вижу, что это кот. Но тут повсюду еноты. В тот момент мне показалось, что это енот, пожирающий ваши ягоды.
        — Но сейчас нет никаких ягод. Даже тебе должно быть известно.
        — Да, но я не успел сообразить. Когда живешь такой жизнью, как я, то нужно принимать быстрые и точные решения не раздумывая. Это факт, миссис Пигго. От этого может зависеть жизнь. Одно неверное движение — и корабль налетел на риф.
        — Но твое решение НЕТОЧНОЕ, Нед! Ты налетел на риф.
        Очевидно устав от шарканья грязными подошвами по линолеуму, он принялся мять кепку.
        — Вы правы, миссис Пигго.
        — Я собираюсь поговорить об этом с твоим дядей. Кстати, где он?
        — Пошел навестить Лодочника.
        — И зачем ему понадобилось навещать этого ужасного человека?
        — Не знаю, миссис Пигго. Может, они давние знакомцы. Может, вместе служили на какой-нибудь ветхой посудине,  — рассуждал Нед, страстно желая угодить рассерженной женщине.  — А может, Лодочник жизнь моему дяде спас и мой дядя хочет потолковать об этом.
        Как же далек был Нед от истины. На самом деле в это время Фрэнк и Лодочник с увлечением обсуждали стати Ханны. Фрэнку, правда, эта тема была не по нутру, но Лодочник не умолкал. Гости у него бывали редко. В тихой и одинокой жизни старика, наполненной тяжким трудом и перьями, редко выпадал случай заполучить внимательное ухо, а значит, сам Господь дал ему право по-своему вертеть разговором.
        — Да, прекрасная, ладно скроенная женщина,  — смаковал Лодочник.  — На ум приходит задастая лошадка-тяжеловоз. Зря она проматывает время на ферме. Ей бы детей рожать.
        — Джейб, я пришел поговорить о наводнении.
        — У нее бедра прямо созданы для такого дела. Ты только глянь на нее в этих джинсах. Боже всемогущий! Если бы не ее снобизм…
        — Послушай, хватит трепать языком про миссис Пигго, Джейб.
        Резкий тон Фрэнка задел Лодочника.
        — О ком же еще, к черту, тут говорить, скажи мне на милость?
        — Давай потолкуем о бобрах.
        — Эти городские чинуши совсем ополоумели. Обворовали меня, вонючки, лишили средств к существованию. Я теперь по щиколотку в бобрах, а они сидят в своих конторах, утопили жирные задницы в плюшевых креслах и в ус не дуют. Выгляни-ка в окно, Дрейк. Видишь Мельничный пруд? Я тебе сейчас кое-что порасскажу об этих проклятых бобрах.
        — Ты хотел бы избавиться от бобров?
        — Погляди на тот навес. Было время, когда он был набит шкурками по самую крышу. Просто трещал по швам. Однажды зимой все шкурки замерзли, и, представь себе, крышу расперло.
        — Но теперь от бобров никакой выгоды, так? Одно только беспокойство, Джейб! Они ведь пожирают утиные яйца. Вот я и предлагаю взорвать динамитом все их плотины.
        — Динамитом?  — Глаза Лодочника заблестели.
        — Ага. К чертям собачьим.
        Теперь Фрэнк полностью завладел разговором:
        — К чертям, говоришь? Но где я возьму динамит?
        — Я привезу.
        — Погоди минутку. Дай мне эту минутку, Дрейк. Если я взорву плотины, то все пруды высохнут. И тогда совсем не станет уток. Что тогда будет со мной?
        — Взорви только некоторые. Те запруды, которые рядом с землями миссис Пигго.
        — Но это МОЯ земля по праву. Было время, когда я ловил уток по всему острову. Потом явился ее муж и осушил болота, ублюдок. Нет. Для меня чем больше плотин, тем лучше. Плотины — это утки.
        — Но миссис Пигго…
        — А пошла она, эта миссис Пигго!
        — Ты же говорил, что она красива, как лошадка.
        Лодочник отвернулся. Дрожащими пальцами он перебирал утиные тушки.
        — Я покончил со всякими благодеяниями ради миссис Пигго,  — пробормотал он.  — Она знать не желает, кто ее истинный друг.
        Он уже сидел на корточках, поглаживая тушки и выбирая самую жирную для следующей трапезы. Расстроенный, Фрэнк двинулся к двери. Уже снаружи, проходя мимо окна, он видел, как в воздух летят пучки перьев.
        В доме Ханны его встретила предгрозовая тишина. Нед сидел у стола, мрачно разглядывая руки. Ханна стояла, с ожесточенной сосредоточенностью полируя медную лампу и время от времени бросая на Неда суровые взгляды. Нед поднял глаза на вошедшего Фрэнка.
        — Бог свидетель,  — жалобно проговорил он,  — не моя это вина.
        Фрэнк нахмурился. Он вовсе не желал выяснять, в чем состояла вина Неда. Эти двое никогда не поладят. Нед неплохой парень, но его надо понять. У Ханны на это никогда не было ни времени, ни желания. Не обращая внимания на Неда, он лихорадочно обдумывал, с чего начать. Было два варианта: Бен Бигелоу и затопленные луга. И то и другое было рискованно. Он решил предоставить выбор Ханне. Нед должен был отдать ей ежемесячную порцию почты — три письма. Адрес на одном накорябан каракулями Бигелоу, в другом, похоже, извещение о налоге на собственность, что было в третьем конверте, оставалось тайной. На всем пути из Грин порта эта загадка беспокоила его. Привыкнув опекать Ханну, оберегать ее от всех неприятностей, он даже прикидывал возможность подержать конверт над паром и проверить его содержимое. ЭТО ВАШ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС. ОТПРАВЬТЕ 10 000 В ТО МЕСТО, КОТОРОЕ БУДЕТ УКАЗАНО ПОЗЖЕ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ ПЕРЕДАМ ФОТОГРАФИИ ПОЛИЦИИ. ВЫБОР ЗА ВАМИ. ЖДИТЕ ЗВОНКА.
        — Я вчера видел Бигелоу в Виктории,  — небрежно заметил Фрэнк.  — Он все еще заинтересован.
        В углу ее рта резко обозначилась морщинка, и это было плохим знаком.
        — Мистер Бигелоу может забыть об этом. Одно из писем как раз от него. Какой упорный человек! Кажется, он так и не понял, что мое «нет» окончательно.  — Она вдруг подозрительно глянула в сторону Фрэнка.  — Вы сказали ему, что я уже ничего не продаю, Фрэнк?
        — Ну не совсем. То есть не так категорично. Я подумал, что было бы разумно немного попридержать его. Оставьте возможность выбора открытой, Ханна.
        Карие глаза вспыхнули.
        — Я же велела вам сказать ему «нет»!
        — Ради Бога, Ханна, все ваши земли затоплены! Выгляните в окно! Ого, кажется, уже и трактор засосало в болото!  — Он сердито разглядывал машину. Почему-то неподвижный трактор, утонувший в грязи по самые оси, стал для него символом всех невзгод Ханны и ее фермы.
        На этот раз его вспышка вдруг успокоила Ханну.
        — Поймите, Фрэнк, есть принципы, через которые я не могу переступить. Если я продам ферму Бигелоу, то никогда уже не сумею жить в ладу сама с собой. Всегда буду представлять этот остров заваленным мертвой рыбой, убитыми утками, подстреленными оленями и на нем толпу брюхатых, пахнущих пивом мужиков в бейсбольных кепочках с дымящимися ружьями двенадцатого калибра в руках. Будьте честны, Фрэнк. Уже много лет вы приезжаете сюда. Сами-то вы могли бы жить с этим?
        — Простите. Но я думаю о вас.
        — Я знаю. И ценю это.
        Пора переключаться на второй вариант.
        — Если вы так настаиваете на том, чтобы остаться, надо заняться осушением полей.
        — Примусь за это завтра. На краю Среднего луга огромная запруда. Я разберу ее.
        — Руками? Вы никогда вручную не расчистите ни одной канавы. Поймите, Ханна, бобры возводят плотины быстрее, чем вы их сможете разрушать.
        — Что же делать?
        — Экскаватор. Я могу привезти экскаватор на «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ». Это вам ничего не будет стоить.
        — Экскаватор? Вы имеете в виду одно из этих желтых чудовищ на гусеничном ходу с длинной стрелой и ковшом?
        В голосе ее звучала брезгливость.
        — Они не обязательно желтые. Я видел и коричневато-оранжевые.
        — Но у них гусеничная лента, которая все перемалывает, будто танк М-60.
        — По этим заболоченным лугам, кроме как на гусеничном ходу, и не пройти. Посмотрите на свой трактор. Вы даже со двора его не можете вытащить.
        — Большое спасибо за предложение, Фрэнк. Но дождь когда-нибудь кончится. Все высохнет само собой, без перелопачивания полей.
        — Вы опоздаете с посевом.
        — Опоздаю так опоздаю.  — Она поколебалась.  — Пусть. Лучше это, чем принимать милостыню.
        — Честно говоря, экскаватор предложил Бигелоу.  — Какой же он идиот! И как это у него вырвалось?
        Она смерила его тяжелым продолжительным взглядом.
        — Мистер Бигелоу именно того сорта человек, у которого, полагаю, водятся подобные штуки. Что за узелки вы завязываете, Фрэнк?
        — Да нет никаких узелков. Я же говорил, он заинтересован. Не хочет дать погибнуть месту возможного вложения денег. Вот о ЧЕМ он думает, Ханна. Никакого вреда не будет, если мы воспользуемся его помощью.
        — Никакого вреда? Боже мой, это бесчестно, Фрэнк!
        — Хорошо, Бен Бигелоу вам не нравится. Но…
        — Не хочу иметь с ним ничего общего. В следующий раз, Фрэнк, когда СЛУЧАЙНО встретите мистера Бигелоу, можете ему вежливо сказать, что я не нуждаюсь в его экскаваторе. Никаких обязательств перед этим человеком. Абсолютно исключено.
        — Как скажете, Ханна.
        — О, кстати…  — Ханна вытащила письмо предполагаемого шантажиста.  — Мой старый друг приглашает приехать погостить у него.  — Теперь она улыбалась.
        Почему-то новости о старом друге повергли Фрэнка в уныние. Конечно, это мог быть просто давний школьный приятель. Эдакий миляга с Востока в шубе, с мясистым, красным лицом. МОЯ ДОРОГАЯ, НАМ О СТОЛЬКОМ НАДО ПОГОВОРИТЬ. И ТЫ ТАК ХОРОШО ВЫГЛЯДИШЬ. СЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ ТЕБЕ НА ПОЛЬЗУ. Но с другой стороны, это может быть и прежний обожатель, лесной житель, здоровяк с обвисшими усами. НЕ ТАК-ТО ПРОСТО КОРОТАТЬ ЖИЗНЬ ОДИНОКОМУ ОХОТНИКУ, А, ХАННА, ДОРОГУША? ВОДА УЖЕ ПОДБИРАЕТСЯ ПОД САМЫЙ МОСТ.
        Хоть разок Неду удалось разрешить его затруднения. Парень вдруг выплыл из летаргической неподвижности и спросил:
        — И что это за старый друг?
        Ханне явно не понравился вопрос Неда. Она заметно колебалась. Наконец она повернулась к Фрэнку:
        — Ее зовут Эймей Личфилд. Старая школьная подруга, которая очень поддержала меня, когда скончался Чарльз. Послушайте, если я назначу ей день и время, вы не могли бы привезти ее сюда следующим рейсом?
        — Буду рад.
        — Как она выглядит?  — спросил Нед.
        — Вы очень добры, Фрэнк. Я напишу ей коротенькую записочку, и вы возьмете ее с собой, когда отправитесь в обратную дорогу.
        — Готов спорить, у нее куча багажа,  — буркнул Нед.

        Все события, происходившие до сих пор, выставляли Лодочника в самом неприглядном свете. Немытый, неприятный человек. Ни одной положительной черты. Так казалось Ханне Пигго. Но на взгляд Фрэнка Дрейка Лодочник был просто порождением образа жизни. Если живешь один, то какой резон часто мыться? А если из еды можно достать только уток, то утками и питаешься. Но поскольку утки сами в кастрюлю не лезут, приходится их убивать. А попробуй ощипать утку и не вываляться в перьях. Вот каким был непредвзятый взгляд Фрэнка.
        Сам же Лодочник считал себя добрым человеком, с грубой внешностью и золотым сердцем. Закончив ощипывать свой обед, он плюхнул тушку в горшок и в ожидании, пока тот вскипит, устроился перед печкой, чтобы поразмышлять о Ханне Пигго. Можно бы подумать, что Лодочник только и мечтал о ее груди и бедрах. Но и это было не так. Лодочник старел, ему достаточно было разок поболтать с гостем о ее прелестях. Теперь же он думал о ее затруднениях. Нехорошо, что такая женщина должна торчать на этом Богом забытом острове без средств к существованию. Была бы она чуть менее независимой и смотрела на него как на друга. Он просто жаждал, чтобы она приняла его помощь.
        Вместо этого она его просто гнала.
        Может быть, нужно было совсем немного добрых дел, чтобы заставить ее поверить, что без него ей не обойтись. Но что он мог предложить? Этот глупец Дрейк уверен, что у него есть хоть какая-то власть над бобрами. Нет, надо признать, он не сказочный Крысолов. С бобрами дело труба. Обласканные чинушами, они теперь будут размножаться, пока не заселят всю Землю. Да и от ежегодного паводка, по правде сказать, никуда не денешься. Низина. Ее так просто не осушить.
        О чем это он думал?
        Ах да. Он мог бы починить ей крышу. Мог бы унавозить огород. Мог бы вытащить трактор. Но она не позволит ему этого сделать. Начнет визжать, как только он приблизится к ее домику на сотню ярдов. Нет, он ничего не может сделать для нее.
        Но минутку! Кое-что БЫЛО.
        Он мог бы кастрировать ее кота.
        Он знал, что в глубине души она хотела, чтобы он сделал это. Она женщина деликатная и не переносит вони. И потом, из-за своей чувствительности она не станет говорить напрямую. Будет ходить вокруг да около, притворяться, что она в ужасе от самой мысли о кастрации. Но если работа будет сделана чисто, еще скажет спасибо. ДЖЕЙБ, Я ВАС НЕДООЦЕНИВАЛА. ВЫ БЫЛИ ПРАВЫ, И СВОИМ ДОБРЫМ ДЕЛОМ ВЫ ПРЕВРАТИЛИ САБРИНУ В СЧАСТЛИВОГО КОТА.
        Надо только ухитриться поймать этого кота.
        У него привычно задрожали пальцы.
        Он снял с крюка над камином садовые ножницы.

        Глава седьмая

        Да, будет хорошо снова увидеть Эймей, хотя, конечно, она в состоянии довести до белого каления кого угодно. Ханне нужно было чье-нибудь общество.
        В эти дни происходили странные вещи. Ханна то и дело наталкивалась на Лодочника в тех местах, где он просто не имел права находиться. Ворота оказывались распахнутыми, когда она была уверена, что, уходя, закрыла их за собой. Ночью ей слышались непонятные шумы и шорохи. Конечно, это могло быть всего-навсего игрой воображения. Но тогда это означало, что она потихоньку сходит с ума и уже на полпути к тому, чтобы прыгать голышом по кустам.
        Она всегда подозревала, что Чарльз в его последние дни немного помешался…
        Как-то раз, кинув мимолетный взгляд в окно, он вдруг издал тихий коварный смешок.
        Ханна пыталась прясть шерсть на прялке, которую купила в одну из поездок в Ванкувер, но шерсть лишь наматывалась огромными клоками вокруг веретена. Что-то она делала не так. Вся закавыка, наверное, была в чесании пряжи, но она понятия не имела, что это такое. Хозяин магазина пытался объяснить ей, но она не хотела показаться невеждой. Она надеялась потом покопаться в справочнике, если только подходящий найдется у них дома.
        Мысль о треклятом чесании напомнила ей о странных, чуть влажных полосках бумаги, каждая примерно три дюйма шириной, которые она обнаруживала повсюду: в мусоре, в ящике для отбросов на кухне, иногда рядом с раковиной. Что же Чарльз делал с этими полосками бумаги?
        А что он делал сейчас, украдкой поглядывая куда-то мимо нее? Она услыхала, как тихо закрылась дверь, и выглянула в окно.
        Вооруженный убойным инструментом, с дьявольским выражением на лице, он полз через двор к козам.
        — Чарльз!
        Козы были в ее ведении, и она всегда привязывала их к забору. Спустя некоторое время вся трава на доступном им расстоянии была съедена, и ей приходилось привязывать их на другом конце забора или вовсе перетаскивать к другой ограде. Она не очень понимала, зачем коз привязывать, но никогда не видела козы, гуляющей на свободе. Ей-то казалось, что проще отпустить их на волю, как овец.
        Только у них больше не оставалось ни одной свободно бродящей овцы. Последняя сдохла вчера.
        Подняв орудие убийства, Чарльз бросился на Уильяма:
        — Справедливость, сукин ты сын!
        Уильям рванулся, но его удержала веревка. Ханна кинулась к ним. Тога прыгала, до предела натянув веревку, и отчаянно блеяла. Чарльз и Уильям лежали на земле, сцепившись в смертельном объятии, и человек пытался привести в действие свой короткий автомат. Ханна схватила мужа за руки:
        — Нет, Чарльз! Уильям не причинил тебе никакого вреда!
        Озадаченный, он замер.
        — А я никогда этого и не говорил.
        — Тогда оставь его в покое!
        — Это вопрос выживания!
        Выживания? О чем это он? Неужели несчастный Уильям в его глазах превратился в СОПЕРНИКА? Боже правый! Козел дико сопротивлялся, его голова моталась туда-сюда. Чарльз пытался освободиться от судорожной хватки жены, вытащить руку и приставить свой убойный инструмент к голове Уильяма. А если она резко повернет дуло к голове Чарльза? Какая страшная мысль! Я ПЫТАЛАСЬ УСПОКОИТЬ ЕГО, ВАША ЧЕСТЬ, А ЭТА УЖАСНАЯ ШТУКА ВНЕЗАПНО ВЫСТРЕЛИЛА. Но если вдуматься, Уильям имеет столько же прав на жизнь, сколько и Чарльз.
        Все-таки Чарльз был сильнее и ее и Уильяма. Он вывернул кисть из ее руки и локтем другой пригвоздил голову Уильяма к земле. Страдая от своей беспомощности, она поднялась и быстро направилась к дому. Она не станет принимать в этом участия. Когда она уже закрывала за собой дверь, позади раздался глухой удар. Чарльз, убийца, свершил свое гнусное дело.
        Позже она услыхала, как завелся трактор. Чарльз собирался поддеть ковшом тело и сбросить его в одну из общих могил. Какой грустный конец у бедняги Уильяма — быть погребенным вместе с глупыми овцами! Он был умен и все чувствовал. А теперь… Что-то показалось ей странным. Звук тракторного движка. Он то усиливался, то затихал, глухо ворча. Она заставила себя подойти к окну.
        Чарльз ковшом рыл могилу прямо во дворе!
        — Чарльз! Что за игры?
        Он сбросил обороты. Трах-тах-тах… Трах… Тах… На лице его сияла радостная, невинная улыбка.
        — Рою яму для барбекю! Наконец-то мы изменим меню! Слышать больше не хочу про баранину! Мы зажарим козла над ямой, сок соберем в куриное корыто, а потом польем этим соком жаркое! Здорово, а?
        Теперь, когда Уильям был все равно бесповоротно мертв, слова и действия Чарльза были вполне логичными, почему же ей все это казалось бредом сумасшедшего?
        — Чарльз, по-моему, козел по вкусу не отличается от овцы.
        — Но хоть небольшая разница да есть. Кроме того, не понимаю, почему бы нам не отведать настоящего барбекю? И знаешь, что я придумал? Приварю вертел прямо к стреле на тракторе, и нам не придется вертеть его руками.
        Он, казалось, рассуждал вполне разумно.
        — Но… ведь это ужасно много мяса!
        — А я ужасно голоден. Но ты права, Ханна, нам нужны гости. Давай позовем Лодочника и устроим праздник!
        — Лодочник?  — Безумие вновь стало овладевать им. Зачем ему нужен этот гадкий Лодочник?
        — Я никогда по-настоящему не мог понять твоей неприязни к старику. Иногда мне приходит в голову, что ты снобка, Ханна. Посмотри на вещи реально. Кроме нас, он единственное человеческое существо на этой стороне острова. Мы, в конце концов, сородичи!
        Ханна отказалась разделывать Уильяма, поэтому на следующее утро Чарльз сам взялся за это дело с явно нездоровым интересом. Он отрубил голову, выпотрошил тушу, содрал шкуру, громко оповещая Ханну о каждом своем действии. Явился учуявший кровь Лодочник и принялся сноровисто помогать. Это гнусное занятие породило вдруг крепкую мужскую дружбу, которую они скрепили кружкой домашнего пива. Вдвоем они насадили освежеванную тушу на вертел. Теперь, по крайней мере, она не была похожа на Уильяма. Чарльз стал разводить огонь. Но костер гас. Тогда он плеснул в яму дизельного топлива, и наконец заплясали алые языки пламени, перевитые клубами густого дыма. Туша мгновенно закоптилась. Чарльз завел трактор, и вертел с козлиным телом быстро закрутился, разбрызгивая кровь и сажу. Радостно гогоча, Чарльз скинул газ и убавил обороты. Ханна положила в пакет сандвичи с сыром и салатом-латуком и отправилась на прогулку подальше в холмы.
        Она вернулась к вечеру и обнаружила, что пиршество закончилось. Лодочник исчез. Туши Уильяма тоже нигде не было видно. На месте ямы возник свежий курган. На кургане стояла уцелевшая Тога. Чарльз развалился в шезлонге, на столике рядом стояла чашка остывшего чая, а сам он мрачно уставился на сортир. Казалось, все так и было неизменным испокон века.
        — Та-ак. Что произошло?
        Он не поднял глаз.
        — Где Лодочник?
        — Ушел домой.
        — Где мясо?
        — О Господи! Ты перестанешь задавать вопросы? Все и так уже достаточно гадко, а тут ты со своими «что», «где», «почему»! Тебе бы понравилось, если бы к ТЕБЕ пристали с бесконечными вопросами? «Где ты болталась весь день?» — передразнил он пронзительным фальцетом, причем лицо его приняло нездоровый темно-багровый оттенок и перекосилось от злобы.  — А где ужин?
        Ханна вошла в дом. Темнело, и вот-вот должны были появиться комары, но Чарльз, казалось, собрался оставаться на улице всю ночь. Лето прошло, он потерял интерес к печной заслонке, которую намеревался починить, и теперь весь сосредоточился на органическом туалете — может быть, он решил, что это его единственное полезное свершение. Большую часть дня он проводил в шезлонге, устремив взор на сортир, а Ханна тем временем суетилась вокруг, снова и снова доливая чай, задавая корм курам, проверяя генератор, бегая за водой и делая все остальное, от чего Чарльз решительно отстранился. Кто-то должен был заниматься хозяйством.
        К тому же он вообразил, что болен, и без конца, вздыхая и охая, щупал свой пульс. Он попросил Фрэнка привезти из Ванкувера аппарат для измерения давления и стал принимать после завтрака слабительное.
        Она была в постели и уже засыпала, когда он пришел и тяжко опустился на кровать рядом с ней. Повздыхав, он произнес вполне нормальным тоном:
        — Все-таки, наверное, было ошибкой пытаться делать барбекю из этого козла.
        — А?
        — Я все продумал. Это Лодочник.
        Неужто он собирался свалить ответственность за эту гнусность на старика? Ярость охватила Ханну:
        — ЧТО — Лодочник? Что ты придумал?
        — Запах. Вонь, когда мы жарили козла. Он вонял ужасно. Гораздо сильнее, чем живой. Но так же отвратно. О-оо Господи!
        — Какой ужас.

        — Меня вывернуло наизнанку. И Лодочника тоже. В этот момент как раз пристали к берегу Фрэнк и Нед. Я их тоже пригласил, но их стало тошнить от одного только запаха. Он был непереносим. Посуди сама, мы пригласили людей на барбекю, а этот вонючий сукин сын испортил все удовольствие. Фрэнк спрашивал о тебе. Мне кажется, он к тебе неравнодушен. Эти морские парни все одинаковы. Наверное, волны кружат им головы.
        — Что вы сделали с костями?
        — Свалили в яму и засыпали. А эта проклятая коза влезла на холмик и простояла там весь день, вперив в меня желтые зенки. Ханна, эта коза сулит нам неприятности, от ее взгляда мурашки бегут по спине. С ней надо что-то делать.

        А потом все закрутилось и вокруг нее. Как-то ночью, направляясь в органический сортир, она шлепала по жиже мимо опустевшего курятника, и вдруг в уши ударил резкий, короткий звук, нечто вроде З-ЗАП! Одновременно весь двор залило мертвенным светом, будто сверкнула молния. Короткая вспышка вырвала из тьмы снующие по двору тени, похожие на мерзких троллей.
        Она метнулась в дом, захлопнула за собой дверь и, обессиленная, привалилась к ней. Там, на улице, были призраки, и они явились по ее душу. Ханна слышала, как они зловеще бормотали, сговариваясь. Это конец. Как могла она, одинокая женщина, защититься от разбушевавшихся потусторонних сил? Свет не зажжешь — рубильник от генератора в амбаре. У нее есть только фонарик.
        Вдруг она ощутила, что рядом КТО-ТО есть! В воздухе распространился запах склепа и послышались тяжелые, медленные шаги, словно с трудом передвигал ноги мертвец. О Боже! Это происходило здесь, в доме! Нечто неясное, пахнущее тлением приближалось к ней! Она включила фонарик. Дрожащий луч пошарил по комнате и уперся в печь. Оттуда медленно выползла тлеющая тварь.
        — Сабрина! Совсем ополоумел?
        Ханна судорожно вздохнула. Какое облегчение! И тут же ее гнев превратился в самую восторженную любовь к этому дымящемуся коту. Милый старина Сабрина. Он был жив и здоров. В доме, где коты могут так перегреться, хватит тепла и спокойствия. Все будет хорошо. Это там, во дворе, таится зло. Ладно, и эту напасть она одолеет. Прежде всего надо будет перенести рубильник в дом, а во дворе, наоборот, подвесить пару фонарей вдоль дорожки, ведущей к сортиру. Фрэнк ей поможет.
        Она посветила фонариком в окно и прижалась носом к стеклу. Снаружи на нее уставились любопытные мордочки. Еноты. С чего это она напридумывала всякую нечисть? Просто стайка енотов, вот и все…
        Они двигались к дому. Слаженно, словно военный отряд. Ее вновь охватило беспокойство. Стоило только вглядеться в их сверкающие голодные глазищи. Хитрые маленькие дьяволята, выжидающие своего часа. Не хватало еще только бобров. Ханна была просто окружена врагами.
        — Хоть ты со мной, верно, Сабрина?  — Она направила луч фонарика на кота, который уже успел вспрыгнуть на стол в поисках еды. Сабрина повернул голову и глянул на нее равнодушным, непроницаемым взором. В этих ярко-желтых глазах читалось какое-то непостижимое, неземное знание. Все еще глядя на нее, кот начал бешено чесаться. Клочья опаленной шерсти полетели на стол.
        — Брысь, отвратительная скотина!
        Сабрина метнул в нее злобный взгляд и тяжело спрыгнул на пол.
        Еноты, бобры, Сабрина — все ополчились против нее. Все звериное царство. Посмотрим, что они запоют, если она продаст ферму Бигелоу. Он быстренько всех тут уморит.
        — Идите вы все к черту!  — завопила она и повалилась на кровать.
        Утром стало ненамного лучше. Дождь падал стеной с тяжелого неба, но сквозь занавешенное струями дождя окно она все же видела, что происходит на улице. Заметила она и Лодочника, который крадучись огибал амбар. Зачем это он пришел? Уволочь бревно из жалкой кучи запасенных дров? Откачать немного дизельного топлива? Или… НЕ ЗНАЮ, ЧТО НА МЕНЯ НАШЛО, ВАША ЧЕСТЬ, НО ОНА ДОВЕЛА МЕНЯ ДО РУЧКИ, ШАСТАЯ ПО ОСТРОВУ В СВОЕЙ БЕССТЫДНОЙ ОДЕЖДЕ… Ханна настороженно следила за темной сгорбленной фигурой, которая воровато передвигалась под дождем, направляясь к навесу, где черным пятном выделялся Сабрина. Кот, наверное, охлаждал под дождем свою обожженную шкуру.
        И вдруг все быстро изменилось. Лодочник вытянул вверх руку. Сабрина попятился, ускользая по коньку крыши. Лодочник стремительно кинулся к другому краю навеса. Сабрина вновь вернулся на прежнее место. И все повторилось сначала. Что происходит? Какую очередную гадость задумал Лодочник и что он имеет против Сабрины?
        Она попыталась распахнуть окно спальни, но разбухшая от сырости рама подалась на какие-то полдюйма. Распластавшись и приложив рот к этой щели, она прокричала:
        — Отойдите от кота, гадкий старик!
        Голова Лодочника повернулась на крик. На нем была ветхая фетровая шляпа и изодранный плащ. Изможденное лицо и запавшие глаза делали его похожим на умирающего от голода. Он не мог ее видеть и замер на месте, смущенно озираясь вокруг. Ханна словно читала его мысли, и они показались ей ужасными.
        Она попыталась встать, распрямиться, но затекшие мышцы не слушались. С неприятным треском суставов она плюхнулась на пол и, чертыхаясь от унизительности своего положения, просто поползла на четвереньках к кровати, где стояло прислоненное к стене заряженное и готовое к бою ружье двенадцатого калибра. Это было одно из многих чудачеств Чарльза. Я ВСЕГДА СПЛЮ С ЗАРЯЖЕННЫМ РУЖЬЕМ. ОНО МОЖЕТ ПОНАДОБИТЬСЯ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ. Милый зануда Чарльз. Она просунула ствол в щель окна.
        Но нацелить ружье на Лодочника не удавалось. Ханна видела, как он уходит, шлепая по лужам. Самый подходящий момент садануть в его отвратительный зад. Однако щель между оконными створками не позволяла наклонить ружье.
        Она попыталась, орудуя прикладом как рычагом, растворить окно пошире. Оно поддалось так неожиданно, что коврик под ее ногами заскользил, и, потеряв равновесие, Ханна упала на пол. Раздался оглушительный грохот выстрела. В ушах зазвенело. Она с трудом поднялась. Лодочник, невредимый, как ни в чем не бывало продолжал свой путь через залитый водой луг. Она избавилась от врага, но он в любой момент мог вернуться.

        Эймей Личфилд, упитанная, бодро семенящая сорокалетняя дамочка, спрыгнула на пристань:
        — Ханна!
        — Эймей!
        — Ты нисколечко не изменилась!  — Она обняла Ханну, вперившись в нее своими круглыми глазами. Нед, не любивший этой слюнявой показухи, раздраженно зашвырнул на борт швартовый канат, и «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ» стала медленно отчаливать. Фрэнк что-то крикнул на прощание, и судно тронулось в обратный путь.
        Объятия наконец прекратились, чему Ханна была искренне рада. Ее чувства к Эймей оказались не столь глубокими.
        — Давай я возьму твои вещи. Вон мой дом.
        — Я понесу сама. Ой, тут прямо потоп.  — Дом казался стоящим на крохотном островке посреди безбрежного озера, рябого от дождя. Из воды кое-где торчали пучки травы.
        — Всего-навсего небольшое наводнение. Скоро высохнет. Меня эта ерунда не беспокоит.
        Выпученные глаза зажглись фонарями.
        — Э, нет, ты БЕСПОКОИШЬСЯ. И я тебя понимаю. Фрэнк говорил мне о бобрах и экскаваторе.
        — Я бы предпочла не вспоминать об экскаваторах. Ужасные машины.
        — Ничего, я здесь, чтобы вытащить тебя из болота одиночества. Вот этими сильными руками и открытым сердцем.
        — Да?
        — Скоро мы все здесь приведем в порядок,  — сказала Эймей, войдя в дом.
        Это начало ничего хорошего не сулило, и Ханна почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Эймей просто вибрировала от пульсирующей в ней энергии, которая явно требовала применения. Ханна усадила ее за стол и сунула в руку чашку кофе, но это было лишь временной отсрочкой. Эймей в один глоток поглотила кофе, и начался страшный переворот. К концу дня несколько комнат были вывернуты наизнанку, а на крыльце высилась обреченная на сожжение куча пожитков Ханны. Видеть это было непереносимо. Оказалась в этой куче даже подшивка журнала «Нэшнл джиогрэфик», лежавшего желтой стопкой среди старой одежды, которую Ханна все собиралась залатать, сломанной мебели, которую еще можно было починить, и среди прочих милых сердцу вещей. Всего того, что ожидало ее добрых рук, что делало жилище родным домом.
        — Так-то лучше,  — удовлетворенно произнесла Эймей.  — А теперь давай выпьем чайку и обсудим, чем займемся завтра. Ничто так не ставит женщину на ноги, как тяжелая работа.
        — Но…  — С чего это она вдруг решила ставить ее на ноги? Что ей порассказал Фрэнк?  — Но я как раз собиралась перечитать эти номера «Нэшнл джиогрэфик».
        — Вот еще, перечитывать всякое старье. Возьми себя в руки, Ханна. И первым делом откажись от подписки на него. Неудивительно, что ты расползаешься по швам. А кто бы не раскис, читая только о китах, пигмеях и сезонах дождей? Выкинь их, они на тебя плохо действуют. Завтра мы выйдем на свежий воздух, очистим двор и вытащим из грязи трактор, и уже до конца недели все здесь будет сверкать, вот увидишь.
        Это было началом тоталитарного правления, какому остров Гарсия не подвергался со времен творения. Эймей изо дня в день безжалостно теребила Ханну, и к концу ее двухнедельного пребывания была починена прохудившаяся крыша, прочищена печная труба, сломан курятник, вновь навешены двери амбара, его содержимое перебрано и сложено в аккуратные кучки, впервые со дня смерти Чарльза надежно заработал генератор, а вся земля вокруг была распахана и засеяна. И лишь бобровые плотины устояли, они оказались не по зубам даже реактивной Эймей. Это были две недели непрерывного и непосильного труда.
        Слава Богу, завтра Эймей должна была покинуть остров.
        — Надеюсь, теперь ты пришла в согласие с собой, Ханна. Большое дело, когда кто-то хоть недолго рядом.
        Ну это уже слишком!
        — Так вот о чем говорил с тобой Фрэнк!
        Эймей сидела за столом, жадно поедая бекон и отхлебывая из огромной чашки горячий чай, эдакий розовый, пухленький генератор с неиссякаемым запасом энергии.
        — Фрэнку и говорить ничего не надо было. Я сама знаю, через что ты прошла. Бедный Чарльз долгое время скользил в пропасть, и не пробуй меня в этом разуверять.
        Ну, здесь была немалая доля правды, но Ханне вовсе не хотелось, чтобы Эймей напоминала ей об этом. Тогда происходили вещи, о которых, слава Богу, не ведала даже Эймей. Хотя бы те печальные события, что последовали за козлиным барбекю.

        Неудача с барбекю была немного огорчительна, но не казалась ей катастрофой, как воспринял это Чарльз. Ханна была абсолютно уверена, что Фрэнк и Нед только посмеются, вспомнив злосчастную трапезу. Но Чарльз еще долго будет вздыхать и щупать пульс.
        В те дни Чарльз был ее постоянной болью. Она нашла под кроватью коробку с лекарственным набором какой-то шарлатанской медицинской корпорации. По инструкции надо было писать на узкие полоски бумаги, которые принимали вдруг какой-нибудь цвет, обозначавший один из недугов. Список болезней и недугов был обозначен цветным кодом.
        — ЧАРЛЬЗ!
        Он сидел в своем шезлонге, неотрывно глядел на сортир, и лицо его выражало высшую степень омерзения. Сабрина растянулся у него на коленях.
        — Послушай меня, Чарльз. Если тебе приятно думать, что ты болен, то хотя бы не вовлекай в это меня. Не желаю видеть, как ты непрестанно проверяешь пульс и меряешь давление. Прошу тебя, храни слабительное не дома, а в амбаре, если оно вообще нужно, и, кроме всего прочего, мне надоело повсюду натыкаться на эти разноцветные полоски бумаги. Мне все время приходится их подбирать. Это противно. Почему бы тебе сразу не выкидывать их в туалет? Понимаю, ты напуган и стараешься сохранить баланс в организме. Но знаешь, что я об этом думаю? Пусть катятся ко всем чертям эти показатели кровяного давления! А вдруг как раз это твое слабительное и нарушает проклятый баланс?
        Но он не отвечал. Он мрачно уставился в одну точку, и с уголков его губ стекала слюна. Он повернул к ней голову, чуть приподнял отяжелевшие веки и застонал.
        — Что с тобой на этот раз, Чарльз? Боже, я сама заболеваю от тебя! Выбирайся из этого кресла и СДЕЛАЙ что-нибудь! Займись огородом или еще чем-нибудь! Да за что ни возьмись — здесь все разваливается!
        Он что-то пробормотал и сник совсем. Сабрина вдруг начал рыгать, шерсть у него на загривке пошла рябью, будто завихряющаяся у рифов вода. Разъяренная Ханна оглядывалась в поисках того, чем можно было бы разрядиться. Рядом с Чарльзом прямо в грязи стояла кружка с чаем, и она схватила ее: может, вылить чай ему на голову и хоть этим расшевелить немного?
        Кружка была каменно-холодной.
        Странно… Она наклонилась, заглядывая ему в глаза. Он ответил слабым, беспомощным взглядом. Может, он действительно БОЛЕН? Безусловно он ВЫГЛЯДЕЛ больным, но в последнее время такое состояние было для него обычным. А вдруг она заблуждалась?..
        Через несколько минут ей удалось дозвониться по радиотелефону до главной больницы Ванкувера.
        — Ну, он выглядит,  — сбивчиво объясняла она,  — немного странно, нечленораздельно бормочет, а то и просто мычит. Такое впечатление, что он не в силах сдвинуться с места, а лицо какое-то искаженное и…  — Тут ее осенило. О Боже, и она еще ругала его, когда бедняга лежал совершенно беспомощный!  — Я думаю, у него удар!  — закричала она.
        На все формальности ушло немало времени. Девушка-секретарь в приемном покое требовала сообщить массу совершенно нелепых сведений, а вдобавок еще возник вопрос о транспортировке. Наконец она смогла повесить трубку и опрометью кинулась назад к Чарльзу.
        И обнаружила нечто ужасное.

        — Ты заслужила отдых,  — сказала Эймей.  — Сегодня ничего не делаем. Давай-ка днем прогуляемся по холмам и на время забудем обо всех неприятностях и обязанностях…
        В холмах уже чувствовалась весна, но залитые луга отражали лучи солнца, как зеркало. Среди этой бесконечной сверкающей водной поверхности невозможно было отыскать ни клочка сухой земли.
        — Взгляни на болота!  — воскликнула Эймей.  — Неудивительно, что остров затоплен. Повсюду плотины. А видишь вон там внизу ручей, текущий в море? И он перегорожен запрудой. Вода течет вспять, в болота, и заливает твои земли. По-моему, уровень воды нисколечко не падает. Он постоянный. Эти маленькие меховые дьяволята победили тебя, Ханна!
        — Мне так не кажется, Эймей.  — Но вода на полях стояла неподвижно. Вдруг до них долетел звук отдаленного выстрела.  — Лодочник! Он вторгся на своей лодке в мои владения! Он стреляет уток на Северном лугу! Свинья!
        — Брось. Тебе надо бы беспокоиться не о нем, а о бобрах. Это моя вина, Ханна. Я должна была сообразить, что главная опасность — запруды. Может, мне остаться еще на пару недель?
        — И слышать об этом не хочу! Это мои заботы, Эймей!
        — Ханна, если в тебе осталась хоть толика здравого смысла, попроси привезти на корабле экскаватор. Господи, как все неожиданно сложно. Неудивительно, что ты сходишь с ума, живя в этом хаосе. Нельзя тебя оставлять здесь. Тебе нужен отдых, Ханна. Спасать тебя надо, дорогая!
        — Объясни, ради Бога, от чего спасать?
        — Ты была словно завороженная. И не спорь!  — Она сочувственно сжала Ханне руку.  — Тебе надо научиться расслабляться. Вот.  — И она развернула пластиковый сверток, который Ханна считала дождевиком. Но в свертке оказались тонкие алюминиевые прутики, веревки и кусок ткани.  — Вот что я делаю, чтобы расслабиться. Этим можно заниматься в любом месте и в любое время. Как только я чувствую излишнее напряжение, тут же принимаюсь за эту процедуру.  — Она глубоко вдохнула и огляделась кругом.  — А здесь самое подходящее место.
        Она начала что-то проворно свинчивать, составлять, соединять. Ханна с удивлением смотрела на эту возню. Крохотная лодочка? Части велосипеда? Зонтик?
        — Воздушный змей! Для поднятия тонуса нет ничего лучше воздушного змея! Я и шага не делаю без змея, еще со времен дела Теда. Держи бечевку.  — Вприскочку, словно упитанная горная коза, она понеслась вниз по каменистому склону, подняв над головой воздушного змея. Налетевший из-за холма ветер подхватил его. Ханна почувствовала, как задергалась и напряглась бечева. Воздушный змей взмыл в небо ярким розовым квадратиком. Она чуть отпустила тугую бечеву, и вертящийся воздушный змей успокоился.
        — Вот!  — Раскрасневшееся лицо Эймей возникло перед глазами Ханны.  — Ты уже чувствуешь себя лучше?
        — И как долго надо его держать?
        — Столько, сколько потребуется. Иногда нужно десять минут, иногда больше.
        — Ого!
        Минуты бежали.
        — Что-нибудь чувствуешь?
        — Обязательно смотреть вверх?
        — Не напрягайся. Делай, как получается. И не зацикливайся на этом. Здесь нет определенных правил. Знаешь, я впервые попробовала его запустить, когда и ветра никакого не было. Ничего не получилось.
        — И все равно ты почувствовала себя лучше?
        — Не остри. Попробуй слиться с воздушным змеем, ощутить себя с ним единым целым. И выбрось из головы все мысли.
        — Что это за дело Теда? Ты никогда ничего не говорила мне о каком-то Теде.
        — Забудь о Теде. Освободись от себя. Устремляйся за змеем.
        В змее, парящем в поднебесье, и впрямь было что-то гипнотическое. Но постоянное дерганье бечевы начинало раздражать.
        — А нельзя привязать веревку вон к тому дереву и понаблюдать сидя?
        — Ты не поняла СМЫСЛА. Господи, Ханна, зачем все усложнять? Вся тонкость в том, что змей возвращает тебе радости детства. Разве в детстве ты никогда не запускала змея?
        — Ну да. Но, честно говоря, он пугал меня.
        — Не понимаю, как можно бояться воздушного змея?
        — Это был не совсем змей. Каждый раз, когда я запускала змея, откуда-то появлялся ужасный старик, который хитро и злобно поглядывал на меня. Я никогда никому об этом не рассказывала. Тот старик вытаскивал из кармана замусоленный пакетик с леденцами и совал мне одну липкую конфетку. Я уже много лет не вспоминала этого.
        — Ну если так, то дай-ка мне бечевку. Воздушный змей действительно не для тебя.
        — Нет, попробуем еще. Я должна привыкнуть к нему. Мне просто надо забыть того страшного старика. Он был очень похож на Лодочника, вот в чем дело. Его глаза. О Боже! Запавшие и горящие вожделением. Тогда я, конечно, не понимала смысла его взгляда. Слишком была маленькой. Но почему-то знала, что не должна брать леденец. А конфетки были полосатыми, красно-белыми, и каждая завернута в отдельный фантик. Так и стоят перед глазами.
        — Сейчас же отдай мне эту проклятую бечевку! Ты просто не умеешь с ней управляться,  — Эймей ухватилась за катушку. Ханна, торопясь освободиться от тягостного воспоминания, разжала пальцы. Катушка упала на землю и покатилась по склону.
        — Лови!
        Ханна не могла соревноваться в скорости с Эймей. Она болталась позади подруги, которая скакала резвой козой. Но даже ее прыти было недостаточно. Катушка докатилась до болота и поволоклась через бобриный пруд. Розовый квадрат, удаляясь, уменьшался и уменьшался. Эймей потащилась навстречу Ханне, бросая на нее сердитые взгляды.
        — Неуклюжая идиотка. Не из-за тебя ли мы проиграли Кубок Мак-Виртера, когда ты не взяла подачу? Я чувствую себя совершенно беззащитной без моего змея.
        — Ты обходилась без него добрых две недели.
        — Но я знала, что он есть. А это главное.
        — Ты сможешь завтра же в Виктории купить новый. Магазин воздушных змеев стоит прямо в гавани для удобства туристов.
        — Что это значит?
        — А что ты имеешь в виду?
        — Кажется, ты назвала меня туристкой?
        — А разве это не так?
        — Я считала себя твоей гостьей и приехала сюда не развлекаться, а вывести тебя из жизненного тупика. А туристки — это безмозглые толстые тетки с подкрашенными волосами, в бермудах и с фотоаппаратами. Ты намекаешь на то, что мне неплохо бы сбросить пару фунтов? Но и тебя, Ханна, годы не пощадили.
        Ну это уж было слишком!
        — По крайней мере щитовидная железа у меня в порядке.
        — И как ЭТО понимать?
        Пора давать задний ход.
        — Я просто хотела сказать, что по сравнению с другими недугами моя щитовидная железа еще не слишком активна. Никто ни на что не намекает, и давай в последний день не будем ссориться. Лучше вернемся домой и выпьем крепкого кофейку. Который час?
        Эймей глянула на часы.
        — Три часа семнадцать минут. Идем!  — Она заспешила вниз. Далеко-далеко впереди можно было разглядеть крохотное суденышко, сновавшее по затопленным лугам.
        Теперь объектом раздражения для Ханны была уже не Эймей, а та медленно скользившая плоскодонка. Черт бы побрал этого Лодочника! Какую же надо иметь наглость, чтобы охотиться на ее земле! А ведь он еще и крутился около ее дома. Она заметила это сегодня утром, когда он крался в кустах позади двора. Что ему надо? Неужто он втрескался в Эймей, грязный старикашка? Ну что ж, удачи. Может быть, когда она отбудет, он исчезнет?
        Ханна нагнала Эймей уже во дворе. Та схватила кота и трясла его. Сабрина, который до этого безмятежно спал на капоте, выл от бессильной ярости.
        — Зачем ты это делаешь, Эймей?
        — Все в порядке. Я думала, кот издох, вот и все. Он выглядел таким безжизненным, что я решила проверить.
        — Сабрина всегда такой вялый. Ты и раньше могла это заметить.
        — Не понимаю, Ханна, зачем тебе нужна эта тварь, похожая на тряпку? Надоедает и тебе, и всем остальным. Надо его усыпить. Ты сделаешь доброе дело.
        — Эймей, я начинаю немного уставать от людей, которые советуют мне, как поступить с Сабриной. С ним ничего не надо делать.  — Ханна порылась в карманах в поисках ключей. Как обычно, они куда-то запропастились.
        — И зачем тебе нужно все тут закрывать?
        — Из-за Лодочника. Он постоянно здесь что-то вынюхивает.  — А, вот они, проскользнули за подкладку куртки. Она конечно же не могла их потерять. На кольце висела добрая дюжина ключей, и все это весило не меньше тонны. Она уже давно позабыла, для чего каждый из них, кроме разве что ключа от парадной двери.
        — Выбрось ты из головы этого Лодочника. Знаю я этот тип людей: простой сельский житель, честный и утомительный, как длинный день.
        Этот самоуверенный тон так разозлил отпиравшую дверь Ханну, что ключи выпали из ее задрожавших пальцев. Сабрина, как обычно, протиснулся вперед, чтобы первым вскочить в дом. Ключи угодили ему прямо в голову.
        Взвыв от боли, Сабрина умчался.
        — Зачем ты это сделала?  — удивилась Эймей.

        Некоторое время спустя Эймей восседала за столом, жадно поглощая шоколадное печенье, а Ханна распласталась перед печкой, пытаясь разглядеть, не здесь ли затаился Сабрина. Вдруг резко задребезжали оконные стекла, и почти одновременно раздался приглушенный звук выстрела. Ханна подняла голову и увидела на стекле звездчатую трещину.
        — Черт возьми!  — закричала Эймей.  — Это Тед!
        — Тед?
        Эймей с плачем заползала под стол.
        — О Господи, неужели мне так и суждено убегать и прятаться до конца жизни?
        Ханна осторожно выглянула в окно:
        — Это Лодочник.
        — Но зачем Лодочнику стрелять в нас?
        — А Теду зачем?
        — Это не важно.  — Эймей, зардевшись, снова утвердилась на стуле.  — Но у нас есть ружье. Сейчас мы его отрезвим.
        — Такое и раньше бывало. Наверное, пуля просто срикошетила от воды… Не смей!  — Ханна не успела остановить Эймей, которая разбила стволом стекло и бабахнула дуплетом в темноту.
        — Эймей!
        Но Эймей шарила в коробке с патронами, перезаряжая ружье.
        — У тебя есть еще одно ружье, Ханна? Прикрой меня. Я иду наверх в башню-обсерваторию.
        — Но, Эймей!..
        — Я покажу ему… Пусть он не думает, что мы такие уж беспомощные.  — Она, громко топоча, стала подниматься наверх, и уже через несколько секунд Ханна услышала звон разбитого стекла и оглушительный залп из обоих стволов двенадцатого калибра.
        Ситуация вышла из-под контроля. Ханна перегнулась через подоконник и стала вглядываться во тьму. Лодочник, обычно державшийся поодаль, теперь был совсем близко. Сверху послышался еще один оглушающий выстрел. Вода около плоскодонки вздулась пузырями, и тут же раздался победный вопль Эймей. Лодочник завертел головой, но лица его, скрытого обвисшими полями старой фетровой шляпы, она видеть не могла. Его движения стали суетливыми, почти паническими, и в первое мгновение ей показалось, что он хватается за весла, но затем он наклонился, и она увидела поднятый ствол ружья.
        Это было огромное ружье. Длиной оно было во всю лодку и почти не оставляло места для самого Лодочника и весел. Лодочник наклонил ружье и, балансируя на дне неустойчивой лодки, всыпал в ствол чуть ли не центнер пороха. Потом старательно забил его металлическим прутом.
        — Это недоразумение!  — закричала Ханна, но ее мирный призыв был тут же заглушен новым грохотом из башни. Плоскодонка закачалась.
        — Недоразумение, черт возьми? Ты бы видела выражение его лица!  — раздалось сверху. Эймей явно смотрела в телескоп.  — Это же лицо убийцы. Мне ли не знать подобных типов?
        — Мы уже дали ему понять!  — закричала в ответ Ханна.  — Пока никакого реального ущерба он нам не причинил. Может, подождем и посмотрим, что он будет делать дальше?
        Лодочник тенью скользил по темной воде и был уже в ста ярдах от них. Его чудовищное ружье уставилось на дом. Он замер.
        — Ждет, пока совсем стемнеет,  — прокричала Эймей.  — Как только мы не сможем его видеть, он вышибет стену. Надо опередить и вырубить его прямо сейчас. Это называется упреждающий удар. Признанная военная тактика.
        — Не делай этого, Эймей!
        Эймей уже катилась вниз по лестнице.
        — Возьми себя в руки, Ханна. Все идет отлично. Ты прошла через многие тяготы, но это не оправдание слабости. Переверни стол и прикрывайся им, как щитом. На этот раз я стреляю на убой!  — Она снова взбежала вверх по лестнице. Перед Ханной маячили, как видение, ее обезумевшие, выпученные глаза.
        Эймей сошла с ума. Неужели из-за потери воздушного змея? Ханна оказалась с глазу на глаз с сумасшедшей. Что делать? Надвигалась ночь. Она украдкой кинула взгляд в окно. Поднималась полная луна. О, только не это!
        И снова громовой взрыв наверху.
        В темноте ничего разглядеть было невозможно, но выстрел, кажется, в цель не попал. Ханна увидела отраженную в воде вспышку. Лодочник палил из ружья! Едва она успела кинуться к столу и плюхнуться на пол, как раздался грохот и звон стекла наверху.
        Лодочник не промахнулся: прямое попадание в башню!
        Может быть, теперь Эймей утихомирится и позволит Ханне заключить перемирие?
        На лестнице послышались неуверенные шаги, и появилась — Эймей с окровавленной головой.
        — Ладно,  — мрачно проговорила она.  — Он накрыл башню. Но это даже к лучшему. У нас была неправильная диспозиция. Надо было стрелять отсюда, снизу. Тогда даже пуля, пущенная на высоте роста ребенка, отскочила бы от поверхности воды и снесла его проклятую башку.  — Она вышелушила из коробки еще два патрона, ловко вставила их и защелкнула ружье. Эймей становилась настоящим знатоком этого дела.  — Некоторое время у него уйдет на перезарядку. Прежде чем успеет жахнуть из своей пушки, он будет мертвее подстреленной утки.
        — Эймей, это безрассудство!
        Эймей придвинула к ней свое лицо. Выпученные, шаровидные глаза и мелкие кровоточащие порезы делали его страшным.
        — Кто бы говорил о безрассудстве! Заткнись и уползай за укрытие, если не хочешь помогать. Мне ни к чему трусихи, хнычущие под руку. Вспомни лучше Кубок Мак-Виртера!
        — Эймей, ты заговариваешься! Я никогда не участвовала в Кубке Мак-Виртера!
        — Меня ты этим не удивила. А теперь отойди назад.
        — Послушай, нужно просто крикнуть ему, что мы сожалеем и что все это ужасная ошибка. Можно вдобавок помахать какой-нибудь белой косынкой. А затем… позвать его, чтобы все спокойно обсудить за чашечкой кофе или…
        — Ханна, ты растеряла последние крохи своего умишка?
        Эймей приникла к окну, тщательно прицелилась и нажала сразу на оба спусковых крючка.
        Ханна метнулась к задней двери, выскочила на улицу и вдохнула свежую струю вечернего воздуха. В ушах звенело от последних выстрелов Эймей. Надо поскорей добраться до Лодочника, извиниться или каким-то образом установить с ним контакт. Ведь не станет же Эймей стрелять, если Ханна будет рядом со стариком. И вообще, зачем это? Раздался новый грохот, и сверкнула ослепительная вспышка. Заряд ухнул между ней и Лодочником где-то около амбара. Неужели весь мир сошел с ума? Пусть! Катись оно все к черту! В этой кошмарной ситуации есть только одно безопасное убежище.
        Повернув направо, она побежала к сортиру.

        Глава восьмая

        Бороться с этим, решил Аттила, можно только одним способом. Все упоминания о старом умнике Крыше должны быть стерты с поверхности болот. С его смертью ничто не кончилось. Новость о гибели Крыши долетела до Большого пруда только сегодня утром, но уже раздались среди этого безмозглого сброда слова, до сих пор эхом звучащие в ушах Аттилы:
        — Клянусь Резцом Крыши!
        Он пристально вглядывался в собравшихся. Никто этим словам не удивился. Наверняка они уже не раз такое говорили. Да и сам выкрикнувший неуставную клятву преспокойно чесал ухо, благополучно забыв о своем прегрешении. Аттила затосковал. Что приключилось? Куда девались дедовские заветы? Неужто уже забыли Великого Рубщика?
        — Бобры,  — пропел он,  — давайте помолимся. Призовем на помощь великую силу, в которой наша история и наши обычаи.
        — Уровень воды падает,  — вмешался этот сопливый выскочка Грызун.  — Давайте сначала закрепим плотину, а уж потом и помолимся.
        Аттила наклонил голову и припечатал юнца гневным взглядом.
        Но Грызун стряхнул его с себя, будто капли дождя.
        — Посмотрите на вход! За то короткое время, пока говорил Аттила, вода упала на толщину лапы! Клянусь Резцом Крыши, уже к середине дня мы окажемся на суше, у всех на виду!  — Для бобра нет ничего страшнее, чем падение уровня воды.
        Аттила поднатужился, нагоняя кровь к глазам. Бессмысленные усилия — Грызун просто отвернулся, деловито проверяя уровень воды. И тут вожака осенила великая мысль. Она была такой ясной и совершенной, будто ее нашептал ему сам Великий Рубщик.
        — Спокойствие!  — гаркнул он.
        — Начинайте валить деревья!  — суетился Грызун, подыгрывая помимо воли Аттиле и его замыслу.
        — Глупая потеря времени!  — перекрыл его голос Аттила.  — Рядом с плотиной уже есть целая куча деревьев. Тащите их — и вы спасете Большую Хатку от великой беды, а бобров от гибели.  — Это было, конечно, преувеличением, но надо было быстро осадить разошедшегося Грызуна.
        — Ты глупец, Грызун,  — подпел вожаку Дэрр.  — Хочешь всех нас угробить?  — Тупица Дэрр иногда попадает в точку.
        — Что за куча деревьев?  — спросил Фройд,  — Никаких поваленных стволов рядом с плотиной я что-то не заметил.
        — Глупой голове и глаза не помогают, Фройд. Видишь хатку Крыши? Разве не куча дров, коли Крыша уже помер?
        — Хатка Крыши?  — Бобры растерянно переглядывались.
        — Крыша мертв, его хатка опустела, но сгодится для других целей. А может ли быть цель священнее, чем спасение бобриной семьи? Сам Крыша поддержал бы нас!
        — Он, кажется, что-то такое говорил.  — Дэрра стоит приблизить и сделать первым помощником. Он сегодня на редкость удачно поддакивает.
        — Ну, идите и выполняйте свой долг! И пусть Великий Рубщик благословит вас!
        Аттила с удовлетворением смотрел, как сходились круги над последним исчезнувшим в темной воде бобриным хвостом. День, начавшийся так мрачно, снова светлел. Скоро и последние следы Крыши исчезнут с поверхности Великого пруда.

        И у Сабрины день начался не особенно хорошо. Вскоре после завтрака — миски отвратительной серой гадости — эта ужасная Подруга хозяйки принялась задумчиво его разглядывать. Несмотря на тепло от печки, кровь у него похолодела. В этом пристальном взгляде таилась неведомая опасность.
        Последние две недели Подруга хозяйки просто отравляла существование Сабрины. Она властвовала в доме, оттеснив Сабрину на задний план. Иногда казалось, что Подруга подмяла и саму хозяйку, раздавая приказы, принимая решения, даже бесцеремонно вышвыривала Сабрину на улицу, когда он требовал своей законной еды.
        — Ханна, этот кот решил, что он в доме хозяин! Я бы на твоем месте не потерпела такой наглости. Немедленно прекрати этот кошачий концерт, черный ублюдок!
        Слов, конечно, Сабрина не различал, но смысл их понимал ясно. Подруга была врагом. Поэтому Сабрина старался не попадаться ей на пути. Но это было нелегко, ибо Подруга оказывалась повсюду, все передвигая, разрушая самые укромные уголки, которые, собственно, и делали дом настоящим домом. За пару дней Сабрина так изнервничался, что пугался собственной тени и, родись он бобром, его пора было бы отправлять лечиться на Мельничный пруд.
        И вот теперь Подруга задумчиво глядела на него. Это было плохим знаком. Задняя дверь закрыта, этим путем спастись невозможно. Сабрина, гонимый необъяснимым ужасом, забился под печь.
        Вдруг чья-то безжалостная рука ухватила его за задние лапы и вытащила наружу. Перед печкой распласталась Подруга, пригвоздившая его к полу. В горящих глазах Подруги он прочел ее страшную Мысль. О нет! Только не это!
        Она собиралась отрезать ему яйца!
        Сабрина отбрыкивался, издавая пронзительные вопли. Подруга выхватила ужасную шипящую штуку и принялась поигрывать ею перед самым его носом, а затем проводить по животу к самому низу. Штука была похожа на ядовитую змею, натренированную выжирать самое дорогое. Она разбрызгивала мелкие капельки какого-то мерзкого вещества, угрожающе шипела, выискивая уязвимые места. А Подруга при этом бормотала что-то невразумительное.
        — У меня аллергия от твоей летящей по всему дому шерсти, Сабрина. Ты без конца чешешься и воняешь. Погоди, погоди. Ничего не сделается с твоей шкурой! Если эта штука убивает тараканов, то и для блох годится. Уничтожит их или тебя, адское животное!
        Сабрина извернулся, вырвался и помчался вверх по лестнице. Окно в спальне было полуоткрыто. Он протиснулся в щель и спрыгнул на кровлю крыльца. Какое унижение! Он перепрыгнул на крышу теплицы, а оттуда — на землю. Обозрев окрестности и не обнаружив поблизости проклятых уток, он потрусил через двор и некоторое время поразмышлял, не оседлать ли капот трактора. Ну и деньки наступили! Просто горе, сколько времени приходится тратить на принятие простых решений. Надо быть настороже. КАЖДЫЙ МУСКУЛ НАПРЯЖЕН. МОГУЧИЙ КОТ ПОЛЗЕТ ПО ТРАВЕ, ПОЛИРУЯ ПУЗОМ ЗЕМЛЮ. ТАИНСТВЕННЫЙ ШОРОХ ВСПОЛОШИЛ ДЖУНГЛИ. И ЗВЕРЬ ШЕПТАЛ ИСПУГАННОМУ ЗВЕРЮ: САБРИНА ВЫШЕЛ НА ОХОТУ!
        — Что это ты так вжался в землю, Сабрина? Остерегаешься орлов?  — Это была Тога, стоявшая, как обычно, на своем кургане.
        — Мне нужен твой совет, Тога. Я уже не в состоянии выносить этих людей.
        — Вернись назад. Зверь чувствует себя гораздо увереннее дома. Позволь сказать тебе…
        — Я вчера здорово обжегся под печью. Ну не тебе рассказывать, какие они горячие. А эта Подруга внезапно сцапала меня и принялась водить по шкуре каким-то большим всасывающим тюбиком. Он вырывал огромные клоки шерсти, а потом чуть не засосал в свое чрево мой хвост. Поверь, Тога, я думал, что уже лишился его. Мне казалось, будто она решила ощипать меня, чтобы потом сварить, как поступает с утками тот человек на болотах.
        Но Тога была занята своими мыслями.
        — Они думали, что он бесплоден. Это потому, что у нас не было детей. Но Уильям, поверь мне, вовсе не был бесплодным. Он придерживался взгляда, что семью следует планировать. Но эта ферма не то место, где можно рожать детей. Мы видели, что произошло с овцами: они были убиты и съедены. Поэтому мы собирались убежать в холмы, а там умножить семью и жить простой жизнью, какую и должны вести свободные козы.
        — А моя хозяйка смеялась! И как только мне удалось вырваться!
        — Ты слишком серьезно воспринимаешь свои мелкие неприятности, Сабрина. Не знаешь, что такое настоящее горе.
        — Так скажи мне, Тога, что такое настоящее горе?
        — Настоящее горе — видеть, как твоего супруга поджаривают на вертеле над костром, вертел поворачивается, поворачивается, а у тебя от всего этого начинает кружиться голова и тошнит от бьющего в нос запаха. Описать этот запах невозможно. Он погребен тут.  — Тога постучала копытом по слежавшейся земле холмика.  — И иногда беззвездными ночами, когда ветер налетает с севера, мне кажется, что я все еще чую его запах. Сам дух его восходит из земли в поисках той, которую он любил.
        — Да, это настоящее горе, Тога.
        — Есть только одно лекарство от печальной горести, Сабрина. Месть. Месть тому, от чьих рук он претерпел все мучения. И небо свидетель, я отомстила тому мужчине. Ты заметил, что он не появляется здесь уже два года?
        — Ты убила его?  — в благоговейном страхе прошептал Сабрина.
        — Я съела его.
        — Целиком?
        — Ну если начистоту, я успела сжевать только ноги, когда подоспела его жена. Не съела, но уж напугала здорово. Они утащили его, стонущего и окровавленного, и он уже никогда больше не вернулся. Теперь я дожидаюсь случая добраться до женщины. Она настороже, но это уже дело времени.
        — Браво, Тога!  — Эта история заметно улучшила Сабрине настроение.  — Жаль, что не дождусь и не увижу этого, потому что собираюсь сбежать в море. Коты довольно часто плавают по морю. У меня есть друг по имени Уилбур, который мне поможет.
        — Уилбур с «ЛАНИ»? Я бы не стала очень на него полагаться. Мне говорили, что им руководят крысы. Ему просто нужна подмога. Тебе придется драться с крысами, этими злобными маленькими демонами. Нет, советую отправиться в путешествие. Путешествие,  — повторила она это похожее на песню слово,  — вглубь, подальше от прибрежной полосы, где и тропинок-то нет. Кто знает, куда заведет тебя путешествие, какие приключения на тебя обрушатся? А когда-нибудь ты вернешься, познавший жизнь, сильный и откормленный кот. Глаза твои будут в морщинах оттого, что ты, не мигая, глядел на солнце. Ты вернешься и попотчуешь меня длинными, неспешными рассказами о мире.
        — Я слишком стар для этого, Тога! Моя хозяйка говорит, что я живу в долг!
        — Тогда соверши короткое путешествие. Хотя бы на другой конец острова, туда, где стоят летние коттеджи. Скоро туда заявятся люди со своими котятами.
        — Они привозят котов?
        — Конечно. Умирающих от желания молодых кошечек, созревших для того, чтобы их как следует отделать.  — Тога с сомнением поглядела на жалкую фигуру Сабрины с клочковатой, съеденной молью шерстью.  — Ты выдержишь их напор? Я бы не хотела чувствовать себя виноватой в твоей смерти.
        — Я-то выдержу!
        В конце концов, день оказался не так уж плох.

        Опасность бунта миновала. Аттила наблюдал за ними с берега. Вся шайка работала как хорошо отлаженный механизм. Прореха в Великой Плотине была залатана. Вода снова начала подниматься. Но самое замечательное, что ничто уже больше не напоминало о Крыше.
        И потому еще больше раздражал вожака неутихающий голос Грызуна.
        Довольно долго молодой притворщик неподвижно сидел на Великой Плотине, тоскливо глядя на искусно переплетенные ветки. Остальные бобры отдыхали с чувством хорошо исполненного долга. Но теперь они собрались кружком, хвосты их нервно подергивались. Что случилось? Неужели случайно вплели в плотину бобра? Такое прежде случалось. Неужто в этот самый момент к ноздрям несчастного подступает вода?
        Если это так, то пусть хотя бы это будет Фройд. В последнее время Фройд стал слишком задирать хвост.
        — Мы вплели Прутики!  — кричал Грызун, хватаясь за выступающую из заплаты ветку. На ней была характерная отметина, память о погибшем бобре.  — Священные Прутики из хатки Крыши! Вот еще одна! Клянусь Резцом Крыши, мы вплели Прутики в Великую Плотину!
        — Бобриная история рухнула!  — завопил Фройд.
        — Горе нам!  — убивался Грызун.  — Бобры пропали!
        — Пропали бобры!..  — подхватили остальные.
        Аттила приблизился и гаркнул, брызжа слюной:
        — Прутики надо вытащить из Плотины! Мы спрячем их в безопасном месте. Нам повезло, что Священные Прутики просто не уплыли из опустевшей хатки Крыши. Мы спасем нашу историю!
        И бобры подхватили его будоражащий вопль:
        — Спасем историю!..
        Грызун не шелохнулся.
        — Это не просто Прутики, Аттила. Важно знать, в каком порядке их выкладывать. Без этого они останутся просто веточками.
        — Горе нам!  — снова подал голос Фройд, почуявший, что зреет новый всплеск недовольства.  — Прутики потеряли свою силу! Теперь это просто бесполезные кусочки дерева! Тысячи бобров зря отдали свои жизни! И все по нашей глупости! О Резцы Великого Крыши, горе нам!
        Аттила поднялся на задние лапы:
        — Ты призываешь к бунту, Фройд! Зарубки сохранились, и каждая из них напоминает о бобре, отдавшем жизнь за наше дело. Ты считаешь их смерти напрасными? Каждая зарубка — это слава в веках!
        — А я-то считал, что зарубки напоминают о глупости, приведшей к смерти,  — как всегда, невпопад пробормотал Дэрр.
        Бобры с раздражением глядели на него. По справедливости, именно глупый Дэрр давно должен был стать зарубкой. Как он умудряется так долго безнаказанно грызть деревья?
        — Нам уже никогда не возродить настоящую историю бобров,  — многозначительно проговорил Грызун.  — Она растворилась, как струйка мочи в воде. Мы, бобры, остались без умной головы.
        — Я не стану терпеть этих упадочнических настроений!  — Аттила распрямился и стал еще выше, балансируя на самом краю Плотины. Грызун и Фройд тоже поднялись на задние лапы. Не привыкшие к такой позе, они пошатывались.  — Нам повезло!  — повысил голос Аттила.  — Мы можем не только возродить, но и возвеличить нашу историю! Стоит только аккуратно и в новом порядке разложить Священные Прутики, это великое свидетельство нашего славного прошлого! Вместе мы зашагаем вперед в будущее, где никогда не заходит солнце!
        Ответа не последовало. Грызуну и Фройду одновременно пришло в голову, что они могут возвыситься над Аттилой, если один заберется на спину другому. Оставалось только решить, кто на кого встанет. После короткой перестрелки взглядами победил Грызун и тут же вскарабкался на Фройда. Покачиваясь на плечах собрата, он теперь возвышался над Аттилой на целый дюйм.
        Но, сосредоточившись на удержании равновесия, он вдруг забыл, что собирался сказать.
        — Ага!  — завопил Грызун, пытаясь собрать скакавшие в голове мысли,  — Ага!  — уже не так уверенно повторил он, глядя на вожака.
        Остальные бобры уставились на солнце, полагая, что сегодня оно уже не зайдет, как обещал Аттила. И что тогда случится? Будет ли оно стоять на месте или станет ходить кругами? Или появится еще одно солнце взамен того, которое закатится?
        А может быть, уже и появилось то новое, другое солнце? Оно висело в небе — большое, квадратное, розовое.
        — Ты собираешься обмануть всех нас, Аттила,  — глухо пробубнил Фройд, придавленный большой перепончатой лапой Грызуна.  — Хочешь разложить Прутики так, будто все смерти происходили давно, а в недавнем прошлом никто и не погибал. Но ты забыл про будущее. Любая новая смерть будет означать, что дела наши идут все хуже и хуже.
        Не понимая, кому отвечать — Грызуну или подмятому им Фройду, Аттила закричал:
        — Только в головах таких, как ты, нытиков может созреть подобная глупость!
        — Ага!  — подал голос Грызун.
        — Но у меня есть план,  — хрипел Фройд.  — И вот какой. С этого момента бобры будут работать парами. Один валит дерево, а другой стоит поодаль. В случае неудачи будет кому вытаскивать тело из-под упавшего дерева.
        — Слушайте Фройда!  — крикнул Грызун.
        — А что он говорит?  — всполошились бобры. Они тут же забыли о квадратном розовом солнце и придвинулись поближе.  — Говори, Фройд.
        Чувствуя, что дело ладится, Грызун благодушно предложил:
        — Забирайся наверх, Фройд.  — И они, кряхтя, стали меняться местами.
        Бобры наблюдали с большим интересом.
        — Зачем вы это делаете?  — спросил Дэрр.
        — Занимаются любовью,  — гоготнул Аттила.
        Засмущавшись, бобры отвели глаза от непотребной пары.
        — Никогда не думал, что такое может происходить среди бобров,  — нахмурился Гурт.  — Эй, кто-нибудь, спихните их в пруд!
        — Заниматься ЭТИМ на Плотине Крыши!  — поморщился Дэрр,  — Это же священное место.
        Аттила осклабился было, но упоминание ненавистного имени вызвало новую вспышку раздражения. Плотина Крыши? Неужели он никогда не избавится от напоминаний об этом старом, никчемном бобре? Она всегда звалась Великой Плотиной и таковой останется до тех пор, пока кровь течет в его жилах. Нужно срочно нанести отвлекающий удар.
        — Атакуем на рассвете!  — гаркнул он.
        — …на рассвете!  — привычно подхватили бобры.
        — Широким фронтом!
        — …широким фронтом!
        — Отшвырнем врага!
        — …отшвырнем врага!
        Пытаясь возвратить утерянное внимание, Грызун закричал:
        — Какого врага?
        Но глаза бобров уже возбужденно сверкали, их мысли были далеко. Они уже видели, как, несомые приливом, плечо к плечу наваливаются на бегущего в панике врага. Хватит разговоров! Пора действовать!
        — Ты ведь не собираешься снова нападать на Лутру?  — с тревогой спросил Грызун.  — Если так, то обойдешься без меня.
        На него устремилось несколько презрительных взглядов.
        — Тихо!  — рявкнул вдруг один из бобров.  — Говорит Аттила!
        И все же Фройд не побоялся подать голос:
        — Ты не был с нами тогда, Гнурр. Спроси Гурта. Спроси Дэрра. И вспомни Крышу, который поплатился жизнью в той глупой и плохо продуманной операции.
        Пеной ярости вскипела пасть Аттилы. Как и Грызун, он вдруг потерял нить мысли. Вожак поднялся на задние лапы и замахал передними, пытаясь сохранить равновесие. Что-то мелькнуло перед правой лапой. Не задумываясь, он ухватился за удачно подвернувшуюся опору.
        — Крышу убило дерево!  — завопил он. Что такое у него в лапе? Какая-то тонкая жилка? Вьющееся растение?
        Фройд не унимался:
        — Лутра — воплощение дьявола. Нам повезло, что погиб только один. Лутра неуловима.
        — Мы говорим не о Лутре!  — взвизгнул Аттила, задыхаясь от ярости. Опять разговор поворачивался против него.
        — Но мы-то говорим именно о Лутре, Аттила!
        — …о Лутре!
        — А я говорю о нападении на ЧЕЛОВЕКА, кретины!
        — Нет, о Лутре, Аттила.
        — ЧЕЛОВЕК! Мы атакуем ЧЕЛОВЕКА! Это наша давняя Затея! Только Крыша был против, но он мертв!  — Аттила пошатнулся и крепче ухватился за то, что было в лапе. И вдруг его подняло в воздух! Он сорвался с края Плотины, заскользил по воде и плюхнулся на противоположный берег. Бечевка воздушного змея скользила между деревьями, на конце ее подпрыгивала катушка.
        — Аттила летает!  — в благоговейном ужасе разом выдохнули бобры.
        — Да, я летал!  — пробормотал Аттила, быстро приходя в себя.
        Толпа бобров кинулась в воду и подплыла к лежавшему на берегу вожаку. Они почтительно касались его, вылупив глаза.
        — Принесите мне нежных, молодых побегов,  — приказал он.  — Я подкреплюсь перед тем, как мы начнем сражение.
        Грызун и Фройд мрачно глядели на все это с высоты Великой Плотины. Казалось, само небо на стороне Аттилы.

        Пришло время продумать все до мелочей. Многие коты погибали из-за того, что отправлялись в путешествие неподготовленными. Самое главное — запасти побольше еды и хорошенько отдохнуть, поднабраться силенок. Этим он и займется. Он размышлял над свалившимися на него заботами, тщательно вылизывая себя, но солнышко так сильно пригревало, что очень скоро Сабрину сморило. Он уснул.
        Утренние события так утомили Сабрину, что он проснулся только к вечеру, озябший и проголодавшийся. Сколько же времени он спал? К нему, сонному, могла подкрасться утка! А это еще что? На нем лежало нечто незнакомое. Веревка! Веревка — самое неприятное для кота. Ею можно его повязать, лишить свободы. И люди иногда используют эту гадость. Неподалеку виднелась плоскодонка Лодочника. Неужели Лодочник привязал его к капоту трактора? ЛЕЖИ СМИРНО, КОТИК, И НИЧЕГО НЕ ПОЧУВСТВУЕШЬ. О нет, только не это!
        Кто-то схватил его за лапу. Утка! Спасите!
        — Кончай свой кошачий концерт!
        — А?  — Это были всего лишь еноты.  — Что ВАМ от меня надо?
        — Он в своем уме,  — сообщил Пистоль остальным.  — Не сбрендил. Да я и не сомневался, хотя он совсем дряхлый. У котов, как и у енотов, крепкая голова.  — Он заглянул Сабрине в глаза: — Мы похожи, верно?
        Какое нахальство! Уподобить кота какому-то еноту! Сабрина дернулся, пытаясь подняться и наподдать этому наглецу. И наподдал бы, но, к несчастью, запутался в веревке еще больше и, молотя лапами, скатился на землю. Веревка держала надежно. Она обмоталась вокруг задних лап, не давая двигаться. Еноты, обессилев от хохота, катались по земле, дрыгая конечностями. Сейчас они бы стали легкой добычей для хищников, окажись хоть один поблизости.
        К сожалению, хищники не появились. Зато веревка еще плотнее обхватила его тело, стянула живот, дернулась и вдруг приподняла его зад над землей. Енотов это зрелище привело в восторг. Сабрина судорожно извивался, когтил воздух, но высвободиться не мог. Из-за тракторного колеса заскакала катушка, и подхваченный ветром воздушный змей взмыл в вечернее небо. Сабрина бежал за ним через двор на передних лапах, в то время как задние беспомощно висели в воздухе. Какой позор и унижение! Это конец. Когда он выпутается из этого, если вообще выпутается, уйдет в холмы, отыщет там, в пустыне, уединенную пещеру и всю оставшуюся жизнь, которая, надо надеяться, будет короткой, будет питаться ягодами и мышами.
        Там, в одиночестве и безопасной удаленности от людей и насмешников зверей, он будет размышлять о смысле жизни. Великие мысли посетят его. Он проникнет в Тайны Жизни. Откроет самые важные секреты бытия: почему, например, луна в безветренные ночи ныряет в бобровые пруды? Или отчего птичье гуано падает всегда точно на кошачью голову? Ну и все такое прочее. И мир уже никогда не узнает, какого мыслителя он потерял.
        Пистоль отпраздновал позор кота фейерверком, выдернув провод от тракторной батареи и дотронувшись им до капота. А пока Сабрину несло к дальним прудам, к тракторной вспышке добавились гулкие звуки ружейных выстрелов. Казалось, ад явился на землю.
        Нет, здесь, в этом диком мире, нет места для цивилизованного кота.

        Бобры, плечо к плечу, плыли в сторону дома, и в таинственном лунном свете это было внушительное зрелище. Аттила светился от гордости. Под его началом было сотни две бобров, не меньше, и все они в едином порыве жаждали смести человека с лица земли, а точнее смыть с поверхности острова неумолимой приливной волной.
        — И они считают нас неразумными существами!  — торжествующе вопил он.
        — О чем ты, Аттила?  — Голова Дэрра вынырнула рядом с вожаком.
        — Только взгляни на нас, Дэрр. Бобриная семья еще не знала такого триумфа.
        Подплыв к забору, стоявшему на взгорке, они остановились и окружили вожака. Их глаза мрачно посверкивали, отражая мгновенные вспышки, освещавшие ферму. Могучие бобры! Бесстрашные бобры!
        — Бобры!  — воззвал Аттила, и голос его прокатился над затопленными лугами.  — Бобры! Этот миг войдет в историю. Легенды о наших деяниях, свершенных нынешней ночью, будут передаваться до двадцатого поколения. Когда-нибудь в такой же вечер мать-бобриха соберет своих детенышей и поведает им легенду об Аттиле, его воинах и о той ночи, когда они изгнали женщину с острова Гарсия!
        Оглушительный взрыв расколол тишину, которая воцарилась после его тирады. Ночь разорвалась ослепительной молнией, и смертельный град вспенил воду, осыпался на головы воинственных грызунов. Боль и ужас звучали в писке и воплях, разнесшихся над водой.
        — Дьявол!  — взвизгнул Аттила.
        Лодочник, спокойно плывший по сумрачной воде и блаженно размышлявший о крутых бедрах Ханны, увидел вдруг целую армию бобров. Это зрелище напомнило ему о тех счастливых временах, когда болота эхом отзывались на звучное щелканье острозубых капканов. И он нажал курок своей мортиры.
        — Ныряйте! Ныряйте!  — возопил Аттила.
        В единый миг хорошо организованная и вымуштрованная армия превратилась в безумную толпу, а мелкая вода вскипела от сталкивающихся, мечущихся тел. Бобры сбивались в кучу, кровь смешивалась с водой. В панике им казалось, что в их ряды затесалась коварная Лутра, и бобры набрасывались в темноте друг на друга, пуская кровавые пузыри.
        Аттила высунул нос из воды и пытался выкрикивать грозные приказы, но на поверхности уже не было ни одной усатой головы. Никто его не услышал. Однако худшее было впереди. Громыхнуло еще одно ружье. На этот раз из окна дома. Заряд ухнул совсем рядом. Глупая женщина, оказывается, была настороже! Она позвала подкрепление, и теперь Аттила и его армия попали под перекрестный огонь! Откуда же она узнала, что именно на эту ночь назначена атака? Кто-то, должно быть, предупредил ее. Грызун!
        — Ты мерзкий предатель, Грызун!  — вскричал он.
        — Ты чего, Аттила?
        Стоп, стоп. Если бы Грызун знал, что их ждет, его бы здесь сейчас не было. Значит, надо искать другого объяснения.
        — Плывем на север, бобры!  — крикнул он.  — Встречаемся за амбаром!
        Ружейные выстрелы зачастили, заряды свистели над головами, впивались в воду, вспарывая ее с таким звуком, будто хрустели тысячи ломавшихся веток. Тьму разрывали вспышки пламени.
        К АМБАРУ! Этот приказ передавался от бобра к бобру. Паника поутихла, и войско отступало почти в полном порядке. Вскоре на мелководье под защитой большого деревянного строения собралось около пятидесяти бобров.
        — Где остальные?  — хрипло спросил Аттила.
        — Наверное, разбежались по домам,  — предположил Грызун.
        Аттила с умилением и жалостью глядел на своих верных воинов. Вот к чему он пришел. От великой армии осталась лишь горстка бойцов. Ладно, к черту остальных. Эти, не предавшие — он испытующим взглядом окинул поредевшие ряды сотоварищей,  — по крайней мере не трусы. Они закаленные в сражениях бойцы. Отборная команда, которой намного легче управлять, чем сбродом идиотов. Хорошие бобры, надежные.
        — Спасибо,  — сказал он.  — Я бы хотел, чтобы вы огляделись и запомнили друг друга. Тому, кто рядом с вами, можете смело доверять. Это те бобры, которые не сдрейфят перед лицом врага и не смоются. Это те бобры, которые сумеют претворить в жизнь Великую Затею.
        — Это мои бобры,  — с гордостью проговорил Дэрр.
        — Нервные с мельничной плотины?
        — Они самые, Аттила. Я знал, что они не подведут.
        — Понятно. Они слишком глупы, чтобы сообразить, что по ним стреляют.
        — Извини, Аттила, но они остались тверды именно потому, что обрели спокойствие.  — Дэрр не давал в обиду своих подопечных,  — Их больше не страшит короткий срок бобриной жизни. Они не спешат жить, как другие бобры, и потому имеют время для размышления над смыслом жизни. Смыслом существования этого мира.
        — Но… но…  — Аттила, может быть, впервые растерялся и не находил слов.  — Но какой же смысл в том, чтобы тратить жизнь на залатывание бетонной плотины?
        — Они ее и не латают. Просто проводят дни в тихих спорах и рассуждениях.
        Аттила как бы вновь увидел бобров Дэрра. Они не отводили взглядов, и глаза их светились безмятежностью. По ту сторону амбара вновь грянули выстрелы, но эти странные бобры даже не мигнули.
        — Фройд!  — рявкнул вожак.
        — Да, Аттила?
        — Я-то думал, что ты выводишь на Мельничном пруду сверхбобров, а вижу лишь безвольные плавающие тряпки.
        — Мне тоже так казалось поначалу. Но когда я увидел бобров Дэрра, то понял, что именно они станут нашей опорой.
        — Посмотрим,  — мрачно пробормотал Аттила.  — Сейчас у них есть возможность показать себя. Хватит разговоров. Дэрр, веди своих бобров к главному входу в дом. Грызун! Мы нападем с тыла. Вперед!
        С нехорошим предчувствием глядел вожак вслед уплывавшим воинам. Со всех сторон под него коварно подкапывались. Вот и эти тихони. Что-то опасное зрело на Мельничном пруду. Пока он так размышлял, бобры Дэрра уже затаились у входа в дом. Что ж, он подождет несколько минут, а потом пойдет и сосчитает тела погибших.
        Но, обогнув амбар, он увидел нечто неожиданное. В отблесках пылающего трактора золотились спинки бобров, деловито прогрызавших угол какого-то приземистого сарайчика. Мятеж! Он знал, что это когда-нибудь случится.
        — Дэрр! Что происходит? Вам же было приказано взять приступом дом!
        Дэрр спокойно оглянулся. В его глазах сквозила все та же безмятежность.
        — Совершенно верно, Аттила. Но мы там на пруду усвоили одно важное правило: никогда не пытайся сделать невозможное. Потому мы и не трогаем дом. Нас слишком мало для такого дела.
        Бунт! И это Дэрр, самый смирный из всех бобров! Если уж Дэрр посмел возражать, то чего же ждать от Грызуна и Фройда? Аттила поднялся на задние лапы, а передней ткнул Дэрра в горло.
        — Поберегись, Дэрр!  — взревел он.  — Сейчас же собери своих и наваливайтесь на дом!
        Дэрр отскочил назад, и Аттила остался в глупой позе с протянутой в пустоту лапой. Он был слишком тяжел и неуклюж, чтобы скакать на задних лапах, а вставать на все четыре и кидаться в драку, как простой бобер, он не мог себе позволить. Но еще унизительнее было то, что бобры продолжали невозмутимо хрумкать резцами ненужный сарайчик.
        — Не злись, Аттила,  — спокойно сказал Дэрр.  — Мы знаем свое дело. И скоро ты поймешь, что мы правы. Для того чтобы прогрызть стену дома, нужна уйма времени, а это укрытие мы разнесем в щепки всего за несколько часов. Я обучил своих бобров браться только за то дело, которое им по силам.
        Трясясь от ярости, Аттила завопил:
        — Но это не то ДЕЛО! Разве ты не видишь, безмозглый бобер? Дело в том, чтобы выжить человека из его жилища, а не жевать какую-то ненужную развалюху. Нам ни к чему этот проклятый сарай! Это для нас НЕСУЩЕСТВЕННО! Пойми это своей тупой башкой!
        Но Дэрр уже глядел в другую сторону, навострив уши и настороженно наклонив голову:
        — Ты слышишь?
        — Слышу хруст зубов твоих идиотов!
        — А я слышу хныканье.
        Аттила устал стоять столбиком и рухнул на все четыре лапы. Он уже готов был кинуться на Дэрра, когда и до него донесся какой-то приглушенный звук. Дэрр, этот кретин, кажется, был прав. Из сарая неслось тоненькое подвывание, похожее на стенания зверя, попавшего в капкан. Тихий страдальческий стон, который то стихал, то становился протяжным, то сменялся судорожными вздохами. Уху Аттилы эти звуки были почему-то приятны. Кто бы там ни был, но он был там!
        Утлое укрытие зашаталось и с треском рухнуло.
        При свете пылающего трактора они увидели ТУ женщину, сидевшую на большом белом троне.
        Это она подвывала и стонала, но теперь ее стон перешел в пронзительный вопль. Она кричала и кричала, а бобры, вылупив глаза, глядели на нее не отрываясь. Привыкнув на своем Мельничном пруду принимать жизнь такой, какая она есть, они сохраняли невозмутимое спокойствие. Наконец женщина подскочила с трона, подхватила приспущенную одежду и понеслась к дому, продолжая вопить.
        Аттила выдавил из себя:
        — Ты хорошо поработал, Дэрр.

        Глава девятая

        — О, Фрэнк, слава Богу!
        Ханна взбежала на борт «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ» и кинулась в объятия Фрэнка. Приятная неожиданность, и тот не оплошал и крепко обвил ее руками. Будь он дюйма на два повыше, то не уткнулся бы носом в ее колючий вязаный шарф.
        — Все хорошо,  — пробормотал он. И никакая она не крупнозадая лошадь. Мягче и нежнее, чем он мог предположить.  — Теперь все пойдет как надо. Выбросьте это из головы.
        Она резко отстранилась. Увы, мгновение было кратким, как и все прекрасное в жизни.
        — О ЧЕМ перестать думать? Я ведь еще ничего вам не рассказала.
        — Верю, что это было ужасно.
        — Хуже и быть не могло.
        — А как это перенесла Эймей?  — Эймей как раз закидывала сумки на палубу, мрачно карабкаясь на борт. Что же все-таки произошло?
        — Надеюсь, ты ему ВСЕ рассказала?  — поджала губы Эймей.
        — У меня времени еще не было.
        Фрэнк вздохнул. Эти женщины, кажется, стали врагами. Какая муха их укусила? Но его-то уж точно не собираются приглашать на чашечку кофе. Воздух между Ханной и Эймей потрескивал, словно аккумулировал энергию молний, таких, какие мечутся между большими металлическими шарами в лабораториях сумасшедших ученых. Эймей с нетерпением ждала, когда же он отчалит.
        — Знай я заранее о том, что меня ждет, поостереглась бы,  — зло проговорила Эймей.
        — Поостереглась? Другим надо остерегаться такой сумасшедшей! Надо же придумать палить по старому, безвредному охотнику на уток!
        — Безвредному? Ханна, опомнись, он же охотился не на уток, а на нас!
        — Слишком о себе возомнила. Лучше вспомни кота!
        — А ты вспомни моего змея!
        Фрэнк не выдержал:
        — Заткнитесь обе! Ханна, вам лучше сойти на берег. Нед! Готовься отдать швартовы.
        — Я еду с вами, Фрэнк,  — решительно произнесла Ханна.
        — Ого! Почему вдруг?  — В другое время он был бы счастлив, но перспектива провести целый час между двумя ссорящимися женщинами его не привлекала. Он точно знал, что произойдет. По дороге к Виктории они помирятся, опять станут подружками не разлей вода, а все шишки достанутся ему.
        — Я хотела бы поговорить с мистером Бигелоу об экскаваторе. Если он еще не раздумал.
        — Она врет! Дело совсем не в этом!  — злорадно выкрикнула Эймей.  — Вы знаете, зачем она хочет попасть на судно? Бобры сожрали ее сортир, а она слишком щепетильна, чтобы делать все на открытом воздухе. Неэстетично, видите ли, возвращать природе то, что у нее берешь!
        — Это было ужасно, Фрэнк! Я слышала скрежет бобриных зубов, и вдруг мой сарай рухнул! А потом в пламени пылающего трактора я увидела эти сверкающие глаза. И Лодочник… Никогда в жизни мне не было так стыдно!
        Эймей повизгивала от злорадного смеха. Фрэнк пытался хоть что-то понять.
        — А почему трактор пылал?  — наконец нашелся он.
        — Его подожгли еноты. Он изуродован, Фрэнк. Груда обгоревшего металла. Все пропало! И провода, и шины, и сиденья! Одни обломки, черные и обугленные. Чарльз любил этот трактор. И башни тоже нет. Лодочник расстрелял ее. А дом, Фрэнк! Везде зияют дыры благодаря Эймей и бобрам. Я скажу вам, что собираюсь делать. Возьму экскаватор Бигелоу и преподам проклятым бобрам урок, который они не скоро забудут. А если при этом осушу утиные болота Лодочника, то так ему и надо. Если бы Эймей получше умела управляться с ружьем, об этом убийце, этом сумасшедшем, мы бы сейчас и не вспоминали.
        — Мгновение назад ты называла его безобидным старичком!  — закричала Эймей.
        Фрэнк с тревогой смотрел на Ханну.
        — Будто и не вы говорите, Ханна!  — Мстительность так на нее не похожа. Неужели там была настоящая ВОЙНА?
        Через некоторое время кое-что стало проясняться. Он стоял у штурвала между двумя женщинами, верещавшими ему в оба уха, и перед его мысленным взором постепенно вырисовывалась вся картина. Да, им выпала бурная ночка. Доведенные до крайности, они набросились друг на друга, словно бешеные псы. Это объяснимо. Но все же картина казалась неполной, в ней было одно белое пятно.
        — Эймей, а почему вы стали стрелять в Лодочника?
        Она поколебалась:
        — Я подумала, что это Тед. Да и выстрелил он первым. Любой бы решил, что это Тед.
        — Я так не подумала,  — энергично возразила Ханна.
        — Но кто такой этот ваш Тед?  — Оказывается, враги на острове просто роились.
        — Забудьте о Теде. Это был не он. Но когда я поняла, было уже поздно. У нас завязался настоящий бой.
        Ханна тут же поправила ее:
        — Не у нас, а у ТЕБЯ!
        — Лодочник брал убойной силой ружья, а мы — скоростью стрельбы. В общем, бились мы почти на равных. А потом у нас кончились патроны. Кажется, и у Лодочника порох был на исходе, иначе мы бы сейчас здесь не стояли. Затем все стихло, и мы отправились спать. Кстати, куда подевался кот?
        — Я оставила ему немного еды.
        — Енотам она придется по вкусу.
        Они не успокоились и продолжали пикироваться, а Фрэнк тем временем продолжал собирать воедино разрозненные фрагменты воображаемой картины. Одно белое пятнышко так и не закрашивалось.
        — Кто же, черт возьми, этот Тед?
        — Мне это выяснить так и не удалось,  — съязвила Ханна.
        — Тед — мой бывший муж, если вас это так уж интересует. Врач посоветовал мне выкинуть его из головы, поскольку воспоминания о нем причиняют мне страдания. Думая о Теде, я так же мучаюсь, как при звуках нью-орлеанского джаза. Но моя щитовидка тут ни при чем. Просто любое упоминание о Теде возбуждает и пугает меня. Врачу легко говорить, к нему Тед с ружьем не приходит.
        — Тед так и таскается с ружьем?  — Фрэнк тревожно вгляделся в проплывающие острова. Этот сумасшедший парень мог спрятаться за любым мысом и внезапно пальнуть.
        — Откуда я знаю? Но ко мне он точно придет с ружьем. Он пообещал это сразу после развода. Даже купил ружье. Просто безобразие, как легко у нас можно приобрести оружие. Правда, вскоре он выяснил, что с двух шагов ни во что попасть не может. Представляете, каким бы дураком выглядел передо мной Тед, попытайся он подстрелить меня. А в дураках оставаться он не любит. Поэтому тут же вступил в какой-то ружейный клуб и стал брать уроки стрельбы. Я слышала, что он относится к этому очень серьезно. А выучившись, он рано или поздно достанет меня. Да-да, обязательно. Это только вопрос времени.
        — Прости, Эймей,  — смягчилась Ханна.  — Я этого не знала.
        — Конечно, все может оказаться всего-навсего бурей в стакане. Тед всегда быстро загорался и так же быстро угасал. Хобби у него появлялись одно за другим.  — Она широко улыбнулась.  — Однажды это были бабочки. Он держал их в стеклянных ящиках пришпиленными, словно флаги какого-нибудь благотворительного общества. Но это скоро ему надоело, он купил кларнет и организовал джазовый квартет. И надо сказать, играли они совсем не плохо. А теперь вот — ружья… Ханна, но как же ты могла упустить моего воздушного змея?
        Ханна тут же отпарировала:
        — Если мы собираемся оставаться подругами, Эймей, тебе придется признать, что в потере змея одинаково виноваты обе.
        Фрэнка поразил ее ядовитый тон.
        — Послушайте, давайте обо всем забудем. Вы попали в ужасную передрягу. Эймей напугана своим бывшим супругом. Но сегодня такой прекрасный весенний день, вот-вот солнышко выглянет — и все окажется не так страшно,  — сейчас Эймей скажет, будто он говорит, как ее врач,  — а в буфете найдется бутылочка ржаной водки. Как говорится, завяжем все морским узлом.
        Это предложение оказалось как нельзя кстати. Стаканы были наполнены, и в тесной капитанской рубке запахло праздником. Эймей радовалась, что уезжает с острова. Ханна была счастлива избавиться от Эймей. Фрэнк предвкушал тот миг, когда он окажется наедине с Ханной. Солнечные блики скользили по волнам, и в конце концов все действительно стало замечательно.
        И надо же было Неду выбрать именно этот момент, чтобы появиться и объявить, что крысы слопали кота Уилбура.

        Нед чуть ли не плакал.
        — Фрэнк, от него ничего не осталось! Только клочок шерсти, которым и мышиный зад не прикроешь, да еще что-то похожее на угря в соусе карри. Какой ужасный конец! Пойди и посмотри.
        — Я у штурвала, Нед.
        — Так отдай штурвал одной из этих дамочек. Ты в ответе за все на судне и должен сказать последнее прости бедняге Оруэллу. Ведь это ты вчера в Виктории забыл погрузить на борт овсяное печенье!
        — Да при чем тут овсяное печенье?
        — Черт подери, Фрэнк! Ты же знаешь, как крысы любят овсяное печенье! Теперь расхлебывай. Идем на камбуз!
        Дверь за ними с грохотом захлопнулась. Ханна взялась за штурвал. Эймей передернуло.
        — Крысы! Фу! Это суденышко набито грызунами, как канализационная труба.
        — Когда бобры подпиливают сортир, ты почему-то ничего против грызунов не имеешь.
        — Тебе нравится Фрэнк, угадала?
        — Какое это имеет отношение ко всему происходящему?
        — Ханна блуждала взглядом по рубке, лишь бы не встретиться с выпученными глазами Эймей. Из капитанской рубки, отделанной красным деревом и сверкающей, начищенной медью, открывался отличный обзор. Уютное местечко. Под одним из окон прилажена маленькая полочка с книгами по навигации, парой детективных романов в мягких обложках и кучей книжек о морских путешествиях. Наверху на рейках лежат аккуратно свернутые рулоны карт. Все здесь говорит об умении и любви к делу.
        Вести корабль было весело. Через дрожание штурвала передавалось биение волн о руль, и Ханне казалось, что она касается рукой струящейся воды. Почти полное слияние с природой.
        К действительности ее вернул жалкий возглас Неда:
        — Он это, Фрэнк, он! Его остатки.
        — Останки, Нед. Но слишком мало осталось, чтобы говорить наверняка. Клочки шерсти и впрямь похожи на мех Уилбура. Но, может быть, их просто вырвали у него из бока? Он где-нибудь прячется, забился в угол — и молчок.
        — А как же остальное? Как насчет этого, Фрэнк?
        Фрэнк вернулся в рубку с застывшей на лице улыбкой.
        — Могу я предложить вам кофе и печенье?  — обратился он к своим пассажиркам.
        — Мне показалось, что у вас нет печенья,  — заметила Ханна.
        — Ах да. Тогда только кофе?
        — Да какой зверь может обойтись без внутренностей? Они выжрали самое важное для жизни.
        — Кофе подойдет,  — просто сказала Ханна.
        — Нед, заткнись. Иди и поищи кота. Не расстраивай дам.
        — Да я говорю тебе, что искать нечего. Это его остатки на камбузе! Оруэлл это, точно! Черт подери, Фрэнк, ты читал «1984»? Знаешь, что могут сделать крысы?
        Ханна смущенно отвела глаза от Фрэнка, услышав неожиданный для него лепет:
        — Тогда должен быть скелет.
        Это, как ни странно, развеселило Неда.
        — Верно, косточки где-то есть! Пойду пошарю.  — Но перед тем как уйти, он вдруг посмотрел на них долгим и серьезным взглядом.  — Держитесь вместе,  — посоветовал он.  — Пусть никто не бродит по судну в одиночку. Помните, что крысы так и не получили овсяного печенья. Мне-то ничего не будет — я знаю их повадки. На корабле без крыс не обойтись. Главное — держать их под прицелом. Оруэлл и я были слаженной командой. А теперь все изменилось.  — Дверь за ним захлопнулась.
        — Фрэнк, с ним ничего не случится?  — Ханна смотрела сквозь стекло рубки на сбегавшего по трапу к палубе Неда. Лицо его было напряженным и решительным. Казалось, он спускается не на палубу, а в преисподнюю, населенную демонами.
        — Не волнуйтесь. Он же сказал, что крыс понимает.  — Фрэнк явно выглядел удрученным. Ханне стало его жалко. Он хотел доставить ей удовольствие плаванием на «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ», а все получилось наоборот.  — Пойду сварю кофе,  — пробормотал он.  — Держите судно по курсу.
        — Я пойду с вами, Фрэнк.
        — И оставишь меня одну?
        — Попробуй порулить, Эймей. Это здорово. Штурвал как бечевка воздушного змея — чувствуешь пульс стихии.
        — Все будет хорошо, Эймей,  — успокоил Фрэнк.  — Крысы никогда не наведываются в рубку. Тут нет ничего съедобного.
        — Кроме меня!
        Оказавшись на открытой палубе, он вдруг заколебался. Ханна решила, что Фрэнк боится наткнуться на скелет кота. Она видела, как на том конце корабля крадется Нед с тяжелым гаечным ключом.
        — Пойдемте-ка в мою каюту. Там и сварим кофе,  — предложил Фрэнк.  — Вон та дверь. Я прихвачу котелок.
        Ханна зашла в каюту. Она оказалась просторной и располагалась как раз под рубкой. Четыре больших иллюминатора открывали обзор на море и проплывавшие острова. Стены были обшиты тиком и сплошь увешаны морскими гравюрами. Кажется, старинными и довольно ценными. Были здесь длинный книжный шкаф, дубовый кофейный столик, кушетка и стул, двуспальная кровать с подголовником из красного дерева и плита в углу. Неожиданно респектабельная каюта для такого суденышка. Как она отличается от ее жалкой гостиной… Особенно теперь. Разбитые окна, хруст стекла под ногами. С потолка капает. Крепкие прежде стол и стулья превратились в обломки. Повсюду разбросаны вещи. ОНИ ГОВОРЯТ, ЧТО ЕЕ ДОМ ПОХОЖ НА ПОЛЕ БОЯ. КАЖЕТСЯ, У НЕЕ БЫЛ ПРИСТУП БЕШЕНСТВА, И ОНА ПРИНЯЛАСЬ КРУШИТЬ ВСЕ ВОКРУГ. БЕЗУМНАЯ, КАК КЭРРОЛЛОВСКИЙ ШЛЯПНИК. ВОТ ЧТО МОЖЕТ СОТВОРИТЬ С ЧЕЛОВЕКОМ ЖИЗНЬ В ПОЛНОМ ОДИНОЧЕСТВЕ…
        — Нравится моя каюта?
        — Прекрасная, Фрэнк. На самом деле прекрасная.
        — Если не желаете портить впечатления, не заглядывайте к Неду. Посмотрите, это выдвигаем — и получается маленькая плита. За этой панелью телевизор. А вот тут, внизу, стерео.  — Он вдруг умолк, прислушиваясь. До них донеслись глухие удары гаечного ключа о металл.  — Нед, по правде сказать, терпеть не может морской жизни. Он приободряется, только когда мы швартуемся в Виктории. Прилипнет к своей девушке и замрет от счастья. После смерти моего брата я стараюсь опекать его, что ли. Но Нед ходит в море только ради денег. Это неплохо. Я думаю, он просто еще не нашел свое дело.
        — А другие родственники у вас есть, Фрэнк?
        — Нет. По крайней мере, я не знаю. На Неде кончается ветвь Дрейков.
        — Почему вы не женились?
        Тут повисла одна из характерных для Фрэнка пауз. Как мало она знала о нем. Неужели обидела?
        — Боюсь, не очень-то я умею обращаться с женщинами.
        — Мы не сильно отличаемся от мужчин, Фрэнк.
        — Да, но… Предложить кому-то провести со мной остаток жизни, пообещав забыть о синем море? Не получится, а обманывать не хочу.
        — Совсем не обязательно расставаться с морем. Можно попытаться увлечь вашим синим морем. Каждый делает это по-своему. Чарльз сначала подарил мне золотую рыбку. Символично, правда? Потом привез мне из поездки в Италию Пизанскую падающую башню, вырезанную из слоновой кости. Тут уж я точно поняла, чего он добивается.
        Ханна глянула на Фрэнка. Он казался совсем несчастным.
        — Я ничего такого не умею. Правильных книг не читал да и боюсь делать подарки. Вдруг не понравится? Нет ничего хуже, чем получить подарок, которого не хочешь.  — Он стал уныло наливать кофе.
        — Вы угадали, Фрэнк. Золотая рыбка мне не доставила никакой радости. Она, бедняжка, мучилась, плавая кругами в тесной банке. А потом мы завели кота, который слопал золотую рыбку. Не думаю, что Сабрина тоже был каким-то символом. Но к тому времени мы поженились, и это уже не имело значения.
        Фрэнк задумчиво кивнул:
        — Мне, наверное, уже слишком поздно. Пойдемте. Отнесем кофе в рубку, не то ваша подруга посадит нас на мель.
        Но их встретила оживленная и раскрасневшаяся Эймей.
        — Кажется, это как раз для меня. Боже, какое отдохновение просто смотреть на струящуюся воду и ощущать, как пульсирует в твоей руке штурвал. Я почувствовала себя обновленной. Столько пришлось пережить на острове, что мне просто необходима эта терапия. Кофе? Нет, спасибо. Не хочу развеивать чары.
        Они уже входили в гавань Виктории, когда Фрэнку удалось наконец отобрать у нее штурвал. Лодки проскальзывали перед самым носом судна, низко над головой жужжал гидросамолет, но Фрэнк уверенно вел свой корабль к пристани.
        — Ханна, пойдите растормошите Неда,  — попросил он.  — Пора готовить причальный канат.
        Она обнаружила Неда на люке пригорюнившимся над обглоданным скелетом.
        — Я любил этого кота,  — проговорил он.
        — Мне жаль, Нед. Э-ээ… Фрэнк велел готовить причальный канат.
        — Да не могу я сейчас думать о каком-то канате! Ненавижу эту проклятую посудину! После смерти Оруэлла она перестала мне быть домом.
        — Если вам на самом деле все это не по душе, вы сумеете найти в Виктории подходящую работу. Должно быть, нелегко проводить столько времени вдалеке от своей подружки.
        — Чем дальше от Дирдрейд, тем лучше. Она только и знает, что насмехается надо мной. Нет, все дело во Фрэнке. Что он будет делать без меня? Немногие из людей любят корабельную работу, да и кто их упрекнет в этом? Фрэнку будет нелегко, если я его оставлю. А я не хочу его огорчать. Он заменил мне отца.
        — Фрэнк считает, что вы работаете из-за денег.
        — Послушайте, миссис Пигго, мне предложили работу в Виктории. Шоферить на грузовом фургоне. Денег в два раза больше, чем я зарабатываю, вкалывая на этом суденышке. Но я отказался. В ловушке я, вот что!
        Ханна смотрела на тоскливо ссутулившегося парня. Никогда нельзя быть уверенным, что по-настоящему знаешь человека.
        — Мне кажется, он сможет набрать команду. Многим бы понравилось жить на таком корабле, как этот.
        — Кто, например? Вы согласитесь?
        — Канат! Канат!  — донесся из рубки раздраженный голос. Они шли вдоль пристани. Ханна неожиданно для себя спрыгнула на берег и понеслась к швартовой тумбе. Нед вяло наблюдал за ней с палубы.
        На следующее утро Ханна и Фрэнк сидели в вестибюле Отеля императрицы, окруженные непривычной роскошью. Ханне было приятно, что приносят еду и выпивку и не приходится суетиться самой. Да, отель — это не жалкий домик на заброшенном острове. К тому же не маячит перед носом Эймей с ее выпученными глазищами. Впрочем, она живет неподалеку.
        — Кажется, вам понравилась Эймей?  — спросила она.
        — Она просто влюбилась в мой корабль.  — Ясно, именно это его и очаровало.
        — Надеюсь, она не пропадет, будет появляться время от времени.  — Эта мысль ее и расстроила. ПРИВЕТ, ФРЭНК! ПРИЯТНО ВАС ВИДЕТЬ. ЕСТЬ НОВОСТИ ОТ ДОРОГОЙ ХАННЫ? ВАШ КОРАБЛЬ ВЫГЛЯДИТ СЕГОДНЯ ПРОСТО ОТЛИЧНО! А Я, КСТАТИ, НИКОГДА НЕ ВИДЕЛА ВАШЕЙ КАЮТЫ. В конце концов, какое дело Ханне до них? Чего ей про это думать?

        Как же это здорово! Какая сила собралась в кончиках пальцев! Просто дергаешь маленький рычажок — и вся эта махина послушно поворачивается то вправо, то влево. Переведешь другой — и гигантские гусеницы начинают двигаться, неся тебя вперед. Черт, эта штука катится сама собой! Восхищенные прохожие толпятся на тротуарах. ТОЛЬКО ВЗГЛЯНИТЕ НА НЕДА ДРЕЙКА И ЕГО ЭКСКАВАТОР! КАЖЕТСЯ, ОН ЧАСТЬ ЭТОЙ МАШИНЫ.
        Если бы Дирдрейд Дринкуотер могла его видеть сейчас, когда он мастерски управляет этим чудовищем с качающимся на стреле тяжелым ковшом. Она еще пожалеет о том, как глупо себя вела прошлой ночью на заднем сиденье папашиной машины, как издевалась и насмешничала над ним. СМОТРИТЕ, ДЕВОЧКИ, НЕД ДРЕЙК В ГОРОДЕ! Парень в такой машине неподражаем. Эх, жаль уличный фонарь! Ладно, не все сразу получается. Да и что для Виктории какой-то фонарь? Одним больше, одним меньше. Их даже ночью в избытке. Только мешают хорошим людям. Не позабавишься. Черт, он уже начинает думать как Эймей Личфилд!
        Фрэнк и Ханна стояли на палубе. Будь они немного ближе к экскаватору, то наверняка услышали бы торжествующий смех, гулко раздававшийся в кабине. Но когда Нед у рычагов, лучше держаться на безопасном расстоянии.
        — Подай чуть влево, Нед!  — закричал Фрэнк, помогая себе жестом.

        Гигантская желтая машина загромыхала по палубе, победно воздев к небу стрелу. Гусеницы замерли. Стрела вдруг тяжело упала на крышу рубки. Послышался треск.
        — Нед!  — завопил Фрэнк. Стрела поднялась вновь. Гусеницы, скрипя, пришли в движение, откатились назад. Оторвавшись от крыши рубки, стрела рухнула на палубу. Двигатель жутко взревел, потом закашлялся и умолк.  — Ему надо немного потренироваться,  — заметил Фрэнк.  — На открытом пространстве он развернется, только держись. Но не сроет же он весь остров Гарсия.
        — Мне хотелось бы, чтобы машину пели вы, Фрэнк.
        — Я не могу так огорчить Неда.
        — Да, конечно, так для него будет лучше. Он совершенно счастлив, когда сидит за рычагами. Взгляните на его лицо.
        — Он просто сосредоточен. Не умеет еще как следует собраться. Успокойтесь, Нед отличный парень. Но нам лучше уйти.
        Забормотала лебедка, трап поднялся. «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ» была готова к отплытию.

        Глава десятая

        Сабрина сидел на самой верхушке высоченной сосны на вершине мыса Пабло, глядя на мир отрешенным взором. Он покидает их всех. Он покидает все сущее. Он проклинает богов, которые могут так унизить кота, протащив его по мокрым лугам, сквозь кусты, подняв в поднебесье, а потом швырнув с высоты на это идиотское дерево. Другой кот, менее мужественный, отдал бы этим богам душу. Но день, проведенный на ветке, немного примирил Сабрину с жизнью. Может, все происшедшее с ним было просто несчастным случаем? Может, не стоит так сурово судить этот мир? Может, даже простить всех? Конечно, не сразу.
        Но сначала предстояло слезть с дерева. Ничто на свете не выводило из себя Сабрину так, как это опасное и весьма неприятное занятие. Одна мысль о предстоящем спуске заставляла вставать дыбом шерсть на загривке. Ни один кот на свете не стал бы добровольно совершать то, что сейчас предстояло Сабрине. Когти для этого не приспособлены — загибаются в обратную сторону. И вообще, такой подвиг требует невероятного мужества, выдержки и воли к победе. К счастью, у него есть и то, и другое, и третье. Кот с жалкой душонкой так и умер бы здесь, наверху, и достался бы на обед воронам, этим черным разбойницам.
        Прошла целая вечность, прежде чем он, со вздыбленной шерстью, очутился на твердой земле. А что теперь? Ладно, теперь он может, пожалуй, навестить свою родную ферму.
        Его хозяйка, эта глупая, сентиментальная человеческая особь, наверняка будет в восторге. Наказав ее своим долгим отсутствием, он может даже принять миску «Вискаса», хотя эта еда и отвратительна. А затем, так уж и быть, он залезет под печь.
        В приподнятом настроении он затрусил к дому. Почему-то вокруг было невероятно много воды. А что случилось с трактором? Весь черный от сажи, он неуклюже завалился набок. Шины еще дымились. Опять эти еноты! Они сломали его! Привычная дневная лежанка превратилась в обгорелые обломки. Ни один уважающий себя кот не станет спать на капоте изуродованного трактора. Ого, и сортир повалили. Нет, придется с ними поговорить покруче. Ох и полетят головы!
        Вся долина выглядела разоренной и запущенной. Ни единой человеческой мысли уловить не удавалось. Он навострил свой мозг, распушил усы, но так и не учуял присутствия живого человеческого существа. Ни хозяйки, ни Подруги. Пустота. Поверить невозможно! А навстречу ему выскочили разбойники. Он всегда знал, что этим кончится.
        — Они все смылись. На корабле.  — Старый енот Тэпин выглядел необыкновенно бодрым и оживленным,  — Они бросили тебя, Сабрина.  — Ты подкидыш. Надеюсь, у тебя хватит ил перенести это.  — Сабрину бесил его самодовольный тон.
        — Это и твоя беда, Тэпин. Нет людей — нет отбросов. Но скажи, что ты сотворил с моим трактором?
        — Это все Пистоль.  — В голосе Тэпина послышалось злорадство.  — И он заплатил за это сполна, безмозглый молодой идиот. Когда суешь нос в дела людей, ничего хорошего не жди. Пистоль уже в прошлом.
        — Что же случилось?
        Тэпин захихикал.
        — Он, как всегда, устраивал молнию, и вдруг раздалось УУУ-УХ! Из-под капота вылетел огромный огненный шар и целиком поглотил кретина. Он завизжал, скатился вниз и стал крутиться на месте. Но это ему нисколечко не помогло. А они-то думали, что Пистоль повелитель молнии!
        — Он умер?
        — Не совсем, но сущности своей лишился. К тому моменту, как он догадался кинуться в воду, на нем выгорела вся шерсть. А без меха он оказался не больше крысы. Ему пришлось убраться в болота, и, я думаю, он теперь живет с бобрами. Паршивые грызуны для него нынче самая подходящая компания.
        — Опаленный зверь — это ужасно! Я мог бы ему об этом порассказать.
        — Да он и слушать бы не стал. А я, между прочим, теперь снова вожак енотов. И Ания — моя, хи-хи! Опыт, Сабрина, ничто не заменит. Мудрые всегда в конце концов оказываются на вершине. А ты уже добрался до своей вершины? И что собираешься делать теперь? Будешь рыскать по мусорным бакам, облезлый, костлявый, подыхающий, как все брошенные, бездомные коты?
        Какой же он наглец, этот воспрянувший старик Тэпин!
        — У меня есть друзья на другом конце острова, и я собираюсь навестить их. Пока, Тэпин!
        — Остерегайся бобров. Они в последнее время разбушевались. И сортир они разрушили. Имей все это в виду.
        Сабрина поплелся со двора. Дрожащее, раскаленное солнце подсушивало влажный гравий дорожки, и он брел по ней, надеясь пробраться через затопленные луга. Коварно поблескивающее море было слева от него. Он добрался до пристани и несколько мгновений стоял неподвижно, размышляя о превратностях морской жизни, о будущей необыкновенной судьбе корабельного кота с новым чудесным именем Себастьян. Солнышко пригревало. Тягучие думы клонили в сон.
        Он встряхнулся, отгоняя дремоту. Нет, нельзя кидаться в безумную одиссею! У него своя дорога. И по ней надо красться, будучи все время начеку. Он могучий охотник! Но что же с ним произошло? Все кости ломило, спина потеряла гибкость, лапы не гнулись.
        Держась у края гравийной дороги, он направился к мосту через маленькую речку, которая вытекала из болота. На самом деле она не текла. Вместо речных струй из дренажной трубы торчали обломки дерева, все было запружено стволами и переплетениями веток. Река превратилась в широкое озеро, сливалась с затопленными лугами. Отсюда надо бы поскорее убираться. Его родной старый дом разрушен к тому же. За ним наблюдает лебедь. Раскинув крылья, чтобы казаться крупнее, эта глупая птица пытается напугать его.
        СЕБАСТЬЯН ВЫШЕЛ НА ТРОПУ ОХОТЫ! ПО ДЖУНГЛЯМ ПРОКАТИЛАСЬ ВОЛНА УЖАСА!
        Да, пришло время кого-нибудь убить. Аппетитная мышка проскочит в желудок легко и мгновенно. Он и в самом деле похож на безжизненный скелет. Но этот Тэпин еще не знает, на что способен удалой кот!
        Шелест в траве. Быстрый прыжок и… Эх! Ладно, следующий раз будет успешнее. Может, удача подстерегает в этих кустах? Нет… Минуточку. Что это? Осторожный, лакомый всплеск там у ивы? ПРЯЧАСЬ В ТЕНИ, ОГРОМНЫЙ КОТ КРАЛСЯ БЕСШУМНО И… КЛАЦ!..
        Ой! Что это такое? Левая передняя лапа Сабрины оказалась зажатой в мощных челюстях. Он с воплем дернулся, но невидимое мерзкое болотное чудовище не отпускало. В голове быстрой чередой промелькнули жуткие истории, рассказанные корабельными котами во время их редких визитов на остров. О морских чудищах и мрачных хищниках, которые населяют Не-кошачьи Земли между болотом и морем. О зверях, которые с хриплым ревом поднимаются с илистого дна и, напружив свои короткие, сильные ноги, разинув гигантские зубастые пасти, кидаются на котов. Да, Сабрина понял, в чьи зубы он попал. От сознания гибельной безнадежности кровь застыла у него в жилах и мозги, казалось, окаменели.
        Его схватил нильский крокодил, чешуйчатый и беспощадный!

        Лодочник, задумавшись, медленно плыл по болотам. То и дело между деревьями мелькал домик миссис Пигго, и один только вид этого строения вызывал у него приступ ярости. Будь проклята эта женщина! У нее стальные нервы, если ей ничего не стоит открыть по нему пальбу. А он-то еще оказывал ей бескорыстную помощь, отгоняя бобров. Нет, в наши дни уже не отыщешь такой диковинной штуки, как благодарность. Люди грызутся, будто злобные псы.
        Прошедший день не охладил его, хотя он и пытался обрести душевное равновесие. Но как она стреляла, эта женщина Пигго! Передохнуть не давала. Какой мужчина может справиться с такой дамой? Разве что ночью. Но и в темноте вспышка выстрела выдавала его и превращала в отличную мишень.
        В этой печальной истории был только один светлый момент. Тот миг, когда миссис Пигго в свете полыхающего трактора с воплями выскакивала из рушащегося сортира, мелькая своим мощным крупом. Небо, словно в награду за все страдания, подарило ему эту мимолетную радость. Но этого было слишком мало, чтобы привести в порядок расстроенные нервы. Убитый морально и чуть не уничтоженный физически, он ретировался и провел весь вчерашний день в постели.
        А сейчас над его головой в ветвях деревьев что-то происходило. Он уловил еле слышный шелест. В густой листве земляничного дерева затаилась опасность. За ним наблюдали. Злодейка Пигго не успокоилась. Она выслала вперед свою похожую на лягушку подругу. Ничего, сейчас он с ней разделается!
        Он наклонил ружье, всыпал в ствол меру черного пороха, с громким стуком забил пыж и снова сел, держа грозное оружие наготове. Все будет выглядеть чистой случайностью. Пигго наверняка наставила на него свой поганый телескоп.
        Он позволил лодке свободно плыть по течению. Корма мягко ударилась о бобровую плотину. Течение медленно, медленно поворачивало нос… Крона земляничного дерева сама собой выплывала на линию огня.
        Я ДУМАЛ, ЧТО ТАМ ЕНОТЫ, ВАША ЧЕСТЬ, БОГ СВИДЕТЕЛЬ. ОНИ СТАНОВЯТСЯ НАСТОЯЩИМ БЕДСТВИЕМ ДЛЯ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ. ОСОБЕННО ВЕСНОЙ, КОГДА СОВЕРШАЮТ НАБЕГИ НА УТИНЫЕ ГНЕЗДА…
        ДА, МЫ ОБЕРЕГАЕМ ОКРУЖАЮЩУЮ СРЕДУ НА ОСТРОВЕ ГАРСИЯ.
        Пли!
        БАМ!
        — Что за дьявольщина!  — Отдача ружья была так сильна, что корма лодки буквально въехала на бобровую плотину. Лодка накренилась, клюнула носом, и Лодочник вылетел за борт. О, вода просто ледяная! Лодка быстро заполнялась водой и тонула вместе с оставшимся в ней ружьем. Несколько мгновений Лодочник беспомощно барахтался в холодной жиже, пока не нащупал ногами дно. Он ухватил плавающий в воде носовой линь и поплелся к берегу, волоча за собой лодку.
        В единый миг торжество сменилось горьким чувством поражения. Но самое отвратительное — если вообще могло быть что-то отвратнее его положения — шебуршение и попискивание в ветвях земляничного дерева продолжалось. Там ДЕЙСТВИТЕЛЬНО были еноты! Пигго вела сильную игру. Лодочник понуро тянул линь. Наконец лодка оказалась на берегу, а черный порох был пересыпан в пластиковую сумку.
        Уже выплескивая последнюю плошку воды, он вдруг услышал давно забытый, ласкающий ухо звук. Это был звук тех благословенных дней, когда он мог высоко держать голову и называть себя достойным и полезным гражданином этой великой земли. Это был звук, который связывал его с первопроходцами прошлых веков. Это был звук, который стальным стержнем выпрямил его позвоночник и вселил забытую дрожь нетерпения в его пальцы.
        Это был звонкий щелк весеннего капкана.
        Сердце затрепетало, и Лодочник помчался напрямик, сквозь кусты.
        Фрэнк, не подозревая того, имел самое непосредственное отношение к этому событию. Во время последнего визита он разбудил в Лодочнике сладостные воспоминания. После их разговора тот провел бессонную ночь, размышляя о славе прошлых лет, о том, как упала крыша сарая, отяжеленная шкурками, и о тех корыстных чинушах, которые своими запретами просто обокрали его. Тягостное уныние охватило его.
        Ведь были в его жизни и другие часы много лет тому назад, когда в сон врывалось радостное щелканье капканов и он просыпался утром свежим и отдохнувшим. Теперь ничего такого не было. Только тишина и разве что случайный всплеск бобра, этого неутомимого грызуна.
        Если бы устроить хоть одну ловушку!
        Но что толку? Все равно продать мех он не сможет. Даже освежевать бобра опасно. Себе не возьмешь, придется оставить тушку на съедение хищникам, как бы включив в великий круговорот природы.
        Всего лишь один капкан. Он ведь может так никогда и не сработать. Только бы знать, что он ЕСТЬ там… Вот почему тем утром он пополз по болоту с бухающим от радости сердцем, выставил раскрытый капкан и нежно, будто новорожденного младенца, укрыл его мхом…
        И вот оно! В капкане метался кто-то черный, накрепко зажатый железными челюстями. Пленник рвался и жалобно мяукал. Он вытащил из-за пояса дубинку. Без дубинки он из дому не выходил… Мяуканье?
        Это был кот Пигго!
        Лодочник упал на колени. Кот лежал неподвижно, вперившись в него злобными глазами. Уродливый черный дьявол, но его можно использовать. Теперь Пигго была у него по-настоящему в руках. Заложник… а может быть, и оружие. Зловещие планы зрели в его голове. Ладно, еще успеется. Зверь, кажется, не ранен, но лапу из капкана ему не выдрать.
        — Ну, котик, что мы будем с тобой делать?
        Он мог прибить кота дубиной прямо сейчас или же оставить это дело на потом. Успеется. Он в раздумье нерешительно разглядывал Сабрину, когда его внимание привлекло гудение мощного мотора.
        Краем глаза он увидел среди деревьев вспышку ярко-желтого света.
        На его болота совершался набег!
        Дубинкой, как рычагом, он раздвинул челюсти капкана, сунул отбивающегося Сабрину в мешок и накрепко затянул горловину веревкой. Потом кинул мешок на сухой пригорок и, разбрызгивая воду, решительно зашагал в сторону наглого захватчика.

        Да, попал же он впросак! Но Сабрина не привык сдаваться. Тем более что мешок был наполнен съедобными запахами. Сквозь грубое плетение мешковины свет проникал внутрь сверкающими точками, и можно было разглядеть какие-то ручки перьев.
        Мертвые птицы.
        Сокровище!
        Жизнь Сабрины была опоганена многими невзгодами. И одна из самых обидных — невозможность добыть птичку. Другие кошки ловили их с легкостью. Он не раз беседовал с корабельными котами, которые со знанием дела толковали о чайках и поморниках, тупиках и кайрах, сравнивая их величину и вкус. Но он, Сабрина, никогда не мог словить и простенького воробья. Он пытался, Бог свидетель, пытался. Он подкрадывался сзади, он кидался сверху, он нападал внезапно. Но маленькие пернатые щебетуньи каждый раз ускользали. Это было унизительно. По мере того как он старел и становился медлительнее, ему открывалась печальная истина: никогда он не узнает вкуса птицы. И сойдет в могилу неполноценным котом. Проклятье!
        И вот теперь он просто завален птицами, которых не надо даже ловить и убивать.
        Не мешкая, он принялся за дело. Он почти благоговейно подцепил когтями ближайшую птицу и начал обдирать перья с грудки. Это была прекрасная, упитанная птичка.
        — Эй, Сабрина, ты что тут делаешь? Я думал, ты уже на другом краю острова.
        Это был Тэпин. Он перегрыз веревку и заглядывал в развязанный мешок, вожделенно поблескивая глазками.
        — Не видишь разве, я занят!
        — Погоди, но ведь это птицы Лодочника. Не знаю, как тебе удалось забраться внутрь, но поспеши вылезти обратно.
        Лодочник сегодня настроен убивать. Он уже стрелял в нас, а теперь собрался убить желтого слона. Ты будешь следующим. Он сделает из тебя суп с котом.
        Словно в подкрепление слов старого енота, дальний рев усилился, и Сабрина услыхал грохот взрыва. О, неужели он так и обречен прожить остаток жизни, не попробовав птичьего мяса? Нет! Он должен довести дело до конца.
        — Уходи, Тэпин. Я занят.
        — Еноты!  — Сообщники Тэпина, отлично вымуштрованные, появились немедленно.  — Берите этого кота!
        — Куда брать?
        — Просто берите, и все! Пистолю вы никогда не задавали вопросов.
        — Ты хочешь сказать, что надо его схватить?
        — Вот именно. Хватайте его!
        Цепкие лапы енотов крепко схватили Сабрину. Он отбивался, но противников было слишком много, и они оказались ужасно сильными. Он понимал, что его оттаскивают от птиц. И это его не удивило. Такова уж его судьба — никогда не узнать вкуса дичи. Он не винил енотов. Они были просто орудиями неумолимой Судьбы. Он расслабился и закрыл глаза. Пусть делают что хотят. Он не больше чем безвольная тряпка.
        — Тащите его сюда,  — услыхал он голос Тэпина.  — Только не стукните головой бедного старикашку.
        — Мы никогда не задавали вопросов Пистолю,  — обиженно бормотал при этом один из енотов,  — потому что Пистоль был сильным и свирепым, не говоря уж об Огненном Жезле, вызывавшем молнию. Ты, Тэпин, не такой и потому не жди беспрекословного подчинения. Объясняй свои приказы. Но я все-таки рад, что мы избавились от диктатора, которому и вопросов не смей задавать.
        — Какой-то он вялый…
        — А ведь не очень старый кот. Но так слаб, что может откинуть лапы в любой момент.
        — Может, нам его немного придушить? Это будет даже милосердно.
        Тэпин приказал остановиться. Сабрина приоткрыл глаза. Он лежал на берегу большого пруда. Еноты окружили его. Сабрина встал на ноги. Это, казалось, удивило и даже огорчило енотов.
        — Мне пора продолжить путешествие,  — важно сказал Сабрина.  — Разойдитесь.
        — Да ты просто-напросто спешишь вернуться к этим птицам. И Лодочник сцапает тебя. Ты глупец, Сабрина. Мозгов у тебя не больше, чем у бобра.
        — Я не ел два дня.
        — В холмах полно еды. Надо только поискать. Молодые побеги, мыши, да что угодно… Еноты! Мы с этим дряхлым котом только время теряем. Нам нужно идти дальше. Навестим мельницу, пока Лодочник где-то бродит. Там мы найдем, чем позабавиться!
        — Ура-ура!  — закричали все разом. Их безудержная радость вызвала в Сабрине зависть. А толпа енотов с воплями скрылась в кустах, оставив его одного.
        Да, хорошо быть енотом. Беззаботным, с ловкими цепкими лапами, позволяющими легко слезать с деревьев. Непроизвольно подражая походке енота, Сабрина с высоко поднятым задом поплелся по дорожке. Возникший вдалеке рев нарастал, приближаясь. Оглянувшись, Сабрина увидел гигантскую желтую руку, поднявшуюся выше деревьев. Сегодня его окружали странные существа. Он брел вдоль большого пруда, когда вдруг вода у берега вспенилась и раздался чудовищный взрыв. Перепуганный насмерть, кот перемахнул через бревно и затаился за ним.
        — Ага!
        Вот так раз! Он был окружен злодеями бобрами. Жирные, уродливые твари, они стояли на задних лапах, испуская терпкий запах влажного меха и волны глупости.
        — И что это такое?
        — Не знаю. Но что-то черное.
        — Я знаю! Это ко… ко… ко… Эх, забыл! Да хватайте его, бобры!
        — Схватил! Схватил!  — Во второй раз за это утро Сабрину схватили сильные лапы.
        — Что теперь с этим делать, Дэрр?
        Вопрошающий обращался к бобру, который выглядел еще глупее, чем все остальные. Он почесал голову, заглядывая под бревно. И тут Сабрина наконец заметил тело мертвого бобра, пригвожденного бревном.
        — Мне кажется, мы можем сделать кое-что,  — многозначительно произнес Дэрр.  — Потерю Гурта мы возместим поимкой этого ко-ко-ко. Может, Аттила и не взъярится. Одно другое уравновесит. Тащите его в Большую Хатку, бобры!
        Сабрину подтолкнули к самому краю пруда и вдруг поволокли под воду! Это конец. Что ж, так кончали многие достойные коты. Только их сначала совали в мешок и привязывали для тяжести камень. Вся жизнь пронеслась перед глазами Сабрины. Поскольку большая часть ее пролетела во сне, то и времени на воспоминания ушло немного. Он попытался подумать о чем-нибудь приятном, но в воображении возникла только откупоренная банка «Вискаса». Тонкая струйка затекла в нос, он чихнул, и легкие немедленно наполнились водой. Он закашлялся. Все пропало. В крепко зажмуренных глазах побежали огненные круги. Лысеющий, никем не любимый кот умирал…
        Очнулся он в заплесневелой пещере. Кашель разрывал внутренности.
        — Что это?  — раздался грубый, повелительный голос. Он открыл глаза и увидел над собой темную, застывшую тень. Гигантский бобер с торчащими из пасти громадными желтыми резцами и маленькими поросячьими глазками, утопленными в клочковатую шерсть.
        — Мы лишились Гурта,  — лепетал Дэрр.  — Но приобрели вот это.
        — Как это — лишились Гурта?  — Глазки гиганта налились кровью.  — Что ты имеешь в виду? Ха, небось он лишился рассудка, как все твои подопечные! Клянусь Великим Рубщиком, печальные дни наступили для бобров. А я гублю себя ради вас!  — Печаль засквозила в его хриплом голосе.  — И никакой благодарности…
        — Нет, мы очень благодарны, Аттила. И Гурт не нарушил своего долга, он остался верным до конца. Бедняга так и не узнал, что его пришибло. Это счастье для него и для всех. Мертвый бобер — самый надежный бобер.
        — Мертвый!
        — Он умер как настоящий бобер.
        — Что ж, лучше лишиться жизни, чем рассудка. А ЭТО что такое?  — Аттила больно ткнул лапой в содрогающееся от кашля тело Сабрины.
        — Это пленник,  — гордо сказал Дэрр.
        — Я и сам вижу, дурак. Но что… Погоди-ка. Да это кот, вот что оно такое! Это домашний кот человеческой самки! Попался нам в лапы!
        — Доволен, Аттила?
        — Я никогда не бываю довольным. Но чуточку удовольствия вы мне доставили. Клянусь Великим Рубщиком, после трусливого бегства с фермы нам не повредит толика удачи. Да, никогда еще бобры не падали так низко. Не думал я, что увижу сотни бобров, позорно улепетывающих при одном виде врага. Клянусь Великим Рубщиком!  — Пена вскипала по углам его пасти. Он горько покачал головой.  — Куда мы катимся, бобры? Не знаю, не понимаю.
        — Но мы подточили сарай, и я слыхал, как кричала человеческая самка. Мы ведь уже решили, что набег все-таки удался.
        — Но наше братство распадается. По всем болотам возникают независимые скопления хаток. Ими управляют мои бывшие сотоварищи. Откуда это? Когда же начался разброд?
        — Может быть, они просто стыдятся поглядеть тебе в глаза, Аттила? Может, надо их чем-нибудь объединить? Дать им возможность снова гордиться именем бобра. Вот хотя бы кот.
        — Один вид его мне противен. Он бесхребетный человеческий подпевала, позор всего животного мира. Убейте его.
        — Но, Аттила, это наша добыча. Нельзя ли использовать его получше?
        — Убейте, я сказал! Мы подбросим труп на ступени человеческого дома. Они поймут, что с нами шутить опасно.
        И снова Сабрину сжали беспощадные лапы. Дэрр склонился над ним, прикидывая, куда вонзить влажно поблескивающие резцы.

        Глава одиннадцатая

        «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ» стояла у пристани, но Фрэнк остался на борту. Ему еще предстояло переправить небольшой груз для домов на другой стороне острова.
        — Вернусь через пару часов,  — сказал он Ханне.  — К тому времени Нед успеет расчистить завалы.
        — Как вернетесь, заходите на чашечку кофе.
        Они улыбнулись друг другу. За последние два дня у них установились новые, особые отношения.
        Нед, глядя с высоты кабины экскаватора, уже подумывал, не наклевывается ли тут любовная история? Странно. Нет, такое невозможно. Фрэнк и не помышляет об этом. Миссис Пигго? Она уже была замужем и напориста, как носорог. Она ухайдокает бедного старика… Может, отозвать его в сторонку и сказать на ушко? ФРЭНК, У ТЕБЯ ЕСТЬ ОБЯЗАННОСТИ. НЕ СТОИТ РИСКОВАТЬ.
        Эта пара наблюдала за Недом. Его машина, дергаясь и подпрыгивая, съехала с пристани и покатила по берегу. Он завел мотор, и выхлопная труба тут же выплюнула клуб черного дыма. Все шло как надо. Нед, не умевший еще разворачиваться в малом пространстве, здесь, на просторе, чувствовал себя вполне уверенно. У него все получится. Так, во всяком случае, казалось на расстоянии Фрэду и Ханне.
        Но что было на самом деле?
        А на самом деле вовсе не простой парень Нед сидел на экскаваторе, а командующий седьмой бронетанковой дивизией генерал Эрвин Роммель собирался нанести молниеносный удар по Арденнам.
        Нед считал Роммеля самым великим полководцем. Превосходная школа, великолепная техника и конечно же умелое командование. Немцы конечно же проиграли войну. Но лишь географически, а не морально. Просто их было меньше, вот и все. И тупица Гитлер, эта куриная башка, все делал неправильно. К тому же у Роммеля было еще одно достоинство: он презирал верховное командование. Отличное качество! Если бы Неду пришлось выполнять глупые приказы верховного, он бы его тоже ни во что не ставил. Какая жалость, что приходится подчиняться приказам Фрэда, они всегда точные и правильные.
        Бронированный танк Д-4 взревел и рванулся в бой. Нед быстро оценил обстановку. Общая стратегия: атаковать завалы бревен у сливной трубы под насыпной дорогой и пустить на луга поток воды, чтобы она постепенно стекала в море.
        Но именно этого враг и ждет.
        Другой вариант: бросок через болота и напор с флангов. Сбить одну за другой бобриные плотины, отрезать врагу дорогу к берегу. Сократить его территорию до крошечного прибрежного плацдарма, а затем безжалостно оттеснить к морю и утопить.
        Превосходный план. И нет здесь верховного командования, чтобы провалить его.
        Нед, не теряя времени, повернул направо и двинулся к дому. Резко развернувшись под изумленным взглядом стоявшей во дворе козы Тоги, он похлюпал по мелководью луга на север. Твердо держа курс, он добрался до канавы, отделявшей луга от болот, и обнаружил плотину, которую несколько недель назад Ханна пыталась разрушить голыми руками.
        Пришло время действовать.
        Главное — держать в руках этого монстра. Двинуть этим рычагом — и кабина вращается вместе со стрелой. Потянуть тот — и стрела поднимается. А этот раздвигает челюсти ковша. И — ХРЯСЬ! Готово! Челюсти сцепились, захватив гору ветвей и палок, и легко подняли вверх. Из углов чудовищной пасти лились струи воды, будто слюна изо рта старой собаки, пожирающей спагетти. Кабина завращалась, и груз вывалился в сторону. Ура-ура!
        А теперь Арденны.
        Впереди раскинулась лесистая местность. Руки уверенно держали рычаги. Орудие разрушения, пощелкивая челюстями, рвалось в бой. Взревел двигатель, включая в работу все лошадиные силы. Танк Д-4, шатаясь, въехал в гущу леса. Гусеницы крошили молоденькие деревца, а тяжелая махина как ни в чем не бывало двигалась дальше. Ого! Нед наклонился к стеклу кабины, чтобы лучше видеть, как все происходит. Гусеницы упирались в ствол дерева, он наклонялся и падал, тут же превращаясь в крошево. Вдруг гусеницы исчезли!
        Дьявол, как тут много воды. Его машина увязла по самую кабину. Поскорее выбраться на сухое место. Будет глупо, если доблестная Седьмая бронетанковая дивизия потонет в болоте. Деревья снова валились как подкошенные. Машина с победным ревом рвалась вперед.
        А это что? Наверняка самая большая плотина на болоте. Накренившись, танк Д-4 вскарабкался на крутой склон и остановился наверху. Перед ним разливалось широченное озеро. Из воды выглядывал нелепый купол большой бобровой хатки. Штаб! Он сразу сообразил! И тут вдруг к нему устремился враг. Вооруженный до зубов, он готов был к последнему бою. Канонерская лодка!
        — Эй, негодяй, что ты делаешь на моей земле?
        Этих неарийских типов узнаешь за милю. Узкое лицо, запавшие глаза, вислый, почерневший нос, клеймо низшей расы. Сейчас он будет отброшен в сторону, раздавлен, как комар. Мастерски двигая рычагами, Нед поднял стрелу, и ковш грозно закачался над водой.
        Враг торопливо отплыл назад, и ковш прошел мимо, в нескольких дюймах от носа лодки. Скривив узкий рот, мерзкий тип бросил весла, вскочил на ноги, наклонил ружье и всыпал порох в ствол.
        Сидящий высоко в своей орудийной башне хитрый Лис Пустыни только расхохотался. Он поработал рычагами и оттяпал кусок плотины. Подняв кучу веток высоко над землей, он поднес нагруженный ковш поближе к лодке, насколько позволяла длина стрелы. В бой вступала тяжелая артиллерия. Тут-то враг призадумается. Груз упал с громким всплеском. Огромные круги разбежались по воде. Канонерка бешено закачалась, и враг упал на дно лодки. Затем он грубо выругался и зажег спичку.
        Поворот кабины — и тяжелый танк снова готов к бою. Нед, неуязвимый в своей бронированной башне, слышал грохот выстрелов и слабый удар в металлическую стенку. Но он лишь чуть откачнулся назад. Враг отстрелялся и вновь заряжал ружье.
        Теперь ЗАВЕРШАЮЩИЙ СМЕРТЕЛЬНЫЙ УДАР!
        Ковш погрузился в самую середину плотины и набрал полную пасть палок. Мотор взревел. Танк, елозя гусеницами, накренился под тяжестью громадного веса. Враг шарил в поисках спичек, выстрел вот-вот должен был прозвучать. Но Роммель не боялся смертельного риска, он всегда был игроком.
        Ковш с чавканьем выпростался из плотины. Танк откинулся назад, упершись гусеницами в хлипкий фунт. Груз взлетел в воздух. Вода хлынула в прореху, и плотина поплыла вместе с потоком. Прореха быстро расширялась, и озеро начало мелеть.
        Враг, подхваченный течением, был смыт. Он кричал, но неумолимый поток нес его в луга. Выстрел так и не прозвучал.
        Нед со злорадством наблюдал за беснующейся водой. Но всего через несколько мгновений его вдруг начали одолевать сомнения.
        Не наделает ли этот бушующий поток беды для миссис Пигго?

        А в Большой Хатке мучился угрызениями совести Грызун. Перед ним лежал несчастный, безобидный кот, а рядом стоял Дэрр, собиравшийся убить беднягу по приказу Аттилы. Теперь, когда Аттила снова набрал силу, его приказа никто не посмел бы ослушаться. Но бобры не убивают котов. Они мирные вегетарианцы. В кого же пытается их превратить Аттила?
        — Остановись, Дэрр!  — закричал он.
        — А?  — Дэрр взглянул на него помутневшим взором.
        — Это неповиновение, Грызун?  — Голова Аттилы выросла до крыши хатки.
        — Нет, Аттила. Просто прошу тебя, остынь и подумай минутку.
        — О-оо!  — В голосе вожака послышалась угрожающая ирония.  — Остыть? Несколько капель крови уже пугают тебя, Грызун? Это, видите ли, противно его природе! Кто здесь еще такой же чувствительный? Может, нам сразиться, Грызун?
        — Бобры не убийцы, Аттила.
        — Вы только послушайте, Грызун предлагает сидеть, почесывая за ухом, и ждать, когда враги выкурят нас отсюда. Что ж, Грызун, я согласен. Почеши мне спинку, поищи паразитов.
        — Я только хотел сказать, что мы не должны убивать кота.
        Так долго сохранять спокойствие Аттила был не в силах.
        — Плевать я хотел на то, что ты хотел сказать, предатель! Клянусь Великим Рубщиком, ты ответишь за это! Дэрр, выполняй!
        — А… а что выполнять, Аттила?
        — Кот! Кот, кретин!
        Дэрр обнажил острые резцы.
        Страшный взрыв потряс хатку. Глазки бобров испуганно заметались в полутьме. Дэрр, нацелившийся на шею Сабрины, замер.
        — Аттила!  — послышался крик бобра, сидевшего у самого входа.  — Вода уходит!
        И тут же все ощутили холодное дуновение ветерка, проникшего через обнажившееся отверстие в полу хатки. Их оглушил звук падающей воды.
        — Дьявол!  — завопил Аттила.  — Прорвало Великую Плотину!
        — К Запруде Крыши!  — призвал Грызун.  — Бобер должен бороться до конца.
        Хатка мгновенно опустела. Грызун бросил быстрый взгляд на кота, убедился, что тот жив, и выскочил следом за остальными.
        Ужасная картина открылась ему. Желтое чудовище, вытягивая шею, жевало прутья и ветки железными челюстями, легко уничтожая их многолетний труд. Бобры сгрудились на дальнем берегу, вздрагивая от хруста в гигантских челюстях.
        — Что делать, Аттила?
        И пискливый хор подхватил:
        — Что делать? Что делать?
        Красные глаза Аттилы метались на его оскаленной морде.
        — Объясняй, Фройд!  — потребовал он.
        — Желтое чудовище напало на запруду. Это вы и так видите. Но что же нам делать?
        Грызун, изображая подобострастие, склонился к уху вожака.
        — Твой час, Аттила. Один мудрый приказ — и бобры в твоих лапах.
        Последние слова он вдруг произнес нарочито громко, почти прокричал. Бобры с заблестевшими от надежды глазами окружили вожака.
        — Бобры в твоих лапах!  — бессмысленно подхватили они.
        — Ага!  — Мысли запрыгали в голове Аттилы, как блохи в шерсти.  — Бобры в моих лапах!
        — Покажи свою мудрость, Аттила!  — лукаво завопил Фройд, словно подвешивая еще один камень на шею тонущего вожака.  — Глупость скоро разорвет его голову, Грызун,  — шепнул он своему сотоварищу.
        — Нам бросили вызов, бобры!  — взревел Аттила.  — Но я приведу вас к победе!
        — Как, скажи, как?  — окончательно топил вожака Фройд.  — Направь нас, Аттила!
        Аттила растерянно переминался с лапы на лапу, то устремляясь к желтому чудовищу, то отпрыгивая обратно, рыская по почти высохшему дну Великого пруда и злобно раскидывая кучу бесполезных палок, бывших совсем недавно Большой Хаткой.
        — Вперед!  — вдруг взвизгнул он.  — Уничтожим злобное чудовище! Покажем этому дьяволу, что с бобрами шутки плохи! Вперед, вперед, бобры! Это наш час!
        — Он совсем свихнулся, как думаешь, Фройд?  — тихо спросил Грызун.
        — Думаю, да.  — Фройд смотрел вслед обезумевшим, визжащим бобрам, толпой несущимся по дну высохшего Великого пруда.  — Как и все остальные. Идем, Грызун. Но старайся держаться позади.
        — Ха!  — возопил Аттила, тормозя сразу всеми четырьмя лапами.  — Ха! Враг отступает перед напором бобров!
        — Клянусь Резцом Крыши, он прав!  — ошарашенно прошептал Фройд.
        Желтое чудовище развернулось и стало откатываться назад, к лесу.
        — Я так и знал,  — пробормотал Грызун.  — Боги на стороне Аттилы. Но почему? Разве МЫ плохие бобры, Фройд? Нет на свете справедливости.
        Возбужденные бобры окружили Аттилу, поздравляя вожака, подобострастно вылизывая его грязный мех, выщелкивая блох.
        — Да здравствует Аттила!  — закричал Дэрр.  — Победитель желтого чудовища!
        — Да здравствует Аттила!
        Именно в тот миг, когда разгоряченные бобры топтались на высохшем дне Великого пруда, боги обратили свой взор на землю, и благое деяние свершилось. Ближайшая запруда вверх по течению, не подпертая теперь тугими водами Великого пруда, поддалась напору устремленного вниз потока и рухнула. Вода хлынула в котловину Великого пруда и расшатала следующую запруду. Неудержимый поток смывал бобровые плотины одну за другой до самых болот.
        Крутые волны с гребешками грязной пены захлестнули бобров.
        — Ой!  — взвизгнул Аттила.
        Их смывало. Некоторые бобры, подхваченные течением, поплыли в луга и вслед за Лодочником, барахтаясь, неслись к домику Ханны. Грызун, Фройд и еще несколько успели ухватиться за прибрежные кустики и выкарабкались на сушу. Дэрра притиснуло к разрушенной Запруде Крыши и завалило плывущим мусором. А вода поднималась. Дэрр барахтался, бил лапами по воде, работал челюстями, грыз прижимавшие его ко дну сломанные прутики и ветки, перемалывая их в щепки и труху. И сумел выбраться. Судорожно дыша, он выполз на берег.
        — Дэрр!  — услышал он слабый окрик.
        — А?  — Измученный, он скользил вялым взглядом по бурлящей воде.  — Кто это? Ты, Аттила?
        — Я, Дэрр, мой верный Дэрр!
        Неожиданная мягкость в голосе вожака насторожила Дэрра, глазки его подозрительно сузились. Да, вон он, неустрашимый предводитель, зажатый обломками Запруды Крыши, почти проткнутый острым обломком бревна.
        — Грызи, Аттила, и освободишься. Поспеши. Вода прибывает. Всех бобров уже унесло.
        — Дэрр. Я дарую тебе честь освободить своего предводителя.
        — О, я не достоин, Аттила.
        Опасно заостренные бревна неслись мимо, крутились около вожака. Но вода еще не доставала до его морды.
        — А впредь ты станешь моим преемником, Дэрр!
        — Я смиренный, скромный бобер, Аттила.
        — Дэрр! Умоляю, выгрызи меня отсюда!
        — Выгрызайся сам, Аттила.  — Дэрр похолодел от собственной наглости. Что он говорит? Какой злой дух овладел им? Что сделает с ним Аттила, когда высвободится?
        — Дэрр,  — тихо простонал Аттила,  — ты станешь моим самым доверенным бобром. Да, да, я доверяю тебе, Дэрр. Доверяю страшную тайну. Я не могу сам выбраться из завала. Знаешь, почему мне приносили всегда только самые нежные побеги? Ты, наверное, думал, что это просто привилегия вожака? Ошибаешься, мой друг. Все из-за моих никудышных резцов.
        — Как у Крыши?
        — Не совсем. Крыша родился калекой, а мои резцы приходили в негодность постепенно.
        — Потому что ты не работал?
        — Не будем сейчас выяснять. Поспеши. Выгрызи меня отсюда своими острыми зубами. Ты же отличный парень и верный бобер.
        — Но если ты не можешь кусаться, чем же тебе удавалось брать верх все эти годы?
        — Силой воли, мой дорогой Дэрр. Силой взгляда. И умением стоять на задних лапах.
        — Будь я проклят!  — Дэрр зажмурился и пытался понять хоть что-нибудь.  — Вот оно в чем дело.
        — Но помни, Дэрр, я все еще тот же Аттила, твой вожак и ближайший друг.
        Дэрр мучительно размышлял, пытаясь все получше обмозговать.
        — Боюсь, я не сумею помочь тебе, Аттила.
        — Выгрызи меня отсюда, ублюдок, или ты поплатишься за свое предательство!
        — Ну если ты настаиваешь…  — Дэрр принялся осторожно скользить вниз по откосу. Он добрался до торчащих из воды глаз и ноздрей своего вожака — это все, что было видно.
        — Грызи, приятель, грызи изо всех сил, и мы вдвоем завоюем мир!
        Слова вожака распалили Дэрра. Но чтобы выпростать рот из воды и произнести эту тираду, Аттиле пришлось изогнуться дугой. Дэрру даже привиделось, будто с ним говорит какая-то рыба. Смущали только два нелепо изогнутых резца. Все-таки это Аттила. Но резцы… Да, вожак обречен. А рыбий рот? Может, это просто большая волосатая форель? Во всяком случае, это существо не похоже на того Аттилу, какого знал Дэрр. Как все запутано!
        Дэрр все еще напрягал свой тугой ум, когда отверстый рот ушел под воду, пуская пузыри.
        Ну и времена настали! Даже умереть достойно кот не может. Пройдя все круги ада, смирившись и уже чувствуя на шее острые резцы бобра, Сабрина вдруг обнаружил, что он жив и свободен! От такой неожиданности и помереть недолго! Он поднялся. Шерсть слиплась от грязи и воды. Что теперь? Неужели придется НЫРЯТЬ, чтобы выбраться из этой ловушки? Невозможно. Коты не ныряльщики.
        Он так взвыл от тоски и одиночества, что чуть не лопнули барабанные перепонки. Не хватало еще и оглохнуть. Лучше помолчать.
        Тут он заметил отверстие в полу. Вода ушла и обнажила широкую дыру. Может, ему и удастся отсюда выбраться. Но убегать он не станет. Бобры заслужили беспощадное возмездие. Он затаится поблизости в кустах и подстережет их, убивая одного за другим. ЖУТКАЯ НОВОСТЬ СТРЕМИТЕЛЬНО ПРОНЕСЛАСЬ ОТ БОБРА К БОБРУ: В ЛЕСУ ОБЪЯВИЛСЯ СЕБАСТЬЯН! ТРУСЛИВЫЕ ПОГАНЦЫ БОБРЫ СЪЕЖИЛИСЬ В СВОИХ ВОНЮЧИХ НОРАХ. НО НИЧТО НЕ СПАСЕТ ИХ. В ХОЛОДНОМ СВЕТЕ РАННЕГО УТРА ОНИ НАЙДУТ ЕЩЕ ОДНО ЗАСТЫВШЕЕ ТЕЛО С ЗАПЕКШЕЙСЯ КРОВЬЮ ВОКРУГ РАЗОРВАННОЙ ШЕИ, С ОСТЕКЛЕНЕВШИМИ ГЛАЗАМИ. НЕУЖЕЛИ НЕ БУДЕТ КОНЦА ЭТОЙ СМЕРТЕЛЬНОЙ НАПАСТИ?
        Неплохо помечтать.
        Но пора выбираться отсюда. Внизу, под дырой, блестела топкая грязь. Он мог бы спрыгнуть и пройти по обнажившемуся дну пруда, подбирая, если повезет, выброшенную на мелководье рыбешку. Потом уж поищет логово. Ему всегда хотелось жить не под печкой, а в берлоге, как и подобает настоящему зверю.
        Значит, надо прыгать в дыру.
        Но сначала надо почиститься. Не показываться же в таком виде на публике. Он лизнул бок. На языке остался гадостный вкус гнили. На умывание уйдет больше времени, чем он ожидал.
        — КОТ!
        — Что? Что?  — Бобры вернулись! Почему он не сбежал раньше?
        — ИДИ СЮДА, КОТ!
        — Куда? Куда?  — Бобер, наверное, спрятался в тени.
        — Сюда, где есть прореха в стенке. Я вижу тебя. И ты меня можешь разглядеть.
        Точно! Бобер! Сквозь корзиночное переплетение веток светился желтый глаз! Но это не бобер. Страшнее. Глаз был пронзительный и властный. И еще что-то в этом взгляде… Что? Спокойствие! Сабрина всегда опасался спокойного, уверенного взгляда.
        — Отстань от меня!
        — Слушай, кот, вот-вот рухнут и остальные запруды. Поспеши убраться отсюда, пока вода не снесла хатку вместе с тобой. Ты понял?
        Самоуверенный идиот! Ему-то какое дело?
        — Тогда и ты утонешь.
        — Выдры не тонут. Пошел отсюда!
        Так это Лутра! Гладкая и стремительная Хозяйка Болот! Сабрину пробила дрожь. Никто не мог обхитрить Лутру. Она была непобедимой. Имя ее произносили шепотом и с благоговейным страхом. Что ж, если Сабрине суждено умереть, то не стыдно принять смерть из этих лап. Страх, отчаяние, обреченность соединились в одном протяжном вопле:
        — Бери меня, Лутра! Я хочу умереть!
        И в то же мгновение невероятной силой снесло хатку. Сабрина покатился по крыше, заверещал от страха, попытался подняться на ноги, но черный поток воды захлестнул сорванную с места хатку. Кота затащило под воду, перевернуло несколько раз и вдруг снова выбросило на поверхность. Мимо неслись увлекаемые сильным течением бревна, берега мелькали с пугающей скоростью. Он летел в бездонную пропасть небытия!
        — Забудь, что я сказал, Лутра!  — вопил он. Сейчас, перед лицом неминуемой гибели, он вдруг понял главное. Все годы сомнений не стоили ничего перед этой главной правдой.  — Я хочу жи-ить!  — выл Сабрина.
        Рядом с ним вынырнула ладная, гладкая головка.
        — Ты уверен в этом? На болотах поговаривали, будто ты устал от жизни. Еноты толкуют, что жизнь для тебя всегда была тяжелой ношей и счастлив ты только тогда, когда спишь. Я могу подарить тебе, Сабрина, бесконечный сон. Соглашайся.
        — Нет, Лутра! Жизнь мне очень дорога! Я был глуп! Теперь все переменилось!
        — Настаиваешь? И потом не станешь винить меня в том, что я оставила тебе жизнь?
        — Не-ет! Не хочу умирать! Я жил только наполовину! Так никогда и не знал, что такое… спаривание… с желанной самкой… или желающей тебя… ради этого, Лутра… вытащи меня!  — Яростно молотя всеми четырьмя лапами, выныривая, чтобы успеть жалобно мяукнуть словечко-другое, и снова погружаясь в пучину, Сабрина умолял о спасении.  — Может… мой будущий отпрыск… вернет долг… потомкам великой…  — Вода сомкнулась над ним.
        — Ладно, не стану лишать всех нас твоего потомства…  — услышал он, вынырнув снова.  — Хватайся лапой за мою шею.
        И Сабрина почувствовал, как его тянут вверх, а через мгновение уже смог вцепиться в ветку плывущего мимо дерева.
        — Помни о своем обещании,  — прокричала Лутра, нырнула и исчезла.
        Сабрина вскарабкался на ствол, угнездился в удобной развилке между ветвями. Спасен! Жизнь все-таки хороша. И солнышко пригревает. Каким все же был он дураком, растрачивая годы на бесплодное уныние! Он хотел было немного почиститься, но решил подождать, пока солнце высушит шерстку. Можно отдаться неспешному течению мыслей. Не стоит ли продолжить путешествие? Нет, это подождет… Закрыв глаза, он задремал.
        Его разбудило странное подрагивание плывущего дерева. Спокойное, медленное плавание превратилось вдруг в бешеную скачку по волнам. Открыть, что ли, глаза и посмотреть? О, какая тряска! Все бока отбило. А голод просто терзает пустой желудок. Так не хочется открывать глаза и снова возвращаться к ужасной действительности. Но куда делось приятное солнечное тепло? Дует холодный ветер. Сквозь веки кот чувствовал, как вокруг потемнело, будто солнышко зашло за тучу. А может, это пикирующий с неба орел закрыл его своими крыльями?
        И он открыл глаза.
        Его дерево неслось в открытом море. Берег казался просто темным, расплывчатым пятном у самого горизонта.
        Жизнь снова его обманула. Он был обречен.

        Глава двенадцатая

        Все произошедшее накануне казалось Ханне дурным сном. Хотя теперь все как будто уладилось. Нед боролся с наводнением. Эймей была отделена от нее полосой глубокой воды. Солнце светило. И Фрэнк вскорости заглянет на чашечку кофе.
        Милый старина Фрэнк. Кажется, что он в нее чуточку влюблен. Он так забавно поглядывал на нее, когда водил по своей посудине. А кораблик все-таки прелесть. Этого она отрицать не могла.
        Но дом ее здесь.
        Поэтому его следует прибрать и подлатать. Фрэнк должен привезти из Виктории строительные материалы. Но восстанавливать башню смысла нет. Ей она теперь ни к чему. Телескоп сломан, да и за птицами наблюдать уже не хочется. Жаль, что книги погибли в печке, можно было бы отправить их назад. На раму разбитого окна уселась птица. Кажется, ворона. Надеется на падаль, мерзкая тварь?
        — Убирайся!
        Она схватила журнал «Нэшнл джиогрэфик» и метнула его в окно. Шелестя страницами, журнал взмыл в воздух и улетел сквозь раму высоко над головой птицы. К черту этот журнал, она прекращает подписку! Эймей была права. Она ведь никогда и не читала его, лишь проглядывала картинки да складывала горкой в углу.
        Размахивая метлой, она ринулась к окну. Птица с пронзительным карканьем тяжело поднялась в воздух и улетела. Но что там, за окном, происходит?
        На дом неслась стена воды.
        О ужас, настоящее цунами! Спасения нет. Приливная волна проскользнула под забором, закружилась водоворотом вокруг ног стоявшей на курганчике Тоги. Коза с интересом наблюдала за неожиданным потопом, спокойно пережевывая жвачку. Вода уже билась о стену дома и плескала под дверь. Ханна взобралась на стол. Сквозь разбитое окно она видела, как волны прилива накатывали одна на другую. Луга вокруг были затоплены, и только шест от забора сиротливо торчал над поверхностью бушующей воды.
        А посреди этого безбрежного коричневого моря качалась плоскодонка Лодочника. В руках у него было ружье. В какое-то мгновение у Ханны мелькнула мысль, что это он все задумал и теперь, подгоняемый нетерпеливым чувством мести, спешит добраться до нее. Лодка приближалась. Лодочник сидел на корме. Она могла уже разглядеть его лицо. Мрачный вид старика ничего хорошего не предвещал. Он вплыл во двор. Лодка поднималась с прибыванием воды и кружилась. Его голова вращалась на шее, как у совы, ни на мгновение не выпуская из виду Ханну. Глаза у него были красные и безумные.
        — Ага, вот вы где!  — рявкнул он.
        Лодку развернуло носом к дому. Лодочник быстро чиркнул спичкой, и в этот момент его унесло за угол.
        Взрыв оглушил Ханну, и ее почти завалило обломками и мусором. Она едва успела прикрыть голову руками. Через какое-то время она открыла глаза и, ошеломленная, смотрела, как поднимается в воздух бледное облако пыли, напитанное щепками и деревянной трухой. Сквозь неровную дыру в стене струился дневной свет. Вместе с ним врывались внутрь языки пламени. Черный дым окутал комнату.
        Лодочник угодил в бак с топливом.
        Едкий дым вывел Ханну из оцепенения. Она должна собрать свои самые ценные пожитки и побыстрее выбираться отсюда. Времени не очень много. А что самое ценное?
        Конечно же не жалкие книжки о птицах. Телескоп сломан. Последний номер «Нэшнл джиогрэфик» она уже выбросила в окно, а предыдущие сожгла Эймей. Остальные книги? Их слишком много. У нее нет карточки «Америкэн экспресс». Нет у нее и ребенка, а кот, кажется, сам сбежал куда-то. Паспорт? Срок его истек много лет назад.
        Будь у нее ребенок, все было бы ясно.
        Оказалось, ничего ценного у них не нажито, разве что органический туалет. Но и он тоже разрушен. Грустный итог бесполезного существования, бессмысленного поглощения всей этой здоровой пищи. Языки пламени уже отплясывали галоп на потолке и скакали по лестнице. Но ведь есть хоть ЧТО-НИБУДЬ, что стоит спасать. Эймей, будь она здесь, кинулась бы как сумасшедшая сгребать барахло. Казалось верхом трусости убежать, не попытавшись спасти хоть что-то.
        Но становилось невыносимо жарко, и Ханна поняла, что спасать НЕЧЕГО.
        Она спрыгнула со стола. Вода доходила уже до колен. А как снаружи? Дверь открывалась с трудом, будто шлюзовые ворота на канале. Вода крутилась водоворотами. Стремительный поток несся мимо дома в сторону пляжа и срывался с крутого берега Ниагарским водопадом. Никаких шансов спастись, отдавшись течению. Она, держась за стену дома, двинулась против течения. Вода доходила до талии и была ужасно холодной. Ног ее кто-то беспрерывно касался, словно тыкался носом. Неужто бобры? Слава Богу, на ней были джинсы. Бедняга Тога, привязанная к забору, судорожно поднимала над водой голову. Увидев ее, коза заблеяла. В этом протяжном блеянии было столько укора!
        — Держись, Тога! Я иду!
        Освободить Тогу было не так-то легко. Веревка, обмотанная вокруг шеи козы, оказалась под водой. Вдобавок Ханна завязала ее морским узлом, который показал ей Фрэнк, уверяя, что он удержит и боевой корабль. В конце концов пришлось нырнуть и отвязывать веревку от забора.
        А что теперь?
        Первым делом перетащить Тогу в безопасное место. И она еще искала, чего бы спасти! Что может быть дороже верной козы? Я ПРОСТО НЕ ИМЕЮ ПРАВА БРОСИТЬ ЕЕ. МЫ ВСЕ В ДОЛГУ ПЕРЕД БЕССЛОВЕСНЫМИ ТВАРЯМИ, КОТОРЫХ ГОСПОДЬ ПОРУЧИЛ НАШЕЙ ОПЕКЕ. О, МЕНЯ УЖЕ МОЖНО ЦИТИРОВАТЬ! Надо двигаться вдоль забора в сторону гравийной дороги, где вода поднимается не так высоко, а потом добраться до пристани и ждать возвращения Фрэнка. Нет ничего проще.
        Все шло хорошо, пока они не ступили на дорогу, где вода доставала до колен, но зато неслась с невероятной скоростью. Ханна споткнулась, потеряла равновесие и ухнула в глубокую яму. Повиснув на веревке, привязанной к Тоге, она безуспешно пыталась нащупать ногами дно. Ее постепенно смывало в сторону ревущего водопада. Веревка крепко обвилась вокруг запястья.
        — Держись, Тога!
        Коза вдавливала копыта в мягкую землю, упираясь изо всех сил. Ханна пыталась подтянуться на веревке, но окостеневшие от холода руки не слушались. На какое-то мгновение обе — женщина и коза — замерли. Они смотрели друг дружке в глаза.
        — Пяться, Тога!  — приказала наконец Ханна.
        Коза шагнула вперед.
        — Наоборот, назад! Ну же, Тога, старушка!
        Неужто в глазах козы мелькнул злорадный огонек? Чушь! Она верный друг.
        И все же…
        Тога покрутила головой, высвободила из-под натянутой веревки челюсти и спокойно принялась жевать свою вечную жвачку.
        — Прекрати, Тога!  — Что же происходит? Казалось, весь животный мир настроен против нее. В глазах козы светился дьявольский ум. В сущности, вся внешность этого существа была сатанинской: заостренные рога, треугольная морда, злобные зеленые глаза. Вода неслась и вращалась, омывая ноги козы, веревка намокала и размочаливалась. Дом превратился в столб дыма, поднимавшегося над деревьями. Вместо затопленных лугов — огромное озеро, перегороженное, как плотиной, насыпной дорогой. Слишком похоже на кошмар, чтобы быть явью.
        Веревка лопнула.
        Когда Ханну уносило потоком, коза, казалось, хохотала вслед.
        Что-то больно ударило ее в бок. Она падала. Не кричать. Задержать дыхание, зажмуриться. Не может же это длиться бесконечно! Падение, падение в полной тьме. Сколько еще? Звон в ушах. Главное — не пытаться дышать.
        И вдруг — неожиданная тишина. Спокойная, размеренно текущая вода. Свет и судорожный глоток воздуха.
        — Помоги-ите!
        Вся поверхность воды была усеяна плывущим, кружащимся в темных струях мусором: смытыми со двора фермы палками, обломками, старыми вещами, пластиковыми бутылками, дырявыми шинами, листьями, ветками, пучками травы. Стянутая намокшей и набухшей одеждой, Ханна с трудом удерживалась на поверхности. Гулкий водопад превратился в слабую струйку воды, сбегавшей с подмытого берега, но ее несло не к пляжу, а вовсе в другую сторону — в открытое море. А, какое это имеет значение! Она перевернулась на спину и какое-то время качалась на воде, размышляя над своей непутевой жизнью. Такой бесславный конец закономерно завершит ее мытарства. ТЕЛО НЕ БЫЛО НАЙДЕНО.
        А если предположить, что тело БЫЛО найдено? Если допустить, что ее вынесет на пляж через несколько дней, почти голую, в растерзанной одежде и безобразно распухшую? Нет, нельзя спокойно умереть, если возможна такая жуткая картина. Я БЫ СКАЗАЛ, ЧТО ТЕЛО ПРОБЫЛО В ВОДЕ ОКОЛО ТРЕХ ДНЕЙ, ШЕФ. НЕПЛОХАЯ ФИГУРКА БЫЛА У ЖЕНЩИНЫ. ХЕ-ХЕ.
        Хватит!
        — Помогите! Помогите!
        Крик о помощи был жалок, но ничего другого не оставалось. Кажется, послышался гул двигателя? Не закричать ли погромче?
        — Послушайте! По-мо-гите!
        — Держитесь, дамочка!
        Над ней возвышался большой моторный катер, набитый крепкими мужчинами в футболках, шортах, бейсбольных кепочках и с банками пива в руках — мужчинами, хором выкрикивающими какие-то команды, кидающими непристойные реплики и весело гогочущими. Именно этого штриха не хватало, чтобы закончить свою жизнь. Почему Фрэнка нет как раз тогда, когда она в нем особенно нуждается?
        — Гляньте, она купается в одежде!
        — Почему вы плаваете одетой, леди?
        Ханну захлестнуло водой, когда лодка, резко накренившись, сделала большой круг и вновь вернулась к ней. Протянулась рука, она вцепилась в крепкую ладонь, и ее втащили на борт. Обессиленная, она упала в чьи-то объятия.
        — Стойте смирно, девушка, не то мы вместе сверзнемся в воду!  — Вдруг ее спаситель удивленно крякнул: — Эй, парни! Это же Ханночка, красотка, о которой я вам рассказывал!
        Этого еще не хватало! Презренный Бигелоу, враг и разрушитель первозданной природы!
        — Хе-хе, Ханночка! Я привез с собой мальчиков, чтобы они полюбовались на ваш крохотный домик. Но что же тут произошло? Как случилось, что вы принимаете водные процедуры в одежде?  — Он удерживал ее на расстоянии вытянутой руки.  — Как чудесно она облепляет вашу фигурку! Ха-ха!
        — Здравствуйте, мистер Бигелоу. Чем могу помочь?
        — Просто пойдите и переоденьтесь. У вас, надеюсь, есть что надеть? А я пока покажу мальчикам ваш небольшой участок. О, как горит! Расчищаете землю?
        — Нет, мистер Бигелоу, сжигаю свой крохотный домик.
        — Ха, ха, как всегда, шутите. Какие водные просторы! Мальчики, надеюсь, это оценят. Любите пиво? Вот возьмите мою банку. Я только что отхлебнул порядочно.

        — Мистер Бигелоу, ПОЧЕМУ вы здесь?
        — Вот тебе на! Я же только что сказал, что прибыл показать мальчикам ваши владения. И уверен, что им понравится все, что они здесь увидят. Просто дождаться не могу. А, совсем забыл, мы подобрали вашего старого хрыча, который уже дрейфовал в открытое море. Пришлось взять его посудину на буксир.
        Из каюты показалось изможденное лицо Лодочника. Он опасливо высунул нос из-за двери, словно крыса из канализационного люка. Это ее окончательно привело в себя.
        — Насколько я понимаю, мистер Бигелоу, вас все еще интересуют мои владения?
        — Безусловно! Безусловно! Дело именно в этом, Ханночка! Ради этого мы и прибыли!
        Ханна посмотрела на Лодочника, отыскала взглядом бредущую в холмы козу, оглядела затопленные луга и высокий столб дыма над ними и, наконец, заметила появившуюся из-за мыса «ЗОЛОТУЮ ЛАНЬ». Она улыбнулась. Все оказывалось просто и легко. Надо было только решиться произнести нужные слова:
        — Давайте-ка поговорим о деньгах, мистер Бигелоу.

        — В истории никогда уже не будет такого, как он,  — сказал Грызун.
        Бобры собрались на обнажившемся дне Великого пруда, чтобы обсудить будущее всего бобриного семейства. Это было историческое, но печальное событие. Грызун задумчивым взглядом окидывал своих собратьев. Эра Аттилы кончилась, но еще не пришла пора говорить об этом впрямую.
        — Мы покинуты!  — трагически сказал он.  — Бобры остались без вожака.
        — …без вожака,  — тоскливо подхватили остальные.
        Грызун еще никогда не видел такой толпы. Как же грустно смотреть на этих простаков, которые пришли отдать ДАНЬ УВАЖЕНИЯ жестокому и несомненно безумному Аттиле. Тело вожака было выставлено для прощания… а точнее, просто придавлено огромным стволом. Время от времени кто-нибудь из бобров жалостливо взглядывал на торчащую из-под бревна лапу — все, что можно было разглядеть,  — и пускал слезу. Отвратительная глупость!
        — Говори, Фройд,  — приказал Грызун.
        — Почему я? Начинай сам, Грызун. Ты же претендуешь на освободившееся место.
        Началось. Тело Аттилы не успело остыть, а Фройд уже пытается внести разброд в умы оставшихся в живых. Вчера еще они были союзниками, а сегодня — соперники. Гнусная и неизбежная черта бобриной породы.
        А ведь не так уж много их осталось, чтобы сейчас ссориться.
        — Вместе мы выстоим!  — выкрикнул Грызун.  — В такие тяжелые времена как раз и проявляется в бобрах все самое лучшее! До меня доходят слухи…  — Подражая Аттиле, он понизил голос, пристально вглядываясь в глаза каждого бобра. Но слишком велика была толпа. Каждому в глаза не заглянешь. На шестой паре глаз по толпе прошел ропот.
        — Договаривай!  — прокричал кто-то.
        — До меня доходят слухи, что в отдаленных болотах появились независимые хатки! До меня доходят слухи о некоторых бобрах, которые возомнили себя маленькими правителями. До меня дошли слухи, что вы верите этим слухам. Мои уши везде.  — Такие слова должны заставить этих олухов поверить, что он обладает божественной силой.  — До меня дошли слухи, что у Северного пруда полным-полно отличных молодых побегов ольхи!
        — Слухи, одни только слухи!  — закричал Фройд,  — Дело говори!
        — Дело в том, что наше бобриное сообщество развалится, если не найдется сильный вожак и не возьмет бразды правления в свои лапы.  — Что ему бояться этих оголтелых обожателей Аттилы? Их в толпе не так уж много, не больше половины. Остальные не так возбуждены. Именно на эту тихую силу вся надежда.  — Мы собрались тут, чтобы почтить память нашего великого мертвого вожака.  — Грызун шагнул вперед и стал рядом с торчащей наружу лапой Аттилы.  — Но время не ждет. Нам нужен живой вожак. Я ваш новый предводитель, великий мастер плотин и запруд. Отныне мы будем действовать по-другому, и, клянусь Резцом Крыши, победа придет. Это так же ясно, как…  — он окинул взглядом притихшую толпу,  — как то, что перед нами лежит тело Аттилы.
        Тут он, кажется, просчитался…
        — Это не Аттила,  — пискнул Дэрр.
        Ропот и сопение послышались в толпе.
        — Но ТЫ же утверждал, что это Аттила!  — грозно насупился Грызун.
        — Я не говорил, что именно этот бобер Аттила. Просто сказал, что Аттила пропал из виду в этом месте. Но, по слухам, Аттилу видели в нижних болотах, где он восстанавливает силы.
        — Слухи, Дэрр, глупые слухи.
        — Это ты, Грызун, кормишь нас слухами.
        — Если это не Аттила, то кто же?  — спросил Фройд.
        — Просто какой-то пришлый из верхних болот. Его принесло сюда, когда смыло тамошнюю плотину. Он умер как герой. Его несло из одного пруда в другой и в третий, пока не прибило сюда, где бедняга и попал под одно из бревен.
        У Грызуна вдруг пропало желание биться за власть. Тень мстительного и грозного Аттилы, который притаился в нижних болотах, готовый неожиданно нанести удар, нависла над ним.
        — Ну, э-ээ…  — пробормотал он, опускаясь на все четыре лапы.  — Ну…
        — Клянусь Резцом Крыши,  — закричал взбодренный своим успехом Дэрр,  — я видел, как только что лапа дернулась! Он жив!  — Толпа шарахнулась от торчащей лапы.  — Кажется, ты, Фройд, желал стать вожаком?  — с напором проговорил Дэрр.
        Фройд не отрывал глаз от лапы.
        — Она неподвижна. Кто бы это ни был, он мертв, и не морочь нам голову, Дэрр. Но в одном ты прав, я должен стать вожаком. Грызун только что показал, как он слаб, и не ему вести бобров в новое завтра!  — Теперь пришел черед Фройда вставать на задние лапы.  — Бобры, я поведу вас в славное будущее! Мы восстановим плотину. Мы построим новые хатки. Мы объединим все малые бобриные семьи в единое сообщество. Бобер за бобра!
        — Бобер за бобра!  — эхом отозвалась толпа.
        Оглушительное шлепанье плоских хвостов по илистому дну пруда вдруг прекратилось, когда поднялся на задние лапы Дэрр.
        — Есть и другая, спокойная жизнь,  — негромко произнес Дэрр.  — Мы можем обитать на Мельничном пруду, где плотина крепка, а уровень воды никогда не падает, где бобры защищены от всех невзгод и треволнений, где можно в безопасности плодиться и растить детей, где всегда есть время погреться на солнышке. И все это будет у вас, если выберете меня.
        — Тебя?  — изумился Фройд.
        — Да, меня.
        — Не мели чепуху, Дэрр. Ты же родился глупцом и всегда им оставался. Это всем известно.
        — У меня просто позднее развитие. Не стоит кипятиться, Фройд. Ты ведь тоже когда-то поддерживал нашу работу на Мельничном пруду. Даже утверждал, что там можно вывести породу сверхбобров. Вот и пришло этому время.  — Голос Дэрра возвысился до звенящего крика.  — Бобры, за мной к Мельничному пруду! Там кончатся все наши невзгоды. Кто согласен со мной, поднимите лапы!
        Бобры из шайки Аттилы, прочно стоявшие на всех четырех лапах, недоуменно переглянулись. Нет, Дэрр определенно глупец. Предлагать такую чушь! И вдруг остальные бобры один за другим стали подниматься на задние лапы.
        — Значит, будет по-моему,  — тоном победителя произнес Дэрр.
        — Я знаю этих бобров!  — вскричал Фройд.  — Это никчемные бобры с Мельничного пруда. Они не имеют права голосовать. Их мозги слишком размягчены спокойной жизнью, чтобы они хоть что-то понимали, эти отшельники!
        Дэрр хищно улыбнулся, показав острые резцы:
        — Ответьте ему, бобры!
        — Мы не отшельники,  — загудели бобры,  — все понимаем и знаем, чего хотим.
        — А наша история? Прервется?  — закричал Грызун.  — Вы забыли о Прутиках!
        — Все Прутики унесло потоком,  — спокойно ответил Дэрр,  — и это только на пользу. Они считали наши смерти, а мы хотим жить. Все изменилось, Грызун. Деревья не убивают бобров Мельничного пруда. Нам не о чем беспокоиться. Вот почему бобры, которых вы видите перед собой, уже совсем другие.
        Фройд сделал последнюю отчаянную попытку.
        — Настоящие бобры,  — медленно начал он,  — валят деревья, подчиняясь инстинкту, пусть даже не надо строить запруду. Вот что делает бобра бобром, хоть мы часто и забываем об этом. Представь себе, Дэрр, как вонзаются в упругую сердцевину дерева острые резцы. Летят смолистые щепки, сладко ноют десны, скрипит, трещит, раскачивается дерево… Вспомни, Дэрр, вспомни.
        Дэрр спокойно глядел на возбужденного Фройда.
        — Нас это уже давно не волнует.
        — Тогда вы больше не бобры!
        — А кто же мы?
        — Бобры только внешне. Вот настоящие бобры!  — Фройд махнул лапой в сторону сбившихся в кучку выкормышей Аттилы.
        Но уже не было прежней, крепко сколоченной шайки. Слова Фройда породили в их душах сладостное предвкушение привычной бобриной работы, и их пасти наполнились слюной. Поскрипывая зубами, они буквально расползались в стороны.
        Держался пока лишь Грызун, тоже истекающий слюной, но не стронувшийся с места. Дэрр со своими приспешниками удалялся по высохшему дну Великого пруда. Они направлялись в свою землю обетованную, где неколебимая Мельничная плотина дарует им спокойствие и уверенность. Разрозненные бобры Аттилы, опустив головы и стыдливо пряча глаза, выползали из кустов и плелись следом за ними. Грызун оттащил в сторону Фройда.
        — Не обращай внимания. Аттила доберется до Дэрра, дай ему только вновь набраться сил.  — Грызун вздрогнул, будто и впрямь ему явился грозный вожак.  — Они заплатят за все, когда Аттила вернется.
        Фройд глянул на Грызуна, хотел что-то сказать, но осекся. Безотчетный страх всегда живет в душе бобра, и не ему, Фройду, успокаивать Грызуна, гасить его болезненные фантазии.

        — Это был верный шаг,  — сказал Фрэнк.  — Теперь вы станете богатой женщиной и сможете делать все, что пожелаете. Отправитесь куда захотите.
        Ханна обернулась, чтобы бросить последний взгляд на ферму, но увидела только затопленные луга, колеблющийся столб дыма и предательницу козу, бредущую в холмы. Боже правый, как это оказалось легко! Кроме всего прочего, она сделала свой маленький вклад в расцвет свободного капиталистического мира, давая возможность измученным трудами бизнесменам подзарядить свои батареи. Забавно, как быстро меняются взгляды. Теперь ей было все равно, как и кто использует ее владения. Она этого уже не увидит. Она продала свои принципы за золото и изумленно убеждалась, что день от этого не померк.
        — Гляньте туда, миссис Пигго!  — заорал Нед.  — Не Сабрина ли там?
        Это был он. Поглощенная последними переживаниями, она совсем забыла о своем верном друге. Бедняга лежал на бревне, медленно покачивающемся среди плывущего мусора.
        — Притормозите, Фрэнк. Я подхвачу его.
        Бревно проплывало мимо. Она наклонилась. Казалось, коту было на все наплевать. Он равнодушно позволил вытащить себя из воды и мирно посапывал на руках у Ханны. Еще через некоторое время, не выказав ни малейшего признака благодарности и независимо задрав хвост, он отправился в угол палубы, лег и принялся умываться.
        — А вы, Фрэнк?  — Ханна улыбнулась капитану.  — Долго еще собираетесь оставаться на «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ»?
        Он удивленно поднял брови:
        — Надеюсь, всегда. Я люблю море. Это не просто работа, а способ жизни для меня… и Неда.
        — Только не для меня,  — встрепенулся Нед.  — Мы расстанемся, как только доберемся до Виктории.
        — Неблагодарный мальчишка! Вот, Ханна, вы все делаете для них, а они преспокойно уходят и даже не оглянутся. Не понимаю, Нед, что тебя не устраивает.
        — Постарайся понять меня, Фрэнк. Не сидеть же мне на этом судне всю жизнь! Годы идут, и я не молодею. Да и потом, здесь все идет кувырком. Особенно с того дня, как сожрали Оруэлла.
        — И какую же работу ты надеешься получить?
        — Буду водить грузовик, развозить разные товары. У меня талант к такому делу. К тому же это надежная работа, да и с Дирдрейд надо считаться. Наступает время подумать о том, как обустроить свою жизнь, завести семью.
        — Ты обрюхатил девушку, грязный поросенок? Вот несчастье! Я дал слово твоему отцу оберегать тебя от всяких несчастий. Что прикажете делать с этим оболтусом? Как только встанем на якорь, немедленно звони ее родителям и постарайся все уладить. Может, лучше аборт сделать?
        — Что это ты разбушевался, Фрэнк? У меня еще есть голова на плечах.
        — Ветер у тебя в голове! Твоя Дороти католичка?
        — Дирдрейд. Никогда ее об этом не спрашивал. Меня даже не интересует, кто я. Да и какая разница?
        — Твое невежество, Нед, меня убивает. Что же…
        Ему пришлось отвлечься: «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ» чуть не налетела на риф Бротчи около входа в гавань Виктории.
        — Нед!  — гаркнула Ханна, перебивая неиссякаемый поток брани Фрэнка.  — Так Дирдрейд беременна или нет?
        — Насколько я знаю, нет. Но на этом судне никому не доверяют, вот что я вам скажу. А когда человеку не верят, он начинает сомневаться в самом себе. Люди, на которых я собираюсь работать, мне верят. Они доверили мне фургон на пробный пробег. И все было в порядке. Во всяком случае, ничего ужасного не произошло. На таких людей приятно работать.
        Фрэнк крутанул штурвал, и «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ» проскользнула мимо рифа.
        — Мой тебе совет, Нед, следи за собой.
        Нед выскочил из рубки, хлопнув дверью. Ханна покачала головой.
        — Вы были несправедливы к нему, Фрэнк.
        — Знаю. Но я и представить себе не мог, что он меня бросит. Меня это ошарашило. Не знаю, что и делать теперь. Самому мне с судном не управиться. Придется искать работника в доке. Но ведь никогда не знаешь, что за человек попадется. Не со всяким можно ужиться на корабле.
        — Кажется, Эймей все еще здесь? Она вам как раз подойдет.
        — Эймей? Побойтесь Бога, Ханна! Эймей — сумасбродка. А это заразно, особенно когда оказываешься бок о бок на борту. Она заставит меня запускать воздушных змеев. Эймей? Нет уж, спасибо!
        — Но в принципе вы ничего не имеете против присутствия на судне женщины?
        Он смущенно крякнул. Сквозь иллюминатор она видела Неда, который, кажется, жаловался Сабрине на несправедливость жизни. Впереди замаячил Рыбачий причал. Наконец Фрэнк заговорил:
        — На корабле никуда не денешься друг от друга. Женщина может стеснять, если только…
        Ну, ну! Сердце ее колотилось, как дизель в теле корабля.
        — Некоторые женщины могли бы и подойти.
        — Вы знаете такую женщину, Фрэнк?
        — Э, ну… А, черт!  — Он рывком распахнул дверь и высунулся наружу.  — Нед, быстро! Канаты!
        И момент был упущен. Так-то вот.

        Глава тринадцатая

        — Ты продала ферму? И это после того, как мы вложили в нее столько сил? Ханна, я просто поражаюсь тебе! Там стало все так чистенько и аккуратно, да ты и сама выглядела намного лучше.
        — Видишь ли, Эймей, после твоей боевой эпопеи дом был почти разрушен. Остатки сжег сумасшедший, ужасный Лодочник.  — Эймей всегда видела только то, что хотела видеть. Можно было подумать, что она во власти галлюцинаций. Ханна подошла к окну. Из окон дома «Вид на океан» открывался свободный обзор гавани и Рыбачий причал был как на ладони. Квартира Эймей располагалась на третьем этаже. Там, внизу, стоял чудесный корабль под названием «ЗОЛОТАЯ ЛАНЬ», а на палубе, отдирая старую краску, возился обнаженный по пояс Фрэнк. Без рубашки он выглядел прекрасно.
        — Ладно, это твое дело. А как же твои животные?
        — Кур прикончил Лодочник, коза сбрендила, а Сабрина у Фрэнка.
        — МИЛЫЙ Фрэнк. Мы стали такими близкими друзьями.  — Эймей тоже выглянула из окна. Неужели это улыбка любви? Будь она проклята, эта женщина,  — Хорошо, Ханна, как я и обещала, ты можешь остановиться у меня на день или два, пока не осмотришься и не придешь в норму.
        — Я УЖЕ в норме, Эймей.
        — И прекрасно… Попьем кофейку, а? Почему это Нед тащит с корабля большой чемодан?
        — Он говорил, что собирается найти работу в городе.
        — И Фрэнк останется один? Какой ужас! Он же не сможет в одиночку справиться с таким большим кораблем! О бедняга! Интересно, не могу ли я чем-нибудь помочь?
        Фрэнк говорил, что ему не нравится Эймей, но разве можно доверять мужчинам? Чарльз всегда успокаивал ее именно такими словами. Хотя обычно действительно говорил правду. Его жизнь и не стоила…
        Она обвела взглядом квартиру. Очень характерно для Эймей. На ковре с рисунком ламы висит мандолина. Звенящие от каждого дуновения колокольчики. Целое стадо маленьких серебристых китов, подвешенных на ниточках. Книги по популярной психологии и мистике. Карлос Кастанеда и прочая дребедень, и тут же пластинки классической музыки. А, пусть, она в конце концов здесь всего на несколько дней, пока не найдет подходящий дом. Дом?
        Она не имела представления, где хочет поселиться. Она вообще не знала, что делать с собственной жизнью. Эта неопределенность и свобода выбора должны бы радовать после стольких лет борьбы и лишений на острове. Тогда откуда этот неясный, непреодолимый страх?
        Эймей совала ей под нос старое фото:
        — Взгляни. Команда Кубка Мак-Виртера. Помнишь?
        Воспоминания, воспоминания… Все возвращалось на круги своя. Нет, неспроста Эймей была сущим наказанием на острове Гарсия, точно так же она вела себя и прежде, в Высшей школе. Вот она здесь, на фото,  — малорослая, коренастая, в самом центре первого ряда. После разгрома и проигрыша Кубка именно Эймей поручили объяснить всей школе, что поражение — пустяки, важно взять реванш в следующих играх. Вместо этого Эймей ошельмовала команду, довела некоторых девочек до слез, а затем обрушила свое раздражение на зрителей. Я СПРАШИВАЮ ВАС, КАКАЯ ОТ ВАС ПОДДЕРЖКА БЫЛА? НИКАКОЙ. ВЫ СТОЯЛИ ВОКРУГ И БЕСПЕЧНО ЩЕБЕТАЛИ, БУДТО ПТИЧЬЯ СТАЙКА, ПОКА Я, НАДРЫВАЯСЬ, ЗАЩИЩАЛА ЧЕСТЬ ШКОЛЫ.
        — А это ты. В заднем ряду,  — сказала Эймей.
        — Нет. Это Карен Уилшоу.
        — Да?  — Она с удивлением уставилась на фото.  — Карен Уилшоу? Я всегда думала, что это ты. Постой, кто же тогда держал в своей комнате кролика?
        — Карен Уилшоу.
        — Ладно…  — Эймей смущенно поглядела на Ханну.  — А ты-то что делала?
        — Ничего запоминающегося.  — Вот в чем ее беда. Ханна не была личностью. Неудивительно, что сейчас она в растерянности. Ведь на острове Гарсия осталось последнее из того, что можно было бы считать личным. Теперь даже Эймей колеблется, не узнавая ее. Но один раз Ханна все же заняла второе место в шахматном турнире!
        Однако Эймей уже потеряла интерес к воспоминаниям.
        — Э, к черту все это. У меня, кажется, кончился кофе.
        — Я сбегаю в магазин и куплю.
        — Только не бери растворимый. Терпеть не могу растворимый. Его вкус возвращает меня в гадкие времена детства. Возьми в зернах, половину «Колумбийского» и половину «Явайского мокко». Я сама смелю.
        Все стало на свои места. Ханна выскочила на улицу и вдруг обнаружила, что идет в сторону «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ». Фрэнк отложил инструменты и, вероятно, размышлял, не хлебнуть ли пивка. Она ускорила шаги: нельзя позволять мужчине пить в одиночестве. К борту корабля подошел какой-то прохожий и заговорил с Фрэнком, усиленно жестикулируя. Иностранец, пытающийся объяснить, чего он хочет. Он вовсю размахивал длинным черным футляром. Наверное, музыкант из немецкого оркестра, гастролирующего по северо-западному побережью Тихого океана.
        Ответ Фрэнка, казалось, удовлетворил его. Он повернулся и быстро зашагал прочь. Ханна остановилась, неожиданно смутившись.
        — Кто это был, Фрэнк?
        Он, казалось, обрадовался ей. А почему бы и нет?
        — Какой-то парень ищет дом «Вид на океан».
        — Немецкий музыкант, заблудившийся в незнакомом городе?
        — Может быть. Он выглядел встревоженным.
        — Ждет не дождется полуночных разговоров о Вагнере с такими же, как он, полоумными.  — Она смотрела вслед немцу, шагавшему вверх по улице на длинных ногах.  — В футляре наверняка самое для него дорогое, нечто вроде кларнета. И он с ним никогда не расстается.
        — Только в одном вы ошиблись: он говорил безо всякого акцента. Мне показалось, что этот музыкантишка давний приятель Эймей.
        — Тогда ему не надо было бы спрашивать, где она живет.
        — Надо, если она часто меняет адреса. А она мне говорила, что делает это постоянно. Она называла себя прирожденной бродягой. Признаюсь, Ханна, я немного струхнул, когда она сказала, что хочет плавать со мной на корабле. И чего ей не сидится на месте?
        — По-моему, она все время убегает от Теда.
        — Теда? А, того парня, который вступил в стрелковый клуб,  — хохотнул Фрэнк.
        Ханна похолодела:
        — Хотела бы я знать, что было в футляре, который нес тот предполагаемый немец.
        — Ханна! Не может быть!
        — Господи!  — прошептала Ханна.  — ЭТО БЫЛ ТЕД!
        — Что же делать?  — Фрэнк был человеком действия.
        — Не знаю.  — БАНДИТ УБИЛ СВОЮ БЫВШУЮ ЖЕНУ. СОБСТВЕННОРУЧНО.  — Но ЧТО-ТО делать надо.  — Тем временем тот, кого они принимали за Теда, вглядевшись в окна квартиры, скрылся за парадной дверью.  — Надо бежать туда и разоружить его прежде, чем он сотворит это.
        — Вы правы.
        — У вас есть ружье?
        — Но зачем мне ружье?
        Песочная струйка времени катастрофически таяла. В любую секунду до них может донестись гром выстрела из дома «Вид на океан».
        — Но хоть что-нибудь убойное есть?
        Он призадумался.
        — Я сегодня купил крысиного яду. Теперь, когда умер Уилбур, мне придется самому принимать меры.
        — Не смешите меня, Фрэнк!  — В нем появилась какая-то нерешительность, которой раньше она не замечала. А Нед еще утверждал, что в море Фрэнк стремителен, как молния.
        Он, кажется, обиделся.
        — Это вовсе не смешно. Нельзя врываться в дом, пытаясь схватить вооруженного человека. Профессионалы так не поступают. Может быть, кому-то раз в жизни и такое удается,  — добавил он,  — но ТАКИХ профессионалов раз, два — и обчелся. Появились новые приемы борьбы с бандитами. Вы их разговариваете, потом заговариваете. Пытаетесь влезть им в душу, понять, чем они дышат. И все в уважительной манере, дружеским тоном. Стараетесь перевести случившееся в разряд обычных недоразумений. Предлагаете ему чашечку кофе. И тут-то подсыпаете крысиного яду.
        — Блестяще, Фрэнк!  — Все-таки она его недооценивала. Этот мужчина глубокий мыслитель.
        Она хотела подобраться к дому незаметно и неожиданно ворваться в квартиру. Но Фрэнк объяснил, что это неверный прием.
        — Нельзя его пугать внезапным появлением, как медведя гризли. Дадим знать о нашем приближении.  — Поэтому они топали по лестнице, как целая футбольная команда, громко обсуждая при этом предстоящий урожай.
        Тед, если это был Тед, стоял посреди комнаты, держа в руках футляр с кларнетом, если это и впрямь был кларнет, и рассеянно озирался вокруг. Он, кажется, не очень обрадовался их появлению.
        — Кто такие?  — грубо спросил он.
        Ханна выступила вперед, протягивая ему руку.
        — Я Ханна Пигго, гостья Эймей. Хозяйка вышла на минутку, думаю, скоро будет.  — Правильную ли тактику она применила? И действительно, куда подевалась Эймей? Дверь спальни была плотно прикрыта и даже казалась запертой. Эймей наверняка прячется там, рыдая от страха. Почему-то это соображение успокоило Ханну.  — Садитесь. Не хотите ли послушать музыку?
        — Наслушался. Всякой музыки.
        — Верю, верю. Но, знаете ли, иной дирижер или виолончелист так…
        — Где Эймей?
        — Отправилась в супермаркет. Вряд ли вам стоит ее дожидаться. Она ушла надолго. Обычно она читает этикетку на каждой банке. Очень, знаете ли, привередлива по части всяческих консервантов и калорий.
        — А что делает здесь этот морячок?  — Тед наконец заметил Фрэнка, который остановился в дверном проеме.
        Фрэнк улыбался широко и дружески.
        — Я Фрэнк Дрейк, друг Эймей.  — Ханна напряглась, но он добавил: — Скорее случайный знакомый. Никаких близких отношений, не подумайте чего плохого.
        — А зачем крысиный яд?
        — А, это.  — Фрэнк глянул на жестянку в своей руке, будто видел ее впервые.  — Для Эймей.
        — За такое дело стоит выпить!
        — Кстати о питье,  — быстро вмешалась Ханна.  — Не желаете ли чашечку кофе, мистер… э-эээ… Тед Винчестер.
        Это на самом деле был он!
        Фрэнк опомнился первым.
        — Какое же дело привело вас сюда, Тед?  — Фрэнк действительно ловко вел беседу.
        Тед буквально взревел:
        — Нет у меня вообще никакого дела! И все благодаря Эймей! Она прикарманивала каждый цент.
        Ханна наполнила чайник и поставила его на огонь. Все шло как надо. Фрэнк был прав: даже самый отъявленный убийца вряд ли смог бы открыть стрельбу в разгар дружеской беседы. А голос Теда все набирал высоту по мере того, как он перечислял перипетии развода с Эймей. Зато успокаивало, что, жестикулируя, он положил футляр на стол.
        Фрэнк осторожно переместился по комнате, поставил жестянку с крысиным ядом на кухонную стойку и стал так, чтобы в любой момент суметь дотянуться до футляра. А, черт! Она совсем забыла, что у Эймей нет кофе. Что еще можно нашарить в буфете?
        — Может, вы хотите травяного чаю, Тед?
        Кажется, чай ему не по вкусу.
        — Вот-вот, именно эту гадость пьет Эймей. Благодарю, я слишком хорошо отношусь к своему желудку.  — Его враждебность перекинулась от чая на Ханну. Он холодно ее разглядывал.  — Интересно, что это за дамочка такая собралась пожить у Эймей? Потеряли себя и желаете обрести вновь? Или что-нибудь в этом роде?
        — Мне… мне ничего не надо обретать.
        — По теории Эймей всем надо, иначе они пытаются выразить себя в агрессивных действиях. А я чувствую, что уже требуется выразить себя…  — Он схватил стоявший на буфете графин, запустил его в стену и со злорадством смотрел, как осыпаются на пол осколки и стекают струйки красного вина.  — Действительно наступило облегчение. Эймей все-таки была права. А теперь вы попробуйте что-нибудь кинуть. Будьте как дома.
        — Хорошо, Тед. Я тут видела банку со спаржевым супом. Не желаете ли тарелочку супу?
        — А вы, Фрэд? Ну не стесняйтесь!  — подбодрил Тед капитана.
        — Спасибо. Мне не до супа.
        — Я предлагаю вам что-нибудь швырнуть и снять напряжение.
        Пожав плечами, Фрэнк хлопнул об пол поднос с рюмками. Одна из них не разбилась, и он раздавил ее каблуком.
        Это было ужасно. Неужели невозможно снять с Теда возбуждение, подняв его аппетит? И чем он займется после того, как все в квартире будет разбито? ПРИВЫЧНЫМ ДВИЖЕНИЕМ ОН ОТКИНУЛ ЗАЩЕЛКИ НА ФУТЛЯРЕ И ВЫХВАТИЛ ЖУТКУЮ АВТОМАТИЧЕСКУЮ ВИНТОВКУ. В ЕГО ГЛАЗАХ НЕ БЫЛО НИ КАПЛИ ЖАЛОСТИ. В какую страшную переделку они попали!
        Тед разразился хохотом и поднял над головой огромную красную керамическую пепельницу, выкрикивая непонятные слова: ГОСТИНИЦА ЛИИВАРД! ЛИИВАРД! ЛИИВАРД! И с этими словами он запустил ею в зеркало.
        — Еще одна страница истории! Отлично помню, как Эймей уезжала с гостиничной стоянки!
        — Как насчет бутерброда с арахисовым маслом, Тед?
        Но он уже приглядывался к большой картине в деревянной раме. На ней была изображена девица, лежащая на траве в странной позе и созерцающая не менее странное сооружение. Эймей, должно быть, потратила немало времени и сил, соображая, какие мысли крутятся в головке этой нарисованной девицы. И пока Тед старательно крушил картину о спинку стула, Ханна вдруг поняла, что, уничтожая еще одну связь с прошлым, он старается и для Эймей.
        — Знаете, как это называется? Катарсис!  — выкрикивал Тед, набивая книгами посудомоечную машину,  — Вот какого слова я никак не мог найти. Эймей всегда ловко управлялась со словами. Еще бы, она просто глотала все эти книги. Ка-тар-сис!  — Он нажал кнопку, и машина принялась жевать и перемалывать свою добычу.
        — Лечебное слово,  — сказал Фрэнк, поглаживая рукой футляр.
        — Поосторожнее с этой штукой,  — резко проговорил Тед. Он вытянул футляр из-под руки Фрэнка, отнес его в другой конец комнаты и поставил у двери. Потом принялся складывать пожитки Эймей в кучу. Посреди комнаты росла гора картин, ковров, подушек. Казалось, он собирает материал для костра. Наконец он вытащил из буфета бутылку виски и сел на пол, поставив на колени футляр с кларнетом.
        — Плесните и себе выпить,  — сказал он.
        Ханна потянулась за красным вином, произведенным, естественно, на лучшей калифорнийской винокурне. Эймей наверняка объездила эти места строго по путеводителю, беседуя с людьми, конечно же НАСТОЯЩИМИ людьми, такими, как, например, нелегальные эмигранты. ТЕБЕ НАДО, ХАННА, ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ БЫВАТЬ СРЕДИ НАСТОЯЩИХ ЛЮДЕЙ. Я ИМЕЮ В ВИДУ НЕ МОШЕННИКОВ ИЗ ВИКТОРИИ, А ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НАСТОЯЩИХ ЛЮДЕЙ. ТЫ ВЕДЬ МЕНЯ ПОНИМАЕШЬ?
        Тед улыбнулся ей.
        — Я чувствую себя просветленным и очищенным,  — счастливо произнес он.  — Вот они, пластинки. Боже правый, как я ненавидел эту музыку Эймей! Никакого ритма, визгливые голоса, непонятные иностранные словечки. У вас найдутся спички?
        Фрэнк покачал головой:
        — Знаете, Тед, что я думаю? По-моему, поджигать всю эту гору вещей слишком опасно. Мы можем устроить пожар, весь дом сгорит от малейшего дуновения ветра. А здесь, кажется, полно старых людей.
        — А на что тазы с водой?
        — Но тогда,  — вмешалась Ханна,  — мы убьем стариков токсическими выбросами. Они просто задохнутся. Мой покойный муж Чарльз никогда ничего не сжигал. Он выбрасывал мусор в яму с компостом. Жестянки плющил молотком, а бутылки и банки обрезал и превращал в пивные кружки. Все остальное непременно отправлялось в компостную яму. Он утверждал, что так сохраняется природное равновесие, а кроме того, получается отличное удобрение и не нарушается озоновый слой в атмосфере.
        — И все растет намного лучше, верно?
        — Этого никто не знает, потому что коза мгновенно съедала все отходы: кухонный мусор, газеты, старую одежду, даже обрывки изоляционной ленты. Чарльз не расстраивался, он успокаивал себя тем, что коза только ускоряет процесс переработки. Наконец-то, говаривал он, коза оправдывает все затраты.
        — Жаль, что у нас нет сейчас здесь козы.  — Тед мрачно поглядывал на кучу барахла.
        Вино сначала мягко растекалось по всему телу, но потом неожиданно возымело обратное действие: отрезвило Ханну. О чем они тут думают, видя, как рушится любовно обустроенное жилище Эймей? Такое могут вытворять только вандалы в кожаных куртках. А сама Эймей тем временем прячется в спальне, слышит каждое слово и накапливает в себе то, что потом выплеснет на нее, Ханну. Это будет оружием похлеще, чем Кубок Мак-Виртера.
        — А что там?  — Тед кивнул в сторону закрытой двери спальни. Катарсис рассасывался. Он снова зловеще поигрывал спичками и косился на футляр.
        — Там ничего нет.
        — Но ЧТО-ТО есть!  — Щека у него задергалась от тика. Дурной знак.  — У вас хитрый вид. Будто вы от меня что-то скрываете,  — Он встал, подошел к двери и подергал ручку,  — Дверь закрыта изнутри на защелку. Это мне кое о чем говорит.
        — Наверное, просто ее перекосило. Дом очень старый.
        — Это спальня Эймей. Она там прячется!  — Он попятился, собираясь таранить дверь плечом.  — Даю тебе последний шанс, Эймей! Открывай дверь!  — взревел он.
        — Отвяжись, Тед!  — донесся изнутри спальни испуганный визг.
        Тед обернулся и впился глазами в Ханну:
        — Вы толковали что-то насчет чтения этикеток в супермаркете? Наглая ложь!
        — Это… это было в наших общих интересах.
        — А я-то вам верил.  — Он опять нацелился на дверь, прерывисто дыша и все больше и больше распаляясь.
        Футляр с кларнетом валялся на полу. Ханна старалась не смотреть, как Фрэнк осторожно встал и как он медленно двинулся к футляру.
        — Ну, берегись!  — Тед бросился на дверь. Стены сотряслись.  — О-ой!  — застонал он, отскакивая назад и потирая плечо. В поисках сочувствия он поглядел на Фрэнка, который как раз открывал футляр,  — Поосторожнее с этой вещью!  — крикнул Тед.
        — Стойте где стоите!  — Фрэнк выхватил кларнет и наставил его на Теда.
        У Теда отвалилась челюсть. Затем губы растянулись в усмешку.
        — Не думаете же вы, что я таскаю с собой заряженный кларнет?
        Дверь спальни распахнулась, и на пороге возникла Эймей, бледная, но решительная. Она мгновенно оценила весь ужас разорения.
        — Ты ответишь за это, ублюдок!
        — Кажется, я вывихнул плечо.
        — Мало тебе.  — Она выхватила у Фрэнка кларнет,  — Я добавлю.  — Эймей занесла его над столом.
        — Не делай этого, Эймей!
        Она с силой шмякнула инструментом по столу. Кларнет переломился надвое, и обе половинки скреплялись только искореженной металлической трубкой. Она швырнула обломки на пол и принялась топтать их, раскидывая ногами по полу.
        — Как же давно я хотела сделать это,  — удовлетворенно произнесла она.  — Вы и вообразить себе не можете, что значит жить с человеком-оркестром.  — Ей попалась на глаза бутылка виски, она схватила ее и стала пить прямо из горлышка.  — Так-то лучше. Гораздо лучше.  — Она оглядела комнату, остановила взгляд на сломанных вещах, потом снова посмотрела на жалкие остатки кларнета и спокойно уставилась на Теда.  — Квиты?
        Он, стеная, держался за плечо.
        — Рассчитались.
        — Зря ходил в ружейный клуб?
        — Никогда не умел попасть в цель. И к тому же не мог узнать, куда ты уехала. Пришлось нанять частного детектива. Он проследил за тобой до того проклятого острова. Ты когда-нибудь имела дело с частным детективом? Мой тебе совет: держись от них подальше. Мне это стоило целого состояния.
        — И все это ради мести?
        — Мести?  — Он обвел взглядом разоренную комнату.  — Сам не знаю, как это получилось. Все вышло под влиянием момента. Ты же знаешь меня. Я просто потерял власть над собой, когда увидел наши прежние вещи, половина из которых МОИ. А вообще я поговорить пришел. Повспоминать наши с тобой времена. Вот так-то.
        Ханне показалось, что глаза у Эймей повлажнели.
        — Ты нанял частного детектива, чтобы только потолковать о прежних временах?
        — Но это были добрые времена, во всяком случае большая их часть.
        — Ты прав.
        После долгой паузы Тед медленно произнес:
        — Ты не могла бы отвезти меня в больницу?
        — Застарелая боль в плече? Да-да, конечно. О прежних временах мы сможем поговорить и по дороге.
        Как только они ушли, Фрэнк пробормотал какие-то невнятные извинения и выскользнул из дома, а Ханна принялась за уборку. На это ушло немало времени. Тога справилась бы куда быстрее. Но теперь коза, свободная и дикая, бродила по холмам, и ветер теребил ее густую, мягкую шерсть. По справедливости эту мерзкую скотину, вероломную Тогу, должна бы сожрать пума.
        Погруженная в свои мысли и в работу, она вздрогнула от неожиданно скрипнувшей двери. Неужто вернулись Эймей и Тед, умиротворенные, рука об руку? Но это оказался Фрэнк. Смущенно улыбаясь, он выпалил:
        — Не откажетесь ли вы поужинать со мной на корабле? Я приготовил карри. По рецепту мамы. Карри был ее коронным блюдом.
        — С удовольствием, Фрэнк.
        — Да? Ну…  — Он вытащил из-за спины подарочную коробку и поставил ее на стол.  — Увидимся в шесть?  — Покраснев, он заторопился наружу. Галантные тонкости были не по его части. Ханна подошла к окну и смотрела, как он почти бежит к «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ», будто спешит укрыться в надежном убежище. Около пристани за ним увязался Сабрина, но догнать капитана не мог. Кот выглядел усталым и, кажется, прихрамывал. Стареет, бедняга.
        Но что же в коробке? Какой-нибудь корсаж, чтобы надеть его к ужину?
        Она разорвала бумагу, откинула коричневую крышку и замерла на секунду, а потом ее захлестнула теплая волна счастья.
        — Ура-а!  — закричала она.
        В коробке лежал колеблющийся от налитой в него воды плотный пластиковый мешок.
        В серебристой воде плавала золотая рыбка с круглыми выпученными глазками. Она немного смахивала на Эймей, но это уже не имело значения. Золотая рыбка — символ!

        Неплохо. Совсем неплохо. Сабрина с высоко поднятым хвостом завоевателя мира важно вышагивал позади капитана, направляясь к «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ». Ха, какая, однако, она была милашка: эта грация движений, эти любовные покусывания. Он может запросто заявиться к ней сегодня вечером. В конце концов, корабельный кот никогда не знает, когда придется уйти в море. Так бери их сразу, как только выдастся момент, и без колебаний оставляй мурлыкающими, разнеженными. ОНА УВИДЕЛА НЕЗДЕШНИЙ БЛЕСК В ЕГО ГЛАЗАХ И ПОНЯЛА, ЧТО ОН МЕЧТАЕТ О ДАЛЬНИХ БЕРЕГАХ. СЕБАСТЬЯН УХОДИТ В МОРЕ С НАЧАЛОМ ПРИЛИВА, И ОНА БУДЕТ ПЕЧАЛИТЬСЯ, С ТРЕПЕТОМ ОЖИДАЯ ЕГО ВОЗВРАЩЕНИЯ.
        Он, конечно, всегда знал, что станет корабельным котом. Хозяйки своей он не видел уже полдня, и вывод напрашивался сам собой: она его бросила. А тут подвернулся Фрэнк. Голова кота была наполнена мыслями о хозяйке и… и «ЗОЛОТОЙ ЛАНИ». Приятная и многообещающая путаница.
        Теперь надо было осваивать новую территорию.
        Он вспрыгнул на борт, вернее, попытался легко и упруго взлететь. Да, эта кошечка здорово высосала его. Он висел между краем пристани и бортом корабля, рискуя плюхнуться в воду. После долгого и унизительного карабкания он наконец оказался на палубе, сел и, чтобы скрыть смущение, принялся умываться. Теперь можно было прогуляться по кораблю. Все это было теперь в его ведении! Морские просторы, уютные каюты, гудящие трюмы. И никаких тебе бобров, енотов, Лодочников и уток. Он корабельный кот, старый морской волк! Дайте ему немного времени, и он сумеет очаровать длинными морскими историями любую хвостатую леди. Теперь он и товарищей будет выбирать по нраву. Он свободный кот, знающий себе цену. Эге-гей!
        — Приветик.
        Черная горбатая тень выскользнула из темной ниши.
        — Привет, Слим.  — Корабельный кот и корабельная крыса должны быть союзниками.
        — Итак… теперь ты станешь заботиться о нас? Будешь открывать шкафчик с печеньем, верно?
        — Думаю, да, Слим. А как дела с размножением? Растет популяция?
        — Сказать по правде, довольно медленно. Уилбура нет. Мы на уменьшенном рационе. Ни единого печеньица. Силы на исходе. Мне приходится управляться самому, если ты понимаешь, о чем речь. Хорошо, что на корабле снова появился кот.
        — Но что же произошло с Уилбуром?
        — Сгорел. Наверное, охотился за самочкой. Сладострастник. Я-то уж забыл, как выглядит самочка.
        — Значит, беременных крыс на борту нет?
        — Одна. Нэри.
        — А сколько самцов?
        — Ни одного. Эх, Сабрина, тяжелые настали времена.
        — Жаль. Но ничего, теперь, Слим, твои мытарства кончились.
        Одним прыжком Сабрина распластал крысу на полу и перекусил ее жилистую шею. Слим конвульсивно дернул лапами и затих. Сабрина поднял голову и издал победный клич.
        Корабельный кот обозревал хозяйским взглядом свои владения.

        Коротко об авторе

        Майк Коуни родился в Англии. Писатель опубликовал сорок коротких новелл и шестнадцать романов, переведенных на восемь языков.
        С 1972 года Майк живет на острове вместе с женой Дафной и несколькими кроликами. Он финансовый директор островной компании и в качестве консультанта работает по договорам с отдельными фирмами. Интересы его обширны: и плавание на кораблях, и путешествие по железной дороге, и строительство домов, и европейская история, и футбол, и мистические истории, и водная аэробика, и вкусная еда, и магия телевизора.
        «Кот по имени Сабрина» и «Морскому льву здесь не место» — два первых романа из жизни Британской Колумбии.
        Кроме того, Майк Коуни является автором написанных с юмором фэнтези из времен короля Артура — «Карлик Клык» и «Король королевского острова». Его роман «Бронтомек» получил в 1976 году премию BSFA за лучший роман. В настоящее время в Европе создается сценарий по его роману «Волна Паллахакси».

        Коротко об иллюстраторе

        Родившийся в Калгари Лес Харпер учился на живописца, но на случай неудачи в живописи изучил и основы искусства гравюры, гравировку по металлу, шелкографию и литографию.
        Он работал в Западной Канаде и как свободный художник, и по договорам и сотрудничал в газетах, переезжая с места на место. Работал Л. Харпер и в типографии и даже был художественным редактором. Как штатный художник Королевской правительственной типографии Британской Колумбии, он написал немало картин для прибывающих в страну высоких сановников и для членов королевской семьи. Кроме того, им проиллюстрировано немало официальных изданий, созданы эскизы памятных медалей, логотипы государственных учреждений и многое другое — в том числе и Устав Догвуда.
        Л. Харпер — директор совета Общины искусств и член Группы XIV. Он является членом Международной группы графиков и действительным членом Сообщества островных иллюстраторов. Лес Харпер был участником многих конкурсов и не раз получал награды. Он активный организатор семинаров молодых художников.
        Недавно Харпер, как иллюстратор детских книжек, оказался одним из трех художников, ставших участниками передвижной выставки Национальной недели книги. У него неиссякаемый интерес и к церковному искусству.
        notes

        Примечания

        1

        Польдеры (polder — голл.)  — осушенные и возделанные участки низменных побережий, защищенные от моря дамбами и плотинами. (Примеч. ред.)

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к