Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Котовщикова Аделаида: " В Большой Семье " - читать онлайн

Сохранить .

        В большой семье Аделаида Александровна Котовщикова

        В издании представлена повесть А. Котовщиковой, действие которой происходит в первое послевоенное время.

        Аделаида Александровна Котовщикова
        В большой семье
        

        Глава первая. Где мой сын?

        Разговор с инспектором

        По Невскому проспекту в направлении от Московского вокзала к Адмиралтейству шел военный. На каждом погоне его офицерской шинели серебрилась одна крупная звездочка. В руке он держал небольшой чемодан желтой кожи.
        Военный шел медленно, с радостным любопытством разглядывая всё вокруг.
        Проходя по Аничкову мосту, через Фонтанку, он остановился и долго смотрел на вздыбленных бронзовых коней: юноши с трудом удерживали их.
        Была осень 1945 года. Недавно выпал ранний снег; на тротуарах он уже растаял, а на металлических гривах коней еще белели легкие хлопья.
        — Вот и кони уже на месте,  — сказал вслух военный и улыбнулся.
        Зажглись фонари на Невском. Сумерки, пронизанные огнями, сразу засинели глубоко и густо. Оживленная толпа прохожих двигалась по панели.
        Навстречу военному шла молодая женщина и вела за руку мальчика лет девяти. Рассказывая о чем-то матери, мальчик звонко засмеялся. Военный посмотрел на веселого мальчика, нахмурился и ускорил шаги…

* * *

        Сотрудники Гороно разошлись час назад. Но в кабинете инспектора по розыску всё еще горела настольная лампа, освещая большой письменный стол и на нем пачку раскрытых конвертов.
        Пожилая женщина с седыми волосами, собранными на затылке в рыхлый узел, сидела за столом. В тишине скрипело перо и на белый лист бумаги ложились ровные строчки.
        Женщина писала и слегка улыбалась.
        «Как удачно окончились поиски маленькой Зои Николаевой!» — подумала она, смотря на письмо родственников девочки.
        Отыскать Зою было нелегко. По так называемой военной картотеке удалось установить, что Зоя Николаева эвакуирована в 1941 году в Омск с Пятым детским домом.
        Из Омска на запрос инспектора ответили, что Николаева есть, но не Зоя, а Елена.
        Ксения Семеновна сличила данные картотеки со сведениями, присланными детским домом. Всё сходилось: фамилия, отчество, возраст, номер дома, в котором девочка жила в Ленинграде. Только имя было другое. Очевидно, это была не та девочка. Одинаковый адрес ничего не значил: в огромном ленинградском доме могли жить несколько семей Николаевых.
        Но куда же девалась Зоя Николаева? Картотека ясно говорит, что она уехала именно с Пятым детским домом.
        Еще и еще раз обращалась Ксения Семеновна в детский дом с просьбой сообщить о всех девочках Николаевых, находившихся там с момента эвакуации. И, наконец, пришел ответ:
        «Николаева Зоя-Елена Федоровна, 1937 года рождения, поступила в наш детский дом 3 сентября 1941 года и в настоящее время воспитывается у нас».
        Ксения Семеновна немедленно сообщила об этом родным девочки, и вот радостное, полное благодарности письмо…
        Как у четырехлетней девочки изменилось имя? Возможно, что она сама называла себя «Ляля», и ее стали считать Еленой. Ксения Семеновна не удивлялась: недаром всю войну она проработала на трудном посту инспектора. Сколько необычайно сложных и, казалось, безнадежных дел удалось ей распутать за эти годы!..
        — Разрешите войти?  — раздался голос у двери.
        Ксения Семеновна подняла голову и нахмурила брови, вглядываясь. Яркий свет лампы заливал только стол в глубине комнаты. У двери было полутемно.
        — Простите за беспокойство, я прямо с вокзала. На всякий случай зашел. Вдруг, думаю, еще застану кого-нибудь.
        Военный с чемоданом в руке шагнул от двери и остановился у стола.
        — Я переписывался с инспектором Вихровой Ксенией Семеновной. Ее можно видеть?
        — Как ваша фамилия?  — спросила женщина.
        — Сахаров.
        — Майор Сахаров?  — воскликнула Ксения Семеновна.  — Садитесь, Иван Антонович. А Ксения Семеновна — это я…  — и протянула пришедшему руку.
        — Вы даже имя мое помните?  — удивился военный.
        — Что же тут удивительного? Ведь мы давно в переписке,  — отозвалась Ксения Семеновна.
        Майор поставил на пол чемодан, снял фуражку и провел рукой по седеющему ежику волос. Потом расстегнул шинель и сел на стул. Лампа осветила чисто выбритое лицо с высоким лбом и добрыми, мягкими губами. Небольшие серые глаза, живые и умные, смотрели прямо и внимательно.

        — В отпуск приехали?  — ласково спросила Ксения Семеновна.
        — Да, недели две могу здесь пробыть…
        Ксения Семеновна покосилась на грудь майора и произнесла с уважением.
        — Наград у вас сколько! Наверно, где только ни воевали…
        — В пяти странах побывал,  — просто сказал майор и, сдерживая волнение, тихо спросил:
        — Ксения Семеновна, узнали что-нибудь?
        — Голубчик,  — доброе морщинистое лицо женщины стало взволнованным и виноватым,  — ведь я вам писала обо всем не так давно. Получили? Знаю, что получили, потому что ответили.
        Сахаров еще ниже опустил голову.
        — Давайте еще раз представим, какими данными мы располагаем.  — Из ящика стола Ксения Семеновна достала папку и раскрыла ее.  — Ваш сын Алексей Сахаров, 1930 года рождения, был эвакуирован на «Большую землю» в апреле 1942 года с детским домом номер 14, Петроградского района. Так. В детский дом он поступил из больницы имени Эрисмана 15 января того же 1942 года…
        Почти детское выражение внимания не сходило с лица майора. Всё, что говорила Ксения Семеновна, он уже знал. Но деловой тон инспектора вселял в него надежду.
        — В апреле сорок второго года Четырнадцатый детский дом был эвакуирован…  — задумчиво повторила Ксения Семеновна и, помолчав, продолжала: — Когда эшелон стоял в Вологде, немцы стали бомбить станцию. Детей выводили и выносили из вагонов в укрытие, в лес.
        — Жертвы среди детей были?  — тихо спросил майор.
        — Только две девочки. Одна из них, тяжело раненная, была сразу же направлена в госпиталь, другую убило осколком.  — Ксения Семеновна вздохнула и снова помолчала.  — После налета была, разумеется, произведена тщательная проверка: все ли дети вернулись в поезд. И тут обнаружили, что нет трех мальчиков. Потом один пришел перед отправкой поезда. Другой позднее попал в приемник на станции. Наверно, бродил по путям и его подобрали. Этот мальчуган был отправлен дальше с другим эшелоном…
        — Как об этом узнали?  — перебил майор.
        — Детский дом запрашивал о мальчиках, которые отстали в Вологде.  — Ксения Семеновна строго взглянула на собеседника.  — Ведь воспитатели за ребенка отвечают.
        — Я понимаю, понимаю,  — смущенно пробормотал майор.
        — А третий мальчик,  — сказала Ксения Семеновна,  — не был найден. Я запрашивала детский приемник Вологды, бюро госпитализации. Недавно я вторично запрашивала ЦСБП.
        — Это что за ЦСБП?
        — Центральное статистическое бюро о перемещенных лицах отдела Красного креста и красного полумесяца.
        Глаза майора рассеянно смотрели куда-то в сторону.
        — Когда я видел его в последний раз,  — сказал он негромко,  — это был совсем маленький мальчик. Ему было десять лет, но на вид ему давали восемь-девять. Такой светлый, светлый хохолок стоял у него на затылке… А нельзя запросить все детские дома Советского Союза?  — быстро спросил Сахаров.
        — В детском доме его нет,  — решительно заявила Ксения Семеновна.
        — Как… нет?  — растерянно спросил майор.  — Почему вы в этом так уверены?
        — Мальчик тридцатого года рождения. Ему пятнадцать лет. А в детских домах воспитывают до четырнадцати.
        — Да, да, правда… Но где же, как же искать?  — с горечью спросил Сахаров.
        — Советский Союз велик, поищем и… найдем!..  — ответила женщина.
        «Он даже не допускает мысли, что сын его погиб»,  — с теплым сочувствием подумала Ксения Семеновна, и ей стало жаль сидящего перед ней человека. «Вот бедняга. Жена погибла в блокаду, а сын… может быть, и его давно нет на свете».
        Как бы отвечая на ее мысли, Сахаров сказал с большой твердостью:
        — Если только мой сын жив, я его найду! Всю жизнь буду искать, а найду!
        — Желаю вам удачи, майор Сахаров,  — от души сказала Ксения Семеновна.  — И я буду продолжать розыски и, если только нападу на след, тотчас же вас извещу.  — Она крепко пожала руку майора.

        По следам сына

        Сахаров стоял в своей комнате. Каждый предмет напоминал ему о тех, кого он так любил. Ему даже казалось, что вот сейчас они должны войти в комнату.
        На полке лежали школьные тетради сына, его книги. Некоторые из них он читал Алику вслух. А тот слушал, и глаза у него были большие, задумчивые.
        В шкафу висят платья жены Вали. Вот это синее было на ней, когда она провожала его на фронт. Стояла на перроне белокурая, тоненькая, и улыбалась ему сквозь слезы… А теперь платье висит в шкафу. И никому оно не нужно…
        При виде знакомых вещей больно сжималось сердце. Они точно рассказывали и заставляли вспоминать…
        Вот коричневое пятно на клеенке обеденного стола. Это они с Аликом пытались выжигать на дереве, но забыли снять клеенку и прижгли ее. Мамочка оттрепала за уши обоих — и отца и сына. Алик тогда последний год ходил в детский сад. Топотали по комнате его быстрые ножки. Шумным и капризным Алик никогда не был. Иногда Сахарова даже огорчало, что сын у него такой тихий. Мальчики должны быть буйными. А он был ласковый, как девочка. Прижмется к отцовскому плечу и стоит… Но с какой неожиданной твердостью он сказал при прощании с отцом: «Теперь я буду о маме заботиться. Ты не беспокойся». Отец тогда обнял сына за тонкие плечи, привлек к себе и сказал нежно и шутливо: «Береги маму, сынок!» Таким он вспоминал сына всю войну.
        Когда Сахаров уезжал в отпуск из Румынии, образ белокурого мальчика с серьезными глазами встал перед ним с такой ясностью, что заслонил собой всё окружающее.
        Тогда Сахаров встряхнул головой и снова увидел привокзальные домики, крытые белой черепицей, пыльные акации, синее небо. Молодой румын в бархатном жилете и в рубашке с расшитыми рукавами медленно проходил по перрону, разглядывая русских офицеров.
        Иван Антонович услышал голос своего ординарца-ефрейтора Николая Панкова. Тот стоял в нескольких шагах от Сахарова и о чем-то с увлечением рассказывал капитану Фоменко, тоже уезжавшему в отпуск, только не в Ленинград, а в Калугу.
        — Танки совсем уж близко, проклятые. А наш старший лейтенант всё не дает команды «огонь!» Смотрит и молчит. Мы так и замерли у орудий, а у него хоть бы что в лице дрогнуло. Бесстрашный человек!  — убежденно добавил Панков.
        — Да, выдержка у него крепкая,  — согласился капитан и посмотрел в сторону Сахарова.
        — О ком это он?  — подходя ближе, спросил Сахаров.
        Капитан рассмеялся.
        — О ком? Да о вас, товарищ майор. Вспоминает, как вы в сорок втором танковую атаку отбивали.
        — Всякое было,  — сказал Сахаров.
        Ему вспомнилась белая пелена озера и обратный скат высотки, где окопалась его батарея.
        Чувство огромного напряжения охватило тогда людей. Нужно было выждать, не обнаруживать себя, открыть огонь лишь в самый последний момент, когда танк противника начнет вползать на холм и водителю будет видно в щель только небо. Сахаров дождался этого и обрушил на танки лавину огня, из четырех орудий… Черные фонтаны земли взлетели вокруг вражеских машин. Один танк взорвался и куски брони с визгом разлетелись во все стороны. Другой танк вертелся на одной гусенице, как волчок. Металось пламя. А Сахаров продолжал кричать: «Огонь! Огонь! Огонь!»…
        Но почему Панков вдруг вспомнил об этом здесь, в румынском городке, когда по-летнему жаркий сентябрьский день ничем не напоминал вьюжную зиму сорок второго года,  — Сахаров так и не понял.
        Подошел поезд.
        — Будь здоров, Панков!  — Иван Антонович улыбнулся и крепко пожал руку ефрейтора. «Хороший солдат!» — подумал он.
        — Отдыхайте счастливо, товарищ майор!  — весело ответил Панков и, передавая Сахарову чемодан, быстро произнес, понизив голос: «А, может, оно и сбудется, товарищ майор…»
        «Это он пожелал мне найти сына»,  — подумал Сахаров и с благодарностью взглянул на Панкова.
        И сейчас, вспомнив этот короткий разговор на вокзале, Иван Антонович опять подумал: «Хороший человек». В эту мысль он вкладывал нежность не только к Панкову, но и ко всем своим боевым товарищам.
        «Эх, если бы сбылось!» — подумал тогда Сахаров.
        Давным-давно он перестал получать от семьи письма. Правда, у него менялся номер полевой почты. Три раза он был ранен. Подолгу лежал в госпитале, а потом направлялся в другую часть. Каждый раз он писал домой, сообщал новый адрес, но ответа не было.
        В сорок третьем году он запросил домоуправление. Ему ответили, что зимой сорок первого года его жена погибла. Ушла из дома и не вернулась.
        В бою под Псковом во время перемены наблюдательного пункта Сахаров был тяжело ранен. Его подобрали санитары другой части. После госпиталя он попал на другой фронт.
        Сахарову посоветовали написать в Ленинградский городской отдел народного образования, который ведает розыском детей.
        В момент передышки между боями, где-то в Румынии, он с волнением распечатал письмо от инспектора Вихровой. И вскочил от радости, прочитав: «Имеются сведения, что ваш сын Алексей Сахаров эвакуирован на «Большую землю» с детским домом…» Но дочитал письмо до конца, и радость сменилась мучительным беспокойством. По дороге на «Большую землю» Алик пропал…
        «Где же ты, мой беленький мальчик?» — думал Сахаров.
        Еще и еще раз он вспоминал рассказ о бомбежке эшелона у Вологды. Воображение беспощадно рисовало ему, как Алик, худенький, бледный, с огромными испуганными глазами вылезает из воронки или из канавы. А поезд ушел. И он бредет… куда?
        Или другое: он лежит, оглушенный взрывной волной, засыпанный землей, или сидит один в этой самой комнате, ждет мать. Ждет-ждет, а мать не пришла…
        Вихрова сказала, что в детский дом мальчик отправлен из больницы имени Эрисмана. А как он попал в больницу? Кто его туда доставил? Сам пришел? На улице подобрали? Он пойдет в больницу Эрисмана и узнает, как попал туда его сын.

* * *

        Низенькая женщина в белом халате нервно уговаривала Сахарова:
        — Товарищ майор, да какое для вас имеет значение, как мальчик попал в больницу? Зимой сорок первого года с улицы приносили людей, соседи приводили. Мало ли… Вы ведь сами говорите, что потом мальчик был переправлен в детский дом. От нас, значит, ушел в порядке!..
        Сотруднице регистратуры было очень жаль этого майора с грустным лицом. Она рада была ему всячески помочь, но это было очень трудно… Потому она и нервничала.
        — Я понимаю, что для меня не могут бросить текущую работу,  — сказал Сахаров, оглядываясь на больных, сидевших на скамье у стены.  — Понимаю, что только в свободные часы ваши сотрудники могут пересмотреть старые книги… Но я очень прошу вас найти…
        — Хоть бы месяц вы знали,  — вздохнула женщина.
        Иван Антонович не знал, когда сын его был доставлен в больницу и сколько времени в ней пролежал. Это сильно затрудняло поиски. Пришлось поднять все архивы, начиная с ноября сорок первого года и кончая январем 1942 года. Дело было нелегкое.
        Когда Сахаров объяснил, зачем ему нужна эта справка, ему обещали всё сделать и попросили прийти через два дня.
        Наконец его усадили в дежурке и торжественно развернули перед ним толстую канцелярскую книгу. За его стулом стояли и слегка улыбались сестры, забежавшие в дежурку.
        Одна из них сказала, покраснев:
        — Это я нашла… Сахаровых ведь много.
        Своими глазами он прочел всё… Диагноз — известный заранее — дистрофия. И ниже запись: «Доставлен в больницу комсомолками Лопуховой и Фединой по поручению Петроградского райкома комсомола».
        — Были в блокаду такие бригады комсомольские. Помогали людям. От смерти спасали,  — сказала старшая медицинская сестра.
        Он записал фамилии, поблагодарил регистраторов, врачей,  — всех, с кем ему довелось разговаривать в эти дни, и ушел.
        А на другой день он уже сидел в кабинете секретаря Петроградского районного комитета комсомола.
        — Ваши комсомолки в декабре сорок первого года поместили в больницу моего сына,  — сказал Иван Антонович.  — Нельзя ли узнать, где сейчас эти девушки?
        Ему казалось, что то же самое он рассказывает уже в тысячный раз, и потому чувствовал себя немного виноватым перед людьми, которых отрывал от работы и заставлял искать, вспоминать. Но ему было совершенно необходимо узнать о сыне всё, что только возможно.
        И люди это понимали. Его выслушивали внимательно, с теплым сочувствием.
        Секретарь райкома, молоденькая круглолицая женщина с коронкой из кос на голове, смотрела на него приветливо и сейчас же принялась звонить по телефону.
        Оказалось, что Федина давно уехала из Ленинграда, а Маша Лопухова и сейчас состоит на учете. Она — студентка Электротехнического института. Ему дали ее адрес, но Сахарову не сразу удалось застать девушку дома… А когда они встретились, Маша, высокая цветущая девушка, сразу вспомнила:
        — Да, да, мы с Фединой несколько человек отвозили в стационар. А одного мальчика несли на руках, по очереди. Так это был ваш сын? Ну, как он теперь? Вырос, наверно… Как?! Неизвестно где он?  — Девушка прикусила губу.
        Нет, совсем не с улицы они забрали этого мальчика в больницу. И не из дома, а от одних людей. Фамилия? Нет, фамилии она не помнит. Адрес? Маша подумала, потерла лоб и вскочила. Она не помнит адреса, но, наверно, он записан у Зины. Зина тогда была секретарем райкома комсомола и вела дневник.
        Маша долго звонила по телефону.
        Вместе с Машей Сахаров побывал и у Зины. Та нашла в своем дневнике запись о том, что, по сообщению лейтенанта Ермаковой, в доме на Геслеровском переулке лежит больной мальчик, которого надо доставить в стационар. Номер дома был записан, но ни номера квартиры, ни фамилии людей, у которых находился мальчик, не было.
        — Ничего,  — весело сказала Маша.  — Я и так узнаю, на глаз. Мы с вами туда поедем…
        — А можно сегодня?  — спросил Сахаров.  — У меня осталось три дня отпуска.
        Так Сахаров шел по следам сына.

        Полуразрушенный дом

        — Этого я не ожидала!
        Девушка быстро и виновато взглянула на майора Сахарова. От холодного ветра носик ее покраснел, она зябко передернула плечами.
        — Я отлично помню, что подъезд был прямо против ворот, а этаж, кажется, третий. Тогда было трудно подниматься, но все-таки я помню, что не очень высоко. А теперь видите, что делается…
        Сахаров молча смотрел на дом, перед которым они стояли.
        Под хмурым, низким, затянутым тучами небом печально торчали стены с изломанными, неровными краями. В глубине тянулись железные балки и странным зигзагом висел остов лестницы…
        А в другой половине дома жили. В сером воздухе тускло отсвечивали стекла окон, за ними белели занавески.
        Перед окном четвертого этажа на веревочке мирно сушилась ребячья одежда.
        — Как неудачно получилось!  — жалобно воскликнула девушка.  — Я помню, что вот тут был подъезд! А здесь лежали сугробы снега…
        — Разыскать тех людей надо!  — твердо сказал Сахаров.  — Пойдемте к управхозу.
        Управхоз, озабоченная женщина, по домовой книге старательно перечисляла всех жильцов, населявших разрушенную часть дома до того, как упала бомба. Десятка три-четыре фамилий. Но у кого из этих людей временно находился больной мальчик Алеша Сахаров, она и понятия не имела.
        Прежний управхоз умер в блокаду, она здесь работает всего второй год.
        — Да от кого вы мальчика брали?  — допытывалась управхоз у девушки.  — Неужели там у вас, в райкоме комсомола, не записано?
        Маша пожала плечами и расстроенно отвернулась.
        — Да вы не огорчайтесь. Непременно найдем,  — сказал Сахаров и притронулся к ее плечу.
        — Вы же меня и утешаете, ну-ну!  — со вздохом покачала головой Маша.
        Они медленно шли к воротам.
        «Отпуск кончается,  — думал Сахаров.  — Значит, так и придется уехать, ничего не узнав…»
        — Товарищ майор! А вы думаете, что те люди, у которых жил ваш сын, могут знать, где ваш мальчик?  — неуверенно спросила Маша.  — Ведь он потерялся уже из детского дома…
        — Раз эти люди взяли к себе моего мальчика,  — значит, они знали его. Впрочем…  — голос Сахарова прозвучал глухо,  — может быть, и на улице подобрали. Разве не помогали ленинградцы друг другу — совсем незнакомым? Тем более ребенку… Постойте!  — Он внезапно остановился и окликнул проходившего мимо подростка в шинели ремесленника.
        — Ты из этого дома, мальчик?  — спросил Сахаров.
        — И блокаду здесь жил?
        — Зиму сорок первого года жил.
        — А ты не знал такого мальчика — Алешу Сахарова?
        — Алешу Сахарова?  — Мальчик подумал.  — В нашем доме что-то не припомню.
        — Он жил на Гулярной, но, может быть, здесь бывал. А в блокаду некоторое время и жил у кого-то в этом доме.
        Внимательно глядя в лицо майору, ремесленник отрицательно покачал головой.
        Маша воскликнула нетерпеливо:
        — В этом разрушенном доме жили люди, у которых в блокаду временно находился Алеша Сахаров! Там девочка была лет десяти. Глаза серые, большие… Хотя тогда у всех были большие глаза!..
        — Тут Хрусталевы прежде жили. Они и теперь живут… Погодите!  — Глаза у мальчика радостно заблестели.  — А ведь и верно, у Оськи бывал Сахаров! Жил ли он у них, я не знаю, но бывал.
        — У Оськи Хрусталева?  — жадно спросил Сахаров.
        — Нет, фамилия Оськи: Абелин. Только знаете,  — тише сказал ремесленник.  — Того мальчика, кажется, звали не Алеша.
        — Ну, вот опять! Только на след напали!..  — с горечью вскричала Маша.
        — А может быть, его звали…  — сдерживая волнение, майор пригнулся почти к самому уху мальчика и назвал имя.
        — Да, да, точно!  — Мальчик весело закивал головой.
        — Пойдем, мальчик, сядем где-нибудь и побеседуем,  — взволнованно сказал Сахаров.

        Оська

        Весной сорок первого года от крупозного воспаления легких умерла Олина мама.
        В тот день всё в доме как-то сбилось и перепуталось.
        Девятилетняя Оля сидела на диване, сложив на коленях руки, и следила взглядом за отцом.
        Отец метался по комнате: то быстро ходил взад и вперед, то садился на первый попавшийся стул. Его лицо беспомощно кривилось. Посидев минуту, он вскакивал и снова принимался ходить.
        А за отцом ходил его товарищ Викентьев — высокий полный человек, с растерянным и печальным лицом — и всё что-то говорил ему.
        Матвей Иванович Викентьев по вечерам часто приходил к Хрусталевым. Какие это были веселые вечера! Папа тогда не уходил в свою комнату готовиться к лекциям, а сидел в столовой вместе со всеми, зажав подмышкой книгу. Карие глаза его непрерывно улыбались. Мама весело подшучивала то над рассеянностью Матвея Ивановича, то над висящей на ниточке пуговицей его пиджака, которую она тут же и пришивала.
        Матвей Иванович поднимал кутерьму с детьми, возил трехлетнего Димку на спине, изображая норовистого коня. Всегда он приносил детям конфеты и игрушки.
        На этот раз Викентьев был сам не свой… Когда дети попадались ему на глаза, он бормотал: «Ну-ну…» Подошел к Димке и, не глядя, сунул ему в руку шоколадную конфету.
        На Олю он долго смотрел украдкой. Почувствовав на себе его взгляд, Оля обернулась. Он пробормотал краснея:
        — Ничего, вырастешь…
        Сидя на низком широком кресле, старая няня Авдотья громко всхлипывала. Она держала на коленях круглощекого толстенького Димку и целовала его в затылок. Димка сосал конфету.
        Оля смотрела на папу, на Матвея Ивановича, на няню, братишку и не плакала, потому что не верила, что мама не вернется из больницы. Ее положили в больницу давно, может быть, целый месяц назад. И каждый день, каждый час Оля ждала маму. Не может быть, чтобы не надо было больше ждать!
        Мама! Ей Оля рассказывала о школе, о подругах, о том, как вел себя Димка, пока мама была на работе. Маму можно было о чем угодно спросить, она всё знала и всё понимала. Не было на свете никого добрее, умнее и роднее ее. Как это так — умереть?
        Папа подошел к Оле, взял ее к себе на колени, стал гладить по голове.
        — Крошечка моя!  — прошептал отец.
        Оля молчала. Сидя на коленях отца, она не прижималась к нему. Она очень любила папу: он тоже был хороший, добрый, умный. Но мама, мама, мама!

* * *

        Через месяц после маминой смерти фашисты напали на нашу страну, и началась война.
        В раскрытые настежь окна вместе с волнами света врывались звуки улицы, особенно шумной после воздушной тревоги.
        Оля сидела на подоконнике и глядела вниз.
        Как изменилось всё вокруг! Дома выглядели странно: на каждом окне белела бумажная решетка. В сквере напротив дома Хрусталевых самые различные люди — пожилые рабочие в комбинезонах, девушки в летних ярких платьях, старички в очках и подростки — рыли лопатами землю. Они копали щели — траншеи.
        Наискосок через улицу виднелось здание военкомата. Перед ним стояла громадная толпа. Это была очередь за винтовками и пулеметами: так думала Оля. Ведь все хотели поскорее получить оружие, чтобы итти бить врага.
        И по всему городу двигались толпы людей, точно небольшие демонстрации. Мужчины несли в руках чемоданчики и узелки. Под руку с мужчинами шли в строю женщины. Некоторые из них плакали. У многих мужчин на руках были маленькие дети. Дети постарше шли сами, стараясь не отставать от взрослых. Это провожали на фронт отцов и сыновей.
        Вдруг чей-то голос в комнате сказал:
        — Ну, здравствуйте!
        Оля быстро обернулась.
        В дверях столовой стоял незнакомый мальчик лет одиннадцати, в синей матросской курточке, без шапки, с рюкзаком за плечами. Глаза у мальчика были темные, как спелые сливы. Они как бы освещали его загорелое лицо. Кудрявые запыленные волосы торчали у него во все стороны. Толстые губы запеклись коркой, а нижняя треснула. У Оли мелькнула мысль, что будь кожа мальчика почернее, он был бы совсем похож на негритенка.
        — Здравствуйте,  — повторил мальчик.  — Дядя Витя еще не ушел в армию? Кепку я потерял.  — Он провел рукой по пыльным вихрам.  — Наверно забыл в бомбоубежище. Там ничего, в бомбоубежище. Только скучно. Ты, Оля, еще камса, оказывается. А я думал, ты больше. А где же Дима? Что вы тут живете, я сразу узнал: на двери табличка, карандашом написано: «Хрусталевы». У вас тоже самолеты летают над городом? А все-таки у нас больше…
        Оправившись от неожиданности, няня поставила утюг на подставку и грозно подступила к мальчику:
        — Это как ты в квартиру прошел, малец?
        — Дверь была не заперта…
        — Ах ты, наказанье!  — Няня всплеснула руками.  — Это, значит, Марья Петровна дверь не захлопнула.
        — А тебе, собственно, кого нужно?  — вызывающе спросила Оля. Она была глубоко оскорблена: как смеет этот мальчишка называть ее «камсой»!
        — А-а, я и забыл представиться! Иосиф Борисович Абелин.

        Мальчик вежливо протянул няне руку, которую няня неуверенно пожала. Ося шагнул, и из его рюкзака что-то со стуком упало на пол. Оля взглянула и насмешливо скривилась: на полу лежал зазубренный осколок зенитного снаряда.
        — А у нас их уже сколько хочешь, осколков,  — заметила она небрежно.
        — И у нас сколько хочешь.  — Мальчик, не поднимая осколка, толкнул его ногой.  — Еще больше, чем у вас.
        Авдотья подозрительно оглядела мальчика.
        — Ты чей? Отдохнуть зашел?
        Мальчик посмотрел на нее с удивлением.
        — Да просто меня мама прислала!  — воскликнул он нетерпеливо и с ноткой возмущения в голосе.  — Почему вы не понимаете? Письмо мамино в камере хранения. В чемодане, конечно, а не просто так. Боялся я брать в сумку. Вдруг потеряю. Я от самого Симферополя ехал. Только до Мелитополя был у меня попутчик — один майор. У него орден еще с финской войны. А дядя, может быть, тоже уже призвался?
        Треснутая губа, видимо, причиняла мальчику боль: морщась, он часто растягивал ее и трогал пальцем.
        — Губу-то не тронь!  — сказала няня.  — Руки грязные. Ничего я в толк не возьму, откуда ты такой взялся!
        — Ты же просто Ося!  — вдруг догадалась Оля.  — Почему ты прямо не сказал?
        — Здравствуйте!  — возмутился мальчик.  — А я разве выдаю себя за Петьку или Степку? Я, конечно, Оська. Сесть можно?
        Он с размаху сел на диван. Сейчас же из рюкзака выпал другой осколок снаряда, еще более увесистый.
        — Ох ты!  — поразилась Авдотья.  — Да как же ты на лестницу взошел с этакой тяжестью?
        Оля фыркнула. Мальчик пожал плечами.
        — Девчонки что же могут в вооружении понять?
        — Ах, скажите, пожалуйста, какой нашелся… знаток!
        — Я с детьми младшего возраста никогда не спорю.
        От обиды у Оли потемнело в глазах. Ровным голосом она сказала Авдотье:
        — Нянечка, это просто один папин племянник. Сын тети Веры, папиной сестры, которая живет в Крыму. Помнишь, о нем рассказывали, какой он невыносимый?
        Оля искоса взглянула на него и отвернулась.
        — Никаких племянников, хоть убей, не знаю.  — Няня вздохнула и просто спросила: — Кушать хочешь?
        — А то нет?  — отозвался мальчик.
        Няня вышла.
        Оля думала, что надо позвонить по телефону папе в институт, но не трогалась с места.
        Оська почти засыпал от усталости. Глаза у него закрывались, и тогда перед ним вставал милиционер в белых перчатках. Это был тот самый милиционер, который самым решительным образом загнал Оську в бомбоубежище.
        Когда началась воздушная тревога, Оська остановился на тротуаре, наблюдая, как бегут и прячутся в подъезды люди, как пустеют неподвижные трамваи. Потом он задрал голову, вглядываясь в небо, и на опустевшем проспекте остался один, маленький и глубокомысленный.
        Но милиционер не больше двух минут дал постоять на улице этой одинокой фигурке и заставил Оську пойти в подвал.

* * *

        Оська быстро освоился на новом месте.
        Едва раздавался унылый голос сирены, он опрометью кидался вниз по лестнице, перебегал по двору до другой лестницы и мгновенно оказывался на чердаке.
        Он стал бойцом противопожарной дружины и во время каждой воздушной тревоги вылезал на крышу.
        Спал Оська в столовой на диване. В углу возле дивана постепенно возникала груда каких-то металлических трубок, железок и осколков от зенитных снарядов. Временами няня с негодованием выбрасывала на помойку весь этот склад.
        — Вы ликвидировали две будущих термитных бомбы,  — пожимая плечами, говорил Оська.
        Потеря имущества мало его печалила. Это очень удивляло Олю, которая к своим рисункам, вышиванию и тетрадкам не позволяла прикоснуться.
        Но у Оськи была широкая натура. На другой день на полу красовалась новая куча предметов таинственного назначения.
        Какие-то мальчишки стали частыми посетителями Хрусталевых. За короткое время Оська познакомился и подружился со всеми мальчиками двора.
        Казалось, семья Хрусталевых увеличилась человек на десять.
        Сердиться на Оську не успевали. Да и стоило ли сердиться на него за беспорядок в книжном шкафу или за то, что в нянином валенке внезапно оказывалась мышеловка? («Там так тепло и уютно,  — непременно мышь попадется. Вот только предупредить я забыл»,  — оправдывался Оська.) А то вдруг по всей квартире распространялся странный удушливый запах: это оськина команда жгла на каменном полу в ванной какое-то вещество.
        — Уже почти прошло,  — утешал Оська, разгоняя полотенцем смрад.  — Это мы испытывали небольшую химическую тайну.
        Мальчики собирали металлический лом.
        Как-то няня поймала Оську у выходной двери. В руках у него тускло поблескивал большой, почти новый медный чайник.
        — Ну, уж это не-ет!  — решительно сказала няня.  — Нет и нет!
        — У него бок помят,  — жалобно сказал Оська.
        Няня отняла у него чайник.
        Оська надолго исчезал из дома: он где-то бегал с мальчиками. Оля совсем не боялась за Оську, когда он дежурил на крыше. Но когда тревога металась по городу и никто не знал, где Оська, то Оля и няня места себе не находили от беспокойства.
        У Виктора Федоровича вошло в привычку, приходя домой, быстро спрашивать: «Ося дома?» Получалось одно слово: «осядома».
        — Нету никакого Осядома,  — сердито отвечала Оля.
        И папа менялся в лице.

        Папин отъезд

        В один из жарких июльских дней папа вернулся из института среди дня.
        Оля спросила:
        — Ты что так рано?  — И вместе с Димкой подбежала к папе.
        Все в этот момент были дома — даже Оська, у которого в это время сидел приятель — Павлик Соколов.
        Папа обнял детей. По тому, как он обнял их — крепко, обеими руками — и заглянул при этом в их лица, Оля все поняла.
        — Нянечка!  — позвал отец. И когда она вошла в комнату, сказал: — Я ухожу.
        Авдотья ахнула:
        — Голубчик мой, да неужто?  — Но удивления на ее старческом лице не было.
        Оля быстро взглянула на няню, на папу, опять на няню и спросила отца:
        — Ты куда уходишь?
        — На фронт, конечно,  — спокойно сказал Павлик.
        Папа засмеялся и кивнул головой.
        — Здо-орово!  — протянул Оська.
        — А я уж вижу,  — солидно проговорил Павлик.
        Отец Павлика, рабочий-фрезеровщик, уехал на фронт ночью 23 июня. Поэтому Павлик чувствовал себя человеком бывалым.
        Через полчаса папа ушел из дому. А вечером он появился снова уже в военной форме.
        Пришел Викентьев. Толстый и грустный, он сидел в кресле, опустив плечи, и вздыхал:
        — А я-то… Квашней им, видно, показался. Два раза просился. Нет! Сердцем, говорят, не вышел и годами перешел. А ведь мне бы самое дело фашистов бить.
        По болезни сердца Матвея Ивановича не взяли в Народное ополчение.
        — Ничего, Матвей,  — весело сказал отец.  — Ты и тут поработаешь. Дела всем хватит.
        Папа был совсем не похож на себя. Он сбрил бороду и усики и сейчас, в военной форме, выглядел удивительно молодым. Он держался прямее, чем раньше, ходил тверже. И в первый раз после смерти жены он говорил таким бодрым, громким голосом.
        — На тебя, Матвей, надеюсь,  — проговорил отец.  — Ведь у ребят больше близких нет.
        Матвей Иванович глянул на друга из-под седеющих бровей и сказал:
        — Всё понятно,  — и, помолчав, добавил: — Будь спокоен. Мы тут с нянькой управимся.
        — А ты, Ося, остаешься в доме за главного мужчину!  — сказал Виктор Федорович, мягко улыбнувшись.  — Об одном тебя прошу: не убегай! Слышишь? Не убегай на фронт. Двое теперь из нашей семьи там будут: твоя мать и я. А твое присутствие там вовсе не обязательно. Мы и за тебя повоюем. Лучше помогай няне.
        — Не убегу,  — покорно вздохнул Оська.
        Отец больше дома не ночевал. Еще раза три он заходил днем, ненадолго. Один раз Оська к нему бегал куда-то в Народное ополчение.
        Потом Виктор Федорович уехал на фронт.

* * *

        Две незнакомые женщины стояли перед няней.
        Она сидела на диване и обмахивалась фартуком.
        — Да вы садитесь, пожалуйста,  — повторила она, по крайней мере, в пятый раз.
        Но женщины не садились, только одна из них сняла жакет и повесила его на спинку стула. Было жарко и душно. Измученные жарой, волнением и нерешительностью няни, женщины нервно ходили по комнате.
        Это были жены сотрудников того института, где работал Виктор Федорович. Из Ленинграда эвакуировали детей. Женщины уговаривали няню отправить всех троих детей и ехать с ними самой.
        Разговор этот происходил не в первый раз: звонили по телефону, приходили сотрудницы. Не зная, на что решиться, няня советовалась тогда с Матвеем Ивановичем.
        — Конечно, надо детей увезти в тыл,  — отвечал Викентьев.
        — А я не поеду,  — кричал Оська.  — Я всё равно не поеду.
        — А тебя, во-первых, и не спросят,  — ворчала няня.  — Раз мать тебя прислала, значит, ты наш. Молчи, без тебя тошно!
        Наконец, няня согласилась ехать. Вздыхая, она вышила красными нитками фамилии на детском белье, кое-что сложила…
        И опять на нее нашло сомнение. Может быть, и война скоро кончится. А в пути дети могут заболеть.
        Няня до сих пор не отвезла на сборный пункт вещи. Поэтому и пришли эти две женщины. Перебивая друг друга, они говорили няне:
        — Так нельзя! Кроме вас, все давно сдали вещи. Послезавтра эшелон уходит.
        — Ну, куда ехать? В даль какую-то,  — вздыхала няня.  — Еще по дороге Оська куда-нибудь денется. А здесь уж на своем месте.  — Она морщилась от оглушительной стрельбы зениток.
        — Вот видите, что делается,  — говорили женщины.  — А вы детей увезти не хотите.
        — А мы стрельбы и не боимся,  — сухо отвечала няня.  — Надоело только.
        Все-таки она обещала завтра привезти вещи.
        А ночью Димка заболел ветрянкой. Брать его в детский эшелон было нельзя. А о том, чтобы Олю и Оську отправить одних, няня не хотела и слышать.

        Новый знакомый

        Четыре красноармейца несли по проспекту огромный серо-голубой газгольдер. Они крепко вцепились в него, чтобы не улетел.
        А поднятые в воздух аэростаты серебряными рыбками поблескивали в лазурной высоте над городом, они несли сторожевую вахту. Необыкновенное открывалось на каждом шагу глазам Оськи.
        Провезли большую пушку. Бесконечным строем шли военные. И на тротуарах тоже было очень много военных.
        Памятник на площадке, напротив здания больницы был заложен землей, тщательно утрамбованной и кое-где прикрытой сверху дерном. «Конечно, это статуя какого-нибудь ученого, какого-нибудь знаменитого врача. Но какого?» — думал Оська.
        Изучай-ка тут город! Только на парикмахерских, булочных и галантерейных магазинах прочтешь вывески. А ни на одних заводских воротах нет надписи. Даже с учреждений сняты доски с названиями.
        Спрашивать дорогу было бесполезно. Какая-нибудь старушонка с кошелкой, которая до войны полчаса объясняла бы, как найти нужную улицу, и та теперь уклончиво роняла, пожевав губами: «Не знаю».
        Но неизвестность делала оськины скитания еще увлекательнее. Его как бы окружали тайны.
        Город, с его широкими проспектами, высокими стройными зданиями, садами и скверами, был огромен и прекрасен.
        Оська переходил на другую сторону проспекта, когда пронзительно завыла сирена. Что-то резко хлопнуло. Еще и еще раз. Это стреляли зенитки. Дежурный у ворот загнал Оську в подъезд. Там уже стояли люди. Оська не успел оглядеться, как страшный грохот словно разорвал ему уши и тягостно отозвался в груди.
        — Бросил неподалеку,  — сдержанно заметил кто-то за оськиной спиной.
        После грохота тишина казалась удивительно глубокой. Все молча ждали.
        Прозвучал отбой. Оська выскочил первым и понесся за потоком людей.
        — Там, там сбросили!
        У Оськи стало как-то сухо во рту и в горле. Он заметил бесформенные груды кирпича и щебня. Удушливым облаком стояла в воздухе известковая пыль, смешанная с дымом. Где-то горело. Черные клубы дыма медленно и тяжело ползли из-за развалин. Оську толкали, почти сбивали с ног, но он упорно продирался вперед. Красная пожарная машина стояла передними колесами на тротуаре, задними — на мостовой. Пожарные тянули длинный шланг.
        Бомба разрушила только фасад и угол здания. Часть дома осталась нетронутой.
        С изумлением Оська увидел в третьем этаже комнату. Открытая с одной стороны, точно на сцене театра, комната висела в воздухе. На полу стояла кровать, держась на трех ножках,  — четвертая повисла над провалом. На подушке, покрытой кружевной накидкой, лежал белый фланелевый заяц с розовыми ушами. Такой заяц был у Димки.
        — Вон как срезала проклятая!  — сказал кто-то позади Оськи.
        Бледные лица людей, дымящиеся развалины — всё показалось Оське не только страшным, но и странным, точно всё происходившее приснилось ему очень отчетливо.
        — Ты из этого дома?  — раздался над оськиным ухом слабенький голос.
        Оська обернулся. Перед ним стоял худенький белокурый мальчик лет девяти на вид, весь в известковой пыли, приставшей к одежде. Мальчик прижимал к груди измятую птичью клетку и ярко раскрашенный, но потускневший от пыли волчок.
        Оська с удивлением посмотрел на волчок.
        — Это я не себе,  — сказал мальчик.  — Тут одна маленькая ревет. У нее маму еще не нашли. Ты из этого дома?
        — Нет. А ты?
        — Я тоже нет. Фугаска, наверно, большая была!
        — А то маленькая!
        Вдруг мальчик юркнул в сторону, и Оська чуть совсем не потерял его в толпе.
        С лопатами и ломами в руках сновали люди. Всё еще стлался дым, хотя уже слабый и светлый. Одна за другой подъехали две машины «Скорой помощи». Милиционер кричал, указывая на выступ стены: «К этому месту не становитесь, граждане!» Девушка-боец МПВО успокаивала рыдающих женщин…
        Но вот Оська снова заметил мальчугана, который опустился на корточки перед маленькой девочкой в вышитом переднике. Она сидела на бархатной темнозеленой диванной подушке, разорванной и перепачканной, и грязное лицо ее распухло от слез. Но сейчас она не плакала, а смотрела на волчок. Измятая клетка валялась тут же. Оська обошел большую кучу вещей — скомканные одеяла, патефон, разорванные книги и остановился возле мальчика.

        К ним торопливо подошли две женщины с красными повязками на рукавах. Одна из женщин взяла на руки девочку, крепко поцеловала ее в щеку и спросила:
        — А вы, мальчики, что? Тоже из пострадавших?
        — Нет, нет, мы просто так,  — ответил белокурый мальчик.  — Мы из другого дома.
        Прижимая к себе девочку, женщина унесла ее.
        Мальчик потянул Оську за рукав.
        — Идем. Милиционер всех гоняет. А меня мама ждет. Большая была, верно, бомба!  — сказал мальчик, когда они пошли по проспекту.  — Сколько натворила!
        — Тебя как зовут?  — спросил Оська.
        — Алик. А тебя как?
        Оська строго выпрямился.
        — Я полковник Иосиф Абелин. Пойдешь ко мне связным?
        Мальчик сбоку посмотрел на Оську.
        — Ладно,  — сказал он, немного подумав.  — Только где мы видеться будем? Я сейчас на Петроградскую сторону.
        — И я на Петроградскую сторону.
        — Ты там живешь? Где?
        — Я на Геслеровском.
        — Вот здорово!  — воскликнул мальчик.  — А я на Гулярной.
        — Тебе сколько лет?  — спросил Оська.
        — Десять. Одиннадцатый.
        — Ну-у? Я думал: девять. Значит, ты просто такой маленький вырос. А в каком ты классе?
        — В четвертый перешел.
        — И я! Так, может, я в твою школу записался?
        Нет, они оказались в разных школах. Но то, что оба они жили на Петроградской стороне и вдруг познакомились так далеко от дома, показалось им удивительным.
        — Повезло нам,  — сказал Оська.  — Пойдем к нам. Я тебе книги покажу.
        — Идет,  — согласился Алик.  — Только зайдем к нам на минутку.
        — Зачем же? Я еще, чего доброго, на дежурство опоздаю.
        — На какое дежурство?
        — На крыше.
        — А когда тебе дежурить?
        — В семь вечера… Да какая тебе разница?
        Но Алик упрямо помотал белокурой головой.
        — Нет, пока не скажу маме, никуда не пойду.  — Он вздохнул и добавил: — Ведь его-то теперь нет!
        — Кого?
        — А папы.
        — На войну ушел?
        — Ясно. Он сразу уехал.
        — И у меня нет папы. Он погиб, когда японских самураев на Хан-хин-голе били. Он у нас такой был…
        — Да-а,  — сказал Алик.
        — А у меня мама в армии, военный врач!  — с жаром сказал Оська.  — Хирург она. Я здесь у дяди живу.
        Как всегда, он говорил так громко и горячо, что на него оглядывались прохожие. Алик, наоборот, говорил тихим голосом. Маленький, хрупкий, белокурый, он выглядел младше своих лет.
        Мать нового оськиного знакомого, совсем еще молодая, белокурая, как сын, тоненькая и живая женщина, гораздо больше была похожа на старшую сестру Алика, чем на его мать. Пальцы ее бегали по клавишам пишущей машинки. Роняя на пол бумажные листы, она проворно поднялась навстречу мальчикам.
        — Наконец, пришел… А я так волновалась!
        Мать обняла Алика, а потом немного отодвинула его от себя и, вглядываясь в лицо, быстро спросила:
        — С тобой ведь ничего не случилось? Нет? А это твой товарищ?  — весело спросила молодая женщина.  — Как его зовут? Ося? Подойди поближе, мальчик, я на тебя посмотрю. Глаза-то у тебя какие темные!  — воскликнула она и вдруг своей белой рукой провела по оськиным кудрям и потрепала его по щеке.
        Оська смутился, а на лице Алика появилось торжествующее выражение: теперь они сравнялись — обоих приласкали, как маленьких.
        — Мыться! Сейчас же мыться! Ты весь перемазался, Алька!
        Они умылись. Чистенький, в белом матросском костюме, Алик казался еще младше, поэтому Оська удивился, когда его новый товарищ сказал матери спокойным тоном взрослого:
        — Мама, мне сейчас необходимо пойти ненадолго к этому мальчику. Не забудь, пожалуйста, оставить мне ключ у соседей.
        — Не забуду. Но в семь часов ты обязан быть дома! Они всегда в половине восьмого начинают, Алик!  — помолчав, сказала она, и в ее глазах, устремленных на сына, появилось детское выражение надежды: — Завтра придет письмо от папы?
        — Придет,  — уверенно кивнул Алик.
        — Ну, смотри же!  — И она с улыбкой погрозила сыну пальцем.

        На крыше

        Железный узкий бортик, с которого облезла краска, мелькал сбоку, почти под ногами. Он отделял Оську от бездны. Глубоко внизу лежали тротуары и мостовая. Комок огня, сброшенный с крыши, летел вниз. Мостовая с готовностью подставляла свою асфальтовую грудь. Огненный ком падал на нее и угасал, погребенный в песке, которым закидывали его проворные руки.
        Люди появлялись словно из-под земли. Домохозяйка, еще недавно не умевшая держать в руках лопату, мальчик, переставший играть в войну, потому что война стала для него действительностью, девочка-подросток с косами за спиной…
        Сухой стук. Зловещее шипенье. Оська кидается ему навстречу. Руки в асбестовых рукавицах крепко сжимают черный крюк. Этим крюком Оська зацепляет «зажигалку».
        Брызжут во все стороны ослепительные струи пламени. Осенний ветер подхватывает искры. Жар пышет в незащищенное лицо мальчика. Оська отворачивает голову в сторону и рывком взметывает крюк. Комок огня летит вниз.
        Когда Оська в первый раз увидел электросварку, его привело в восторг голубовато-белое пламя, такое послушное в руках человека. Блеском и яркостью этот огонь напоминал электросварку, но он не был послушным. Он был зол, хитер, изворотлив, пробивал крышу, впивался в потолочные балки и в стропила.
        «Да нет же, не успеешь! Вот тебе!» — думал Оська.
        Откуда-то пополз дым. Дождь прижимал его серые струи к железным скатам. Крыша стала мокрой. Оська почувствовал, что подошвы его ботинок скользят.
        — У-у, гады!  — закричал он.  — Думаете, испугались мы? Дожидайся!
        До него донесся крик откуда-то из-за трубы:
        — Мальчик! Сзади у тебя! Скорей!..
        Потом он полулежал на бурой от сырости крыше, с наслаждением вдыхая влажный, холодный воздух.
        Студентка Нина сидела, прислонившись спиной к трубе и вытянув ноги.
        — Пришлось нам сегодня повертеться,  — сказала она.  — Сколько мы потушили? Восемь? Девять? Я даже не знаю сейчас. Подумай, Ося, ведь я вдруг забыла, как тебя зовут. «Мальчик!» — кричу. «Мальчик!» — Она засмеялась. Потом вздохнула с облегчением и сказала довольным голосом: — А ты, честное комсомольское, молодец!
        Ося снизу вверх посмотрел на Нину и рассмеялся. Выражение лица у нее было задумчиво-торжественное, и от этого особенно забавно выглядели полосы размазанной грязи на лице.
        — Ты чего это?
        — В зеркало посмотрись,  — Оська фыркнул.
        Нина схватилась за лицо, посмотрела на свои руки.
        — Смейся! Смейся! Сам, думаешь, красавец? Трубочисты чище бывают… А ты не думал, что мы сгорим?  — спросила она негромко и серьезно.
        Оська удивился.
        — Конечно, нет.
        — А я так думала… Ну, ладно, пойду, осмотрю чердак.  — Она поднялась.  — Мне всё кажется, вдруг где-нибудь тлеет. Наши летят!  — воскликнула она весело.  — Значит, скоро отбой будет!
        Отчетливый рокот самолета возник за облаками.
        Нина ушла.
        Оставшись один, Оська посмотрел вверх, прислушиваясь к шуму мотора, подумал: «Какой у наших самолетов звук хороший: громкий, бодрый. Совсем другой, чем у хейнкелей паршивых».
        По небу медленно ползли серые и темносизые облака. Кое-где мелькали бледноголубые кусочки чистого неба.
        Вокруг простирались крыши, крыши, крыши. На них темнели фигурки людей. Вдали поднимались клубы дыма.
        Оська вдруг вспомнил Крым. Двор, залитый горячим солнцем. Черешня в саду развесистая. На темном коричневом стволе ее застыли комочки янтарной смолы, душистой и сладкой, залепляющей рот…
        Оська нащупал в кармане письмо матери. Ему ненужно было его перечитывать. Он и так помнил, что в нем было написано:

        «Мой дорогой мальчик!
        Купи открыток и через каждые два, самое большее — три дня посылай мне письмецо. Поставь это себе за правило! Купи себе — или лучше попроси няню, пусть она купит — теплую фуфайку. Старая, наверно, износилась. А может быть, ты вырос из нее? Как твои железы? Не сделала ли я ошибки, послав тебя именно в Ленинград?..»

        Сколько приходило этих писем, любящих, полных нежности и тревоги!
        — «Нет, милая мама,  — мысленно ответил Ося матери.  — Ты не сделала ошибки. Ничего лучше ты не могла решить, как послать меня сюда. Теперь ты на фронте, и я тоже».
        Загремела позади крыша. Оглянувшись, Оська увидел Алика. Ветер трепал его белый хохолок.
        — Уже отбой,  — сказал Алик.  — Я проскочил к вам, как тревога началась. Хотел сразу бежать к тебе,  — нянька ваша меня не пустила ни за что. Сказала: «За своего беспокоиться, а тут еще и за тебя!» И всех потащила в бомбоубежище. У вас Матвей Иванович сидит. Он в подвал не спускался.
        Оська обрадовался Алику. Он теперь стал его лучшим другом.
        Мальчики спустились вниз.
        По столовой шагал Викентьев, похудевший, но бодрый, и оживленно рассказывал няне о том, как работают на оборонной стройке.
        — Ой, подождите меня!  — воскликнул Оська.  — Я тоже хочу слушать!
        Он сбегал на кухню и наскоро смыл грязь с лица и рук.
        Когда Оська вернулся, на столе его уже ждала тарелка горячего супа. Няня всегда оставляла еду, чтобы он поел «после крыши».
        Обжигаясь супом, Оська глаз не спускал с лица Викентьева.
        Матвей Иванович сидел на диване, держа на коленях Димку. Оля прижалась к его плечу. Рядом с ней сидел Алик и задумчиво, широко раскрытыми глазами глядел перед собой.
        — Вы знаете, дети, какой большой наш город,  — говорил Матвей Иванович.  — И вот кругом всего Ленинграда растут и растут укрепления. Глубокие рвы опоясывают город. Ни один немецкий танк не пролезет через них. Они так и называются, эти рвы — противотанковые. Роют их лопатами. А земля твердая, крепкая. Иной раз лопатой и не возьмешь.
        — А чем же?  — спросила Оля.
        — Ломом,  — сказал Алик.
        — Верно,  — кивнул Матвей Иванович.  — Приходится разбивать ломом, а потом уже нагружать землю на носилки. Носилки тяжелые, покачиваются и руки вниз оттягивают. А руки-то ведь слабые у многих… Вытащат землю наверх и сваливают ее с носилок. Над рвом образуется высокий вал. От него ров еще глубже становится.
        — А часто там над вами эти проклятые летают?  — спросила няня.
        — Случается. А как конец тревоге, так сразу все со дна рва поднимутся, землю немножко с одежды отряхнут — и за лопату! Нет, не пропустят ленинградцы врага, никогда не пропустят!  — сказал он твердо. И, улыбнувшись, добавил с гордостью: — А я стал заправским окопником. Даже плечи мало болят.
        На строительстве Матвей Иванович оставался долго. Но, приезжая в город, он сейчас же приходил к Хрусталевым и непременно что-нибудь приносил: то кусочки сахара, то сухарь. А сегодня, украдкой от Оли, он стал совать няне крупяные талоны.
        Но Оля всё равно заметила.
        — Не бери, нянечка, не бери!  — закричала она.
        — И то не возьму,  — сказала няня.  — Два аттестата у нас: Виктора Федоровича и Оськиной матери. Проживем. Приходи почаще, вот главная помощь, которая от тебя требуется.
        Она старалась смотреть на Викентьева сердито, но против воли глаза ее выражали нежность и жалость.
        — А похудел ты, Матвей Иваныч. Вовсе мешок с костями становишься. И как тебя на окопы послали?
        — А меня и не посылали. Я сам поехал. И вы, Авдотья Семеновна, непохоже, чтобы на курорте побывали,  — пошутил он.
        Оська кончил есть, помолчал, мысленно переживая рассказ Викентьева, вздохнул и стал просить у няни пустые бутылки.
        — Ну, нянечка! Ну, дайте!  — говорил он быстро и умоляюще.  — Дайте, нянечка! У них же оборонное значение! Я вам в следующую тревогу галоши помогу искать.
        — Тьфу! Привязчивый какой! Никаких данных не признает. А с чем я за постным маслом пойду, если давать будут?
        — Теперь постное не дают. Хлопковое. Его в кастрюльку взять можно. Беру, а?
        — Хлопковое хлопковым и останется,  — печально согласилась няня, старательно оскребая тощую морковку для супа.
        — Ня-янечка! Вы же сами оборонного значения будете.
        — Мели, Емеля! Все бутылки перетаскал. Не дам.
        У Оськи опустились углы губ.
        — Беда мне с этой старушкой!  — сказал он с отчаянием в голосе.
        — А я тоже все бутылки у мамы перетаскал,  — тонким голосом сказал Алик.  — Одну оставил…
        Няня беспомощно взглянула на Викентьева.
        Матвей Иванович рассмеялся и ласково похлопал по плечу Алика.

        Глава вторая. Несокрушимая крепость

        Зимой

        Несокрушимой крепостью стоял Ленинград. Немцы забрасывали город бомбами, обстреливали из тяжелых орудий, душили блокадой, но взять не могли. В холодном и темном городе люди героически боролись за жизнь каждого человека и мужественно переносили все лишения. Одна мысль владела всеми: выстоять и прогнать врага!
        Оська честно выполнял слово, данное Виктору Федоровичу, и помогал семье. Вид у него был очень неказистый. Один глаз — широкий, а другой узкий, подпертый опухшей щекой. Теплый платок обматывал шею, так как постоянно распухали железы. На лбу красовался пластырь, прикрывавший свежую ссадину.
        Но этот вид Оськи вызывал не жалость, а уважение. Ведь все эти синяки и ссадины были следами атак на бревна и доски, походов на Кировские острова за сучьями, поисков в развалинах домов пищи для «пожирательницы» — так Оська прозвал железную печурку, стоявшую посреди бывшей детской, которую Оська называл «оазисом». Во всей квартире отапливали только эту комнату и все в ней жили.
        Простуженным голосом Оська рассказывал, как он с другим мальчиком долго отдирали доску от вмерзшей в лед баржи на реке Ждановке и, отодрав, поделили пополам.
        У няни пухли ноги. Оля была мала и слаба. Всю тяжелую работу делал Оська: выстаивал в очередях, таскал воду, распиливал одноручной пилой добытое топливо.
        — Не иначе нам тебя судьба послала,  — умиленно говорила няня. И добавляла с раскаянием: — А я-то тебе еще бутылку не дала…
        — Ничего, нянечка,  — отвечал Оська.  — Вы не огорчайтесь. Я ведь ее тогда всё равно стащил.
        — Ишь ты!  — покачала головой Авдотья.
        Каждые четыре-пять дней у Хрусталевых появлялся Алик. Он приходил за книгами.
        Закутанный в пуховый платок поверх меховой шапки, в длинном тулупчике, в валенках, Алик был похож на девочку.
        Оля распутывала на нем платок, расстегивала тулупчик и вынимала у него из-за пазухи книги, которые он взял в прошлый раз.
        — Прочел?  — спрашивал Оська.
        Алик кивал головой.
        — Понравилась?
        Алик опять кивал.
        Согревшись в «оазисе», он отвечал на вопросы. Его большие глаза на бледном лице казались совсем синими.
        — Как вы живете-то?  — спрашивала Алика няня.
        — Ничего.
        — Воду кто носит?
        — Я. В чайнике.
        — Со Ждановки?
        — Из люка теперь.
        — Близко?
        — Близко.
        — А дрова кто колет?
        — Я.
        Авдотья с сомнением качала головой.
        — Он никогда не врет,  — неуверенно заявил Оська. Брови у него удивленно приподнялись. Ему, как и няне, казалось невероятным, что тоненькие, как щепки, руки Алика могут поднять топор.
        — А мама что делает?
        — Лежит. А когда встает, за хлебом ходит. По бюллетеню она.
        Посидев минут десять, Алик поднимался со стула. За фуфайку ему закладывали две книги, выбранные для него Оськой на этажерке. Оля и Авдотья старательно обматывали Алика платком. Почему-то после его ухода все некоторое время молчали.
        Потом Оська говорил:
        — Не представляю, как он колет дрова. Может быть, у них топор очень легкий…

        «Дорога жизни»

        Уже неделю Викентьев жил на восточном берегу Ладожского озера. Как опытного экономиста, его послали в Кабону, где проходила нагрузка машин, перевозящих продукты ленинградцам по ледовой дороге, проложенной по Ладожскому озеру. Сутками он работал по учету грузов, и если удавалось, то отдыхал на деревянном топчане, стоящем рядом с его столом. Но обычно Матвей Иванович забывал об усталости. Каждая цифра его учета казалось живой. Точно за ней стояла чья-то спасенная жизнь.
        Изредка под вечер выпадали свободные от работы час-полтора. Тогда он выходил из избы и шел на берег.
        Величественное зрелище открывалось его глазам. Высоко-высоко в небе, поблескивая, стыли звезды. Под небом простиралось бескрайнее ледяное поле.
        Но по этой громадной снежной пустыне двигались вереницы огней. Они бежали, как бы струились. Это был свет фар грузовых машин.
        Два встречных потока автомобилей шли по льду непрерывно: день и ночь, день и ночь.
        Один поток катился в осажденный Ленинград с «Большой земли», другой — на «Большую землю» из Ленинграда.
        Все пути к блокированному Ленинграду были отрезаны. И все-таки ленинградцы сумели соединить героический город с «Большой землей».
        «И тут большевики нашли выход!» — с гордостью и восхищением думал Викентьев.
        «Дорогой жизни» прозвали ледовый путь. И это было верно: дорога несла людям жизнь.
        Викентьев только что вернулся с берега и прилег на топчане, как дверь распахнулась и в избу ворвалось морозное облако. Вошли трое шоферов, в перепачканных полушубках, в огромных рукавицах и ушанках.
        Викентьев посмотрел на вошедших. Лица водителей машин были черны, как полушубки, и сильно лоснились: их смазывали жиром, чтобы хоть отчасти предохранить кожу от мороза. При свете керосиновой лампы блестели белки глаз.
        Пока диспетчер, девушка в защитном ватнике, выписывала накладные, шоферы негромко переговаривались.
        — Так и садит немец…
        — Где?
        — Да всё там же…
        Матвей Иванович догадался, о чем говорят водители. Немцы пристрелялись к одному участку пути. Каждый день там рвались сотни снарядов.
        Послышалось всхрапыванье: едва усевшись на скамью, один из шоферов заснул. Викентьев не удивился: не раз случалось ему видеть, как, войдя на несколько минут в избу погреться или поесть горячего, водители засыпали за столом с недонесенной до рта ложкой.
        Взяв накладные, шоферы поднялись, разбудили заснувшего товарища и вышли из избы. Слышно было, как ушли машины.
        Матвей Иванович представил себе, как часами руки водителей держат баранку. Глаза вглядываются в снежную мглу: не пропустить бы фонарь регулировщика, а то свернешь в сторону и попадешь в полынью.
        С «Большой земли» везли мешки с мукой, сахаром, крупой, ящики с консервами, шоколад и мандарины ребятам, медикаменты. А из Ленинграда ехали маленькие дети, старики, ослабевшие от голода, нетрудоспособные жители города.
        А враг бомбил и обстреливал из тяжелых орудий «Дорогу жизни». Глухие раскаты рвущихся снарядов отдавались в прибрежных лесах. Снаряды ломали лед. Столбом поднимались кверху вода и обломки льдин. Свежие полыньи ежедневно чернели на льду. Вьюга бешено крутилась над огромным пространством озера. Лютый мороз рвал радиаторы. Снежные заносы делали дорогу почти непроходимой.
        Но каждый работник ледовой дороги помнил слова, с которыми обратился к ним товарищ Жданов.
        «Все, от кого зависит нормальная работа дороги: водители машин, регулировщики, работающие на расчистке дороги от снега, ремонтники, связисты, командиры, политработники, работники Управления дороги, каждый на своем посту должен выполнять задачу, как боец на передовых позициях».
        «…Ваших трудов Родина и Ленинград не забудут никогда».

        Почему Алик не приходил за книгами

        Приехав с ледовой дороги на один день в город, Матвей Иванович решил сначала зайти домой, а потом сейчас же пойти к Хрусталевым. На набережной Карповки он встретил Оську и привел его к себе.
        В комнате Викентьева было немногим теплее, чем на улице. Ося приткнулся в углу дивана и, не снимая рукавиц, засунул за пазуху руки.
        — Значит, вы завтра опять уедете, Матвей Иванович?  — спросил Оська.
        — Да, нужно еще там побыть.
        Ножками от кресла и обрывками книг Викентьев затопил странное сооружение, сложенное посреди комнаты из листов железа и кирпичей. Труба уходила в форточку. Комната сразу наполнилась дымом.
        Вскоре забурлила в кастрюльке каша из концентрата. Викентьев положил на стол лист бумаги, вытащил откуда-то две тарелки и разложил перед Оськой еду. Сам уселся на низком кресле перед самодельной печуркой и принялся мешать кочергой угли.
        — Съешь всё, что перед тобой поставлено. Слышишь, Оська! Это тебя подкрепит. Я ведь знаю, что тебе больше всех достается. А потом закипит чайник, и мы напьемся горячего кипятку. Не смотри так на хлеб, Ося. Для Оли с Димкой у нас тоже есть по кусочку.
        — А что же вы сами?  — спросил Оська, медленно, с наслаждением, ложка за ложкой, отправляя в рот кашу.
        — И я тоже сейчас буду… Кушай! Кушай!
        — Если бы ты знал, откуда я приехал!..  — проговорил Матвей Иванович задумчиво.  — Какие там люди, какие люди!..
        Викентьев что-то говорил, но Оська больше ничего не слышал. От съеденной горячей каши его охватило ощущение блаженства, и он заснул в углу дивана.
        Ему сразу приснилась мама. Она смотрела на него такими глазами, какие бывают только у мамы, и говорила: «Смотри не простудись!» Потом мама и Оська быстро сели в машину и по сверкающему яркоголубому льду понеслись, как вихрь. «Наши герои построили для ленинградцев эту дорогу»,  — сказала мама.  — «А куда мы едем?» — спросил Оська.  — «Конечно, в Крым,  — ответила мама.  — Ведь там не надо ломать заборы, чтобы топить «пожирательницу». Вставай, Ося, вставай,  — уже пора»,  — добавила «мама» мужским басовитым голосом, сильно откашливаясь.
        Оська открыл глаза.
        Матвей Иванович тряс его за плечо.
        — Вставай и пойдем к вам. Стемнеет скоро…
        Они шли по Большому проспекту: Солнце садилось. Малиновые пятна заката лежали на глыбе льда, намерзшей посреди улицы. Казалось, что лед горит.
        Поровнявшись с глыбой, Оська сказал:
        — Это водопроводные трубы лопнули.
        Как только солнце зашло, сумерки сгустились. Оська шагал бодро.
        — Удивительно, как во мне силы прибавилось от концентрата,  — сказал он.  — Вот на этой улице, вот налево,  — показал он рукавицей,  — живет Алик. Матвей Иванович, знаете что! Зайдемте к нему. Зайдемте!  — повторил он просительно.  — Узнаем, что с ним. И Оля сегодня утром о нем вспоминала. Он давно не приходил к нам за книгами.
        Поколебавшись, Викентьев согласился.
        Матвей Иванович и Ося застали Алика одного. С головой закутанный в плед, он сидел неподвижно на кровати.
        — Чего ты к нам не приходишь?  — спросил Ося.  — Алик!
        Он задал свой вопрос несколько раз, пока Алик чуть слышно произнес одно слово:
        — Мама…
        От соседки они узнали, что мать Алика пропала. Она ушла из дома уже три дня назад и не вернулась. Конечно, она погибла. В то утро, когда она вышла из дому, был сильный обстрел их района.
        — Надо бы мальчика куда-нибудь в детский дом определить,  — сказала соседка.  — Я живу на заводе. Хорошо, что эти дни дома была. А как он о матери заботился!.. Тоскует теперь…
        Оська отчаянно скривил губы:
        — Так мы его к нам возьмем, да? Матвей Иванович! Сейчас же и поведем к нам. Ведь нельзя так.
        — Нельзя,  — согласился Викентьев.  — Пока к вам. А там определим. А кто определит? Нянька сама не может. Я завтра утром уезжаю… Ну, давай его собирать.
        Матвей Иванович развернул на Алике плед, потом завернул снова: Алик был в тулупчике и в шапке.
        — Так и поведем. Теплее будет. Саночек у вас нет ли?
        — Были, да отдала кому-то,  — я ведь тут почти не живу,  — ответила соседка,  — мне не надо…
        На улице от мороза сразу перехватило дыхание.
        Успела подняться луна. Яркая и полная, она стояла над городом. Залитые голубым таинственным светом сугробы пересекали отчетливые тени. И в лунном сиянии трудно было разглядеть, где сугробы, где дома, а где ледяные глыбы. Снег звонко скрипел под ногами.
        — Мороз большой,  — пробормотал Оська. Губы у него не слушались: свело от стужи.
        Подхватив Алика под руки, Оська и Матвей Иванович почти несли его, стараясь шагать как можно быстрее. Края длинного клетчатого пледа они закинули ему за плечи. Алик плохо передвигал ноги, спотыкался и скользил, а то и просто тащился по снегу.
        Вдруг Матвей Иванович остановился:
        — Не могу,  — прошептал он задыхаясь.  — Сил нет больше. Ведь он почти не идет.
        И сейчас же, точно молчаливо с ним соглашаясь, Алик темной кочкой опустился на снег.
        — Уже близко, близко,  — твердил Оська.  — Алик, вставай!
        Алик не двигался… Он сидел на самом перекрестке, где когда-то сплетались трамвайные линии. Оська вяло подумал, что ведь на Алика могут наехать сразу несколько вагонов. Но трамваев не было. Не было и трамвайных рельс: плотный слой льда и снега похоронил их под собой.
        Казалось, в мире остались только луна, мороз и Алик, которого надо обязательно дотащить.
        — Ну, пошли, пошли!  — умоляюще бормотал Оська.
        — Ты какой-то железный, Ося!
        Крякнув, Матвей Иванович взял Алика под локоть и поднял его. Оська вцепился в локоть мальчика с другой стороны. Но вдруг он споткнулся и упал. Упал и Алик. Оська подумал: «Как хорошо лежать!» Но вот, точно сквозь воду, до него донесся крик:
        — Ося-а-а!
        В крике был такой испуг, что Оська вскочил на ноги.
        Матвей Иванович облегченно вздохнул:
        — А я думал: и ты уже не можешь.
        Они поставили Алика на ноги. Тот качался из стороны в сторону.
        — Ты спишь, что ли?  — сердито закричал на него Оська.  — Не спишь ведь, так стой, наконец!
        В эту минуту их обогнала девушка в шинели и красноармейской ушанке. Пройдя несколько шагов, она остановилась, посмотрела на них и вернулась:
        — Больного ведете, товарищи? Далеко?
        Прежде чем ей успели ответить, она отстранила Матвея Ивановича и Оську и легко подняла Алика на руки.
        — Близко, совсем близко,  — по-стариковски заторопился Матвей Иванович.  — Вот спасибо вам.

        Оля и няня раскрыли глаза от удивления, когда вдруг незнакомая девушка в военной шинели внесла на руках в комнату Алика. Она положила мальчика на диван, записала на клочке бумаги его фамилию и адрес Хрусталевых, сунула этот клочок в карман и ушла.
        Матвей Иванович и няня уговаривали ее погреться, напиться кипятку, но она сказала, что очень торопится.
        Алика раздели, уложили в постель и напоили горячим.
        На другое утро Матвей Иванович уехал. А через несколько дней вдруг пришли за Аликом.
        Было это утром. Повозившись на своем диване, Оська вылез из-под груды одеял и пальто, надел поверх фуфайки, в которой он спал, еще два свитера, натянул вторую пару лыжных штанов, потом меховую куртку Виктора Федоровича, туго подпоясался и ушел в очередь за хлебом.
        Оля прижала к себе шевельнувшегося во сне младшего брата — Димку — и прошептала:
        — Спи, мой маленький, спи.
        Почему-то ей особенно жалко становилось братишку, когда он лежал в кровати. Она обнимала Димку, стараясь его согреть.
        Оля старалась снова заснуть, но не могла, потому что очень хотелось есть. Хлеб, выданный на сегодня, был съеден еще вчера. Оська пошел брать хлеб на завтра. На ужин вчера всем досталось по крошечному кусочку. Кроме того, к кипятку каждый получил по ложечке муки, которую няня стрясла с трех мешочков. На обед она должна сварить оставшееся пшено, но это будет еще очень не скоро.
        Чтобы не думать про еду, Оля стала «воображать».
        Воображала она почти каждый вечер перед тем как заснуть, и всегда одно и то же. Через минуту она уже забыла о хлебе и о лютом холоде в комнате.
        Оля представила себе, что мама на фронте, а вовсе не умерла. Да, да, тоже на фронте, как папа и как тетя Вера, мать Оськи. Писать письма мама не может. Есть же такие места на войне, откуда нельзя посылать письма и туда писать тоже нельзя. А сейчас письма совсем перестали приходить. Как настали страшные холода, не было писем ни от папы, ни от тети Веры. Мама лечит раненых и всё время думает об Оле.
        От этих радостных мыслей Оле будто стало теплее, и она задремала, а потому не слышала, как постучали. Словно по волшебству, в комнате оказались две девушки. Румяные от мороза, обе в пуховых платках и в полушубках, они сначала показались Оле одинаковыми. Но уже через минуту она увидела, что одна девушка курносая и высокая, а другая коротенькая и черноглазая, с густыми бровями.
        — Нас прислала младший лейтенант Ермакова,  — сняв рукавичку и дуя на пальцы, сказала высокая.  — У вас лежит больной мальчик Алеша Сахаров?
        — Мы из комитета комсомола,  — сказала черноглазая девушка.  — Мы его в больницу отвезем, а поправится — определим в детский дом.
        Оля вылезла из-под одеяла и стояла у стола в пальтишке, придерживая у подбородка края старого Димкиного одеяльца, в которое она закуталась, как в шаль. Она подумала, что, конечно, младшему лейтенанту приказал старший лейтенант Сахаров — отец Алика. «Найдите моего сына и вылечите его в больнице».
        Голоса разбудили няню. Спросонок она испуганно моргала.
        — Алик не может сам итти,  — сказала Оля.  — У вас есть саночки? А то мы дадим, только вы назад привезите.
        — Мы на руках его понесем.  — Высокая девушка наклонилась над Аликом.
        Морозный румянец на щеках девушек сошел, и стало видно, что обе они бледные и худые. Но, надевая на Алика тулупчик и валенки, они двигались быстро и деловито, и смотреть на них, живых и проворных всем было странно и удивительно приятно.
        Черноглазая девушка вынула из кармана сухарь и вложила его в слабые пальцы Алика. Но мальчик выпустил сухарь, и он упал на одеяло. Одна из девушек подняла сухарь, отломила от него кусочек и дала Димке.
        Когда высокая девушка нагибалась за сухарем, из кармана ее полушубка выпала на пол газета.
        — Это старая?  — спросила Оля.
        — Вчерашняя,  — ответила девушка.
        Оля с удивлением смотрела на газету. Ей казалось, что сейчас нет газет. Так же, как нет электричества и воды в кранах.
        — Я оставлю вам,  — сказала девушка и положила газету на стол.  — А где ваши папа и мама?
        — Папа на фронте, а мама…  — Оля замолчала. Ей очень захотелось сказать, что мама тоже на фронте. Но, посмотрев на няню и опустив глаза, закончила: — Мамы нет.
        Девушки понимающе переглянулись.
        Алик покорно позволил взять себя на руки.
        Негромко, но четко он произнес:
        — До свиданья.
        Оля смотрела вслед уходившим девушкам, как завороженная. У двери черноглазая повернулась:
        — Если лейтенант Ермакова к вам зайдет, вы скажите, что мы ее просьбу в тот же день не могли выполнить, потому что много случаев таких…
        И вдруг Оля сообразила, что лейтенант Ермакова — это та девушка, которая принесла Алика.
        — Пойдем, Ася, мы долго так здесь…
        — Какие хорошие! Та девушка их прислала,  — говорила Оля няне, когда комсомолки ушли.  — Алик теперь поправится, правда?
        Няня затопила печурку и стала варить кулеш, а Оля мешала ложкой в кастрюле.
        Вернулся закоченелый Оська, вынул из-за пазухи хлеб.
        Оля с гордостью протянула ему газету. Он взглянул рассеянно и непонимающе, но, мельком прочитав число, раскрыл рот от удивления.
        — Вот это да! Где ты взяла?
        — Алика, видишь, нету?
        — Что у вас случилось?  — нахмурился Оська.
        Оля всё рассказала ему.
        Оська стал читать вслух газету. Это была «Ленинградская правда». И там было напечатано, что нашими войсками окружена и разгромлена 16-я германская армия в районе Старой Руссы!
        Газету не только прочитали, ее долго рассматривали, осторожно проводя пальцами по черным буквам. Дали потрогать газетный лист и Димке.
        — Газеты, конечно, выходят!  — взволнованно сказал Оська.  — Я на улицах наклеенные иногда вижу. И радио говорит. Это только у нас оно молчит…
        И вдруг все ахнули и зажмурились. Изжелта белый свет залил всю комнату. Это внезапно загорелись электрические лампочки на потолке. В первые секунды все только говорили:
        — Ой! Ай!  — Потом стали осматриваться и разглядывать друг друга.
        — Оська, у тебя на брови свежая ссадина,  — сказала Оля.
        — Уже два дня она. Заживает.
        — Ну, значит, просто стало видно. Нянечка, до чего же ты седая! Разве такая была? Миленькая!

        «Сборная семейка»

        Мерзлые кружева инея на березах переливались синими, оранжевыми, розовыми огоньками. На ледяных уборах деревьев горело солнце. Голубые тени ложились на снега.
        Нарядная сосулька дрогнула!.. Прозрачная капля упала с ее заостренного кончика.
        Весна! Это ее робкая улыбка нежно и неотвратимо сияла с голубого неба.
        Через сквер, по узкой тропинке, протоптанной в глубоком снегу, брел, тяжело опираясь на палку и медленно переставляя опухшие ноги, высокий сгорбленный старик. Широкая шуба висела складками на его исхудавшем теле, седая щетина покрывала небритый подбородок.
        Щурясь от яркого солнца, старик глядел на искрящийся снег, на сосульки, на голубое небо, и выражение удивленной радости светилось на его лице.
        Маленькие следы отходили в сторону от дорожки. Они вели к березе, у которой лицом к стволу стояла девочка лет десяти, в коричневой шубке. Старик остановился: любопытно, что она там делает?
        Рукавицы свои девочка засунула в карман. В голых руках она держала небольшую бутылочку, прижимая ее к белому в черных пятнах стволу. Кап! Медленно, словно неохотно соскользнула в бутылочку светлая капля.
        «Сок собирает»,  — догадался старик.
        Голова девочки, не спускавшей глаз с бутылки, была опущена, сбившаяся набок меховая шапочка закрывала лицо.
        Тень упала на руки девочки. Заметив, что кто-то стоит и смотрит на нее, девочка повернула голову.
        В глазах старика отразилось удивление.
        — Оля?!  — проговорил он с радостью.
        За последние три недели Оля еще больше похудела, но ее огромные глаза смотрели прямо, с выражением глубокого упорства.
        «Свечечка»,  — подумал Викентьев, чувствуя стеснение в груди от жалости и нежности к девочке.
        — Матвей Иванович, это вы?  — вглядевшись, вскрикнула Оля, и таким слабеньким ему показался олин голос.  — Как долго вы не приезжали!
        — Меня ранило на Ладожском озере, когда я ехал к вам. Хотел непременно навестить вас и передать кое-что из еды, а пришлось в госпитале лежать. Как выписали — я сразу к вам.
        — А у нас няня не вернулась!  — Оля заплакала.
        — Как не вернулась? Откуда?
        — Няня хотела Оське помочь, а то он всюду один ходил, и сама пошла на рынок… Оськи дома не было, когда она ушла, он за щепками ходил. А ня-ня пош… ла… и… не… вернулась…  — и Оля снова заплакала.
        — И давно это случилось?
        — Да уж… дня четыре.
        Викентьев обнял Олю и повел по дорожке.
        — А Оська и Дима как? От папы есть письма?
        — Нет. А Оська и Димка поехали за водой. С двумя ведрами, потому что сегодня тепло.
        Пока они шли до дому, раза четыре останавливались и давали дорогу саночкам, на которых стояли ведра, кастрюли, котелки с водой.
        — Надо положить кусочек льда в воду, тогда она не будет плескаться,  — деловито сказала Оля.  — А мальчик не положил и вон все санки облил.
        — И всё-то ты знаешь,  — улыбнулся Матвей Иванович.
        Поднявшись на площадку лестницы, они увидели Оську. Неимоверно худой темноглазый мальчишка в большой меховой куртке с подвернутыми рукавами стоял на площадке, переводя дух. Он только что втащил на третий этаж два полных ведра. При виде Матвея Ивановича Оська заорал от восторга. Закутанный до бровей Димка стоял тут же, растопырив руки: они у него не сгибались в толстых рукавах шубки. Викентьев подхватил на руки малыша и сам внес его в квартиру.
        Из госпиталя на Петроградскую сторону Матвей Иванович добирался сначала на попутном грузовике, потом пешком. И всю дорогу чувствовал себя слабым и больным.
        Но с того момента, как он увидел Олю, силы его удесятерились. Ответственность за детей делала его снова бодрым и сильным.
        Вечером все пили чай с сахаром, который скопил Матвей Иванович в больнице. Мальчики забрались на кровать и заснули. А Оля рассказала Матвею Ивановичу, как они жили без него это время.
        Мигал желтый язычок коптилки, и густые тени заполняли углы комнаты.
        — Я просила няню не ходить,  — говорила Оля,  — а она не послушалась. Потом Оська три раза бегал ее искать, весь рынок обошел, спрашивал у прохожих, но никто не видал. Оська говорит: «Няня, наверно, на улице упала, и ее непременно в стационар свезли». А в какой? Стационаров много, разве найдешь? А вы не думайте, Матвей Иванович, что мы всё время одни были, совсем нет. К нам часто тетя Нюра приходила — дворничиха наша. И еще тетя Паша из жакта. Но больше тетя Нюра. Придет и спросит: «Ну, как вы тут? Держитесь! Кто-нибудь с войны к вам придет. Оська у вас молодец, с таким не пропадете». А вчера под вечер тетя Нюра принесла нам дуранды большой кусок и говорит: «Определю я вас все-таки в детский дом». А я сказала: «Не хочу. Мы если уйдем отсюда, то совсем потеряемся и наш папа нас не найдет и оськина мама тоже». «Не потеряетесь,  — тетя Нюра говорит,  — отыщем вас».
        — Теперь-то я уж вас не оставлю,  — сказал Викентьев.  — Будем вместе жить.
        — И будет у нас сборная семейка,  — вдруг раздалось с дивана.
        Голос у Оськи был совсем не сонный. Оказывается, он не спал, а молча всё слушал.

* * *

        Гряды зеленели всюду: на Марсовом поле, на Исаакиевской площади, в скверах, у каждого крыльца, везде, где удавалось найти свободный от асфальта клочок земли.
        До войны в доме, где жили Хрусталевы, жалели, что не весь двор был вымощен: а теперь все радовались. На общем собрании жильцов землю поделили. «Сборная семейка» тоже вскопала три грядки и посадила на них салат, редиску и укроп.
        — Огуречные-то семена поленились поискать,  — с сожалением говорила Оля.
        Открыли настежь окна. Тетя Нюра, с помощью Оли, вымыла и прибрала квартиру. Всё время передавали музыку, и слушать было как-то особенно приятно…
        В один из весенних дней случилось нечто удивительное. Оська вбежал в комнату с криками восторга, хлопал себя по бокам, вопил. Потом вдруг положил голову на руки и заплакал.
        На столе перед ним лежала груда писем. Оля пересчитала конверты: их было тридцать шесть. Тридцать пять писем Оське от мамы и одно от Виктора Федоровича.
        Это письмо Матвей Иванович и Оля прочли не раз. Папа писал, что он здоров, и спрашивал обо всех: как Димка, Оля, Оська, няня, Матвей Иванович?
        — Только давнишнее письмо!  — огорчалась Оля.
        — Воюет ваш папа. В боях не до писем,  — скрывая свое беспокойство, говорил Матвей Иванович.
        Перебирая конверты, Оська говорил взволнованно:
        — Ленинградцы, дети мои, ленинградцы — гордость моя! Читайте письма мамы. Читайте все и, если что особенное, скажите мне. А я сначала их по числам разложу. Где же они бродили, мои долгожданные, где?
        Вечером Оська, Оля и Матвей Иванович сидели и писали ответ оськиной маме. Димка рисовал ей картинку.
        На другой день Матвея Ивановича вызвали в райсовет и сказали, что с детьми надо из Ленинграда уехать.
        Оська сначала наотрез отказался уезжать.
        — Вы поезжайте. Я один останусь. В ремесленное попрошусь,  — твердил он упрямо.
        — Не примут тебя, Осенька, в ремесленное,  — грустно говорил Матвей Иванович.  — Думаешь, мне ехать хочется? Однако правильно это, что детей требуют вывезти. Правильно! А оставить тебя одного мы не можем.  — И, наклонившись к Оське, тихо сказал: «Если б не Оля с Димкой, да разве я тогда… Эх!»
        Ося взглянул на Матвея Ивановича и смирился.

* * *

        Огромное серое пространство воды. Затянутые дождем дали. На горизонте небо слилось с водой. Казалось, озеро не имеет краев. Было пронизывающе холодно.
        Матвей Иванович вынул из тюка одеяло, Оля завернула в него Димку и завернулась сама. Они чувствовали, что началась какая-то совсем другая, незнакомая жизнь.
        Вдруг все зашевелились, потащили тюки и чемоданы ближе к воде. Началась погрузка. Уже подняли в воздух и передали куда-то Димку. Под ногами у Оли покачивался черный крутой борт с перекинутой через него широкой доской. Она неуверенно поставила ногу на доску, и в ту же минуту чья-то широкая ладонь крепко взяла ее за руку повыше локтя.
        — Ну, ленинградочка!  — произнес веселый голос.
        Она подняла глаза. Улыбающееся широкое лицо и над лбом черная бескозырка.
        «Матрос. Он повезет нас на катере»,  — подумала Оля.
        Ей уже не было страшно, только беспокойно: где Димка, Оська, Матвей Иванович? Она всё оглядывалась.
        — Да здесь мы, здесь!  — раздался над ее головой успокаивающий голос Викентьева.
        Уселись на открытой палубе на чемоданах и узлах. От холода у Оли сводило пальцы на руках, и невозможно было заснуть, хотя спать очень хотелось.
        — Вот тебе и май!  — ворчал Матвей Иванович. Морщинистое лицо его было утомленным и грустным, и Оля понимала, что ему очень не хочется уезжать.
        Оська и Димка все-таки заснули, прижавшись друг к другу.
        Оля смотрела вокруг. Белая ночь кончалась. Дождь утих и небо расчистилось и посветлело. Вода была зеркально-гладкая, сизо-голубая, а ближе к горизонту лимонно-желтая.
        Над катером кружился самолет. Он делал большие круги и, когда залетал за корму катера, Оля долго его не видела. Но потом он снова появлялся впереди. Крылья его ловили первые лучи солнца. Оля думала о летчике: молодой он или пожилой и видит ли сверху людей на катере? Ведь самолет их охраняет.
        Где-то вдали раздалось тяжелое и протяжное: «Бу-ум!»
        — Обстреливают из орудий,  — сказал кто-то боязливо.
        Вдруг Оля заметила на воде голубое одеяльце. Оно плыло, неспешно поворачиваясь: края набухли и плыли, погрузившись в воду. Откуда взялось одеяльце? А немного дальше плыла подушка…
        Женщины, сидящие рядом, негромко заговорили. Тон их голосов был тревожный и горестный. Но слов Оля не разобрала. Пригретая солнцем и она заснула. А когда проснулась, то больше не было качки. Впереди тянулась желтая песчаная полоса и что-то ярко зеленело. Стоя над Олей, Матвей Иванович тряс ее за плечо:
        — Ну, Оля, поднимай своих сыновей — приехали. Вот она, «Большая земля».

        Глава третья. В плену

        Нельзя

        Притаившейся мышкой Аня скорчилась на печке и глядела оттуда вниз.
        За столом сидел немец и ел жареную курицу. Он жадно обгладывал куриную ножку, держа ее в обеих руках. Жирная подливка стекала по коротким толстым пальцам. Сверху была хорошо видна красная, как кусок промытого мяса, шея немца и его рыжеватый плоско срезанный затылок. От усиленного жеванья под ушами двигались какие-то желваки. Разгрызая косточки, он сопел, точно урчал.
        Аня смотрела на немца, и ей очень хотелось, чтобы он подавился.
        Но тут ей опять показалось, как уже не раз за эти дни, что немец не настоящий, а просто так — «по нарошке». А если не настоящий, то может ли он подавиться?
        Аню очень огорчило, что немец не может подавиться до смерти. Она даже чуть не заплакала. Но, подумав, не стала плакать. Если немец «по нарошке», то пусть и не давится, пусть его просто совсем не будет.
        Она крепко зажмурила глаза.
        Вот сейчас откроет — и всё станет по-старому, как всегда бывало. Мама скажет: «Что ты днем валяешься? Не заболела ли? Садись скорей обедать. Я только забежала… некогда мне, дочушка». Весело напевая, мама загремит в шкафу посудой, и Аня живо слезет с печки и будет ей помогать накрывать на стол.
        Мама звеньевая. Ее овощеводческое звено всё время идет впереди. Раз на собрании председатель колхоза сказал: «Спасибо вам, Евдокия Ивановна». Это он маме так. А все называют ее просто Дуня. Вместе с другими ребятишками Аня пробралась в контору, где шло собрание, и слышала…
        С зажмуренными глазами Аня шевелит губами, беззвучно произнося: «Спасибо вам, Евдокия Ивановна». Ей нравятся эти слова. Она представляет, как всё будет дальше. Они с мамой сядут обедать. Аня выпьет полную кружку топленого молока. А потом побежит на улицу… И никаких немцев!..
        Аня осторожно открыла один глаз, потом другой. Над ней знакомый выбеленный известкой потолок. По его полю извивается тонкая трещина. Дальше на стене висит связка репчатого лука. Ну, что же? Всё как полагается…
        Глянула Аня с печки вниз, и ее круглое, румяное личико горько скривилось и защипало от слез глаза…
        Немец сидел на прежнем месте и с довольным видом вытирал пальцы маминым вышитым полотенцем.
        Подошла к столу мама, тихо спросила:
        — Кончили? Можно убрать?
        Лицо у мамы бледное, глаза опущены. Спросила, как выдавила из себя, и снова губы у нее сомкнулись плотно-плотно.
        Немец кивнул головой и длинно якнул:
        — Я-а-а!
        Мысленно Аня передразнила: «Я-а-а! Бя-а-а! И говорить-то не умеешь. Хуже барана!» Хорошо бы плюнуть фрицу на голову! Но Аня все-таки удержалась от плевка. Она уже понимала, что, если плюнуть, за это могут избить маму. Этой осенью Ане пошел десятый год.

* * *

        И потекли дни…
        Всю их жизнь теперь можно было определить одним словом: «Нельзя!»
        Нельзя играть на улице в пятнашки, в «классы». И бегать по улице нельзя. Да и вообще на улицу выходить нельзя. На знакомой улице полно фрицев. Хлещет в воздухе лающая речь. Ане кажется, что фрицы всё время ругаются.
        Противно рычат мотоциклы. Под горкой стоят танки, огромные, серо-зеленые, угластые. На улицах одни фрицы. И мама за дверь не велит выходить. Нельзя!
        Выглянешь в оконце — виднеется гора. Густые заросли орешника покрывают ее, как курчавая шерсть овцу. Возвышаясь над орешником, шелестят золотыми листьями березы и осины. Хорошо там на горе! Воздух чистый, ветерок… А орехов-то сколько!
        Сидя у окна, Аня отчетливо представляет себе белые орешки, тесно сидящие в зеленых с резными краями чашечках, и ей хочется плакать.
        Милая гора! Но гулять по ней, как бывало, уж и вовсе нельзя. Туда вползли, как ящерицы какие поганые, немецкие орудия. Сквозь зубы мама шепчет: «По Ленинграду бьют, проклятые!»
        На гору фрицы никого не пускают. Нельзя!
        В школу ходить тоже нельзя. Аня уже проучилась в первом классе, теперь ей надо итти во второй, но нельзя: нет школы.
        Песни петь нельзя. А как Аня любила распевать во весь голос:
        Легко на сердце
        От песни веселой…

        А теперь за эту песню могут на месте застрелить. Нельзя петь любимые, хорошие песни. А других Аня не знает. Значит, совсем петь нельзя.
        Галстуки красные пионерам носить нельзя. Фрицы их видеть не могут, от злости стрелять начинают.
        Папины карточки, и те мама спрятала: завернула в клеенку и еще в тряпку и зарыла в погребе, в дальнем уголке.
        Папа у Ани был трактористом. А как началась война, он ушел на фронт. Только одно письмо от него успели получить. Но из него и узнали, что папа теперь стал танкистом.
        У аниного папы большие-пребольшие руки. Широкие и ласковые. Схватит папа этими руками Аню и подбрасывает под самый потолок.
        Чтобы папины руки и его доброе, улыбающееся лицо не попались фрицам на глаза, мама спрятала папины карточки.
        Всё дорогое, любимое попрятали, зарыли…
        Вернется мать с работы, пристально посмотрит на Аню, прижмет ее голову к своей груди и шепчет со слезами в голосе:
        — Бедная ты моя!
        Давно уже Аня с мамой живут не в своем доме, а в старой полуразвалившейся избе на краю поселка.
        Дом тракториста Бодрова был крепкий и просторный. Кроме кухни, там были еще две небольшие чистенькие комнаты. И сколько вещей было в них: швейная машинка, патефон, стулья, кровати, примус, горшки с цветами на окнах, гитара, книги… Разве всё вспомнишь! Иногда Аня пыталась, но никогда ей не удавалось вспомнить всего.
        Аню с мамой выгнали из этого отличного дома. Дом понадобился офицерам.
        Изба, в которой они жили теперь, совсем покосилась набок, как трухлявый гриб. В ней раньше жил одинокий старик. Дедке не раз предлагали перейти на житье в другую избу — хорошую, да он всё упрямился. Вскоре после прихода немцев дедку убили. Он сделал то самое, от чего удержалась Аня, сидя на печке: плюнул в немца за то, что он издевался над больной женщиной. Фриц дедку застрелил из автомата.
        Кроме Ани с мамой, в избе поселили еще две семьи. У тети Ксении было трое детей: двое мальчишек и пятилетняя Нюшка, а у тети Клавы — двое ребят: трехлетний Игорек и полуторагодовалая Тамара, да еще бабка Прасковья. Вместе с Аней и аниной мамой всего набралось десять человек.
        Но как ни трудно было поместиться в маленькой дедкиной избе, и то было счастье, что она им досталась. Немало людей ютилось в сараях, в погребах, а то и просто в землянках. Дома, в которых жили эти люди прежде, теперь занимали солдаты.
        Спали на лавках, на полу. Только самых маленьких укладывали на печке, где было потеплее.
        В грязи, в темноте ребятишки целый день возились на полу. Только мальчишки удирали потихоньку и где-то бегали. Когда они возвращались, бабка Прасковья ругала их:
        — Убьют вас, чудных, ни за понюшку табаку.
        Анина мама с другими женщинами уходила куда-то на работу.
        Как-то Аня спросила бабку:
        — А что мама делает на работе?
        Прежде она часто спрашивала, что мама сегодня делала. И мать отвечала охотно и подробно. Рассказывала, как она сажала картошку, свеклу, огурцы, сеяла морковку.
        Когда Аня задала свой вопрос, бабка Прасковья, пожевав губами, сердито отозвалась:
        — Что делает? Мучается. Камни под плетями таскает. Понуждают изверги.
        Больше Аня не спрашивала про мамину работу.
        Бабка Прасковья — старая-престарая — одна смотрела за детьми. А как она за ними смотрела? Не выпускала из избы — вот и всё.
        Иногда она начинала рассказывать сказки, но вдруг останавливалась и задумывалась.
        Аня в нетерпении дергала ее за рукав:
        — А дальше? Бабушка, говори же!
        Бабка рассказывала про Змея Горыныча, который только о том и думал, как бы всех хороших людей погубить. И опять замолкала, всё о чем-то думая.
        Если кто-нибудь из ребят спрашивал:
        — А какой он, Змей Горыныч?
        Бабка отвечала:
        — Известно какой. Вон как эти — зеленопузые.  — И крючковатым пальцем она показывала в окно, за которым шагали по улице фрицы.
        Уходя, бабка крепко-накрепко припирала снаружи дверь колом, чтобы ребята не вылезли за порог. Уходила бабка за травой. Траву мелко резали, долго варили и парили в чугуне. Потом ели. Хлеба, картошки, каши — обыкновенной человеческой еды — становилось всё меньше и меньше. С голоду ребятишки часто ревели.
        Прежде мир, окружавший Аню, был широк и интересен. Всё время в нем что-нибудь случалось, каждый день приносил с собой новое. Теперь всё стало скучно.
        Мать ждешь-ждешь, а она придет измученная,  — глаза такие, что не хочется в них смотреть.
        Похлебает мать травяного варева, погрызет жмыха и приткнется на лавку спать. Если вместо жмыха окажется в руках хлебная корка, мать посмотрит на нее и не станет есть — сунет Ане. А откуда взялась корка, раз хлеба не видно? Может быть, выпросила где-нибудь бабка? Неизвестно. Ничего ведь неизвестно, точно Аню погрузили в какую-то темноту.

* * *

        Однажды Евдокия Ивановна пришла домой позже обычного. Едва переступив порог, она тяжело опустилась на лавку.
        Аня увидела в полутьме, что у матери лицо белое, а вместо глаз темные пятна, словно совсем не было глаз. Но тут же она поняла, что мама просто закрыла глаза. Вдруг Евдокия Ивановна схватилась руками за голову и со стоном нагнулась над столом.
        Бабка Прасковья торопливо засветила новую лучину. Когда-то, в прежнем доме, ярко сияла под потолком кругленькая лампочка. А теперь Аня уже стала забывать, какое это бывает — электричество.
        Лучина разгорелась, и стало хорошо видно, как побледнела мама. Бабка подсела к матери, взяла ее за руку и заглянула в лицо:
        — Что стряслось? Ну! Говори!
        Некоторое время мать молчала. Потом быстрым шопотом стала рассказывать.
        Прислушиваясь изо всех сил, Аня поняла, что мать рассказывает про учительницу.
        Молоденькая учительница поселковой школы, учившая третий класс, пошла работать в немецкий штаб. Все ее за это ругали и ненавидели.
        — А еще комсомолкой была!  — с презрением говорили женщины.
        Аня уже привыкла к мысли, что учительница, прежде милая, хорошенькая веселая девушка, оказалась вовсе плохой. Поэтому она очень удивилась услышав слова матери.
        — А я-то от нее третьего дня отвернулась!  — горестно говорила мать.  — Ничего-то не знала. Идет она навстречу, поклонилась мне и тихонечко так сказала, ласково: «Здравствуйте, Евдокия Ивановна». А я отвернулась, думаю: «С такой-то дрянью здороваться!» А краем глаза вижу: она чуть-чуть улыбнулась, наклонила голову и прошла. Легко ли ей было! Бедная, бедная!  — говорила мать.
        Бабка жадно слушала, приставив ладонь к уху, и глаза у нее как-то посветлели, а мать шептала быстро-быстро.
        В этом шопоте Аня разобрала слово «партизаны», потом «рация» и «Москву слушала».
        Старший из мальчиков тетки Ксении — Петька,  — тоже слушавший рассказ Евдокии Ивановны, потянул Аню за рукав:
        — А я видел,  — простуженным голосом зашептал он,  — всё видел. Висит. Ух, страшно! Она с партизанами связь держала. Она герой! И я бы к партизанам двинул. Да где они тут, партизаны? Они далеко, в лесу где-нибудь. Тут, видишь, фрицево засилье.  — Потом добавил дрогнувшим голосом: — А я как узнаю, где партизаны, так к ним и убегу!  — Глаза у Петьки сверкнули.
        Выл ветер в трубе. В прежнем доме и ветер был добрый. Он пел в трубе и убаюкивал Аню на ночь. Теперь ветер выл зло и тоскливо.

        Страшная школа

        Вдруг оказалось, что в школу ходить можно. И даже нужно. По домам поселка ходила приземистая тетка, одетая в хорошую шубу, и требовала, чтобы детей посылали в школу. А кто не пошлет, тот будет строго наказан.
        В школе дети сидели за партами и пели молитвы. Вернее, они тянули какое-то подобие слов. Ни одного слова из того, что пели, они не понимали.
        За столом учителя сидел толстый человек.
        У него тряслись руки, должно быть, от злости. Щеки обвисали. Всё лицо ему словно кто-то обвалял в красноватом тесте, и тесто легло неровно — комками, из которых выглядывали небольшие злые глаза. Когда они останавливались на Ане, ей было мучительно противно.
        Звали человека Арсений Терентьевич.
        — И не стыдно подлецу носить русское имя!  — сквозь кашель, одолевавший ее в холодной избе, бормотала бабка Прасковья.
        Мальчишки, всегда всё знавшие, говорили, что Арсений Терентьевич — жулик, выпущенный немцами из тюрьмы. В поселке его никогда прежде не видели: наверно, немцы откуда-то его привезли.
        Этот злой человек бил ребят палкой. Мальчиков, которым случалось серьезно провиниться, опоздать на урок или зашуметь в классе, он отводил в комендатуру, и там, по его просьбе, их избивали.

        Аня так боялась ходить в школу, так плакала по утрам, что в конце концов бабка натерла ей колено толченым кирпичом, подмешав в него немного синьки. Бабка сделала это на всякий случай: вдруг заставят разбинтовать колено. Если разбинтуют, то увидят багрово-лиловый синяк и воспаление. Раскрашенное колено мать крепко-накрепко обмотала тряпками. Всем сказали, что Аня упала с печки и сильно расшибла ногу, так что не может на нее ступить. И Аня не ходила в школу.
        Около месяца Аню спасало от школы «больное» колено. А потом Аня заболела корью, и можно было опять не ходить в страшную школу…
        Хорошо запомнила Аня, как в битком набитом поезде они куда-то ехали. Поселок стал военным пунктом, и немцы вывезли из него всех жителей.
        Аня с мамой попали в Эстонию. Больше года они жили на хуторе, где мать батрачила. Аня пасла гусей и ни на минуту не смела отлучиться от белых, длинношеих, тяжело переваливающихся птиц. С завистью смотрела она издали на играющих в саду хозяйских детей.
        Пригнав гусей, она торопилась уйти в каморку за кухней, где жила с мамой.
        Аня старалась не попадаться на глаза хозяевам. Стоило хоть на секунду остановиться посреди двора, как сейчас же ее окликала хозяйка и немедленно находила дело: что-нибудь вычистить, вымыть, натолочь…
        Матери было труднее не попадаться на глаза. С утра до ночи она работала в поле, в огороде, на дворе. Хозяин — коренастый эстонец с белыми бровями — стоял на крыльце или похаживал по двору, заложив руки за спину, и зорко наблюдал за тем, чтобы батраки не присели отдохнуть.
        В сороковом году, когда Эстония стала советской, он удрал со своего хутора. А теперь, с приходом немцев, этот кулак снова вернулся на прежнее место. Он не давал даром хлеб, суп и картошку. За эту еду он выматывал из своих рабынь всю силу.
        От тяжелой подневольной работы спина у матери согнулась. С лица ее не сходило выражение угрюмой замкнутости. Трудно было в ней узнать живую, всегда веселую жену тракториста Бодрова.
        И Аня привыкла ходить с опущенной головой. Ей казалось, что так незаметнее проскользнешь мимо хозяйки. Искоса она поглядывала по сторонам, сжимаясь заранее в ожидании окрика: «Подай, принеси, сделай!»
        Аня жалела мать. Но разговаривали они мало: всё было некогда.
        Только ночью, прижав к себе Аню, мать горячо шептала: «Дочка моя, дочка!» и спрашивала с тоскливым испугом: «Ты отца-то еще помнишь? Не забыла?» — «Помню»,  — неуверенно шептала Аня, чтобы утешить маму. На своих губах, прижатых к щеке матери, она чувствовала соленый привкус.
        И вот хозяева стали еще злее. Хозяйка норовила ударить Аню за всякий пустяк.
        А у матери появилось в глазах новое выражение: что-то там затаенно светлело в глубине. Пошли слухи, что близко Красная Армия.

        Глава четвертая. Мы хотим помочь

        Что решили на пионерском сборе

        Оля пришла из школы с подругами.
        Ося, долговязый пятнадцатилетний восьмиклассник, подняв колени к подбородку, сидел за столом и учил историю. Когда веселой гурьбой вошли девочки, он спустил на пол ноги и раскланялся чуть снисходительно.
        — Здравствуй, Ося!
        — А, Ося!
        — Здравствуй! Здравствуй!  — зазвенели голоса.
        В комнате стало шумно и тесно.
        Поздоровавшись с Осей, девочки перестали обращать на него внимание. Они говорили все сразу, перебивая друг друга. Очевидно, они продолжали спор, начатый по дороге.
        — Конечно, надо назначить норму каждому отряду!  — горячилась Галя Снеткова, подвижная, остроносенькая, маленького роста девочка.
        — И даже я считаю, что на каждого человека надо определенное число,  — веско сказала высокая серьезная Тамара Хлопина.  — Пусть каждая пионерка обязуется принести пять книг. Больше можно, а меньше нельзя.
        — Много пять. А если у кого нет книг?
        — Пусть, у кого нет, достанут.
        Громче всех раздавался голос Тани Чуркиной. Толстощекая румяная Таня села на диван и звонко кричала:
        — Не надо, не надо никаких норм! Кто сколько сможет. Пусть хоть двадцать приносит! Или одну, если уж нету. Только скорей, скорей надо!
        Белые косички-крендельки висели над таниными ушами и раскачивались при каждом ее движении.
        Ося покосился на девочек и захлопнул учебник.
        — При таком вече дважды два не сосчитаешь. Что у вас там случилось?
        — Подождите, девочки!
        Большеглазая худенькая Оля стояла у стола в расстегнутом пальто, которое не успела снять. Две длинные темнорусые косы свешивались ей на грудь.
        Оля вынула из кармана черного передника сложенную бумажку и развернула ее.
        — Вот у нас ответственные по сбору книг. Пять человек. На большой перемене и после уроков они будут по очереди дежурить в пионерской комнате. А через звеньевых оповестим по классам. Завтра же начнем. И плакат вывесим.
        Ося встал из-за стола и сел на диван рядом с Таней.
        — Что это вы затеяли?
        — Ох, какую мы замечательную штуку придумали!  — радостно воскликнула Таня.  — У нас был сегодня такой сбор!
        — Понимаешь, девочки прочли заметку в газете,  — затараторила Таня,  — о том, что в поселке Подгорное, тут под Ленинградом, немцы разрушили школу и уничтожили всю библиотеку. Школу уже давно отстроили, занимаются, а читать ребятам пока нечего. Ну, вот мы и решили. Оля предложила на сборе. Ей всегда в голову хорошее приходит, на то она и начальник штаба дружины. Мы хотим собрать книги для Подгорной школы.
        — Здорово!  — решительно одобрил Ося.  — Это вы хорошо придумали.
        Таня самодовольно тряхнула белыми косичками.
        — Мы да плохо придумаем!
        Ося смотрел в окно.
        Кончался осенний день на редкость ясный и солнечный. Блестела на солнце Карповка. Кирпичная стена дома на другом берегу реки горела на закате, как мак.
        Виднелись уже безлистные верхушки деревьев в Ботаническом саду.
        Темные глаза Оси стали задумчивыми.
        Как он красив, Ленинград! Да, счастливые они, что живут здесь.
        — А где же у нас Димка?  — с беспокойством спросила Оля.  — Я не видела, чтобы он перед домом гулял. Ося, поищи его. Скоро Матвей Иванович с работы придет.
        — Вечная история — Димку искать!  — проворчал Ося.  — Не знаешь, где моя кепка?
        Бродя по двору в поисках Димки, Ося думал о матери.
        Как он соскучился без нее, как ждал ее возвращения! Ведь они не виделись уже четыре с половиной года!
        Осина мать всё еще работала в госпитале. Одно время она подумывала вызвать к себе сына. Но потом написала, что в этом нет смысла. Скоро она приедет сама.
        Над крышами домов словно разлилось жидкое золото. Яркий цвет неба напомнил Осе далекий Алтай. Закаты там были необычайной красоты. Все цвета — алый, оранжевый, багряный — переливались в вышине, приводя всех в изумление.
        — Какое поразительное богатство красок!  — говорил Викентьев.
        Глядя на небо, Ося мысленно перенесся в прошлое…

* * *

        Почти два года «сборная семейка» прожила в Бийске.
        В первое время всё здесь удивляло Олю и Осю.
        На горизонте синели горы. Густой сосняк, тянувшийся на много километров, начинался за две улицы от их дома. Сосны круглыми верхушками напоминали крымские. Могучие осокори с извилистыми ветками и желтая акация росли вдоль дорог. Осе казалось, что вот пройдет он по дороге, пыльной и белой, тоже как в Крыму, завернет в кривой переулочек и… где-нибудь за домами откроется его глазам море. Он медленно шел, загребая ногами рыхлую белую пыль, поворачивал в одну улицу, в другую. И верно: синий блеск сверкавшей на солнце воды заставлял его зажмуриться. Но это было не море. Голубая широкая Бия текла между лесистыми берегами.
        На молоке, на ягодах, которые ребята целыми корзинами приносили из лесу, на свежих овощах и чудесной рассыпчатой картошке ленинградцы быстро поправились. И никто уже не останавливал на улице детей сочувственным вопросом: «Ребята, вы из Ленинграда?» И встречные женщины не глядели им больше вслед, качая головой: «Ой, худенькие, на кого, милые, похожи!»
        Щеки у Димки округлились. Босые, исцарапанные ножонки его так и мелькали, когда во весь опор он мчался со своего наблюдательного пункта-бугра, оглушительно крича: «Табун идет! Глядите скорей, табун идет!» «Табуном» здесь называли большое стадо.
        А Оля стала настоящей цветочницей. В лесу она вскрикивала от восторга: «Что это? Что это? Чудо просто!»
        Полянка на просеке была нежнолиловой, точно раскинули на ней шелковый цветной платок. Это росли ирисы — «кукушкины слезки». А другая полянка лежала густосиняя от анемонов. Белели целые поля крупных ромашек.
        Матвею Ивановичу пришлось купить большие глиняные горшки специально для олиных букетов. Вся комната благоухала и пестрела.
        Дети возвращались из лесу веселые, пропахшие смолой, таща в руках полные ведра грибов.
        Записались в школу: Оля — в четвертый класс, а Ося — в пятый. Вместе с другими ребятами летом они поехали в колхоз.
        Школьники пололи колхозный огород. Ося сидел на корточках и дергал сорняки, временами с испугом замечая, что от усердия прихватывает и хвостики свеклы. Он торопился и часто поглядывал на соседнюю борозду. Ну, так и есть: он отстал от Моти, маленькой девчонки. А ведь Мотя и не спешила. Но как проворно и умело двигались ее пальцы: она с малых лет привыкла полоть.
        Ребята из Ленинграда, Москвы и Киева изо всех сил старались не отставать от школьников, выросших в деревне, и все-таки работали медленнее: нехватало сноровки. Маленькие сибиряки, кончив свою работу, помогали приезжим товарищам.
        А осенью школьники помогали собирать урожай.
        На просторном колхозном дворе Ося увидел горы золотой пшеницы. Они были насыпаны прямо на землю и возвышались вровень с крышей амбара. Грузовые машины гуськом стояли во дворе, и загорелые колхозницы проворно насыпали в кузова крупное тяжелое зерно. На фронт шел хлеб, тонны масла, мяса, овощей.
        «Вот это здорово!  — думал Ося.  — Чтобы немцев скорее победить!»
        Зимой в Бийске ударили шестидесятиградусные морозы. Городок почти утонул в сугробах.
        Школьники собирали теплые вещи для бойцов.
        Оля с подружками старательно вышивала кисеты и бережно вкладывала в них табак и почтовую бумагу.
        — А вдруг папа получит мой кисетик!  — говорила она.
        Но папа Оли и Димы уже не мог получить в подарок кисета. В середине зимы пришло письмо. Оно было короткое и напечатано на машинке. Прочитав его, Матвей Иванович словно вдруг больше постарел. Письмо выпало из его задрожавшей руки. Оля его подхватила и прочла…
        В этот день Ося увел Димку к своему школьному товарищу, чтобы братишка не мешал Матвею Ивановичу утешать Олю. Она так плакала, что старик уложил ее в постель и долго сидел над ней.
        В письме было написано, что Виктор Федорович погиб на фронте.
        Теперь у Оли и Димки не было никого на свете ближе Матвея Ивановича и Оси.
        А весной сорок четвертого года, когда они вернулись в Ленинград, оказалось, что и дома у них нет другого, кроме комнаты Матвея Ивановича. В дом, где жили до войны Хрусталевы, попала бомба.
        Вот и жила теперь вся «сборная семейка» у Матвея Ивановича.

* * *

        События их жизни в тылу, одно за другим, пронеслись в осиной голове. Стоя в углу двора и глядя на закат, он крепко задумался.
        — Ты что там видишь? Самолет?
        Подобравшись сзади, Димка, в сдвинутой на затылок кепке и с перемазанной физиономией, вынырнул из-под осиного локтя и, задрав голову, тоже стал вглядываться в небо.
        — Вот я тебя и нашел!  — воскликнул Ося.  — Где ты бегаешь, поросенок? Оля давно беспокоится.
        — А по-моему, это я тебя нашел!  — важно сказал Димка.

        Стук в дверь

        На улице шел дождь со снегом. Оля не пустила Димку гулять.
        Полтора месяца назад семилетний Димка начал ходить в первый класс. Поэтому он считал себя человеком самостоятельным. Расставив ноги в коротких штанишках, он стоял у двери и нахлобучивал на голову кепку.
        — Ведь промокну я, а не ты,  — сказал Димка независимым тоном.
        Оля посмотрела на него.
        — Не трудясь одеваться, ты не пойдешь на улицу.
        Димка зажмурился и громко заревел.
        — Гулять ты всё равно не пойдешь,  — сдвигая брови, отрезала Оля.  — И не приставай, пожалуйста: нам надо заниматься.
        По опыту Димка знал, что Оля неумолима: что сказала, то и сделает. Вот был бы дома дедушка! У него всё можно выпросить. Но дедушка приходит с работы часов в семь, а сейчас не было и шести.
        Реветь Димка перестал, потому что это было бесполезно. Он ходил по комнате и тянул:
        — Пусти гу-уля-ать! А я всё равно пойду! Пусти, Оля-а-а! А я пойду-у!
        Ося поднял голову от учебника.
        — Вот человек! Да займись ты чем-нибудь; как тебе не стыдно!
        Оля сидела за столом и смотрела в раскрытую книгу. Тоненькая, прямая, она всем своим видом выражала: я ничего не слышу.
        Ося покачал головой и подумал: «Да, замечательная у него сестренка! Недаром ее семиклассницы так любят: редкий день у нее подружки не толкутся. Обо всем девочки с Олей советуются, ни одно дело без нее не начинают. И учится она всегда на «отлично». Могла бы даже и загордиться своими успехами. Но нет, не задается ни капельки. Но зато характерец! Всё равно на своем поставит. Неудивительно, что девчонки ее слушаются… Неужели у нее сердце не болит оттого, что Димка мучается? Ведь он маленький и глупый, ему в самом деле скучно. А физика при таких обстоятельствах никак в голову не идет…»
        Ося вздохнул и сказал просительно:
        — Пустила бы ты его во двор… Дождик, кажется, прошел.
        — Давно кончился!  — Димка вскочил на ноги, и его, заплаканное лицо с курносым носом и пухлыми щеками просияло.
        — Не пущу!  — Оля резко повернулась к Осе, на глазах ее блестели слезы.  — Как тебе не стыдно, Оська! Вот вы всегда так: и ты, и Матвей Иванович. Вы своей мягкостью только портите Димку.
        — Просто я не понимаю: как тебе не жаль его?
        — А тебе жаль, так и поиграй с ним, займи его.
        — Меня завтра по физике спросят.
        — Ах так? Ну, и сиди и… не мешайся в воспитание!
        — Подумаешь, директорша нашлась!  — насмешливо сказал Ося.
        — Пусть директорша! Пусть!  — Оля повела блестящими глазами на Димку.
        Димка притих и с любопытством прислушивался к разговору. По его внимательным глазам было видно, что он еще надеется на удачу.
        Ося сильно ошибался, думая, что Оля равнодушно слушает димкин плач. Как и Ося, она не могла сосредоточенно заниматься. Сидя с деланно-равнодушным видом, она с беспокойством думала о младшем брате: «Он много времени предоставлен самому себе: возвращается из школы в час дня — и хоть на голове ходи».
        Оля очень жалела, что не пошла заниматься к Тане Чуркиной. Идя к Тане, она всегда брала с собой Димку. Он играл там с «малышней», как называла Таня младших сестренку и братишку.
        — У нас Димка совсем стал непослушный,  — от огорчения комкая в руке косу, говорила Оля.  — И ты тоже мог бы хоть немножко помочь за ним смотреть.
        — А я не помогаю?  — возмутился Ося.  — Справедливость — нечего сказать! Конечно, тебе труднее, чем мне, ты больше в кухне возишься, обед готовишь, но и я…
        — Ничего мне не труднее! Ничего не труднее! А ты — брат. Ты лучше должен понимать, чего мальчишке нужно.
        — Да ведь это ясно, чего он хочет: гулять он хочет, вот и всё!
        Оля и Оська смотрели друг на друга сердито, и у обоих в глазах было недоумение. Они были хорошими товарищами. Случалось, поддразнивали друг друга, подсмеивались, но по-настоящему ссорились очень редко.
        Они не сразу услышали стук в дверь.
        — Подожди!  — сказала Оля.  — Стучат, кажется… Войдите!
        Дверь открылась. На пороге показался военный. Он быстро оглядел взволнованные лица детей и приложил руку к козырьку.
        — Здравствуйте. Здесь живет Ося Абелин?
        — Да, это я.  — Ося поспешно встал со стула.  — Садитесь, пожалуйста.
        Ося вопросительно глядел на вошедшего. Его разбирало любопытство; зачем это он мог понадобиться военному да еще майору?
        Вошедший пригладил волосы и спросил негромко:
        — Скажите, у вас бывал мой сын — Алеша Сахаров?
        — Димка, у тебя был сегодня Алеша Сахаров?  — разочарованно спросил Ося.
        — А я с Алешкой не дружу!  — заявил Димка.  — И вовсе он не Сахаров, а Сапогов.
        — Эх ты, голова! При чем тут Сапогов? А Сахарова ты знаешь?
        — Вы меня не поняли,  — сказал майор.  — Я говорю про сорок первый год, про блокаду. У вас жил тогда мой мальчик. Мы называли его Алик.
        — А-а,  — тихонько протянула Оля.  — Так вы, значит, старший лейтенант Сахаров?
        Ося дернул ее за рукав, покраснев от неловкости:
        — Ты же видишь, что майор!
        Военный опустился на стул и спросил изменившимся голосом:
        — Так, значит, вы знали моего Алика?
        — Конечно, знали!  — воскликнул Ося.  — Как же! Я отлично помню его. В блокаду он у нас жил, только недолго.
        — Когда Алика от нас унесли, в тот день загорелось электричество,  — задумчиво сказала Оля.
        — Да, да!  — воскликнул Ося.  — Верно! А где теперь Алик? Большой, наверно, стал? В каком он классе?
        Иван Антонович Сахаров медленно покачал головой:
        — Я не знаю, где он.
        — Как? Совсем не знаете?  — спросила Оля.
        — Нет, дети, не знаю. Алик потерялся еще в сорок втором году, когда его с детским домом эвакуировали на «Большую землю».
        Он повернул голову на скрип двери и увидел седого полного старика. В комнату вошел Матвей Иванович. Его познакомили с Сахаровым, рассказали про исчезновение Алика.
        — Вот беда-то, ай!  — сокрушенно сказал Матвей Иванович.  — Но вы не теряйте надежды. Найдется! Непременно найдется!
        Ося смотрел на Сахарова смущенно и виновато. Ведь он тогда и не пытался разыскать Алика, не постарался узнать, в какую больницу его положили и что с ним было дальше. Это было тогда трудно, но все-таки возможно. А он этого не сделал. Кто знает, если бы он не потерял тогда Алика из виду, может, всё сложилось бы иначе…
        На электрической плитке бурлил чайник. Ося сердито снял с него крышку, мысленно ругая себя: «Какой же я дурак! Какая свинья!»
        — Пожалуйста, выпейте с нами чаю,  — радушно пригласил Матвей Иванович.  — Олечка, накрывай скорее.
        Немного погодя все сидели за столом и слушали рассказ Сахарова об его попытках найти сына. Широко открытыми глазами дети смотрели на грустное лицо майора.
        — Расскажите мне всё, что вы знаете о моем мальчике,  — попросил Сахаров.
        Оля и Оська наперебой стали рассказывать об Алике… Когда Ося передал рассказ соседки о том, как Алик заботился о матери, майор отвернулся и закрыл глаза рукой.
        В комнате стало тихо-тихо…
        Димка слез со своего стула, подошел к Сахарову и, подняв голову, смотрел на него.
        Сахаров открыл глаза и увидел около себя маленького светловолосого мальчика. Он улыбнулся, посадил Димку к себе на колени и пригладил его пушистый вихор. «У Алика был такой же упрямый вихор на затылке»,  — подумал он.
        Димка прерывисто вздохнул и схватился за кобуру на поясе майора.
        — Это какая кобура? Наганная?  — спросил он звонко и деловито.
        Все засмеялись.
        Пожимая на прощанье руку Сахарова, Матвей Иванович говорил:
        — Иван Антонович, дорогой! Вы нас не забывайте… И мы тоже будем искать Алика. А все вместе найдем, непременно найдем!

        Поиски начаты

        Серьезная и вдумчивая Оля, раз что-нибудь решив, уже не колебалась ни секунды. Давно она решила стать врачом. Врачом была мама, а Оля стремилась во всем быть на нее похожей.
        У Оси был совсем другой характер: порывистый, увлекающийся. До сих пор Ося не мог решить, в какой вуз пойти после окончания школы. Жизнь представлялась ему необъятно широкой и захватывающе интересной. Дорог впереди было так много, что и не сосчитать. И по каждой из этих дорог Осе хотелось пойти. Разве не замечательно сделаться физиком? Добиться, чтобы атомная энергия служила на благо человеку: двигала с неслыханной быстротой поезда, отепляла холодные пояса земного шара; на это стоит употребить всю свою жизнь. А геологом! Взбираться на головокружительные горные высоты, спускаться в недра земли, разыскивая ценные ископаемые для советской страны. Или географом! Путешествовать по неисследованным еще странам — и вдруг открыть новый остров, которого нет на карте! Планы возникали один за другим, но их вытесняли новые, еще более заманчивые.
        За всякое дело Ося брался с жаром. Узнав о горе майора Сахарова, он загорелся желанием ему помочь. Найти отцу потерянного сына во что бы то ни стало! Если бы это был незнакомый мальчик, то и тогда Ося поставил бы своей целью его отыскать. А ведь это был Алик, маленький, тоненький, забавно серьезный.
        На другой день после прихода Сахарова Ося пришел в школу взволнованный. Он едва дождался перемены. Как только закрылась за учителем дверь, Ося вскочил на парту.
        — Друзья, останьтесь на минуту!  — крикнул он.  — Есть важное сообщение…
        Друзей у Оси было много. Остальных пригвоздило к месту любопытство. Остался весь класс.
        — Понимаете,  — сказал Ося,  — у одного нашего знакомого майора потерялся сын.
        — Так в милицию надо заявить!  — крикнул Востриков.
        — Если три дня уже прошло, тогда заявить,  — повернулся к Вострикову Глебов.  — Раньше не принимают заявление.
        — Можно и раньше.
        — Нельзя раньше трех дней.
        Но в ту же минуту спор прекратился.
        — Три дня!  — воскликнул Ося.  — Если бы три дня! Четыре года, а не три дня!
        Несколько мгновений все изумленно молчали. Потом несколько мальчиков сразу присвистнули:
        — Четыре года!
        Посыпались вопросы:
        — Как же он пропал?
        — Когда?
        — Где потерялся?
        Коротко Ося рассказал товарищам то, что сам знал об Алике. Он старался всё растолковать как можно яснее и убедительнее.
        — Алексей Иванович Сахаров. Запомните! Пятнадцать лет. Белокурый, тоненький, маленького роста. Ясно?
        — В Москву надо написать.
        — В Бугуруслан!
        — В детдома!
        — Отец его уже всюду писал. В детдомах до четырнадцати лет,  — а ему пятнадцать.
        — Так он, может, и не в Ленинграде вовсе.
        — Конечно, может быть, и не в Ленинграде. А вдруг в Ленинграде? Что возможно, надо сделать. Понимаете? Ищите, все ищите! Запишите себе для памяти: «Сахаров Алексей Иванович, пятнадцати лет. Тоненький, белокурый, маленького роста».

* * *

        В этот вечер восьмиклассник Коля Востриков обошел всех соседей,  — а в их коммунальной квартире было шесть комнат,  — и везде спрашивал:
        — Анисим Петрович, вы не знаете Сахарова Алексея Ивановича? Мария Сергеевна, скажите, пожалуйста, вам не приходилось встречать Сахарова?
        Матери, отцу, бабушке и старшей сестре он задал этот вопрос, как только вошел в дом и бросил на стул портфель с книгами.
        Ваня Глебов нарочно съездил к тетке в Новую Деревню, чтобы расспросить там, вдали от центра, не слыхал ли кто-нибудь о Сахарове.
        А Геня Михальчук пристал к брату, студенту Химико-технологического института:
        — Так не забудь же, слышишь, у всех своих студентов спроси: не попадался ли им Сахаров? И сразу мне скажи, слышишь?
        Непосредственно сами и через своих братьев, сестер, отцов, матерей осины одноклассники пытались что-нибудь узнать об Алексее Сахарове.
        В первые дни сведения поступали густо.
        Чуть ли не ежедневно кто-нибудь из мальчиков отводил Осю в сторону и говорил торжественно:
        — Кажется, есть! На заводе, где работает мой старший брат, в одном цехе сверловщик Сахаров. Завтра брат даст мне его адрес.
        — Как его зовут?
        — Алексей. Ну, как же!
        — Иванович?
        Собеседник мялся.
        — Да как будто…
        — Как будто? А ты не узнал? Сколько ему лет?
        — Завтра всё, всё точно скажу.
        А назавтра товарищ смущенно хлопал Осю по плечу:
        — Промашка маленькая вышла: Сахаров-то Алексей Трофимыч… Это раз. И потом…
        — Ну, чего потом?  — мрачно спрашивал Ося.
        Сконфуженно приятель признавался, что Сахарову Алексею Трофимовичу пятьдесят лет.
        И так бывало не раз: то не сходилось отчество, то возраст. Хоть немного, да не сходились.
        Побывал Оська и у своего друга Павлика Соколова.
        Вернувшись с Урала, семья Павлика жила в уцелевшей половине того дома, где до эвакуации жили Хрусталевы. После трехлетней разлуки мальчики сдружились еще крепче. Ося постоянно спрашивал Павлика об училище, о профессии токаря, о заводе, где ремесленники проходили, практику. Павлик знал по имени и отчеству всех осиных учителей и был знаком со многими из его школьных товарищей. Ему никогда не надоедало слушать рассказы Оси о школе. Он был всего несколькими месяцами старше Оси, но казался гораздо взрослее. Форменная темносиняя с блестящими пуговками гимнастерка ремесленника всегда сидела на Павлике ловко и аккуратно.
        Друзья горячо обсуждали, как помочь беде майора Сахарова. Павлик обещал через товарищей искать Алика в ремесленных училищах. Наконец, ему удалось узнать, что в одном училище на Васильевском острове учится Алексей Сахаров. И вот мальчики решили вместе навести справки в училище.
        Они шли по набережной на 12-ю линию Васильевского острова. За гранитным парапетом плескались синесизые тяжелые волны Невы.
        Еле заметно покачиваясь, стояли морские пароходы. Четкими линиями чернели на фоне облачного неба мачты и реи.
        В другое время Ося непременно прочел бы название на борту каждого судна. Коричневые приземистые баржи и те рассмотрел бы в подробностях, но сейчас, не замедляя шагов, он только показал Павлику:
        — Гляди, корабли! Видеть равнодушно не могу. Сразу плавать хочется.
        Мальчики торопливо свернули на 12-ю линию. Оба волновались. И как было не волноваться? Сахаров Алексей, пятнадцати лет, находился в котором-то из этих высоких домов. Через несколько минут они его увидят. Отчество ремесленника Сахарова они еще не знают… А вдруг, вдруг это он?!
        — Вот-вот!  — воскликнул Ося, указывая на черную таблицу с золотыми буквами на стене у подъезда.
        Вахтерша показала им, как пройти в общежитие. Они поднялись по лестнице в третий этаж. Сердца у них стучали. В большой комнате стояли ряды кроватей, аккуратно заправленные байковыми одеялами. У каждой кровати тумбочка.
        — Порядок у них,  — шепнул Ося Павлику.
        За длинным столом, склонившись над книгами и тетрадями, сидело несколько мальчиков. Они с любопытством посмотрели на вошедших.
        Павлик объяснил, что им необходимо видеть Алексея Сахарова, что они искали его долго-долго…
        — Он дома?  — спросил Оська.
        — Дома, дома. Спать завалился спозаранку. Эй, Алешка, вставай, к тебе пришли.
        Друзья подошли к кровати. На белой подушке покоилась голова крепко спящего подростка. Ося взглянул на эту голову, и от огорчения у него вытянулось лицо. Он часто заморгал.
        — Не будите его. Не надо,  — сказал он тихо.
        Павлик вздохнул.
        — Не надо, конечно,  — повторил он как эхо.
        На них смотрели с удивлением. Пришли, говорят: долго искали; и вдруг — не надо! Будить Сахарова в самом деле было не к чему: волосы спавшего были черны, как вар.
        Ремесленники записали осин адрес и обещали тоже помочь в розысках.

* * *

        Побывал Ося и в адресном столе.
        В залитом электрическим светом помещении ему очень понравились столы. Их застекленные крышки напоминали пологие трапеции. Ося взял бланк, заполнил его, подал в маленькое, как в театральной кассе, окошечко и заглянул в него.
        За окошком простирался длинный зал. Восьмиугольные орехового цвета барабаны стояли по обе стороны прохода. У каждого барабана, в том месте, по которому барабанщик бьет палочками, торчала рукоятка. Девушка повертывала ее. Барабан перекидывался раз-другой и останавливался. Открывалась квадратная дверца. Запустив руки, девушка перебирала белые твердые карточки, лежавшие в барабане.
        Ося так засмотрелся, что не сразу услышал голос:
        — Сахаров? Кто подавал на Сахарова?
        — Мне, мне Сахаров!  — поспешно отозвался Ося.
        — Третий раз выкликаю,  — недовольно сказала пожилая женщина, сидевшая за столом по другую сторону окошечка. Она строго посмотрела на Осю и протянула ему розовый бланк.
        Отойдя от окошечка, Ося растерянно взглянул на бланк. Поперек розового листочка надпись карандашом:
        «Нет сведений».
        И тут сорвалось. И вообще глупо было итти в адресный стол. Уж, наверно, Иван Антонович двадцать раз подал бы сюда запрос, если бы это имело смысл.
        Ося грустный пошел к двери.

        В пионерской комнате

        На большой перемене в пионерской комнате так и пестрело от светлых, русых, черных голов. Алели красные галстуки. На большом столе стопками лежали книги. Пионерки из разных классов толпились вокруг стола, брали то одну, то другую книгу, рассматривали и листали их.
        Раздавались замечания:
        — Вот хорошая! Ты читала?
        — Кто-то «Белеет парус одинокий» принес. Молодец!
        — А я подарила «Дальние страны» Гайдара и «Детство» Горького.
        Таня торжественно села за стол, взяла вставочку и деловито осведомилась:
        — Ну, у кого записывать?
        — У меня уже записаны,  — отозвалась одна из шестиклассниц.
        — И у меня.
        — А мы вчера принесли.
        Таня подняла белые брови.
        — Значит, у меня простой. Верочка, почему книги не несут?  — воскликнула она нетерпеливо.
        Пионервожатая Вера сидела за маленьким столиком в углу комнаты. На танин возглас она только взглянула светлыми глазами и ничего не ответила: ей было некогда. То и дело к ней подходили девочки, спрашивали и рассказывали каждая о своем. Старшая пионерская вожатая Вера Сырцова, девушка лет восемнадцати, с золотистыми косами вокруг головы, отличалась строгостью. Девочке в несвежем воротничке или неаккуратно причесанной в пионерскую комнату лучше было не приходить. Вера безжалостно отчитывала нерях.
        — Почему тут маленькие толкутся?  — свирепо спросила Таня, сильно досадовавшая, что ей ни у кого еще не пришлось принять книг.  — Ты, например, зачем сюда пришла?  — наклонилась она к совсем маленькой девочке в коричневом платьице, стоявшей у самого стола и озиравшейся с любопытством.
        — Я принесла подарить книги,  — робко сказала девочка.
        — Так что же ты стоишь?  — взметнулась Таня.  — Глупышка какая! Ой! А можно у октябрят принимать? Ведь дружина собирает.
        — Конечно, можно,  — заговорили девочки.
        — Лишь бы побольше.
        — Ведь и учителя книги приносят. Анна Петровна принесла полное собрание сочинений Некрасова.
        — Ну давай! Что у тебя?  — спросила Таня, очень довольная, что может, наконец, приступить к своим обязанностям.
        Деловито нахмурив лобик, девочка протянула тонкую книжку большого формата.
        Сразу несколько голосов прочли название:
        «Приключение Бибишки».
        Смех. Веселые восклицания:
        — Да это для трехлеток!
        — Пожалуй, для Бибишки наши подшефники немножко великоваты!
        — Собачонка какая забавная на обложке!
        — А растрепанная до чего!
        — Я очень часто ее читала,  — огорченно призналась девочка.
        — Да это, может быть, самая любимая ее книжка,  — вдруг догадался кто-то.  — И вот принесла, не пожалела. Ай, девочки, какие вы!
        Таня посмотрела на стоявшую перед ней маленькую фигурку и решительно заявила:
        — Конечно, может пригодиться! Для сестер и братьев младших. Очень интересная книжечка. Спасибо, что принесла.
        И она размашисто записала на листе бумаги: «Глушкова Валя, первый пятый класс, «Приключения Бибишки».
        — Но растрепанная, в самом деле, жутко,  — добавила Таня, когда Глушкова Валя, радостно улыбаясь, отошла от стола.  — Ой, девочки, сколько книг рваных! Что мы станем делать?

* * *

        После уроков в пионерской комнате пахло клеем, шуршала бумага, звякали ножницы.
        Две бригады по ремонту книг трудились усердно. Но подклеивать страницы и ставить новые матерчатые корешки только на первый взгляд казалось легко. Это дело поручили самым аккуратным и проворным девочкам, и все-таки работа двигалась медленно.
        И вдруг пришла неожиданная помощь. В один из самых горячих дней, когда книг, требующих ремонта, скопилось особенно много, библиотекарь Мария Александровна привела в пионерскую комнату маленького старичка.
        — Ну-те-с, что тут у вас?  — спросил он таким тоном, каким врач спрашивает у больного.
        Девочки встали и с любопытством смотрели на старичка. Он был сухонький, с блестящей лысиной и с пушистыми белыми бровями. Узловатыми пальцами он проворно брал то одну, то другую подклеенную книгу, подносил ее к очкам и разглядывал.
        — Аккуратная работа, молодцы!  — похвалил он один из переплетов.
        Рита Харламова, долго трудившаяся над этой книгой, зарделась от удовольствия.
        Старичок был переплетчиком. Он пришел в школьную библиотеку за книгами, отложенными в переплет. Мария Александровна рассказала ему о том, как их пионерская дружина взяла шефство над сельской школой, как собирают девочки книги и приводят их в порядок. Переплетчик заинтересовался и пожелал взглянуть на работу девочек.
        Сухонький старичок оказался настоящим чудодеем: под его указкой из рук пионерок выходили обновленные книги. Какие красивые уголки из плотной бумаги на них появились, какие аккуратные ровные корешки! А изорванные страницы плотно затянула тонкая папиросная бумага: страницы стали прочными, а каждую букву на них все-таки можно было прочесть.
        Еще недели полторы тому назад был помещен в газете ответ ленинградских пионерок на заметку подгорновцев. Они писали, что собрали для Подгорной школы 600 книг и привезут их. Книги должна была отвезти делегация из двадцати пяти лучших пионерок.

        Еще один член «сборной семейки»

        Вскоре после поездки в Ленинград Сахаров демобилизовался. Он стал работать технологом на том же заводе, где работал до войны.
        В огромных цехах завода многое изменилось. Новые люди, новые станки, даже стены частично стали другими: разрушенные немецкими снарядами теперь отстроили заново. Завод восстанавливался и расширялся.
        Сахаров с волнением слушал рассказы своих товарищей о том, как они работали в блокадную лютую зиму.
        — Да ты точь в точь такой же, как до войны, Петр Сидорович!  — говорил он с удовольствием, пожимая руку старичку-инструментальщику, растроганно хлопавшему его по рукавам защитного кителя.
        Но вскоре Иван Антонович увидел, что изменились не только цехи, но и люди. Они стали требовательнее к себе, к своей работе. На заводе осваивали новое оборудование. Хотели добиться отличного качества изделий.
        С утра до вечера Сахаров проводил в цехах. Дома ему было очень тяжело одиночество и каждый вечер хотелось, чтобы поскорей настало утро и можно было снова итти на завод.
        — Иван Антонович, а что если увеличить скорость оборотов шпинделя? Выдержит станок?  — спрашивал его новичок-рабочий.
        — Взгляните, товарищ Сахаров, почему на этом новом станке у меня сегодня не ладится? Вчера лучше шло…
        Молодые рабочие охотно обращались к нему с вопросами. Этот невысокий плотный человек с седым ежиком волос так внимательно и спокойно всё разъяснял.
        Заметили, что с особенной теплотой Сахаров относится к подросткам, совсем еще мальчишкам, недавно вышедшим из ремесленного училища. Стоя у станка какого-нибудь паренька, он пристально-задумчиво, а иной раз с какой-то грустью вглядывался в мальчишеское лицо и часто мягко расспрашивал паренька, откуда тот пришел на завод, есть ли у него родители…
        С большим вниманием он наблюдал за работой подростков. Вот стоит Петя Маслов, широкогрудый, с кудрявым чубом, свисающим на лоб. Петя запорол деталь. У него смущенный вид и хмурые глаза. Испорченное металлическое кольцо он крепко зажимает в перепачканных эмульсией пальцах. Мастер только что отругал мальчишку. Проходя по цеху, Сахаров наблюдал всю сцену.
        Когда рассерженный мастер отошел, паренек почесал затылок, вздохнул и решительно зажал в патрон следующую деталь. Лицо у него было упрямое.
        В конце смены Иван Антонович как бы невзначай заговорил с Петей и незаметно подбодрил его. Парень ушел из цеха в хорошем настроении. Сахаров уже знал, что дома Петю ждут мать и брат.
        Но были ребята и совсем безродные. К ним Иван Антонович присматривался особенно внимательно. Ему всё чаще и чаще приходила в голову мысль усыновить какого-нибудь мальчика, у которого погибли и мать и отец…
        Как-то вечером Иван Антонович поднялся по лестнице серого дома на Карповке и позвонил у дверей квартиры, где жил Викентьев со своими питомцами.
        Сахарова встретили приветливо, как родного. Он просидел весь вечер, говоря о сыне. Ивану Антоновичу казалось, что когда он говорит об Алике, то становится как-бы ближе к нему.
        Провожая Сахарова в переднюю, Матвей Иванович ласково твердил:
        — Приходите же, голубчик. Не забывайте нас!
        С тех пор Иван Антонович стал частым гостем в «сборной семейке».
        Он уже прекрасно знал, как в блокаду Викентьев приобрел обширную семью.
        Об Алике теперь почти не говорили. Все не хотели напоминать Сахарову о сыне. И только Димка иногда задумчиво спрашивал:
        — А что ваш Алик умеет играть в футбол?
        — Конечно, он умеет играть в футбол,  — отвечал Сахаров.
        Оля с упреком взглядывала на Димку:
        — Ну, что ты пристаешь к Ивану Антоновичу?
        — Ничего. Ему же интересно знать…  — говорил Сахаров.  — А что было у тебя сегодня в школе, Дима?

        И Димка с увлечением принимался рассказывать Ивану Антоновичу,  — так быстро произнося имя и отчество Сахарова, что получалось «Ван Тоныч»,  — как в школе учительница «выставила» к стенке Валерку Петрова. За что? Ну, как же — он снял на уроке арифметики ботинок с левой ноги и стал им играть, потихонечку возя взад-вперед по полу, будто это грузовая машина.
        Как только Сахаров переступал порог, Димка кидался к нему навстречу и радостно прыгал вокруг него.
        Иван Антонович быстро проникся интересами своих юных друзей.
        Олины дружинные дела Сахарову очень понравились.
        — Отлично делаете, что собираете книги для ребят, которые у немцев намучились,  — сказал он.  — Досталось этим ребятишкам…
        И на другой день принес пачку книг: «Прими, Оля, и меня в долю».
        Все члены «сборной семейки» стали близки ему: и добрейший старик, и порывистый, то безудержно-веселый, то задумчивый темноглазый мальчик, и эта девочка, которой в четырнадцать лет приходилось хозяйничать, как взрослой, проворная и в то же время неторопливая, сосредоточенная и подчас немножко суровая. Иван Антонович догадывался, что Оля до сих пор тоскует о матери.
        Все в семье привыкли к Ивану Антоновичу. Если он не появлялся три дня подряд, ему говорили с упреком:
        — Как вас долго не было!
        Как-то Ося серьезно сказал Сахарову:
        — Вы теперь тоже член «сборной семейки». Правда?
        — Приходящий,  — добавил Димка.
        Все засмеялись.
        — А что я сказал такого?  — обиделся Димка.  — У сестренки одного нашего мальчика есть приходящая нянька.
        Вместе со всеми весело рассмеялся и Сахаров. И вдруг что-то больно кольнуло его в сердце: «Веселюсь тут. А где-то Алик?»
        С неменьшей болью и тоской, чем всегда, он думал о сыне. Но боль была какая-то другая. И он понял: горе, тоска, тревога и беспокойство за сына остались, но чувства одиночества у него уже не было. Он не один: у него есть друзья: Викентьев, Ося, Оля и Димка. У него есть семья.

        Глава пятая. Начало дружбы

        Письмо отцу

        Улицы в поселке Подгорное неровные: то круто взбираются вверх, то сбегают вниз. И по широкому шоссе и по каждой тропиночке иди, куда вздумается. Никто тебя не задержит. Хочешь иди тихонечко, хочешь беги во весь дух.
        Нет, Аня не хочет ни бежать, ни скакать. Она уже большая: ей четырнадцать лет. Степенно, неторопливо идет она по улицам и смотрит по сторонам. Глядит — не наглядится.
        А не хочешь ли, Аня, запеть? Ведь можно. Да, запеть она хочет. И низким грудным голосом Аня поет:
        Широка страна моя родна-ая…

        Как хорошо! Уже сколько времени она дома, а всё не может привыкнуть. Утром проснется — так сердце и забьется от радости: «Дома! Дома!»
        — Мама!  — окликает Аня громко, во весь голос, ни от кого не таясь.
        Вот мать сейчас же отзовется: «Что, дочушка?»
        И ничего подобного. Не отзывается мама: нет ее дома. Раным-рано, когда Аня еще сладко спит, мать уходит на колхозные огороды или на ферму. Дела-то сколько! И за всякое дело мать хватается с жадностью. Она так работает, словно хочет наверстать всё то время, что отняли у нее гитлеровцы.
        Пусть себе мама работает спокойно! Придет домой — всё будет сделано: и печь истоплена, и прибрано, и обед приготовлен. Аня вернется из школы и всё сделает. И еще успеет погулять.
        Солнышко светит — Ане весело. Дождь идет — Ане тоже весело. И в ведро, и в непогоду — каждый день светел, как ясной улыбчивой весной.
        А по вечерам, приготовив уроки, Аня сидит за столом у керосиновой лампочки — еще не загорелась под потолком круглая электрическая, но скоро загорится — и пишет письма отцу.
        Сразу, как вернулись в свой поселок, мать съездила в Ленинград и в военкомате узнала номер полевой почты отца. И какое это было счастье, когда пришло ответное письмо! От радости мать и плакала и смеялась. Отец был жив-здоров. Он побывал в четырех столицах.
        В своем письме отец просил:

        «Пиши мне, дочка, обо всем. Ты уже большая теперь. Чтобы я доподлинно знал, как вы теперь живете, дорогие мои».

        И крупным неуверенным почерком, не очень-то быстро выводя буквы, Аня старательно исписывала листки почтовой бумаги, привезенной матерью из Ленинграда.

        «Здравствуй, дорогой папа!
        Помнишь, как мы хорошо жили в своей родной неразлучной семье? А потом на нас звероломно напали гитлеровцы, и жить нам стало так плохо и худо, что я даже не могу тебе описать.
        Но теперь фашистов прогнали, и мы с мамой живем очень хорошо, а также и другие колхозники. Я каждый день всё радуюсь, что стала опять свободная. И никто на меня не закричит и не ударит. И никого я больше не боюсь.
        У нас так много интересного, что не знаю, о чем и писать сначала.
        Школу отремонтировали. Строят новые дома вместо разрушенных и сожженных гадами. И всё кто-нибудь новый у нас поселяется. Приезжают многие из эвакуации, которые под немцами не были, а жили в войну на «Большой земле». Недавно приехал смешной такой дядька — агроном Петренков…»

        Аня прикусила зубами кончик вставочки. Брови ее приподнялись, карие глаза стали задумчивыми. Ей представился агроном Петренков, пожилой человек с острой бородкой, в очках. Опираясь на палку и сильно прихрамывая, агроном день деньской ходил по полям, а на дальние участки ездил в двуколке.
        Снова заскрипело перо.

        «У этого агронома нога деревянная и семья большая: жена, две дочки и два сына,  — писала Аня.  — Он очень веселый, всё шутит. Мама его очень хвалит. Дочка у агронома уже большая, а мальчишки учатся в нашей школе. Юдин озорной какой-то, в шестом классе. А другой уже в седьмом. Он старше меня немного, а может, и не старше. Этот Алеша Петренков такой…»

        Аня долго сидела и думала, что написать об Алеше Петренкове.
        Недели две тому назад Аня, проходя мимо школы, остановилась посмотреть, как мальчики копают землю.
        Копать землю вокруг школы начали с тех пор, как приезжала в поселок Тамара Сергеевна, которая работала в их школе завучем до войны. Она приезжала, чтобы показать то место, где зарыты от фашистов ящики с учебниками. Но, приехав, не могла определить его и указала только участок. Ребята решили найти учебники во что бы то ни стало. Они копали ямы в разных местах, но ничего не нашли. Сначала копало много народу: Потом бесплодные поиски всем надоели. И только три мальчика продолжали изо дня в день упорно заниматься раскопками.
        В тот момент, как Аня остановилась посмотреть на копавших, один из мальчиков палкой счищал с лопаты землю. Снега еще не было, но прошли осенние холодные дожди. Тяжелыми черными комьями земля налипала на лопату. Очистив лопату, мальчик воткнул ее в землю, выпрямился, снял кепку и отодвинул со лба светлые волосы.
        — Чего глядишь? Помогла бы лучше,  — крикнул Ане Коля Рогов.
        — Чей это?  — кивнула Аня на светловолосого мальчика.
        — Алеша Петренков, агрономов сын,  — ответил Коля.  — А что?
        — Ничего… До самой зимы будете, как кроты, в земле копаться?
        — Кроты книги не ищут,  — ответил за Колю Алеша.
        Аня смутилась и пошла от школы, но, отойдя несколько шагов, услышала радостный крик. Она побежала обратно. Все три мальчика стояли над ямой, которую копал Леня Петров.
        Весь красный, сверкая глазами, Леня кричал:
        — Нашел! Нашел!
        И верно: из земли торчал твердый угол ящика.
        — Девочка, зови ребят!  — сказал Алеша Ане. Синие глаза у него блестели.
        Вот было замечательное событие! Сбежались ребята. Ящик вытащили, отнесли в школу и с волнением извлекли оттуда учебники, макет человеческой головы для занятий по анатомии и четыре карты. Кое-что зацвело, но не попортилось сильно, так как было плотно завернуто в клеенку.
        Аня подкрутила фитиль у лампы, вздохнула и жирно зачеркнула начатую фразу: «Этот Алеша Петренков такой…» Вместо этого, она быстро написала:

        «Папа, тот Алеша Петренков учился на «Большой земле», а у нас проклятые фрицы отняли столько лет. Какая жалость! Сколько мы могли бы уже знать, я и другие девочки. Папа, я хочу всё-всё скорей узнать. У меня пятерки и по русскому языку, и по географии, и по естествознанию. Только по арифметике всё что-то четыре, а то и три. Папа, я хочу много узнать — про всё. Я бы читала и читала книги целый день, самые толстые и про всякое разное. Но у нас книг-то и нет. Привезут из Ленинграда кому-нибудь книжку, я сразу прошу, но очередь доходит нескоро. Пиши, дорогой папа, когда вернешься и как поживаешь.
        Твоя верная дочка Аня Бодрова».

        Алеша Петренков

        Мать посоветовала Ане:
        — Пойди к Петренковым попроси. У них, наверно, книги найдутся.
        — Неудобно…
        — Чего там неудобно? Пойди и попроси, иди. Александра Николаевна наверно дома. Да и Федор Петрович, должно быть, вернулся. Время уж под вечер.
        Аня накинула на голову теплый платок, выскочила на улицу, влетела на косогор и мигом очутилась перед домом Петренковых. На крыльцо она поднялась потихоньку, переставляя ноги с первой ступеньки на вторую, со второй на третью… А на верхней ступеньке стояла долго, закутавшись до бровей в платок, и не решаясь постучать.
        Ветер раскачивал верхушки осин. Заря стояла низко над горой, а выше, там, где небо было зеленоватым и прозрачным, быстро неслось сверху лиловое, а снизу алое облако. Аня поглядела на облако, такое стремительное, красивое, и чуть не заплакала от досады на себя за свою нерешительность. Бойкостью она никогда не отличалась, и мама нередко бранила ее за стеснительность, но чтобы вот так — порога не переступить — этого с ней еще не бывало.
        Если бы только она знала наверное, что этого Алеши Петренкова нет дома! А почитать книжку так хочется…
        Аня глубоко вздохнула, покрепче прихватила рукой платок под подбородком и локтем толкнула дверь в сени.
        Жена агронома Петренкова, Александра Николаевна, сидела у стола и шила на швейной машинке.
        — Проходи, девочка, садись,  — сказала она приветливо.  — Ты ведь Бодровой дочка? Мама за чем-нибудь прислала?
        Аня присела на стул и подобрала ноги.
        — Спасибо.
        Накручивая на палец бахрому теплого платка, Аня одним духом проговорила:
        — Дайте мне, пожалуйста, книжечку какую-нибудь почитать.
        Александра Николаевна ласково взглянула на смущенное лицо девочки:
        — Читать, значит, любишь?
        — Так бы всё и читала, было бы чего,  — пробормотала Аня.
        — Какую же я тебе книжечку дам? Я без ребят и не знаю… А их дома нет.
        — Ни одного нет?  — Аня подняла голову, почему-то вдруг перестав стесняться.
        — Ни того, ни другого нет. Алеша к Варе в Ленинград поехал, молоко отвезти. А Ленька где-то на улице бегает.
        Теперь Аня отчетливо разглядела жену Петренкова. У Александры Николаевны было полное спокойное лицо и добрые глаза, окруженные легкими морщинками. Темные с проседью волосы ее были зачесаны назад и на затылке скручены в маленький тугой узел.
        «Славная она,  — подумала Аня.  — Но нисколько на нее Алеша не похож».
        Несколько минут просидев молча, Аня встала:
        — Ну, пойду.
        — Посиди, чего ты!  — сказала Александра Николаевна.  — Расскажи, как вы с матерью живете? Отец-то пишет?
        Аня рассказала немного про папу и маму. Потом, осмелев, спросила:
        — Кажется, ваш старший сын очень хорошо учится?
        — Алексей у нас молодчина,  — ответила Александра Николаевна и почему-то вздохнула.  — Он и сам учится хорошо и Леньку тянет. Ленька-то тоже способный, да ленивый. Что ему нравится, то и делает. Вот математику любит, так это у него ничего, идет. А по литературе, по истории — одна беда.
        Она разгладила шов и быстро прострочила его.
        — Да, самостоятельным Алексей растет,  — продолжала Петренкова.  — И упорный. Чего захочет, так добьется. В деревне на Алтае когда были, верховая езда ему не удавалась. Падал он с лошади. До крови разольется другой раз, а снова лезет. И научился ездить. Тихий он такой, сдержанный, всё у него внутри. Не то, что Ленька, у того душа нараспашку. Будто и суровый Алексей-то, так кажется. А вот, к примеру, заболела у нас Варька. Так он за 15 километров в районную аптеку бегал. По морозу… И Леньке он как за старшего, уступает ему. А ведь чуть-чуть постарше… Уж так мы его полюбили, Алексея, так полюбили!
        Всё время Аня жадно слушала, не спуская с Александры Николаевны внимательных глаз, но тут она заморгала от удивления. Ей показалось странным, что Петренкова сказала о сыне: «Полюбили». Вдруг бы анина мама так сказала об Ане: «Полюбила я свою доченьку». Ане стало смешно. Да ведь мама ее всегда любила, еще когда Аня ни ходить, ни говорить не умела, а не то, чтобы она ее потом полюбила…
        — Трудно ему сперва было на крестьянской работе…  — Александра Николаевна внезапно замолчала и потом совсем другим голосом, не задумчивым, а живым и громким спросила входившего Алешу:
        — Ну, рассказывай, как они там?
        — Хорошо. Привет всем от Вари,  — Алеша снял у двери пальто и шапку и подошел к Ане.
        — Здравствуй.
        Аня слегка покраснела.
        — Здравствуй.
        И застенчиво улыбнулась, подумав: «А я знаю, что ты с лошади падал».
        — Дай ей книжку почитать,  — сказала Александра Николаевна.
        Алеша ушел в горницу и через минуту вернулся с книгой в руках.
        — Вот «История одного детства». Очень хорошая книга. Не читала? Это мне Варя в Ленинграде в библиотеке достала. Только смотри не испачкай. И очень долго не читай: ее отдавать надо. Ты в каком классе?
        Он говорил спокойно, просто, точно знал Аню давным-давно.
        — Я только в четвертом!  — тихо сказала Аня.  — Мне учительница говорила… Но только трудно это…
        — Что трудно?
        — Она сказала: позанимайся хорошенько и сдай за пятый класс, тогда осенью сразу в шестой переведем. У нас Стеша Логунова так сделает, она сможет, а я нет. У меня арифметика хромает. В диктовке я ошибок не делаю, а задачи не выходят.
        Алеша мельком глянул на Аню и в раздумье сдвинул брови.
        — А с остальными предметами справишься?
        — Справилась бы. Занималась бы и занималась. А вот задачи…
        — Знаешь что?.. Хочешь, я займусь с тобой арифметикой?
        Аня замерла от удивления и радости.
        — О-ой! Правда?
        — Попробую,  — сказал Алеша.
        Сердце у Ани билось, и ей хотелось петь, когда, прижав к груди взятую у Алеши книгу, она бежала домой.
        «Неужели перешагну через класс? Неужели своих догоню?»

        Сбор в Подгорной школе

        В это воскресенье Аня проснулась с мыслью, что сегодня должно случиться что-то очень интересное. Спросонок она не могла сообразить, что именно будет, а просто улыбнулась от радости.
        «Чему я радуюсь?» — спросила она себя, торопливо натягивая платье; не хотелось терять ни минуты этого дня. И тут же вспомнила: «Да ведь сегодня приедут ленинградские школьницы, книги привезут».
        Мама была в этот день дома. Аня только отнесла пойло корове да накормила поросенка, а больше не стала возиться по хозяйству и со всех ног помчалась в школу. Она думала, что, пожалуй, придет первая. Но ошиблась: многие ее опередили.
        На сцене школьного зала, прямо на полу, лежал Саша Терентьев и толстой кистью вырисовывал большие буквы на длинной полосе бумаги:
        «Да здравствует 28-я годовщина. Великой Октябрьской Социалистической Революции!»
        Примостившись на верху стремянки, Маня Груздева прибивала к бревенчатой стене пихтовые ветки. Катя Носкова, задрав голову и привстав на цыпочки, подавала ей всё новые мохнатые лапки. Ребят в зале толпилось немало…
        Аня сейчас же нашла себе занятие: тоненькой кисточкой подравнивать края букв на одном из плакатов.
        Саша Терентьев, вихрастый мальчик лет двенадцати, встал с пола и довольно оглядел зал.
        — А ничего мы встретим ленинградцев,  — сказал он тоном хозяина. Саша гордился: ведь это он написал в газету заметку о том, что у них нет книг. И вот как всё замечательно получилось!
        Аня подумала, что так украшают зал, конечно, не для пионерок из Ленинграда, а потому что на-днях будет большой-пребольшой праздник — годовщина Великого Октября, первая годовщина после войны.
        Но всё равно было очень приятно, что гости попадут в такой нарядный зал.
        Кончив подравнивать буквы на плакате, Аня подошла к печке. Дверца была открыта. Жарко пылали поленья. На скамейке у печки сидели ребята и разговаривали.
        — А какие книги они привезут?  — задумчиво спросила Нюра Громова.
        — Лишь бы толстые!  — вздохнула Нина Судакова.  — А про что бы ты хотела больше всего?
        — Я про моряков,  — крикнул Геня.
        — А я про… про жаркие страны и про всякие города.
        — Лишь бы интересные, интересные!..
        Подошла Сима Гущина, маленькая, в старом длинном платьишке, села перед печкой и некоторое время смотрела на огонь. Потом тихо сказала:
        — А я вот совсем плохо читаю, но тоже запишусь в библиотеку.
        — Зачем тебе?  — заговорили ребята.  — Ты ведь как неграмотная.
        — Запишусь,  — упрямо повторила Сима.
        Озорник Генька тоже, хотел сесть к печке, а места не было. Он подкрался сзади к Симе и крикнул над ее ухом.
        — Немец идет!
        Сима моментально вскочила и со страхом оглянулась.
        Ребята засмеялись, а Сима заплакала.
        — Как тебе не стыдно!  — Перед Генькой стоял Леня Петров.  — Как ты смеешь пугать ее немцем?  — спросил он возмущенно.  — Хорошо тебе, что ты в Кирове жил всю войну.
        — А что?  — смутился Генька.
        — А то! Ей скоро десять лет, а она почти неграмотная,  — продолжал Леня.  — Она при советской власти совсем мало жила. Кто бы о ней позаботился!
        — Правильно!  — поддержал Леню Коля Рогов.  — У нас некоторые ребята, кто в эвакуации был, этого не понимают.
        Донесся далекий гудок паровоза. Несколько мальчиков и девочек побежали на станцию, и с ними Аня.
        Но ленинградские пионеры с этим поездом не приехали. Заслышав гудок, ребята еще раз бегали к станции, но напрасно. И только в третий раз они встретили долгожданных гостей.

* * *

        Горы, окружавшие поселок, были затянуты туманом, и, сойдя с поезда, ленинградские девочки сначала не заметили их. Но, когда они свернули с шоссе на мягкую дорогу, где в грязи завязали галоши, туман рассеялся и горы внезапно выросли перед ними. Они были покрыты тонкими деревцами и кустарником. На черных веточках кое-где задержались желтые и коричневые сухие листья.
        — Вот с этой горы проклятые фашисты обстреливали Ленинград,  — задумчиво сказала Вера.
        Девочки притихли. С тревожным любопытством они смотрели на горы.
        Дорога была неровная. На спусках ноги скользили и разъезжались. Девочки держались друг за друга, чтобы не упасть.
        Важно распушив ветки, темнели елки. Деревянные с островерхими крышами дома не стояли в ряд, а были разбросаны среди пустых черных огородов.
        — Тут и улицы нет, а так просто…  — подивилась Галя.
        Невысокое солнце мягко освещало склон горы. Дышалось удивительно легко.
        Из-за поворота дороги внезапно вышло несколько девочек и мальчиков. У двух ребят за воротниками пальто виднелись красные галстуки.
        Приближаясь к идущим навстречу пионеркам, ребята замедлили шаги. Потом остановились, поговорили о чем-то между собой.
        Девочка в наброшенном на голову пуховом платке ловко перепрыгнула через большую лужу. Держась руками за концы платка и улыбаясь, она стояла перед маленькой Галей Снетковой.
        — Вы из Ленинграда? Из 174-й школы?
        — Конечно, из Ленинграда!  — закричали пионерки.
        — А мы вас третий раз встречаем! Не знали, с каким вы поездом приедете.
        — А мы на часовой поезд не успели.
        Хозяева взяли у гостей пачки книг.
        Пионеры двух школ шли рядом по дороге и, улыбаясь, поглядывали друг на друга.

* * *

        Бревенчатые стены зала еще не успели оштукатурить. Ведь и самый зал отстроили недавно. Прямо на бревнах висели портреты товарищей Сталина и Жданова, и были прибиты еловые ветки.
        На длинных скамьях не оставалось ни одного свободного места. Подгорновские ребята сидели тихо, глаз не спуская со сцены.
        У начальника штаба дружины Оли Хрусталевой уже на второй строчке голос перестал дрожать от смущения. Громко и отчетливо она прочитала письмо своей дружины подшефникам.
        Пионерки 174-й школы писали, что они хотят помочь ученикам Подгорной школы восстановить школьное хозяйство и поэтому собрали для них небольшую библиотеку — 800 книг.
        Когда Оля назвала цифру, чей-то мальчишеский голос произнес обрадованно:
        — Здорово!
        По залу прошел легкий гул.
        — Мы надеемся,  — читала Оля,  — что наш небольшой подарок положит начало большой и хорошей дружбе между нашими дружинами.
        Ей громко хлопали.
        Встал начальник штаба Подгорной дружины Леня Петров, коренастый загорелый подросток.
        — Вся наша дружина благодарит вас за книги,  — сильно покраснев, сказал он хрипловатым ломающимся голосом.  — А мы вам тоже приготовили подарок.
        Через стол он протянул Оле большую пухлую тетрадь в серой обложке.
        Опередив Олю, Таня поспешно приняла в обе руки тетрадь и раскрыла ее.
        — Ай, как хорошо!  — воскликнула она.
        Тетрадь оказалась гербарием. Цветы, листья, стебли самых различных растений, высушенные и тщательно прикрепленные нитками, шуршали на каждой странице.
        — Да осторожно! Сломаешь еще!  — шепнула Оля Тане.
        — Не беспокойся! Не сломаю!  — громко, на весь зал, успокоила ее Таня.
        В зале засмеялись.
        Подгорновцы присмотрелись к гостям и тоже стали выступать.
        Оле особенно понравилось, как говорила одна круглолицая девочка с темными стриженными волосами.
        — Вы привезли нам друзей,  — застенчиво улыбаясь, сказала девочка.  — Мы будем читать и вспоминать вас. А вы и сами к нам почаще приезжайте. Станем на лыжах вместе ходить. Хорошо?  — Это «хорошо» девочка произнесла доверительно и чуть кивнула толовой.
        «Славная девочка,  — подумала Оля.  — Наверно она тоже в седьмом классе».
        Только Оля это подумала, как девочка сказала:
        — Обещаю перейти в пятый класс с одними пятерками!
        Потом сильно покраснела и поскорей села на место.
        От удивления Оля широко раскрыла глаза: такая большая и в четвертом классе! Как же это так? Да ей не меньше четырнадцати лет…
        И вдруг Оля сообразила: ведь многие из этих девочек и мальчиков совсем не учились четыре года, не могли учиться! Они были у фашистов…
        Вот почему среди них столько переростков. Должна бы учиться девочка в седьмом-восьмом классе, а учится в четвертом, даже в третьем.
        Точно отвечая олиным мыслям, один мальчик вскочил и сказал с места, не выходя на подмостки:
        — Много времени нам пришлось потерять из-за проклятых фрицев. Зато теперь уж возьмемся за ученье!
        Стали обсуждать, какими делами дружины могут заниматься сообща. Совместные сборы, лыжные походы… Кто-то предложил выпускать вместе стенную газету.
        — Одну газету в месяц выпустим — неинтересно!
        — Почему одну? Можно чаще.
        — А как чаще? Заметки пока перешлем.
        — Устареет всё!
        Вера попросила слово.
        — Но ведь можно организовать журнал, где помещать стихи и даже рассказы. А такой материал не устареет.
        — Журнал! Журнал!  — закричали со всех сторон.
        Все окончательно оживились, когда стали придумывать название журнала.
        — «Вперед!» Назовем «Вперед!» — голосисто предлагал крепкий мускулистый мальчик, по одному виду которого было видно, что он не признает слово «назад».
        — Не надо «Вперед», лучше «За отличную учебу».
        — Назовем «После войны».
        — «Юные сталинцы»! Вот хорошее название!
        — «Голос пионера». Вот как надо!
        Кто-то предложил назвать журнал: «Навстречу будущему».
        Маленькая девочка в красном галстуке, привстав на цыпочки, долго тянула руку.
        Наконец, Леня Петров дал ей слово.
        Девочка проговорила торопливо, с придыханиями,  — видно боялась, что ей не дадут сказать до конца:
        — Мы пионеры и мы дружим, значит, надо назвать «Дружба пионеров».
        — «Пионерская дружба»!  — подскочив, как на пружине, крикнул курносый мальчик с соломенного цвета волосами.
        — Да, да! «Пионерская дружба»! «Пионерская дружба»!
        Это название сбор одобрил. На нем и остановились.
        Решили, что первый номер журнала «Пионерская дружба» оформит ленинградская дружина.
        — Только вы смотрите, поскорее заметки присылайте!
        Под конец сбора все вместе спели несколько песен.

        Оля и Аня

        Аня и сама не знала, как решилась выступить на сборе. Но была очень довольна: значит, и она умеет говорить, когда много народу. И вовсе это не так уж страшно.
        На сборе было очень интересно и весело. Только одно Аню огорчало: не было Алеши Петренкова.
        Может быть, он сидит где-нибудь на задней скамейке и его не видно в толпе? Аня несколько раз привставала с места и оглядывала зал, но Алеши не видела.
        Мимо Ани проскочил Ленька Петренков. Она потянула его за рукав:
        — А брат твой почему не выступал?
        — Алексей? А он простудился и мама его в постель уложила.  — Ленька помчался дальше.
        Кучка ребят обступила пионервожатую Марью Ивановну. Аня подошла к ним. Ребята просили, чтобы сразу стали выдавать привезенные книги. Этого и Ане хотелось больше всего. Но Марья Ивановна сказала, что выдача книг начнется завтра после уроков.
        Вместе с гостями ребята пошли гулять на гору. День стоял сырой, но не очень холодный. Когда взбежали по скользкой дороге вверх, выглянуло из-за облаков солнце, и всё как будто улыбнулось вокруг. Ленинградские пионерки закричали от восторга, таким красивым показался им вид с горы.
        Марья Ивановна и пионервожатая ленинградской школы останавливали ребят, когда они сходили с тропинок.
        Одна из приезжих, полная, шумная девочка, кинулась было в кусты:
        — Ой, глядите! Кажется орех там остался! Да что такое, почему нельзя?  — спросила она недовольно пионервожатую, схватившую ее за руку.
        — Осматривали тут, а все-таки кто его знает,  — сказала Марья Ивановна.  — С месяц назад внизу даже, под горой, корова подорвалась, а не то что здесь…
        — Мины, значит, могут быть?  — заговорили девочки и на минуту притихли, пристально оглядываясь по сторонам.
        — А вон дот немецкий,  — показала Марья Ивановна на кирпичную стенку, прилепившуюся на краю обрыва.  — Сейчас под снегом не видно, а там лежат еще немецкие каски, клочья одежды…
        — Словом, остатки дохлых фрицев,  — вставил Саша Терентьев.
        Все засмеялись и стали приглядываться к торчавшему из-под снега доту.
        Аня отвернулась: ей даже и взглянуть было противно на то, что напоминало о фашистах.
        Оля Хрусталева в этот момент стояла рядом с Аней. Она внимательно посмотрела Ане в лицо и спросила тихонько:
        — А при фашистах в школе вы учились?
        Ане представились стеклянные глаза учителя, и даже теперь на лице ее выразилось отвращение.
        Опустив голову и глядя в землю, Аня сказала:
        — В школе учитель бил ребят… палкой…
        — Какое же он имел право?  — возмущенно воскликнула Оля.
        Аня подняла голову и в свою очередь посмотрела на Олю с удивлением:
        — Право? При фашистах какое право?
        Оля взяла Аню под руку.
        — Тебя зовут Аня? Ты на сборе хорошо выступала и веселая была… А сейчас… Как вы тут раньше жили? Расскажи мне немножко…
        Они отошли в сторону.

        Аня не любила вспоминать про неволю… Но если эта славная девочка хочет знать…
        — Вот видишь,  — сказала она,  — там внизу, под горой, где колхозная контора, там стояли танки. А по этой улице нельзя было пройти… Каждую секунду тебя могли убить, ударить, отнять пальто или башмаки… А дедка, в избе которого жили… А учительница из третьего класса, такая молоденькая, как ваша Вера…
        Аня говорила быстро и путанно. Круглое лицо ее побледнело.
        Оля не могла представить себе, что нельзя найти управу на обидчика. Она всегда жила там, где имеют право делать хорошее и не имеют права поступать дурно.
        «А это что же,  — подумала Оля.  — Это, выходит, с человеком обращаются, как с животным или с вещью?»
        И вдруг Оля поняла, что всегда, всю свою жизнь она жила очень хорошо. И даже в блокаду, когда было мучительно холодно и всё время хотелось есть, и тогда она жила хорошо, потому что она была среди своих, готовых помочь друг другу в беде.
        — Давай будем дружить,  — сказала Оля и протянула подруге руку.
        — Давай,  — обрадовалась Аня.
        Она опять радостно улыбнулась и принялась жадно расспрашивать, что привезли за книги и какую из них Оля ей посоветовала бы прочесть первой.

* * *

        Оле хотелось приласкать новую подругу. И она всё думала, что бы такое сделать для нее очень, очень хорошее.
        Из-за этих мыслей она чуть было совсем не забыла о поручении Оси.
        Ося решил организовать шахматное состязание между мужской школой и мальчиками из Подгорной школы. «Конечно, ему просто стало завидно, что девочки такое интересное придумали, а мальчики сделать этого не догадались»,  — думала Оля.
        Обернувшись к Лене Петренкову, Оля спросила:
        — А у вас есть шахматный кружок?
        Леня наморщил лоб.
        — Кружок шахматный? А что?
        — Надо, раз спрашиваю.
        — А зачем?
        — Вот странный! Просто одна мужская школа хочет вас вызвать по шахматам на состязание.
        — Эх!  — с сожалением сказал Леня.  — Нет у нас кружка.
        — Ну, нет так нет. Пошли скорей, Тамара. Заметки присылайте, смотрите не задерживайте!
        Веселой гурьбой спускались с горки. Новые друзья провожали пионерок. Было совсем темно, сыро, похоже на весну, а не на глубокую осень. Редкие звезды мерцали в облаках. Девочки скользили по грязи и смеялись.
        — Ой, упаду сейчас! Держите!
        — Галоши на память вам, пожалуй, оставим.
        — Ничего, оставляйте. Утром отыщем, привезем.
        Уже подходили к зданию вокзала, когда Оля услышала, что ее окликают.
        Она остановилась.
        Разбрызгивая сапогами грязь и тяжело дыша, к ней подбежал Леня Петров.
        — Догнал все-таки! Слушай, Хрусталева, шахматного кружка у нас нет, а шахматист есть. Очень хочет состязаться.
        На свет фонаря откуда-то из под локтя коренастого Лени выскочил невысокий школьник.
        — Я тому мальчику, что в шахматы предлагает играть, напишу сейчас записку,  — сказал он солидно. А вы уже передайте, будьте добры…
        — Ну, давай, давай скорее!
        Свистнул где-то вдали паровоз.
        — Идет, идет!  — закричали девочки.
        — Быстро, быстро! Скорей!  — торопила Оля.
        Мальчик положил бумагу на книгу, книгу — на чью-то дружески подставленную спину, и, при тусклом свете вокзального фонаря, принялся писать. В тот момент, когда поезд отходил, Леня протянул письмо Оле, стоявшей на площадке.
        В вагоне Оля и Таня развернули записку.
        — Это ничего, что не нам адресовано,  — успокаивающе сказала Таня.  — Деловое ведь. И через дружину передается.
        Вкривь и вкось на бумаге лепились буквы:

        «Товарищ, который в шахматы!
        Вызываю тебя на состязание. Дадим друг другу жару. Будем играть на открытках.
        Мой адрес: Поселок Подгорное, Алексею Петренкову. Первый ход твой».

        — «Который в шахматы»!  — фыркнула Таня.
        — Он не успел подумать! На спине писал.  — Оля разгладила мятую записку и положила ее в карман, вместе с письмом пионеров-подгорновцев ко всей дружине 174-й школы.

        Строгий учитель

        За окном валит густой снег. А в избе вытопленная русская печка дышит теплом. За занавеской легонько всхрапывает мама. Она возилась у печки, что-то прибирала, двигаясь потихоньку, чтобы не мешать, потом прилегла и заснула.
        Керосиновая лампа сильно коптит. Черные языки стелятся по внутренней стенке стекла и выползают наружу. Аня смотрит, как разлетаются над лампой крошечные хлопья, и не понимает, что надо прикрутить фитиль. В глазах у нее беспокойство, растерянность и тоска. Она чувствует себя глубоко несчастной.
        — Слушай внимательно, я прочту тебе еще раз,  — говорит Алеша.
        И ровным, неторопливым, убеждающим голосом читает:
        «Если автомобиль будет проезжать по 45 километров в час, то до намеченного пункта он не доедет 150 километров».  — Не доедет. Понятно?  — «Если же, он,  — этот автомобиль,  — будет проезжать по 65 километров в час, то за то же самое время — то же самое, ясно?  — он сможет проехать дальше этого пункта на 50 километров». Спрашивается: «Какое расстояние должен проехать автомобиль?»
        Всё это Аня уже слышала. Давным-давно уже по пыльной, сжигаемой летним солнцем дороге едет автомобиль. Шоферу жарко и тоскливо почти так же, как жарко и тоскливо самой Ане. Наверно, он немножко ошалел от жары, потому что едет то 45 километров в час, то 65 километров. От этой неравномерной езды у Ани почему-то руки-ноги становятся вялыми, а в голове возникает ощущение чего-то мягкого, расплывчат того и неопределенного. Сколько же километров он должен проехать, этот несчастный, запутавшийся шофер?
        — Ну?  — строго спрашивает Алеша.
        — Может, он и сам не знает,  — упавшим голосом говорит Аня.
        Над синими хмурыми глазами брови у Алеши взлетают от удивления.
        — Кто не знает?
        — Шофер… Какое расстояние он должен проехать на автомобиле.
        Алеша вскакивает с табуретки. Взгляд его падает на лампу. Точным коротким движением он прикручивает фитиль. Потом засовывает руки в карманы и начинает ходить по комнате. Тень его мечется по бревенчатой стене. Алеша невысок и строен, а тень у него широкая и какая-то кривая, неуклюжая. Аня смотрит на тень.
        — Почему ты не хочешь рассуждать, Аня?  — грустно спрашивает Алеша.  — Так ведь ты никогда не перешагнешь через класс.
        Губы у Ани дрожат. Она прижимает кулаки к глазам. Слезы капают на раскрытый задачник и поливают автомобиль, который должен проехать неизвестное расстояние.
        — Теперь заревела!  — В голосе Алеши упрек, а жалости ни капли.
        — Я… хочу рассуждать,  — всхлипывает Аня.  — А ты…  — в эту минуту она терпеть не может Алешу за то, что он такой спокойный. Закричал бы на нее, разозлился, может быть, она тогда скорее бы поняла.  — А ты… а ты… не так объясняешь. Не умеешь объяснять, так не берись…
        От собственной несправедливости Аня испытывает отчаяние. Сквозь слезы она видит, как краска медленно заливает тонкую белую кожу на алешиных щеках.
        — Ты забила себе в голову, будто ты глупая,  — тихо говорит Алеша.  — А на самом деле ты способнее многих. Поищи себе другого учителя, когда так!
        Он снимает с гвоздя шапку, нахлобучивает ее и надевает пальто.
        — Иди, иди, гордый!  — бормочет Аня.
        — Я гордый, а ты притворяла,  — говорит он сурово,  — потому что прикидываешься, будто не понимаешь, что если шофер твой едет по 65 километров в час, то он успевает проехать на 200 километров больше. И за то же самое время. А в один час он едет больше на 20 километров; значит, сколько же он часов ехал?
        — Подожди! Подожди!  — радостно кричит Аня.  — Так ведь он, значит, десять часов ехал? И проехал 650 километров. Ой! Поняла! Ой!
        — А лишние 50 километров отхватил. Забыла?
        — Какие лишние? Ай! Ну, конечно! Алеша…  — говорит она просительно.  — Сними пальто…
        Из-за занавески выходит анина мама. Конечно, она уже давно проснулась от их криков.

        — Помирились?  — спрашивает мама.  — Ну, пейте чай теперь. Алешенька, садись, голубчик.
        — Самый последний раз занимаюсь с капризами,  — решительно говорит Алеша, снимая пальто.  — И к следующему разу ты решишь пять задач этого самого типа.
        — Она решит, она всё решит,  — примирительно говорит анина мама и почему-то внезапно звонко смеется.
        Алеша быстро взглядывает на нее и густо краснеет.
        — Я не над тобой, Алеша,  — поспешно говорит мама.  — И не подумай! Я просто так… свое вспомнила.
        Автомобили, путешественники, отвлеченные числа и десятичные дроби на время оставляют Аню в покое. Ей весело сидеть за столом с мамой и строгим Алешей и хочется думать о веселом.
        — Какая девочка славная в той дружине, которая нам книги прислала!  — болтает Аня.  — Вот ты не был тогда на сборе — до чего жаль! Ее зовут Оля Хрусталева, ту девочку.
        — Оля Хрусталева?  — переспрашивает Алеша и внимательно смотрит на Аню.
        — Ты чего?  — спрашивает Аня.
        — Так…
        Он молча кончает пить чай, говорит «спасибо», прощается и уходит.
        Аня вздыхает, прибирая со стола. Ох, этот Алеша! Аня-то ему постоянно рассказывает, как она хочет, чтобы поскорей папа приехал и как они с мамой ждут его — не дождутся. А он о себе никогда не говорит. Разве что о сестре Варе или о младшем брате Леньке что-нибудь расскажет. А больше говорит об арифметике, о книгах, о школе.

        Глава шестая. Кто ищет, тот всегда найдет

        Не надо терять надежды…

        — Пока, к сожалению, ничем не могу вас порадовать,  — сказала Ксения Семеновна Вихрова.
        Лицо Сахарова помрачнело. Он облокотился на стол и тяжело вздохнул.
        Раз в полторы недели, а то и чаще Иван Антонович заходил после работы в отдел розыска Гороно.
        Всегда приветливая и ласковая, инспектор Ксения Семеновна подробно рассказывала ему о том, что делается, чтобы отыскать его сына. Но ничего утешительного сказать она до сих пор не могла. Казалось, Алеша Сахаров пропал бесследно.
        Ксения Семеновна с теплым сочувствием взглянула на своего собеседника.
        — Пока,  — она сделала ударение на этом слове,  — ничего определенного еще нет. Но мне кажется, что скоро мы будем иметь данные…
        — Почему вы так думаете?  — оживился Сахаров.
        — Поиски сейчас идут по линии отдела опеки. Вы это знаете. Я вам говорила, что мы запросили те районные отделы народного образования, где происходило усыновление маленьких ленинградцев. Нам прислали огромный список таких детей. Из этого списка мы выбрали Сахаровых Алексеев…
        — Так, значит, не один Алеша Сахаров из Ленинграда остался без родных и был отправлен на «Большую землю»?
        — Конечно, не один,  — улыбнулась Ксения Семеновна.  — Алексеев Сахаровых, вывезенных из Ленинграда и впоследствии усыновленных или взятых на опекунство, оказалось девять человек.
        — Как много!  — удивился Сахаров.
        Ксения Семеновна кивнула и продолжала:
        — Из них пять Алексеев Ивановичей. У четверых отчество другое, но, на всякий случай, мы их тоже приняли во внимание. Относительно всех девяти Алешей мы послали запросы на места. Нас особенно интересовало, где, когда и при каких обстоятельствах усыновили этих мальчиков. Мы просим возможно точнее выяснить все подробности…
        — Ответа еще не было?  — взволнованно спросил Сахаров.
        — Из трех, самых ближних мест, уже поступили ответы. Но данные не подходят. А вот из дальних мест еще придется подождать ответ.
        — Как всё это длительно!.. И как сложно!
        — Разумеется, не быстро. Ведь расстояние значительное. И, кроме того, всюду надо поднимать архивы, устанавливать точные данные…
        — Иной раз мне кажется: так мы никогда ничего и не узнаем,  — грустно признался Иван Антонович.
        — Вот это уж совсем напрасно!  — воскликнула Ксения Семеновна.  — Ни в коем случае не надо терять надежды. Да знаете ли вы, товарищ дорогой, какие труднейшие, запутанные случаи удавалось нам распутывать? Только на-днях мы нашли девочку. Разыскивал ее старший брат, теперь курсант. Приходит ко мне такой парень, грудь в орденах, и говорит: «Найдите мою сестренку. Одна она у меня осталась, самая наша младшенькая. Семья была большая и вся во время войны погибла». А обстоятельства были такие: дом разбомбило, погибли там многие…  — Ксения Семеновна вздохнула.  — Двухлетнюю девочку вытащили из-под развалин и отнесли в ближайший госпиталь. Документов при девочке, разумеется, не было никаких. Ребенок был испуган, ошеломлен бомбежкой. И что может знать и помнить двухлетняя крошка?
        — И все-таки ее нашли через четыре с лишним года?  — поразился Сахаров.  — Но как? Каким образом?
        — Единственной путеводной ниточкой, связывавшей девочку с прошлым, была вышивка на платье. Девочку, очевидно, собирались отправить на дачу с детским садом или с яслями. Но не успели… И вот на всей одежде ребенка — на платьице, на рубашке, на переднике, на чулках — было заботливо вышито: «Гусева Оля». Это было записано при поступлении девочки в госпиталь. И, само собой разумеется, был записан адрес того разбомбленного дома, из которого девочку принесли.
        — И потом, когда девочку отправили в «Дом малютки», всё это взяли на заметку,  — подсказал Сахаров.
        — Да. Девочку принесли в госпиталь чужие люди. Неверно я сказала. Не чужие, а просто незнакомые. Как в большой семье, живем мы в нашей стране. Каждый готов позаботиться о другом. Вы думаете, Иван Антонович, что детский дом, откуда потерялся ваш сын, хоть на минуту забыл о нем? Конечно, они сразу же дали знать о пропаже мальчика и в детприемники и в угрозыск. Поисками вашего сына заняты многие люди. Так что запаситесь терпением,  — добавила она, мягко улыбаясь.
        — Спасибо вам,  — всегда вы меня подбадриваете…  — сказал Сахаров, прощаясь с инспектором.

        Я его найду

        Ося упрекал себя за то, что в последнее время он ничего не предпринимал для поисков Алика. Уж очень много интересного происходило кругом.
        Недавно состоялось очередное комсомольское собрание, посвященное выборам в Верховный Совет СССР. Мальчики делали небольшие доклады. Ося рассказывал о выборах в капиталистических странах. Два вечера он просидел в читальне над газетами и брошюрами.
        Немало времени отнимала работа в школьной мастерской наглядных пособий, где мальчики с увлечением вытачивали, клеили, раскрашивали разные приборы и макеты. Руководил мастерской учитель географии, веселый живой старик, организатор многих интересных дел. А Ося всегда был энтузиастом географии.
        Экскурсии в музеи и за город! Шахматный кружок!
        И ведь почти каждый день мальчики писали контрольную по какому-нибудь предмету: кончалась первая четверть.
        Все эти дела и отвлекали Осю от поисков Алика.
        Оська и Павлик сидели на диване и разговаривали вполголоса.
        За круглым столом Оля занималась с Маней Крючковой, отстававшей по русскому языку.
        А за письменным столом, наклонив голову набок, выводил буквы Димка.
        Матвей Иванович сидел рядом в кресле и читал, часто приподнимая очки на лоб и издали заглядывая в димкину тетрадку.
        — Павлушка, ну, как же быть-то?  — понизив голос, взволнованно говорил Ося.
        — Ты это о чем?
        — Ну, ясно, об Алике. Ты не забываешь спрашивать в ремесленном?
        — Своих уж всех спросил. Еще тогда. В соседнем ремесленном учится Сахаров, так он Петр, а не Алексей. Иван Антонович сам уже всюду узнавал. И через Гороно и в других местах. Да вот не находится. А по радио теперь не передают, кто родственников разыскивает. Во время войны, помнишь, передавали около шести часов утра… Да жив ли твой Алик? Ведь мы и этого не знаем.
        — Жив, жив!  — убежденно ответил Оська.  — Мне даже кажется, что он где-то здесь, в Ленинграде.
        — Почему? А вдруг в Казахстане?
        — А вот почему. Ты ведь тоже уезжал на Урал, а вернулся, правда?
        — Конечно, вернулся. Еще бы! Мы ведь ленинградцы. Матери каждую ночь Ленинград снился.
        — Вот видишь! А ведь Алик тоже ленинградец. Постоянный… как это говорится? Коренной. Он тут родился. И, главное, отец его из армии сюда должен был вернуться, он же знал об этом. Теперь он большой парень, как мы с тобой. Нет, нет, он непременно должен был сюда стремиться!
        Ося порывисто вскочил, потом снова сел верхом на стул и, опершись локтями на спинку, подпер кулаками щеки.
        — Заданное условие: он живой. Спрашивается: как его найти? Вот задача! Потруднее всякой геометрии. Как ее решить? А, Павлушка?
        Павлик в раздумье покачал головой.
        Ося помолчал и зашептал, глядя на друга горящими глазами.
        — Знаешь, Павлик, кто его сразу мог бы разыскать? Знаешь?
        Павлик кивнул.
        — Я понимаю, про кого ты говоришь. Но ведь нельзя же беспокоить. Если все будут к нему обращаться…
        — Вот именно! Другого такого занятого человека на всей земле нет. Не понимаю я, что ли? Это уж я на самый-самый крайний случай говорю. Но я уж так и решил: если до весны ничего совсем не узнаем, напишу Сталину письмо. А все-таки его найдем!

        Чья это книга?

        Второй номер журнала «Пионерская дружба» решили непременно выпустить к Новому году.
        Тамара Хлопина, ответственная за сбор статей, уже всех донимала просьбами скорее приносить свои произведения. И она была права: до Нового года осталось всего недели полторы, а ведь и статьи, и стихи, и рисунки надо было еще переправить в Подгорную школу.
        Было бы обидно сделать второй номер хуже, чем первый. А первый номер вышел на славу. Особенно всем нравились стихи одной девочки из пятого класса Вали Родионовой. Стихи назывались «Ленинграду».
        Свои сочинения для первого номера журнала подгорновцы привезли с собой, когда приехали в Ленинград на ноябрьские праздники. Делегаты от обеих дружин побывали во Дворце пионеров на праздничном костре.
        Оля очень любила Дворец пионеров. Но он никогда еще не казался ей таким красивым, как на этот раз. Показывая Ане Дворец, Оля и сама как-то по-новому им любовалась.
        Аня притихла,  — так ей всё нравилось. Кругленькие щеки ее разгорелись, а темные глаза блестели. Обычно сдержанная, Оля вся сияла, глядя на анину радость.
        Они не расставались ни на минуту. Ходили и сидели рука об руку. Таня Чуркина позвала Олю танцовать, но Оля отказалась.
        — Ну, еще бы! Ты только свою Аню и видишь!  — обиженно сказала Таня.
        — Тебя ведь я каждый день вижу,  — возразила Оля.  — А ее…
        Не дослушав, Таня тряхнула белыми косичками-крендельками и убежала.
        — Может быть, ты, и правда, хочешь туда пойти?  — спросила Аня.  — Я танцовать не умею…
        — Нет, нет!  — воскликнула Оля.  — Совсем не хочу. Мне так хорошо с тобой. А танцовать мы тебя научим.  — И они продолжали сидеть на диванчике у стенки.
        Люстры сверкали ослепительно. Пестрая толпа ребят кружилась посреди громадного зала. Свежо и радостно алели пионерские галстуки.
        Стоял веселый шум. То и дело раздавались взрывы смеха. И всё это не мешало, а наоборот,  — как-то помогало подругам разговаривать.
        Оля была скрытной девочкой, но почему-то Ане она просто и свободно рассказывала о самом сокровенном.
        Ни с кем Оля не говорила о маме, даже с Матвеем Ивановичем. А вот Ане она рассказывала о том, как в блокаду представляла себе, что ее мама на фронте, и как от этого ей становилось теплее и есть хотелось гораздо меньше.
        Девочки поговорили о том, кем они будут, когда вырастут.
        Оля неизменно хотела стать врачом.
        Немного помедлив, Аня призналась, что хочет быть… судьей. Оля удивилась: почему обязательно судьей?
        — А мне нравился быть справедливым судьей,  — сказала Аня.  — Оля, знаешь,  — вдруг вспомнила она. Один мальчик из нашей школы говорит, что он знает тебя.
        — Знает меня?
        — Да. Вернее, он знал тебя когда-то. Он услышал твою фамилию и даже… растерялся как-то. Он думал, что ты погибла в блокаду.
        — Что же это за мальчик?
        — Он говорит, что приходил на то место, где вы прежде жили, и увидел, что вашего дома нет.
        — Может быть, это кто-нибудь из нашей школы.
        — Он хотел тебе написать на дружину.
        — Я не получала письма.
        — Значит, он еще собирается написать. Он говорит, что, может, ты его забыла.
        — А как его фамилия?
        — Петренков. Алеша Петренков. Это тот самый мальчик, с которым я занимаюсь арифметикой. Я тебе говорила.
        — Алеша Петренков?  — удивилась Оля.  — Ой, да что ты! Ведь с Алексеем Петренковым наш Оська играет в шахматы на открытках.
        Девочки условились, что на зимние каникулы Аня обязательно приедет к Оле в гости на несколько дней.

* * *

        После уроков, перед уходом домой, Оля забежала в пионерскую комнату. Она не могла уйти из школы, не заглянув туда хотя бы на минуту.
        Едва Оля появилась на пороге, Вера сказала:
        — А я уж хотела девочек за тобой посылать. Прочти-ка!
        И Вера протянула Оле распечатанное письмо.
        — Вслух, вслух читай!  — раздались голоса девочек.
        Оля стала читать. Письмо было от пионервожатой Подгорной школы. Марья Ивановна просила Веру сообщить, кто подарил для подгорновских школьников книгу А. Гайдара «Военная тайна». «Мне это очень нужно знать,  — писала вожатая,  — а вам легко будет установить, тем более, что эта книга приметная, на титульном листе есть надпись: «Моему сыну от папы. Вырастай большим и смелым».
        — Можно посмотреть по записям,  — сказала Оля.  — Кто же эту книгу подарил?
        — А зачем ей это надо знать? Вот интересно!  — громко воскликнула Таня.  — Погляди, Верочка, скорее, чья это книга.
        — Погляди, погляди!  — Вера с досадой посмотрела на Таню.  — Точно я не смотрела. В том-то и дело, что эта книга нигде не записана.
        Послышались удивленные возгласы:
        — Как не записана?
        — Почему не записана?
        — А вот так не записана. Я уже два раза пересмотрела все записи.
        — Фу-у, как глупо получилось!  — разочарованно протянула Галя Снеткова.  — Кто же это не записал?
        Оля пристально посмотрела на подругу, и Таня испуганно подумала: «Неужели это я не записала? Быть не может…» Именно эту мысль Таня прочла в олином взгляде.
        «Вот сейчас эта беспощадная Оля скажет: «Это Таня виновата».
        Но Оля молчала. Зато Тамара Хлопина прищурила свои близорукие глаза и сказала решительно:
        — Больше всех вела записи Чуркина. А она вечно занимается десятью делами сразу. И пишет, и болтает, и даже ест. Она и не записала.
        Все глаза были устремлены на Таню.
        Еще минуту назад Таня была уверена, что это она не записала книгу и даже почувствовала себя виноватой. Но тамарин тон ее обидел.
        — А тебе что, если я пожую?  — оскорбленно закричала она.  — Да почему это непременно виновата всегда я? Вовсе не я.
        Вера огорченно покачала головой.
        — Боюсь, Татьяна, что это все-таки ты.
        — А самое главное,  — сказала Тамара Хлопина,  — Марья Ивановна пишет: «Убедительно прошу сообщить». Убедительно. Значит, ей очень надо знать. А мы и ответить не можем. Всех эта Таня подвела.
        — Все на меня! Все на меня!  — крикнула Таня.  — Да я и в глаза такой книги не видела! А все книги, когда записывала, я листала, листала без конца…

        Сахаров и Димка

        — Я теперь хромой на этот зуб.
        Димка открыл рот и показал на белый зубок вдвое ниже остальных. Зуб вырос недавно на месте выпавшего молочного.
        Было воскресенье. Морозный день голубел за окном. Матвей Иванович уехал куда-то по делу. Оля с девочками ушла на экскурсию в Русский музей.
        Из всей «сборной семейки» Сахаров застал дома только Осю и Димку.
        — Вот удача!  — обрадовался Ося при виде Сахарова.  — Иван Антонович, вы не очень торопитесь?
        — А что, Ося?  — спросил Сахаров, поглаживая пушистую голову Димки, подбежавшего к нему.
        — Все ушли, и мне пришлось с Димкой сидеть. А у меня одно важное дело есть, которое я целый месяц собираюсь сделать.
        — Всё понятно,  — сказал Сахаров.  — Делай свое дело. Мы тут отлично проживем сами. Верно, Димка?
        — Вы добрейший человек, Иван Антонович! Никто не видел, где моя шапка? В кухне стоят суп и оладьи. Димка покажет. Разогревайте, питайтесь!
        Разыскав за сундуком шапку, Ося усиленно потряс Сахарову руку и умчался.
        Иван Антонович и Димка остались вдвоем. Они сидели на диване, и Димка важно говорил:
        — Если бы вы пришли позднее, не застали бы меня дома. Оля меня отвела бы к Тане Чуркиной с Петькой и Лариской играть. Хотя нет, нельзя отвести. Таня на Олю сердится.
        — За что?
        — А за то, что Таня виноватая.
        — Как? Сама виновата и сама сердится?
        — Да, конечно. Они дружат. А тут случилось такое. Всем стало неудобно из-за Тани, понимаете?
        — Пока еще нет.
        — Таня не записала книгу, кто какую принес…
        — Ну и что же?
        — А теперь спрашивают, кто эту книгу подарил, а ответить и нельзя. И всем очень неудобно.
        — А зачем надо знать, кто книгу подарил?
        — А как же! Хотят знать. Надо им очень. А в этой книге еще надпись есть: «Моему сыну от папы. Вырастай большим и очень храбрым».
        Сахаров вздрогнул.
        — Ты не помнишь, какая это книга?  — негромко спросил Сахаров.  — Не «Военная тайна»?
        — Правильно! Как вы хорошо умеете отгадывать.
        — А кто спрашивает про эту книгу? Зачем?
        — Так ведь всё равно никто не помнит,  — откуда ее взяли. Не пойти ли нам в кино?
        — Подожди, Дима. Скажи, родной, зачем понадобилось узнать, кто подарил эту книгу? Вспомни. Ведь Оля об этом говорила.
        — А пионервожатая просит из той школы, куда девочки возили книги.
        — А ей зачем знать, кто подарил книгу?
        — Очень надо. А зачем, Оля забыла сказать. Иван Антонович, я что-то есть захотел.
        — Сейчас я тебе разогрею суп. У меня в кармане шинели колбаса и конфеты. Я забыл достать. Сейчас, сейчас…
        Сахаров спустил Димку с колен, встал и прошелся по комнате.
        — Димка, милый, а ты не знаешь, куда отвозили книги?
        — За город! В школу…  — Димка перевернулся на диване через голову.
        — Да я знаю, что за город; но где эта школа?
        — А ее все называли Подгорная школа. Значит, и адрес: Подгорная школа.
        — Это не адрес. Ну, пойдем на кухню обед греть.
        Через некоторое время Димка сидел за столом, ел суп, закусывая его бутербродом с колбасой, и огорчался, что Сахаров не ест.
        — Нет у меня аппетита, Димка.
        — А если бы вы узнали, где эта школа, у вас бы и аппетит настал?  — лукаво спросил Димка.
        — Может быть,  — ответил Сахаров.
        — А я знаю, как узнать, где школа.
        — У Оли спросить? Это и я знаю. Так ведь Оля когда еще придет…
        — А вот и не у Оли! Нужно на шахматных открытках у Оськи посмотреть. Вот! Я догадался, а вы и нет!
        — Ты просто хитрый мальчишка. Наверно, давно догадался, а молчишь. Ну, давай открытки.
        Димка вылез из-за стола и с важным видом стал ходить около письменного стола, где лежали учебники Оси.
        Наблюдая за ним, Сахаров воскликнул нетерпеливо:
        — Димка, ну что ты в самом деле?
        Димка почесал кончик носа.
        — Не найти открытки… Их Оська в книжки закладывает.
        — А где эти книги?
        — Оська их в библиотеку сдает.
        — Так ты смеешься надо мной, поросенок?
        Сахаров схватил Димку и посадил на плечо. В восторге Димка хохотал и дрыгал ногами.
        — Вот что,  — отпуская Димку, сказал Сахаров серьезно.  — Давай искать.
        На столе у Оси был хаос. Сахаров перебирал каждую тетрадку и книгу и складывал их в аккуратные стопки. Попадалось много и открыток и писем. Но все они были от осиной матери и не имели никакого отношения к шахматам. Сахаров убедился в этом с первого взгляда.
        — Придется ждать Олю,  — пробормотал Иван Антонович.
        — Есть! Есть!  — вдруг закричал Димка пронзительно.
        Подскакивая от возбуждения, он пальцем показывал под стол. На полу и в самом деле валялась открытка. Откуда она выпала, неизвестно. Сахаров поднял открытку.

        „Лh4 — h8 фc8 — b7…“

        Да. Это шахматная. Обратный адрес: Район… Поселок Подгорное. Нижняя улица. Алексею Петренкову.
        Рассмотрев открытку, Сахаров переписал адрес в записную книжку.
        — У вас настал аппетит?  — спросил Димка.
        — Вот что, Димушка. Сейчас я напою тебя чаем. Живенько уберем со стола, чтобы был порядок. И… уроки у тебя выучены?
        — Конечно,  — сказал Димка.
        — Тогда почитай что-нибудь. Уже совсем скоро Оля придет…
        — Вы уедете? Оставите меня одного?  — Надув губы, Димка отвернулся и пробормотал обиженно: — Знал бы, не искал открытку…
        — Я сегодня еще к вам приду. А самолет, который мы начали клеить? Забыл про него? Вот ты его и смастери к моему приходу.
        Сахаров говорил ласково, но таким тоном, что Димка смирился.
        — Только приходите непременно сегодня!
        Убрав со стола и строго-настрого приказав Димке ничего не разрезать на маялку и не устраивать никаких «диверсий», Иван Антонович быстро ушел.

        Два Алексея

        «Важное дело», о котором Ося сообщил Сахарову, было свидание с Алексеем Петренковым.
        Полтора месяца они играли одну шахматную партию. Оба старались послать ответ немедленно. Расстояние было небольшое и почта быстро доставляла открытки. Каждые день-два приходилось раздумывать над следующим ходом.
        Сначала на открытках Петренкова значились беспомощные ходы. Ося отвечал смело. Вскоре Петренков потерял коня. Тогда Ося проникся жалостью к своему противнику и, вместо открыток, стал отправлять письма со множеством советов, вычитанных им из «Самоучителя шахматной игры».
        И вдруг всё изменилось. Игра Алексея Петренкова стала изобретательной и неожиданной. Казалось, это играет другой человек. Что с ним случилось? Может быть, он достал замечательную книгу по теории шахматной игры? Или ему помогает какой-нибудь опытный шахматист? В таком случае, это свинство. Ведь Осе решительно никто не помогает.
        Единственный способ выяснить причину внезапного превосходства Алексея Петренкова был — доиграть партию очно.
        И Ося твердо решил без предупреждения нагрянуть к Петренкову.
        С поездом Осе очень повезло. Едва он сел в вагон, как поезд тронулся и мимо окна поползли вокзальные здания.
        Протаяв на заледеневшем стекле кружок, Ося с любопытством смотрел в окно в надежде увидать следы боев. Но под снегом ничего нельзя было разглядеть.
        Тогда Ося вытащил карандаш и клочок бумаги и принялся обдумывать возможные шахматные комбинации. Он так углубился в это занятие, что чуть не проехал нужную станцию, но успел соскочить на ходу.
        Обойдя небольшое здание вокзала, Ося вышел на дорогу и сразу пожалел, что не приехал сюда раньше. Перед ним величаво высилась огромная гора. Казалось, она взлетает к белым облакам, плывущим в голубом небе, и только торчащие на горе островерхие елки удерживают ее от взлета.
        А под горой виднелись холмы и холмики, на которых раскинулись дома.
        Там, где падали на снег солнечные лучи, он был усыпан тонкими вспыхивающими искрами, а в тени прозрачно голубел.
        Ося глубоко вдохнул морозный воздух.
        — Вот бы где на лыжах-то покататься!
        Он пошел по дороге, любуясь природой, и даже забыл на минуту, зачем сюда приехал.
        Но вот он услышал смех и оглянулся. По другую сторону дороги шли две девочки лет четырнадцати. Они смотрели на Осю и, смеясь, о чем-то переговаривались. Что девочки нашли в нем смешного?
        Сделав безразличное лицо, Ося решительным тоном окликнул их:
        — Эй, девчата, где тут у вас Нижняя улица?
        Девочки сейчас же перебежали дорогу и остановились перед Осей. Вертя головами в теплых платках, они принялись ему объяснять, как пройти к Нижней улице. Собственно, они могли бы и не объяснять, так как всё равно шли туда же…
        — Мы вам покажем — нам в ту сторону.
        Они переглянулись и рассмеялись, как будто было сказано что-то смешное.
        — Да я бы и сам нашел,  — независимо заметил Ося, искоса поглядывая на своих спутниц.
        — А вам кого надо на Нижней улице?
        — Петренкова.
        Девочки обрадованно затараторили:
        — Петренков наш агроном. Вы к нему из города, да?
        — Он сейчас, должно быть, дома.
        — Конечно, дома.
        — Вы из Ленинграда приехали?
        — Из Месопотамии я приехал,  — отозвался Ося.
        Девочки раскатились смехом.
        — А почему же на вас галстук красный?  — живо возразила одна.  — В Месопотамии не бывает пионеров.
        От смущения, которое Ося старался всячески скрыть, обе девочки казались ему очень похожими одна на другую. Он не смотрел в их розовые лица, а спутницы разглядывали его без всякого стеснения.
        — А зачем вам наш агроном нужен?
        — Уж это разрешите мне знать,  — нахмурился Ося.
        «Отец у Алексея, видно, агроном»,  — подумал он и осторожно вздохнул:
        — Они, наверно, инспектор из райзо!  — И обе прыснули как по команде.
        Осе очень захотелось забросать насмешниц снежками, но в этот момент девочки остановились.
        — Вот тут наш Федор Петрович проживает.  — И они показали рукавичками на небольшой деревянный дом.
        — Спасибо. До свиданья,  — сказал Ося.
        — До свиданьица.
        Снова смех, и девочки толкнули перед ним калитку.
        Ося почти добежал до крыльца и, ловко перескочив через три ступеньки сразу, тихонько постучал в одностворчатую низкую дверь.
        Подождал и постучал еще. Ответа не было…
        — Да вы идите себе! Там в избе разве слышно, как вы тут шабаршите?  — раздалось от калитки.  — Дверь-то ведь не заперта…
        Кровь бросилась Осе в щеки: его ревностные проводницы, оказывается, до сих пор не ушли.
        Не оглядываясь, он с силой толкнул дверь. Она поддалась с неожиданной для него легкостью, и Ося оказался в сенях.
        После яркого света на улице ему показалось здесь совсем темно. Дверь за собой он поспешно закрыл, отрезая себя от бойких спутниц. Куда итти, Ося не знал. Он двинулся наугад в потемках и два-три шага ступил удачно. Потом что-то звякнуло и с грохотом полетело: он сшиб ведро.
        «Хоть бы пустое»,  — подумал Ося.
        В глубине сеней распахнулась дверь, и полоса света прорезала темноту. Оказалось, что дверь совсем не в той стороне, где ожидал Ося. В светлом четырехугольнике виднелась чья-то фигура.
        — Здесь живет Петренков?  — спросил Ося.  — Я, кажется, у вас что-то опрокинул.
        — Здесь. Проходите сюда…
        Пожилой человек в косоворотке, с острой бородкой и в очках, придержал дверь. Ося переступил высокий порог избы.
        Он оказался в небольшой теплой, чисто прибранной комнате.
        На столе была разостлана вышитая скатерть. Со стены смотрели на Осю портреты Сталина и Калинина. А на другой стене веером расположились фотографии. Всё это Ося увидел мельком.
        Человек с бородкой, прихрамывая, простучал от двери к столу. Вместо одной ноги у него была деревяшка. У стола он сел на табурет, оперся руками в расставленные колени и, немного склонив голову набок, смотрел на Осю.
        — Видите ли…  — Ося снял шапку и мял ее в руках.  — Я тут играл в шахматы на открытках с Алексеем Петренковым…
        — Э-э, да ты Ося!  — воскликнул человек.  — Отлично, брат, играешь! Совсем было Леньку загнал в кусты. Ну, давай знакомиться.  — И человек протянул Осе руку.
        — А вы, наверно, агроном Федор Петрович Петренков?  — пожимая жилистую и очень теплую руку, спросил Ося.
        — Абсолютно точно. А ты откуда знаешь?
        — Мне девочки ваш дом показали.
        — Это хорошо, что тебя девочки проводили. Да что же ты не садишься? Садись, будь гостем! Молодец, что приехал! Ленька здорово обрадуется. Да только его сейчас дома нет.
        — Вот это обидно,  — сказал Ося.
        — Придет, наверно, скоро. Он к товарищу пошел. Не так далеко. А мы с тобой, Осип, пока чайку напьемся. И…  — агроном с удовольствием потер руки,  — и сразимся. Я ведь тоже шахматист заядлый. Последнее-то время мы с Ленькой вместе против тебя сражались,  — добавил он, с ласковой и какой-то детской усмешкой поглядывая на Осю из-под седоватых бровей.
        — Ну, конечно!  — вскричал Ося.  — Так я и знал, что кто-то ему помогает.
        — А-а, значит, заметил, что игра усилилась?  — очень довольный, спросил агроном.  — То-то, брат!
        — Но ведь это несправедливо! Так не полагается!  — горячо сказал Ося.  — Он должен был написать, что теперь двое против меня одного. Мне-то никто не помогает.
        — Да ну? Вот как оно, значит…  — Агроном виновато приподнял брови.  — Верно, пожалуй! А мы как-то не подумали. Сидим по вечерам и ходы обмозговываем. И советы твои с удовольствием читали. А ты, значит, рассердился? Да ты одного Леньку давно бы побил. Ну, не сердись, брат,  — Петренков миролюбиво положил узловатую руку на оськин рукав.  — Дело прошлое, теперь не воротишь. Раздевайся живенько, усаживайся. Чай пить будем. И не сердись…
        — Да я и не сержусь,  — скидывая пальто и вешая его на гвоздик у двери, тихо сказал Ося.
        И правда, ни злости, ни досады он уже не испытывал. Наоборот, ему было даже лестно, что против него играли двое, а все-таки не обыграли.
        Шумный, веселый, подвижной, несмотря на свою деревянную ногу, Федор Петрович всё больше нравился Осе. На морщинистом сухом лице Петренкова то и дело появлялась веселая усмешка. Что-то детское было в выражении его светлых небольших глаз. Глядя на Федора Петровича, Ося почему-то вспомнил няню, добрую и ласковую ворчунью. И даже то, что Петренков называл его Осипом, как никто никогда не называл, нравилось Осе.
        Федор Петрович напоил Осю чаем с какой-то особенного приготовления моченой брусникой и с домашними ржаными ватрушками.
        Ося сильно проголодался: пообедать дома он не успел, а взять с собой завтрак забыл. Ватрушки и брусника были необыкновенно вкусны.
        Агроном просто сказал:
        — Не стесняйся, ешь на здоровье. Теста наготовлено полная квашня, а все разбежались, как нарочно. Жена пошла к соседке, Алексей в город уехал…
        — Как в город уехал?  — Ося в недоумении захлопал глазами.  — Вы же сказали, что он к товарищу недалеко пошел.
        — Так то Ленька, а Алексей, старший, в город уехал.
        — Подождите я не понимаю… Ведь я в шахматы с Алексеем играю? Он всегда подписывается: Алексей Петренков.
        — Что верно, то верно: Ленька у нас Алексей.
        — Выходит, что у вас оба сына Алексеи? Так не бывает.
        — Почему не бывает?  — усмехнулся Петренков.  — Раз факт налицо, значит, бывает. Ну, давай, давай сразимся.
        Проворно достав с полки шахматную доску и ящичек, он сдвинул тарелки, разложил на столе доску и стал торопливо расставлять на ней фигуры.
        В шахматы Федор Петрович играл тоже по-особенному и всё время что-нибудь приговаривал.
        — А зачем тут стоит этот белый слон? Не лишний ли этот — белый слон? Н-да. Вроде как лишний.  — И он живо снимал своим конем осиного белого слона.  — Ой, что-то замышляет этот молодой человек!  — говорил он затем с комическим вздохом.  — Что же он замышляет, как вы полагаете, граждане? Готовится серьезная атака! Гм! Ваш ходишечка!  — ласково обращался он к медлившему Осе. И вдруг вскрикивал с мальчишеским задором: — С-су-дорожная борьба пешек противника приходит к концу!
        Ося смеялся. И хотя он проиграл довольно быстро, ему не было обидно.
        Федор Петрович свертывал козью ножку.
        — Еще, а? Расставляй фигуры.
        — Что-то не идет ваш Ленька,  — сказал Ося.
        — Придет. В крайнем случае у нас заночуешь.
        — Ну да! А в школу?
        — С первым поездом поедешь. Разбудим.
        — Все-таки как вы могли обоих сыновей назвать одинаково?  — с любопытством спросил Оська.
        — А это вовсе не я.
        — Жена ваша?
        — И не жена.
        — А кто же?
        — Видишь ли, Осип, тут история прямо сказать — своеобразная… Один-то Алексей наш, да не совсем.
        — Как — не совсем?
        — А так. Не родной он нам. Подобрали мы его однажды.
        — Где? А который не ваш?
        — Алексей, конечно. Ленька-то наш. Он и похож на меня, как вылитый. Ах, да ты его еще не видел.
        — Как же вы его подобрали? Расскажите, Федор Петрович. Интересно!
        Петренков задумчиво погладил бородку.
        — Ты парень, видно, душевный, Осип. Я таких люблю. Сейчас Алексея дома нет, так рассказать можно, а при нем это уж никак бы… Напоминать только… Ну, слушай!

        Рассказ агронома Петренкова

        — Из поселка мы уехали в Ленинград с последним поездом,  — вздохнув, начал свой рассказ Петренков.  — Схватили из вещей что попало — и ходу. Немцы уже были близко… Зиму прожили в Ленинграде, а весной двинулись на «Большую землю».
        — И мы весной,  — вставил Ося.  — В конце мая. Через озеро на катере.
        — Ну, вот и мы так же. Да-а. В пути останавливались, понятное дело, не раз. Из-за тревог и бомбежки. Да ты всё это не хуже меня знаешь. И вот подъехали мы к Вологде, остановились. Дочка за кипятком на станцию пошла. Я-то уж за пайком, да за кипятком не очень ходил. Из-за ноги. Пока там слезаешь, да через рельсы скачешь, а поезд стоит-стоит да вдруг и тронется. Идет это Варя обратно, чайник тащит. И мальчика какого-то за руку ведет. Мальчик маленький, худенький, бледный, в длинном пальто. На пальто грязь. Я спрашиваю: «Это кто такой?» А дочка рассказывает: «Иду я, а он возле кипятильника стоит… «Ты чей?» — спрашиваю. А он говорит: «Мы ехали, а поезд ушел». И вижу — его шатает даже. Папа, давай его накормим». Отчего же не накормить? Накормить можно. Тем более, что тогда уж мы с едой разошлись во-всю…
        — Да, да,  — перебил Ося.  — Ленинградцев по дороге на «Большую землю» прямо откармливали. Хлеба, супу, каши у нас даже оставалось.
        — Втащили мы мальчонку в вагон. Усадили. Варя ему скоренько супу подала. Он ложку взял, ко рту понес, а рука у него дрожит, на себя пролил. До чего же мне его жалко стало! Ручонка тоненькая… Поел он и вроде порозовел чуть-чуть. Тогда я стал его спрашивать: «От поезда, значит, отстал? С кем ехал?» А откуда ехал, уж и не спрашивали: по лицу видно, что из Ленинграда. А тут и другие вагонные жители к нам подошли. «Из детского дома он, видно»,  — говорят. «Из какого ты детского дома?» Помолчал мальчик и говорит: «Не знаю». «Как же ты отстал-то?» «Все из вагона вылезли,  — говорит.  — Стреляли сильно…» И взяли мы этого мальчика с собой. Хотели было на станции дежурному сдать, да пока разговаривали, поезд тронулся. А следующую станцию проезжали ночью. А потом дети — Варя особенно — стали просить: возьмем его с собой, у него мать погибла, а отец на фронте — это уж они его расспросили. Бумаг при нем никаких не было. Уж потом, в деревне, мы ему выправили через сельсовет справку для школы. И так этот Алексей всем нам приглянулся. Славный мальчишечка, тихий, как девочка. Слова, бывало, не вымолвит, пока не
спросишь. Мы его тогда в поезде спросили, как между собой посоветовались: «Хочешь с нами ехать? Будешь мне за второго сына»,  — говорю. «Ехать с вами хочу, а сын я папин»,  — говорит. Понравилось мне это. А после оказалось, что вовсе он безродный…
        Во время неторопливого рассказа Петренкова Ося вел себя беспокойно: вертелся на табурете, хватал себя рукой за переносье. Но тут он не выдержал: протянул разочарованно:
        — Безро-одный? Простите, Федор Петрович, а как была прежде фамилия вашего Алексея?
        — В школе его, конечно, Петренковым называют. В бумагах у него две фамилии, поскольку я его усыновил. А отцовская его фамилия…
        Стук в дверь помешал Петренкову ответить на осин вопрос.
        — Входите!  — крикнул он.
        Дверь открылась. Взволнованный рассказом Петренкова Ося так и подскочил на табуретке.
        — Иван Антонович! Вы откуда?
        В заиндевелой шинели, вместе с клубом морозного пара, ворвавшимся за ним, вошел в избу Сахаров.
        — Простите, что беспокою вас,  — сказал он.  — Мне надо разыскать пионервожатую Подгорной школы, но сегодня воскресенье и школа закрыта. У меня был ваш адрес, и я позволил себе побеспокоить вас. Сахаров Иван Антонович.
        — Петренков,  — представился агроном.  — Садитесь, пожалуйста.
        — Ося, ты-то как здесь?  — спросил Иван Антонович, снимая меховую шапку и садясь на табуретку.  — Кстати, я должен перед тобой извиниться. Пришлось мне основательно прибрать у тебя на столе, отыскивая шахматные открытки.
        — Значит, вы адрес по открытке узнали?  — весело спросил Ося.  — Вот здорово! Иван Антонович, а зачем вам пионервожатая?
        — Надо,  — сдержанно ответил Сахаров.
        — А мне тут Федор Петрович что рассказал!  — громко и возбужденно, блестя глазами, заговорил Ося…  — Иван Антонович, у Федора Петровича приемный сын — Алексей. Он тоже от детского дома отстал, как…
        — Алексей?  — быстро переспросил Сахаров.
        «И зачем я сказал?  — спохватился Оська.  — Напомнил ему только, а ведь у этого Алексея нет родителей…»
        — Подожди, Ося,  — Сахаров наклонился к Петренкову, глядя на него в упор расширенными от волнения глазами:
        — У вас приемный сын… Алексей? А как фамилия мальчика?
        — Сахаров его фамилия,  — с недоумением разглядывая нежданного гостя и тоже волнуясь, хотя еще ничего не понимая, медленно ответил Федор Петрович.
        — Алексей Сахаров!  — заорал Ося, вскакивая и размахивая руками.  — Так это Алик! Алик! Иван Антонович, Алик нашелся! А зачем же вы сказали, что он безродный?  — вопил Ося.
        Петренков стукнул об пол своей деревяшкой и прикрикнул:
        — Помолчи, Осип!
        Ося затих, только темными, как сливы, горящими глазами смотрел на Сахарова и Петренкова.
        Иван Антонович сидел бледный и лицо его слегка вздрагивало.
        — Расскажите скорей,  — пробормотал он.  — Откуда у вас мальчик?
        — Ничего я не пойму, товарищ дорогой,  — решительно сказал Петренков.  — Почему вы в смятение такое пришли? Вы мне лучше расскажите, почему вам про нашего Алексея знать надобно? Тогда уж я расскажу.
        — У меня сын потерялся, Алеша Сахаров. Увозили его на «Большую землю» с детским домом. Он около Вологды пропал…
        — И этот Алексей тоже весной сорок второго года…  — не удержался Ося.  — А мы его ищем, и ищем…
        Агроном метнул на Осю грозный взгляд.
        — И вы, значит, думаете, что наш Алексей — ваш сын?
        Федор Петрович с глубокой жалостью посмотрел на Сахарова.

        — Так ведь отец нашего Алексея на фронте погиб! Доподлинно знаем. Эх ты!  — с досадой покосился он на Осю.  — Как человека смутил!
        — А откуда вы знаете, что он погиб?  — нетерпеливо спросил Сахаров.
        — Запрашивали мы военкомат. В Москву писали. Первый раз не ответили нам. А второй раз ответили: «Пропал без вести». И бумага эта есть. Вот только где…  — Петренков оглянулся и привстал, намереваясь итти искать справку.
        Ося прижал кулаки к глазам и всхлипнул.
        Иван Антонович удержал Петренкова, положив руку ему на плечо.
        — Карточку Алексея можно посмотреть?
        — Карточки нет,  — виновато сказал Петренков.
        — Как зовут отца мальчика? Сахаров… имя, отчество?
        — Сахаров Иван Антонович. Помню, как же.
        — Так ведь это я!  — Сахаров вдруг улыбнулся такой ясной и в то же время грустной улыбкой, что не спускавший с него глаз Петренков как-то сморщился и засопел.  — Я был сильно ранен, меня подобрали санитары другой части.
        — Пра-авда?..  — Ося блаженно улыбнулся.
        Потом все быстро спрашивали друг друга и быстро отвечали.
        — Бывают, бывают такие вещи! Экая оказия! Вот оно как!  — растерянно бормотал Федор Петрович и снова рассказывал Сахарову, как Варя привела мальчика в вагон, и они повезли его с собой, и как жили в Алтайском крае.
        — А какое ты имя упомянул?  — вдруг подозрительно спросил Петренков у Оси.
        — Алик! Алик!
        — Такого не слыхал,  — покачал головой Петренков.  — Так Алексей себя не называл. Но это не удивительно. Зачем ему говорить? Он лишнего ничего не скажет. Такой характер. Ведь вот когда получили мы о вас извещение, Алексей на речку убежал и полдня его не было. Еле-еле его Варя разыскала… А все-таки бывают совпадения… Вы очень-то не обнадеживайтесь, товарищ Сахаров. Фамилия у вас простая. И имя тоже не заморское.
        — Но как же он не пришел на прежнюю квартиру? Почему?  — спросил Сахаров.
        Федор Петрович развел руками.
        — Мы ему говорили, жена особенно…
        — А называет он вас как?
        — «Папаша» и «мамаша» называет,  — покосился Петренков на Сахарова.  — Поскольку мы ему родители, хоть и приемные. А «папа» и «мама»,  — это он не говорит… Да, так вот жена моя ему не раз говорила: «Пошел бы ты, Алеша, на старую квартиру свою. Может, вещи материны остались. Всё память». А он отмалчивается. Я и говорю жене: «Не настаивай, не надо. Пожалуй, ему еще тяжелей будет — так лучше не стоит». И в самом деле, родных уж всё равно не воротишь, так что веши…  — Петренков махнул рукой.
        Вернулась домой Александра Николаевна. Узнав обо всем, она разволновалась и заплакала.
        — Да неужто правда у Алешеньки отец нашелся?  — повторяла она.  — Уж очень это чудно, не верится. Вы меня простите, дорогой товарищ, но мне сдается, просто однофамильцы вы. Пока мальчика не увидите, вы заранее не радуйтесь…
        — И я говорю,  — кивнул Петренков.
        — А когда он приедет?  — спросил Сахаров.
        — Он в Ленинград к сестре Варе поехал. С последним поездом, должно быть, вернется. Ой, да что же я!  — вдруг вспомнила Александра Николаевна.  — Ведь Алексей предупредил, что ночевать у Вари останется.
        — Я поеду туда,  — решил Иван Антонович.  — Дайте мне адрес.
        И вот крупными шагами он шел на станцию, подняв воротник пальто и даже не оглядываясь на бежавшего сзади Осю.
        В поезде Ося сказал:
        — Ой! А про пионервожатую забыли. Вы же ее видеть хотели.
        — Теперь мне уж не надо пионервожатую. Я хотел ее спросить… Ведь книгу «Военная тайна» я подарил в школу.
        — Во-от оно что!  — протянул Ося.
        Остальную дорогу они молчали. У Сахарова было такое лицо, что Ося не решался с ним заговорить, только поглядывал на него и вздыхал.
        Когда они сошли с поезда, Ося умоляющим тоном сказал:
        — Я поеду с вами!
        Сахаров машинально кивнул.
        Варя Петренкова, а теперь, по мужу, Круглова, жила недалеко от Технологического института. Ося не замечал улиц, по которым идет, так быстро они шли.
        Наверно, Сахаров хорошо знал этот район. Ни у кого не спрашивая дороги, он и в городе, как в поселке, шагал крупно и быстро.
        На нетерпеливые звонки им открыла дверь седая старушка, варина соседка. Ни Вари, ни ее мужа-механика не было дома. Когда они придут, соседка не знала.
        — Мальчик у них был сегодня?  — спросил Сахаров.
        — Это брат Варвары Федоровны? Был-был,  — сказала соседка.  — Они не так давно все вместе вышли.
        — Несчастье какое! И тут его не поймать!  — вырвалось у Оси.
        — Может, передать что-нибудь?  — Старушка с любопытством вглядывалась в настороженные, взволнованные лица Сахарова и Оси.
        — Ничего не надо передавать,  — сказал Сахаров.  — Я еще приду.
        Когда они вышли из подъезда, крупными хлопьями пошел снег.
        — Иди домой, Ося. Ты измучился, прозяб. А я еще похожу… Я невольно обманул Димку, обещал еще сегодня прийти. Но я не могу. Я завтра приду…
        Из снежной мглы голос Сахарова звучал как-то глухо. И вот его не стало рядом с Осей, точно он растаял в летящем снеге.
        «Какой человек!  — подумал Ося.  — И сейчас о нас думает».
        Он помчался к трамваю.

        Странный мальчишка

        В это же самое время Таня Чуркина ехала в трамвае.
        Она стояла лицом к заиндевевшему стеклу, и губы ее были обиженно поджаты.
        Настроение у Тани было самое скверное. Сегодня семиклассницы ходили на экскурсию в Русский музей. Но картины, которые ей так хотелось увидеть, померкли для Тани. А из объяснений экскурсовода она не поняла толком ни одного слова. И всё это из-за того, что девочки опять стали упрекать ее за ту книгу, которую она будто бы не записала.
        Экскурсия была для Тани испорчена. Чтобы утешиться, она поехала из музея не домой, а в гости к тете на Международный проспект. Тетя очень обрадовалась племяннице и в честь ее прихода стала печь в чудо-печке пирог.
        Поджидая обеда Таня сидела на диване и держала на коленях громадного ангорского кота Фому. Она прижималась головой к голубоватой мягкой шерсти, похожей на дым, и шопотом жаловалась Фоме:
        — Вот видишь, какие несчастья бывают на свете. Разыскивают хозяина книги, а хозяина-то и не найдешь. И еще обзывают Суматохой Ивановной. А мое отчество как раз Георгиевна. И я совсем не виновата, совсем, совсем…
        Кот лениво потянулся на таниных коленях и на секунду приоткрыл зеленые глаза с черной вертикальной черточкой-зрачком. На мордочке Фомы, окруженной усиками словно пышным голубоватым веером, было ясно написано: «Не обманывай, матушка, сама знаешь, что виновата».
        — Дурачок ты, Фома,  — вздохнула Таня.  — Ничего не понимаешь, а туда же прикидываешься.
        Отличный танин аппетит не пострадал и от огорчений. Уплетая за обе щеки вкусный пирог с повидлой и запивая его кофе, Таня выкладывала тете домашние новости: все здоровы, папа целые дни на работе, мама с «малышней» и по хозяйству, Таня старается ей помогать, Сони никогда нет дома, от Юры пришло письмо из плавания, Петька и Лариска вздуривают, как всегда.
        — Хоть бы твои родители выбрались когда ко мне,  — сетовала тетка.  — Хорошо ты навестила! А что они сегодня делают?
        — Сегодня папа с мамой в театр пойдут.
        Только Таня это сказала, как вскочила, точно в нее воткнули иголку.
        — Ах, беда какая! Ведь я совсем забыла, что обещала маме из музея сразу вернуться домой.
        Хотя она и говорила тете, что старается помогать маме, но это было не совсем так. Таня обещала маме накормить ужином и уложить спать «малышню» и чуть не обманула ее.
        Попрощавшись с тетей, она выбежала на улицу и села в первый попутный трамвай. Рядом с ней сидел подросток и читал книгу. Блуждая недовольным взглядом по сторонам, Таня заглянула в нее сбоку.
        «Тогда, усевшись на подушку, Алька рассказал ей сказку про гордого Мальчиша-Кибальчиша, про измену, про твердое слово и про неразгаданную военную тайну…»
        «Да это «Военная тайна!» — подумала Таня. И ей стало еще обиднее: точно нарочно, чтобы лишний раз ей напомнить о неприятностях, мальчишка читал у нее под носом именно эту книгу.
        Трамвай сильно тряхнуло на повороте. Книга вырвалась из рук мальчика. Сидевший рядом с ним пассажир подхватил ее.
        — Наверно, интересная,  — улыбнулся он.  — Раз в трамвае и то читаешь.
        Прежде чем вернуть книгу, пассажир открыл ее на титульном листе и посмотрел название. И вдруг Таня ясно увидела надпись:
        «Моему сыну от папы. Вырастай большим и смелым».
        Закрыв книгу, человек подал ее мальчику, и тот, поблагодарив соседа, сейчас же погрузился в чтение.
        Но что сделалось с Таней! Она сильно покраснела, побледнела и опять покраснела. Сомнений не было: это та самая книга, из-за которой ее столько бранили! Надо же! Мысли вихрем закружились в таниной голове.
        — Мальчик,  — слабым от волнения голосом сказала Таня.  — Извините, пожалуйста, чья это книга у вас в руках?
        Помолчав, мальчик коротко, сдержанным тоном ответил:
        — Моя.
        — Вы неправду говорите, мальчик,  — торопливо и слегка сдавленно, так как в горле у нее почему-то запершило, сказала Таня.  — Эта книга библиотечная, а прежде…
        — Она моя.
        — Но она, конечно, библиотечная!  — уже громко и возмущенно возразила Таня.  — Из библиотеки Подгорной школы.
        — Книга моя,  — упрямо повторил мальчик.
        Пассажиры уже смотрели на них с любопытством и прислушивались. На лицах появились улыбки.
        Мальчик сунул книгу подмышку, повернулся к Тане спиной и стал продвигаться к выходу.
        Таня пробиралась за ним.
        Мальчик сошел с трамвая, а следом за ним соскочила с подножки и Таня.
        Немного потеплело. Шел крупный снег. Пухлыми хлопьями он сыпался с черного неба. Кружась, хлопья ярко белели в широких полосах света от фонарей.
        Таня торопливо осмотрелась. Это была улица Халтурина. Марсово поле, оцепленное огнями, простиралось за снежной завесой.
        Мальчик стоял на остановке, вглядываясь вдаль, откуда должен был прийти трамвай. Ну, конечно! Он вышел из трамвая, чтобы не отдать книгу.
        — Мальчик,  — подойдя вплотную к подростку, решительно сказала Таня, и снег сразу попал ей в рот.  — Отдайте мне эту книгу!
        Мальчик сбоку посмотрел на Таню и пожал плечами.
        — Какая ты странная, девочка! С какой стати я вдруг отдам тебе книгу?
        — Она мне очень нужна!
        — Так возьми в библиотеке.
        — Да ты не понимаешь! Мне вот эта книга нужна, которая у тебя подмышкой. Ее все ищут-ищут: то есть не самую книгу ищут, а того, кто ее подарил подгорновцам.
        — А кто ее подарил?
        — Фу, какой ты непонятливый!  — рассердилась Таня.  — В том-то и дело, что неизвестно. А узнать надо.
        — Ты, наверно, из 174-й школы?
        — Конечно. Отдай мне книгу!
        — Не могу. Я взял ее из школьной библиотеки и должен туда вернуть.
        — А зачем же ты говорил, что книга твоя?
        — Я не врал. Она, и правда, моя… была. Ты знаешь в 174-й школе Олю Хрусталеву?
        — Еще бы мне не знать Олю Хрусталеву! Она у нас начальник штаба дружины.
        — А ты не знаешь, Оля Хрусталева жила когда-нибудь на Геслеровском?
        — Я не знаю. Дом, где она прежде жила, бомба разрушила. А ты, должно быть, из Подгорной школы? Как твоя фамилия?
        — Моя фамилия Сахаров, а в школе меня называют Петренков.
        — Как у Ивана Антоновича у тебя фамилия,  — заметила Таня.  — Он тоже Сахаров.
        — Какой Иван Антонович Сахаров?  — сказал Алеша растерянно и схватил Таню за рукав.  — Девочка, ты видела его когда-нибудь? Какой он с виду?
        — Видела,  — кивнула Таня, с изумлением глядя на мальчика.  — А с виду он нестарый, ну, может быть, уже немножко пожилой. И он такой… хороший, добрый. Вот и книги тоже подарил.
        — Ты могла бы…  — голос странного мальчика дрогнул,  — показать мне этого… Сахарова?
        — Как же я тебе его покажу? Ведь я не знаю, когда он будет у Хрусталевых. А живет он, кажется, где-то на Гулярной. Мы шли раз с Олей, и она мне показала: вот тут Иван Антонович живет. Но я вовсе не помню номера дома и…
        — Поедем туда!  — перебил мальчик.  — Только ты вызови его, будто тебе надо. А я… я посмотрю.
        — А книгу отдашь?
        — Отдам.
        Подошел трамвай, и они вошли в вагон. Мальчик крепко держал Таню за руку, точно боялся, что она от него убежит.
        — А зачем тебе Сахаров?  — спросила Таня, когда они пробирались в толпе пассажиров.
        Странный мальчишка не ответил и отвернулся. Таня успела только заметить, что губы его дрожат.

        Отец и сын

        Иван Антонович Сахаров, как вернулся домой, так и ходил из угла в угол по комнате, не снимая пальто и шапки. Он не мог ни за что приняться.
        Возможно ли? Алик! Его мальчик. А вдруг это не он? Где уверенность, что воспитанник Петренкова именно его сын? Фотографии он не видел… «Нет, это он, он!  — говорил себе Сахаров.  — Подобрали его у Вологды, имя, фамилия, всё сходится… Но сколько людей живет на земле, чьи обстоятельства жизни очень похожи! И сколько Сахаровых Алексеев!»
        Вдруг он подумал, что надо непременно купить вторую кровать. В этой мысли было что-то такое радостное, что он даже улыбнулся. И сейчас же спохватился, нахмурился, остановил себя: «Подожди, подожди…»
        Что сейчас предпринять? Ехать опять к Варе бесполезно: она вернется поздно, может быть, в театр ушла. Снова поехать в Подгорное? Вдруг мальчик уже там… Ах да! Ведь мальчик хотел остаться ночевать у Вари. Мальчик! Он еще не решался сказать «сын»… Нет, надо снова ехать к Варе. Он позвонит, извинится и, если ее всё еще нет, будет ждать на лестнице. Да, сейчас он пойдет…
        Через дверь Сахарова окликнула соседка:
        — Вы дома, Иван Антонович?
        — Да. А что?
        — Вас спрашивает какая-то девочка.
        — Пожалуйста, пусть войдет.
        В комнату торопливо вошла толстощекая девочка. Меховая шапочка сбилась набок, льняные растрепанные волосы выбивались из-под нее.
        — Здравствуйте, Иван Антонович, вы знаете, что случилось?  — залпом начала девочка.
        — Здравствуй!..  — Он вдруг забыл имя этой олиной подружки.
        — Иван Антонович, ах, если бы вы знали, что произошло! Целое происшествие!
        Громкий, быстрый, даже слегка захлебывающийся, от торопливости голос девочки заставил его вспомнить не только ее имя, а и прозвище: Суматоха Ивановна.
        — Садись, Таня.
        — Что вы, садиться!.. Такой странный мальчишка, вы знаете! Он взял книгу в библиотеке, ту самую. А сейчас хочет на вас посмотреть. Он там стоит, в кухне. Тогда он книгу отдаст…
        Таня сыпала слова, как из переполненного мешка зерно.
        — Какой мальчик? Что-то я ничего не пойму, Танечка.
        — Покажитесь ему, пожалуйста! Он не пошел сюда. В кухне стоит.
        Иван Антонович пошел в кухню. Пустившаяся за ним вприскочку Таня застыла в изумлении, раскрыв губы.
        Понурившись, мальчик стоял у плиты. Но едва Иван Антонович показался в дверях, он весь подался вперед, и крикнул тонким, срывающимся, мальчишеским голосом:
        — Па-апа-а!
        На миг Сахаров прикрыл веки и прислонился к двери, но в следующий момент он протянул руки, обхватил голову сына, прижал ее к себе и заплакал, не чувствуя, что плачет.

        — Что такое? Что это?  — растерянно спрашивала Таня.
        И вдруг пронзительно завизжала:
        — Это Алик! Алик! Как я сразу не догадалась! Подумайте! Я его нашла!
        — Нашла-нашла,  — бормотал Сахаров.  — Мальчик, мой мальчик!..

* * *

        Сахаров смотрел на сына. Чудо! Уж не снится ли ему? Счастливая, немного растерянная улыбка не сходила с лица Ивана Антоновича: сын был такой большой, его уже нельзя было взять на руки или посадить на колени.
        Уже светало, а они всё рассказывали и рассказывали друг другу.
        Обо всем узнал Сахаров: как сын считал его погибшим, какие хорошие люди Петренковы. Узнал Сахаров и о том, что Алик все-таки приходил один раз на эту квартиру, только Федор Петрович и не знает об этом.
        — Ты, может быть, есть хочешь?  — Этот вопрос Иван Антонович задавал в десятый раз.  — Значит, сейчас они думают, что ты у Вари ночуешь. А Варя думает, что ты домой поехал. До утра не будут беспокоиться. И ты останешься у меня!..
        Иван Антонович жадно разглядывал сына. Тонкое с нежной кожей лицо. Знакомое и незнакомое. Выражение совсем не то, что четыре с лишним года назад. Глубокие синие глаза. А волосы те же.
        Удивительным было сходство Алика с матерью.
        «А характер скорее мой,  — думал Сахаров.  — Да нет,  — свой собственный. Выдержке у него, пожалуй, можно поучиться…»
        Вот его сын… Вот он сидит, двигается по комнате, берет со стола фотографию матери и долго смотрит.
        Затылок у него попрежнему светлый. Но нет уже детского вихра на макушке.
        И Иван Антонович всё смотрел и смотрел на сына.

        Кто же нашел Алика?

        Наступили зимние каникулы. Аня Бодрова приехала в гости к Оле в Ленинград.
        Ося и Димка с любопытством разглядывали эту девочку, о которой Оля так много рассказывала. Присматривался к Ане и Матвей Иванович.
        Круглолицая, небольшого роста, застенчивая Аня всем очень понравилась. Крошечные, едва отросшие косички были у нее аккуратно связаны на затылке ленточкой. Глаза блестели; и, заглянув Ане в лицо, люди невольно улыбались. Сквозь застенчивость в каждом движении Ани проскальзывала радость.
        Стояла отличная ясная погода с небольшим морозом. Оля показывала Ане Ленинград. Девочки съездили на Исаакиевскую площадь, потом постояли возле памятника Петру I. Нева просторно лежала перед ними. А по другую ее сторону высились стройные здания.
        — Как жаль, что я не умею рисовать!  — сказала Аня.
        Мечеть возле Кировского проспекта, поднимавшая к небу свои голубые тюльпаны-купола, привела Аню в восхищение.
        — Что же тебе больше всего понравилось из того, что ты видела?  — спросила Оля.
        — Просто улицы,  — ответила Аня.  — Всё вместе… Да всё… такое большое, широкое, красивое… Так, значит, я увижу алешиного отца?  — спросила Аня. Она спрашивала это не в первый раз.
        — Непременно, непременно увидишь,  — отозвалась Оля.

* * *

        Вечером в комнате Викентьева было шумно и тесно.
        — Ведь мы только самых близких сегодня созвали,  — сдвигая к столу все стулья и табуретки, какие только у них нашлись, мимоходом сказал Ося Матвею Ивановичу.  — А смотрите, сколько народу!
        — Вот и отлично, значит, друзей у нас много,  — отозвался Матвей Иванович.
        Оля, Аня и Таня хозяйничали. Таня уже не сердилась на Олю.
        За столом Димка сидел рядом с Иваном Антоновичем. Подняв голову, он снизу вверх заглянул в лицо Сахарова и спросил обеспокоенно:
        — Вот вы Алика нашли. А все-таки вы и мой немножечко, да?
        Иван Антонович обнял Димку.
        — Ну, конечно, малыш!
        Он всё поглядывал в ту сторону, где светлела голова сына.
        Ося никак не мог привыкнуть, что Алик оказался совсем не таким, как он его себе представлял. Он искал худенького, бледного, слабенького мальчика. А в стоявшем перед ним подростке чувствовались скрытая сила и большое упорство.
        — А с кем же Аня будет теперь заниматься арифметикой?  — вдруг воскликнула Таня.
        Аня покраснела, вопросительно глядя в лицо Алеше. Сама она стеснялась об этом заговорить.
        Недавно Алеша переехал к отцу. Все знали, что после каникул он будет учиться в ленинградской школе.
        Прощаясь с Петренковыми, Алеша обещал приезжать к ним часто. Александра Николаевна расплакалась.
        — Рада я, что так получилось,  — говорила она, вытирая слезы.  — Но пусто у нас без тебя будет.
        Федор Петрович торопливо курил, дергал себя за усы и посмеивался, как-то странно морщась.
        — Да, лишаемся сынка. Если не будешь к нам приезжать, я сам приеду в Ленинград и… попадет тебе от меня. Не посмотрю, что у тебя родной отец есть.
        — Что вы, папаша! Разве можно вас забыть! И всегда сдержанный Алик, как маленький, двумя руками обхватил Петренкова за шею.
        — Ну ладно-ладно!..  — поглаживая по спине приемного сына, пробормотал Федор Петрович.  — Я знаю, что ты нас не забудешь, это я так…
        — А ты, Ленька, как у тебя свободное время, сразу ко мне приезжай! Весь Ленинград объездим!  — блестя глазами, говорил Алеша.
        Иван Антонович долго тряс руку Петренкову и его жене.
        — Что мне сказать вам?.. Да разве это словами выразишь!
        Всё это еще раз вспомнил Сахаров, глядя на сына.
        Алик повернулся к Ане.
        — Прости, Аня, что я сразу тебе не сказал. Ведь мы уже обо всем говорили с Марьей Ивановной. Пока с тобой будет заниматься Леня Петров. Он гораздо лучше, чем я, сумеет тебе помочь.
        — Нет, Алеша, ты помогал хорошо,  — поспешно сказала. Аня.
        — А скоро организуют такую группу из трех-четырех мальчиков и девочек, которые будут сдавать экзамены за пятый класс. Учителя будут с вами заниматься. Марья Ивановна так сказала.
        Когда сели за стол, и Матвей Иванович разлил всем понемногу красного вина, Таня сказала:
        — Предлагаю тост за того, кто нашел Алика!
        — А кто же его нашел?  — спросил Павлик.
        — Как кто?  — подняла белые брови Таня.  — По-моему, я! Я же его привела к Ивану Антоновичу.
        Ося покраснел и отрицательно замотал головой.
        — Особенно хвастаться мне нечем. Много я делал промахов в жизни. Но все-таки, мне кажется, что я гораздо больше нашел Алика, чем ты, уважаемая Суматоха Ивановна. Ты лишь случайно взяла его на абордаж. Если бы я не поехал к Алексею Петренкову… Вернее, если бы я не играл с Петренковым в шахматы, то Иван Антонович не узнал бы адрес Петренкова и не поехал бы туда… Нет, нет, если бы я не поехал туда, то не начался бы разговор об Алике и…
        — Если бы! Если бы!  — перебила Оля.  — Запутался совсем. Причина, что Алик нашелся,  — в дружбе двух школ: нашей и Подгорной.
        — Это я нашел Алика!  — закричал вдруг Димка.  — Я сказал про открытки, и всё получилось.
        Димкино заявление вызвало громкий смех. Потом заговорили все сразу.
        — А Павлик тоже нашел. Конечно!  — говорила Оля.  — Он сказал наш адрес Ивану Антоновичу.
        — Сам Иван Антонович нашел Алика,  — кричала Таня.  — Он подарил ту книгу. Ничего бы не было, если бы он книгу не подарил.
        — Но ведь всё-таки я обнаружил этих двух Алексеев,  — ероша волосы, возразил Ося.  — А это было самое главное во всей этой… цепи…
        — А пионервожатая Подгорной школы тоже причастна!  — вспомнила Таня.  — Зачем она про ту книгу спрашивала?
        — Главный тут, конечно, Федор Петрович,  — сказал Сахаров.  — Он Алика вырастил.
        — Но нашел-то, нашел-то не он!  — кипятилась Таня.  — Он сохранил. А нашел…
        — Алик, кто тебя нашел?  — спросил Димка.
        Улыбаясь, Алик ответил:
        — По-моему, все.
        — Вот это верно!  — сказал Иван Антонович.  — Не будем спорить. Алика нашли все. Да и не могло быть иначе! Не мог потеряться человек в нашей советской стране.
        Иван Антонович привстал и через стол протянул руку Викентьеву, которую Матвей Иванович крепко пожал.
        — Ура-а!  — крикнула Таня.  — Нашли! Все нашли!
        А найденный Алеша-Алик смотрел на всех и улыбался своей тихой, сдержанной улыбкой.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к