Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Коллектив Авторов: " Сказки Про Собак " - читать онлайн

Сохранить .

        Сказки про собак
        Коллектив авторов

        В сборник «Сказки про собак» вошли как авторские, так и народные сказки. Многим из нас эти сказки знакомы еще с детства. Их юмор, фантазия и мудрость не оставит равнодушными ни взрослого, ни ребенка. Чтение этой книги отправит вас в замечательное путешествие по удивительному миру, созданному братьями Гримм, Редьярдом Киплингом, Сашей Черным и др. Герои этих захватывающих сказок заставят вас порой закрыть глаза ладонями от страха, а порой искренне улыбаться. Читая эту книгу своим детям, вы доставите им и себе незабываемое удовольствие.

        Сказки про собак

        Братья Гримм

        Пёс и воробей

        пер. П. Н. Полевой (под ред.)

        У одной собаки-овчарки хозяин был недобрый человек, и потому ей приходилось немало терпеть от голода. Будучи не в силах выносить этот голод, собака в конце концов ушла от него, совсем опечаленная.
        На дороге повстречался с ней воробей и сказал: «А скажи-ка ты мне, песик-братик, отчего ты так закручинился?» Пес отвечал: «Я мучусь от голода, а поесть мне нечего». И воробей сказал: «Братец, пойдем в город, там я тебя накормлю досыта».
        Вот и пошли они вместе в город, и когда подошли к мясной лавке, воробей сказал: «Постой здесь, я тебе сейчас кусок мясца с прилавка сцапаю».
        И точно: уселся на прилавок, оглянулся во все стороны, увидел, что никто за ним не примечает, и до тех пор поклевывал, потаскивал и поволакивал кусок говядины, лежавший на краю прилавка, пока кусок не свалился на пол. Пес его тотчас подхватил, побежал в укромный уголок и съел.
        Тогда воробей сказал: «Пойдем к другой лавке, я тебе там еще один кусок с прилавка скину, чтобы ты мог насытиться».
        Когда же пес и второй кусок съел, воробей спросил у него: «Песик-братик, сыт ли ты теперь?»  - «Да, говядинки я поел досыта,  - отвечал пес,  - а вот хлеба-то у меня еще и во рту не было». Воробей сказал: «И это тебе добудем, ступай за мной».
        И повел его к лавке хлебника, и до тех пор поклевывал и подталкивал два небольших хлебца, пока они не свалились с прилавка, и когда пес еще хлеба захотел, повел его к другому хлебнику и там тоже добыл ему хлеба.
        Когда все это было съедено, воробей сказал: «Песикбратик, сыт ли ты теперь?»  - «Да,  - отвечал пес,  - и теперь мы можем сделать маленькую прогулку за город».
        Вот и вышли они вместе на большую дорогу. Погода была теплая, и пес сказал: «Устал я, и недурно бы мне поспать маленько».  - «Да! Да! Усни,  - отвечал воробей,  - а я тем временем усядусь на ветке». Пес раскинулся на дороге и заснул.
        Лежит он и спит, а по дороге едет ломовой извозчик и везет в повозке две бочки вина на тройке лошадей. Воробей увидел, что он не хочет сворачивать с дороги и едет по той колее, поперек которой лежал, растянувшись, пес, и закричал: «Извозчик, сверни маленько в сторону, не то я тебя разорю». Извозчик проворчал себе под нос: «Посмотрим, как это ты меня разоришь?»  - защелкал бичом и перекатил повозку через пса, так что тот остался мертвым на месте.
        Тогда воробей крикнул ему: «Ты задавил моего песикабратика, так знай же: это будет тебе стоить телеги и лошадей!»  - «Вот еще, телеги и лошадей!  - сказал извозчик.  - Посмотрел бы я, как это ты мне повредить можешь». И поехал далее.
        Тогда воробей подобрался под брезент, которым телега была прикрыта, и давай расклевывать дырку бочки настолько, что затычка из нее выскочила; и вытекло из бочки все вино, а извозчик того и не заметил. Когда же он как-то оглянулся назад и увидел, что с телеги каплет, то стал осматривать бочки и тут только убедился, что одна из бочек пуста. «Ах я, несчастный!»  - воскликнул он. «Недостаточно еще несчастлив!»  - сказал ему воробей и, взлетев одной из лошадей на голову, выклевал ей глаза.
        Увидев это, извозчик вытащил из-за пояса свой крюк и швырнул им в воробья; но воробей взвился вверх, а крюк угодил лошади в голову и убил ее насмерть. «Ах я, несчастный!»  - воскликнул он. «Недостаточно еще несчастлив!»  - сказал воробей, и когда извозчик потащился далее на своей паре лошадей, воробей опять забрался под брезент, выклевал и из другой бочки затычку и выпустил из нее все вино.
        Когда извозчик это увидел, он опять воскликнул: «Ах я, несчастный!»,  - но воробей по-прежнему отвечал ему: «Недостаточно еще несчастлив!»  - сел второй лошади на голову и той тоже выклевал глаза.
        Извозчик подбежал и набросился на него с крюком, но воробей взвился вверх, крюком попало лошади по голове да так, что она осталась на месте. «Ах я, несчастный!»  - «Недостаточно еще несчастлив!»  - сказал воробей, сел и третьей лошади на голову и стал ей клевать глаза.
        Извозчик в ярости опять набросился на воробья с крюком, но воробей от него улетел, а он и третью свою лошадь убил на месте. «Ах я, несчастный!»  - воскликнул он. «Недостаточно еще несчастный!  - отвечал воробей.  - Теперь я полечу вперед и дома все у тебя разорю!»  - и, точно, полетел вперед.
        Извозчик должен был бросить телегу на дороге и побрел домой пешком, гневный и озлобленный.
        «Ах,  - сказал он жене, придя домой,  - сколько бед на меня обрушилось: и вино-то у меня из бочек повытекло, и все три лошади пали!»  - «Ах, муженек! Да что это за злая птичка к нам в дом прилетела! Она со всего света птиц созвала, и все они набросились на нашу пшеницу и поедают ее взапуски».
        Поднялся извозчик на верх дома, чтобы взглянуть на свое поле, и увидел, что тысячи и тысячи птиц сидят на том поле и пшеницу всю уж склевали, и воробей тут же, между птицами. Тут закричал извозчик: «Ах я, несчастный!»  - «Недостаточно еще несчастлив!  - отвечал воробей.  - Ты мне, извозчик, еще и жизнью поплатишься!»  - и улетел прочь.
        Извозчик, потерявший в тот день разом все свое достояние, сошел вниз в комнату и сел на печку, озлобленный и разъяренный.
        А воробей тем временем присел на подоконник и крикнул: «Извозчик, ты мне еще жизнью поплатишься!» Тогда извозчик ухватился за крюк и бросился к воробью, но только стекла в окне перебил, а по воробью не попал.
        А воробей и в дом влетел, и на печку сел, и крикнул: «Извозчик, ты мне еще жизнью поплатишься!» Извозчик, совсем обезумевший и ослепленный яростью, бросился к печи и разбил ее вдребезги, и метался вслед за воробьем, куда бы тот ни присаживался, и перебил всю домашнюю утварь, зеркальце, скамьи, стол, даже стены своего дома, а воробей все от него увертывался.
        Наконец-таки удалось ему ухватить воробья рукой. «Не прикажешь ли убить его?»  - спросила извозчика жена. «Не-е-т!  - воскликнул он.  - Убить его мало! Надо его уморить мучительной смертью - я проглочу его живьем!» Взял да разом и проглотил воробья.
        А воробей-то начал у него в желудке летать да попархивать и наконец опять взлетел извозчику в самую глотку, а оттуда в рот, выставил изо рта голову и крикнул: «Извозчик, а ты все же поплатишься мне жизнью!»
        Тогда извозчик подал жене своей крюк и сказал: «Жена, убей ты воробья у меня во рту!» Жена крюком ударила, да маленько промахнулась и угодила мужу крюком по голове, убив его наповал. А воробей тем временем изо рта его выпорхнул и улетел.

        Медведь, собака и кошка
        Русская народная сказка

        Жил себе мужик, у него была добрая собака, да как устарела - перестала и лаять и оберегать двор с амбарами. Не захотел мужик кормить ее хлебом, прогнал со двора. Собака ушла в лес и легла под дерево издыхать. Вдруг идет медведь и спрашивает: «Что ты, кобель, улегся здесь?»  - «Пришел околевать с голоду! Видишь, нынче какая у людей правда: покуда есть сила - кормят и поят, а как пропадет сила от старости - ну и погонят со двора».  - «А что, кобель, хочется тебе есть?»  - «Еще как хочется-то!»  - «Ну, пойдем со мною; я тебя накормлю».
        Вот и пошли. Попадается им навстречу жеребец. «Гляди на меня!»  - сказал медведь собаке и стал лапами рвать землю. «Кобель, а кобель!»  - «Ну что?»  - «Посмотри-ка, красны ли мои глаза?»  - «Красны, медведь!» Медведь еще сердитее начал рвать землю. «Кобель, а кобель! Что - шерсть взъерошилась?»  - «Взъерошилась, медведь!»  - «Кобель, а кобель! Что - хвост поднялся?»  - «Поднялся!» Вот медведь схватил жеребца за брюхо; жеребец упал наземь. Медведь разорвал его и говорит: «Ну, кобель, ешь сколько угодно. А как приберешь все, приходи ко мне».
        Живет себе кобель, ни о чем не тужит; а как съел все да проголодался опять, побежал к медведю. «Ну что, брат, съел?»  - «Съел; теперича опять пришлось голодать».  - «Зачем голодать! Знаешь ли, где ваши бабы жнут?»  - «Знаю».  - «Ну, пойдем; я подкрадусь к твоей хозяйке и ухвачу из зыбки ее ребенка, а ты догоняй меня да отнимай его. Как отнимешь, и отнеси назад; она за то станет тебя по-старому кормить хлебом». Вот ладно, прибежал медведь, подкрался и унес ребенка из зыбки. Ребенок закричал, бабы бросились за медведем, догоняли-догоняли и не могли нагнать, так и воротились; мать плачет, бабы тужат.
        Откуда не взялся кобель, догнал медведя, отнял ребенка и несет его назад. «Смотрите,  - говорят бабы,  - старый-то кобель отнял ребенка!» Побежали навстречу. Мать уж так рада-рада. «Теперича,  - говорит,  - я этого кобеля ни за что не покину!» Привела его домой, налила молочка, покрошила хлебца и дала ему: «На, покушай!» А мужику говорит: «Нет, муженек, нашего кобеля надо беречь да кормить; он моего ребенка у медведя отнял. А ты сказывал, что у него силы нет!» Поправился кобель, отъелся: «Дай бог,  - говорит,  - здоровья медведю! Не дал помереть с голоду»,  - и стал медведю первый друг.
        Раз у мужика была вечеринка. На ту пору медведь пришел к собаке в гости. «Здорово, кобель! Ну как поживаешь - хлеб поедаешь?»  - «Слава богу!  - отвечает собака.  - Не житье, а масленица. Чем же тебя потчевать? Пойдем в избу. Хозяева загуляли и не увидят, как ты пройдешь; а ты войди в избу да поскорей под печку. Вот я что добуду, тем и стану тебя потчевать». Ладно, забрались в избу. Кобель видит, что гости и хозяева порядком перепились, и ну угощать приятеля. Медведь выпил стакан, другой, и поразобрало его. Гости затянули песни, и медведю захотелось, стал свою заводить; а кобель уговаривает: «Не пой, а то беда будет». Куды! Медведь не утихает, а все громче заводит свою песню. Гости услыхали вой, похватали колья и давай бить медведя; он вырвался да бежать, еле-еле жив уплелся.
        Была у мужика еще кошка; перестала ловить мышей, и ну проказить: куда ни полезет, а что-нибудь разобьет или из кувшина прольет. Мужик прогнал кошку из дому, а собака видит, что она бедствует без еды, и начала потихоньку носить к ней хлеба да мяса и кормить ее. Хозяйка стала присматривать; как узнала про это, принялась кобеля бить; била-била, а сама приговаривала: «Не таскай кошке говядины, не носи кошке хлеба!» Вот дня через три вышел кобель со двора и видит, что кошка совсем с голоду издыхает. «Что с тобой?»  - «С голоду помираю; потуда и сыта была, покуда ты меня кормил».  - «Пойдем со мною».
        Вот и пошли. Приходит кобель к табуну и начал копать землю лапами, а сам спрашивает: «Кошка, а кошка! Что - глаза красны?»  - «Ничего не красны».  - «Говори, что красны!» Кошка и говорит: «Красны».  - «Кошка, а кошка! Что - шерсть ощетинилась?»  - «Нет, не ощетинилась».  - «Говори, дура, что ощетинилась».  - «Ну, ощетинилась».  - «Кошка, а кошка! Что хвост - поднялся?»  - «Ничего не поднялся».  - «Говори, дура, что поднялся!»  - «Ну, поднялся». Кобель как бросится на кобылу, а кобыла как ударит его задом: у кобеля и дух вон! А кошка и говорит: «Вот теперича и впрямь глаза кровью налились, шерсть взъерошилась, и хвост завился. Прощай, брат кобель! И я пойду помирать».

        Собака и дятел
        Русская народная сказка

        Жили мужик да баба и не знали, что есть за работа; а была у них собака, она их и кормила и поила. Но пришло время, стала собака стара; куда уж тут кормить мужика с бабой! Чуть сама с голоду не пропадает. «Послушай, старик,  - говорит баба,  - возьми ты эту собаку, отведи за деревню и прогони; пусть идет куда хочет. Теперича она нам не надобна! Было время - кормила нас, ну и держали ее». Взял старик собаку, вывел за деревню и прогнал прочь.
        Вот собака ходит себе по чистому полю, а домой идти боится: старик со старухою станут бить-колотить. Ходила-ходила, села наземь и завыла крепким голосом. Летел мимо дятел и спрашивает: «О чем ты воешь?»  - «Как не выть мне, дятел! Была я молода, кормила-поила старика со старухою; стала стара, они меня и прогнали. Не знаю, где век доживать».  - «Пойдем ко мне, карауль моих детушек, а я кормить тебя стану». Собака согласилась и побежала за дятлом.
        Дятел прилетел в лес к старому дубу, а в дубе было дупло, а в дупле дятлово гнездо. «Садись около дуба,  - говорит дятел,  - никого не пущай, а я полечу разыскивать корму». Собака уселась возле дуба, а дятел полетел. Летал-летал и увидал: идут по дороге бабы с горшочками, несут мужьям в поле обедать; пустился назад к дубу, прилетел и говорит: «Ну, собака, ступай за мною; по дороге бабы идут с горшочками, несут мужьям в поле обедать. Ты становись за кустом, а я окунусь в воду да вываляюсь в песку и стану перед бабами по дороге низко порхать, будто взлететь повыше не могу. Они начнут меня ловить, горшочки свои постановят наземь, а сами за мною. Ну, ты поскорее к горшочкам-то бросайся да наедайся досыта».
        Собака побежала за дятлом и, как сказано, стала за кустом; а дятел вывалялся весь в песку и начал перед бабами по дороге перепархивать. «Смотрите-ка,  - говорят бабы,  - дятел-то совсем мокрый, давайте его ловить!» Покинули наземь свои горшки, да за дятлом, а он от них дальше да дальше, отвел их в сторону, поднялся вверх и улетел. А собака меж тем выбежала из-за куста и все, что было в горшочках, приела и ушла. Воротились бабы, глянули, а горшки катаются порожние; делать нечего, забрали горшки и пошли домой.
        Дятел нагнал собаку и спросил: «Ну что, сыта?»  - «Сыта»,  - отвечает собака. «Пойдем же домой». Вот дятел летит, а собака бежит; попадается им на дороге лиса. «Лови лису!»  - говорит дятел. Собака бросилась за лисою, а лиса припустила изо всех сил. Случись на ту пору ехать мужику с бочкою дегтю. Вот лиса кинулась через дорогу, прямо к телеге и проскочила сквозь спицы колеса; собака было за нею, да завязла в колесе; тут из нее и дух вон.
        «Ну, мужик,  - говорит дятел,  - когда ты задавил мою собаку, то и я причиню тебе великое горе!» Сел на телегу и начал долбить дыру в бочке, стучит себе в самое дно. Только отгонит его мужик от бочки, дятел бросится к лошади, сядет промежду ушей и долбит ее в голову. Сгонит мужик с лошади, а он опять к бочке; таки продолбил в бочке дыру и весь деготь выпустил. А сам говорит: «Еще не то тебе будет»,  - и стал долбить у лошади голову. Мужик взял большое полено, засел за телегу, выждал время и как хватит изо всей мочи; только в дятла не попал, а со всего маху ударил лошадь по голове и ушиб ее до смерти. Дятел полетел к мужиковой избе, прилетел и прямо в окошко. Хозяйка тогда печь топила, а малый ребенок сидел на лавке; дятел сел ему на голову и ну долбить. Баба прогоняла-прогоняла его, не может прогнать: злой дятел все клюет; вот она схватила палку да как ударит: в дятла-то не попала, а ребенка зашибла…

        Бременские музыканты

        Перевод под редакцией П. Н. Полевого 1893

        У одного хозяина осел, который уж много лет сряду таскал да таскал кули на мельницу, да наконец-таки обессилел, и начал становиться к работе непригодным. Хозяин стал соображать, как бы его с корму долой сбыть; но осел вовремя заметил, что дело не к добру клонится, убежал от хозяина и направился по дороге в Бремен: там, мол, буду я городским музыкантом.
        Прошел он сколько-то по дороге и наткнулся на легавую собаку, которая лежала на дороге и тяжело дышала: видно было, что бежала издалека. «Ну, что ты так запыхалась, Хватайка?»  - спросил осел. «Ах, постарела ведь я да ослабла и к охоте негодна становлюсь,  - отвечала собака,  - так хозяин-то мой убить меня собирался! Ну, я и удрала из дому! Да вот только не знаю, чем мне будет теперь хлеб заработать?»  - «А знаешь ли, что я при - думал?  - сказал осел.  - Иду в Бремен и собираюсь там быть уличным музы - кантом. Пойдем вместе, поступай тоже в музыканты. Я стану на лютне играть, а ты в медные тарелки бить». Собака согласилась с удовольствием, и пошли они далее.
        Немного прошли, повстречали на дороге кота; сидит хмурый такой, пасмурный. «Ну, тебе что не по нутру пришлось, Усатый?»  - спросил осел. «Небось не очень развеселишься, когда до твоей шкуры» добираться станут!  - отвечал кот.  - Из-за того, что я стар становлюсь и зубы у меня притупились и что я охотнее сижу за печкой да мурлычу, чем мышей ловлю, хозяйка-то моя вздумала меня утопить. Я, конечно, от нее таки улизнул и вот теперь и не знаю: куда голову приклонить?»  - «Пойдем с нами в Бремен. Ведь ты ночью вон какую музыку разводишь - значит, и в уличные музыканты пригодишься». Коту совет показался дельным, и он пошел с ними по дороге. Пришлось затем нашим трем беглецам проходить мимо одного двора, и видят они - сидит на воротах петух и орет что есть мочи. «Чего ты это орешь во всю глотку так, что за ушами трещит?»  - спросил его осел. «Да вот я предсказал на завтра хорошую погоду,  - сказал петух,  - потому что завтра Богородицын день; но из-за того, что завтра, в воскресенье, к нам гости будут, хозяйка все же без жалости велела меня заколоть на суп, и мне сегодня вечером, наверно, свернут шею. Ну,
и кричу я во все горло, пока могу».  - «Ишь ведь, что выдумал, красная головушка!  - сказал осел.  - Да тебе же лучше с нами уйти! Идем мы в Бремен. Все это лучше смерти будет! Да и голос у тебя такой славный: а если мы все вместе заведем музыку, так это будет очень и очень недурно».
        Понравилось петуху это предложение, и вот они все четверо направились далее.
        Однако же в один день им не удалось добраться до Бремена. Вечером пришли они к лесу, где и задумали заночевать. Осел и собака легли у корня большого дерева, кошка и петух забрались в ветви его, а петух взлетел даже на самую вершину дерева, где ему казалось всего безопаснее.
        Прежде чем глаза сомкнуть, он еще раз огляделся во все стороны, и по - казалось ему, что вдали что-то светится: вот он и крикнул товарищам, что где-нибудь неподалеку есть жилье, потому огонек мерцает.
        Осел и сказал: «Ну, так надо с места сниматься и еще таки вперед брести, потому что тут приют у нас неважный». Собака при этом подумала, что пара косточек да мясца кусочек ей были бы и очень кстати.
        Вот и пошли они на огонек, и огонек светил все светлее, становился больше и больше - и, наконец, вышли они к ярко освещенному дому, который был разбойничьим притоном.
        Осел был повыше всех, подошел к окошку, да и стал смотреть. «Ты что там видишь. Серый?»  - спросил петух. «Что вижу? Накрытый стол, а на нем и яства, и питье, и разбойники за столом сидят и угощаются».  - «Это бы и для нас не вредно было!»  - сказал петух. «Да, да, хорошо бы и нам быть там!»  - сказал осел.
        Тогда стали они между собою совещаться, как бы им ухитриться и разбойников из дома повышать…
        Наконец-таки нашли способ. Осел должен был упереться передними ногами в подоконник, собака вспрыгнуть ему на спину, кошка взобраться на спину собаки, а петух должен был взлететь и сесть кошке на голову. Как установились, так по данному знаку разом и принялись за свою музыку: осел за - ревел, собака залаяла, кот замяукал, а петух стал кукарекать. А потом и вломились в дом через окно, так что оконницы задребезжали.
        Разбойники, заслышав этот неистовый рев, повскакали со своих мест; им показалось, что в окно лезет какое-то страшное привидение, и они в ужасе разбежались по лесу.
        Тут уселись наши четверо приятелей за стол, принялись за остатки ужи - на и так наелись, как будто им предстояло голодать недели с три.
        Покончив с ужином, все четверо музыкантов загасили огни в доме и ста - ли себе искать постели, каждый по своему вкусу и удобству.
        Осел улегся на навозе, собака прикорнула за дверью, кошка растянулась на очаге около теплой золы, а петух взлетел на шесток; и так как они все были утомлены своим долгим странствованием, то и заснули очень скоро.
        Когда минула полночь и разбойники издали увидели, что огни в их доме погашены и все, по-видимому, спокойно, тогда их атаман сказал им: «Чего мы это сдуру так пометались!»  - и велел одному из шайки пойти к дому и поразнюхать.
        Посланный видит, что все тихо, и вошел в кухню, чтобы вздуть огня; подошел к очагу, и покажись ему кошачьи глаза за горящие уголья. Он и ткнул в них серной спичкой, чтобы огня добыть. Но кот шутить не любил: как вскочит, как фыркнет ему в лицо да как цапнет!
        Разбойник с перепугу бросился к черному ходу, но и тут собака сорвалась со своего места да как укусит его в ногу!
        Он пустился напрямик через двор мимо навозной кучи, а осел-то как даст ему заднею ногою!
        В довершение всего петух на своем шестке от этого шума проснулся, встрепенулся и заорал во всю глотку: «Ку-каре-ку!»
        Побежал разбойник со всех ног к атаману и доложил: «В доме там поселилась страшная ведьма! Она мне в лицо дохнула и своими длинными пальца - ми поцарапала! А у дверей стоит человек с ножом - мне им в ногу пырнул! А на дворе дрыхнет какое-то черное чудище, которое на меня с дубиной на - кинулось. А на самом-то верху сидит судья да как крикнет: «Давай его, плута, сюда!» Едва-едва я оттуда и ноги уволок!»
        С той поры разбойники не дерзали уж и носа сунуть в дом, а четверым бременским музыкантам так в нем полюбилось, что их оттуда ничем было не выманить.
        Кто их там видал, тот мне о них рассказывал, а я ему удружил - эту сказку сложил.

        Редьярд Киплинг
        Маугли. Вторая книга джунглей. Рыжие собаки

        Именно после того, как джунгли вошли в деревню, для Маугли началась самая приятная часть его жизни. Он наслаждался спокойной совестью, как человек, только что уплативший долг; все в джунглях обращались с ним дружески и чуть-чуть боялись его. То, что он делал, то, что он видел и слышал во время своих блужданий от одного племени к другому со своими ли четырьмя товарищами или совсем один, составило бы множество рассказов, таких же длинных, как вот этот. Итак, вам никогда не скажут, как Маугли повстречался с безумным слоном из Мандлы, который, напав на обоз фур, запряжённых двадцатью двумя быками и нагруженных серебряными монетами для правительственного казначейства, убил быков и разбросал в пыли блестящие рупии; как он целую ночь бился с Джекалом, крокодилом, в северных болотах и сломал свой нож о роговые пластинки на спине этого чудовища; как нашёл новый и более длинный нож, который висел на шее человека, убитого диким кабаном; как выследил этого самого кабана и, в свою очередь, убил его, в уплату за нож; как однажды он чуть не погиб от голода, из-за передвижения оленей, которые едва не раздавили
его, бросаясь из стороны в сторону; как он уберёг Хати Молчаливого от опасности провалиться в яму с колом и как на следующий день сам попал в очень хитрую леопардовую ловушку, и Хати разломал на куски толстые деревянные перекладины над его головой; как он доил диких буйволиц в болоте и как…
        Но нам следует рассказывать по порядку, по одной истории. Родители волки умерли, и Маугли загородил большим камнем вход в родную пещеру и пропел погребальную песню; Балу сильно состарился, сделался неповоротлив, и даже Багира, нервы которой были твёрды, как сталь, а мускулы крепки, как железо, стала охотиться чуть-чуть медленнее прежнего. Акела уже был не серый волк; он сделался молочно-белым от старости; его рёбра выдавались и он двигался точно деревянный; Маугли убивал для него дичь. Но молодые волки, дети рассеянной стаи, процветали и множились, и когда их набралось около сорока, всех безначальных, громкоголосых пятигодовиков, Акела посоветовал им собраться вместе, начать следовать Закону и бегать под предводительством одного вожака, как это подобало Свободному Народу.
        Этот вопрос совершенно на касался Маугли, потому что, как он говорил, ему однажды пришлось отведать горького плода, и он знал дерево, на котором этот плод вырастает, но когда Фао, сын Фаона, главного разведчика во дни главенства Акелы, добился согласно Закону Джунглей места вожака стаи и под звёздным небом снова зазвучали старинные призывы и старинные песни, Маугли ради прошлого согласился приходить к Скале Совета. Когда он говорил, стая ждала, выслушивая его до конца, и он сидел рядом с Акелой на скале немного ниже утёса Фао. Это были дни, в которые стая хорошо охотилась и крепко спала. Никто чужой не решался врываться в джунгли, принадлежавшие племени Маугли, как стая называла себя, и молодые волки толстели, набирались сил. Для осмотра приводили множество волчат. Маугли всегда присутствовал при осмотре и вспоминал ту ночь, в которую чёрная пантера купила бесшёрстого коричневого ребёнка, и протяжный возглас: «Смотрите, смотрите хорошенько, о волки», заставлял трепетать его сердце. В другое же время Маугли и его четыре брата уходили далеко в джунгли, пробовали, ощупывали новые вещи, разглядывали и
обнюхивали их.
        Раз в сумерки он бежал лёгким шагом, чтобы отдать Акеле половину убитого им оленя, а четыре волка трусили за ним, боролись между собой, опрокидывали друг друга, полные радости жизни. Вдруг Маугли услышал крик, неслыханный с недоброго времени Шер Хана. Такой крик в джунглях зовётся «фиал». Это неприятный визг шакала, который охотится позади тигра, его вопль перед началом огромной грызни. Если вы способны представить себе выражение ненависти, торжества, страха, отчаяния вместе с оттенком чего-то вроде насмешки, всё слившееся в одном возгласе, вы получите некоторое представление о том фиале, который то усиливался, то затихал, колебался, вздрагивая далеко за рекой. Четыре волка сразу остановились, ощетинились и заворчали. Рука Маугли взялась за нож; он тоже замер, кровь бросилась ему в лицо; он нахмурился.
        - Ни один полосатый не смеет убивать здесь,  - сказал он.
        - Это не крик «предшественников»,  - ответил Серый Брат.  - Идёт большая охота. Слушай.
        Снова зазвучал вопль, не то рыдание, не то смех; казалось, будто у шакала были мягкие человеческие губы. Переведя дух, Маугли побежал к Скале Совета и по дороге обогнал волков из сионийской стаи. Фао и Акела, оба, сидели на скале; ниже помещались остальные, насторожившиеся, внимательные. Матери с волчатами убежали к своим логовищам; когда раздаётся фиал, слабым существам не время быть на открытом месте.
        Ничего не было слышано, только Венгунга журчала и плескалась в темноте, да лёгкий вечерний ветер шелестел в вершинах деревьев; вдруг из-за реки раздался призыв волка. Он не принадлежал к стае, потому что все сионийские волки были около Скалы Совета. Вой превратился в продолжительный отчаянный лай; он говорил: «Долы! Долы! Долы, долы!» По скалам зацарапали усталые лапы, и очень худой волк с окровавленными боками, со сломанной передней лапой и с пеной у рта бросился в круг и, задыхаясь, лёг в ногах у Маугли.
        - Хорошей охоты! Под чьим предводительством?  - серьёзно спросил его Фао.
        - Хорошей охоты! Я - Вон-толла,  - послышался ответ.
        Это значило, что израненный пришелец - одинокий волк, что он сам заботится о себе, что его подруга и детёныши скрываются в уединённой пещере, по обычаю многих волков юга. Вон-толла значит отщепенец, волк, отделившийся ото всех стай. Раненый задыхался, и все видели, как от ударов сердца он качался то вперёд, то назад.
        - Кто идёт?  - спросил Фао (в джунглях всегда задают этот вопрос после того, как раздался фиал).
        - Долы, долы, деканские долы! Рыжие собаки-убийцы! Они пришли с юга, говоря, что в Декане нет дичи, и по дороге убивают всё и всех. Когда эта луна была молода, я имел четверых близких, подругу и трёх волчат. Она хотела научить их охотиться на травянистой низине, прятаться, чтобы выгонять оленя, как делаем всегда мы, жители открытых равнин. В полночь я услышал, как все они вместе воют по следу. Когда же подул ветер рассвета, я нашёл их окоченевшие трупы… Четверо! Свободный Народ, четверо было их при начале этой луны! Тогда я решил воспользоваться своим правом крови и отыскал долов.
        - Сколько их?  - быстро спросил Маугли. И волки стаи заворчали глубоким горловым звуком.
        - Я не знаю. Три дола никогда больше не будут убивать дичи; остальные же гнали меня, как оленя; они гнали меня, а я убегал от них на трёх ногах. Смотри, Свободный Народ!
        Он вытянул свою переднюю изуродованную лапу, потемневшую от запёкшейся крови. Его бока были жестоко искусаны; горло разорвано.
        - Поешь,  - сказал Акела, отстраняясь от мяса, которое ему принёс Маугли, и пришелец накинулся на остатки оленя.
        - Ваше дело не пропадёт,  - скромно сказал он, утолив свой первый голод.  - Дайте мне набраться сил, и я тоже буду убивать. Ведь опустело моё логовище, которое было полно, когда с неба смотрела новая луна, и долг крови уплачен не вполне.
        Фао услышал, как под зубами Вон-толла хрустнула толстая кость оленьего бедра, и одобрительно проворчал:
        - Нам понадобятся эти челюсти. С долами идут детёныши?
        - Нет, нет! Одни рыжие охотники, взрослые, сильные, хотя они и едят ящериц.
        Вон-толла хотел сказать, что долы, рыжие собаки Декана, двигались ради охоты и убийства, а стая знала, что даже тигр уступает долам свою добычу.
        Рыжие собаки несутся через джунгли, убивают всё на своём пути, разрывают зверей в клочья. Хотя долы не так крупны и далеко не так хитры, как волки, они очень сильны и многочисленны. Долы, например, называют себя стаей, только когда их наберётся не менее сотни; между тем сорок волков образуют уже настоящую стаю. Во время своих блужданий Маугли доходил до края высокого травянистого плоскогорья Декана: он видел, как бесстрашные долы спали, играли между собой или почёсывались в маленьких впадинах, которые они считают своими логовищами. Он презирал и ненавидел их за то, что они пахли иначе, чем Свободный Народ, не жили в пещерах, главное же, за то, что между их пальцами росла шерсть, тогда как у него и у его друзей были чистые подошвы. Однако, со слов Хати, Маугли знал, как ужасна стая долов. Даже Хати сторонится их, и пока долы не бывают все перебиты, или дичи не становится мало они - идут вперёд.
        Вероятно, Акела тоже кое-что знал о долах, потому что, обращаясь к Маугли, спокойно сказал:
        - Лучше умереть среди стаи, нежели в одиночестве, без вожака. Предстоит хорошая охота и… последняя для меня. Однако ты проживёшь ещё много ночей и дней, Маленький Брат; люди живут долго. Иди на север, ложись, и, если после ухода долов кто-нибудь из нашей стаи останется в живых, он расскажет тебе о битве.
        - А,  - очень серьёзно ответил Маугли,  - я должен уйти в болото, ловить мелких рыбок и спать на дереве? Или не лучше ли мне попросить помощи у Бандар-лога и, сидя в ветвях, щёлкать орехи, пока стая будет биться внизу?
        - Придётся бороться насмерть,  - произнёс Акела.  - Ты никогда не встречался с долами, красными убийцами. Даже полосатый…
        - Ой, ой!  - запальчиво ответил Маугли.  - Я убил одну полосатую обезьяну и нутром чувствую, что Шер Хан отдал бы на съедение долам свою собственную тигрицу, если бы он почуял их стаю вблизи. Слушай: на свете жил Волк, мой отец, и Волчица, моя мать. Жил также старый серый Волк (не слишком-то умный; он теперь белый), который был для меня и отцом и матерью. Поэтому я,  - он возвысил голос,  - я говорю, что когда долы придут (если придут), Маугли и Свободный Народ будут сражаться вместе. И клянусь выкупившим меня быком, в виде платы внесённой Багирой в старое время, которого не помните вы, волки нынешней стаи (прошу деревья и реку услышать и запомнить всё), в случае, если я забуду, да, клянусь, что вот этот мой нож послужит зубом стаи, и он не кажется мне слишком тупым! Вот какое слово сказал я, это моё слово.
        - Ты не знаешь долов, человек с волчьим языком,  - заметил Вон-толла.  - Я хочу заплатить им мой долг крови раньше, чем они разорвут меня на многие части. Они двигаются медленно, убивая всё по дороге; через два дня ко мне вернётся немного прежней силы, и я пойду на них ради долга крови. Но тебе, Свободный Народ, я советую уйти на север и жить впроголодь, пока долы не вернутся в Декан. Эта охота не даёт пищи.
        - Послушай, Вон-толла,  - со смехом сказал ему Маугли.  - Значит мы, Свободный Народ, должны убежать на север, вырывать из-под речных берегов ящериц и крыс, чтобы как-нибудь случайно не встретить долов? Они опустошат места нашей охоты, мы же будем прятаться на севере до тех пор, пока они не соблаговолят отдать нам наши же джунгли. Долы - собаки, щенки собак, рыжие, желтобрюхие, бездомные псы с шерстью между пальцами! Дол рождает по шести и по восьми детёнышей, как Чикаи, маленькая прыгающая крыса (кабарганчик). Конечно, мы должны бежать, Свободный Народ, и просить у северных племён позволения подбирать объедки и падаль. Вы знаете поговорку: на севере - черви; на юге - слизни. Мы - джунгли. Сделайте выбор, о, сделайте! Это хорошая охота! Во имя стаи, во имя полной стаи, во имя логовищ и детёнышей; ради охоты дома и охоты вне дома, ради подруги, которая гонит лань, и ради маленького волчонка в пещере - вперёд! Вперёд! Вперёд!
        Стая ответила одним глубоким громовым лаем, который прозвучал в ночи, точно грохот большого упавшего дерева.
        - Идём!  - крикнули волки.
        - Останьтесь с ними,  - сказал Маугли своим четверым.  - Нам понадобится каждый зуб. Фао и Акела подготовят всё к бою. Я же иду сосчитать собак.
        - Но это смерть!  - приподнимаясь, закричал пришелец.  - Что может сделать бесшёрстый один с рыжими собаками? Даже полосатый, вспомните…
        - Поистине ты - Вон-толла,  - бросил ему Маугли через плечо,  - но мы поговорим, когда долы будут убиты. Хорошей охоты вам всем.
        Маугли ушёл в темноту; он был охвачен сильным волнением, и он плохо смотрел себе под ноги, а потому совсем неудивительно, что юноша натолкнулся на питона Каа, который лежал на оленьей тропинке близ реки; Маугли упал и растянулся во всю свою длину.
        - Кшша,  - сердито сказал Каа.  - Так водится в джунглях - идут, шагают и уничтожают всю ночную охоту, главное, когда дичь подходила так хорошо…
        - Я виноват,  - поднимаясь, сказал Маугли.  - Ведь я искал тебя, Плоскоголовый, но при каждой нашей встрече ты делаешься всё длиннее и толще. В джунглях нет никого, подобного тебе, Каа, мудрый, старый, сильный и прекрасный Каа.
        - Куда же ведёт эта тропа?  - голос Каа звучал мягче.  - Всего месяц тому назад человечек с ножом бросал мне в голову камни и называл меня такими дурными именами, какими можно осыпать только маленькую дикую кошку, за то что я заснул на открытой поляне.
        - Да, и разогнал оленей во все четыре ветра, а в то время Маугли охотился. Плоскоголовый был так глух, что не услышал свистка и не пожелал сойти с оленьей тропинки,  - спокойно ответил Маугли и уселся между пятнистыми кольцами.
        - А теперь этот самый человечек приходит к тому же самому Плоскоголовому с нежными, льстивыми словами; называет его мудрым, сильным и красивым, и старый Плоскоголовый верит ему и устраивает вот такое удобное местечко для бьющего его камнями человечка и… Тебе так удобно? Скажи, разве Багира может предоставить тебе такое удобное ложе для отдыха?
        Каа, по обыкновению, сделал из себя нечто вроде мягкого гамака для Маугли. Юноша в темноте съёжился на упругой, похожей на канат, шее Каа; голова же огромного питона легла на его плечо. Наконец Маугли рассказал змее обо всём, что произошло в джунглях в эту ночь.
        - Может быть, я умён,  - заметил Каа,  - а глух наверняка; в противном случае я, конечно, услышал бы фиал. Неудивительно же, что травоядные беспокоятся. Сколько долов?
        - Я ещё не видал их. Я прямо пришёл к тебе. Ты старше Хати. Но, о Каа,  - тут Маугли завозился от радостного чувства,  - будет славная охота! Немногие из нас увидят новую луну!
        - Разве ты тоже хочешь биться? Помни, ты человек, помни также, что стая выгнала тебя. Пусть волки встретятся с собаками. Ведь ты-то человек.
        - Прошлогодние орехи теперь чёрная земля,  - сказал Маугли.  - Правда, я человек, но сегодня ночью я назвал себя волком и попросил реку и деревья помнить об этом. Пока долы не уйдут, я один из Свободного Народа.
        - Свободный Народ,  - проворчал Каа.  - Свободные воры! И ты запутал себя в смертельный узел, в память мёртвых волков? Это нехорошая охота.
        - Я дал слово. Деревья знают это; река знает. Пока долы не уйдут, я не возьму назад своего слова.
        - Нгшш! Ну, это тропинки другого рода! Я хотел было увести тебя с собой к северным болотам; но слово - хотя бы слово маленького обнажённого, бесшёрстого человечка - всегда слово. Теперь я, Каа, скажу…
        - Подумай хорошенько, Плоскоголовый, чтобы тоже не запутаться в смертельный узел. От тебя мне не нужно слова; я хорошо знаю…
        - Пусть так и будет,  - сказал Каа.  - Я не дам слова. Но что ты будешь делать, когда придут долы?
        - Они должны переплыть через реку. Я думал вместе со стаей встретить их моим ножом в мелкой воде. Ударяя лезвием и раскидывая этих собак, мы могли бы повернуть их вниз по течению или охладить им пасти.
        - Долы не отступят, и пасти им не охладить,  - ответил Каа.  - По окончании боя не останется ни человека, ни детёныша волка, а будут валяться только голые кости.
        - Алала! Если мы умрём, так умрём. Это будет отличная охота. Но мой желудок молод, и я видел немного дождей. Я не мудр и не силён. Придумал ты что-нибудь лучше, Каа?
        - Я видел сотню и ещё сотню дождей. Раньше, чем Хати сбросил свои молочные бивни, от меня в пыли оставался большой след. Клянусь первым яйцом, я старше многих деревьев и видел всё, что делали джунгли.
        - Но это новая охота,  - заметил Маугли.  - До сих пор долы никогда не пересекали нашего пути.
        - Всё, что есть - бывало и прежде. То, что будет - только новое рождение ушедших лет. Помолчи, пока я сочту мои года.
        Долгий час Маугли лежал среди колец питона, а Каа, опустив голову на землю, думал обо всём, что он видел, о чём слышал с того дня, как вылупился из кожуры яйца. Свет в его глазах померк; они теперь походили на мутные опалы; время от времени питон делал лёгкие, резкие движения головой то вправо, то влево, точно охотясь во время сна. Маугли спокойно дремал; он знал, что выспаться перед охотой очень хорошо, и привык засыпать в любой час дня или ночи.
        Вдруг Маугли почувствовал, что спина Каа, на которой он лежал, стала больше, шире; питон надулся и зашипел со звуком меча, который вынимают из стальных ножен.
        - Я видел все умершие года,  - наконец сказал Каа,  - и большие деревья, и старых слонов, и скалы, которые были обнажены и остры, прежде чем поросли мхом. Ты ещё жив, человечек?
        - Луна недавно села,  - ответил Маугли.  - Я не понимаю…
        - Хшш! Я опять Каа. Я знал, что прошло немного времени. Теперь пойдём к реке, и я покажу тебе, как защититься от долов.
        Он повернулся, прямой, как стрела, двинулся к главному руслу Венгунги и погрузился в неё немного выше той заводи, которая скрывала Скалу Мира. Маугли был рядом с ним.
        - Нет, не плыви. Я двигаюсь быстро. Ко мне на спину, Маленький Брат.
        Маугли обнял левой рукой шею Каа, прижал правую к своему телу и вытянул ноги. Каа поплыл навстречу течению, как мог плыть только он один; рябь разрезанной воды окружила бахромой шею Маугли, а его ноги раскачивались в разные стороны под хлещущим телом питона. Мили на две выше Скалы Мира река сужается в ущелье между мраморными стенами, высотой от восьмидесяти до сотни футов. Там она несётся, точно из мельничной плотины, между уродливыми камнями, иногда прыгает и переливается через них. Но перекаты и пороги не смущали Маугли; в мире было мало воды, которая могла хоть на одно мгновение испугать его. Он смотрел то на одну, то на другую стену ущелья и беспокойно нюхал воздух; ощущал кисло-сладкий запах, очень напоминавший испарение от муравейника в жаркий день. Юноша инстинктивно опустился в воду, и только время от времени поднимал голову, чтобы подышать. Вот Каа два раза захлестнул хвостом затонувшую скалу, обвив Маугли одним кольцом. А вода неслась мимо них.
        - Это место смерти,  - сказал Маугли.  - Зачем ты принёс меня сюда?
        - Они спят,  - ответил Каа.  - Хати не уступает дороги полосатому. Между тем Хати и полосатый сторонятся долов, а, по их словам, долы не поворачивают ни перед чем. От кого поворачивает вспять Маленький Народ скал? Скажи мне, господин джунглей, кто господин джунглей?
        - Вот эти,  - прошептал Маугли.  - Это место смерти. Уйдём.
        - Нет, смотри хорошенько; они спят. Здесь всё осталось в том виде, как в те времена, когда я был не длиннее твоей руки.
        Расщеплённые и выветрившиеся скалы ущелья с самого начала джунглей служили приютом для Маленького Народа Скал - хлопотливых, свирепых, чёрных диких пчёл Индии, и, как Маугли отлично знал, все звериные тропинки поворачивали в сторону за милю от этого ущелья. В течение многих столетий Маленький Народ устраивал здесь свои соты, перелетал роями из одной расщелины в другую, опять выпускал рои, оставляя на белом мраморе пятна застарелого мёда; строил свои большие и толстые соты в темноте глубоких пещер, где ни человек, ни зверь, ни огонь, ни вода никогда не касались их. Всё протяжение ущелья с обеих сторон было увешено как бы чёрными, мерцающими бархатными занавесами и, глядя на них, Маугли нырял в воду, потому что занавесы эти состояли из миллионов сцепившихся между собой спящих пчёл. Виднелись также какие-то обломки, фестоны; древесные стволы, державшиеся корнями за стены скал; старые соты прежних лет или новые пчелиные города, выстроенные в тени безветренного ущелья; огромные скопления губчатого, истлевшего мусора, который свалился сверху и застрял между деревьями и лианами, прижимавшимися к отвесным
скалам. Прислушиваясь, Маугли не раз улавливал, как отягчённые мёдом соты шелестели и скользили, переворачиваясь и падая, где-то в тёмных галереях; потом раздавалось сердитое жужжание крыльев и мрачное кап, кап, кап погибшего мёда, который сочился по камням, пока не останавливался на каком-нибудь выступе на открытом воздухе и стекал медленными струйками по ветвям. С одной стороны реки была маленькая отмель шириной всего в пять футов, и на ней лежала высокая груда хлама, скопившегося за неисчислимое количество лет. Он состоял из мёртвых пчёл, трутней, пыли, старых сотов и крыльев ночных бабочек-грабителей, которые залетели в это место за мёдом; и всё это превратилось в холмы из мельчайшей чёрной пыли. Уже один острый запах, который поднимался от этого хлама, мог испугать всякое бескрылое существо, знавшее, что такое Маленький Народ.
        Каа снова поплыл против течения и наконец достиг песчаной мели в начале ущелья.
        - Вот охота этого года,  - сказал он.  - Смотри!
        На берегу лежали скелеты двух молодых оленей и буйвола, и Маугли сразу увидел, что ни волк, ни шакал не трогали этих костей, которые лежали в самом естественном положении.
        - Они перешли через границу; они не знали Закона,  - прошептал Маугли,  - и Маленький Народ убил их. Уйдём, пока это племя не проснулось.
        - Оно не проснётся до зари,  - сказал Каа.  - Теперь слушай, я расскажу тебе одну вещь. Много-много дождей тому назад сюда с юга прибежал спасавшийся от преследования олень; он не знал джунглей, и за ним гналась волчья стая. С помутившимися от страха глазами он соскочил с утёса, так как волки уже догоняли его; разгорячённые преследованием, они ничего не замечали. Солнце стояло высоко, и многочисленный Маленький Народ чувствовал сильный гнев. Некоторые волки кинулись в реку, но умерли, ещё не достигнув воды. Не соскочившие со скал тоже умерли там, вверху. Олень же остался жив.
        - Почему?
        - Потому что он прибежал первый, спасаясь от смерти, потому что он прыгнул раньше, чем Маленький Народ заметил его и собрался для убийства. А вся преследовавшая оленя стая совершенно исчезла под тяжестью Маленького Народа.
        - Олень остался жив,  - медленно повторил Маугли.
        - По крайней мере, он не умер в то время; однако никто не явился, чтобы поддержать его в реке, как один старый, толстый, глухой, жёлтый Плоскоголовый явился бы, чтобы спасти своего человечка… Да, да, хотя бы по следу этого человечка бежали все долы из Декана. Что ты думаешь?  - Голова Каа прижалась к уху Маугли, и юноша ответил.
        - Смело задумано; это всё равно, что дёрнуть смерть за усы; но, Каа, ты действительно мудрее всех в джунглях.
        - Многие говорят это. Теперь подумай: если долы побегут за тобой…
        - Конечно, побегут, ха, ха! У меня под языком много маленьких колючек, которые я хотел бы вколоть в их головы.
        - Если они побегут за тобой, разгорячённые и ослеплённые злобой, глядя только на твои плечи, те из них, которые не умрут вверху, кинутся в воду, или здесь, или ниже, потому что Маленький Народ поднимется и покроет их. А ты знаешь, эта река - река жадная, и у них не будет Каа, который бы поддержал их; значит, оставшиеся в живых помчатся вниз по течению, к мелям подле ваших логовищ, а там твоя стая может встретить их и схватить за горло.
        - Ахаи! Лучше ничего не придумаешь, хоть ломай голову до той поры, когда в сухое время года польются дожди. Всё дело только в том, чтобы вовремя добежать до скал и спрыгнуть. Я покажу себя долам; пусть они гонятся за мной по пятам.
        - А ты осмотрел скалы? Со стороны земли?
        - Нет, нет; вот это-то я и забыл.
        - Поди и посмотри; там мягкий грунт, весь изрытый, в ямах. Если твоя неуклюжая нога ступит неосмотрительно - конец охоте! Я оставлю тебя здесь и, только ради тебя, отнесу известие стае, чтобы твой народ знал, где ожидать долов. Но лично я не вожусь ни с одним волком.
        Когда питону Каа не нравился кто-нибудь из его знакомых, он бывал неприятнее всех остальных жителей джунглей, за исключением, впрочем, одной Багиры. Он поплыл по течению и против Скалы Совета натолкнулся на Фао и Акелу; они сидели, прислушиваясь к ночным шумам.
        - Кшш! Слушайте, собаки,  - весело сказал им Каа.  - Долы появятся по течению. Если вы не струсите, вам представится случай перебить их среди мелей.
        - Когда они явятся?  - спросил Фао.
        - А где мой детёныш человека?  - спросил Акела.
        - Явятся, когда явятся,  - ответил Каа.  - Смотри и жди. Что же касается твоего человеческого детёныша, с которого ты взял слово и таким образом обрёк его на смерть, твой детёныш со мною, и если он ещё не умер, то совсем не по твоей вине, выгоревшая собака! Жди здесь долов и радуйся, что человеческий детёныш и я на твоей стороне.
        Каа понёсся против течения и зацепился хвостом за камень посреди ущелья, поглядывая вверх на утёсы. Вот он увидел, как на фоне звёзд двигалась голова Маугли, потом что-то просвистело в воздухе и раздался резкий, ясный звук тела, падающего ногами вперёд в воду. В следующую минуту юноша уже безмятежно отдыхал, обвитый петлёй гибкого тела Каа.
        - Клянусь ночью, что это за прыжок?  - спокойно заметил Маугли.  - Я, ради забавы, соскакивал с гораздо более высоких скал. Но там, вверху, скверное место - низкие кусты, очень глубокие рытвины, переполненные Маленьким Народом. Я положил друг на друга большие камни подле трёх рвов и на бегу сброшу их ногами; Маленький Народ поднимется позади меня, раздражённый, гневный…
        - Это человечья речь и хитрость,  - сказал Каа.  - Ты умён, но ведь Маленький Народ постоянно сердится.
        - Нет, в сумерках все крылья отдыхают. Я заведу мою игру с долами как раз в сумерки; тем более что красные собаки лучше всего охотятся днём. Они теперь идут по кровавому следу Вон-толлы.
        - Коршун Чиль не оставляет мёртвого быка, а долы не бросят кровавого следа,  - заметил Каа.
        - В таком случае, я постараюсь сделать для них новый кровавый след из их же собственной крови и накормить их грязью. Ты останешься здесь, Каа, и дождёшься, чтобы я вернулся сюда с моими долами? Да?
        - Да, но что, если они убьют тебя в джунглях или если Маленький Народ покончит с тобой раньше, чем ты успеешь прыгнуть в реку?
        - Когда наступит завтра, мы будем охотиться для завтрашнего дня,  - ответил Маугли поговоркой джунглей и прибавил:  - Когда я умру, придёт время спеть погребальную песню. Хорошей охоты, Каа.
        Маугли выпустил из рук шею питона и поплыл вдоль ущелья, точно чурбан в ручье, направляя руками своё тело к отдалённой мели; там он увидел стоячую воду и засмеялся от счастья. Больше всего в мире Маугли любил, как он выражался, «дёргать смерть за усы» и показывать зверям джунглей, что он их главный повелитель. Юноша часто, с помощью Балу, обкрадывал пчелиные рои в отдельных деревьях и отлично знал, что Маленький Народ ненавидит запах дикого чеснока. Итак, Маугли собрал маленький пучок этих растений, связал их полоской коры и пошёл по следу Вон-толлы, который бежал к югу от сионийских логовищ; так Маугли прошёл пять миль; он постоянно склонял голову набок, поглядывал на деревья и посмеивался.
        - Я был прежде Маугли-лягушка,  - говорил он себе:  - Маугли-волком назвал я себя. Теперь я должен побыть Маугли-обезьяной, прежде чем сделаюсь Маугли-оленем. В конце концов я стану Маугли-человеком. Хо!  - и он провёл большим пальцем вдоль восемнадцатидюймового лезвия своего ножа.
        След пришельца, весь усеянный тёмными кровавыми пятнами, бежал через лес из могучих деревьев, которые росли близко друг от друга; он направлялся к северо-востоку, и, по мере приближения к Пчелиным Скалам, постепенно сужался. От последнего дерева леса до низких кустарников Пчелиных Скал тянулась открытая местность, где с трудом мог бы укрыться хотя бы один волк. Маугли бежал мелкой рысью; измерял на глаз расстояния между различными ветвями, время от времени поднимался на дерево, для пробы перепрыгивал с одного ствола на другой, наконец вышел на открытую местность и целый час внимательно изучал её. Потом он вернулся к исходной точке следа Вон-толлы, поднялся на дерево и сел на его большой боковой сук, на высоте восьми футов от земли. Юноша сидел тихо, точил нож о подошву своей ноги и тихо пел про себя.
        Незадолго до полудня, когда солнце особенно припекало, он услышал топот ног и почувствовал отвратительный запах стаи долов; рыжие собаки безжалостно бежали по следу Вон-толлы. Если смотреть на дола со спины, он кажется в половину меньше волка, но Маугли знал, как сильны ноги и челюсти этих животных. Юноша посмотрел на серую голову вожака, который обнюхивал след, и крикнул ему «хорошей охоты».
        Зверь поднял голову; его товарищи остановились позади него; стаю составляли несколько десятков рыжих собак с поджатыми хвостами, широкими плечами, слабыми задними ногами и окровавленными пастями. В общем, долы очень молчаливое племя, и даже в собственных джунглях не отличаются вежливостью. Ниже Маугли, вероятно, собралось двести долов, и он видел, что вожаки жадно обнюхивали след Вон-толлы, стараясь увлечь вперёд стаю. До этого не следовало допускать, потому что тогда долы могли бы пробежать к логовищам при ярком свете дня, а Маугли хотел задержать их под своим деревом до сумерек.
        - Кто позволил вам прийти сюда?  - спросил Маугли.
        - Все джунгли - наши джунгли,  - был ответ, и дол, который сказал это, оскалил свои белые зубы.
        Маугли посмотрел вниз, улыбнулся и зацокал, как Чикаи, прыгающая деканская крыса; этим он хотел показать долам, что считает их не лучше крыс. Стая рыжих собак сгрудилась около дерева, и вожак с ожесточением залаял, называя Маугли древесной обезьяной. В ответ Маугли вытянул одну из своих обнажённых ног и стал крутить ею как раз над головой вожака. Этого было достаточно, больше чем достаточно, чтобы пробудить в стае бессмысленную ярость. Звери с шерстью между пальцами ненавидят, чтобы им напоминали об этом. Маугли поджал ногу в ту минуту, когда вожак подскочил. Юноша нежно сказал ему:
        - Собака, рыжая собака! Вернись, вернись в Декан и кушай ящериц. Иди к Чикаи, твоему брату. Собака, собака! Рыжая, рыжая собака! Между твоими пальцами шерсть!  - И он ещё раз повертел ногой.
        - Спускайся, безволосая обезьяна, не то мы заморим тебя голодом,  - провыла стая, а этого-то именно и хотел Маугли.
        Он прополз по ветке, прижимаясь щекой к коре, и освободил свою правую руку, потом сказал долам всё, что он знал, главное же, всё, что он думал о них, о их обычаях, нравах, об их подругах и детёнышах. В мире нет более едких и колких слов, как те выражения, которые употребляют жители джунглей, чтобы показать своё презрение и пренебрежение. Подумав, вы сами увидите, что иначе и быть не может. Как Маугли сказал Каа, у него под языком было множество мелких колючек, и он постепенно и умышленно вывел долов из молчания, заставил их ворчать, потом превратил это ворчание в вой, а вой в хриплый, рабский, бешеный рёв. Они пытались было отвечать насмешками на насмешки, но с таким же успехом маленький детёныш мог бы стараться парировать оскорбления раздражённого Каа. Всё это время правая рука Маугли прижималась к его боку, готовая начать действовать; ногами же он обвивал большой сук. Крупный коричневый вожак несколько раз подскакивал в воздух, но Маугли не решался ударить его, боясь промахнуться. Наконец, гнев прибавил дополнительную силу долу, и он подскочил на семь или восемь футов от земли. Мгновенно рука
Маугли опустилась, точно голова древесной змеи, схватила вожака за шиворот, и большой сук дрогнул от лишней тяжести; от этого толчка Маугли чуть было не свалился на землю. Но он не разжал руки и дюйм за дюймом стал поднимать зверя, который висел, точно удавленный шакал. Лёвой рукой Маугли достал нож, отрезал рыжий пушистый хвост дола и кинул дикую собаку на землю.
        Только этого он и хотел. Теперь стая ни за что бы не пошла по следу Вон-толлы, пока не убила бы Маугли, или пока Маугли не убил бы всех долов. Вот они уселись в кружок, их задние лапы вздрагивали, и Маугли понял, что они собираются остаться на этом месте. Итак, юноша взобрался повыше, прислонился спиной к стволу дерева и заснул.
        Часа через три или четыре он проснулся и сосчитал стаю. Все долы были налицо, молчаливые, шершавые, с сухими пастями и с глазами жёсткими, как сталь. Солнце садилось. Через полчаса Маленький Народ Скал должен был окончить свои работы, а как вам известно, в сумерки долы дерутся не так-то хорошо.
        - Мне не нужно было таких верных караульщиков,  - вежливо сказал Маугли, становясь на ветке,  - но я запомню это. Вы истинные долы, хотя на мой вкус - слишком однообразны. А потому я не отдам хвоста крупному поедателю ящериц. Разве ты не доволен, рыжий пёс?
        - Я сам распорю тебе живот!  - проревел вожак, царапая лапами ствол дерева.
        - Подумай-ка, мудрая деканская крыса. Появится много маленьких бесхвостых рыжих щенят; да, щенят с красными обрубками, которые будут зудеть, когда накалится песок. Ступай домой, красный пёс, и расскажи, что с тобой сделала обезьяна. Не желаете уходить? Ну, так пожалуйте со мной, и я научу вас мудрости.
        Маугли с ловкостью одного из племени Бандар-лога перепрыгнул на соседнее дерево, потом на следующее, и так далее; а стая долов бежала за ним; рыжие собаки поднимали свои голодные морды. Время от времени Маугли делал вид, будто он падает, тогда долы прыгали друг через друга, торопясь покончить с ним. Это была любопытная картина: юноша с ножом, блестевшим в косых солнечных лучах, скользил между верхними ветвями, молчаливая стая взволнованных рыжих зверей, толпясь, бежала позади него. На последнем дереве Маугли взял чеснок, старательно натёр им всё своё тело, и долы завыли с презрением.
        - Не хочешь ли ты, обезьяна с волчьим языком, скрыть свой след?  - спросили они.  - Мы будем гнать тебя до смерти.
        - Вот твоё имущество, бери!  - крикнул Маугли и швырнул отрезанный хвост назад в лес. Стая инстинктивно кинулась за хвостом.  - А теперь гони меня до смерти,  - прибавил юноша.
        Маугли скользнул по стволу, спустился на землю, и босые ноги юноши с быстротой ветра понесли его к Пчелиным Скалам раньше, чем долы сообразили, что он собирается делать.
        Стая разразилась одним коротким глухим воем, и в то же время рыжие собаки понеслись качающимися прыжками, не особенно быстрыми, но которыми долы могут в конце концов загнать до смерти любое существо. Маугли знал, что они бегают значительно медленнее волков, не то он не решился бы бежать две мили на виду у них. Долы считали, что юноша в их власти; он же был уверен, что может распоряжаться ими, как ему вздумается. Вся его забота заключалась в том, чтобы поддерживать в долах достаточное раздражение, которое не позволило бы им повернуть слишком рано. Он бежал спокойно, ровно, упруго; бесхвостый вожак был всего в пяти ярдах от него, а стая растянулась приблизительно на четверть мили. Звери были ослеплены злобой и жаждой убийства. Маугли прислушивался и старался сохранять прежнее расстояние от вожака, приберегая свои последние усилия для окончательного бега через Пчелиные Скалы.
        Маленький Народ заснул среди ранних сумерек; в это время года не цвели поздние цветы; однако, когда первые шаги Маугли глухо застучали, он услышал странный звук; казалось, зажужжала вся земля. Юноша побежал так, как он ещё никогда не бегал в жизни, и столкнул одну, другую, третью груду камней в тёмные, сладко пахнущие расщелины; послышался рёв, похожий на рёв моря в пещере. Мельком Маугли увидел, как позади него потемнел воздух; внизу же, далеко перед ним, блеснула река, и он разглядел в воде плоскую, ромбическую голову. Бесхвостый дол изо всех сил прыгнул вперёд, и его зубы лязгнули подле самого плеча Маугли, но он упал в реку ногами вперёд; он задыхался и торжествовал. В нём не засело ни одного жала; чесночный запах отогнал пчёл на те несколько секунд, в течение которых он был среди тучи пчёл. Когда Маугли поднялся, кольца Каа обвивали его. Что-то падало через края утёсов; казалось, это были огромные груды сцепившихся между собой пчёл, груды, летевшие вниз, подобно султанам из перьев; тем не менее, раньше чем такой клубок касался воды, пчёлы снова поднимались, а тело дола, вертясь, уплывало по
течению. Маугли и Каа слышали бешеный короткий вой, который тонул в рёве, похожем на грохот прибоя - в звуке крыльев Маленького Народа Скал.
        Некоторые из долов также упали в расщелины, сообщавшиеся подземными пещерами, задыхаясь там, бились, лязгали зубами, срывая с места соты, и умирали под миллионами пчёл; некоторые выскакивали из какого-нибудь отверстия в скале, выходившей на реку, и падали на чёрный мусор; некоторые, сделав короткие прыжки, попадали в ветви деревьев, росших на стенах скал, и их тела исчезали под массами пчёл; самое же большее число рыжих собак, обезумев от укусов, бросались в реку, а, как говорил Каа, Венгунга была жадная вода.
        Каа держал Маугли, пока юноша не отдышался.
        - Нам нельзя оставаться здесь,  - сказал питон.  - Маленький Народ совсем развоевался. Плывём.
        Маугли плыл почти под водой, постоянно нырял, держа в руках нож.
        - Спокойнее, спокойнее,  - сказал Каа.  - Один зуб не может убить сотни, если только это не зуб кобры; а ведь завидев, что Маленький Народ просыпается, многие живые и здоровые долы бросились в воду.
        - Тем больше поработает мой нож. Фу! Как Маленький Народ мчится за нами!  - Маугли снова нырнул. Над поверхностью воды расстилалась пелена из диких пчёл, которые мрачно жужжали и жалили всех и всё, что встречалось им.
        - Молчание никогда никому не приносило вреда,  - заметил Каа (ни одно жало не могло проникнуть через его чешую), и для охоты у тебя есть целая ночь. Слышишь, как они воют?
        Очень многие долы видели, в какую ловушку попали их товарищи и, сделав поворот, кинулись в воду там, где ущелье окаймляли крутые берега. Их раздражённый рёв, их угрозы «древесной обезьяне», которая навлекла на них позор, смешивались с воплями и ворчанием их израненных Маленьким Народом товарищей. Оставшимся на берегу грозила смерть, и каждый дол знал это. Течение влекло многих рыжих собак к Заводи Мира, но и там злобный Маленький Народ преследовал их и загонял обратно в воду. Маугли слышал голос бесхвостого вожака, который приказывал своим подчинённым убить всех волков сионийской стаи. Но юноша не терял времени на подслушивание.
        - В темноте позади нас убивают!  - прокричал один дол.  - Здесь окровавленная вода.
        Маугли несколько мгновений плыл под водой, как выдра, схватил одного дола, увлёк его в глубину и ударил ножом раньше, чем тот успел открыть пасть; тёмные кольца поднялись на поверхность, когда всплыло тело убитого рыжего зверя. Долы попробовали было повернуть, но течение помешало им сделать это, а Маленький Народ жалил их в головы и уши, и в сгущавшейся темноте они слышали звучавший всё громче вызов сионийской стаи. Маугли опять нырнул; ещё один дол ушёл под воду, поднялся мёртвый, и снова в задних рядах стаи рыжих собак раздались взволнованные крики; одни долы выли, что лучше выйти на берег; другие просили своего вожака увести их обратно в Декан; некоторые кричали Маугли, чтоб он показался, и они могли убить его.
        - Они приходят драться с двумя желудками и несколькими голосами,  - заметил Каа.  - Передовые псы - с твоими братьями, Маленький Народ улетает спать. Он долго преследовал нас. Теперь я тоже вернусь; ведь у меня нет общей кожи ни с одним волком. Хорошей охоты, Маленький Брат, и помни, что долы кусают сильно.
        Вдоль по берегу бежал трёхногий волк, который сновал то туда, то сюда, прижимаясь одной стороной головы к земле, выгибал спину и время от времени высоко подпрыгивал, точно играя с маленькими волчатами. Это был Вон-толла, пришелец; он молчал, но продолжал свою странную игру, напрягая все силы, чтобы не отставать от плывших долов. Рыжие собаки долго пробыли в воде и теперь плыли с трудом; их шерсть намокла. Тяжёлые пушистые хвосты долов, как губки, тянули их вниз; звери до того устали, до того были потрясены, что не издавали ни звука и только внимательно вглядывались в два пылающие глаза, которые блестели на берегу.
        - Плохая охота,  - задыхаясь, сказал один из них.
        - Нет, отличная,  - возразил Маугли, поднимаясь на поверхность подле рыжего пса. Его нож взвился, вонзился позади плеча дола, а сам он откинулся в сторону, спасаясь от зубов умирающего врага.
        - Это ты, человеческий детёныш?  - крикнул с берега Вон-толла.
        - Спроси об этом убитых, пришелец,  - ответил Маугли.  - Разве река не принесла ни одного дола? Я заткнул грязью пасти этих собак; при ярком дневном свете я обманул их; их вожак лишился хвоста, но на твою долю всё-таки осталось несколько штук. Куда подогнать их?
        - Я подожду,  - сказал Вон-толла.  - У меня целая ночь.
        Вой и лай сионийской стаи приближались.
        - За стаю, за всю стаю!  - раздавались возгласы волков.
        И вот, проплыв по излучине реки, долы очутились среди песчаных отмелей и мелкой воды против сионийских логовищ.
        В эту минуту рыжие собаки поняли свою ошибку. Им следовало выйти на берег ещё за милю до этого места и напасть на волков с суши. Но теперь было поздно. Берег усеивали горящие глаза; в джунглях стояла мёртвая тишина; раздавался только ужасный фиал, не смолкавший со времени заката. Казалось, будто Вон-толла старался выманить долов на берег.
        - Повернитесь и держитесь крепко!  - сказал вожак рыжих псов.
        Долы кинулись к берегу и рассеялись по мелкой воде; поверхность реки вспенилась, заволновалась, и от одного берега к другому побежала крупная рябь, похожая на след, остающийся после большой лодки. Маугли кинулся за своими врагами, он колол и резал сбившихся в кучку долов, которые одной волной неслись по отмели реки.
        Начался продолжительный бой. Раздавался рёв; битва то разгоралась, то ослабевала; борьба происходила повсюду, на влажном красном песке, в кустах и на травянистых полянах. На одного волка приходилось по два дола. Зато дрались все волки, составлявшие стаю; не только короткие, высокие, широкогрудые охотники с белыми клыками, но и волчицы с тревожными глазами, которые сражались ради своих детёнышей; попадались и годовалые волчата, ещё не сбросившие с себя первого пушка, которые бились рядом со своими матерями. Вам надо знать, что волк всегда хватает за горло или кусает за бок, дол же, по большей части, бросается на живот; поэтому, когда рыжие собаки выходили из воды, поднимая головы, преимущество было на стороне волков. На суше же волки страдали. Но и в воде, и на берегу нож Маугли мелькал без остановки. Его Четверо пробились к нему. Серый Брат сжался между коленями юноши, защищая его живот; остальные трое охраняли его спину и бока. Когда удар воющего дола сбивал с ног Маугли, его братья становились над ним. Всё остальное смешалось в кучу; это была сомкнутая, метавшаяся толпа, которая двигалась вдоль
берега, справа налево и слева направо, а также постоянно медленно вращалась вокруг собственной оси. То вздымался холм, точно водяной пузырь в водовороте, и рассыпался тоже, как водяной пузырь, выбрасывая четверых-пятерых искалеченных рыжих собак, которые старались снова попасть в центр; то волк вытаскивал из толпы вцепившегося в него дола; то два дола вытягивали волка и загрызали его; тут годовалый мёртвый волк, сжатый со всех сторон, поднимался над толпой, а его обезумевшая от немой ярости мать, лязгая зубами, каталась и рвала врагов; там, в середине самой гущи сражающихся волк и дол, забыв обо всём остальном, старались схватить друг друга за горло, но толчки других свирепых бойцов отбрасывали их в разные стороны. Раз Маугли встретил Акелу; два дола нападали на него, а далеко не беззубые челюсти Одинокого Волка сжимали ляжку третьего; потом юноша увидел Фао, который запустил свои зубы в шею дола и тащил сопротивлявшегося зверя, чтобы предоставить однолеткам покончить с ним. Главная часть битвы представляла из себя какой-то невероятный хаос, смешение во мраке; всё сливалось воедино: удары, прыжки,
стоны, короткий лай, суета; всё кружилось вокруг Маугли, позади него, впереди, над ним, повсюду. Ночь проходила; быстрое головокружительное движение усиливалось; долы боялись нападать на самых сильных волков, однако не решались и обратиться в бегство. Маугли чувствовал, что подходит конец, и бил долов так, чтобы только калечить их. Годовалые волки становились смелее; время от времени можно было перевести дыхание, перекинуться словом с другими, и порой одного блеска ножа бывало достаточно, чтобы дол отскочил.
        - Скоро из-под мяса покажется кость!  - провыл Серый Брат.
        Он был весь покрыт кровью, лившейся из множества неглубоких ран.
        - А всё-таки ещё остаётся разгрызть кость,  - ответил ему Маугли.  - Эовава! Вот как действуем мы в джунглях.
        И красное лезвие, точно пламя, скользнуло вдоль дола, задние ноги которого скрывались под телом большого волка.
        - Это моя добыча,  - сморщив ноздри, фыркнул этот волк.  - Предоставь его мне.
        - Разве у тебя в желудке всё ещё пусто, пришелец?  - спросил Маугли.
        Вон-толла был страшно изранен, тем не менее его зубы парализовали дола, который не мог повернуться и дотянуться до него.
        - Клянусь быком, который купил меня,  - с недобрым смехом сказал Маугли,  - это бесхвостый!
        И действительно, Вон-толла держал крупного, тёмного вожака.
        - Неблагоразумно убивать детёнышей и волчиц,  - продолжал Маугли, отирая рукой кровь со своих глаз,  - в таком случае следовало убить также и пришельца, и, мне кажется, Вон-толла тебя убивает.
        Один дол кинулся на помощь к своему вожаку, но раньше, чем его зубы схватили Вон-толла за бок, нож Маугли полоснул его по горлу, а Серый Брат докончил дело.
        - Вот как делается у нас в джунглях,  - сказал Маугли.
        Вон-толла не ответил; челюсти пришельца всё сильнее сжимали спинной хребет вожака, но его собственная жизнь убывала. Дол вздрогнул; его голова опустилась; он перестал двигаться; Вон-толла упал на него.
        - Хо! Долг крови уплачен,  - сказал Маугли.  - Спой песню Вон-толла.
        - Он перестал охотиться,  - ответил Серый Брат.  - Да и Акела что-то уж долго молчит.
        - Кость перегрызена!  - прогремел Фао, сын Фаона.  - Они убегают, кончайте, кончайте с ними, охотники Свободного Народа!
        Один за другим долы уходили с этих тёмных и окровавленных песков в реку, в чащи джунглей, вверх или вниз по течению, спеша туда, где был свободен путь.
        - Долг! Долг!  - закричал Маугли.  - Уплатите долг! Они убили Одинокого Волка! Не позволяйте ускользнуть ни одной собаке.
        С ножом в руке юноша мчался к окраине берега, чтобы остановить всякого дола, который решится войти в воду; в это время из-под груды девяти убитых рыжих собак показалась голова Акелы и его передние лапы. Маугли опустился на колени подле Одинокого Волка.
        - Ведь я же говорил, что это будет мой последний бой,  - задыхаясь, прошептал Акела.  - Это отличная охота. А ты, Маленький Брат?
        - Я жив и убил многих.
        - Да. Я умираю, и мне хотелось бы… хотелось бы умереть подле тебя, Маленький Брат.
        Маугли положил страшно израненную голову Акелы к себе на колени и обвил руками его разорванную шею.
        - Давно прошли старые дни Шер Хана, когда человеческий детёныш валялся в пыли.
        - Нет, нет, я волк. У меня одна кожа со Свободным Народом!  - с жаром произнёс Маугли.  - Я не хочу быть человеком.
        - Ты человек, Маленький Брат,  - сказал Акела.  - Ты человек, в противном случае, стая разбежалась бы перед нападением долов. Я обязан тебе жизнью, а сегодня ты спас и стаю, как я однажды спас тебя. Разве ты забыл? Теперь все долги заплачены. Иди к своему племени. Повторяю тебе, глаз моего глаза, эта охота окончена. Иди к своему племени.
        - Никогда не уйду; я буду охотиться в джунглях. Ведь я же говорил это.
        - После лета наступают дожди, после дождей приходит весна. Вернись к своим раньше, чем тебя прогонят.
        - Кто прогонит меня?
        - Маугли прогонит Маугли. Вернись к своим! Иди к людям.
        - Когда Маугли прогонит Маугли, я уйду,  - ответил юноша.
        - Теперь всё сказано,  - произнёс Акела.  - Можешь ли ты, Маленький Брат, поднять меня на ноги? Ведь я тоже был вожаком Свободного Народа.
        Очень осторожно Маугли снял с Акелы трупы и, нежно обняв обеими руками умирающего, поставил его на ноги. Одинокий Волк глубоко вздохнул и начал Песню Смерти, которую вожак стаи должен петь, умирая. Его голос крепчал, возвышался, звенел, пролетая через реку. Наконец Акела дошёл до последнего возгласа: «Хорошей охоты!» Он освободился из объятий Маугли, высоко подпрыгнул и упал на свою последнюю и страшную добычу, на убитых им долов.
        Последние из обратившихся в бегство долов были настигнуты и перебиты безжалостными волчицами; но Маугли ничего не замечал, ни на что не обращал внимания; он сидел, опустив голову на колени. Мало-помалу шум и вой затихли; волки, хромая, с запёкшимися ранами вернулись назад, чтобы сосчитать потери. Пятнадцать охотников и шесть волчиц лежали мёртвые подле реки; остальные же, все без исключения, были ранены. Маугли всё сидел неподвижно, сидел до самого холодного рассвета. Вот влажная окровавленная морда Фао опустилась на его руку; Маугли отодвинулся, чтобы показать ему худое тело Акелы.
        - Хорошей охоты,  - сказал Фао, обращаясь к Одинокому Волку, точно тот всё ещё был жив, потом, взглянув через своё искусанное плечо, крикнул:  - Войте, собаки, в эту ночь умер волк!
        Но изо всей стаи в двести долов-бойцов, которые хвастались, что все джунгли - их джунгли, что ни одно живое существо не может противиться им, ни один не вернулся в Декан, чтобы повторить эти слова.

        Лев Толстой
        Собака и её тень

        Собака шла по дощечке через речку, а в зубах несла мясо. Увидала она себя в воде и подумала, что там другая собака мясо несёт,  - она бросила своё мясо и кинулась отнимать у той собаки: того мяса вовсе не было, а своё волною унесло.
        И осталась собака ни при чём.

        Константин Ушинский

        Петух да собака

        Жил старичок со старушкой, и жили они в большой бедности. Всех животов у них только и было, что петух и собака, да и тех они плохо кормили. Вот собака и говорит петуху:
        - Давай, брат Петька, уйдем в лес: здесь нам житье плохое.
        - Уйдем,  - говорит петух,  - хуже не будет.
        Вот и пошли они куда глаза глядят. Пробродили целый день; стало смеркаться - пора на ночлег приставать. Сошли они с дороги в лес и выбрали большое дуплистое дерево. Петух взлетел на сук, собака залезла в дупло и - заснули.
        Утром, только что заря стала заниматься, петух и закричал: «Ку-ку-ре-ку!» Услыхала петуха лиса; захотелось ей петушьим мясом полакомиться. Вот она подошла к дереву и стала петуха расхваливать:
        - Вот петух так петух! Такой птицы я никогда не видывала: и перышки-то какие красивые, и гребень-то какой красный, и голос-то какой звонкий! Слети ко мне, красавчик.
        - А за каким делом?  - спрашивает петух.
        - Пойдем ко мне в гости: у меня сегодня новоселье, и про тебя много горошку припасено.
        - Хорошо,  - говорит петух,  - только мне одному идти никак нельзя: со мной товарищ.
        «Вот какое счастье привалило!  - подумала лиса.  - Вместо одного петуха будет два».
        - Где же твой товарищ?  - спрашивает она.  - Я и его в гости позову.
        - Там, в дупле ночует,  - отвечает петух.
        Лиса кинулась в дупло, а собака ее за морду - цап!.. Поймала и разорвала лису.

        Храбрая собака

        Собака, что лаешь?
        - Волков пугаю.
        - Собака, что хвост поджала?
        - Волков боюсь.

        Саша Чёрный
        Дневник Фокса Микки

        О Зине, о еде, о корове и т. п

        Моя хозяйка Зина больше похожа на фокса, чем на девочку: визжит, прыгает, ловит руками мяч (ртом она не умеет) и грызет сахар, совсем как собачонка. Все думаю - нет ли у нее хвостика? Ходит она всегда в своих девочкиных попонках; а в ванную комнату меня не пускает,  - уж я бы подсмотрел.
        Вчера она расхвасталась: видишь, Микки, сколько у меня тетрадок. Арифметика - диктовка - сочинения… А вот ты, цуцик несчастный, ни говорить, ни читать, ни писать не умеешь.
        Гав! Я умею думать - и это самое главное. Что лучше: думающий фокс или говорящий попугай? Ага!
        Читать я немножко умею: детские книжки с самыми крупными буквами.
        Писать… Смейтесь, смейтесь (терпеть не могу, когда люди смеются!)  - писать я тоже научился.
        Правда, пальцы на лапах у меня не загибаются, я ведь не человек и не обезьяна. Но я беру карандаш в рот, наступаю лапой на тетрадку, чтобы она не ерзала,  - и пишу.
        Сначала буквы были похожи на раздавленных дождевых червяков. Но фоксы гораздо прилежнее девочек. Теперь я пишу не хуже Зины. Вот только не умею точить карандашей. Когда мой иступится, я бегу тихонько в кабинет и тащу со стола отточенные людьми огрызочки.

* * *

        Ставлю три звездочки. Я видал в детских книжках: когда человек делает прыжок к новой мысли,  - он ставит три звездочки…
        Что важнее всего в жизни? Еда. Нечего притворяться! У нас полон дом людей. Они разговаривают, читают, плачут, смеются, а потом садятся есть. Едят утром, едят в полдень, едят вечером. А Зина ест даже ночью: прячет под подушку бисквиты и шоколадки и потихоньку чавкает.
        Как много они едят! Как долго они едят! Как часто они едят. И говорят еще, что я обжора…
        Сунут косточку от телячьей котлетки (котлетку сами съедят!), нальют полблюдца молока,  - и все.
        Разве я пристаю, разве я прошу еще, как Зина и другие дети? Разве я ем сладкое - клейстер, который называется киселем, или жидкую гадость из чернослива и изюма, или холодный ужас, который они называют мороженым? Я деликатнее всех собак, потому что я породистый фокс. Погрызу косточку, съем, осторожно взяв из рук Зины, бисквит, и все.
        Но они… Зачем эти супы? Разве не вкуснее чистая вода?
        Зачем эти горошки, морковки, сельдерейки и прочие гадости, которыми они портят жаркое?
        Зачем вообще варить и жарить?
        Я недавно попробовал кусочек сырого мяса (упал на кухне на пол,  - я имел полное право его съесть!)… Уверяю вас, оно было гораздо вкусней всех этих шипящих на сковородке котлет…
        И как было бы хорошо, если бы не варили и не жарили! Не было бы кухарок,  - они совсем не умеют обращаться с порядочными собаками. Ели бы все на полу, без посуды,  - мне было бы веселей. А то всегда сидишь под столом, среди чужих ног. Толкаются, наступают на лапы. Подумаешь, как весело!..
        Или еще лучше: ели бы на траве перед домом. Каждому по сырой котлетке. А после обеда все бы барахтались и визжали, как Зина со мной… Гав-гав!
        Меня называют обжорой (выпил глоток молока из кошкиного блюдца, подумаешь)…
        А сами… После супа, после жаркого, после компота, после сыра - они еще пьют разноцветные штуки: красную - вино, желтую - пиво, черную - кофе… Зачем? Я зеваю под столом до слез, привык около людей околачиваться, а они все сидят, сидят, сидят… Гав! И все говорят, говорят, говорят, точно у каждого граммофон в животе завели.

* * *

        Три звездочки.
        Новая мысль. Наша корова - дура. Почему она дает столько молока? У нее один сын - теленок, а она кормит весь дом. И чтоб давать столько молока, она весь день ест, ест свою траву, даже смотреть жалко. Я бы не выдержал. Почему лошадь не дает столько молока? Почему кошка кормит своих котят и больше ни о ком не заботится?
        Разве говорящему попугаю придет в голову такая мысль?
        И еще. Почему куры несут столько яиц? Это ужасно. Никогда они не веселятся, ходят, как сонные мухи, летать совсем разучились, не поют, как другие птицы… Это все из-за этих несчастных яиц.
        Я яиц не терплю. Зина - тоже. Если бы я мог объясниться с курами, я бы им отсоветовал нести столько яиц.
        Хорошо все-таки быть фоксом: не ем супа, не играю на этой проклятой музыке, по которой Зина бегает пальцами, не даю молока и «тому подобное», как говорит Зинин папа.
        Трах! Карандаш надломился. Надо писать осторожнее,  - кабинет на замке, а там все карандаши.
        В следующий раз сочиню собачьи стихи - очень это меня интересует.
        Фокс Микки,
        первая собака, умеющая писать.

        Стихи, котята и блохи

        Взрослые всегда читают про себя. Скучные люди эти взрослые, вроде старых собак. А Зина читает вслух, нараспев и все время вертится, хлопает себя по коленке и показывает мне язык. Конечно, так веселей. Я лежу на коврике, слушаю и ловлю блох. Очень это во время чтения приятно.
        И вот я заметил, что есть такие штучки, которые Зина совсем по-особому читает: точно котлетки рубит. Сделает передышку, языком прищелкнет и опять затарахтит. А на конце каждой строчки - ухо у меня тонкое - похожие друг на друга кусочки звучат: «дети - отца, сети - мертвеца»… Вот это и есть стихи.
        Вчера весь день пролежал под диваном, даже похудел. Все хотел одну такую штучку сочинить. Придумал - и ужасно горжусь.
        По веранде ветер дикий
        Гонит листья все быстрей.
        Я веселый фоксик Микки,
        Самый умный из зверей!

        Замечательно! Сочинил и так волновался, что даже не мог обедать. Подумайте! Это первые в мире собачьи стихи, а ведь я не учился ни в гимназии, ни в «цехе поэтов»… Разве наша кухарка сочинит такие стихи? А ведь ей сорок три года, а мне только два. Гав! Эта кубышка Зина и не подозревает, кто у нее живет в доме… Запеленала меня в салфетку, уткнула в колени и делает мне замшевой притиралкой маникюр. Молчу и вздыхаю. Разве девочка что-нибудь путное придумает?
        И вот, лежа, пробовал прочесть про себя свои стихи наоборот. Тяв! Может быть, так еще звончей будет?..
        Дикий ветер веранде по
        Быстрей все листья гонит…
        Микки фоксик веселый я,
        Зверей из умный самый…

        Ай-яй-яй! Что же это такое?
        Котята! Скажите пожалуйста!.. Их мать хитрая тварь, исчезает в парке на весь день: шмыг - и нету, как комар в елке. А я должен играть с ее детьми… Один лижет меня в нос. Я тоже его лизнул, хотя зубы у меня почему-то вдруг щелкнули… Другой сосет мое ухо. Мамка я ему, что ли? Третий лезет ко мне на спину и так царапается, словно меня теркой скребут. Р-р-р-р! Тише, Микки, тише… Зина хохочет и захлебывается: ты, говорит, их двоюродный папа.
        Я не сержусь! Надо же им кого-нибудь лизать, сосать и царапать… Но зачем же эта девчонка смеется?
        Ах, как странно, как странно! Сегодня бессовестная кошка вернулась, наконец, к своим детям. И, знаете, когда они бросили меня и полезли все под свою маму, я посмотрел из-под скатерти, задрожал всей шкурой от зависти и нервно всхлипнул. Непременно напишу об этом стишок.
        Ушел в аллею. Не хочу больше играть с котятами! Они не оценили моего сердца. Не хочу больше играть с Зиной! Она вымазала мне нос губной помадой…
        Сделаюсь диким фоксом, буду жить на каштане и ловить голубей. У-у-у!

* * *

        Видел на граммофонной пластинке нацарапанную картинку: фокс сидит перед трубой, склонил голову набок, свесил ухо и слушает. Че-пу-ха! Ни один порядочный фокс не будет слушать эту хрипящую, сумасшедшую машину. Если бы я был Зинин папа, уж я бы лучше держал в гостиной корову. Она ведь тоже мычит и ревет, да и доить ее удобней дома, чем бегать к ней в сарай. Странные люди…
        С Зиной помирился: она катала по паркету игрушечный кегельный шар, а я его со всех ног ловил… Ах, как я люблю все круглое, все, что катится, все, что можно ловить!..
        Но девочка… всегда останется девочкой. Села на пол и зевает: «Как тебе, Микки, не надоест сто раз делать одно и то же?»
        Да? У нее есть кукла и книжки, и подруги, папа ее курит, играет в какие-то дурацкие карты и читает газеты, мама ее все время одевается и раздевается… А у меня только мой шар,  - и меня еще попрекают!
        Ненавижу блох. Не-на-ви-жу. Могли бы, кажется, кусать кухарку (Зину мне жалко), так нет: целый день грызут меня, точно я сахарный… Даже с котят все на меня перескочили. Ладно! Пойду в переднюю, лягу на шершавый коврик спиной книзу и так их разотру, что они в обморок попадают. Гав-гав-гав!
        Затопили камин. Смотрю на огонь. А что такое огонь - никому не известно.
        Фокс Микки, собака-поэт,
        умнее которой в мире нет…

        Разные вопросы, мой сон и мои собачьи мысли

        Вопросом называется такая строчка, в конце которой стоит рыболовный крючок: вопросительный знак.
        Меня мучают пять вопросов.
        Почему Зинин папа сказал, что у него «глаза на лоб полезли»? Никуда они не полезли, я сам видел. Зачем же он говорит глупости? Я прокрался к шкафу, сел перед зеркалом и изо всех сил закатил кверху глаза. Чушь! Лоб вверху, и глаза на своем месте.
        Живут ли на луне фоксы, что они едят и воют ли на землю, как я иногда на луну? И куда они деваются, когда лунная тарелка вдруг исчезает на много дней неизвестно куда?.. Микки, Микки, ты когда-нибудь сойдешь с ума!
        Зачем рыбы лезут в пустую сетку, которая называется вершей? Раз не умеешь жить над водой, так и сиди себе тихо в пруде. Очень мне их жалко! Утром плавали и пускали пузыри, а вечером перевариваются в темном и тесном человеческом желудке. Да еще гнусная кошка все кишочки по саду растаскала…
        Почему Зинина бонна все была брюнеткой, а сегодня у нее волосы, как соломенный сноп? Зина хихикнула, а я испугался и подумал: хорошо, Микки, что ты собака… Женили бы тебя на такой попугайке,  - во вторник она черная, в среду - оранжевая, а в четверг - голубая с зелеными полосками… Фу! Даже температура поднялась.
        Почему, когда я себя веду дурно, на меня надевают намордник, а садовник два раза в неделю напивается, буянит, как бешеный бык,  - и хоть бы что?! Зинин дядя говорит, что садовник был контужен и поэтому надо к нему относиться снисходительно. Непременно узнаю, что такое «контужен», и тоже контужусь. Пусть ко мне относятся снисходительно.
        Пойду догрызу косточку (я спрятал ее… где?.. а вот не скажу!). Потом опять попишу.

* * *

        Ах, что я видел во сне! Будто я директор собачьей гимназии. Собаки сидят по классам и учат «историю знаменитых собак», «правила хорошего собачьего поведения», «как надо есть мозговую кость» и прочие, подходящие для них штуки.
        Я вошел в младший класс и сказал: «Здравствуйте, цуцики!»  - «Тяв, тяв, тяв, господин директор!»  - «Довольны вы ими, мистер Мопс?» Мистер Мопс, учитель мелодекламации, сделал реверанс и буркнул: «Пожаловаться не могу. Стараются».  - «Ну, ладно. Приказываю моим именем распустить их на полчаса».
        Боже мой, что тут поднялось! Малыши бросились на меня всей ватагой. Повалили на пол… Один вылил на меня чернильницу, другой уколол меня пером в кончик хвоста, ай! Третий стал тянуть мое ухо вбок, точно я резиновый… Я завизжал, как паровоз,  - и проснулся. Луна. На полу сидит таракан и подъедает брошенный Зиной бисквит. За окном хлопает ставня. Уй-юй-юй!..
        Зинина комната на запоре. Я прокрался в закоулок за кухней и свернулся на коврике у кухаркиной кровати. Конечно, я ее не люблю, конечно, она храпит так, что банки дребезжат на полке, конечно, она высунула из-под одеяла свою толстую ногу и шевелит во сне пальцами… Но что же делать?
        Окно побелело, а я все лежал и думал: что означает мой сон? У кухарки есть затрепанная книга - «Сонник». Она часто перелистывает ее пухлыми пальцами и все вычитывает по складам про какого-то жениха. Подумаешь, кто на такой сковородке женится?..
        Но что мне «Сонник»? Собачьих снов в нем все равно нету… А может быть, сон был мне в руку? То есть в лапу.

* * *

        Мысли:
        Вода замерзает зимой, а я каждое утро. Самое гнусное человеческое изобретение - ошейники, обтянутые собачьей кожей. Зачем наш сосед пашет землю и сеет хлеб, когда рядом с его усадьбой есть булочная? Когда щенок устроит совсем-совсем маленькую лужицу на полу,  - его тычут в нее носом; когда же то же самое сделает Зинин младший братишка, пеленку вешают на веревочку, а его целуют в пятку… Тыкать, так всех! Дрался с ежом, но он нечестный: спрятал голову, и со всех сторон у него колючий зад. Р-р-р! Это что ж за драка?.. Ел колбасу и проглотил нечаянно колбасную веревочку. Неужели у меня будет аппендицит?!.
        Зина пахнет миндальным молоком, мама ее - теплой булкой, папа - старым портфелем, а кухарка… многоточие…
        Больше мыслей нету. Взы! Почему никто не догадается дать мне кусочек сахару?
        Фокс Микки,
        которому по настоящему следовало бы быть профессором.

        Осенний кавардак

        Осень. Хлюпает дождик. Как ему не надоест целый день хлюпать? Желтые листья все падают, и скоро деревья будут совсем лысые. А потом пойдут туманы,  - большая собака заберется в будку и будет храпеть с утра до вечера. Я иногда хожу к ней в гости. Но она глупая и необразованная: когда я с ней играю и осторожно цапаю ее за хвост, она бьет меня лапой по голове и хватает зубами поперек живота. Деревенщина!
        Туманы - туманы - туманы. Грязь - грязь - грязь. И вдруг потянет теплом. Налетят со всех сторон сумасшедшие птицы. Небо станет как вымытая Зинина голубая юбка, и на черных палках покажутся зеленые комочки. Потом они лопнут, развернутся, зацветут… Ох, хорошо! Это называется - весна.
        Деревья, вот даже старые, молодеют каждую весну. А люди и взрослые собаки - никогда. Отчего? Вот Зинин дядя совсем лысый, вся шерсть с головы облезла, точь-в-точь - бильярдный шар. А вдруг бы у него весной на черепе зеленая травка выросла? И цветочки?
        Или чтоб у каждой собаки в апреле на кончике хвоста бутон распускался?..
        Все бы я на свете переделал. Но что же может маленький фокс?
        А в доме - кавардак. Снимают ковры, пересыпают каким-то на-фта-ли-ном. Ух, как от него чихаешь! Я уж в комнаты и не хожу. Лежу на веранде и лапой тру нос. Ведь я же всегда хожу босиком, к лапам и пристает. Прямо несчастье!

* * *

        Зина собирает свои книжки и мяучит. Братец ее лежит в своей колясочке перед клумбой и визжит, как щенок. И только я, фокс Микки, кашляю, как человек, скромно и вежливо: у меня бронхит.
        Пусть, пусть собирается. Ни за что я в Париж не поеду. Спрячусь у коровы в соломе - не разыщут.
        Ну, что там в Париже, подумайте? Был один раз, возили к собачьему доктору. Улиц - миллион, а миллион - это больше, чем десять. Куда ни посмотришь: ноги, ноги и ноги. Автомобили, как пьяные носороги, летят, хрипят - и все на меня!.. Я уж Зининой юбки из зубов не выпускал. Цепочка тянет, намордник жмет. Как они могут жить в таком карусельном городе!..
        Ни за что! Чтоб я сидел у окна и смотрел на вывеску с дамской ногой? Чтоб меня консьержка называла «поросеночком»? Чтоб меня гоняли с кресел и с дивана?! Чтоб меня попрекали, что я развожу в доме блох?! Я ж их не фабрикую - они сами разводятся…
        И какие там гнусные собаки! Бульдоги с растопыренными лапами, вывороченной мордой и закушенными языками; полосатые доги, похожие на мясников; мопсы вроде жаб, зашитых в собачью шкуру; болоночки - волосатые насекомые с висячими ушами и мокрыми глазами… Фу! Гав-гав! Фу! Отчего это собаки такие разные, а кошки все на один фасон? И, знаете,  - это, впрочем, Зина сказала,  - они все похожи друг на друга: хозяева на своих собак и собаки на своих хозяев. А Микки и Зина? Что ж, и мы похожи: только бантики у нас разные,  - у нее зеленый, а у меня желтый.
        Ах, как из дверей дует! Пальто на диване, а укрыться не умею. Нет, что ни говори,  - руки иногда вещь полезная.

* * *

        Грузовик забрал вещи. В столовой - бумаги и сор. Зачем это люди переезжают с места на место? Дела, уроки, квартира… «Собачья жизнь!»  - говорит Зинин папа. Нет уж, собачья лучше, это позвольте мне знать.
        Меня оставляют. Подружусь с дворовой собакой, ничего не поделаешь. Зина говорит, чтоб я не плакал, обещает раз в неделю приезжать, если я буду себя хорошо вести. Буду! Очень я ее люблю: я ее сегодня лизнул в глаз, а она меня в нос. Чудесная девочка!
        Садовнику приказали меня кормить. Пусть попробует не кормить,  - я у него все бутылки перебью! Да и мясник меня любит: каждый раз, когда приезжает, что-нибудь даст. Котята выросли, быстро это у них делается… Совсем меня забыли и носятся по парку как оглашенные (что это такое - «оглашенные»?). Придется и с ними подружиться…
        Но самое обидное: кончается мой последний карандашный огрызок. А с письменного стола все убрали. Ах, зачем я не догадался взять про запас! Прощай, мой дневник… Я уж Зину так умолял, так умолял,  - за платье дергал, перед письменным столом служил, но она не понимает и все мне шоколадки в рот сует. Вот горе! Без рук тяжело, а без языка - из лап вон плохо!..
        Моя золотая-серебряная-бриллиантовая тетрадка. Суну тебя под шкаф, лежи там до будущей весны…
        Ай-ай! Гав! Зина заметила, что я пишу… Идет ко мне! Отнима…

        Я один

        В доме никого нет. Во все щели дует собачий ветер (почему собачий?). Вообще ветер дурак: дует в голом парке, а там и сорвать нечего. На дворе еще кое-как с ним справляюсь: стану спиной к ветру, голову вниз, ноги расставлю - и «наплевать», как говорит садовник.
        А в комнате никуда от этого бандита не спрячешься. Врывается из-под двери, сквозь оконные щелочки, сквозь каминную дыру, и так пищит, и так скулит, и так подвывает, точно его мама была собакой. Ни морды, ни глотки, ни живота, ни зада у него нет. Чем он дует - понять не могу…
        Забираюсь под диванную подушку, закрываю глаза и стараюсь не слушать.
        Отдал бы полную чашку с овсянкой (ужасная гадость!), если бы мне кто-нибудь объяснил, зачем осень, зачем зима? В аллее такая непроходимая грязь, какую я видал только под носорогом в зоологическом саду. Мокро. Голые ветки хлопают друг о друга и чихают. Ворона, облезшее чучело, дразнится: «Кра, почему тебя не взяли в город?»
        Потому, что сам не захотел! А теперь жалко, но держусь молодцом. Вчера только поплакал у камина, очень уж гадко в темноте и сырости. Свечку нашел, а зажечь не умею. У-у-у!
        К садовнику не хожу. Он сердится: почему у меня лапы всегда в грязи? В сабо мне ходить, что ли?
        Ах, ах… Одна только радость,  - разыскал в шкафу позабытую сигарную коробку с карандашами, стянул в буфетной приходно-расходную книжку и вот опять веду свой дневник.
        Если бы я был человеком, непременно издавал бы журнал для собак!

* * *

        Скребутся мыши. Хотя фоксам это не полагается, но я очень люблю мышей. Чем они виноваты, что они такие маленькие и всегда хотят есть?
        Вчера один мышонок вылез и стал катать по полу прошлогодний орех. Я ведь тоже люблю катать все круглое. Очень хотел поиграть с ним, но удержался: лежи, дурак, смирно! Ты ведь большой, как слон: напугаешь малыша, и он больше не придет. Разве я не умница?
        Сегодня другой до того осмелел, что взобрался на диван и понюхал мою лапу. Я прикусил язык и вздрогнул. Тяф! Как я его люблю!
        Вот только как их отличать одного от другого?..
        Если кошка посмеет их тронуть, я ее загоню на самую высокую елку и целый день сторожить буду… Гав! Дрянь! Ненавижу!..
        Почему елки всю зиму зеленые? Думаю, потому, что у них иголочки. Ветру листья оборвать не штука, а иголочки - попробуй! Они тоненькие - ветер сквозь них и проходит, как сквозь решето…

* * *

        До чего я исхудал, если бы вы знали. Зинина тетя была бы очень довольна, если бы была теперь похожа на меня. Она ведь все похудеть хочет. А сама целый день все лопает и затягивается.
        Проклятый садовник и консьерж сговорились: съедают всю провизию сами, а мне готовят только эту ужасную овсянку. Дворовому псу дают большие кости и суп с черствым хлебом. Он со мной делится, но где ж мне разгрызть такую кость, когда она тверже утюга? А суп… Таким супом в бистро тарелки моют!
        Даже молока жалеют, жадины! Молоко ведь дает корова, а не они. Уж я бы ее сам подоил: мы с ней дружны, и она мне всегда в глаза дышит, когда я прибегаю в сарай. Но как я ее буду доить моими несчастными лапами?..
        Придумал штуку. Стыдно очень, но что же делать,  - есть надо. Когда дождь утихнет, бегаю иногда в соседнее местечко к знакомому бистровщику. У него по вечерам под граммофон танцы. Пляшут фокстрот. Должно быть, собачий танец.
        Я на задние лапки встану, живот подтяну, верчусь и головой киваю.
        Все пары и танцевать бросят… В кружок соберутся и хохочут так, что граммофона не слышно.
        И уж такую порцию мяса мне закажут, что я еле домой добираюсь. Да еще телячью косточку в зубах принесу на завтрак…
        Вот до чего ради голода унижаться приходится!
        Жаль только, что нет другой маленькой собачки. Мы бы с ней танцевали вдвоем и всегда были сыты.

* * *

        Надо записать все свои огорчения, а то потом забуду.
        Петух ни с того ни с сего клюнул меня в нос. Я только подошел поздороваться… Зачем же драться, нахал горластый?! Плакал, плакал, сунул нос в корытце с дождевой водой и до вечера не мог успокоиться…
        Зина меня забыла!
        В мою чашку с овсянкой забрался черный таракан, задохся и утонул. Какая мерзость! Птицы, кроме петухов, туда-сюда; кошки - гадость, но все-таки звери. Но кому нужны черные тараканы?!
        На шоссе чуть не попал под автомобиль. Почему он не гудел на повороте?! Почему обрызгал меня грязью?! Кто меня отмоет? Ненавижу автомобили! И не по-ни-ма-ю…
        Зина меня забыла!
        Спугнул в огороде дикого кролика и налетел на колючую проволоку. Уй-ю-юй, как больно! Зина говорила, что, если порежешься ржавым железом, надо сейчас же смазаться йодом. Где я возьму йод? И йод ведь щиплет - я знаю…
        Мыши проели в моем дневнике дырку. Никогда больше не буду любить мышей!
        Зина меня забыла…
        Сегодня нашел в бильярдной кусочек старого шоколада и съел. Это, правда, не огорчение, а радость. Но радостей так мало, что не могу же я для них отдельную страницу отводить.
        Одинокий, несчастный,
        холодный и голодный
        фокс Микки.

        Переезд в Париж

        Вы любите чердаки? Я - очень. Люди складывают на чердаках самые интересные вещи, а по комнатам расставляют скучные столы и дурацкие комоды.
        «Когда сердце мое разрывается от тоски»,  - как говорит Зинина тетя,  - я прибегаю из голого парка, вытираю о диван лапы и бегу на чердак.
        Над стеклом в потолке пролетают воробьи: они вроде мышей, только с крылышками. «Чик-чивик!»  - «Доброе утро, силь ву пле!»
        Потом здороваюсь со старой Зининой куклой. У нее чахотка, и она лежит в пыльной дырявой ванне, задрав кверху пятки. Я ее перевернул, чтобы все было прилично… Поговорил с ней о Зине.
        Да, конечно, сердце девочки - одуванчик. Забыла куклу, забыла Микки. А потом у нее появится дочка, и все начнется сначала… новая дочка, новая кукла, новая собачка. Апчхи! Как здесь пыльно!
        Обнюхал разбитую люстру, лизнул резиновую собачку - у нее, бедной, в животе дыра… разорвал в клочки собачью плетку…
        «И скучно, и грустно, и некому лапу пожать!»
        Если бы я был сильнее, я бы отодвинул старую ванну и устроил себе на чердаке комнату. Под раненый диван подставил бы попугайскую клетку: это моя спальная. На китайском бильярде устроил бы себе письменный стол. Он покатый - очень удобно писать!
        Уборную устрою на крыше. Это и «гигиенично» и приятно. Буду лазить, как матрос, по лестничке в слуховое окошко…
        А намордник свой заброшу в дымовую трубу!! Апчхи!.. Чихнул - значит, так и будет.
        Ай! На шоссе экипаж… Чей? Чей? Чей? И-и-и! Зина приеха…

* * *

        Третью неделю живу в Париже, 16, рю д’Ассомпсион, телефон Отей 12 -37. Третий этаж направо. Кордон, силь ву пле!
        Вы бы меня и не узнали: лежу у камина на подушечке, как фарфоровая кошка. Пахнет от меня сиреневым мылом, сбоку зеленый галстук. На ошейнике серебряная визитная карточка с адресом… Если бы я умел говорить, украл бы франк и купил себе манжетки.
        Зина в школе… На соседнем балконе сидит преотвратительная собачонка. В ушах пакля, в глазах пакля, на губах пакля. Вообще какая-то слезливая муфта, мусорная тряпка, собачья слепая кишка, пискливая дрянь! И знаете, как ее зовут? Джио-ко-нда… Морда ты, морда тухлая!
        Когда никого нет на балконе, я ее дразню. Ух, как приятно! Становлюсь к ней задом и начинаю дергать задней ногой: пять минут дергаю.
        Ах, какую она истерику закатывает! Как кот под автомобилем…
        - Яй-яй-яй-и! Уй-уй-у-й-о! Ай-ай-ай-э!..
        Катышком прибегает ее хозяйка, такая же коротенькая, лохматенькая, пузатенькая, живот на ходу застегивает, и, боже мой, чего она не наговорит:
        - Деточка моя, пупупусечка! Кто тебя оби-би-би-дел? Бедные мои глазочки! Чудные мои лапочки! Золотой, дорогой хвостичек!..
        А я в комнату со своего балкона спрячусь, точно меня и на свете нет, по ковру катаюсь и лапами себя по носу бью. Это я так смеюсь.
        Внизу, вверху, справа и слева играют на пианино. Я бы им всем на лапы намордники надел! Зина в школе. И зачем девочке так много учиться? Все равно вырастет, острижет волосы и будет на кушетке по целым дням валяться. Уж я эту породу знаю.
        Вчера из усадьбы приезжал садовник. Привез яблоки и яйца. Лучшие отобрал для кухарки (знаем, знаем!), а худшие - для Зининых родителей. Поймите людей: носят очки, носят пенсне, а ничего у себя под носом не видят…
        Прокрался в переднюю, встал на стул и положил ему в карман пальто рыбьих кишок… Пусть знает!

* * *

        Был с Зиной в синема. Очень взволнован. Как это, как это может быть, чтобы люди, автомобили, дети и полицейские бегали по полотну?! И почему все серые, черные и белые? Куда же девались краски? И почему все шевелят губами, а слов не слышно?.. Я видел на чердаке в коробочке засушенных бабочек, но, во-первых, они не двигались, а во-вторых, они были разноцветные…
        Вот, Микки, ты и дурак, а еще думал, что ты все понимаешь!
        Представление было очень глупое: он влюбился в нее и поехал на автомобиле в банк. Она тоже влюбилась в него, но вышла замуж за его друга. И поехала на автомобиле к морю с третьим. Потом был пожар и землетрясение в ванной комнате. И качка на пароходе. И негр пробрался к ним в каюту. А потом все помирились…
        Нет, собачья любовь умнее и выше!
        Непременно надо изобрести синема для собак. Это же бессовестно - все для людей: и газеты, и скачки, и карты. И ничего для собак.
        Пусть водят нас хоть раз в неделю, а мы, сложив лапки, будем культурно наслаждаться.
        «Чужая кость»… «Похороны одинокого мопса»… «Пудель Боб надул мясника» (для щенков обоего пола)… «Сны старого дога»… «Сенбернар спасает замерзшую девочку» (для пожилых болонок)… «Полицейская собака Фукс посрамляет Пинкертона» (для детей и для собак).
        Ах, сколько тем, Микки!.. Ты бы писал собачьи сценарии и ни в ком не нуждался…
        Новый стишок:
        На каштанах надулись почки,  —
        Значит, скоро весна.
        У Зининой мамы болят почки,  —
        Поэтому она грустна…

        Главный собачий фильм-директор
        фокс Микки.

        На пляже

        Ах, как переменилась моя жизнь! Зина влетела в комнату, хлопс - сделала колесом реверанс, ручки - птичками, глазки вниз и ляпнула:
        - Микки! Мой обожаемый принц… мы едем к морю.
        Я сейчас же полетел вниз, к консьержкиной болонке. Она родилась у моря и очень симпатично ко мне относится.
        - Кики, муфточка… меня везут к морю. Что это такое?
        - О! Это много-много воды. В десять раз больше, чем в люксембургском фонтане. И везде сквозняк. Моей хозяйке было хорошо, она могла затыкать уши ватой… Море то рычит, то шипит, то молчит. Никакого порядка! За столом очень много рыбы. Дети копаются в песке и наступают собакам на лапы. Но ты фокс: тебе будут бросать в воду палки, и ты их будешь вытаскивать…
        - Чудесно!
        - А когда ты устанешь, всегда возле моря на горке есть лес. Будешь разрывать кротовые норки и кататься по вереску.
        - Это что за штука?
        - Травка такая курчавенькая. Вроде бороды. Лиловенькие цветочки, и пахнет скипидарчиком.
        - Ну, спасибо! Дай лапку. Что тебе привезти с моря?
        - Утащи у какой-нибудь девчонки тепленький шарфик. Мой уже износился.
        - Кики, я честный! Я не могу. Но сегодня у нас гости, я стащу для тебя шоколадного зайца.
        - Мерси. Прощай, Миккочка…
        Она ушла в угол и вытерла глаза о портьеру. Кажется, она в меня влюблена.

* * *

        «В десять раз больше люксембургского фонтана»… У этих болонок нет никакого глазомера. В двадцать раз больше! До самого неба вода, и больше ничего. И соленая, как селедка… Почему соленая? Дождик ведь пресный и ручеек в лесу, который все время подливает в море воду, тоже пресный. А?
        Люди ходят голые, в полосатых и черных попонках. В дырки снизу вставляют ноги. Пуговицы на плече. Вообще - глупо. Я, слава богу, купаюсь без костюма. Ах, что мы с Зиной выделываем в воде! Я лаю на прибой, а она бросает в меня мячик… Но он большой и скользкий, а рот у меня маленький. И никак его, черта, не прокусишь! Гав!
        Подружился со всеми детьми. Есть такие маленькие, что даже не могут сказать «Микки» и зовут меня: «Ми!» Сидят голенькие на песке и пускают пузыри. А один все старается себе ногу в рот засунуть. Зачем?..
        Я бегаю, вытаскиваю из воды детские кораблики, прыгаю через их песочные постройки, гоняюсь вперегонки с пуделем Джеком, и весь берег меня знает. Какой чудный фокс! Чей это фокс? Зинин? Замечательный фокс!..

        Вчера подсмотрел. У детей никаких хвостиков нет. Напрасно я сомневался…

* * *

        Теперь про взрослых. Мужчины ходят в белых костюмчиках. Полдня курят. Полдня читают газеты. Полдня купаются. Полдня снимаются. Плавают хорошо, но очень далеко заплывают. Я слежу с купальной лестницы и все волнуюсь: а вдруг утонет… Что я тогда должен делать?
        Очень хорошо прыгают в воду с мостика. Руки по швам, голову вперед - и бум! Перевернется в воздухе рыбкой, руки вниз и прямо в воду… Пена… Никого нет… И выплывет совсем в другом месте.
        Я тоже взобрался на мостик и страшно-страшно хотел прыгнуть. Но так высоко! И так глубоко! Задрожал и тихонько спустился вниз. Вот тебе и Микки…
        Дамы все переодеваются и переодеваются. Потом раздеваются, потом опять переодеваются. Купаться не очень любят. Попробует большим пальцем правой ноги воду, присядет, побрызгает на себя водой и лежит на берегу, как индюшка в гастрономической витрине.
        Конечно, есть и такие, которые плавают. Но они больше похожи на мальчиков. Вообще я ничего не понимаю.
        Сниматься они тоже любят. Я сам видал. Одни лежали на песке. Над ними стояли на коленках другие. А еще над ними третьи стояли в лодке. Называется: группа… Внизу фотограф воткнул в песок табличку с названием нашего курорта. И вот нижняя дама, которую табличка немножко заслонила, передвинула ее тихонько к другой даме, чтобы ее заслонить, а себя открыть… А та передвинула назад. А первая - опять к ней. Ух, какие у них были злющие глаза!
        Стишок:
        Когда дамы снимаются
        И заслоняются,
        Они готовы одна другой
        Дать в глаз ногой!..

        Да! Что я узнал!.. Море иногда сходит с ума и уходит. Курорт ему надоедает или что, я не знаю. И на песке всякие ракушки, и креветки, и слизняки… Зина говорит, что это все морские глисты. А потом море соскучится и приходит назад. Называется «прилив - отлив».
        Здешнее море люди почему-то называют океаном.
        Я, было, как-то погнался за морем, когда оно уходило, но Зина привязала меня чулком к скамейке. Нелюбознательная девочка!
        Вчера познакомился в соседнем русском пансионе с кухаркой Дарьей Галактионовной. Руки у нее толстые, как итальянская колбаса, но, в общем, она миленькая. Называет меня «Микитой» и все ворчит, что я с пляжа в кухню ей песок на лапах таскаю.
        Песок вымести можно! Экая важность…

* * *

        Еда так себе. Хотя я не интересуюсь: дети меня кормят шоколадом, котлетками и чем только хотите. Зина все просит, чтобы я так много не ел, а то у меня сделается ожирение сердца и меня придется везти в Мариенбад. А что, если бы был курорт для фоксов? Фоксенбад! Вот бы там открыть собачий кинематограф… Собачьи скачки, собачью рулетку, собачью санаторию для подагрических бульдогов… Умираю от злости! Почему, почему, почему для нас ничего не делают?
        Кошек здесь нет. Ни одной кошки. Ни полкошки. Ни четверть кошки… Неужели они все пошли на котлетки? Бр-р! Нет, нет, я бегал на кухню, смотрел: куры, телячье мясо, баранина… А то бы я из курорта куда глаза глядят убежал!
        Зина вчера мне устроила лунное затмение. Луна была такая круглая, огромная, бледная… Совсем как живот у нашего хозяина пансиона. Я задумался, загрустил и чуть-чуть-чуть подвыл. Только две-три нотки… А Зина взяла и надела мне на голову купальные штаны.
        - Ты,  - говорит,  - не имеешь права после десяти часов выть!..
        Но, во-первых, у меня нет часов, и даже кармана для них нет… А во-вторых… настроение от часов не зависит.
        Хотел послать Кики открытку с приветом… Но консьержка ревнивая - не передаст.
        Чудный и замечательный
        фокс Микки.

        В зоологическом саду

        У Зининого папы всегда «дела». У людей так уж заведено: за все нужно платить. За виллу, за зонтик, за мясо, за булки, за ошейник… и даже, говорят, скоро на фоксов двойной налог будет.
        А чтоб платить - нужны деньги. Деньги бывают круглые, металлические, с дырочками - это «су». Круглые без дырочек - это франки. И потом разные - бумажные. Бумажные почему-то дороже и начинаются с пяти франков. Деньги эти как-то «падают», «поднимаются»  - совершенно глупая история, но я не человек, и меня это не касается.
        Так вот, чтоб иметь деньги, надо делать «дела». Поняли? И Зинин папа поехал на неделю в Париж, взял с собою Зину, а Зина - меня.
        И пока ее папа «бегал» по делам (он почему-то по делам всегда бегает, никогда не ходит), Зина взяла меня на цепочку, села в такси (почему оно так скверно пахнет?) и поехала в зоологический сад.
        Сад! Совсем не сад, а просто тюрьма для несчастных животных. Подождите минуточку: у меня на спине сидит блоха… поймаю и расскажу все по порядку.

* * *

        Когда я был совсем куцым щенком, Зина мне про этот сад рассказывала: «Какой там носорог! И какая под ним грязь! А ты, Микки, не хочешь умываться… Стыдно!»
        И все неправда. Носорога нет. Или подох со скуки, или убежал в город и скрывается в метро, пока его не раздавят…
        Но зато видел верблюда. Он похож на нашу консьержку, только губа больше и со всех сторон шерсть. Мало ему горба на спине, так у него даже колени горбатые! Питается колючками и, кажется, уксусом. Я бы ему граммофонных иголок дал! Он, негодяй, когда Зина дала ему булочку, фыркнул, булку слопал и плюнул ей на бант! Был бы ты на свободе, я бы тебе показал…
        Белая медведица очень миленькая. Сидит в ре-де-шоссе в каменной ванне и вздыхает. Свиньи какие! Хотя бы ее на лед посадили или на мороженое, ведь ей жарко!
        Маленький мальчик бросил ей бисквит. Она вылезла, отряхнулась, вежливо приложила лапку ко лбу и съела. Будет она сыта, как же! И мальчик второй бисквит ей на мелкие кусочки накрошил: боялся, видно, чтобы она не подавилась. Воробьи все и склевали. Ну за что - за что ее держат в тюрьме? У Зины есть старый плюшевый Мишка. Непременно завтра притащу и брошу медведице: пусть будет ей вместо сына…

* * *

        Обезьян совсем, совсем не жалко! Они страшные морды, и я их вовсе не трогал. Подошел и только немножко отвернулся вбок: ужасно скверно они пахнут… Кислой резинкой, тухлой килькой и еще каким-то маринованным поросячьим навозом.
        Одна посмотрела на меня и говорит другой: «Смотри, какой собачий урод…»
        Я?! Гав, идиотка! Я… урод?! А ты-то что же?..
        Побегу в Зинин шкафик, понюхаю валерьяновую пробку. Как у меня колотится сердце!..
        Тигр - противный. Большая кошка, и больше ничего. Воображаю, если его пустить в молочную. Целую ванну сливок выпьет, не меньше. А потом съест молочницу и пойдет в Булонский лес отдыхать.
        Лев - славненький… Один совсем старичок. Под кожей складки, лысый и даже хвостом не дрыгает, Зина читала как-то, что лев очень любит, если к нему в клетку посадить собачку. Пять разорвет, а с шестой подружится. Я думаю, что лучше быть… седьмой - и гулять на свободе.
        Есть еще какие-то зубры. Мохнатый, рогатый, голова копной. Зачем такие водятся? Ни играть с ним, ни носить его на руках нельзя… Вообще на свете много лишнего.
        Дикобраз, например. Ну, куда он годится? Камин им чистить, что ли? Или кенгуру… На животе у нее портмоне, а в портмоне кенгуренок. А шкура у нее, кажется, застегивается на спине, как Зинин лифчик. Ерунда!
        Слава богу, что я фокс! Собак в клетки не сажают. Хотя бы некоторых следовало: бульдогов и разных других догов. Очень несимпатичные собаки! И почти дикие. У нас напротив живет бульдог Цезарь, так он непременно норовит перед нашей дверью сделать пакость. Надо будет ему отомстить. Как?.. Очень просто. У них ведь тоже есть дверь…
        Людей в клетках не видал. А уж нашего садовника не мешало бы посадить! С кухаркой вместе. Написать: «Собачьи враги». И давать им в день по кочану капусты и по две морковки - больше ни-ни. Почему они меня не кормили? Почему сами крали и яйца, и сливки, и коньяк, а меня за каждую несчастную косточку ногой шпыняли?
        Видел змей. Одна, большая и длинная, как пожарная кишка, посмотрела на меня и прошипела: «Этого, пожалуй, не проглотишь!» Скотина… Так тебе и позволили живых фоксов глотать!
        У слона два хвоста - спереди и сзади, и рога во рту… И пусть меня сто раз уверяют, что это «хобот» и «клыки», я говорю: хвост и рога! Зина решила, что если посмотреть на мышь в телескоп, то получится слон. А что такое телескоп, пес его знает!
        Да… Птицы, оказывается, бывают ростом с буфет. Страусы!.. И на хвосте у них такие же перья, как в альбоме у Зининой бабушки на шляпе. Перьев этих теперь больше не носят, молока страусы не дают, значит, надо их просто зажарить, начинить каштанами и съесть! Ты бы, Микки, хотел страусовую лапку погрызть? Что ж, я любопытный…
        Поздно. Надо идти спать. А в голове карусель: обезьяньи зады, верблюжьи горбы, слоновые перья и страусовые хоботы…
        Пойду еще понюхаю валерьяновую пробочку. Сердце так и стучит… как мотоциклет…
        Тошнит! Ик… Где кухаркина умывальная чашка?!
        Мокс Фикки.

        Как я заблудился

        Карандаш дрожит в моих зубах… Ах, что случилось! В кинематографе это называется «трагедия», а по-моему, еще хуже.
        Мы вернулись из Парижа на пляж, и я немножко одурел. Носился мимо всех кабинок, прыгал через отдыхающих дам, обнюхивал знакомых детей - душечки!  - и радостно лаял. К черту зоологический сад, да здравствует собачья свобода!
        И вот… допрыгался. Повернул к парку, нырнул в какой-то зеленый переулок, попал в чужой огород - растерзал старую туфлю, оттуда в поле, оттуда на шоссе - и все погибло! Я заблудился… Сел на камень, задрожал и потерял «присутствие духа». До сих пор я не знал, что такое это «присутствие»…
        Обнюхал шоссе: чужие подметки, пыль, резина и автомобильное масло… Где моя вилла? Домики вдруг стали все одинаковые, дети у калиток, словно мыши, сделались похожи друг на друга. Вылетел к морю: другое море! И небо не то, и берег пустой и шершавый… Старички и дети обдирали со скалы устриц, никто на меня и не взглянул. Ну, конечно, идиотские устрицы интереснее бездомного фокса!
        Песок летит в глаза. Тростник лопочет какой-то вздор. Ему, дураку, хорошо,  - прирос к месту, не заблудится… Слезы горохом покатились по морде. И ужаснее всего: я голый! Ошейник остался дома, а на ошейнике мой адрес. Любая девчонка (уж я бы устроил!) прочла бы его и отвела меня домой. Ух! Если бы не отлив, я бы, пожалуй, утопился… Примечание: и был бы большой дурак, потому что я все-таки отыскался.

* * *

        Перед желтым забором у палисадничка прислонился к телеграфному столбу и опустил голову. Я видел на картинке в такой позе заблудившуюся собачку, и поза эта мне очень понравилась.
        Что ж, я не ошибся. В калитке показалось розовое пятно. Вышла девочка (они всегда добрее мальчиков) и присела передо мной на дорожке.
        - Что с тобой, собачка?
        Я всхлипнул и поднял правую лапку. Понятно и без слов.
        - Заблудилась? Хочешь ко мне? Может быть, тебя еще и найдут… Мама у меня добрая, а с папой справимся.
        Что делать? Ночевать в лесу… Разве я дикий верблюд? В животе пусто. Я пошел за девочкой и благодарно лизнул ее в коленку. Если она когда-нибудь заблудится, непременно отведу ее домой…
        - Мама!  - запищала она.  - Мамочка! Я привела Фифи, она заблудилась. Можно ее пока оставить у нас?
        О! Почему Фифи?! Я Микки, Микки! Но я, у которого такие прекрасные мысли, не могу ведь и полслова сказать на их человеческом языке… Пусть. Кто сам себе яму копает, тот в нее и попадает…
        Мама надела пенсне (будто и без пенсне не видно, что я заблудился!) и улыбнулась:
        - Какая хорошенькая! Дай ей, дружок, молока с булкой. У нее очень порядочный вид… А там посмотрим.
        «У нее»… «У него», а не «у нее»! Я же ведь мальчик. Но ужасно хотелось есть, надо было покориться.
        Ел я не торопясь, будто одолжение им делал. Вы угощаете? Спасибо, я съем. Но, пожалуйста, не подумайте, что я какой-нибудь голодный бродячий пес.
        Потом пришел папа. Почему эти папы всюду суют свой нос, не знаю…
        - Что это за собака? Что у тебя, Лили, за манера тащить всех зверей к нам на виллу? Может быть, она чахоточная… Пойди, пойди прочь отсюда! Ну!
        Я? Чахоточная?
        Девочка расхныкалась. Я с достоинством сделал шаг к калитке. Но мама строго посмотрела на папу. Он был дрессированный: фукнул, пожал плечами и пошел на веранду читать свою газету. Съел?
        А я встал перед мамой на задние лапки, сделал три па и перепрыгнул через скамеечку. Гоп! Вперед, тур вокруг комнаты и назад…
        - Мамочка, какой он умница!
        Еще бы. Если бы я был человеком, давно бы уже профессором был.

* * *

        Новый папа делает вид, что меня не замечает. Я его - тоже… Во сне видел Зину и залаял от радости: она кормила меня с ложечки гогель-могелем и говорила: «Ты мое сокровище… если ты еще раз заблудишься, я никогда не выйду замуж».
        Лили проснулась - в окне белел рассвет - и свесила голову с кроватки.
        - Фифи! Ты чего?
        Ничего. Страдаю. Кошке все равно: сегодня Зина, завтра Лили. А я честная, привязчивая собака…
        Второй день без Зины. К новой девочке пришел в гости толстый мальчик - кузен. У собак, слава богу, кузенов нет… Садился на меня верхом, чуть не раздавил. Потом запряг меня в автомобиль, а я уперся! Собаку? В автомобиль?! Тыкал моими лапами в пианино. Я все снес и из вежливости даже не укусил его…
        Лилина мама меня оценила и, когда девочка опрокинула тарелку с супом, показала на меня:
        - Бери пример с Фифи! Видишь, как она осторожно ест…
        Опять Фифи! Когда что-нибудь не нравится, говорят: «фи!» Фи-фи, значит, когда совсем не нравится? Придумают же такое цыплячье имя… Я нашел под шкапом кубики с буквами и сложил: «Микки». Потянул девочку за юбку - читай! Кажется, ясно. А она ничего не поняла и кричит:
        - Мама! Фифи умеет показывать фокусы!
        - Хорошо. Дай ему шоколаду.
        Ах, когда же, когда же меня найдут? Побежал даже в мэрию. Быть может, Зина заявила туда, что я потерялся. Ничего подобного. На пороге лежала лохматая дворняжка и зарычала:
        - Р-рав! Ты куда, бродяга, суешься?
        Я?! Бродяга?! Мужик ты несчастный!..
        Счастье твое, что я так воспитан, что с дворнягами в драку не лезу…

* * *

        «Гора с плеч свалилась»… Куда она свалилась, не знаю, но, словом… я нашелся!
        Лили вышла со мной на пляж. И вдруг вдали лиловое с белым платьице, полосатый мяч и светлые кудряшки. Зина!!
        Как мы целовались, как мы визжали, как мы плакали!
        Лили тихонько подошла и спросила:
        - Это ваша Фифи?
        - Да! Только это не Фифи, а Микки…
        - Ах, Микки! Извините, я не знала. Позвольте вам ее передать. Она заблудилась, и я ее приютила.
        А у самой в глазах «трагедия».
        Но Зина ее утешила. Поблагодарила «очень-очень-очень» и обещала приходить со мной в гости. Они подружатся, уж я это по глазам заметил.
        Я, разумеется, послужил перед Лили и передние лапки накрест сложил: мерси! Очень-очень-очень…
        И пошел, сконфуженный, за Зиной, ни на шаг не отходя от ее милых смуглых ножек.
        Микки.

        В цирке

        У нашего вокзала появились длинные дома на колесах. Не то фургоны, не то вагоны. Красные, с зелеными ставенками, над крышей труба, из трубы дым. На откидной ступеньке одного дома сидел карлик с огромной головой и красными глазами и мрачно курил трубку. А в глубине двора тоже вагоны-дома, но с решетками, и пахло от них густо-прегусто зоологическим садом.
        На афишах чудеса… Три льва прыгают через укротительницу, а потом играют с ней в жмурки. Морж жонглирует горящей лампой и бильярдными шарами. Морж - такой неповоротливый дурак… кто бы подумал! Знаменитый пудель Флакс решает задачи на сложение и вычитание… Важность какая… Я и делить и умножать умею… Однако в знаменитости не лезу. Мисс Каравелла исполнит на неоседланном жеребце джигу - матросский танец. Негр Буль-Пуль… Стоп! Не надо забегать вперед, Микки, а то совсем запутаешься - что это за собачья привычка такая!

* * *

        Зинин папа взял нам ложу: мне и Зине. Ложа - это такая будка, вроде собачьей, но без крыши. Обита красным вонючим коленкором. Стулья складные и жесткие, потому что цирк походный.
        Оркестр ужасный! Я вообще музыки не выношу, особенно граммофона. Но когда один, скелет, плюет в флейту, а другой, толстяк, стоймя поставил огромную скрипку и ерзает по ней какой-то линейкой, а третий лупит палками по барабану, локтями о медные линейки и ногами в большой пузатый бубен, а четвертая, лиловая курица, разъезжает взад и вперед по пианино и подпрыгивает… О! «Слуга покорный», как говорит Зинин холостяк-дядя, когда ему предлагают жениться.
        Клоуны - просто раскрашенные идиоты. Я думаю, что они напрасно притворяются, будто они нарочно идиоты, наверно, такие и есть. Разве станет умный человек подставлять морду под пощечины, кататься по грязным опилкам и мешать служителям убирать ковры? Совсем не смешно. Одно мне понравилось: у того клоуна, у которого сзади было нарисовано на широких штанах солнце, чуб на голове вставал и опускался… Еще ухо, я понимаю, но чуб! Очень интересный номер!
        Жеребец толстяк, а что он неоседлан, совсем неважно. У него такая широкая спина, даже с выемкой, что пляши на ней, как на хозяйской постели, сколько хочешь. Прыгал он лениво. Словно вальсирующая корова… А мисс Каравелла все косилась трусливо на барьер и делала вид, что она первая наездница в мире. Костюм славненький: вверху ничего, а посредине зеленый и желтый бисер. А зачем она так долго ездила? Жеребец под конец так вспотел, что я расчихался… Неинтересно.
        Потом поставили круглую решетку, подкатили к дверям клетку, и вышли львы. Вышли… и зевают. Хорошие дикие звери! Зина немножко испугалась (девчонка!), но ведь я сидел рядом. Чего же бояться? Львы долго не хотели через укротительницу прыгать: уж она их упрашивала, и под шейкой щекотала, и на ухо что-то шептала, и бичом под брюхо толкала. Согласились - и перепрыгнули. А потом завязала им глаза белыми лентами, взяла в руки колокольчик и стала играть с ними в жмурки. Один лев сделал три шага и лег. Другой понюхал и пошел за ней… Обман! Я сам видел - у нее в руке был маленький кусочек мяса… Неинтересно!
        Выходило еще голландское семейство эквилибристов. Папа катался на переднем колесе велосипеда (отдельно!), мама на другом колесе (тоже отдельно!), сын скакал верхом на большом мяче, а дочка каталась на широком обруче задом наперед… Вот это здорово!
        Потом летали тарелки, ножи, лампы, зонтики, мальчики и девочки. Ух! Я даже залаял от радости. А под конец все семейство устроило пирамиду. Внизу папа и мама, на плечах две дочки, у них на плечах мальчик, у него на плечах собачка, у собачки на плечах… котенок, а у котенка на плечах… воробей! Трах! И все рассыпалось, закувыркалось по ковру и убежало за занавеску… Браво! Бис! Гав-гав-гав!

* * *

        В антракте было еще веселей. Антракт - это когда одно кончилось, а другое еще не началось. И вот взрослые с детьми постарше пошли за занавеску смотреть лошадей и прочих млекопитающих, а самые крошечные дети вылезли из всех лож и углов на арену и устроили свой собственный цирк.
        Девочка с зеленым бантом изображала дрессированную лошадь и на четвереньках гарцевала по барьеру: голова набок, а сама все правой ножкой брыкала. Мальчишки, конечно, были львами, и, пожалуй, свирепее настоящих - рычали, плевались, кусались и бросали друг в дружку опилками. Двое даже подрались - один другого шлепнул - шлепают же клоунов,  - а тот ему сдачи… И оба заревели, совсем уж не по-клоунски… А я носился по всей арене и хватал их всех (шутя, конечно!) за коленки.
        Вышел карлик в сиреневом сюртучке с медными пуговицами и зазвонил в колокольчик. Дзинь-дзинь! Долой с арены - представление продолжается! Один из «львов», совсем еще маленький мальчик, ни за что не хотел уходить. И пришла его мама из ложи, взяла льва на руки, шлепнула и унесла на место. Вот тебе и лев!

* * *

        Морж - молодец. Вернусь на нашу виллу и непременно попробую жонглировать горящей лампой. У меня, правда, не такой широкий нос… Ну, что ж, возьму маленькую лампочку…
        Я побежал за занавеску: оказывается, у моржа в загородке есть цинковая ванна, а после представления ему дают живую рыбу, бутерброд с рыбьим жиром и рюмку водки. Здорово!
        Да, что я еще заметил! Под края циркового шатра подлезают бесплатные мальчишки и смотрят на представление… А карлик бегает кругом и хлопает их прутом по пяткам.
        Негр Буль-Пуль вроде сумасшедшего. Играл на метле «марш пьяных крокодилов», аккомпанировал себе на собственном животе, а ногами выделывал такие штуки, точно у него было четыре пары лап… И пахло от него корицей и жженой пробкой. Фи!
        Потом вышел «факир». Факир - это человек, который сам себя режет, а ему даже приятно, и кровь не идет. Он себя, должно быть, замораживает перед представлением. Проткнул себе губы вязальной спицей, под мышку вбил гвоздь… Я даже отвернулся. Нервы не выдержали… А самое ужасное: он взял у толстого солдата из публики никелевые часы, проглотил их, только кончик цепочки изо рта болтался,  - и попросил публику послушать, как у него в груди часы тикают. Ужас! Кожа по морозу подирается!
        Кажется, все. На закуску вылетела на арену крохотная мохнатая лошадка с красной метелкой над головой и с колокольчиками. Я и не знал, что есть такая порода лошадиных болонок! Она так чудесно прыгала сквозь обруч, становилась на задние лапки и брыкалась, что Зина пришла в восторг. Я тоже.
        Удивляюсь, почему Зинин папа не купит ей такую лошадку… Запрягли б мы ее в шарабанчик и катались по пляжу. Это тебе не на осле черепашьим шагом топтаться!.. И все бы очень удивлялись, и я бы получал много сахару…
        «Кто едет?»  - «Микки с Зиной!»
        «Чья лошадка?»  - «Миккина с Зиной!»
        Чудесно!
        Устал. Больше не могу… Вот сейчас только подпишусь и побегу на пляж играть в цирк. Бум-бум!
        Знаменитый укротитель догов и бульдогов,
        эквилибрист и наездник
        фокс Микки.

        Проклятый пароход

        У курортной пристани качался белый дом-пароход. Труба, балкончик для капитана, внизу круглые окошечки, чтобы рыбы могли заглядывать в каюты. Спереди нос острый, сзади - тупой… Вода подшлепывает снизу, веревка скрипит, из пароходной печки - дым.
        Гу-гу! Фу, как труба противно лает. Все затыкают уши, а я не могу… Зина берет меня на ручки - я дрожу, доски под нами тоже дрожат - и несет меня на эту противную штуку. Сзади - папа.
        Прогулка! Мало им места на земле… я хоть плавать умею, а они что будут делать в своих ботинках и чулках, если дом перевернется?
        Люди шли - шли - шли. Чистые костюмчики, из карманов - платочки (зубных щеток в петличках, слава богу, еще не носят!)  - и все толкаются, и все извиняются. Пардон! А ты не толкайся, и пардона твоего не нужно, а то все лапы отдавили…
        Сели на скамейки по бокам и вверху и внизу, как воробьи на телеграфных проволоках… Небо качается, улица качается, и наш пол качается. И я совсем потерял центр тяжести, присел на пол и распластался, как лягушка на льду.
        Так мучить сухопутного фокса! За что?!
        Гу-гу-гу! Поехали. Все машут лапами, посылают безвоздушные поцелуи. Подумаешь… На три часа уезжаем, и такое лицемерие. Подкрался к загородке посреди парохода и посмотрел вниз: железные лапы ходят, чмокают и переворачиваются, а главная нога, вся в масле, вокруг себя пляшет… Машина. «Чики-фуки, фуки-чики, пики-Микки, Микки-пики». Да остановись ты хоть на минутку!!

* * *

        Пока шли проливчиком - ничего. А потом заливчик, а потом… ух! Там море, тут море, небо с водой кругом сошлось, горизонты какие-то со всех сторон появились… Разве так можно? А земля где? За пароходом - белый кипяток, чайки вперегонку за нами летят и кричат, как голодные котята… Столько рыбы в море, целый день обедать можно, чего им еще надо?
        Ну, что ж, раз прогулка, нечего под скамейкой пресмыкаться. Пошел по ногам, ноги вежливо раздвигаются. Пардон, силь ву пле. (Извините, если вам нравится!)
        У матросов деревянные башмаки - корабликами, у пассажиров обыкновенные, белые и желтые туфли. Практично и симпатично. А у дам что ни ноги, то другой фасон: с бантиками, с пряжечками, с красной решеткой, с зелеными каблучками… Кто им эти фасоны выдумывает?..
        Был у капитана на балкончике. Старенький, толстенький, борода, как у рождественского деда, глазки голубенькие. Расставил ноги и забавляется: повернет колесо с палками в одну сторону, потом в другую, потом в третью, а сам в трубку рычит: «Доброе утро!  - полдоброго утра! четверть доброго утра!» А может быть, я и напутал.
        Нашел кухню. Пол себе качайся, а она свое дело делает. Варит. Повар сунул мне в нос омара… но я на него так посмотрел, что ему стыдно стало, и он высморкался (повар).
        А пол все подымается, волны, как бульдоги, со всех сторон, морды в пене, и все на меня кивают. Ай! Подымается, опускается. Смейся! Посади-ка краба на сушу, небось ему тоже будет не сладко. Ветер свистит и выворачивает уши наизнанку. Ай!..
        У нашего соседа слетела в воду шляпа. «Свежеет!»  - успокоил его Зинин папа. Дуреет, а не свежеет… Ба-бах! Ба-ба-бах!
        Я прижался к ногам незнакомой старухи, закрыл глаза и тихонько-тихонько визжал: «Море! Золотое мое море… Ну, перестань, ну, успокойся! Я никогда больше не поеду. Я маленький фокс, ничтожная собачка, за что ты на меня сердишься? Я никогда тебя не трогал, никогда на тебя не лаял (ух, как я врал!)…»
        Да, так оно тебе и перестанет. И вот я вышел из себя. Вспрыгнул на скамейку, повернулся к морю спиной и наступил лапой на спасательный круг. На всякий случай,  - если бы пришлось спасать Зину, ее папу и капитана. Повар пусть тонет… Злой фокс. Зачем я пишу такие гадости? Спас бы и повара, пес с ним…

* * *

        Все? Нет, не все! Жадные сухопутные люди не знают уже что и придумать. Мало им берега, леса, поля, шоссе. Летать им надо! Сели на бензинную этажерку… и полетели. Даже смотреть страшно. Но ведь летают отдельные сумасшедшие, у них, верно, нет родителей и некому их остановить. А по морю катаются все: дети, мамы, папы, дедушки и даже грудные младенцы. Вот судьба («судьба»  - это вроде большой, злой летучей мыши) их и наказывает…
        Качались и докачались. Собаки, говорят, себя нехорошо ведут. Ага! Собаки… Посмотрели бы вы, как ведут себя на пароходе люди в новых костюмчиках, с новыми платочками в карманах, когда начинается качка!
        Я закрывал глаза, старался не дышать, нюхал лимонную корочку… Бр-р!
        Но Зина - молодец. И ее папа - молодец. И капитан - молодец… А я… лучше не спрашивайте.

* * *

        Когда показалась земля, миленькая зеленая земля, твердая земля с домиками, собачками, мясными лавками и купальными будками, я завизжал так пронзительно, что перекричал даже пароходный гудок.
        Клянусь и даю честное собачье слово, что лапа моя никогда на пароходе больше не будет! Почему меня всюду за собой таскают?.. Завтра Зинин папа затеет прогулку на облаках, так я с ними летать должен?! Пардон! Силь ву пле! (Извините, если вам нравится!)
        Ага! Так и знал. Этот невозможный папа подцепил рыбака и заказывает ему на завтрашнюю ночь барку с луной и рыбной ловлей…
        На луну я и с берега посмотрю, а рыбу - кушайте сами…
        Море сегодня, правда, тихое,  - знаем мы эту тишину. Но в комнате еще тише. Пол не качается, потолок не опрокидывается, пена не лезет в окошко, и люди вокруг не зеленеют и не желтеют. Бр-р!..
        Старый морской волк —
        фокс Микки.

        Возвращаюсь в Париж и ставлю большую точку

        На веранде стояли чемоданы: свиной кожи, крокодиловой кожи и один маленький… брр!.. кажется, собачьей. В палисаднике желтые листья плясали фокстрот.
        Я побежал к океану: прощай!.. «Бумс!»  - Фи, какой невежливый. С ним прощаются, а он водой в морду…
        От полотняных купальных будок одни ребра остались. Небо цвета грязной собаки. Астры висят головами вниз: скучают. Прощайте, до свидания! Хоть вы и без запаха, но я вас никогда, никогда не забуду…
        Простился с лесом. Он, верно, ничего не понял: зашумел, залопотал… Что ему маленький, живой Микки?
        Простился с лавочницей. Она тоже скучная. Сезон кончился, а тухлые кильки так и не распроданы.
        Чемоданы всю дорогу толкались и мешали мне думать. Зина серьезная, как наказанный попугай. Выросла, загорела. В голове уроки, подруги и переводные картинки,  - на меня ни разу не взглянула…
        И не надо! Что это за любовь такая по сезонам? Подружусь вот в Париже с каким-нибудь порядочным фоксом, и «никаких испанцев» (очень я люблю глупые человеческие слова повторять!)…

* * *

        Приехали. Риехали. Иехали. Ехали. Хали. Али. Ли. И… Это я так нарочно пишу, а то лапа совсем затекла.
        Консьержкина собачонка посмотрела на меня с порога и отвернулась. Герцогиня какая! Ладно… Я тоже умею важничать. Вот повезут меня на собачью выставку, получу первую золотую медаль, а ты лопайся от зависти в консьержкиной берлоге.
        Совсем отвык от мебели. Тут буфет, там полубуфет, кровати - шире парохода - хоть бы лестнички к ним приставили… Гадость какая! А они еще хотят внизу у мебельщика старую шифоньерку купить! Красного дерева. Пусть хоть лилового, грош ей цена.
        Ах, как тесно в квартире! Горизонт перед носом, лес в трех вазонах, перескочить можно. И попрыгать не с кем. Зина в школе, тропики какие-то изучает. Кухарка сердитая и все губы мажет. Вот возьму и съем твою помаду, будешь с белыми губами ходить!
        На балконе коричневые листики корчатся и шуршат. Воробей один к нам повадился прилетать. Я ему булочку накрошил, а он вокруг моего носа прыгает и клюет.
        Вчера от скуки мы с ним поболтали.
        - Ты где живешь, птичка?
        - А везде.
        - Ну, как везде?.. Мама и папа у тебя есть?
        - Мама в другом аррондисмане, а папа в Сен-Клу улетел…
        - Что же ты одна делаешь?
        - Прыгаю. Над сквериком полетаю, на веточке посижу. Вот ты у меня завелся: крошками кормишь. Хорошо!
        - Не холодно тебе? Ведь осень…
        - Чудак, да я ж вся на пуху. Чивик! Воробьи на углу дерутся… Эй-эй, подождите! Я тоже подраться хочу…
        Фурх - и улетел. Боже мой, боже мой, почему у меня нет крыльев?..

* * *

        Дрожу, дрожу, а толку мало. Центральное отопление вчера зашипело, я только спинку погрел, а оно остановилось. Проба была. Через две недели только его заведут на всю зиму. А я что ж, две недели дрожать должен?!
        Спать хочется ужасно. Днем сплю, вечером сплю, ночью… тоже сплю.
        Зина говорит, что у меня сонная болезнь. Мама говорит, что у меня собачья старость. Музыкальная учительница говорит, что у меня чума… Гав! На одну собаку столько болезней?!
        А у меня просто тоска. Очень мне нужна ваша осень и зима в квартире с шифоньерками!
        И тетрадка моя кончается. И писать больше не о чем… У-у! Был бы я медведь, пошел бы в лес, лег в берлогу, вымазал лапу медом и сосал бы ее до самой весны…
        Сегодня на балкон попал кусочек солнца: я на него улегся, а оно из-под меня ушло… Ах, боже мой!
        Пока не забыл, надо записать вчерашний сон: будто все мы, я и остальное семейство, едем на юг в Канн. Бог с ним, с зимним Парижем! И будто Зина с мамой ушли в закусочный вагон завтракать… Папа заснул (он всегда в поезде спит), и так горько мне стало!.. Почему меня не взяли с собой? А из саквояжа будто кто-то противным кошачьим голосом мяукнул:
        «Потому что собак в вагон-ресторан не пускают. Кошек всюду пускают, а собак, ах, оставьте!»
        И я рассвирепел, в саквояж зубами вцепился и… проснулся.

* * *

        Перелистывал свои странички. А вдруг бы их кто-нибудь напечатал?! С моим портретом и ав-то-гра-фом?..
        Попала бы моя книжка в лапки какой-нибудь девочке в зеленом платьице… Села бы она у камина с моим сочинением, читала бы, перелистывала бы и улыбалась. И в каждом доме, где только есть маленькие ножки с бантиками и без бантиков, знали бы мое имя: Микки!
        Зина спит, часы тикают. Консьержка храпит - о!  - я и через пол слышу…
        До свидания, тетрадка, до свидания, лето, до свидания, дети - мальчики и девочки, папы и мамы, дедушки и бабушки… Хотел заплакать, а вместо того чихнул.
        Ставлю большую, большую точку Гав! Опять меня блоха укусила!.. В такую трогательную минуту…
        Кровопийца собачья!..
        Всеобщий детский друг,
        скромный и сонный фокс Микки.

        Русские народные сказки

        Барин и собака

        В одной деревне был крестьянин, а тут недалеко жил барин в своем имении. Крестьянину случилось раз пройти мимо имения. А у барина собака была злющая. Собака накинулась на него, а он ударил собаку посохом и убил ее.
        Барин подал в суд. Позвали этого крестьянина судиться с барином. И вот когда пришли в суд, судьи спрашивают барина:
        - Что ты хочешь от этого мужичка, какое наказание ему дать?
        - А я вот что хочу сделать - лишить его человеческого звания и голоса, и пусть он станет собакой, охраняет мое имение и живет у меня при дворе.
        Ну, конечно, суд это и решил. Лишили мужичка человеческого звания и заставили жить у барина, охранять барское имущество.
        Мужичку пришлось прийти к барину и стать вместо собаки: лаять по ночам и охранять его имущество.
        И вот в одно прекрасное время сговорился он с ворами:
        - Приходите, воры, в такую-то ночь, пограбите, а там разделим.
        И вот в одну ночь приехали воры. Когда барин утром встал - видит, что имущества у него увезли много. И он подает на собаку в суд, что она худо охраняла: были воры и ограбили. Когда пришли на суд, то судьи стали спрашивать барина:
        - Ну, барин, скажи, лаяла у тебя в ту ночь собака?
        - Очень хорошо лаяла, сильно лаяла в ту ночь, когда была покража.
        Тогда судьи отвечают барину:
        - Так что же тебе надо от собаки? Что же она могла еще сделать, раз она лишена человеческого голоса?
        И решили судьи, что собака права, и дали ему право человеческим голосом опять говорить.
        Тогда барин был недоволен судом и повез этого мужичка в город, на пересуд. И поехали они с ним вместе. Заехали в лес. А уж было темно. Мужик и говорит барину:
        - Смотри-ка, барин, медведь стоит на дороге!
        - Ну, мужичок, пугай!
        - Да нет, я теперь лаять не стану - я получил человечье право. Лай, барин, сам, а то медведь-то может нас съесть.
        - Мужичок, полай немножко, хоть поучи меня. Мужичок полаял немного и говорит:
        - Теперь лай сам, а то медведь нас съест.
        И вот барин начинает лаять. А мужик ему говорит:
        - Лай, барин, лай, медведь-то ближе подошел! А сам сидит не смеется. И барин до того долаял, что рассвело.
        Мужичок и говорит:
        - Стой, барин, стой, не лай! Это ведь не медведь, это нам повиделась кокора.
        Тогда барин заговорил:
        - А, так ты меня обманул! Теперь я тебя отдам под суд.
        - Ну ладно, барин, отдавай, а я всем скажу, что ты всю ночь по-собачьи лаял.
        - Послушай, мужичок, я тебя отпущу домой и дам тебе денег и корову. Иди, живи с богом, только никому не рассказывай, что я по-собачьи лаял!
        И вот они вернулись домой. Барин дал мужичку корову да денег, и мужичок пошел домой.
        И стал он жить, ни в чем нужды не знать с тех пор, как барина обдурил.

        Медведь и собака

        Жили-были мужик да баба. Была у них собака верная. Смолоду сторожила она дом, а как пришла старость, так и брехать перестала.
        Надоела она мужику. Вот он взял веревку, зацепил собаку за шею и повел в лес. Привел к осине и хотел было удавить, да как увидел, что у старого пса текут горькие слезы, стало ему жалко.
        Отпустил мужик собаку, а сам отправился домой.
        Остался пес в лесу. Лежит под деревом голодный и проклинает собачью долю.
        Вдруг идет медведь:
        - Что ты, пес, здесь улегся?
        - Хозяин меня прогнал.
        - А что, пес, хочется тебе есть?
        - Еще как хочется-то!
        - Ну, пойдем со мной, я тебя накормлю.
        Вот они и пошли. Попадается им навстречу жеребец.
        Медведь схватил жеребца. Жеребец упал. Медведь разорвал его и говорит собаке:
        - На, ешь сколько хочешь, а как съешь все, приходи ко мне.
        Живет собака, ни о чем не тужит. А как все съела да опять проголодалась, побежала к медведю.
        - Ну что, брат, съел жеребца?
        - Съел, опять приходится голодать.
        - Зачем голодать! Знаешь ли, где ваши бабы жнут?
        - Знаю!
        - Тогда пойдем, я подкрадусь к твоей хозяйке и ухвачу ребенка, а ты догоняй меня да отнимай. Как отнимешь, отнеси хозяйке. Она за то станет тебя по-старому кормить.
        Вот прибежал медведь на ниву, где бабы жнут, и унес ребенка.
        Ребенок закричал, бабы бросились за медведем, догоняли, догоняли, не могли догнать, так и воротились. Мать плачет, бабы тужат.
        Откуда ни возьмись, прибежал пес, догнал медведя, отнял ребенка и несет его назад.
        - Смотрите,  - говорят бабы,  - пес-то отнял ребенка!
        Мать уж так рада-радешенька.
        - Теперь,  - говорит,  - я этого пса ни за что не покину!
        Привела собаку домой, налила молока, накрошила хлебца:
        - На, покушай!
        А мужику говорит:
        - Вот, муженек, эту собаку надо беречь да кормить: она нашего ребенка у медведя отняла.
        Поправился пес, отъелся и живет припеваючи. Стал он медведю первый друг.
        Один раз у мужика была вечеринка. На ту пору медведь пришел к собаке в гости.
        - Здорo во, пес! Ну, как поживаешь - хлеб поедаешь?
        - Слава богу,  - отвечает пес,  - не житье, а масленица! Чем же тебя потчевать? Пойдем в избу, хозяева загуляли, не увидят. Только ты войдешь - поскорее лезь под печку. Вот я что добуду, тем и стану тебя потчевать.
        Ладно, забрался медведь в избу - под печку.
        Собака видит, что гости и хозяева порядком развеселились,  - и ну таскать со стола, угощать приятеля.
        Медведь выпил стакан, выпил другой - и разобрало его. Гости затянули песни. И медведь стал свою песню заводить.
        Собака его уговаривает:
        - Не пой, а то беда будет.
        Куда! Медведь не утихает, а все громче заводит песню.
        Гости услыхали вой под печью, похватали колья и давай медведя по бокам охаживать.
        Насилу медведь вырвался, убежал.
        Вот тебе и сходил в гости!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к