Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Клюкина Ольга: " Эсфирь А По Персидски Звезда " - читать онлайн

Сохранить .

        Эсфирь, а по-персидски - 'звезда' Ольга Клюкина

        Клюкина Ольга
        Эсфирь, а по-персидски - 'звезда'

        ОЛЬГА КЛЮКИНА
        Эсфирь, а по-персидски - 'звезда'
        ГЛАВА 1. РУКА АРТАКСЕРКСА
        ...и увидел свою руку.
        Персидский царь Артаксерск Великий открыл утром глаза и увидел свою руку. Царская рука все ещё крепко спала, покоясь на белом парчовом покрывале, и от такого соседства казалась на удивление смуглой и темной. Она чем-то напоминала старую, прогретую солнцем, дорогу. Точно также, постепенно сужаясь, тянулась вдаль и пряталась за небольшим, покрытым серебристыми цветами холмом, в том месте, где Артаксеркс согнул в колене и слегка откинул ногу.
        В ярком луче солнечного света на дороге были отчетливо видны мелкие родимые пятна, похожие на непросохшие после дождя грязные лужицы, и густой пушок волос с рыжеватым отливом - он рос также беспорядочно и вольно, как степной ковыль, и точно также готов был стелиться вниз от каждого чересчур могучего вдоха и выдоха.
        Артаксеркс пошевелился и расправил ногу: дорога выходила на небольшую равнину. Издалека было видно, что она вся изрезана вдоль и поперек голубыми реками, и упирается в четыре неровные холма - костяшки пальцев. Молодой царь имел обыкновение даже во сне крепко сжимать руки в кулаки, и сон его чаще всего был коротким и тревожным, особенно если рядом на ложе не было женщины.
        ...А где-то там, за холмами, раскинулись и сияли во всем своем великолении прекрасные города - и были в них дворцы со ступенями из чистого золота, башни, украшенные драгоценными камнями и таинственными письменами, лазуритовые озера. А на среднем холме, самом высоком, возвышался главный город - столица мира, новая вершина персидского могущества.
        Сузы, престольный город Сузы. Город, который в древние времена назывался Зиккурат Шушан в честь нездешнего бога Шушинака.
        "А теперь просто - мои Сузы, все так и должны говорить: Сузы царя Артаксеркса Великого", - подумал царь.
        Он и ночью не снимал с пальцев перстней своего царского отличия и сегодня вдруг увидел их словно бы издалека, с высоты птичьего полета. Артаксеркс прищурился от яркого солнца и покрутил рукой, любуясь, как дитя, искрами от драгоценных камней, особенно кровавыми рубиновыми всполохами. А потом с задумчивым видом принялся разглядывать золотой перстень с печатью на среднем пальце - тот самый, которым скрепляются все царские указы и важные государственные бумаги.
        И при этом подумал горделиво: "Вот он, огромный престольный город крепко зажат в моей ладони и целиком под моей властью. Я могу его уничтожить, разрушить до камней и даже вовсе стереть с лица земли, а пустырь ещё засыпать солью, чтобы здесь десятки лет не росла даже трава.
        Но могу ещё больше вознести этот город, построить башню до самых небес, наподобие Вавилонской, устроить праздник для всего народа - и чего бы я теперь не пожелал, все будет сделано по моему слову. Получается, что все люди в обширном царстве, которые только что сейчас пробудились, на самом деле все они проснулись вот здесь, в моей горсти, и для них я все равно, что всемогущий бог. Кого хочу, буду убивать, а кого хочу - оставлять в живых, одного - возвышу, а другой по моему желанию будет затоптан в пыль", - похвалился сам себе Артаксеркс, слегка улыбнувшись.
        Хотя чуть дрогнувшие уголки его властных губ можно было назвать лишь слабым подобием привычной человеческой улыбки. Артаксеркс приучил свое лицо никогда не улыбаться, чтобы оставаться для подданых непостижимым, как божество.
        Что и говорить, у него все было, не как у людей, зато многое - как у царей, у великого потомка Ахменидов. По крайней мере, ночь редко приносила Артаксерксу главную человеческую радость - благословенный покой.
        Он слишком хорошо знал, что на Востоке самое худшее с царями, главными везирями и сокровищехранителями во все времена случается именно по ночам. Да, так и было, Артаксеркс помнил про это с раннего детства, когда его самого во время дворцового заговора, чуть было не задушил атласной подушкой один из царских стражников. И ведь загубил бы, злодей, почти совсем уже придушил маленького царевича, успел, если бы не Харбона, верный сторожевой пес...
        С тех пор на ложе Артаксеркса никогда не было подушек - ни больших, ни маленьких - он ненавидел их, как своих тайных врагов, как всегда лежащее наготове орудия убийства, знак человеческой слабости и подлости.
        Сам Артаксеркс привык спать, подкладывая под голову то одну, то другую руку, хотя порой под утро они затекали от неудобной позы, а всем женам и наложницам царя поневоле приходилось разделять такую мучительную причуду.
        Только царице Астинь разрешал Артаксеркс приносить с собой в спальные покои маленькую подушечку на лебяжьем пуху, обшитую темно-зеленым шелком, и лицо царицы светилось на ней в полумраке таинственным, матовым светом, как огромная жемчужина.
        Что и говорить, красота Астинь считалась одним из чудес Востока, щедрого на всевозможные загадки и диковины. Само имя персидской царицы Астинь, что значит "превосходная", говорило о том, что прелесть её превышала все мысленные представления о женской красоте и была вполне достойна взора царя Артаксеркса.
        Шесть дней и ночей, пока продолжались дни великого пира для народа престольного города Суз, а до этого ещё несколько дней, пока шли приготовления к празднику, и во дворец съезжались великие князья, Артаксеркс не видел царицы Астинь, не призывал её к себе на ложе, не спал с ней.
        И теперь тело молодого царя томилось и мучилось от желания, и невнятная злость на весь белый свет терзала его сердце. Нужно было дожидаться, когда семь старейшин, семь великих князей Персидских и Мидийских, наконец-то покончат со всеми своими речами и поклонами, и с величественным видом покинут царский дворец. Увы, предстояло ещё целый день, до глубокой ночи сидеть в тронном зале со скучными стариками и чинно пить вино, чтобы потом они не стали говорить между собой, что молодой царь променял их, семерых мудрейших, на женщину, на всего лишь одну неразумную жену.
        "Астинь, - снова вспомнил Артаксеркс. - После ночи с Астинь, с царицей моего сердца, я вскакиваю с ложа, как олень, не то, что сегодня..."
        Все это время после пробуждения Артаксеркс то сжимал, то снова разжимал пальцы и встряхивал кистями рук, которые одеревенели от напряжения, словно бы сведенные за ночь судорогой.
        И вдруг вспомнил про совсем другую руку, легенду про таинственную, вовсе не из плоти и крови, кисть руки, которая внезапно появилась в воздухе во время пиршества вавилонского царевича Валтасара.
        Артаксеркс много раз слышал эту историю в самых разных пересказах - и в благоговейном, и в насмешливом, и как сказку, и как несомненную быль - но при воспоминании о той загадочной руке ему почему-то всякий раз делалось не по себе, словно он не понимал чего-то самого главного.
        Разве сделал вавилонский царевич Валтасар что-либо недостойное, не должное царю, приказав принести на пиршество и наполнить вином сосуды из главного иудейского храма, вывезенные когда-то его отцом из Иерусалима в качестве военной добычи? Почему он не мог спокойно, всласть, пировать на своем золоте и серебре, добытом на честной войне, и с царской щедростью раздать иудейские кубки и чаши в руки вельмож, жен, наложниц и других гостей, которых собралось на том пиру не меньше тысячи за одним столом? Разве как-то иначе не так подобает вести себя сильнейшему?
        ...Но когда все развеселились от вина, вдруг в воздухе появились персты руки человеческой, и начали писать против лампады на стены, и Валтасар только один из всех видел кисть руки, которая писала, но не мог разобрать ни слова. Сильно изменился в лице царевич, закричал, руки и ноги у него задрожали, и колени стали биться одно о другое...
        Однажды Артаксеркс спросил про эту историю своего отца, Ксеркса, и тот ответил, не задумываясь: "Никогда не надо держать во дворце иудеев, а тем более возвышать их перед другими. Потому что от этих надменных иудеев с их Богом Живым, которого никто никогда не видел, хотя бы даже его изображения на доске, много всяких бед случалось. Но никого из других иноземных народов лучше тоже не приближать к трону, и я сразу так все устроил, что в жилах всех моих главных сатрапов, наместников, верховных судей, казнохранителей, законоведов, блюстителей суда и всех областных правителей течет только персидская и мидийская кровь. А всех остальных прочь от себя гоню, никого не жалею. Нет в человеке ничего важнее его крови и жил, по которым перетекает знатное родство, все прочее - выдумки врагов трона. А от богов чужеродных тем более ничего, кроме зла и беды, не дождешься..."
        Артаксеркс ещё раз пристально посмотрел на свою руку: нет, не бесконечная дорога. Обычная человеческая рука, слишком человеческая - с голубыми прожилками вен, выпирающей костью на запястье, с молодой кожей и отполированными ногтями. Почему-то от рождения его правая рука была длиннее левой, отчего его и прозвали "Долгоруким", и старший брат, Дарий, в детстве немало издевался над таким уродством.
        Но царям нельзя так думать! Царям вообще нельзя думать про время и про смерть. Нельзя беспристрастно смотреть даже на собственную руку, потому что сразу же следом может незаметно прокрасться обычная человеческая жалость к себе, вовсе не всесильному и никак не бессмертному, а дальше - слабость, нерешительность, трусость. И страх, детский страх пред непостижимой силой, что водит в воздухе чьими-то пальцами и царапает на известке слова о неминуемой участи: мене, мене, текел, упарсин...
        А вот и значение слов: мене - исчислил Бог царство твое и назначил ему конец, текел - ты взвешен на весах и найден очень легким, перес - разделено твое царство и отдано мидянам и персам.
        "Верно, нам переданы теперь все ваши царства, мидянам и персам", упрямо повторил про себя Артаксеркс, нахмурив лоб.
        Он не знал, что в такие минуты старательных раздумий, его лицо выглядит особенно беззащитным, а единственная морщина на лбу только ещё больше подчеркивает молодость очередного персидского владыки.
        Артаксерск резко поднялся со своего ложа, и только теперь понял, что он просто до сих пор ещё сильно пьян после вчерашнего пира - летняя ночь не принесла с собой ни трезвости, ни прохлады.
        Перед глазами царя проплыл ковер, расшитый разноцветными бабочками, позолоченные солнцем крыши домов в узком проеме окна, кроны деревьев, которые почему-то зашумели совсем близко, как будто в спальных покоях внезапно поднялся ветер. Артаксеркс с трудом удержался, чтобы снова не упасть на свое жесткое ложе, которое слуги называли между собой "военным шатром", но затем, сделал глубокий вздох, выпятил грудь и распрямился во весь свой знаменитый рост.
        Из-за полога с золотыми и пурпурными кистями сразу же бесшумно отделилась фигура Харбоны, самого старого евнуха при царском дворце.
        Никому другому, кроме верного Харбоны, не доверял Артаксеркс стеречь во время сна свое дыхание - так было заведено с той ночи, когда царский евнух воткнул нож в спину того, огромного, как гора, врага трона, навалившегося на царевича с подушкой. Хотя Харбона по сравнению с ним был так мал ростом, что не попал даже в сердце, и предатель выдал себя лишь диким, нечеловеческим криком.
        С тех пор Харбона всегда стоял по ночам возле ложа царя Артаксеркса, тот давно уже вырос, превратился в мужчину, завел себе наложниц и женам. Но самый молчаливый евнух во дворце, Харбона, все равно каждую ночь неприметно стоял за царским пологом, и не выдавал своего присутствия даже дыханием. Он стоял, прижав к животу кувшин с родниковой водой, которую по утрам подавал испить из своих рук царю, потому что таков был порядок и обычай с незапамятных времен.
        И вода Харбоны наверняка не была отравеленной, и считалась самой вкусной водой в устах царя, водой жизни и пробуждения, потому что евнух непременно прежде пил её сам за несколько часов до рассвета, и потом чутко прислушивался, не начнутся ли в его внутренностях внезапные судороги. В своих мыслях Харбона готов был в любой момент отплыть на лодке смерти туда, где была страна вечного сна и покоя, но его жизнь все ещё зачем-то была нужна царю, хотя невозможно было уже вспомнить её начала и даже середины.
        Давно прошли те времена, когда по ночам Харбону искушали хитрые и злые дэвы, то и дело незаметно надавливая на глаза и, напуская сладостные сновидения - теперь старый евнух вовсе разучился спать. Никто не знал во дворце, когда Харбона отдыхает, потому что невзрачную его, маленькую фигурку в любое время - и утром, и днем, и вечером - можно было видеть, прислонившейся к одной из колонн тронного зала, на почтительном, но доступном расстоянии от любимого царя. И нельзя было в точности сказать то ли он дремлет с открытыми глазами, то ли, наоборот, зорко смотрит по сторонам.
        Многие во дворце завидовали высокому положению Харбоны, причисленному к семерке главных евнухов, кто может свободно служить перед лицом царя. Никто не знал, что Харбона много лет назад почти совсем ослеп, и различал предметы и лица вокруг себя, в том числе и божественный лик Артаксеркса, настолько нечетко, словно на глаза ему была накинута тряпка из серой шерсти, как самому ничтожному из смертных. И приговор этот, вынесенный кем-то свыше - уже навсегда, обжалованию не подлежит.
        Но зат Харбона видел по-своему - носом и ухом - и никто во дворце не умел так чутко распознавать запахи, посторонние звуки, перемены в погоде, а главное - "ветры настроений" царя Артаксеркса, для которого он был все равно, что нянька. Харбона различал даже шорох крыльев ночной бабочки, случайно залетевшей в царские покои, и по тому, как владыка поднимался со своего ложа, лучше всякого ясновидца мог предсказать, как сложится день в царстве.
        Вот и сегодня - Харбона сразу же почуял, как от царя царей исходит какая-то смутная тоска и маятность. Дольше обычного ворочался царь на своем ложе, и вздыхал о чем-то, и медлил подниматься на ноги. Даже родниковую воду Артаксеркс пил без привычной жадности, а словно бы вливал в себя через силу.
        Харбона принял из рук царя кувшин с остатками воды, поклонился, а царь вдруг спросил недовольно:
        - Все молчишь? Что молчишь, старая сова? Скажи хотя бы - ух! ух! ух! А то я давно не слышал твоего голоса, или он в тебе уже умер?
        Харбона молчаливо опустился на колени и принялся очень ловко обувать ноги царя в сандалии, наощупь без труда справляясь с мягкими кожаными шнурками, которые сами собой складывались в привычный узор.
        Но Артаксеркс недовольно оттолкнул от себя старого евнуха ногой и сказал:
        - Убери от меня твои старые руки, мне противно их видеть перед собой, они - как высохшие палки, а пальцы твои похожи на птичьи когти. Прочь от меня, глупый филин, птица смерти, я уже проснулся, и хочу вина, а не твоей воды, много сладкого вина. Ну, и что ты мне на это скажешь? Куда подевались все твои наставления?
        Но Харбона только молча приложил руку к сердцу и снова отступил за полог, на свое ночное место. Только здесь евнух позволил себе озабоченно сдвинуть морщины на своем старом лице, и без того похожем на вяленый финик, а потом, не моргая, уставился в пространство.
        Что-то должно было случиться, совсем скоро, да что там - уже сегодня. Что-то внезапное, плохое и непоправимое.
        Это "что-то" носилось в воздухе также явно, как колеблющиеся тени в огромных зеркалах спальных покоев царя Артаксеркса, куда тихой вереницей уже один за другим заходили слуги с царскими одеяниями, гребнями, утренними умащениями. Харбона чувствовал приближение неизбежной бури во дворце также отчетливо, как пряный запах корицы, разносившийся из царской кухни по саду и достигавший даже до дворцовой площади.
        Он по-прежнему держал на груди ладонь левой руки, и чувствовал, как тревожно и беспомощно стучит его старое сердце.
        Что-то будет, что-то будет, что-то будет, - выстукивало у Харбоны под рукой. Совсем скоро. Сегодня.
        И он ничего не может отвратить, потому что он сам - ничто, и почти также слеп, как все вокруг.
        Если бы Харбону спросили: о чем ты сейчас, царский евнух? - он бы не смог ничего ответить и снова промолчал.
        Но про себя Харбона знал: это случится хотя бы просто потому, что он уже пришел...
        2.
        ...последний день семидневного пира
        Наступил седьмой, последний день великого пира, который Артаксеркс устроил для жителей престольного города Сузы, от большого до малого.
        "Все, у кого с собой дети, пусть первыми проходят на царский пир", разнеслось утром по дворцовой площади повеление от царя, и Мардохей, крепко сжимая руку Гадассы, чтобы не потерять девочку в толпе, начал поскорее пробираться к главным дворцовым воротам.
        Он был высок ростом, плечист, красиво одет, и многие, даже не замечая, что Мардохей ведет с собой ребенка, непроизвольно пропускали его вперед.
        Молодой иудеянин по имени Мардохей, сын Иаира, сын Семея, сын Киса, из колена Вениаминова, был одним из немногих жителей Суз, кто неоднократно видел вблизи и красоту царского дворца, и диковины сада, но пришел сегодня на пир из-за своей двоюродной сестры, а лучше сказать - из-за своей приемной дочери, Гадассы.
        Два года и четыре месяца прослужил Мардохей стражником во дворце, и хотя он стоял возле самых дальних и неприметных ворот, в глубине царского сада, но, тем не менее, был знаком со многими дворцовыми слугами и наслышался немало историй о приготовлениях к великому пиру и о забавных случаях под шатром. Для самого Мардохея все шесть дней праздник существовал лишь в виде отдаленного шума, время от времени достигавший его ушей сквозь листву большого дуба, под сенью которого иудей нес свою привычную службу, охраняя небольшую лестницу возле запасного входа в царский дом, на половину евнухов.
        Но сегодня выдался день отдыха, и Гадасса с раннего утра принялась упрашивать Мардохея вместе пойти на пир, чтобы показать ей и дворец, и озеро с белыми и черными лебедями, и сад с ручными оленями. И непременно яму с голодными львами и тиграми, куда по приказу царя бросают преступников и самых непокорных из подданных. Девочка так сильно разволновалась при мысли, что может все это не увидеть, что начала даже заикаться больше обычного - и Мардохею сразу же сделалось её жалко, хотя сам он вовсе не любил ни шумных сборищ, ни многолюдных праздников.
        Гадассе недавно исполнилось одиннадцать лет, и по наружности своей она была нескладной и смешной, как дитя страуса. Руки и ноги её вдруг вытянулись, сделались слишком худыми и длинными, а лицо разом потеряло детскую округлость, и стало казаться сильно вытянутым и удивленным настолько, что некоторые начали считать приемную дочь Мардохея слегка слабоумной.
        Наверное, ещё из-за того, что после смерти дяди Аминадава Гадасса начала сильно заикаться и замкнулась в своем горе от всех людей, кроме Мардохея, нового своего воспитателя.
        Не только в Сузах, но и во всем мире не было для неё человека лучше, добрее и красивее, чем Мардохей, взявший девочку на воспитание в свой дом, где он жил с женой Марой и двумя маленькими сыновьями - Вениамином и Хашшувом.
        "Покажи свой язык, и скажи: я - козья как-как-как - какашка!" - вот что сказал шепотом Гадассе почти сразу же, как только она переступила порог дома Мардохея, маленький Вениамин, который с удивительным прилежанием повадился перенимать от соседских мальчишек всякие глупости и дерзости.
        "Шоторморг" - "верблюд-птица", - так дразнили Гадассу на улице.
        "Страусу сказали: "Неси груз", - он ответил: "Я птица". Сказали: "Тогда лети!" - он ответил "Я верблюд", - так сказал Вениамин за столом, пользуясь тем, что Мардохей не слушал, о чем шептались дети.
        Но Гадасса не стала тогда жаловаться отцу на маленького Вениамина, и потом тоже никогда не рассказывала про своих многочисленных обидчиков, все хранила в себе. И вовсе не потому, что боялась лишний раз огорчить Мардохея или показаться слишком маленькой и глупой в его спокойных, задумчивых глазах - нет, дело совсем не в этом.
        Просто Гадассе не хотелось нарушать правильный тон, красивую музыку, высокий настрой их бесед, что ли - увы, у девочки не хватало в уме, а тем более, на неповоротливом языке слов, чтобы объяснить, как следует, даже самой себе это чувство.
        У них с Мардохеем был свой, отдельный мир, в котором не было места глупостям и недостойным шалостям. И этот лучший из невидимых миров должен быть совсем чистым - белым-белым, как виссоновая ткань в лавке сатрого Иаира и чистым-чистым.
        Гадасса ни на минуту не поверила, что Мардохей подолгу беседовал с ней только потому, что кто-то научил его таким способом излечивать детское заикание, как сказала однажды глупенькая Мара.
        Никто не знал, и Мара тоже не знала, что Мардохей умел, как будто бы незаметно, думать вслух в присутствии Гадассы, и важно было только не помешать ему в этот момент лишним вопросом или чересчур громким восклицанием. Но когда Мардохей долго молчал и чересчур сильно углублялся в свои мысли, Гадасса могла без стеснения задавать ему любые вопросы, потому что знала, что он будет говорить серьезно, обдумывая каждое слово, как умел только её несравненный воспитатель.
        - А зачем - царь? - спросила Гадасса, когда Мардохей, наконец-то, остановился возле стены, затесавшись в отдельную очередь, где выстроились только горожане с детьми.
        Мардохей оглянулся вокруг и в очередной раз пожалел, что осторожная Мара не отпустила с ним во дворец также и сыновей, её драгоценных мальчиков. Вениамин третий день был болен простудой, иначе он все равно прибежал бы следом, а тихий, курчавый, как овечка, Хашшув, больше всего на свете любил сидеть на кухне возле матери и слушать музыку её голоса.
        - Зачем - ц-ц-царь? - снова спросила Гадасса.
        Мардохей посмотрел на неё с удивлением и только покачал головой: Гадасса нередко задавала вопросы, которые уже не услышишь ни от Вениамина, ни даже от Хашшува. И все оттого, что девочка только недавно сама взялась бороться с заиканием и начала гораздо больше разговаривать вслух, чем прежде.
        - Царь нужен затем, чтобы любить его, - громко ответил Мардохей именно так, как подобает говорить верноподданому престола, царскому стражнику, особенно, когда тот стоит в толпе людей.
        А потом проговорил уже тише, задумчиво улыбаясь каким-то своим мыслям:
        - Однажды деревья решили назначить царя и сказали маслине: царствуй над нами. Но маслина не согласилась, говоря: а как же я оставлю свое масло, которым чествуют людей и богов, и пойду скитаться среди деревьев? Тогда предложили царствие смоковнице, но она сказала: разве могу я оставить мою сладость и вкусные плоды ради того, чтобы быть первой. И вионградная лоза тоже отказалась от власти, потому что не захотела оставлять сок свой, веселящий богов и людей. Наконец, перебрали все деревья и предложили над всеми царствовать терновнику, и терновый куст сказал: смотрите, если должен я и вправду быть царем, то будете вы спокойно покоиться под моей тенью, а если нет, то загорюсь я таким пламенем, котрое сожжет все кедры, и маслины, и виноградники...
        - И что ж было, когда царем стал терновник?
        - Пожар и войны по всей земле, - коротко ответил Мардохей.
        Гадасса слегка покраснела, но потом приподнялась на цыпочках к уху Мардохея и прошептала:
        - Ты... ты снова горовишь со мной как с маленькой, а я ведь не о том. Но ведь у нас тоже был свой царь, да? Мы ведь должны его любить также сильно? И у нас тоже скоро будет новый царь?
        Мардохей уже знал, что, говоря "нас", Гадасса всегда имела в виду иудеев, и только теперь начал понимать вопрос девочки, не такой уж и глупый.
        - Да, у нас тоже были цари - Давид, Соломон, и потом многие другие. А самый первый - Саул. Но это было давно, до плена Вавилонского, когда иудеи ещё не жили в рассеянии по всей земле, как семена, рассыпанные по ветру...
        Но Гадасса словно бы не расслышала последней фразы Мардохея и горькой усталости в его словах про плен и ветер, потому что тут же спросила, сильно спотыкаясь на этом невозможном "как", которое служило почему-то для её языка одним из самых трудных препятствий.
        - А как-как-каким был Саул, первый царь? Ты ведь про это знаешь, да?
        Мардохей пожал плечами - очередь к воротам двигалась медленно, торопиться было некуда, а никто вокруг явно не прислушивался к их тихому разговору.
        - Я слышал... Твой отец как-то рассказывал мне, что Саул был самым красивым человеком в Израиле - от плеч выше своего народа...
        - Как-как-как ты, да?
        Мардохей смутился, но потом поглядел вокруг себя, и увидел, что он тоже был выше всех, кто стоял сейчас в очереди перед воротами, и лишь некоторые из мужчин были ему почти что вровень. Он продолжил, вздохнув невесело:
        -...Саул и думать не думал, что станет царем, но его выбрал Господь через прозорливца, пророка Самуила, и тот узнал его, помазал на царствие и повелел управлять народом. А до избрания Саул был просто сильным и красивым молодым человеком, сыном Киса, из самого малого племени между племен колена Вениаминова...
        - Но ведь ты-ты-ты-ты тоже, ты тоже, Мардохей, из колена Вениаминова, из того же рода, где был Кис - значит, сейчас ты рассказываешь про себя, про свое племя? - ещё больше разволновалась девочка.
        - Я говорю про наш род, - уточнил Мардохей. - Ты, Гадасса, тоже должна считать Киса и Вениамина своими предками, даже если кто-то пытается тебя в этом разубедить...
        Разумеется, сейчас Мардохей в первую очередь имел в виду своего отца, престарелого упрямца Иаира, который до сих пор не верил, что Гадасса родная дочь его младшего брата, и приводил на этот счет множество хитроумных наблюдений.
        А почему у девочки такой странный разрез глаз, наподобие черных рыбок, как у мидиянок? И на персидском наречии она лопочет лучше, чем другие дети? А как объяснить, что ступни ног у неё слишком короткие и узкие, как у рабынь из стран зыбучих песков? И почему в младенчестве она нередко молоком буйволиным плевалась, тогда как горький чай жасминовый пила с жадностью, как будто ничего вкуснее для неё не бывает?
        - Я говорю и про твой род, - упрямо повторил Мардохей, с нежностью глядя на девочку, свою приемную дочь. - Про наш с тобой род, девочка.
        Что бы ни говорил отец, Мардохей про себя твердо знал, что Гадасса это что-то вроде священного сосуда, который теперь именно ему доверен, и нужно во что бы то ни стало его сберечь, сохранить для какой-то таинственной и неясной цели. Даже в том, что с первых же дней своего появления на свет, Гадасса переходила из рук в руки, из дома в дом своих ближайших сородичей, Мардохей видел какой-то скрытый, неразгаданный смысл.
        Так получилось, что сначала воспитание сироты взял на себя самый старший из братьев, почтенный Аминадав, которому к тому времени самому был отмерен лишь малый остаток жизни. Затем девочка перешла к среднему брату, Иаиру, но, зная трудный, сварливый характер своего отца, Мардохей быстро взял девочку в свой дом, где у них с женой не так давно родились один за другим два мальчика, а дочери не было...
        Но сейчас Гадассу волновало что-то совсем другое, причем настолько сильно, что от нетерпения она принялась дергать Мардохея за рукав рубашки.
        - По-по-получается, что ты, Мардохей, из того же рода, откуда вышли все наши цари? Значит, и ты тоже можешь стать царем, Мардохей? Ведь ты очень, очень, очень, ты больше всех похож на царя! Ты даже ещё к-к-красивее, чем Саул, и когда-нибудь станешь таким же великим, как... как... как...
        Гадасса снова споткнулась на злополучном слове, и Мардохей сразу же воспользовался заминкой.
        - Нельзя так говорить, - сказал он, насколько умел строго. - Цари иудейские не по родству занимали свой престол, а по выбору Господа, а как только начали перенимать законы других народов, то сразу же потеряли свою силу. А величие, девочка моя, измеряется вовсе не царской властью, а лишь тем, сколько способен вместить в себя человек Духа, дыхания Божьего, и тут я еще...
        Мардохей не выдержал - и все же улыбнулся, покачал головой каким-то своим мыслям
        - Хоть я и выше всех ростом, как ты говоришь, но на самом деле пока что я самый малый среди людей, меня сверху и от земли-то не видно.
        Гадасса ничего не ответила, но ещё крепче сжала ладонь Мардохея - то ли выражая свой молчаливый протест, то ли для поддержки - и рука девочки была горячей, потной, на редкость нетерпеливой.
        - А меня - меня - меня - видно? - спросила Гадасса и поглядела на небо.
        Белые облака медленно плыли в вышине, делаясь похожими то на кудрявых овечек, то на лебедей, то на пушистых кошек, а Тот, Кто их выгуливал по небесам, по-прежнему был невидим, и находился где-то ещё выше облаков, немыслимо высоко.
        - Тебя видно, - ответил Мардохей, улыбнувшись. - Всех детей хорошо видно, куда лучше, чем взрослых, а особенно...
        Он чуть было не добавил: "Всех детей, а особенно - сирот, стариков, вдов и сирот...", но вовремя прикусил язык.
        Мардохей старался как можно меньше напоминать девовчке, что она ему не родная дочь, хотя по возрасту, она никак и не могла бы быть его дочерью. И все же Гадасса сразу же заметно погрустнела, как будто бы услышала не сказанные вслух слова, и даже руку свою убрала из ладони Мардохея.
        Мардохей не знал, что Гадасса больше всего не любила, когда он обращался с ней, как с ребенком, называя то дитем, то маленькой девочкой, а то и вовсе несмышленышем.
        Потому что тогда сразу же терялась, куда-то уходила тайна. Что-то самое главное рассеивалось в воздухе, как дым после жаркого костра, как бесполезная пыль...
        Гадасса нарочно низко опустила голову, чтобы Мардохей не заметил теперь ни её покрасневших глаз, ни мгновенно намокшего носа.
        - О чем ты задумалась, девочка моя? - ласково спросил Мардохей, наклонясь к Гадассе и привычно провел по её волосам большой, теплой ладонью.
        Он всегда смотрел на неё так, как будто не замечал ни длинной, смешной шеи, ни красных нарывов, которые почему-то то и дело появлялись на щеках, на лбу, а то и на самом кончике носа. Только волосами своими Гадасса, пожалуй, могла втайне гордиться, - они были длинными, густыми, и при желании их можно было бы всякий день по-разному красиво укладывать на голове, если бы девочке этого хоть немного хотелось.
        - А я... я... я все же хотела бы один раз увидеть вблизи великого царя Артаксеркса, - тихо сказала Гадасса. - Хотя бы один раз в жизни. Знаешь, я слышала, что на столе под шатром нарочно для детей стоит целая гора из орехов, склеенных медом, и другая гора из апельсинов - как-как-как ты думаешь, это правда? А ещё там везде на столе...
        3.
        ...драгоценные кубки и блюда из золота.
        Седьмой раз в саду царского дома на мраморных столбах развешивались и укреплялись при помощи шнуров и серебряных колец разноцветные ткани - в таком шатре гости были хотя бы немного укрыты от палящего летнего зноя расставлялись драгоценные кубки и блюда, огромные кувшины со сладким вином.
        Для сооружения помоста, где разместились позолоченные ложа для наиболее знатных горожан, и множество скамеек из прочного дерева для людей простых, во дворец специально были приглашены строители из Вавилона, искусные в своем ремесле. И вавилонские мастера постарались на славу - они так затейливо устлали помост мрамором, перламутром, сверкающими на солнце гранеными камнями черного и зеленого цвета, что у каждого, кто являлся на пир, возникало чувство, как будто он побывал не в саду под полотняным навесом, а чуть ли внутри царского дворца, куда не положено ступать ногам простого смертного.
        Из окна спальных покоев Артаксеркс каждый день видел на площади перед главными дворцовыми воротами огромную толпу мужчин, женщин, стариков и детей, желающих наконец-то увидеть своими глазами и постичь душой несметное богатство и блеск царского величия.
        В первый же день пиршества царь дал дворцовым управляющим приказание, чтобы они никого не торопили за столом, не принуждали в выборе кушаний и в количестве выпитого вина. Пусть всеобщий праздник, подобного которому никогда не было прежде ни в Сузах, ни во всей Персии, сказал Артаксеркс Великий, проходит чинно и благородно, и пусть всякий, пришедший на пир, сидит за царским столом столько, сколько пожелает его живот.
        Так и было в первый день - пиршество проходило чинно и неспешно, как повелел владыка. Но с каждым днем очередь возле главных ворот из желающих попасть на удивительный праздник сначала удваивалась, а потом опять множилась в два раза, и снова неудержимо увеличивалась. Потому что слухи о пире разносились по округе быстрее ветра и быстро достигли самых отдаленных окраин города, откуда тоже на пир заспешили многие из любопытных людей.
        Причем, те, кто уже побывал во дворце, открытом для каждого только на семь дней, рассказывали не столько о щедром застолье, сколько об удивительных картинах из камня на дворцовых стенах, диковинных цветах в саду и невиданных животных в царском зверинце. И всем, включая стариков и маленьких детей, хотелось непременно своими глазами увидеть подобные чудеса.
        А сегодня, в последний день праздника людей на дворцовой площади собралось столько, что стражникам пришлось незаметно ввести строгий военный порядок, чтобы справиться с шумной толпой, желающей дарового вина и сладостей, а главное - как можно больше невидимой пищи для дальнейших пересудов.
        Примерно каждые полчаса, пирующие в шатре поворачивали свои лица в сторону царского дворца и выкрикивали слова приветствия, а потом, неприметно подгоняемые стражниками, покидали садовый двор через малые ворота, чтобы освободить место для новой партии гостей. И такой круговорот творился в саду с раннего утра до позднего вечера, вот уже несколько дней подряд.
        Все эти дни Артаксеркс Великий ни разу не выходил к своему народу, но, тем не менее, незримо присутствовал на престольном празднике - как солнце, как ветер, играющий пурпурными и виссоновыми кистями шатра, а может быть как самая яркая звезда на вечереющем небе или как сладкое вино на языке у пьяницы.
        Подданные никогда не должны в суете и праздном веселье смотреть на лицо своего владыки, а тем более, мысленно сравнивать его с другими человеческими лицами - такой обычай был заведен в Персии и Мидии ещё со стародавних времен, где пустое любопытство и болтливость всегда карались смертью.
        Персидский царь - яркое светило, и всякому, кто почитает трон, следует довольствоваться лишь далеким, рассеянным светом царской милости в виде щедрых даров и привелегий, и молчаливо восторгаться неисчерпаемыми богатствами Ахменидов.
        Лишь семь великих князей Персидских и Мидийских, да семь дворцовых евнухов - личных избранников царя, по закону имели право служить перед лицом владыки, сидеть вокруг его престола в тронном зале, пить вино с царского стола, обсуждать мирные и военные дела государства.
        Семь великих князей - семь старейшин, кто считался первыми по древности рода и богатству после царя, обычно загодя съезжались на объявленный царский пир во дворце, каждый в свой день, чтобы иметь возможность неспешно показать из своих рук все подарки для царя подарки, а потом насладиться с ним уединенной вечерней трапезой, вместе вкушая отборные привозные вина и явства, что издавна считалась знаком особого доверия и приближенности к трону.
        Первым прибыл во дворец Каршена, самый молодой из великих князей, которому шел лишь шестой десяток лет.
        Артаксеркс благосклонно оценил привезенные князем золотые украшения, жемчужины, ковры, пряности и принял Каршену со всеми почестями, как подобает принимать великого персидского князя.
        На второй день со своим караваном явился князь Шефар, длинной узкой бородой сильно смахивающий на козла, и Артаксеркс принял его, как подобает принимать великого князя.
        Потому что если бы прием Шефара оказался короче, чем трапеза с Каршеной, упрямый князь мог бы расценить это, как великое оскорбление для себя лично и всего своего княжества.
        Затем в большой повозке с золоченым балдахином прикатил толстый Адмафа, отец царского везиря Амана, большой любитель медового щербета и других восточных сладостей, и Артаксеркс принял его, как подобает принимать великого князя
        Четвертым из семи приближенных к царскому престолу прибыл князь Фарсис с красными и воспаленными от песчаных бурь глазами, и Артаксеркс принял его, как подобает принимать великого...
        После него ко дворцу на пир явился хитроумный Мерес, князь древнего персидского рода, дальний родственник царя.
        Артаксеркс принял его, как подобает принимать...
        Шестым по очереди со своим огромным караваном верблюдов перед лицо царя явился медлительный, и словно бы спящий на ходу великий князь Марсена.
        Артаксеркс принял его, как подобает.
        Наконец, последним в Сузы прибыл старый Мемухан, опираясь одной рукой на палку, а другой - на плечо своего крепкого, низкорослого евнуха.
        И Артаксеркс его принял.
        Обширное княжество Мемухана хоть и находилось от престольного города всего в трех днях и ночах не слишком скорой езды, но, тем не менее, великий Мидийский князь всегда приезжал во дворец самым последним из почетных гостей. По древности крови Мемухан считался главным после царственных Ахменидов, а к тому же был старше всех остальных князей и по возрасту, так что излишняя спешка и угодливость перед молодым царем была не к лицу его пышным, голубоватым сединам.
        Мемухан и держался, почти что как царь Мидийский, а не как князь. Он ходил по дворцу с негнущейся спиной, опираясь на свой позолоченный жезл с таким надменным видом, как будто в его руках был царский скипетр, а не старческая клюка, украшенная драгоценными камнями, помогающая ему кое-как справляться с дряхлой немощью. Он был так стар, что когда строился небосвод, наверное, Мемухан уже и тогда кирпичи подавал и всем давал ценные советы.
        Артаксеркс принял Мемухана, как подобает принимать великого князя, но не более того. И уж вовсе не как великого мудреца, знающего прежние времена, права и законы, и тем более не как своего главного наставника и советника. Пришла пора всем показать, что старые времена ушли в прошлое, а теперь настало все новое.
        Наступил третий год царствования Артаксеркса на персидском троне, и уже целых два года многие из подданных, затаив дыхание, ожидали от молодого царя каких-нибудь немыслимых действий и распоряжений, страшились непредсказуемых и грозных событий.
        Но все это время Артаксеркс, молодой сын Ксеркса, словно бы никуда не торопился и лишь собирался с могучими, нерастраченными силами: вел переговоры с князьями, с начальниками двадцати сатрапий, учрежденных ещё при Дарии, засылал в разные концы света свои тайные "глаза и уши", строил в Ливане корабли для флота, укреплял пограничные военные поселения и явно готовился к каким-то грандиозным сражениям.
        А главное - невероятно быстро, на глазах у изумленных горожан, Артаксеркс отстраивал Сузы, и, прежде всего, доводил до полного великолепия и без того роскошные дворцовые постройки, когда-то воздвигнутые на этом месте Дарием Ахменидом. Не только царский дворец, но также отдельные дома для жен и для приезжих гостей, подземелья для хранения сокровищ и главных указов, фонтаны, сады, цветники - все здесь стало неузнаваемым и прекрасным, словно бы вместе с новым правителем помолодели вдруг и камни. Теперь дворцовые постройки со всех сторон были окружены новыми, ещё более высокими стенами с эмалированными зубцами и многочисленными воротами главными, садовыми, запасными, тайными, и возле каждых ворот день и ночь стояли стражники в ярких нарядных одеяниях и с начищенным до блеска оружием, создавая ощущение, что во дворце всегда был нескончаемый праздник.
        На Востоке законы простые: кто больше привезет подарков - тот и лучший друг, кто богаче всех - тот и владыка.
        Артаксеркс быстро устроил так, что дары и сокровища со всего мира широкой рекой вдруг потекли в Сузы, и совсем скоро многие горожане поняли, что они родились на свет под счастливой звездой. Из далеких стран потянулись в престольный город караваны купцов с редкими товарами, оживились торговля, на улицах зазвучала незнакомая речь и музыка, и хотя цены на дома в Сузах за два года поднялись в десятки раз, а расплата за землю шла только чистым золотом, город разрастался с невиданной быстротой и стал считаться чуть ли не центром мира. Здесь были самые ровный каналы и тучные плантации, лучшие банкирские дома, ссудные кассы, судейские конторы и дворцы для приемов иноземных послов.
        За последние полгода в течение многих дней, ста восьмидесяти дней, Артаксеркс устроил в Сузах целую череду великолепных приемов и пиров для великих князей, и для многочисленных служащих при каждом из князей, для главных своих сатрапов, правителей областей и начальников войска Персидского и Мидийского, с тем умыслом, чтобы все своими глазами убедились в могуществе и щедрости молодого царя, и служили затем персидскому престолу с ещё большим рвением.
        А в завершение Артаксеркс задумал сделать большой, семидневный праздник для простого народа, для всех жителей Суз, без различий возраста и положения, чтобы самые неблагодарные стали с благоговением произность его имя и рассказывать потом о щедрости царя своим детям и внукам.
        Вообще-то Сузы издавна негласно считался городом Дария Ахменида, который правил на персидском троне тридцать шесть лет и умер своей смертью, успев сделать немало славных дел для процветания своей державы.
        Почему-то Дарий Ахменид гораздо чаще побеждал в сражениях, нежели потом его вспыльчивый, неукротимый сын, Ксеркс - за свою жизнь дед Артаксеркса выиграл девятнадцать битв и низложил девять царей, после чего подданные стали называть "царем царей" и Великим Дарием. К тому же он так ловко сумел наладить дела по сбору податей, что до сих пор персидские сатрапии жили по прежним законам и расплачивлись за товары его монетами золотыми "дариками". Почему-то Дарий особенно любил строить дороги, и люди во всех уголках обширного царства продолжали называть дороги "тропами Дария", даже если их прокладывал кто-то совсем другой.
        Великолепные дворцы Дарий тоже строил - Артаксеркс не раз с ревнивой гордостью перечитывал высеченный на камне отчет своего деда о том, как проходило сооружение царского дворца в Сузах.
        "Земля была вырыта глубоко, гравий засыпан, сырцовый кирпич формован вавилонский народ это сделал", - повелел выбить Дарий надпись на камне ему во всяком деле была присуща редкая основательность и умение думать на много лет вперед, видеть свое отражение в глазах потомков.
        "Кедр доставлен с горы Ливан. Ассирийский народ доставил его до Вавилона, а в Сузы его доставили карийцы и ионийцы. Дерево доставлено из Гандхары и Кармании. Золото, которое здесь использовано, доставлено из Лидии и Бактрии, а самоцветы, лазурит и сердолик привезены из Согдианы. Бирюза, которая использована для строительства, доставлена из Хорезма, серебро и эбеновое дерево из Египта, украшения для стен из Ионии, слоновая кость из Эфиопии, Индии и Арахосии. Каменные колонны, которые здесь теперь стоят, привезены из селения Абираду в Эламе..."
        И далее, с такой же тщательностью, вовсе не исключающей невиданного размаха всех своих деяний, Дарий перечислял, из каких далеких стран были доставлены для строительства дворца в Сузах. И не только драгоценные материалы, но и люди, наиболее умелые каждый в своем ремесле.
        "Работники, которые тесали камень, были ионийцы и лидийцы. Золотых дел мастера были мидийцы и египтяне. Люди, которые инкрустировали дерево, были мидийцы и египтяне. Люди, которые формировали обожженный кирпич, были вавилоняне..."
        Конечно же, все они были рабами, пленными, пригнанные в Сузы большими, беспорядочными табунами, из которых затем были отобраны лучшие мастеровые и ремесленники для строительных работ, но в послании к потомкам, высеченном на камне, Дарий все равно великодушно называл их "людьми".
        Ни в чем, даже в собственной властности, Дарий Ахменид не терпел крайностей. Заглядывая на края, он умел всегда и во всем держаться середины.
        И хотя тело Дария Великого давно уже покоилось в скалах Накш-и-Рустам неподалеку от Персиполя, в огромной гробнице, украшенной каменными плитами с изображением многих его подвигов, персы вспоминают о нем гораздо чаще, чем о недавнем своем владыке, Ксерксе, убитом заговорщиками. А вместо принятого титула - Ксеркс Великий, нередко между собой называют его Ксерксом Железным, Ксерксом Жестоким, несмотря на то, что Артаксеркс приказал строго наказывать всякого, из чьх уст выйдет хотя бы одно дурное слово об отце.
        Артаксеркс ещё раз посмотрел в окно, на дворцовую площадь, где с утра собралась огромная толпа людей, желающих хотя бы в последний день непременно попасть на царский пир, а кто-то наверняка уже и по второму разу, и по третьему разу. Издалека площадь была похожа на многоцветное озеро, и оттуда доносился нарастающий гул, что-то вроде нескладной музыки в тот момент, когда музыканты ещё только продувают и настраивают свои флейты и трубы.
        "Вот и обо мне тоже они будут потом рассказывать легенды, и петь в своих песнях, - подумал царь. - Надо распорядиться - пусть тех, кто пришел с детьми, пропускают в первую очередь, дети лучше запомнят, как могуч их царь и..."
        4.
        ...семь великих князей.
        Каршена, Шефар, Адмафа, Фарсис, Мерес, Марсена и Мемухан - семь великих князей Персидских и Мидийских сидели возле трона царя, с важным видом пили вино и многозначительно молчали.
        Особенно надутым и, как всегда, недовольным выглядел старый Мемухан, привыкший выдавать себя за мудреца и всем давать наставления. Но сегодня Мемухан крепко сжал свои лиловые губы и сидел, молча поглаживая палку и покачивая головой, словно в уме все ещё продолжал спорить с царем и наставлять его на путь древних истин.
        Слишком многое не нравилось Мемухану, князю Мидийскому, из того, что делал молодой и своенравный Артаксеркс, и кое-что он уже высказал царю, но не прямо, а витиеватыми намеками.
        Начать с того, что Мемухан в целом был противником пира для простолюдинов, который он всего один раз вслух назвал "греческим", после чего как будто бы случайно начал с усмешкой вспоминать об обычаях островитян. Но все понимали, к чему он клонит: никогда прежде персидские цари не опускались до того, чтобы позволять простым горожаноам, всем, кому ни поподя, есть на царском золоте и топтать грязными башмаками дворцовые цветы.
        - Так-так, времена меняются, я слышал, на многих островах сейчас устанавливются странные правила, которые они называют демократией, задумчиво произнес Мемухан, вроде бы обращаясь не к кому-то за столом, а к своей палке, наконечник которой был сделан из слоновой кости в виде львиной головы с раскрытой пастью.
        - Так-так, там у этих греков уже и женщины дают мужчинам советы, и чуть ли не решают, кому с кем воевать, а это уже самое последнее дело, на этих островах все перевернулось с ног на голову. Мудрые люди так говорят: поведешься с черным котлом, сам черным от копоти станешь, быстро перемажешься, вот так-так...
        И хотя Мемухан не говорил вроде бы вслух ничего дерзкого, но все остальные князья Мидийские и Персидские, угадывали его мысли и согласно кивали головами, словно подтверждая: да, так можно ох как далеко зайти, вот так-так-то! Если все делать "по-гречески", то, спрашивается, зачем вообще тогда нужен царь и великие князья, раз все дела на общих сборищах решаются толпой оборванцев? А если у подданных нет страха перед троном, о каком же тогда можно говорить послушании? И к чему вообще разводить иноземные глупости вокруг персидского престола, который всегда стоял на недосягаемой высоте над остальными народами?
        Что касается военных дел, то и тут Мемухан сумел напустить своего ядовитого недовольства. Все эти дни великие князья много говорили о предстоящем походе на египетский Мемфис, где непокорные подданые перестали, как прежде, считаться с властью персидских царей и снова обнаруживают свое природное высокомерие. Разумеется, в Мемфис нужно было срочно посылать войско, чтобы подавить мятеж в городе, пока он не охватил всю страну. Но когда Артаксеркс объявил о том, что сатрап Сирии, верный Мегабиз, который известен тем, что собирает в своей сатрапии на удивление большие подати для царской казны, вызвался самолично возглавить войско на Египет, старик Мемухан скривился с таким видом, как будто только что нажевался горьких листьев алоэ.
        - Так-так, я о том и говорю, - сказал Мемухан. - Сколько не сиди на дне моря, а все равно рыбой не станешь. Зачем сатрапу возглавлять царское войско? Нет, что-то здесь не так... Пусть лучше и дальше собирает подати для царской казны, раз у него это получается, так-то... Мало ли во всей Персии прославленных полководцев, помимо выскочки Мегабиза?
        И остальные великие князья, которые только что напребой хвалили Мегабиза, вторя речам Артаксеркса, с озабоченным видом зацоками языками, принялись между собой украдкой переглядываться и тяжело вздыхать.
        - А я доверяю Мегабизу, как самому себе, - резко возвысил свой голос Артаксеркс, чтобы пресечь никчемные стариковские вздохи. - Если Мегабиз чувствует в себе силу полководца, путь идет с войском в Египет, и завтра же я пошлю ему указ со своим на то повелением...
        - Я и говорю: два меча в одних ножнах никогда не поместятся, так-так-то может получиться... - пробормотал себе под нос Мемухан и зачем-то засунул палец в открытую львиную пасть на набалдашнике своей клюки.
        Шефар, который сидел рядом и слышал эти слова, понял, что старый князь имел в виду, но Артаксеркс не расслышал его боромотания и только грозно нахмурился.
        Признаться, у Артаксеркса никак не укладывалось в голове, что великий князь Мемухан давал советы ещё Дарию Ахмениду, и хорошо помнил те стародавние времена, когда в персидском царстве появились в обращение первые золотые дарики, сделанные, кстати говоря, тоже по образцу греческих монет. На персидских монетах Дарий был изображен в полный рост, с луком в одной руки и с колчаном стрел за плечом, причем голова владыки, отчеканенная на золоте, получилась неестественно большой, размером с половину ноги, что было тут же высмеяно одним из пленных самосских ювелиров. Разумеется, за свой длинный язык ювелир был немедленно казнен на главной городской площади, и монеты остались с портретом без соблюдения греческих пропорций... Но - о, чудо! - Мемухан до сих пор помнил все эти истории, вопли ювелира из Греции, а главное - помнил, какой на самом деле была голова и лицо Дария Великого, слышал его гневные возгласы и веселый смех.
        И теперь Мемухан точно так же, как когда-то с Дарием, а затем с его сыном Ксерксом, обсуждал с новым царем вопросы войны и мира, точно также хитро щурил свои маленькие, как черный бисер, глаза, потирал с противным шелестом желтые, похожие на сухие листья, ладони. И при этом был жив, все ещё жив, живее всех великих царей!
        Даже в самом облике старика Мемухана, в его неподвижной, словно с железным колом, запрятанным под кожу, спине, Артаксерк видел тайный вызов всей династии Ахменидов и себе лично. Получалось, что великие цари, которых подданные услужливо называли "бессмертными" и возвеличивали в своих молитвах как "сыновей богов", один за другим исчезали в черную бездну небытия на глазах у простого князя, пусть даже из древнейшего мидийского рода. А Мемухан, как ни в чем не бывало, сидел по правую руку возле престола, на котором поменялись уже три владыки, точно также пил вино и стучал по полу палкой, когда хотел что-то сказать.
        Во всем этом было что-то несправедливое, подлое и жуткое. И даже мерещился какой-то непонятный заговор, хитроумная интрига вокруг персидского трона, которую плела словно бы сама судьба, тихо нашептывая при этом: мене, текел, упарсин...
        Облаченный в полное одеяние царского своего величия, весь в золоте и драгоценных камнях, Артаксеркс сидел на престоле в окружении семи великих князей и молчаливо устрашал всех своим непроницаемым, грозным обликом.
        Всего один день - и великий пир в Сузах станет легендой, которая долго ещё будет передаваться из уст в уста. Так говорят мудрые: брось в воду камень, а потом спокойно смотри, как по воде начнут расходиться круги. Но сначала - собери в своих мышцах все силы, и брось самый тяжелый камень.
        Артаксеркс повернул голову туда, где сидел Аман Вугеянин, поглядел на его молодое лицо, на большой, с аппетитом жующий рот, на губы в красном вине, и сразу же почувствовал себя почему-то гораздо спокойнее.
        А ведь Мемухан был весьма недоволен ещё и тем, что в последний день пира возле царя сидели не только семь великих князей, как было заведено с незапамятных времен, то также и царский везирь, Аман, наиболее приближенные к трону царские евнухи, и некоторые другие придворные. Старый мидийский князь видел в этом все тоже "позорное гречество", и потому все больше разговаривал со своей палкой, а когда везирь обращался к нему с вопросом, нарочно сразу же притворялся глухим и немым.
        Все знали, что Аман Вугеянин, сын толстого князя Адмафы, был любимцем царя Артаксеркса, и его другом с детских времен. Вступив на престол, Артаксеркс приказал считать Амана вторым человеком в державе, и поставил его власть даже выше княжеской, чем совершенно сразил всех великих князей. Не было второго такого человека во всем царстве, с кем владыка столь часто пил вино, и вовсе не только в праздничные дни, играл по вечерам в кости или в шахматы, и благосклонно выслушивал от болтливого Амана многочисленные шутки и небылицы.
        Аман Вугеянин был лет на десять старше Артаксеркса, но выглядел гораздо старше своих лет, и вообще своей внешностью сильно отличался от царя: он был маленького роста, чернявым и кривоногим, потому что древние предки его были кочевниками, всю свою жизнь не слезавшие с быстрых коней. Трудно было найти такой вопрос, о котором Аман говорил бы серьезно, без улыбки на лице, и задумчивый, склонный к сомнениям Артаксеркс невольно сравнивал совсеты везиря с бодрящим вином, помогающим без труда разрешать любые сомнения.
        На узком, смуглом лице Амана, разительно отличавшемся от расплывшегося, луноподобного облика его отца, почему-то первым делом бросался в глаза большой рот с белыми и очень острыми зубами. Этот рот то хохотал, то скалился от ярости, то смачно пережевывал пищу, то выдавал непристойные шутки, и при этом словно бы жил своей отдельной жизнью. И хотя губы Амана почти всегда были перепачканы маслом и вином и добродушно улыбались, они лишь прикрывали пасть хищника, готового перегрызть горло всякому, кто может поколебать трон царя Артаксеркса, а, следовательно, - и его высочайшее положение в царстве, даже выше великих князей. Аман был преданным другом, верным из верных - и Артаксеркс любил его за это.
        "Твоего слова будет держаться весь мой народ, только престолом я буду выше тебя", - вот что сказал однажды Аману царь Артаксеркc, и сдержал свое слово. Хотя и замечал, что семь великих князей, как один человек, отворачивали за столом от Амана свои головы и сразу же смолкали, как только он начинал говорить.
        "Они - старые, трухлявые пни, а мы - молодые, с огненной кровью, где им нас понимать? - смеялся Аман Вугеянин, оставаясь наедине с Артаксерксом. - Скоро князья опять разъедутся по своим кочкам, а мы останемся в Сузах, и будем здесь веселиться и пировать с нашими женами и наложницами, потому что их дни - укатились, как солнце на закате".
        - Никогда такого не будет в Персии, чтобы женщины занимались мужскими делами, - сказал Аман, шумно отхлебывая вино из золотой чаши и нарочно обращаясь Мемухану, который старательнее других отворачивал от него свое лицо. - Потому что жены совсем для других сражений предназначены, разве не так?
        И царский везирь громко рассмеялся, не обращая внимания на то, что смеется он в полном одиночестве, один во всем гулком, тронном зале.
        Что и говорить, стоит мужчинам выпить слишком много сладкого вина, они сразу же начинают рассказывать о своих победах над врагами и над женщинами. Аман, сын Адамафы, как раз и был из таких людей.
        Его прозвище - Вугеянин, то есть, Хвастун, появилось ещё в детские годы, когда он подробно расписыпал сражения, в которых ни при каких обстоятельствах не мог участвовать и прелести девиц, которыми он никак не мог наслаждаться по малости лет.
        Но теперь все знали, что у Амана Вугеянина был самый большой гарем во всех Сузах, хотя женскому дому везиря было положено быть вторым по величине и роскоши после царского, и приписывали это лишь молодости царя Артаксеркса и его независтливому нраву. Ко всему прочему, Артаксеркс самолично издал указ, чтобы все дворцовые слуги и стражники падали ниц перед Аманом и точно также прятали перед ним в землю свои лица, как будто бы увидели перед собой царя, и царское слово для всех было законом.
        Аман Вугеянин ещё раз весело осмотрел всех сдящих за столом с таким видом, словно хотел сказать: эй, зачем тогда вообще пить вино, если не веселиться? А что за веселье без женщин или хотя бы без рассказов о прелесях юных жен? И раз уж сюда почему-то нельзя позвать молоденьких танцовщиц с голыми пупками и розовыми пятками, то пусть они попляшут, раскачивая бедрами хотя бы на кончиках языка - эй-эй-эй!
        И тогда Аман, причмокивая мокрыми губами и подмигивая то одним, то другим глазом, начал говорить.
        "... С моими женами я часто бываю пьяным и без вина..." - громко похвастался Аман Вугеянин.
        "...А с самыми юными наложницами невидимый виночерпий словно бы потчует меня особым, багряным вином, которое по вкусу не сравнится ни с каким другим..."
        Артаксеркс уже всем телом развернулся в сторону Амана и принялся слушать его с возрастающим вниманием. По мутному взору было заметно, что царь чересчур много выпил уже сегодня вина, а на скулах его и на шее вдруг ярко проступили красные пятна.
        "...Уста их - как рассыпчатый сахар, да, вах-вах, как сахар, мед и кунжутная халва..." - продолжал, закатив к потолку глаза, Аман Вугеянин.
        "...Новую жену привезли мне три дня назад из Хорезма. Она похожа на красный тюльпан, на бутон красного тюльпана, который вот-вот должен раскрыться на рассвете от первых лучей солнца. Вот уже три ночи подряд только эту жену призываю я к себе. У неё такой гладкий живот и такой гибкий стан, что я зову её живым кипарисом".
        "...Но и про красавицу из Бактрии я тоже не забываю, да и как забудешь её пушок над алым ртом, что прикрывает сладкий источник? Из этого источника черпаю я поцелуи и силы, которых хватает до самого утра..."
        "...А видели бы вы только одну мою царевну с раскосыми и пьяными от страсти очами! Я люблю, когда она не прибирает своих пышных кос, потому что растрепанные и они ещё больше неотразимы, и чувствую себя рыбой, запутавшейся в сетях..."
        ".. И ещё одна есть у меня в гареме одна дикарка из Эфиопии. Ее груди упруги и тверды, как два спелых плода на тонкой ветке. А по ночам она всегда кусает мне палец и..."
        Но Аман не договорил, потому что Артаксеркс вдруг с грохотом поставил на стол свой тяжелый кубок с вином и произнес одно слово: "Астинь!"
        А потом ещё раз, хрипло: "Царица Астинь!"
        Молодой царь, обвел присутствующих горящим взглядом, и теперь все лицо его пылало, и глаза сделались красными, как раскаленные угли.
        "Все, что ты говоришь сейчас, Аман, про всех своих жен вместе взятых, можно смело сказать про одну мою Астинь, царицу Астинь, - сказал Артаксеркс в наступившей тишине. - На всей земле, во всех двадцати семи областях от Индии до Эфиопии нет никого, кто мог бы сравниться с красотой царицы Астинь."
        Покачнувшись, он встал с престола и увидел, что семь старых князей Персидских и Мидийских по-прежнему прячут глаза, разглядывая драгоценные перстни на своих пальцах, а Аман улыбается во весь рот и облизывает губы, как будто все ещё не может оторваться в мыслях от медовых поцелуев своих бесчисленных жен.
        Тогда Артаксеркс указал жезлом на дверь одному из своих евнухов и приказал громко: "Сейчас же приведи царицу Астинь перед мое лицо в царском венце, чтобы я мог показать князьм немыслимую красоту ее".
        А, заметив усмешку старого Мемухана, царь гневно ударил по столу жезлом, и прибавил: "Нет, не только князья - пусть весь народ, собравшийся на пир в царском дворце, своими глазами увидит сегодня красоту царицы Астинь, и скажи, чтобы она нарядилась в белое платье из самого тонкого шелка и чтобы она..."
        ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЕРСТЕНЬ АСТИНЬ
        ...была, как белая лилия.
        Женщины тихо перешептывались между собой за столом и говорили: смотрите, наша царица Астинь - как ароматная белая лилия, и даже от её тени исходит влажная прохлада.
        Зерешь, первой жене царского везиря, первой пришло на ум такое сравнение, и теперь оно незаметно передавалось по кругу, чтобы именно в таких словах рассказывать потом в кругу домашних про женский пир, устроенный в отдельном зале дворца для царицы Астинь и её подруг.
        Как лилия, да, как белая водная лилия...
        Хотя передать в словах удивительную красоту царицы было также трудно, как удержать воду в горстях.
        Самые знатные женщины города Сузы, собравшиеся сегодня во дворце, нарядились в свои лучшие платья и украшения, и это был настоящий праздник, потому что многие из них редко выходили за ворота своих богатых домов и месяцами никого не видели, кроме мужа, детей и слуг. На всех гостьях были сегодня парадные головные уборы, украшенные золотом и серебром, ожерелья и бусы из драгоценных камней, серьги и подвески в волосах, многочисленные кольца на руках.
        И все же за столом сразу же нашлись и такие, кто сразу же дал волю острым языкам, слишком долго пролежавшим в ножнах покорности.
        "Точно, наша царица, как белая лилия, - шептались они, загораживая рты надушенными ладонями. - От неё даже пахнет тиной и речным илом, и как бы здесь тоже не заквакать. После целой реки выпитого медового вина хочется поскорее запеть песни..."
        Слушая столь беспечное хихикание, трудно было представать, что многие из подруг Астинь каждый день считали и снова пересчитывали по пальцам дни, оставшиеся до женского пира, который был назначен на седьмой день общего праздника для горожан, и чуть ли не умирали от нетерпеливого ожидания. Они знали имена всех, кто уже был приглашен на пир к царице Астинь, и тех несчастных женщин, кто не попал в этот список, обдумывали каждую бусинку, которая должна в этот день сиять на накоидках и платьях, загодя принимали бодрящие ванны и делали всевозможные притирания, чтобы выглядеть во дворце не хуже других.
        "Царица Астинь, у царицы Астинь, к царице Астинь!.." - так и носилось в воздухе каждого большого дома в Сузах, как приятное позвякиванние колокольчика, и, пожалуй, никогда прежде имя царицы не произносилось вслух так часто и на столько разных голосов.
        И сегодня Астинь восседала за столом выше всех остальных женщин, на высоком тронном месте, с золотым венцом на голове, а по обе стороны от неё стояли две молоденькие чернокожие служанки и обмахивали царицу опахалами из страусиных перьев. Потому что все должны понимать, что жен и наложниц у царя может быть сколько угодно, самый большой гарем, но божественная супруга, которая родит наследника престола - одна, самая несравненная.
        И царица Астинь казалась великолепнее всех на пиру, и даже женщины дивились между собой на её красоту. Высокую шею царицы в несколько рядов унизывали бусы из жемчуга, а все её платье было расшито тысячами голубых лазуритовых бусинок, так что в своей тихой задумчивости Астинь и впрямь была похожа на белую лилию, плавающую на поверхности водной заводи среди кувшинок и других прибрежных цветов.
        Многие мужчины мечтали бы увидеть вблизи на удивление белое, и как будто бы даже прозрачное лицо царицы Астинь, но лишь в своих беспокойных снах могли они вдоволь полюбоваться перламутровыми щеками избранницы Артаскеркса, считавшейся самой красивой женщиной во всем царстве. По персидским законам и понятиям о женской чести лишь только царь, несколько избранных евнухов, да женщины-подруги и служанки царицы, могли спокойно лицезреть супругу царя. Но царица никогда не должна была появляться в людных местах, чтобы не разжигать в мужчинах напрасных желаний, и могла лишь обедать наедине с царем, приходить ночью к нему на ложе, и старательно прятать свою красоту от жадных, завистливых глаз.
        Два года назад, в самом начале воцарения Артаксеркса Великого, была доставлена красавица Астинь к царскому дворцу из маленького городка вблизи Лагаша, и сразу же сумела понравиться молодому царю больше других наложниц. Даже в самую сильную жару маленькие груди и бедра Астинь излучали приятную прохладу, и доводили молодого царя до озноба. Она была Астинь превосходная из лучших! - и, говорят, она от рождения была такой.
        Непостижимо, но на теле Астинь невозможно было найти ни малейшего изъяна - ни царапины, ни шрама, ни расчеса, или хотя бы мелкой болячки, почему-то никто никогда не видел, чтобы её хотя бы раз укусил комар, песчаная муха или финиковая оса. Все насекомые, приносящие нарывы и лихорадку, словно бы сговорившись между собой, облетали Астинь стороной, и даже само солнце как будто нарочно отводило от неё в сторону наиболее беспощадные огненные стрелы, от которых кожа на теле делалась темной и грубой. А ведь родом Астинь была как раз из краев бесконечных болот, где от летней жары вода к ночи делалась горячей, а от укусов каких-то загадочных мух у многих жителей на лицах появлялись "годовые шишки", которые целый год истекали гноем и могли вовсе свести в могилу, если не прижечь их каленым железом.
        Поэтому многим было ясно, что малютка Астинь со своим ясным личиком и непривычно белыми ручками и ножками, словно вырубленными из куска известняка, которая подрастала в доме дальних родственников великого князя Мереса - вовсе не простое существо, а отмеченное знаками божества, а, значит, и судьба её тоже обещала быть сияющей и необычной.
        Астинь как раз достигла возраста первого цветения, когда после внезапной гибели владыки на персидском троне воцарился Артаксеркс Лонгиман, молодой царь. И сразу же во всех областях персидской державы появились наблюдатели на быстроходных лошадях, царские вестники и посланники, собирающие повсюду наиболее красивых девиц для царского гарема.
        Хитрый князь Мерес, дальний родственник царя, быстро понял, как можно без особого труда обрести царскую милость, и потому самолично доставил Астинь во дворец в Сузах, назвав её лучшим из своих подарков.
        И ведь не прогадал, все правильно подсчитал князь Мерес - за одну Астинь он, сразу же, получил столько золота, что смог купить сразу несколько десятков дорогих лошадей для своей конюшни, и во всякий свой приезд ко дворцу получал от Артаксеркса новые дары.
        "Посмотри, а все же тяжел, слишком тяжел царский венец для тонкой шеи царицы Астинь, - тихо прошептала на ухо своей подруге Зерешь, первая жена царского везиря. - Я бы не хотела носить такой венец, в котором нельзя ни вволю потанцевать, и даже просто покачать головой под звуки арфы".
        "Бедняжка Астинь, - заметила подруга, поправляя на своей голове перевязь, расшитую разноцветным бисером. - Она такая бледная и печальная, потому что напротив неё села верховная жрица лунного храма и смотрит таким взглядом, что она боится лишний раз поднести к губам чашу с вином. Уж лучше сидеть под столом, чем на тронном месте против жрицы..."
        "Да, она очень страшная, эта лунная жрица", - заметила третья женщина, и все с ней согласились, хотя наврял ли смогли бы объяснить, что именно они имели в виду.
        Лунная жрица по имени Синтара была женщиной не сишком молодой, но вовсе не старой, не красавицей, но и не слишком уродливой, не толстой и не худой, не веселой, но и не печальной - она во всем была какой-то неуловимой и жутковатой, как мерцающая лунная дорожка на темной, ночной воде. Рядом с ней всем сразу же отчего-то становилось не по себе: ведь лунная жрица была посвящена в какие-то высшие таинства, недоступные простым смертным, и все свои знания она могла передавать только ученикам и посвященным, и явно не за пиршественным столом. Поэтому вовсе не понятно было, о чем с ней можно было говорить.
        Все украшения Синтары были сделаны из чистого серебра - и большие, свисающие до плеч серьги в виде двух полумесяцев, и амулет на шее в виде нарождающейся луны, и серебряный гребень в волосах с начертанными на нем непонятными знаками и словами. Но с начала пира никто из гостей не посмел расспрашивать, что означают знаки на гребне, потому что все знали: от пустого любопытства по части небесных секретов, без специальных жертв и молитв, у всякого может заметно сократиться число дней его жизни. Даже маленькие дети помнили, что если показать пальцем прямо на луну на небо, то после этого палец может отсохнуть, а человек в три дня умереть от неведомой болезни, причем непременно среди ночи.
        Светлые глаза лунной жрицы тоже были словно отлиты из серебра - серые и пронзительные, и почему-то все женщины на пиру, не сговариваясь, старались как можно реже в них заглядывать. Но Синтара и сама почти что ни на кого не обращала внимания, и неотрывно глядела только на царицу Астинь, отчего бледные щеки царицы постепенно становились и вовсе лазуритового оттенка.
        Никто сегодня не звал верховную жрицу храма лунного бога Син на женский пир, но она сама явилась во дворец, заявив, что таково было предсказание небесных светил, уселась на почетное место жены царского везиря, на какое-то время спутала все танцы и песни... Но вскоре женщины научились не обращать внимания на Синтару, вновь настроили свои арфы, стали по кругу петь песни...
        Когда же очередь дошла до лунной жрицы, неожиданно для всех она тоже взяла в руки позолоченную арфу и запела, по-прежнему неотрывно глядя в лицо царицы Астинь, и голос у неё оказался резким, как у ночной птицы:
        "Никому не остановить пожирающего все потока,
        когда небо гремит и дрожит земля,
        когда матерей и детей окутывает тьма
        накрывает их, словно платком, окутывает саваном,
        а зеленый тростник склоняет под ударами свои стебли.
        Никому не остановить потока с неба.
        И никому не остановить потока времени,
        пожирающего все на своем пути.
        Ни рабыне, вяжущей тростник, ни прекрасной видом царице..."
        К тому же, лунная жрица так сильно облокотилась своим телом на инструмент, что в наступившей тишине сделалсь слышно, как арфа все ещё продолжает жалобно скрипеть, хотя мелодия уже как будто бы закончилась. Что это за песня? - тихо спросила царица Астинь.
        А потом добавила:
        - Она не подходит для пира, это не застольная песня. Наверное, её исполняют во время какого-то обряда, который мы не знаем.
        - Похоже, так и есть, - согласилась жрица. - Но бывает, что пир - это тоже обряд, который понимают лишь посвященные, ведь не зря же я сегодня сюда пришла. Иногда пир - это обряд, который отделяет прежнюю жизнь от новой, совсем другой.
        - Что ты хочешь этим сказать, Синтара? - повела плечами Астинь, как будто бы ей вдруг стало зябко, хотя в зале горело множество светильников.
        - Только то, что уже сказала, царица.
        - Конечно, ведь после хорошего пира ещё очень долго хочется петь и веселиться, и как будто бы начинаешь жить совсем по-новому! - воскликнула одна из самых молодых и веселых девушек. - Скажите, но почему мужчины каждый день устраивают себе такие праздники, а нам дозволено вместе собираться лишь в редкие дни? Значит, тем более, мы должны так веселиться, чтобы хватило на месяц, а то и вовсе на целый год...
        Как раз в это время слуги снова принесли на подносах лакомства из меда, орехов и буйволиного молока, кувшины с новым вином и все начали пробовать сладовти и вино. Все, кроме лунной жрицы, которая по-прежнему в упор разглядывала царицу Астинь, как будто хотела прочитать по лицу всю её судьбу.
        - Почему ты не пьешь вино, Синтара? - прошептала царица Астинь. - Или тебе не нравится вино из царских кладовых?
        Тогда жрица снова навалилась на арфу, ударила пальцами по струнам и пропела:
        "Мой лунный бог - слаще любого хмельного напитка
        У моего бога сладость и в губах, и в чреслах великая сладость
        Он всех катает по небу на большом корабле
        Увозит туда, откуда нет возврата,
        Откуда никто не возвращается на землю,
        И нет слаще тех поцелуев для моей царицы".
        И все снова поглядели на бедную царицу Астинь, которой, увы, некуда было спрятаться со своего высокого трона.
        Синтара передала арфу сидящей рядом Зерешь, жене Амана - та нарочно сидела, повернувшись к лунной жрице толстым боком, потому что верила только своим домашним мудрецам и гадателям. А Зерешь передала арфу слуге и сказала:
        - Все, хватит нам заунывных песен, а то я сейчас засну. Правду люди говорит: где бы ни цвела роза, рядом с ней всегда есть шип. Вы как хотите, а я больше всего люблю слушать за столом не песни, а истории про любовь и про верность влюбленных...
        - Да-да, лучше будем рассказывать интересные истории, - обрадовалась царица Астинь.
        А самая веселая из девушек даже захлопала в ладоши и воскликнула:
        - Ай-ай, какая мудрая ты у нас, Зерешь! Нет никого тебя мудрее!
        Зерешь - первую и самую старую жену Амана Вугеянина многие в Сузах называли мудрой среди женщин и просили у неё советов по самым разным вопросам. А все дыло было в том, что в своем доме Зерешь держала трех прорицателей, гадающих на магических костях, так как в процветающем доме её отца в Бактрии, откуда она была родом, ни одно большое дело не начиналось без ворожбы и предсказаний. Там гадали по печени, по полетам стрелы и птиц, по направлению дыма, по маслу, разлитому по воде и отдельно по воде в хрустальном сосуде, по судорогам убитого животного, по звездам и по сновидениям, и по всему, что только можно ещё придумать. Но почему-то больше всего Зерешь доверяла гаданиям по магическим костям при помощи сложений и вычитаний, высеченных на гранях цифр, и давно убедилась, что такие предсказания оказывались наиболее надежными, куда лучше, чем у многих звездочетов и лунных провидцев.
        Может быть, поэтому Зерешь не сильно смущалась лунной жрицы, и была веселее многих на этом пиру - она привыкла во всем жить своим умом, а точнее, умела ловко защищаться от всех умом трех своих гадателей.
        - Я знаю одну интересную историю из древнейших времен, - сказала лунная жрица со странной улыбкой на лице.
        - Про утонувшего рыбака, который встретился в чреве рыбы с морской царицей? - полюбопытствовал кто-то с края стола.
        - Нет, ещё интереснее.
        - А эта история про любовь? - робко спросила царица Астинь.
        - Про великую любовь и верность, что не всем дано постигнуть.
        И Синтара принялась рассказывать про стродавние времена, когда было принято, чтобы царицы сразу же вслед за мужьями уходили в подземный мир, и непременно брали с собой всех своих слуг, придворных девушек, конюхов, возниц, виночерпиев, охранников и музыкантов на различных инструментах. В этот день женщины так же, как сегодня, наряжались в праздничные одеяния, надевали лучшие свои украшения, подкрашивали глаза и веки зеленой краской, потому что зеленый цвет издавна считался цветом жизни и нового рождения на свет, а затем устраивали в усыпальнице последний, большой пир.
        - Они пировали, пили вино, а потом все вместе снова выходили из склепа? - спросила самая нетерпеливая девушка, и уже вовсе не таким веселым, как прежде, голосом. - Они ведь потом уходили, да?
        - Да, потом они уходили в другой мир, - продолжала лунная жрица спокойно. - В самый лучший из миров, тот, который на небесах. Но сначала все они занимали в гробнице заранее отведенные места, наливали из общего сосуда в свои чаши яд, и все вместе под музыку выпивали его по команде царицы. А потом могильщики засыпали склеп землей и насыпали сверху большой холм, такой же большой, как и над усыпальницей царя...
        Когда лунная жрица закончила рассказ, женщины уже не пили вино, а со страхом глядели на свои кубки, друг на друга и на царицу Астинь. Да и пиршественный зал почему-то вдруг стал казаться слишком мрачным и душным. Без окон, заставленный скульптурами каким-то незнакомых богов, награбленными из греческих храмов, он сильно напоминал склеп... А кто знает, что было подмешено в царское вино?
        Зато Синтара наконец-то взяла в руки свой кубок, отхлебнула из него вина и впервые за все это время снисходительно улыбнулась:
        - Не бойтесь, - сказала она, - Это очень древняя история, сейчас больше нет таких обычаев. К тому же наш великий царь Артаксеркс ещё очень молод и впереди у него много лет жизни. Пейте, в ваших кубках - не яд, а сладкое вино. К тому же, ритуальные чаши смертис совсем не такиме, какие вы сейчас держите в руках.
        - А какими бывают чаши смерти? - поинтересовалась царица Астинь, разглядывая в своей подрагивающей руке золотой кубок в виде большого, только что распустивегося тюльпана.
        - Чаша смерти похожа на женскую грудь, - ответила лунная жрица, и голос её неожиданно сделался ласковым и певучим. - Да, именно так, она похожа на женскую грудь с выпуклым соском. Потому что всякий, кто пьет из такой чаши, рождается для новой жизни, как младенец, вкусивший материнского молока.
        И тогда женщины тоже заулыбались, потому что все кубки, расставленные на столе, были похожи на самые разные цветы, горделиво точащие на золотых ножках - на розы, лилии, нарциссы, тюльпаны - но, по счастью, ни у кого не оказалось широкой плоской чаши с выпуклыми краями и с круглой ямкой в глубине.
        - Хватит нам историй, пора танцевать, - первой поднялась со своего места Зерешь, жена царского везиря, и вслед за ней встали другие женщины, взялись за руки, закружились в хороводе:
        - "Раньше было одно, а теперь совсем другое.
        Прежде было старое, а теперь все новое.
        Не станет больше женщина печенкой своего мужа,
        не пойдет с ним вместе в могилу.
        Она будет даже пировать от него отдельно,
        Среди подруг, среди веселых своих подруг..."
        С языка Зерешь быстро слетали слова старой, но как будто бы совсем новой песни, которую тут же хором подхватывали другие женщины - и как же легко и приятно было кружиться пожд эту песню после медового вина! Даже царица Астинь заметно повеселела и тихо, одними губами, повторяла слова песни, которые после каждого припева все больше и больше проникали ей в душу:
        "Даже пировать они будут отдельно,
        среди подруг, среди любимых своих подруг..."
        Все настолько увлеклись танцами, что даже и не заметили, как в зале появился прыткий Авагф, один из семи главных царских евнухов, отвечающий за рассылку указов во все области царства, и за распространение наиболее важных известий внутри дворца.
        - Пусть царица Астинь тотчас явится перед лицо владыки в царском венце на голове и в наряде из шелка, чтобы все великие князья и придворные в тронном зале смогли увидеть её красоту! - сказал Авагф, запыхавшись. - И пусть потом царица в том же виде покажется перед всем народом во дворе царского сада, выйдет на помост.
        Царица Астинь слегка покачнулась на выскомом тронном месте, тихо охнула и ничего не придумала лучше, как закрыть свое лицо двумя ладонями.
        Авагф взглянул на неё и виновато добавил:
        - Сильно развеселилось сердце нашего царя от вина, и он много желает такого, чего никогда прежде не требовал.
        - А ты ничего не перепутал? - спросила Авагфа Зерешь, привыкшая на правах жены везиря запросто разговаривать даже с царскими евнухами. Может, ты просто неправильно пересказываешь речи царя? Скажи не по-своему, а слово в слово, как приказал царь.
        - Царь сказал, чтобы царица Астинь облачилась в свое прозрачное белое одеяние, в котором она по вечерам иногда так ловко пляшет во дворце - то самое, где хорошо виден её живот и золотой поясок на гибком стане, - слегка покраснев, принялся пересказывать Авагф. - И чтобы волосы царицы под венцом извивались в танце черными змеями. И тогда все увидят, что никто не сможет сравниться с её красотой, и увидят...
        - Ох, довольно! Молчи! - с мукой в голосе воскликнула Астинь, по-прежнему не отнимая от лица пальцев.
        - Все ясно, ты просто пьян, Авагф, - сказала тогда мудрая Зерешь, почти что весело. - Вон как ты сейчас тяжело дышишь, и лицо у тебя сделалось совем красным от вина. Должно быть, ты просто перепутал комнаты и забыл, что тебя послали в женский дом за наложницей или танцовщицей. Поэтому скорее иди к Шаазгазу, стражу царских наложниц, скажи, чтобы он выбрал подходящую женщину для развлечений, нарядил её в бесстыдные одежды и направил к толпе под шатром...
        Авагф и впрямь торопливо отступил в дверной проем, но в следующую минуту в зал один за другим вошли шесть других царских евнухов и молчаливо выстроились в ряд. Последним из них стоял Харбона, прижимая к животу кувшин с вином, которое он во время пира старался из своих рук наливать царю.
        И тогда Авагф в их присутствии ещё раз громко повторил приказание царя: привести царицу Астинь к царю и...
        2.
        ...показать всему миру её красоту.
        "...Потому что не только престольные Сузы со всеми поддаными половина мира уже крепко зажата в кулаке у персидских царей, а скоро и весь мир сделается единой ахменидской державой, как того хотели Кир Великий, и сын его Камбиз Второй, и Дарий, и Ксеркс", - привычно перебрал в памяти Артаксеркс имена, которые уже одним только созвучием придавали ему уверенность в своем великом предначертании.
        Но именно теперь, при молодом царе Артаксерксе, твердили в один голос придворные мудрецы, обаятели, тайновидцы и волхвы, умеющие разрешать мысленные узлы, наконец-то совершилась необходимая полнота перемен, и настали дни для главных побед и всемирных завоеваний. Об этом говорят мночисленные предсказания камней и небесных светил, росчерки птичьих крыльев на небе, кровавые внутрености священных животных и колебания воды в хрустальных чашах у гадателей.
        Не случайно он носит такое имя - Артаксеркс Лонгиман, что значит Долгорукий. И вовсе не только из-за длинных, сильных рук, способных удерживать самый большой меч. А потому что он, Артаксеркс Лонгиман, благодаря завоеваниям отцов, простирал золотой царский скипетр на сто двадцать семь областей от Индии до Эфиопии. И дотягивался своей властной рукой до таких далеких земных окраин, где люди разговаривают между собой на языках ещё более смешных и непонятных, чем язык птиц, а обличием напоминают обугленные головешки.
        В свое время Артаксеркс не пожелал обосноваться в Персиполе - в городе, который не только персы, но и соседние народы называли "твердыней Ксеркса". Теперь огромные дворцы Ксеркса и парадный дворец Дария в Персиполе стояли полупустыми, по ночам там, в залах кричали павлины и одичавшие персидские кошки, между зубцов на стенах обосновались летучие мыши, и лишь в женском доме под надзором евнухов тихо доживали свой век жены и наложницы прежнего царя, боясь лишний раз напомнить Артаксерксу о своем присутствии.
        Главный архив с придворными писцами, казна со стражниками и счетоводами, лучшие дворцовые прорицатели и гадатели постепенно переместились в Сузы, и теперь находились под рукой у царя Артаксеркса.
        Это было очень умный и хитрый ход, позволивший новому правителю оставить в Персеполе всех неугодных дворцовых служащих, а взамен набрать людей более надежных и молодых. А, главное, таких, кто не станет сравнивать правление Артаксеркса с царствием его отца или деда, и напрасно досаждать ненужными советами.
        "Я постиг все искусство, и все знания, какие только есть, - подумал Артасеркс, оглядывая притихшее собрание. - Я научился стрелять из лука, ездить на лошади и колеснице, держать вожжи. Я постиг скрытые тайны искусства письма, я читал о небесных и земных постройках и немало размышлял над ними. Я наблюдал за предзнаменомениями, я толковал небесные явления с учеными жрецами, решал сложные задачи на умножение и деление... Но ещё я изучал то, что положено знать только господину, и пошел по своему царскому пути".
        Из семи главных евнухов в Сузы из Персиполя был взят только старый молчун Харбона, кто ещё в младенчестве зашнуровывал Артаксерксу сандалии, да ещё Бизф и Бигф - два брата-близнеца, оба казначеи и сокровищехранители, похожие друг на друга, как две стороны одной монеты, и доказавшие во время заговора против Ксеркса верность престолу.
        Остальных четырех евнухов Артаксеркс выбрал по своему усмотрению, и особенно придирчиво подошел он к испытаниям начальника дворцовой стражи, зная, что от его неподкупности напрямую зависят не только спокойствие во дворце, но и продолжительность царской жизни.
        Каркас, новый начальник стражи, пока что показал себя крепким человеком, не падким ни на подарки, ни на восхваления.
        Зефар, евнух из древнего персидского рода, вообще считал ниже своего достоинства вступать в разговоры с людьми, а беседовал исключительно с книгами, написанными мудрейшими из мудрых - его слог, а также ровный голос больше других понравились Артаксерксу, и он назначил Зефара главным писцом и доверил ему вести от своего имени дворцовую книгу ежедневных записей.
        Неплохо показал себя и Мегуман, один из семи евнухов перед лицом царя, взявший под свое неусыпное око строительные работы во дворце и близлежащих окрестностях. Он буквально вылезал из кожи, чтобы царские дома в Сузах выглядели великолепнее, чем когда-то во времена Дария.
        Весьма нравился царю расторопный евнух Авагф - "руки и ноги царя Артаксеркса" - отвечающий за рассылку и доставку царских писем и указов в самые отдаленные области персидской державы.
        ...Но теперь Авагф, главный царский вестник, стоял на коленях перед царем Артаксерксом, низко склонив голову к мраморному полу.
        Он знал, что бывают такие новости, за которые владыка может сразу же приказать повесить за язык, посадить на кол или отсечь мечом голову - и почему-то именно он, Авагф, по своей постылой должности, вынужден сообщать такие известия царю. Разве о такой доле для сына мечтали родители, посвятившие Авагфа в евнухи? Почему бы им, гордецам, привыкшем твердить всем, кому ни попадя, о знатности своего рода, самим сейчас не поваляться на холодном полу? Какие злые дэвы надоумили этих надменных безумцев посвятить единственного сына в евнухи и устроить на службу во дворец, а двух дочерей так и оставили мучиться в старых девах, не найдя для них мужей с подходящей родословной?
        В трудные моменты жизни Авагф всегда с ненавистью вспоминал про мать и отца, и это немного его спасало - они были единственными людьми на свете, кого он все-таки по-своему любил, хотя ещё больше презирал, но все же постоянно держал в своих мыслях.
        - Царица Астинь не пожелала явиться по приказанию царя, - сказал Авагф, нарочно медленно растягивая звуки, потому что в каждом из них ещё хоть как-то теплилась его жизнь.
        - Что? - вскричал Артаксеркс, вскакивая с трона. - Что ты сказал, коварный пес?
        Авагф ещё покорнее растянулся на мозаичном полу, голос царя гремел в гулком зале, как большой барабан, и евнух собрал всю свою волю, чтобы не зажать от страха руками уши.
        - Как - не пожелала? Отказалась? Как это - не пожелала? - ещё громче взревел царь.
        Авагф лежал с закрытыми глазами и слушал, как со стола начали падать вниз и разбиваться вдребезги хрустальные кубки, а золотые со звоном в разные стороны раскатываться по полу. И ещё евнух услышал где-то наверху старшный клекот и шипение, и понял, что ему осталось жить несколько последних мгновений.
        Авагф хорошо знал, что Ксеркс, отец нынешнего владыки, в минуты сильного гнева всегда обнажал свой меч или острый клинок, и рассекал кого-нибудь из неугодных слуг - только так он мог себя успокоить.
        А самый опытный царский евнух, Харбона, лучше всех понимающий привычки Артаксеркса, однажды так сказал Авагфу:
        "Не бойся, когда царь кричит - это пустое. Но опасайся, когда владыка начнет задыхаться от гнева и шипеть, уподобляясь дракону. Потому что тогда он способен все живое испепелить у себя на пути и всякого, кто подвернется ему под руку, смешать с кровавой пылью".
        Авагф услышал шаги и снова напряг всю свою волю, чтобы в последний миг жизни все же не закричать во все горло от ужаса и не окутать свое имя в глазах родителей вечным позором.
        "Что скажет мать, когда увидит мою отрубленную голову? - последнее, о чем подумал Авагф. - Интересно, будет ли она точно также гордиться, что её сын свободно служил перед лицом царя?.."
        ...Но шаги вдруг пронеслись мимо, оставив в воздухе еле заметный запах дорогих благовоний, которыми каждое утро слуги натирали тело царя. Только тогда Авагф приподнял голову и зачем-то растерянно ощупал свой бритый, взмокший затылок. Все, кто сидел в зале, теперь глядели в одну и ту же сторону - на раскрытую дверь, куда выбежал разгневанный царь.
        Авагф присел на скамью и принялся сосредоточенно молиться Арту божеству правды и справедливости, в честь которого назвали когда-то царя Артаксеркса.
        "Ведь даже имя его, Артаксеркс, говорит о том, что он должен принести всему миру арту - праведный порядок", - тихо бормотал про себя счастливый Авагф, - Всеведущий и Всемудрый бог Агура Мазда сидит на небесах в окружении семи: Вогу Мано - Благая Мысль, Арту - Правда, Арамаити Благочестие, Кхшатра - Благое Царство, Заура - Здравие и Амеретат Бессмертие, но Арту из них - самый милосердный, он охраняет меня, а ещё Арту спустился на землю и вошел в сына Ксеркса, научив его не вынимать в гневе меч из ножен, а выбегать в сад..."
        И не важно, что там, в саду Артаксеркс потом с криками вырывал на своем пути цветы и ломал ветки девевьев, в припадке ярости топтал траву и рассекал мечом кусты жасмина, зато головы его подданых оставались на плечах.
        "Спасибо тебе, добрый Арту", - ещё раз горячо подбагодарил Авагф. - За то, что Артаксеркс не протыкает никого мечом и не топчет ногами позвонки слуг, как делал его отец..."
        Даже старый Харбона понимал, что нельзя сейчас мешать Артаксерксу выпустить наружу свой гнев, пометаться по саду, подобно раненому барсу и шипеть, изрыгая проклятия, потому что он царь, и на то его...
        3.
        ...великая царская власть.
        А Мардохей все вспоминал простой вопрос Гадассы: "А зачем - царь?"
        Сейчас, сидя за пиршественным столом, на котором слояло множество ароматных блюд и сладостей, он не мог думать об этом вслух, хотя бы из-за того, чтобы не показаться в глазах ребенка неблагодарным.
        А зачем - царь? Этот вопрос, должно быть, задавал себе когда-то и пророк Самуил, когда иудейский народ вдруг потребовал себе царя.
        Но Он сказал Самуилу: "Не печалься, они не тебя, а меня отвергли, чтобы Я больше не царствовал над ними".
        И ещё сказал: "Сделай все так, как они просят, но только не забудь сначала от Моего имени объявить народу права царя, чтобы никто потом не говорил, что не знал, что его ожидает".
        Тогда Самуил вышел на площадь и пересказал права царя.
        "Царь возьмет ваших сыновей и приставит к своим колесницам, сделает всадниками и отведет на войну". - сказал Самуил.
        Но люди на площади закричали: "Хорошо, мы согласны, но только пусть царь будет над нами!"
        "Царь поставит ваших сыновей ваших возделывать поля царские, и жать хлеб царский, заставит их делать ему воинское оружие и все новые и новые колесницы!"
        Но люди закричали: "Мы на все согласны, орошо, но только пусть царь будет над нами!"
        "Царь возьмет и ваших дочерей ваших, чтобы они варили царю кушания, и пекли хлеба, а также отберет у вас лучшие поля, виноградные и масличные сады и отдаст их своим слугам. И от всех ваших посевов и виноградных садов он будет брать десятую часть, чтобы кормить своих слуг и евнухов, и точно также от всякого мелкого стада".
        Но люди закричали ещё громче: "Пусть возьмет, но только пусть царь будет над нами!"
        "Царь возьмет лучших юношей и девушек, лучших ваших рабов, и употребит на свои дела, и вы сами с тех пор будете у него рабами! Если не лучше быть рабами у Господа, чем служить царю? Ведь вы не выдержите и вскоре восстанете на царя, которого сами же хотели..."
        Но люди закричали: "Нет, все равно - псть царь нас судит и водит на войну, и мы будем, как все другие народы!"
        И Самуил сказал тогда израильтянам усталым голосом: "Ладно, идите каждый в свой город, будет у вас отныне царь и все то, что я сейчас сказал вам..."
        Мардохей задумчиво покачал головой и оглядел пиршественный стол.
        - Вот и поедают они нас теперь, как сладкий виноград, - произнес вслух Мардохей.
        - Ты-ты-ты о чем? - сразу же встрепенулась Гадасса.
        - Древние пророки называли иудеев виноградом Господа, его избранной сладкой гроздью. Смотри, сколько жадных ртов сразу же набросились за столом на виноградные гроздья, все хотят нас пожрать...
        - Смотри-ка, на моей тарелке тоже выбита к-к-красивая виноградная гроздь, - воскликнула девочка. - Может, это блюдо тоже из храма Иерусалимского?
        - Может, и так, - сразу заметно помрачнел Мардохей. - Прежний царь Кир кое-что вернул из награбленного, но ещё больше храмовой утвари из нашего храма разбрелось по свету, и может оказаться теперь в любом из царских домов или их вельмож. Не ешь на этой тарелке, девочка, нельзя держать обглоданные кости на священной посуде...
        - А мне вообще не хочется есть, вокруг так много интересного, - сразу же согласилась Гадасса. - С нашей скамьи видно весь царский дворец!
        За столом кто-то принялся рассказывать, как три дня назад во время пира один человек потихоньку положил в карман соседа золотую масленку, а потом сам же и донес на него стражникам. И лишь в честь великого праздника бедняга был оставлен в живых - начальник стражи приказал по локоть отрубить ему руки...
        Мардохей с печальным недоумением слушал рассказ хохочущего незнакомца, от которого всякого можно было ожидать, и на всякий случай ощупывал свои карманы. А Гадасса тем временем, не отрываясь, разглядывала картины из камня на дворцовых стенах.
        На всех был изображен царь Артаксеркс Великий: вот он охотился и руками побеждал могучих львов, и на лице его не было ни тени смятения или страха, а вот царь принимал дань у иноземных послов, и гордый, горбоносый профиль его выражал не радость, а скорее досаду на слишком длинную вереницу посланников.
        Почему-то на всех картинах из камня Артаксеркс был выбит очень крупно и казался, чуть ли не в два раза выше ростом и шире в плечах любого стоящего с ним рядом. Но больше всего почему-то поражала воображения мощная, мускулистая нога царя, открывающаяся при ходьбе из-под полы богатого одеяния - одной такой ногой можно затоптать целую армию неприятелей...
        - А что, царь и правда такой большой? - тихо спросила Мардохея Гадасса. - Ты же видел его издалека...
        - Ну... да, наверное. Он высокий. И ещё его называют Лонгиманом должно быть, у него длинные руки.
        - Как жаль, что я не могу сама его увидеть! - вздохнула Гадасса. - Я бы очень, очень, очень хотела увидеть царя.
        Одна из дверей в тронный зал дворца нарочно была сегодня открыта дл всеобщего обозрения, и издалека можно было разглядеть, что высоких колонн в зале, инкрустированных красным камнем и преламутром - как деревьев в кедровом лесу, между которыми не трудно и заблудиться. Вход во дворец украшали огромные крылатые быки с бородатыми человеческими лицами, и если как следует вглядеться, то можно было различить уже знакомый по каменным картинам разрез глаз, и нос с горбинкой, и небольшую бородку с мелкими, красиво завитыми кудрями, и корону на голове в виде большого рога. Украшали дворец также и странные хищные птицы с львиными головами, и отдельные львиные головы огромных размеров, покрытые блестящей медью. Сделанные в натуральную величину, широко раскрытые львиные глаза из красной яшмы, белого ракушечника и зеленого стеарита и красный, далеко высунутый язык производили жуткое впечатление... Казалось, ещё одно мгновение, и сам Артаксеркс Великий выйдет на ступени из-за высокой колонны, поднимет руку в знак приветствия, а потом следом покажется и царица Астинь...
        - А почему нигде нет изображения царицы? - спросила Гадасса. - Про её красоту рассказывают легенды, неужто никто не выбил её лица на камне? Все девочки в Сузах только рисуют палочками на песке царицу Астинь, но она у всех выходит по-разному.
        "Что ты хочешь от тех, кто поклоняется зверям? - усмехнулся про себя Мардохей. - Они бьют поклоны перед палками и камнями, которых называют божествами, а женщины для них - ещё хуже собак..."
        Но Мардохей только пожал плечами.
        - Как бы я хотела увидеть царицу Астинь! - сказала с вздохом Гадасса. - Хотя бы только одним глазком...
        И почти сразу же за столом вдруг зазвенело тихим колокольчиком: "Астинь, Астинь, Астинь!"
        А потом гораздо громче и насточивее: "Царица Астинь! Вы слышали? Сейчас сюда приведут царицу Астинь, чтобы показать красоту царицы перед всем народом!"
        И на дворцовой площади уже отчетливо слышалось одно и то же слово: "Астинь! Царь покажет нам царицу Астинь!"
        Мардохей удивленно посмотрел на Гадассу, как будто бы она была виновата в таком переполохе, но девочка только пожала плечами.
        Теперь уже многие гости за пиршественным столом пришли в сильное возбуждение от удивительного известия, и ни за что не хотели подниматься со своих мест раньше, чем приведут Астинь, хотя их время уже вышло и стражники начали всех подталкивать к выходу. Но ещё больше разволновалась толпа на площади, перед воротами - никто не хотел пропустить столь редкого зрелища, и люди так решительно хлынули во дворец, что стражники не смогли сдержать лавину любопытных.
        Пришлось применять оружие, и вскоре в царском саду послышались крики и рев толпы, вопли раненых, ругань охранников, стоны затоптанных стариков и громкие крики потерявшихся детей. В одно мгновение налаженный праздник был нарушен и превратился в беспорядочную толпу теперь уже обезумевших от страха людей: гости опрокидывали скамейки, посуда и кушания в разные стороны летели со стол, и были затоптаны.
        Многие, кто был в саду, бросились назад к воротам, но не смогли пробраться на площадь из-за встречной толпы. А возле Садовых ворот, откуда положено было покидать дворец, собралось ещё больше людей, мешающих друг другу выйти, тем более стражники получили срочный приказ перекрыть все входы и выходы, и паника становилась все больше, разрасталась и множилась. Все уже забыли и про пир, и про царицу Астинь, потому что самым главным сделалось другое - спастись, сохранить свою жизнь.
        Мардохей схватил девочку за руку и тоже побежал к выходу, но оказалось, что уже поздно - Садовые ворота оказались запруженными людьми, и оттуда тоже уже вовсю доносились вопли и предсмертные стоны, тем более что здесь больше всего собралось пьяных, кто по-своему пытались восстановить справедливость, вступая в схватку с царскими стражниками.
        - Другого выхода нет, - придется попробовать выбраться через мои ворота, - прошептал Мардохей. - Только теперь надо молиться Богу, чтобы нас никто не заметил в саду, я знаю путь, как можно незаметно пробраться между кустами. Господи, спаси!
        И Мардохей, пригнувшись, незаметно нырнул в кусты, затягивая за собой в заросли и Гадассу - сейчас он думал только об обещании дяде Аминадаву сохранить это дитя даже ценой собственной жизни. Наскоро помолившись, Мардохей ринулся между деревьями и кустами жасмина, осторожно отводя от лица колючие ветки, и, стараясь насколько возможно неслышнее ступать по земле. Этот сад, примыкающий к дальним воротам, был во дворце самым заброшенным и неухоженным, и Мардохей как-то слышал, что, чуть ли не приказу царя Артаксеркса, он оставлен именно в таком диком виде. Если повезет - они смогут быстро оказаться у ворот, где Мардохея знают все стражники и, наверняка, выпустят из дворца незамеченными. Все же это лучше, чем быть затоптанными в пьяной, обезумевшей толпе...
        Вдруг Мардохей резко остановился. Совсем близко послышался шум и треск сучьев, словно навстречу им двигался какой-то крупный зверь - олень или медведь - но явно не человек.
        Мардохей дернул Гадассу за руку, и сам упал в траву, вжался в землю, притаился. Он знал, что иногда из царского зверинца по недосмотру слуг сбегают дикие звери, и погибнуть сейчас от зубов голодного тигра было ничем не лучше, учитывая, что перед входом во дворец всем пришлось сдать оружие, даже ножи. С величайшей осторожностью раздвинул Мардохей перед собой ветви кустарника, и вдруг увидел совсем близко, в нескольких шагах...царя Артаксеркса - растрепанного, грязного, с перекошенным от гнева лицом. Артаксеркс был в царском венце, украшенном драгоценными камнями, который невозможно спутать ни с каким другим, но во всем остальном он был неузнаваем: великий царь самозабвенно рубил с дерева ветки, топтал их ногами, и снова рубил, и что-то шептал сам себе в ярости. И глаза его при этом были красными, как у льва, и красный язык высунут далеко наружу...
        Гадасса тоже уже сидела на корточках и в великом изумлении смотрела из-за кустов на странного человека, который вдруг принялся топтать свой расшитый золотом плащ, и белые цветы жасмина кружились вокруг него, как снег, выпадающий в горах в самые лютые зимы, а ветки крошились под острым мечом, подобно телам лютых врагов.
        - Кто это? - шепотом спросила Гадасса.
        - Царь, - ответил Мардохей беззвучно, одними побелевшими губами, а потом приложил ко рту палец, и по неузнаваемому выражению его лица Гадасса поняла, что сейчас нельзя задавать никаких вопросов.
        Впрочем, она и сама теперь догадалась, что если человек в венце их сейчас заметит, то это будет означать верную гибель на месте - никто из простых смертных не должен видеть лицо царя, а тем более - такое лицо...
        По отрешенному виду Мардохея Гадасса поняла, что он теперь он бесшумно опустил ветки и начал молиться. А она никак не могла оторвать взляд от страшной картины, и словно бы оцепенела в своем укрытии.
        Вдруг царь остановился. Лицо его было все ещё красным от гнева, но он, тяжело дыша, принялся беспомощно оглядываться по сторонам.
        "Сейчас он нас заметит", - ужаснулась мысленно Гадасса, но теперь опущенная ветка могла ещё больше привлечь к себе внимание...
        Неожиданно из-за дерева появился старик, настолько немощный, что ему приходилось на ходу прижимать к животу тяжелый кувшин, а через его плечо перекинуто полотенце с красивыми узорами.
        Старик молча вытер царю Артаксерксу лицо, а потом опустился на колени и принялся тщательно вытирать его ноги, поднял с земли растоптанный плащ, и царь что-то сказал ему недовольно...
        Трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем они вместе ушли куда-то, скрылись за деревьями, закрывающими заднюю стену царского дворца.
        Мардохей, схватив Гадассу за руку, с быстротой рыси, побежал к своим воротам, не дожидась, когда здесь появится кто-либо из царских слуг. По счастью, главным стражником сегодня на воротах стоял добродушный Джафар, который узнал Мардохей и без промедления выпустил вместе с дочерью из дворца.
        Только оказавшись вне этих стен, Мардохей позволил себе без сил опуститься на землю и прикрыть глаза, при этом он зачем-то стал евать первую попавшуюся под руку травинку.
        Вокруг было тихо, пели птицы, и лишь в отдалении по-прежнему слышались крики, звуки военной трубы, невнятные, гортанные возгласы. Каким-то чудом они сегодня остались живы, и это было самое главное.
        - Не плачь, все уже позади, - сказал, наконец, Мардохей, поворачиваясь к девочке. - Не плачь и ничего не бойся.
        - А я ничего не боюсь, - ответила Гадасса. - Но мне жалко царя.
        - Ты о чем?
        - Он ведь даже ниже тебя ростом. И какой-то совсем одинокий. Мне жалко его до слез.
        Мардохей настолько удивился, что не заметил самого главного: Гадасса произнесла такую длинную фразу, ни разу не заикнувшись, словно новое, только что пережитое потрясение, сумело вытеснить прежний детский недуг.
        Щеки и нос девочки все ещё были перепачканы землей, но Мардохей в который раз удивился загадочному сиянию её глаз.
        - А я и так всегда знала, что ты, Мардохей - и выше, и сильнее царя. Но мне нарочно хотелось в этом убедиться, - сказал Гадасса отчетливо и так спокойно, как будто бы и впрямь она сама нарочно устроила сегодня весь этот кошмар во дворце. - Но почему ты теперь так на меня смотришь, Мардохей? О чем ты думаешь?
        - Так... Не знаю, - испугался Мардохей своих странных мыслей.
        Он не стал говорить, что лишний раз с полной ясностью убедился Гадасса - любимица Того, кто с готовностью выполняет любые её желания и даже детские прихоти, и получается, что для девочки нет ничего невозможного, стоит ей произнести вслух свои просьбы.
        - Я хочу, чтобы ты тоже поскорее стал великим человеком, Мардохей, потому что ты больше всех этого достоин, - сказала Гадасса.
        И тут Мардохей вдруг рассмеялся таким странным, лающим смехом, что Гадасса от неожиданности растерялась.
        - Пообещай мне, пообещай, что не будешь называть меня царем, ладно? проговорил он, наконец, отсмеявшись. - И не наказывая меня так крепко, возвеличивая перед другими. Сила твоя так велика, что ты, если захочешь, сама сможешь скоро сделаться царицей, несмотря на твой...смешной, грязный нос.
        Гадасса сердито принялась оттирать лицо - она не привыкла, чтобы Мардохей что-либо говорил про её внешность, потому что с его стороны это было похоже на...
        4.
        ...заговор и предательство.
        Артаксеркс медленно обвел глазами всех, кто сидел вокруг его перстола: то, произошло сегодня во дворце, было слишком похоже на заговор, первое крупное предательство. Он не в силах был сейчас со всех строн обдумать отказ царицы Астинь явиться на пир, и потому в голове царя монотонно крутилось лишь одно слово: предатели, все предали меня, выставили на посмешище, предатели...
        И те, кто сидели в тронном зале, и те, кто пожирали хлеб и соль с царского стола под шатром в саду, и женщины, напившиеся вместе с царицей Астинь сладкого вина и теперь хихикающие в дальних дворцовых комнатах, и стены, и весь город, надменные Сузы... Все, все предали своего царя, и пусть никто теперь не ждет для себя пощады.
        Когда Артаксеркс Лонгиман вернулся в тронный зал, лицо его было спокойным и твердым, словно высеченным из камня, а плечи уже прикрывала новая накидка, расшитая драгоценными камнями, которую принес ему Харбона вместо прежней, затоптанной в землю и изрубленной на куски.
        - Что, все молчишь, старая сова? - вот что, тихо и устало, сказал в саду Харбоне царь, и эти привычные для его слуха слова означали, что Артаксеркс наконец-то избавался от душившей его ярости. - Уже много лет не слышал от тебя ни одного слова, или у тебя от старости давно отсох язык?
        Но Харбона снова только молча поклонился и протянул царю полотенце, чтобы тот вытер грязное, потное лицо, а потом кувшин с вином, который он по привычке прижимал к животу. Царь отхлебнул вина, и вместе с первым же глотком к нему пришло спокойствие и душевная ясность. Артаксеркс друг разом словно бы протрезвел - и телом, и духом, и увидел то, что так долго было от него сокрыто.
        Все вокруг были предатели, и царица Астинь - в первую голову. Никому нельзя верить, никого нельзя любить - ни жену, ни друга, ни слугу. А всякий, кто принялся бы сейчас убеждать Артаксеркса, что он сам поступил неразумно, призвав красоваться царицу перед князьями, и пьяным народом, был бы сейчас немедленно зачислен в главные предатели, и заговорщики. Потому-то и старый Харбона упорно молчал в саду, полуприкрыв глаза тяжелыми веками и лишь прислушивался, как люди Каркаса, начальника дворцовой стражи, палками и мечами разгоняют взбесившуюся толпу...
        И князья Персидские и Мидийские, и царские евнухи, и даже Аман Вугеянин сразу же замолчали, как один человек, когда Артаксеркс снова вошел в зал и занял свое тронное место. Он казался ещё более величественным и грозным, чем прежде, и всем своим видом чем-то неуловимо напоминал коршуна, а блестящая накидка на плечах царя имела сходство с расправленными крыльями. Трудно было распознать, что держал царь на уме, когда медленно, одно за другим, вглядывался в побледневшие лица своих подданных, но красные, прищуренные глаза царя, в этот момент казались и впрямь нечеловечески зоркими и опасными.
        Молчание длилось до тех пор, пока Артаксерск сам не обратился к великим князьям с вопросом:
        - Как поступить по закону с царицей Астинь за то, что она не послушалась слова царя, объявленного через евнухов?
        Старые князья переглянулись между собой, закачали головами, и все разом обернулись к Мемухану, который с невозмутимым видом поглаживал палку, словно бы он заранее предполагал, что без него все равно не обойдутся. Впрочем, сейчас, под взглядом царя, Мемухан не позволил себе даже движением бровей выразить хоть какие-то свои чувства, и произнес неторопливо, как бы в печальной задумчивости:
        - Так-так, я так думаю, не только перед одним нашим владыкой виновата царица Астинь, и даже не только перед всеми нами, великими князьями, и не только перед народом, который кричит сейчас под плетями и палками. Царица Астинь провинилась перед всеми народами, населяющими сто двадцать семь областей нашего царства, перед тысячами тысяч мужей. Потому что если поступок Астинь дойдет до всех других жен, то они тоже начнут пренебрегать своими мужьями и оправдываться тем, что, мол, сама царица отказалась явиться перед лицо великого царя царей. И сейчас мы должны думать, как не допустить по всей стране пренебрежения женщин своими мужьями, так-то, вот так...
        Как только Мемухан закончил свою речь, которая как всегда, поразила присутствующих немыслимым размахом и одновременно умением смотреть в корень, многие князья заметно переменились в лицах и утратили прежнее спокойствие, потому что дело, оказывается, касалось, также и их личных гаремов.
        - Да, так и будет, если мы сейчас промолчим, - сказал с горячностью самый молодой из князей, Каршена, имеющий у себя в княжестве весьма обширный женский дом. - Ведь теперь и наши княгини, и простые наложницы, узнав о поступке царицы Астинь, будут также выказывать нам непослушание, и каждый из нас перестанет быть господином в своем собственном доме.
        - О, дерзкая женщина - это даже хуже, чем нож в печень! - встрепенулся даже вечно заспанный, ленивый Марсена, на месте глаз которого виднелись узкие щелки.
        - В наших краях женщин, которые оказались неверными женами или плохими хозяйками, принято связывать по рукам и ногам, навязывать им на шею камни, и бросать в реку, чтобы они не засоряли напрасно землю, и не лишали её плодородия, - высказался напрямик великий князь Шефар, гневно потрясая своей узкой бородой. И несколько князей поддержали его одобрительными возгласами.
        Лишь князь Мерес, дальний родственник царя, молчал, сцепив челюсти, боясь, как бы кто не вспомнил, что именно он когда-то привез царицу Астинь в подарок для царя из своего княжества, и, значит, тоже в какой-то степени отвечает за её поступок.
        - Как поступить по закону с царицей Астинь? - возвысил голос Артаксеркс и снова повторил свой вопрос: - Как поступить с царицей по закону?
        И слово "закон!", которое власным рыком разнеслись по тронному залу, сразу же направило речи князей в другое русло.
        Разумеется, Артаксеркс знал про распространенный восточный обычай топить в реке надоевших или провинившихся жен. Рассказывали, что однажды Ксеркс, вернувшись из неудачного похода, приказал завязать в мешки и бросить в воду сразу четырнадцать наложниц из своего гарема, которые чем-то провинились в его отсутствие. Но Артаксеркс ни в чем не желал повторять своего отца - ни в большом, ни в малом...
        - Так-так, если благоугодно царю, - подумав, сказал Мемухан, - То должно выйти особое постановление, которое потом впишется в законы Персидские и Мидийские, что Астинь никогда больше не войдет перед лицо Артаксеркса Великого, а её царское достоинство владыка передаст другой, которая будет лучше её.
        А так как царь сидел безмолвно, и лишь страшно вращал очами, Мемухан посчитал нужным прибавить:
        - И когда все наши жены услышат об этом постановлении царя, которое разойдется по всему царству, они будут ещё больше почитать своих мужей, и всякий муж останется господином в своем доме.
        И тогда Артаксеркс Великий в знак согласия поднял свой скипетр и указал на Зефара, главного дворцового писца, приказывая ему срочно приступить к составлению указа, о котором сказал великий князь Мемухан. К службе был призван также и царский евнух Авагф, чтобы тот проследил за отправкой нового постановления во все области персидского царства. А два близнеца-евнуха, начальники царской казны Бизф и Бигф, тут же побежали отсчитывать серебро на оплату чернил для писцов и корма для коней, на которых во все стороны света поскачут царские гонцы.
        Когда же был составлен указ о том, что Астинь больше не является царицей, Артаксеркс снял со среднего пальца перстень с печатью и скрепил письмо царственным знаком. Перстень снимался туго, так как в него успела забиться земля из царского сада, и царю пришлось с силой рвануть его со своего пальца. И тогда с царского мизинца упало ещё одно кольцо небольшое, оправленное голубыми лазуритами, но никто и не подумал поднимать его с мозаичного пола, даже Харбона.
        Прижав кувшин с вином к животу и, незаметно покачивая его, чтобы вино весь день оставалось теплым и пенистым, Харбона стоял возле колонны в печали, потому что многое знал наперед и умел...
        ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЗАГАДКА АБИХАИЛА
        ...разгадывать загадки.
        Абихаил был самым младшим среди трех братьев, и он больше всех любил загадывать загадки, складывать притчи и толковать сны.
        Иногда Абихаил вообще выражался так путанно, темно, и пел такие бессмысленные песни, что его вообще никто не понимал, даже родные братья.
        Средний брат, здравомыслящий и рассчетливый Иаир - тот вообще наотрез отказывался понимать такие "глупые глупости", а старший брат, Аминадав, мудрому спокойствию которого могли бы позавидовать многие из столетних старцев, все же выслушивал загадки и песенки Абихаила, но с немалым над собой терпеливым усилием.
        Три родных брата, иудеяднина, из колена Вениаминова, жили и родились в Сузах, куда их отец ещё в молодые годы перебрался из Вавилона, и, как теперь оказалось, выбор города для торговых дел был сделан наилучший. Братья унаследовали от отца небольшую лавку, где неплохо была налажена торговля тканями, пуговицами и различными нитками, - как для плетения тонких женских накидок, так и для рыболовных сетей. С того времени усилиями среднего брата, Иаира, дело стало приносить куда более твердый доход. Говорят, Иаир Иудеянин даже родился на полу в отцовской лавке, куда мать как раз зашла за куском полотна, и где внезапно начались родовые схватки потому и в делах он впоследствии оказался самым смышленым и расторопным. Зато старший из братьев, Аминадав, несмотря на тихий нрав, был человеком наиболее дружелюбным и общительным и ревностно следил за соблюдением суббот и главных праздников. Не исключено, что торговые дела в лавке шли как нельзя лучше благодаря его старательным молитвам.
        Младший брат, Абихаил, очень рано выучился читать, и первое время радовал родителей и братьев своей редкой смышленостью и знанием диковинных историй из жизни предков. Впрочем, вскоре выяснилось, что многие истории Абихаил выдумывал по своему усмотрению и выдавал за подлинные, при этом, горячо уверяя, что вычитал их из какого-то древнего свитка, который от ветхости сразу же в его руках рассыпался в пыль.
        Абихаил появился на свет, когда родители уже не ожидали детей, так как были к тому времени людьми престарелыми, и страший брат, Аминадав, с первых же дней сделался мальчику воспитателем наподобие отца. Иаир с усердием занимался торговыми делами и старался за троих, радуясь, что никто особо не вникает и не путает его многочисленные расчеты.
        Разумеется, братья не воспринимали всерьез выдумки и сказки младшего своего брата. До тех пор, когда однажды вечером Абихаил не объявил, что собирается пойти пешком в Иерусалим, к землям предков, что в поход он выходит уже завтра на рассвете, и у него все для этого готово. Затем Абихаил с готовностью показал братьям небольшой холщовый мешочек, в котором лежало несколько сухих пресных лепешек, горсть засахаренных фиников, до которых он был большим охотником, сосуд для воды и большой нож.
        "Этим ножом я буду отбиваться по дороге от разбойников", - пояснил Абихаил старшим братьям.
        - Я стану, как святой Авраам, - сказал он. - И если вы хотите, я и вас тоже выведу из чужих земель в края, где течет молоко и мед, где у нас будет и тук, и виноградники, и масло... Так что собирайтесь, братья мои, в дорогу, хватит нам напрасно сидеть в гнусном, каменном городе!
        - Разве тебе совсем не нравятся Сузы? И разве ты не любишь наш дом, нашу лавку? - осторожно спросил Аминдав.
        Он заметил, как на голом черепе Иаира, где с молодых лет почему-то было совсем мало волос, сразу же начали надуваться жилы.
        - Да, да, я ненавижу этот надменный город, и наш серый дом из камня, и особенно нашу лавку, набитую тряпками и пуговицами! - воскликнул Абихаил с детской непосредственностью, хотя над верхней губой у него уже начали пробиваться усы. - Я здесь задыхаюсь, и все внутри меня словно горит огнем! Почему мы должны навсегда здесь оставаться, братья? Предки Авраама тоже когда-то жили в здешних местах, в древнем Уре, недалеко от залива, но в один прекрасный день встали и ушли в обетованную землю...
        - Вот и катись один, с двумя сухарями в мешке! - вскипел после таких слов средний брат, Иаир. - И пусть шакалы в пустыне будут твоими проводниками!
        Что делать, братья привыкли прощать Иаиру его злой язык, потому что в их роду среди далеких предков числился и тот самый Семей, который злословил тяжким злословием против самого царя Давида, и потом был наказан за свою невоздержанность его сыном, премудрым Соломоном. Так что, если как следует разобраться, Иаир был не слишком виноват в том, что через много поколений именно в его жилах то и дело вскипала желчная семеева кровь, доставляя окружающим и особенно родным немало излишних хлопот.
        И все же старший брат, Аминадав, сильно опечалился, потому что чувствовал свою вину за то, что плохо научил Абихаила разбираться в жизни а ведь именно он теперь вплотную занимался его воспитанием вместо умерших от старости родителей.
        Не только Аминадав, но и все другие иудеи в Сузах хорошо знали, что все, кто вернулся в Иудею после плена Вавилонского, пребывали там в великом бедствии и унижении. Все стены Иерусалима были до основания разрушены, ворота сожжены огнем, а от великого храма осталась лишь гора камней. И хотя сейчас иерусалимские иудеи взялись за восстановление храма, и даже уже возвели его стены и крышу, но Тот, кто на них разгневался, пока ещё не распростер на них свою милость...
        Про это много раз рассказывал на субботних собраниях Уззииль, родной брат которого перебрался с семьей в Иерусалим и с каждым, кто направлялся в Сузы, посылал теперь просьбы о помощи.
        "Сейчас мы здесь нужнее, чем там, - говорил Уззииль, который ради брата продал в Сузах свой большой дом и перебрался в более скромное жилище. - Кто, если не мы, сможем поддержать строителей храма? Кто другой переправит в Иеруслим серебро и зерно, чтобы они там не умирали с голода? Какой смысл нам всем вместе сейчас погибать на родине предков, если здесь, у себя, мы хоть что-то можем сделать полезное и доброе для наших далеких братьев?"
        Так повелось, что в каждую субботу многие из иудеев собирались в маленьком доме Уззииля и проводили весь день в молитвах, совместном распевании псалмов и рассказах друг другу о прежних временах, находя в них немалое для себя утешение. А под вечер в доме Уззииля зажигались праздничные субботние светильники, разливалось по чашам красное вино, которого всем всегда хватало, потому что по старым заветам, никому не позволялось выпивать больше трех кубков.
        И ведь Абихаил тоже неоднократно присутствовал на таких собраниях, и точно также все это слышал, но понял по-своему, а точнее - совсем ничего не понял. Он лишь усвоил, что до Иерусалима можно добраться на лошадях и верблюдах, как люди, доставлявшие в Сузы слезные прошения и письма. И все потому, что, несмотря на усы над губой, Абихаил оставался в своем сердце совсем неразумным дитем.
        - Но что же ты собираешься делать на развалинах Иерусалима? насмешливо спросил брата Иаир. - Жевать горькую полынь? Если хочешь, я могу хоть сейчас принести тебе из оврага большой пучок полыни, и ты отныне будешь обедать им, вместо мяса, хлеба и яиц. А ведь ты, Абихаимл, каждый день сыт только потому, что я научился хорошо торговать тканями и ненавистными тебе пуговицами, и при этом ругаешь лавку, которая тебя кормит! Еще одно слово - и ты не сядешь за общий стол, неблагодарный змееныш!
        - Нельзя попрекать ребенка куском хлеба! - вмешался Аминадав. - Хоть он и вытянулся ростом до наших плеч, но сам ещё не ведает, что говорит...
        Он не стал добавлять, что младший брат родился у отца, когда тот уже и сам был не в своем уме и заговаривался, но сказал, выдержав выразительную паузу в надежде, что Иаир сам вспомнит их доверительные разговоры:
        -...Разве наш мальчик виноват в этом? А дорога в иудейские земли так трудна и далека, что в одиночку туда добраться невозможно, запомни это, Абихаил.
        - Нет, возможно, - живо возразил Абихаил. - Еще как возможно! Я слышал, что нужно все время идти в сторону, где заходит солнце. Солнце как ворота, которые нельзя терять из вида - вот что самое главное. Я все продумал: днем, когда солнце стоит высоко над головой, я буду спать в тени от камней, а как только оно начнет становиться красным и прятаться за край земли, я буду подниматься на ноги и идти дальше. С такой хитростью я быстро пересеку пустыню, а может быть, когда-нибудь даже зайду в солнечные ворота...
        - На тот свет! Даже если тебя не укусит змея, когда ты будешь лежать под камнями, и не загрызет ночью голодный шакал, ты все равно погибнешь от голода и холода, - докончил за брата Иаир. - Неужто ты, мой братец, настолько глуп, что надеешься в одиночку перейти в пустыню. Да ты, Абихаил, просто болен опасным безумием!
        - Мой мальчик, ты говоришь, "пересеку пустыню", будто это двор нашего дома, - спокойно сказал Аминадав, который по природе своей редко возвышал голос и считался тишайшим из людей. - А знаешь ли ты, что такое пустыня? Ты будешь видеть перед собой зеленые поля и овечек, но при приближении это окажется кучкой засохшей грязи...
        -...Или вонючего дерьма шакала! - не удержался Иаир. - Вот тогда ты сразу вспомнишь и про мой хлеб, и про мои пуговицы, да-да, ты их все сразу вспомнишь, все до одной - и с двумя дырочами, и с четырьмя дырочками, и с ушком, и с перламутровым узором, и крупные, и мелкие, бисерные... Ты будешь видеть их у себя под ногами, и мечтать хоть одну поднять с земли, но у тебя в руках окажется вонючее...
        Иаир распалился и хотел добавить что-то еще, но заметил строгий взгляд Аминадава, и осекся на полуслове - он вспомнил, что перебил старшего брата.
        "Запомни, глупца убивает гнев, и несдержанного губит излишний пыл", так нередко говорил Аминадав Иаиру и тот вспоминал его уроки, причем в самые гневливые минуты жизни.
        - Знай, мой мальчик, что только бедуины умеют пересекать на верблюдах великую пустыню, передвигаясь большими караванами, - ровным, ласковым голосом продолжил Аминадав. - Они возят с собой ослов, кур, собак, большие бурдюки с водой, потому что верблюды для них - это все равно, что двигающиеся дома...
        - Тогда я попрошусь к ним в караван и поеду с бедуинами!
        - Ничего не получится, - эти люди молятся своим, пустынным богам, и как только они увидет, что ты молишься нашему богу, они тут же убьют тебя или бросят на полпути, что тоже равносильно смерти...
        - Зачем ты мне сейчас все это рассказываешь, Аминадав? Я тебя не узнаю! Ты же сам говорил: есть ли что трудное для Господа? - с обидой в голосе воскликнул Абихаил. - Тогда я буду как Моисей, и передо мной сами расступятся красные пески пустыни, как морские волны.
        - Никто не может назначить сам себя в пророки, - смущенно пробормотал Аминадав, по привычке разглаживая свою раздвоенную бороду, которая в то время была только наполовину седой, а наполовину - русой, в мелких, золотистых кудрях. Эта борода словно бы вытекала из уст Аминадава, как тихая река, которая потом разделялась на два потока, и добрый, улыбчивый служил её истоком.
        - Иди, но знай, что от меня ты не получишь даже дыма от очага! сердито отрезал Иаир. - Тебе ведь и без того каждую ночь на голову будет сыпаться манна небесная, и ты будешь варить её в котле, и делать сладкие лепешки и похлебку - не забудь только взять с собой самую большую ложку!
        - Ты можешь говорить все, что угодно, брат, но я все равно не буду жить в каменном городе и торговать вместе с тобой гнилыми нитками! Я мечтаю, как мои предки, сажать плодовыеи деревья, разводить овец и во время молитвы видеть перед глазами реки и холмы, а не зубцы царских башен. Раз вы так говорите, скоро я сам накоплю много денег, куплю себе верблюдов, такой же большой будрдюк для воды, как у бедуинов, и тогда все равно уеду...
        - Вот это дело! - обрадовался Аминадав. - Верблюды дорого стоят, и тебе, мой мальчик, сначала придется как следует потрудиться.
        Признаться, он уже с нескрываемым страхом гладел на младшего брата, который говорил с опасной горячностью, и при этом глаза его неистово сверкали, а в уголках рта собралась белая пена, как у безумного.
        Иаир хотел сказать ещё что-то ядовитое, но не успел.
        - Оставь его, - тихо шепнул Иаиру сильно опечаленный Аминадав. - Это я виноват, что не сумел до конца понять его помыслы. Но теперь я буду внимательнее и сделаю все возможное, чтобы наш брат не сделался и вовсе бесноватым дурнем.
        И Аминадав сдержал слово старшего брата - со временем он сумел гораздо глубже проникнуть в душу Абихаила и сильнее влиять на него своими советами. А когда тот сделался взрослым юношей, а сам Аминадав стал почти что стариком с раздвоенной, но теперь уже совершенно седой бородой, старший брат мудро решил не удерживать Абихаила в Сузах, в "каменном мешке" города. Как следет посоветовавшись, старшие братья купили Абихаилу домик в селении, расположенном в двух днях пешего пути от престольных Суз, помогли развести там коз и овец, насадить садовые деревья и незаметно даже наладить торговлю самыми простыми тканями и нитками, необходимыми селянам и местным рыбакам.
        Все это придумал мудрый Аминадав, и, как оказалось, трудно было лучше устроить судьбу младшего брата, потому что теперь он жил на свободе, но в то же время без излишней печали и нужды, и уже не рвался с одним посохом убежать в пустыню.
        С тех пор Абихаил и впрямь перестал рассуждать про покупку верблюдов для каравана, а вскоре женился на женщине по имени Анна, тоже из иудеев, и они прекрасно зажили вдвоем в новом доме вместе со всеми своими козами, овечками, курами, петухами и дворовыми собаками.
        Средний брат, Иаир, был весьма доволен судьбой брата, потому что сельская лавка вскоре стала приносить маленький доход и, по крайней мере, не была ему в убыток. Аминадав тихо радовался, что, несмотря на немалые трудности, ему все же удалось выполнить завет отца и позаботиться о младшем брате, который мог бы слишком далеко зайти в своих причудливых мыслях, потому что с самого детства был не такой, как все, с большими странностями.
        К сожалению, Анна оказалась женщиной беплодной - у неё не было детей, но Абихаил нисколько по этому поводу не печалился. Они старались не говорить об этом, и уж, конечно, вместе не...
        2.
        ...сидели и плакали.
        ".. На реках Вавилонских сидели мы и плакали, плакали,
        когда вспоминали о Сионе.
        Там на ивах повесили мы арфы наши,
        Потому что те, кто нас пленил, просили от нас песен,
        А те, кто над нами глумился, - требовали веселья..."
        - Нет, нет, не надо больше песен, расскажи лучше про дорогу. Я люблю слушать про дороги. Она ведь была длинной, та дорога, да, дядя Абихаил?
        - Да, очень длинной. Потому что прямой путь вел через непроходимую сирийскую пустыню, и сначала приходилось все время идти на север, чтобы потом, наоборот, свернуть на юг, к земле обетованной...
        - А почему ты ничего не говоришь про реку? Ты снова слишком перескакиваешь, Абихаил, я так не играю, и вообще тогда не буду слушать. Ты должен был сначала рассказать про реку, это очень важно. Если бы не было реки, все бы сразу умерли от жажды.
        - Конечно, приходилось сотни верст идти вдоль реки, а как же иначе? Ведь ни люди, ни лошади не выдержали бы такого долгого перехода без воды. О, это был поистине великий переход!
        - Но почему ты только сейчас называешь его великим? Ты должен был сказать про это ещё в самом начале. Я хочу, чтобы ты все рассказывал по-порядку, дядя Абихаил, точно так же, как вчера, и чтобы ты не торопился так сильно!
        - Конечно, великий переход, а как же! Ведь этот поход возглавлял потомок Давида - Зоровавель, а с ним шел верховный священник Иошуя и главы поколений Иудиных и Вениминовых. Они везли с собой указ, по которому Кир, персидский царь, предписывал восстановить храм на Сионской горе, и в отдельных повозках вместе с нимим ехала храмовая утварь, всевозможные золотые светильники, жертвенные чаши, которые грабитель Навуходоносор когда-то вывез из Иерусалима в Вавилон и раздал в храмы чужих богов. Но Кир, первый и лучший среди персидских царей, распорядился выдать назад все наши храмовые ценности, и даже пожертвовал свое золото для постройки на прежнем месте нового храма...
        - Но ведь ты говорил, что Кир никогда не верил в нашего бога! Эй, Абихаил, ты снова закрыл глаза и начинаешь засыпать... Ты забыл рассказать про Кира.
        - Что? Ах, да, он не верил, нет, не верил, конечно. Но Кир был самым умным из царей, и на всякий случай старался не гневить богов, и, в том числе, нашего, который охраняет Иерусалим. Ведь Кир поклонялся также и Мардуку, главному богу Вавилонскому...
        И дядя Абихаил, изо всех сил борясь с одолевающим его сном, закатил глаза, ударил по струнам маленькой кифары, и пропел высоким, надрывным голосом, которого Мардохей почему-то всегда пугался:
        "Ой-ой-ой! Они все кланяются раскрашенным деревяшкам,
        У палкок просят ответа, воскуряют ладан перед истуканами,
        Ой-ой-ой, кто же ввел несчастных в такое заблуждение?.."
        Песня закончилась, но Абихаил по-прежнему не открывал глаза, и Мардохей испугался, что сейчас дядя совсем заснет, и снова не доскажет до конца его любимую историю про бесконечную дорогу и великий переход из Вавилона в Иерусалим, который был вовсе не сказкой, а потому - ещё лучше всякой сказки.
        Ведь получается, что эта история была и про него, про Мардохея, сына Иаира из колена Вениаминова. Это он, он, Мардохей, тоже шел во главе огромного многотысячного каравана вместе с Зоровавелем и первосвященником, и точно также волновался, чтобы лошади, ослы, мулы и лошаки были вовремя отведены к водопою, женщины и дети накормлены, и чтобы костры ночью были разведены по всем правилам, и чтобы соли в котлах, где варилась простая похлебка из зерна, было положено в меру, а зябкие старики укрыты перед сном теплыми накидками.
        Мардохей мог по несколько раз в день, снова и снова представлять в мельчайших подробностях это удивительное путешествие. С отчетливостью, на которую способны лишь маленькие дети и прозорливцы, в такие моменты он ясно видел перед собой густые столбы пыли из-под лошадиных копыт, чувствовал на зубах скрип песка и невыносимую жажду в пересохшем горле, а также слышал множество голосов, так что ему все время поневоле приходилось возвышать собственный голос, чтобы быть услышанным своим спутником, дядей Абихаилом, из-за ржания лошадей, блеяния овец, лая собак...
        - Но ведь я ехал на коне? Скажи, я ведь был на коне, да? - спросил Мардохей.
        Хотя он и так уже прекрасно знал ответ на свой вопрос, потому что как раз видел сейчас перед глазам круглую колючку, вцепившуюся в конскую гриву.
        - Да, все старики, женщины и дети ехали верхом или на повозках, сонно пробормотал Абихаил. - Но только дети и старики, а мужчины шли пешком рядом с ними, даже потомок царя Давида...
        - Значит, я тоже шел пешком! - возмущенно воскликнул Мардохей, так что дядя Абихаил на какое-то время даже очнулся и беспомощно заморгал глазами. - Потому что это я сейчас маленький, а тогда был взрослым мужчиной, разве ты забыл?
        - Ох, да, да, это так, - послушно закивал головой Абихаил. - Просто я, похоже, немного задремал...
        Он уже много раз рассказывал Мардохею историю про возвращение иудеев из вавилонского плена. Много тысяч людей составили тогда первый большой караван переселенцев, но некоторые имена из тех, кто на свой страх и риск пошел в земли отцов с Зоровавелем, передавались из уст в уста особенно часто: Иисус, Неемея, Сараим, Реелай, Билшан, Мисфар, Бигвай, Рехум, Ваан... И среди них - Мардохей. Должно быть, это был тот известный среди вавилонских иудеев книжник Мардохей, от которого и пошло не вполне иудейское, но быстро ставшее распространенным среди иудеев имя, доставшееся теперь в Сузах и одному из сыновей Иаира.
        Но все же Абихаил всякий раз забывал, что его племянник слушал эту историю с таким чувством, как будто бы тот Мардохей - это он сам, и теперь уже трудно было разобраться, что особенно сильно подействовало на ребенка то ли сходство в имени, то ли врожденная тяга к дальним странствиям и приключениям.
        - Разумеется, ты шел пешком, - улыбнулся Абихаил. - И впереди всего каравана. А теперь пойдем спать, а то я уже совсем засыпаю и сейчас упаду носом в подсвечник...
        - Погоди! Погоди ещё немного! - чуть не заплакал от разочарования Мардохей. - Ты же только начал и не дошел даже до середины! И не рассказал самое смешное, как все другие народы сильно пугались и хватались за мечи, завидев издалека такую огромную толпу незнакомых людей...
        -...А потом видели, что ни у кого в руках нет оружия, а только гусли, бубны и тимтамы, и многие люди из каравана пляшут, ликуют и поют радостные песни... Все, а теперь мы будем спать, больше я тебе не скажу ни слова.
        - Но ведь завтра ты мне снова расскажешь про дорогу? Скажи, дядя Абихаил, хоть когда-нибудь ты мне расскажешь эту историю до самого-самого конца?
        - А? Да, да, да, расскажу. Ой-ой, как же мне сегодня в огороде ухо, и сейчас словно кто-то тычет в него раскаленной палкой.
        Пока Абихаил возился с больным ухом, закапывая в него льняное масло, Мардохей уже заснул.
        "Только дети умеют засыпать так быстро, успокоенные и согретые дыхание Божим, - подумал Абихаил. - Дети и святые".
        Он и сегодня нарочно не стал рассказывать, чем закончился великий переход, чтобы в воображении Мардохея этот путь все ещё продолжался, и он видел впереди - дорогу, одну только бесконечную, пыльную дорогу...
        Абихаил знал, что вместо сказочной страны, где "течет молоко и мед", преселенцы, многие из которых представляли Иерусалим лишь по рассказам стариков и прекрасным псалмам, увидели сплошные руины. Здесь давно не было никакого города, а лишь возвышался пустой холм, по грудам камней на котором можно было приблизительно догадаться, на каком месте прежде стоял храм, а где возвышался царский дворец.
        Вокруг холма не было ни стен, ни ворот, ни хоть какого-нибудь укрытия от врагов, а с его вершины на всем обозримом пространстве не замечалось плодородных пашней, виноградников или садов. Десятки лет никто не возделывал эти земли, десятки лет здесь никто ничего не строил, а те из иудеев, кому в свое время чудом удалось избежать плена, жили в постройках, больше напоминающих шалаши, и в лучшем случае разводили овец и коз.
        В самом Иерусалиме со времен войны не осталось ни одного целого дома: нужно было все начинать заново, с первого обожженного кирпича, так как на земле предков ничего не осталось, кроме самой земли. И тогда переселенцы перстали петь песни и ликовать, поняв, что Господь приготовил им не награду, а новые испытания, неизмеримо большие, чем выдались во время многодневного похода.
        И сказал Бог устами первосвященника: пока есть земля - подножие Его, то будут на этой земле пребывать избранники Ягве, которых Он нарочно снова собрал в одно место от востока, от севера и от моря, чтобы в очередной раз проверить крепость человеческого духа...
        Абихаил почувствовал, что глаза его увлажнились.
        Мардохей уже давно спал, и, скорее всего, снова видел во сне дорогу. А он, Абихаил, из-за своей слабости и многочисленных телесных хворей, так и не добрался до горы Сионской, послушался чересчур разумных братьев. Конечно, они правы, что в любом месте можно молиться Господу, и Он отовсюду слышит призывы от чистого сердца. К тому же, многие в Иерусалиме живы лишь той милостью, которая приходит из дальних городов от рассеянных по всей земле иудеев, в том числе кое-что и из домов Аминадава, Иаира и Абихаила. Зная такое положение, нет никакого смысла отправляться в путь. Все так, все так... Но что-то все равно не так.
        Абихаил вздохнул и погасил свечу.
        "Ночь спустилась на землю, и для всех детей Авраамовым наступило время для мирного сна", - с умилением подумал Абихаил, глядя на спящего Мардохея, которого он почему-то любил больше всех остальных детей Иаира.
        Абихаил ещё хотел бы поразмыслить бы о чем-нибудь приятном, но ему мешало больное ухо. В последнее время он сильно мучился от постоянных нарывов в ушах, и все хуже различал далекие, загадочные голоса и призывы, как бывало в годы его юности.
        "Мы - рабы, но и в рабстве не оставит нас Бог наш", - последнее, что пришло на ум Абихаилу, когда он поудобнее улегся на больное ухо и почти что заснул. - Потому что все равно каждый из нас для него..."
        3.
        ...лучше десяти сыновей.
        "Я один тебе лучше десяти сыновей", - так обычно говорил Абихаил своей бесплодной жене Анне, желая её утешить.
        Абихаил вообще от природы был человеком незлобливым, и многие любили его в селении, где он жил, потому что не всякий давал взаймы столько ниток и тканей, а самым бедным нередко даже вовсе прощал долги, поясняя, что именно так велел поступать его невидимый Бог.
        По праздникам Абихаил обычно вместе с женой приезжал в город к братьям, а иногда они сами являлись в селение на берегу реки, и привозили в своих повозках новые ткани, нитки и шнурки для лавки, где хозяйничала, в основном, Анна - причем, делала это с охотой и даже с радостью.
        Абихаил же все больше сидел в своей комнате на маленьких подушках, скрестив ноги, и вслух рассуждал о самых невообразимых вещах, пел под кифару песни и почему-то все чаще говорил со всеми присказками и загадками. Как-то он признался братьям, что гораздо реже, чем прежде, слышит в воздухе незнакомые голоса, и споры, и призывы и потому сам пытается больше давать знать о себе.
        - Все его силы уходят на пустую болтовню, - сказал однажды старшему брату Иаир, кивая на лежанку, где Абихаил сидел в своей любимой позе, скрестив ноги, снова что-то увлеченно рассказывал маленькому Мардохею и бренчал по струнам.
        - Да, это так - у него все пошло в слово, - осторожно поправил брата мудрый Аминадав. - Он весь сделался - одни говорящие уста, и тут мы бессильны что-либо изменить.
        - Бедная Анна! - вздохнул Иаир. - Только я один могу понять, каково ей за всех управляться в лавке. Кто бы мог подумать - она научилась торговать с неплохим прибытком и даже не спрашивая у меня никаких советов. Иногда я наблюдаю за ней потихоньку... Странная у Анны улыбка - как будто бы она вот-вот заплачет...
        - Что и говорить, Господь нарочно послал нашему Абихаилу в утешение такую жену. Он - как младенец, примостившийся на теплом животе у нашей Анны, - улыбнулся Аминадав. - Ты заметил, каким наш брат в последнее время сделался кудрявым и круглым?
        - Да, лепечет он и впрямь что-то младенческое, хорошо ещ, что не пускает ртом пузыри. Но вот что странно: рядом с Анной даже я, муж, так сказать, в преклонных летах, у которого на голове не осталось ни одной волосинки, чувствую себя неразумным дитятей и боюсь лишний раз пошуметь на братца, сдерживаю в себе гнев...А ведь ты сам говоришь - во мне все чаще по всякому поводу вскипает семеева желчь и гнев даже на собственных жену и детей. Но рядом с Анной я становлюсь безмолвным, как травинка. Нет, все же она не похожа ни на одну из женщин, которых я когда-то встречал.
        - Ты точно это заметил, Иаир, - согласился Аминадав. - Я на двенадцать лет дольше тебя живу на свете, но могу сказать про Анну тоже самое, она и для меня как будто бы мать. Большое горе, что у неё нет собственных детей...
        -.. А я думаю, только потому, что Абихаил плохо относится к своему супружескому долгу, как и ко всем остальным своим обязанностям, а Анна ему это прощает, потакает и его болтовне, и глупому безделью, как и во всем остальном, - тут же подхватил Иаир.
        - Но я вот что ещё скажу тебе, Иаир: если бы не Анна, наш Абихаил давно мог бы сгинуть в пустыне, и его кости были бы развеяны по ветру смерчами, она сумела отвлечь брата от множества безумных затей. Пусть хотя бы твои дети, Иаир, будут для неё утешением...
        - Но ты же видишь - Мардохей и так не отходит от Абихаила, и слушает его заунывный вой под кифару с раскрытым ртом. Не могу сказать, чтобы мне это нравилось, - но я молчу, Аминадав, и, как ты можешь догадаться, терплю все это из-за Анны, которая ласкает и балует моего мальчишку, как собственного сына.
        Иаир и впрямь считал, что Анна оставалась бездетной только потому, что Абихаилу было лень познавать её, лучшую из женщин, а гораздо интереснее беседовать вслух с собаками и овцами, каждое утро, сидя на подушках, пересказывать им свои сновидения, подражать губами птичьим голосам за окном. К примеру, Иаира к этому времени родились уже двое сыновей и пять дочерей, и у Аминадава в доме подрастали три дочери - и жены старших братьев от души считали бесплодие злейшим из человеческих несчастий.
        Однажды Иаиру случилось увидеть, как его младший брат мылся в купальне, и он заметил, что на детродном органе Абихаила было написано имя Бога. Но когда Иаир как бы невзначай снова затеял разговор о продолжении рода, Абихаил словно бы и не понял ни намеков, ни даже прямодушных слов, а принялся горячо рассуждать об обрезании, называя этот обряд бракосочетанием человека с Богом, и самым лучшим из супружеских союзов - через освящение плоти, наиболее сокровенной её части.
        Это была обычная манера Абихаила - говорить притчами, загадками, путать беседу и переводить разговор с одного на другое.
        А про Анну тогда Абихаил вообще ни слова не сказал, как будто бы её и не существовало на свете.
        Больше всех детей своих братьев Абихаил был почему-то привязан к Мардохею, хотя и поддразнивал его часто, то и дело на разные лады, переиначивая его имя: то говорил, что имя это - персидское, и означает "поклонника Меродаха", и то называл его вавилонским, в честь главного вавилонского божества Мардука, враждебного правденым иудеям, и нередко такими разговорами доводил ребенка до слез. Но потом в утешение начинал рассказывать про переселенцев, про дорогу и про того Мардохея, который шел впереди каравана.
        - Да, я пристрастен к Мардохею более всех моих племянников, и вовсе не скрываю этого, - говорил Абихаил братьям, когда те говорили, что он слишком сильно морочит голову ребенку своими присказками. - Ну и что с того? Сам Господь не стесняется быть пристрастным и непоследовательным в своих милостях, и учит нас не только скромности и воздержанию, но и показывает, как далеко могут простираться его прихоти. Будем же и мы, братья, такими же свободными и пристрастными - разве не в этом наше счастье? И не смотрите на меня так строго, скоро я вам ещё и не то скажу. Совсем скоро вы узнаете от меня такие известия, что от изумления повскакиваете со своих мест и тоже будет вести себя с пристрастием...
        - Ты снова говоришь загадками, Абихаил, - сказал Аминадав, поглаживая бороду - совсем уже редкую и седую, все более похожую на медленно пересыхающую реку. - Что ещё за новости ты для нас приготовил?
        Но Абихаил только смеялся в ответ и прихлопывал в ладоши.
        - Всему свое время, - говорил он. - Для начала нам всем нужно дожить, когда наступит...
        4.
        ...время бурных ветров.
        Наступил осенний месяц афаним, который называют также месяцем бурных ветров - это время приносит с собой обильные дожди, разливы рек и повсеместное бездорожье.
        В девятый день афанима, когда все иудеи отмечают иом-кипур - день покаяния, Аминадав с самого утра проснулся с неприятным сердцебиением, пересохшей гортанью и сильным головокружением.
        "Когда-нибудь все равно придется умирать, - спокойно подумал Аминадав. - И почему бы не сегодня, в праздник покаяния и отпущения грехов, когда все мои братья с женами и детьми, все веселые и нарядные, соберутся вместе в моем доме.? Можно ли придумать что-нибудь лучше для последнего дня жизни, когда и без того принято говорить друг другу покаянные слова и прощать друга?"
        Аминадав омыл лицо, затем с чувством помолился и принялся поджидать у окна младшего своего брата, Абихаила вместе с Анной. Сегодня они непременно должны были приехать в Сузы, потому что, сколько Аминадав помнил себя, Абихаил ни разу не пропустил праздника отпущения, и часто называл его любимым своим праздником и самым лучшим днем в году, когда любой может при помощи очиститься словом от внутренней скверны.
        Аминадав прождал до вечера, но Абихаил так и не появился - похоже, что его повозка где-то застряла на грязной дороге, или же он вообще не смог выехать из дома из-за разлившейся после дождя реки.
        Старшие братья отметили со своими семьями праздник, а после вечерней трапезы и кубка вина Аминадав передумал умирать, не повидавшись младшим братом, который всегда был ему вместо сына и которому должен был сказать немало важных напутствий. Непривычно тихо и печально было почему-то в этот день за праздничным столом без Абихаила и Анны, хотя и детей, как всегда, собралось много, и немало выдалось для каждого и всевозможных хлопот, и задушевных признаний. Но перенести вечернюю трапезу было нельзя, потому что такое было дано для всех вечное постановление: в седьмой месяц, в девятый день месяца, всем вместе смирять души и с вечера до вечера не делать никаких дел, потому что в этот много трудится только Господь, делая людей чистыми от грехов, и даже старики вновь становятся невинными, как дети.
        Но без говорливого Абихаила и тихой Анны все было как-то не то, не так...
        А через пять дней начинался другой великий праздник - праздник кущей, который продожался целую неделю - и эти дня без Абихаила и вовсе никто не мог себе представить! Накануне "кущ" он всегда приезжал в Сузы на повозке, нагруженной большими пальмовыми ветвями, сухими колосьями и незнакомой душистой травой, и сразу же вместе с детьми принимался за строительство во дворе шалашей и очагов из камней. Семь дней, пока продолжалоась презднование кущ, всем желающим разрешалось жить в шалашах под открытым небом в память о том, как вывел когда-то Господь сынов Израилевых из Египта, из этой железной печи, и поселил в кущах.
        По крайней мере, Абихаил всегда ночевал в шалаше вместе с детьми, и не было ничего веселее, когда он разводил во дворе костер, поджаривал для каждого на камнях пресные лепешки, пел песни, глядя на звездное небо. Даже если шли дожди, Абихаил никогда не изменял этому правилу и семь дней, подобно далеким предкам, жил в шалаше, снова и снова переживая счастья спасния и освобождения от рабской доли...
        К счастью, пятнадцатого дня седьмого месяца, когда начинались кущи, дождевые тучи на небе рассеялись, и погода выдалась замечательная.
        Но Абихаил и Анна не снова появились в Сузах, и от них не пришло никаких известий. Это было настолько странно, что старшие братья не знали, что и думать. Как всегда, Иаир по привычке сильно рассердился на Абихаила, который "не может оторваться от подушек, набитых утиными перьями", а Аминадав - опечалился и обеспокоился. Праздник кущей длился целую неделю, и все ожидали, что Абихаил вот-вот подъедет в город, тем более дороги успели подсохнуть и подъезды к реке, возле которого распологалось его село, перестали быть непроходимыми и в городе появились люди, которые это подтвердили.
        В семнадцатый день афанима Аминадав не выдержал: проснувшись на рассвете, он почувствовал, что его сердце устало томиться в ожидании и так сильно, болезненно колотится в груди, что может долго не выдержать. Тогда Аминадав приказал запрячь повозку, взял с собой двух слуг, потому что сам уже с трудом удерживал вожжи, и спешно отправился за город. Он не стал ничего сообщать Иаиру, потому что побоялся, что тот начнет его отговаривать и даже вовсе не отпустит в путь, потому что ночью снова лил дождь, и наверняка мог размыть многие дороги.
        "Я ещё вон, когда собрался умирать, - подумал Аминадав. - Но все мне что-то некогда, хотя голова с каждым днем кружится все сильнее. Медленно вытекает из меня душа, а по ночам сильно ноют мои кости, словно кто-то взялся грызть меня изнутри, не зная ни покоя, ни сна. Но разве могу я распрощаться с жизнью, пока не повидаю Абихаила? Ничего не поделать, значит, придется, мне теперь самому к нему ехать. Иаир ещё слишком молод, чтобы понять меня, и ему я уже сказал в день покаяния все, что лежеало у меня на душе, он хоть и поругает, но потом все равно простит меня..."
        Но самое главное, что во время бессонной ночи, в сердце Аминадава прокралась одна страшная догадка, которой он ни с кем не мог поделиться, прежде чем не узнает, случилось ли это на самом деле или привидилось в болезненном сновидении.
        Нынешней ночью Аминадаву вдруг пришло в голову, что Абихаил потому и не приехал в Сузы, что решился исполнить свое давнее намерение и, наконец-то накопив достаточно денег и имущества, отправился вместе с Анной в Иерусалим, на родину предков. То, что он выбрал для похода самый неудачный, дождливый месяц, было вполне в духе Абихила. И то, что Абихаил решил не прощаться со старшими братьями и лишь готовил всех к такому известию при помощи разнообразных присказок и загадок, тоже было на него весьма похоже. Увы, увы, все это было чересчур похоже на правду...
        Ночью Аминадав припомнил, что в последнее время с каждым приездом в Сузы Абихаил казался братьям все более странным и непостижимым, а порой настолько непонятно выражал свои мысли, что доводил вспыльчивого Иаира до белого каления. Особенно два последних раза, когда он приезжал без Анны, занятой делами в лавке, которая обычно вс же смягчала своим присутствием встречи сильно несхожих по характеру братьев, как будто бы родившихся от разных матерей.
        Например, Абихаил снова, как в прежние годы, несколько раз назвал себя Авраамом, а жену свою - Саррой, и опять с многозначительным видом сообщил, что вскоре братья узнают о нем нечто такое, чего никак не ожидают узнать, но он никак не может до поры, до времени раскрыть своей тайны.
        "Сегодня кто-то во сне позвал меня и жену в дальнюю дорогу, такую дальнюю, что она уходила в звездное небо", - даже так, совсем уж прямыми словами выскахзался во время последнего приезда Абихаил, но его снова словно бы никто не услышал, а точнее только сейчас до Аминадава стал доходить смысл его речей.
        Теперь Аминадаву было яснее ясного, что произошло то, что должно было случиться - неотвратимая разлука, и он не успел проситься с братом перед дальней дорогой. Перед собственной дальней дорогой, - потому что он собрался в края ещё более дальние, чем Иерусалим.
        "Кто, кроме Него знает: откуда берется в нас дыхание? И откуда вдруг появляются кости в беременной утробе? И куда Он двинет наши тяжелые стопы дальше, так что они вдруг побегут?" - сказал во время прощания с братьями Абихаил с таким лукавым видом, словно вопросы эти содержали подсказку к его тайне.
        "Куда дальше двинет Он наши тяжелые стопы?"
        Чем больше размышлял Аминадав по дороге про загадки Абихаила, тем настойчивее приказывал слугам торопить коней, хотя и догадывался, что все равно навряд ли сумеет остановить ход неизбежных событий. Только безумец, тот, кто вовсе потерял рассудок, отважится отправляться в дальний путь осенью, накануне зимних ливней и бурь, без покаяния и благословения старших братьев, и, в конце-концов, без приличных запасов серебра для откупа от грабителей и разбойников! На всякий случай Аминадав взял с собой все накопления, которые были у него в доме, - если Абихаил ещё только собирается в дорогу и укладывает поклажу, можно хотя бы облегчить его путь и дать в дорогу побольше денег. Кто же ещё ему поможет, если не старший и совсем уже старый брат, которому на том свете все равно ничего не понадобится, кроме чистой совести?
        Повозка все время застревала в грязи, то и дело приходилось останавливаться, вытаскивать из колеи колеса, и, похоже, слуги впервые в жизни слышали от своего спокойного хозяина такие нетерпеливые окрики, вперемешку с молитвами и непонятными причитаниями, из которых получалось, что они ещё неделю назад должны были что есть мочи мчаться по этой дороге, а не дожидаться этого дня и такого дождя, который лил за шиворот.
        Дом Абихаила Иудеянина стоял на самом краю селения, и Аминадаву не терпелось узнать у первого встречного, не покинул ли уже его брат с женой, в нагруженной добром повозке, эти места, или ещё только собирается в дальний путь. Но, как назло, из-за дождя улицы были пустынны, а возле домов не было видно ни детей, ни женщин, которые лучше других знали обычно знали в селах все главные новости.
        Наконец, Аминадав добрался до нужного дома, постучал в ворота, но никто не отозвался на его громкий стук, и даже собака не залаяла в ответ.
        "Все, опоздал, все кончено," - прошептал Аминадав, прислонился спиной к забору и присел на корточки, потому что у него не стало сил держаться на ногах. Ничего не понимающие слуги молча глядели на него из повозки, а один из них даже не выпускал вожжи из рук, догадавшись, что сейчас сразу же придется отправляться в обратный путь, как только старый хозяин, по своему обыкновению, немного подкрепит себя молитвой.
        "Нужно сказать Иаиру, чтобы тоже сюда поскорее приехал, - горестно размышлял тем временем Аминадав почему-то о самых обыденных вещах, как будто бы сейчас они могли принести му утешение. - Быть может, в доме ещё остались какие-нибудь ценные вещи, ведь Абихаил плохо разбирался в хозяйственных делах, потому что я сам плохо его этому научил...Он ведь и воробья всегда считал полезнее курицы, а лучшие ткани всем раздавал даром. Господи, почему ты все же не дал мне проститься с любимым братом, и сделал так, что он сбежал от нас с Иаиром, как убегают от разбойников!"
        Вдруг Аминадав увидел, что кто-то идет издалека в сторону дома, похожий на приближающийся смерч, на облако из дыма и одновременно на горящий куст.
        "Господи, не только ко мне Ты приходил в таком облике, я все от Тебя приму - и хорошее, и плохое," - прошептал Аминадав, опускаясь перед видением на колени.
        Но когда облако приблизилось, стало видно, что это был простой человек, путник в рваной одежде и с чумазым от копоти лицом, который держал в руках большой просмоленный факел и махал им вокруг себя, окуриваясь со всех сторон дымом. Издалека человек и впрямь был сильно похож на дымный столп.
        - Что вы здесь делаете, глупые люди, опомнитесь, пока живы! Неужто вы не слышали, что всех жителей в этом селении поразила заразная лихорадка, которую ещё называют "черной водой", и здесь за пять дней все умерли, даже собаки, козы свиньи и петухи, не говоря уже о людях, - крикнул путник страшным, рыбающим голосом. - Уходите скорее, а не то вы тоже скоро покроетесь черными пузырями, от которых никто не знает никакого снадобья, и тоже все умрете!
        "Какое счастье, что Абихаил и Анна уехали, - первое, что подумал Аминадав, услышав эти слова. - А то бы они тоже не спаслись от черной заразы.
        "А если они и не думали уезжать?" - прокралась следом вторая, ужасная мысль.
        "Слава тебе, Господи, за то, что ты надоумил брата сняться из этого места и срочно отправиться в путь!" - постарался как можно скорее избавится от неё Аминадав.
        Он даже не заметил, что молится и благословляет сейчас то, что всего минуту назад казалось ему величайшим из несчастий.
        Не останавливаясь возле повозки, незнакомец быстро пробежал мимо, продолжая обмахивать себя дымом в надежде, что сквозь него к нему не пристанет страшная зараза.
        "Но если Абихаил все же не уехал? - снова подумал Аминадав, и колени его от страха сильно ослабели. - И, значит, тогда..."
        Только теперь ему стало ясно, почему во дворах и на улицах не было видно ни одной живой души, и не слышался ни лай собак, не блеяние коз в загонах. Даже лягушки, в изобилии водившиеся в здешней реке - и те почему-то сегодня не квакали, словно все до одной вымерли от "черной воды". И пахло в селении непривычно - дымом и копотью от пожарищ, запахами войны и смерти, приглушающими вонь от чумного гнойника.
        Один из слуг Аминадава прильнул лицом к щели в заборе, но тут же в ужасе отпрянул и запрыгнул назад в повозку.
        - Хозяин - там тоже все мертвы! - воскликнул он в сильном смятении. И ваш брат тоже мертв, и его хозяка мертвой лежит на пороге. Нужно скорее бежать отсюда - здесь везде "черная вода"! Лучше не прислоняйтесь к забору, хозяин! Давайте вы потом помолитесь разом за всех мертвецов, а то, как бы их на троих не стало больше!
        Но Аминадав не поднимался на ноги и продолжал сидеть, прислонившись спиной к забору и безучастно глядя вдаль.
        Он никак не мог до конца поверить в такую несправедливость, что он, почти что дряхлый старик, до предела насыщенный жизнью, все ещё почему-то был жив, а молодые Абихаил и Анна - лежали мертвыми за этим забором, среди гноящихся трупов животных. Теперь на коленях перед Амнадавом стояли двое слуг - двое молодых, дрожащих от страха мужчин, которые умоляли как можно скорее бежать прочь из проклятого места и больше не медлить ни минуты, и оба они все время чесались и в страхе ощупывали свои лица и шеи, проверяя, не начинают ли на них уже ненароком вздуваться черные пузыри.
        Аминадав посмотрел на них с сочувствием и кротко сказал:
        - Благословен ты, Ягве, боже наш, все создавший через слово свое и все назад отнимающий. Вот что - возвращайтесь скорее домой, поспешите в дом моего брата, Иаира, и скажите, чтобы он убирал со столов праздничные кушанья, а приготовил поминальную чечевичную похлебку по двум своим братьям. Приемлем мы от Него добро, неужели не приемлим от Него зло?
        - По младшему из братьев, - поправил Аминадава слуга.
        - Нет, по двум братьям и Анне, - повторил Аминадав, и лицо его сделалось строгим и торжественным. - Мне тоже придется отсаться здесь, чтобы предать земле тела брата и его жены, а не оставлять их валяться на растерзание бродячим собакам и воронью. А если мне самому суждено умереть от черных гнойников, то я все равно уже стар и давно приготовился в мыслях к концу. Может, для того только я и остался жив до сих пор, чтобы достойно похоронить любимого брата с его женой? А вы не медлите - скорее уезжайте, и не вспоминайте обо мне дурного...
        - Мы будем вспоминать о тебе, Аминадав, как о лучшем из людей, сказал слуга, поспешно усаживаясь в повозку, а второй в это время уже натягивал вожжи и понукал лошадей.
        "Они ещё так молоды и так хотят жить! - без всякого осуждения подумал Аминадав, глядя им вслед. - Да храни их Господь от всякой напасти!"
        Если бы в Амнидаве было больше молодой силы, то он бы закричал теперь в голос по брату и Анне, потому что тоже увидел через отверстие в заборе, что оба они лежат на крыльце без верхнего платья, по всей видимости, до последней минуты пытаясь таким образом спастись от нестерпимого жара и зуда, а над их телами кружится рой черных мух.
        Но у Аминадава не было сил ни кричать, ни плакать, ни разрывать в знак скорби на себе одежду или до крови раздирать грудь - в великом горе он просто лег на мокрую землю, в тихо чавкнувшую глину, свернулся детским калачиком и тихо застонал по умершему брату.
        Он снова думал о великой несправедливости: почему именно Абихаил и Анна должны были ответить за его грехи и грехи всех родных? Почему именно они?
        А потом также длинно и путанно Аминадав, наоборот, думал о великой справедливости Того, кто давно предупрждал через Моисея, что всех без исключения, кто будет ходить кривыми путями и не соблюдать заповедей, Он когда-нибудь будет поражать чахлостью, лихорадкой, горячкой, воспалением, засухой и палящим гибельным ветром.
        И вот они, все здесь, наказания Божии - и воспаления, и горячка, и язвы... Но, может быть, старческую чахлость тоже можно считать таким же наказанием, только более скрытым, растянутым на много мучительных лет? А ещё сказал Господь, что рассеет всех маловерных по разным народам, от края до края земли, и даст им трепещущее сердце и постоянное изнывание души, так что никто не будет уверен в своей жизни. Утром будут говорить: "О, скорее бы пришел вечер!", а вечером стонать: "О, если бы наступило утро!" - и такая постоянная маята будет ещё одним наказаним за неверие...
        Разве он, Аминадав, уже не наказан таким трепещущим сердцем?
        Но почему тогда Абихаилу достались жестокие нарывы и язвы? И Анне, которая жила при жизни почти что как святая?
        Но тут же мысли его снова успокаивались, как волны бурливого моря. "Блажен, кого обличает Он, не отвергающий наказания от Его крепкой руки", смиренно каялся Аминадав.
        Он ещё долго мог бы так пролежать, ничком на мокрой земле, но нужно было вставать, чтобы успеть до ночи выкопать во дворе яму и похоронить брата и его жену. Все это время в голове у Аминадава не промелькнуло ни одной мысли о собственном спасении, - он сразу же смирился с тем, что отдаст свою жизнь, а точнее - крохотный её остаток в жертву, и это больше всего остального подкрепляло сейчас его силы.
        Аминадав вошел во двор, отыскал лопату и, стараясь как можно меньше оглядываться по сторонам, начал рыть под деревом общую могилу для Абихаила и Анны. Он нарочно выбрал место под высокой грушей, потому что земля здесь оказалась наиболее мягкой, а в другом месте Аминадав мог бы не осилить такой работы и теперь всякий раз он тихо молился, когда перерубал острием древесные корни. Приходилось беречь силы, чтобы потом выкопать вторую яму для себя, чтобы в тот момент, когда тело начнет гореть от несперпимого зуда и черных волдырей, лечь в эту яму самому, присыпаться землей и, глядеть на небо и просить о скором конце.
        Тяжело вздыхая и отдуваясь от усталости, Аминадав долго и старательно занимался рыл первую в своей жизни яму, немало удивляясь, как другие люди на его глазах могли с легкостью справляться с такой непосильной работой. Тело Аминадава, а особенно ладони, уже и впрямь горели огнем, в ноздри все настойчивее проникало сладковатое зловоние, но он нарочно себя не осматривал, чтобы при виде надувающихся черных пузырей не лишиться последних сил и не упасть от отчаяния раньше времени.
        Лишь когда над верхушками деревьев сгустились фиолетовые сумекри, Аминадав поднял к небу опухшее от слез, пота и пыли лицо и горячо поблагодарил Господа за то, что Он дал ему закончить хотя бы одно трудное дело.
        Место для погребения было готово, и тогда Аминадав вошел в дом своего младшего брата, где стояла знакомая утварь, столы и лавки, и многие другие знакомые вещи, почему-то пережившие своих несчастных хозяев, а в отдельной комнатке хранились тюки разноцветных тканей, мотки веревок, пряжи и нитей. Все лежало нетронутым, на своих местах - никто и не думал собирать все эти вещи в дорогу.
        Аминадав выбрал два больших куска самой нарядной ткани, какую только смог отыскать, подоткнул её края под ставшими неузнаваемыми тела Абихаила и Анны, и по очереди, мысленно понукая себя и укоряя за немощь, поволок их к яме. Здесь он заботливо обернул несчастных пеленами, уложил вместе, словно в одну постель, засыпал землей, и для верности заложил могилу камнями. Только потом Аминадав позволил себе лечь под дерево и перевести дух. Лучше всего было бы умереть этой же ночью, хотя бы наполовину арывшись в прохладную землю. Но сначала придется постараться и выкопать ещё одну яму...
        Наверное, никто, даже родной брат Иаир, не узнал бы сейчас в этом грязном, трясущемся от усталости старике, величавого Аминадава с его белоснежной раздвоенной бородой.
        "На мне грех, великий из грехов, - думал Аминадав, безжизненно раскинувшись под деревом. - И на мне, и на Иаире, за то, что мы не отпутили нашего младшего брата к святой земле, устрашились опасностей. Всю жизнь я боялся за здоровье Абихаила, - а где оно теперь, это здоровье? Сегодня я своими руками закопал брата в землю, нет мне отныне затишья, и никогда не будет мне больше покоя. Где моя цель, чтобы длить жизнь? Нет её у меня больше, одна только смута."
        Аминадав смотрел на темные, слегка качающиеся верхушки деревьев, на звезды, которые примостились на ветках как плоды невидимого сада, и думал, что, должно быть, по тому саду уже ходят, взявшись за руки, Абихаил и Анна, и скоро он тоже отыщет их в небесных кущах, и как раз в те дни, когда иудеи на всей земле отмечают праздник кущ...
        Но вдруг Аминадав отчетливо услышал слабый писк, как будто где-то рядом пищала мышь или мяукал котенок.
        "Вот чудно, что какая-то маленькая зверюга сохранилась от заразы, которая поразила сильнейших, - невольно умилился Аминадав. - Вокруг все мертво, а какая-то животина пищит от голода и хочет жить даже среди смерти. Это ли не настоящее чудо, которое показывает мне перед концом всмогущий Господь? Я должен увидеть его своими глазами. Чудно, поистине чудно вес это..."
        Аминадав приподняся, чтобы получше разглядеть посланное ему перед кончиной чудо, и только теперь заметил под миртовым деревом небольшой кулек, но не сразу догадался, что писк доносится как раз из этого светлого свертка, и что в нем кряхтит младенец.
        Дрожащими руками Аминадав распеленал сверток и при свете показавшейся из-за тучи луны увидел, что перед ним - маленькая девочка, и крошечное тельце её, завернутое в кусок дорогой парчи, было чистым и белым, без нарывов, лишь слегка запачканное самым естественным образом.
        Аминадав с ужасом посмотрел на свои руки, которыми ему поневоле приходилось прикасаться к крошке, но рядом все равно не было кого-нибудь другого, кто мог бы успокоить ребенка.
        "Боже, откуда здесь взялось это дитя?" - ошарашенно подумал Аминадав, который тут же снова позабыл, что собрался сейчас умирать, и поглядел на небо, словно девочка каким-то образом могла упасть с верхушки звезного дерева.
        Но малютка не давала предаваться слишком долгим раздумьям, потому что начала от холода ещё громче кричать, дрыгать крошечными ручками и ножками и при этом широко, словно птенец, открывать рот и выворачивать голову, всем своим видом показывая, что хочет сосать грудь. Похоже, она уловила в близости единственного живого человека последнюю надежду на спасение и теперь кричала, что есть силы.
        - У-а-а, уарра, уарра, - заливалась девочка, и Аминадаву показалось, что она так зовет свою мать: "Сарра, Сарра."
        А ведь именно так, Саррой, называл в последнее время Абихаил свою жену Анну и со смехом просил братьев разгадать очередную загадку.
        Только теперь Аминадав догадался, что имел в виду младший брат.
        ...Авраам и Сарра тоже были уже в летах преклонных, даже обыкновенное у женщин, у Сарры уже прекратилось.
        Поэтому Сарра внутренне рассмеялась, сказав: мне ли, когда я состарилась, иметь такое утешение, как ребенок? Да и господин мой стар.
        И спросил тогда Господь сторого у Авраама: отчего это рассмеялась Сарра, сказав: "неужели я действительно могу родить, когда я состарилась? Есть ли что трудное для Господа? ...
        Аминадав быстро завернул девочку, прижал к груди и побежал к воротам. Он вспомнил, что не напрасно взял с собой большой кошель с серебром для Абихаила, и, занчит, можно постараться где-нибудь даже среди ночи найти повозку и куить молока для дочери Анны и Абихаила - для хорошего иудея деньги никогда не бывают лишними!
        "Я назову её иудейским именем - Гадасса, что значит, "миртовое дерево", потому что я нашел её под миртовым деревом," - сказал на следущий день брату Аминадав.
        Странное дело, но когда Аминадав вернулся домой, на теле его не оказалось никаких гнойников, а лишь царапины и кровавые волдыри на ладонях.
        "Нет, её надо назвать персидским именем Эсфирь, что значит, "звезда", потому что ты нашел её в звездную ночь," - возразил Иаир осторожно.
        Он нисколько не поверил, что девочка, которую принес в дом Аминадав, и на самом деле приходится дочерью Анны и Абихаила. С какой вдруг стати? Любой из селения мог подбросить ребенка в сад к бездетному Абихаилу, узнав о своей неизлечимой болезни, потому что в его доме всегда водилось козье молоко, и был достаток.
        "Мой старший брат на старости лет сделался слишком уж чувствительным и доверчивым, сам как малое дитя", - вот о чем подумал про себя Иаир, выслушав эту историю.
        . В одном братья оказались единодушны: перед смертью Абихаил сумел загадать им самую главную из своих загадок. И это было...
        ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЛЕСТНИЦА МАРДОХЕЯ
        ...все равно, что лестница.
        Мардохей Иудеянин, сын Иаира, уже третий год служил у ворот царского дворца, и перед глазами его всегда была одна и та же лестница из черного камня, отделанная белым ракушечником.
        Из-за этих каменей, дворцовые люди называли между собой лестницу "черным лазом" - она служила одним из многих входов и выходов в огромный царский дворец, и пользовались ей, в основном, царские прислужники, которым требовалось по своим надобностям выходить во внутренний двор. Мардохей так часто видел царских слуг, что почти всех хорошо знал в лицо и по имени, а некоторые из них иногда даже останавливались перекинуться парой слов со стражником, у которого было такое открытое и приветливое лицо, хотя это и возбранялось по закону.
        Но большую часть времени Мардохей стоял молча - в его задачу входило наблюдение не за городской улицей или воротами, а за маленькой лестницей, и порой выпадали такие дни, когда дверь "черного лаза" вообще была закрыта и на лестнице не появлялось ни единой живой души.
        За годы своей службы Мардохей глазами изучил на своей лестнице каждую ступеньку, каждый камень, и даже мог уже указать строителям, в каком месте они уложили граненые камни не слишком ровно, без должного прилежания, и какие из них хуже отшлифованы и плохо блестят на солнце в ясные дни. Должно быть, благодаря прекрасному однообразию, Мардохею временами казалось, что он находится на царской службе неисчислимое количество лет, хотя если как следует подсчитать, с того дня, как его однажды приметил на площади начальник дворцовой стражи Каркас, прошло не более трех новогодних праздненств.
        Мардохей и теперь хорошо помнил тот нестерпимо жаркий летний день, когда он увидел на дворцовой площади лежащего в пыли старика. Сначала Мардохей подумал, что это снова кто-нибудь из прорицатетлей или тех бесноватых странников, кто нередко появлялся на городский площадаях в праздничные дни, и за горсть пшеничных зерен выкрикивают предсказания о предстоящей войне или скорой великой засухе, которые обычно все равно не сбываются.
        "И почему люди так любят ужасаться и желают, чтобы их всегда чем-нибудь пугали? - подумал Мардохей, проходя мимо. - Или же таким образом человек готовит свою душу к неизбежным страданиям?"
        Но возле этого старика почему-то никто не останавливался, даже мальчишки, обычно не пропускающие такие представления. Наоборот, все прохожие старательно обходили стороной скрюченную, жалкую фигурку бродячего прорицателя, и когда Мардохей оглянулся, он понял, что бедный старик просто-напросто лежит без сознания, а может быть, и вовсе уже без дыхания. Несмотря на невыносимую жару, а на голове старика не было никакого головного убора или накидки из ткани, и даже волос было очень мало - лишь несколько седых клочьев, сквозь которые просвечивал голый череп цвета красной пыли. Старик лежал на боку, притянув к подбородку острые коленки, и, похоже, какое-то время он пытался таким образом защититься от зноя, пока оно окончательно его не победило.
        Внезапно Мардохей заметил на нижней рубахе старика кисти, молитвенные кисти из голубых шерстяных ниток, которые обычно носят на своей одежде иудеи. У дяди Абихаила тоже были такие же кисти по четырем углам его нижней рубахи, и когда он рассказывал какую-нибудь длинную историю, то любил то и дело перебирать их пальцами, гладить, теребить.
        Когда-то сам Господь приказал Моисею объявить сынам Израиля, чтобы они сделали себе кисти на краях своей одежды, и в крайнюю кисть вставили нити из голубой шерсти, чтобы, глядя на кисти, все сразу же вспоминали заповеди Господа, и даже в повсдневной жизни на полагадись на один свой ум.
        Похоже, этот несчастный странник с холщовой котомкой, не выдержавший ударов солнечных лучей, тоже был из иудеев. Не исключено, что он пришел в Сузы издалека и в самый последний момент, уже на дворцовой площади, потерял последние силы.
        "А вдруг он пришел пешком из Иерусалима?" - подумал Мардохей, и ему даже показалось, что старик имеет внешнее сходство с Уззиилем и вполне может оказаться его старшим братом, который, наконец-то, сам решил явиться в Сузы вслед за своими многочисленными слезными письмами. И не смог дойти до нужного дома всего неколько шагов.
        Чем пристальнее Мардохей смотрел на старика, тем больше обнаруживал в нем сходство с Уззиилем и вспоминал подродные и грустные описания развалин Иерусалима из последнего письма его брата.
        "В городе разрушены все стены от башни Меа до башни Хананэла, и сожжены огнем Овечьи ворота, а также Рыбные ворота, и Старые ворота, писал старший брат Уззииля о том, что каждый день видели теперь его скорбные глаза. - В сильном огне сгорела также Печная башня, и ворота Долины, и Навозные ворота, и ворота Источника, а от той стены, которая ведет к гробницам Давидовым, до выкопанного пруда и до дома храбрых, тоже не осталось даже камней. Водяные ворота, Конские ворота и ворота Гаммифкад тоже порушены настолько, что любой из неприятелей через них может без препятствий войти в Иерусалим, где потому из страха, и не живет почти что никто, и мы тоже пока стараемся держаться своего маленького домика с загоном для овец в рощах за городом и здесь находить себе убежище и пропитание..."
        Вместе с посланием брат Уззииля передал в Сузы несколько каменей от знаменитого храма Соломона, и были они на вид самыми обыкновенными, серыми каменьями, но все иудеи, кто обычно приходили в дом Уззииля, целовали их и чтили теперь, как великую святыню.
        Мардохей не стал больше ни о чем раздумывать, а просто взвалил старика на плечи - он оказался легким, как годовалый агнец! - и поскорее понес его в тень. Самое близкое тенистое место оказалось под стеной царского дворца, и Мардохей прислонил тело старика к стене, и полил ему на голое темячно воды из сосуда, который он всегда в жаркие дни носил у себя на поясе, поставался влить хотя бы немного воды и в безжизненный рот странника.
        Наконец, старик очнулся и вдруг быстро-быстро о чем-то заговорил на незнакомом, гортанном наречии, принялся целовать Мардохею руки и что-то объяснять, то и дело тыкая себя грязным пальцем то в грудь, то в висок.
        И по речи, и по ожившим чертам лица Мардохею стало ясно, что пострадавший вовсе не был иудеем, а пришел в Сузы откуда-то с восточных гор. Кисти на его исподней рубахе голубого цвета оказались просто небрежно торчащими наружу махрами, потому что вся одежда бродяги была сильно потрепанной и старой.
        Нищий чужеземец вскоре и вовсе оживился, извлек откуда-то из своего рванья мелкую монетку и с громкими восклицаниями принялся совать её с причитаниями своему спасителю. Но Мардохей решительным жестом отказался, поднялся на ноги - больше ему здесь нечего было делать...
        И в этот момент встретился глазами с начальником дворцовой стражи, Каркасом, который уже давно наблюдал в отдалении за этой сценой.
        Каркас стоял в окружении нескольких стражников, в горящих на солнце доспехах, в шапке со знаками царского отличия, и при виде его Мардохей сразу же упал на колени, а старик закрыл глаза и притворился мертвым, подумав, что теперь ему точно несдобровать за то, что они осмелились так близко подойти к стенам царского дворца и тем более касаться их своими телами, не подозревая о том, что как раз в этот час начальник стражи с дозором обходит царские владения.
        - Встань! - приказал Мардохею начальник дворцовой стражи на персидском языке, в котором угадывалось также и вавилонское наречие.
        Мардохей сразу же понял приказ и поднялся на ноги, а старик открыл глаза и начал снова говорить что-то непонятное, с гневом показывая на Мардохея - вероятно, пытаясь объяснить, что он вовсе не по своей воле оказался возле стены и потому ни в чем не виноват.
        Но Каркас и сам видел, как высокий, хорошо одетый молодой человек с легкостью донес до стены этого грязного старика, и особенно хорошо заметил, как он затем отказался от денег за свою услугу. Подумать только - наотрез отказался от денег!
        Кка раз в эим минуты Каркас размышлял о том, где ему найти ещё одного подходящего стражника на дальние ворота взамен бедняги, которого сразила смертельная лихорадка, и дело это было вовсе не таким простым, как могло показаться на первый взгляд.
        Несмотря на то, что должность царского слуги и стражника считалась почетной и оплачивалась чистым серебром, даже самые проверенные мужи, выходцы из хороших семей, не всегда справлялись со своей службой. И вовсе не потому, что не могли подолгу стоять в тяжелом облачении с оружием в руках на солнцепеке или вовремя грозно преградить кому следует дорогу вовсе нет! Постепенно выснилось, что большинство стражников имеют общую слабину на деньги и подарки, и позволяют с легкостью подкупать себя на разные непотребные дела. Каркас хорошо знал, что, тайком договорившись между собой, люди из дворцовой стражи, разрешали за золото заходить в сад всяким заезжим проходимцам и вблизи рассматривать царский дом, и никакими наказаниями не возможно было их отучить от столь легкого способа обогащения. А ведь как раз из таких обожателей денег и заморских подарков как раз и выходили потом заговорщики и пособники мятежников против трона!
        Даже самый незначительный дворцовый заговор мог стоить головы начальнику охраны, и Каркасу поневоле приходилось быть осторожным и при подоборе людей доверять собственному чутью. Потому на Каркаса и произвел теперь такое впечатление резкий, непримиримый жест, с которым Мардохей отказался взять у старика деньги, притом заработанные, можно сказать, своим горбом.
        Каркас ещё раз внимательно, опытным взглядом оглядел стоящего перед ним молодого человека. Придраться было решительно не к чему - высокий рост, широкие плечи, загорелое спокойное лицо, на котором сейчас не прочитывалось ни излишней дерзости, ни рабского испуга.
        - Как твое имя? - спросил Каркас грозно.
        - Мардохей, - ответил статный молодой человек, и в том, как он назвал себя, тоже почувствовалось сдержанное достоинство.
        Судя по имени и лицу, он был вавилонянин, и это Караску тоже понравилось. Персидского полководца Мардония родители тоже когда-то назвали похожим именем, в честь главного вавилонского бога Мардука, и это принесло ему великую славу и удачу во многих сражениях.
        - Твои родители родом из Вавилона? - поинтересовался Каркас.
        - Да, - ответил Мардохей с удивлением. - Дед мой жил в Вавилоне, а потом переехал с сыновьями в Сузы.
        Каркас кивнул головой и приказал отрывисто:
        - Приходи завтра в полдень к главным воротам. Я беру тебя на службу во дворец.
        И отряд двинулся дальше. Мардохей не успел вымолвить ни слова, лишь понял, что судьба его отныне решена и работе в отцовской лавке пришел конец.
        Старик снова что-то начал говорить - теперь уже что-то угодливое, хватая его за руки, но Мардохей его больше не слушал...
        Поступить на службу при царском дворце было такой великой честью, о которой Мардохей даже никогда и не мечтал. А для иудея это был и вовсе невозможным, немыслимым делом. Но ведь Мардохей не обманул начальника стражи, когда сказал, что его предки жили в Вавилоне. Мардохей напрямую бы сказал и о том, что он - из иудеев, если бы его кто-нибудь об этом спросил.
        "Значит, так нужно, чтобы я попал на службу во дворец, - подумал Мардохей, спеша со своей необычайной новостью к отцу. - Ведь если бы мне пришлось бы сказать, что я - из иудеев, меня ни за что не взяли бы на службу. Значит, так нужно, и так и будет..."
        Он заранее знал, что Иаир хоть и будет ворчать, но обрадуется в душе такому повороту событий. В лавке хорошо справлялся с делами его старший сын, но зато Мардохей на дворцовой службе сможет без излишего труда нажить достаток, который в старости станет его защитой.
        Совсем недавно Иаир с нескрываемым удовольствием подробно описывал за вечерней трапезой на редкость точные весы, на которых во дворце для всех служителей отмерялось серебро из царской казны.
        Приблизительно догадывался Мардохей и что скажет жена его, Мара.
        "Делай, как тебе лучше, - робко улыбнется Мара. - А я буду делать, что ты скажешь, лишь бы тебе и нашим детям было лучше. Наверное, тебе будет к лицу шапка стражника с острым наконечником, ведь тебе тоже дадут такую шапку, Мардохей?"
        Но отец Мардохея, старости лет сделавшийся ещё более речистым, не ограничился столь коротким напутственным словом.
        "Вот что запомни, сынок - служи заметно, но при этом не высовывайся, сказал старый Иаир. - Оглядывайся на края, а сам всегда держись середины. Не гонись за горами жемчуга, но никогда не отказывайся от заработанной пшеницы. Даров ни от кого не принимай, потому что дары зрячих делают слепыми и быстро портят любое хорошее дело. Никогда не бегай глазами при виде царских начальников, но и не пялься ни на кого во все глаза, а то ведь ты и в лавке иногда уставишься иногда на таракана на стене, да и стоишь, открыв рот, как дурковатый. Хорошо, что теперь тебе за то, что ты будешь столбом стоять, будут ещё и деньги платить, ничего не скажешь - повезло тебе, сынок. Но все же ты просись на службу в самый укромный уголок, чтобы тебя с улицы никто не видел, и никто из иудеев не доложил бы на тебя от зависти, а то ведь все люди разные, ни один на другого не похож. И не сказывай никому, что ты - иудей, потому что все нас не любят и боятся нашего Бога, единого и невидимого, который умеет такие чудеса, какие не по силам сделать их раскрашенным поленьям и золоченым истуканам. Но при этом все, кто ни попадя, нарочно
от зависти над нами смеются, и говорит, что мы произошли от египетских прокаженных... А ведь не напрасно я тебе, сын, дал имя вавилонское, приятное для слуха и царского начальника, и простого иудеянина - как знал, что придет день, и моя хирость для чего-нибудь, да сгодится! Я и тебе, сынок, говорю: всегда далеко наперед...
        2.
        ...думать, много думать надо."
        Но теперь, когда Мардохей часами стоял неподалеку маленьких ворот, повернувшись лицом к лестнице, он успевал о многом передумать и понять на новый лад. Работа стража оказалась не сложной и даже по-своему приятной: заметить и остновить чужака, поприветствовать поклоном проходящего мимо вельможу, а в основном - часами неприметно стоять возле большого дуба, сливаясь с тенью от его ветвей и предаваться неспешному течению мыслей и воспоминаний.
        Удивительно, что мысли человеческие не имели ни начала, ни конца, и по велению Господа всегда являлись неожиданно - то в виде ярких картинок, то, как незаконченный разговор или чье-то лицо, и даже целая череда лиц, и никогда не известно, куда и зачем тебя они уходили, где исчезали или на время снова прятались.
        Например, вспоминая про жену, Мрдохей всегда видел её почему-то совсем молодой, с ярко-рыжими волосами, распущенными по голым плечам, какой она предстала ему впервые ночью после свадебного пира, хотя с тех пор Мара стала уже совсем другой и даже волосы её заметно потемнели и обычно были скрыты под плотной накидкой. И все же ни у кого не было таких волос, как у Мары и такой косы, сплетенной, словно из бронзовых нитей, не говоря уже о добром сердце.
        Зато приемная дочь, Гадасса упрямо возникала в воображении Мардохея в виде миртового дерева, и первым делом он видел мысленным взором её тонкий, гибкий стан, трепетные руки, а только потом - глаза, глядщие на мир из неведомой глубины и хранящую в себе тайну, много нераскрытых тайн.
        Старший сын Мардохея, Вениамин, в его вображении почему-то всегда был охотником и бежал по жизни с невидимым колчаном стрел за плечами, а младший, Хашшув - представлялся тихим пастухом, и почему-то за него гораздо сильнее томилась душа, хотя оба ребенка жили в большом городе, в каменном доме, вдалеке от непроходимых лесов и пастбищ, и никакого отношения к действительности все эти фантазии, конечно же, не имели.
        А как объяснить, что Уззииль, в дом которого Мардохей нередко приходил по субботам, неизменно представлялся ему в образе тихо жужжащей, медоносной пчелом, и не было никакой возможности заменить эту пчелу чем-либо другим. Вспоминая что-либо из рассказов Уззииля, он так и видел: сначала мохнатую, деловитую пчелу на цветке, а потом уже - его настоящее, обрамленное бородой, светло-карие, почти что желтые, внимательные глаза.
        Подобные странные мысли Мардохей приписывал тому, что у него есть слишком много лишнего времени, позволяющего никуда не торопиться и начинать думать с самого начала, издалека, с пчелы и дерева и колчана со стрелами.
        В конце-концов, все люди так устроены, что в памяти у каждого протекает своя, невидимая река мыслей и чувств, которая пересыхает только лишь после смерти человека, а, может быть, никогда не пересыхает вовсе.
        Три раза в день Мардохей садился на землю и молился Господу, радуясь тому, что никто не обращает на него внимания, зато он при этом видит всех и глазами, что пока ещё ясно, во всех красках видели окружающее, и мысленным взором, который достигал и до его дома на окраине города, и до Вавилона, где когда-то на берегу канала стоял дом его деда, а иногда - даже до Иерумаслима, где, как он слышал, иудеи уже почти что восстановили из руин свой храм и постепенно обустраивали город.
        Но нередко приходили и беспокойные, бурливые мысли, и от них трудно было отделаться, прежде чем они не поднимут в душе тяжелую смуту, и в последнее время приемная дочь, Гадасса, чаще всего утраивала в душе Мардохея такое беспокойство.
        Начать с того, что с какого то времени девочка начала хорошеть буквально с каждым днем и уже считалась первой красавицей в округе - никто не узнавал в ней теперь маленькую худышку-заику. Но, главное, и что характер у Гадассы сделался слишком уж неровным: то она становилась излишне горделивой и даже надменной, а иной день из-за любого пустяка начинала захлебываться от рыданий.
        Недавно Мардохей сказал приемной дочери, что о ней с большим пристрастием расспрашивал Салмей - во всех отношениях достойный и красивый юноша, к тому же взятый во дворец заниматься переводов писем и указов на язык иудеев, но Гадасса вдруг заплакала.
        "Ну и пусть Салмей служит во дворце, - сказала она с обидой в голосе. - Если ты так гордишься им, я тоже стану жить во дворце, и скоро стану царицей. Или ты думаешь, я не смогу стать женой царя? И никогда больше не называй Салмея моим женихом - я выйду замуж только за...царя, или вообще никогда ни за кого в жизни."
        "Но я вовсе и не называл Салмея твоим женихом, - озадаченно пробормотал Мардохей, не понимая, чем он сумел так расстроить Гадассу и отчего она опечалилась словам, которые любая другая девушка выслушала бы с радостью. - Но я желал бы, чтобы ты, когда придет время, жила не в гареме какого-нибудь иноверца, будь он хоть знатным вельможей, хоть самим царем, а вышла замуж за хорошего человека из нашего народа, за иудея, а Салмей к тому же ещё и умен, и молод, и красив..."
        "Обещай, что ты больше никогда не будешь мне говорить о нем, не называть его имени, и вообще я не хочу, чтобы ты говорил мне о женихах!" воскликнула Гадасса и с тех пор Мардохей стал старательно избегать с приемной дочерью разговоров на эти темы, поручив вести их Маре, у которой, похоже, это тоже плохо получалось.
        "Она говорит, что согласится стать только женой царя, и я не могу понять, что у неё на уме, - пожаловалась как-то вечером Мара. - А теперь она к тому же каждый день просит, чтобы ты отвел её во дворец царя Артаксеркса, в жнский дом Гегая, куда со всех концов света для царя привозят наложниц. И я снова не могу разобраться: шутит она или говорит серьезно? И ещё Гадасса велит, чтобы её называли только персидским именем Эсфирь, как зовет её старый Иаир. Что все это значит, Мардохей?"
        "Не знаю...Может быть, ей был какой-нибудь голос или особый знак, неуверенно предположил Мардохей. - Но мне это тоже странно. Все иудейские девушки даже в своих мыслях гнушаются ложа необрезанных."
        "А правда ли, что она видела царя? - спросила вдруг Мара. - Девочка говорит, что полюбила его тогда с первого взгляда, и что он совсем не страшный. Она говорит про это так убежденно, что я начинаю верить ей..."
        "Глупости, - нахмурился Мардохей. - Где она могла видеть царя? Она просто сочиняет всякие небылицы, все девушки в этом возрасте, пока не выйдут замуж, придумывают множество историй, на которые не нужно обращать никакого внимания...Я сам виноват, что взял её тогда во дворец, не нужно нам было тогда ходит на тот пир."
        "Ты всегда говоришь, что сам во всем виноват, хотя на тебе нет никакой вины, - прошептала Мара, приникая к Мардохею со счастливым и растерянным лицом. - И ты весь в этом, мой Мардохей."
        Она до сих пор никак не могла понять, почему такой необыкновенный человек, как её муж, однажды выбрал из других девушек именно её себе в жены, подарил двух сыновей и одну приемную дочь, был с ней так ласков и доверчив.
        Из природной стыдливости Мара не стала сейчас пересказывать мужу слова соседки, которая заметила, что у Гадассы словно бы в одночасье и волосы как будто бы сделались пышнее, и ресницы загнулись к бровям, и груди налились, как гранатовые яблоки.
        "А почему бы вам и впрямь не отдать свою дочку во дворец к царю? спросила бесхитростная соседка. - К чему такой красоте пропадать даром? А, может, приемная деовочка и впрямь подкидыш из какого-нибудь знатного княжеского рода? Таких историй немало рассказывают женщины возле колодца."
        ...Мардохей вздохнул и снова посмотрел на лестницу из черного камня она была безлюдна, и даже слуги сегодня не выходили на задний двор.
        Но он знал о существовании ещё одной, невидимой лестницы - лестницы власти, по которой всякий день, и сегодня тоже без устали сновали дворцовые люди, то удалясь, то, снова приближаясь к трону и царским милостям. Некоторые поднимались по этой лестнице туда, что они называли вершины, другие быстро становились неугодными владыке и его вельможам, и вскоре навсегда исчезали из царского дома или подвергались мучительным казням. Понять смысл этих перестановок, возвышений и падений было невозможно, недоступно для понимания Мардохея, и оттого - странно и дивно наблюдать за переменами человеческих судеб, оставаясь скрытым от этого круговорота под сенью старого дуба и ежедневными молитвами.
        Словно в отдельной стране внутри большого города, во дворце действовали свои законы, - здесь замышлялись кровопролитные войны, издавались указы, плелись интриги, все покупалось и продавалось за золото и дорогие подарки. Каждый старался извлечь из своей службы при царе наибольшую выгоду и любой ценой подняться на более высокую ступеньку невидимой лестницы, даже если при этом приходилось переступать через чье-то распластанное тело - и все это была сплошная суета сует, песок, вздымаемый ветром, погоня за собственной тенью. Мардохей с первого дня службы взял себе за правило не брать здесь ни у кого из рук даже горсти фиников, ссылаясь на свои якобы больные зубы, не говоря уже ни о чем другом.
        Больше всех нравился Мардохею во дворце бывший главный садовник Гегай, который неожиданно получил новое, более высокое назначение и стал стражем наложниц царя Артаксеркса, заметно потеснив при этом сурового евнуха Шаазгаза. За последний год Шаазгаз от обиды даже сделался ниже ростом, сгорбился и стал ещё темнее лицом, хотя и прежде из-за своего характера страдал болезненным разлитием желчи.
        А круглый, как шар, неутомимый Гегай и сам немало удивлялся случившийся в его жизни перемене, случившейся вскоре после семидневнего пира, который он вспоминал с содроганием из-за огромного количества вытоптанных цветов в день всенародного, пьяного и кровопролитного безумства. Гегай думал, что никогда не оправится после того, когда толпой людей в одночасье были уничтожены редчайшие сорта роз и пионов, которые он терпеливо выращивал и лелеял несколько лет подряд. Но судьба наградила его за все тревоги и обиды.
        Именно Гегаю, который выращивал во дворце небывалые по красоте розы и пионы, а не суровому евнуху Шаазгазу, законному стражу царских жен, была доверена забота о молодых, пригожих девицах, привозимых в царский дворец наблюдателями со всех уголков царства для молодого царя, чтобы тот выбрал из них для себя царицу. Никто уже не помнил, кому из царских евнухов первому в голову пришла простая мысль, что если Гегай умеет вырастить из невзрачного семечка пышный цветок, то он наверняка знает и такой секрет, как взрастить для царя новую царицу, чтобы владыка наконец-то утешился после Астинь. Каким-то Гегай лучше всех угадывал, какие следует выдавать девицам притирания и умащения, сам распоряжался, сколько им следут гулять и как развлекаться, другими словами - устроил в своем доме чуть ли райскую жизнь для молоденьких красавиц.
        "От сильного ветра и у роз только лепестки облетают, что же вы хотите от человеческих жен?" - так говорил Гегай, кгда его упрекали в том, что предоставлял девицам слишком много свободы, и из окон го дома постоянно слышались музыка и смех.
        Ровно двенадцать месяцев было положено проводить под началом Гегая каждой из вновь прибывших во дворец девиц, потому что он сам назначил такой срок: первые шесть месяцев должны были проходить купания в реке или бассейне и притирания одним только миртовым маслом, а ещё шесть месяцев умащения разнообразными и более тонкими ароматами, притягательными для самых разборчивых мужчин. Только после этого неузнавамо похорошевшая девица, по словам Гегая, была готова войти к царю и имела хоть какую-то возможность понравится царю больше всех других жен и стать царицей.
        Кое-кто во дворце даже подсмеивался над Гегаем, говоря, что в своих неустанных стараниях он путает мужей, а в том числе и царя, с пчелами, которые обычно слетаются на сладкие запахи и евнух забывает обо всем остальном. Но они лукавили - Гегай ни о чем не забывал, и выполнял свою работу на славу. Что бы из украшений или одежды не потребовала девица перед выходом к царю, Гегай исполнял любые её желания и самые невероятные прихоти, и царским сокровищехранителям было приказано выдавать в этот день для дома Гегая лучшие украшения на волосы, шею, ноги, руки и грудь.
        Ничего не поделаешь - все знали, что после злополучного указа о царице Астинь, Артаксеркс был особенно гневлив и несдержан в словах по отношению к женщинам, и в те дни, когда из женского дома Гегая в покои царя входила новая девица, даже царские евнухи с замиранием сердца ожидали чуда. Но прошло уже больше года после пира, на который отказалась явиться царица Астинь, а замены ей, несмотря на все старания Гегая, до сих пор ещё найти не удалось.
        "Так всегда бывает, - говорил неутомимый Гегай. - Одни цветы вянут, другие пышно расцветают, а третьи ещё только-только показали из земли маленькие ростки. Кто занет, может быть, как раз среди этих ростков где-то проклюнулась и будущая царица? Великий бог света, слонца и плодородия, всемогущий Мирту, показывает нам, что не сразу поднимаются до небес деревьи и вызревают колосья, а учит всех терпению..."
        После того, как девица однажды входила в царский дворец, она больше никогда не появлялась в доме Гегая, так как с тех пор считалась царской женой и переходила под надзор другого евнуха, Шаазгаза. Но Гегай никогда не вспоминал про эти уже распустившиеся цветы, а все свои заботы переносил на новых, только что привезенных во дворец красавиц - таких же юных и испуганных, особенно если они были доставлены во дворец из далеких, глухих областей.
        Что и говорить, приятно было всякий раз вспоминать Мардохею про Гегая, представлять его круглое и гладкое лицо, смешную походку вперевалочку, неизменную улыбку. Но совсем не то, если в его мысли вдруг влезал Шаазгаз, другой страж царских жен, или же везирь и царский любимчик Аман Вугеянин, который даже в пьяном виде, еле держась на ногах, направо и налево отдавал заплетающимся языком приказы о наказаниях неугодных ему людей. Временами Аман Вугеянин вползал даже и во сны Мардохея, и тогда пестрая, яркая одежда везиря почему-то напоминала змеиную или драконью кожу и казалась такой холодной на ощупь, что к ней страшно было случайно прикоснуться. А один раз Мардохей увидел сон...
        Впрочем, он не позволял себе держать этот сон в памяти, потому что следом всегда накатывали какие-то неясные предчувствия, несмотря на то, что у сновидения был вполне хороший, счастливый конец.
        Еще у Амана Вугеянина были сыновья от разных наложниц, которых называли в Сузах "змеиным отродьем" - они не только расхаживали по городу в ярких, дорогих халатах и с оружием в руках, но и воообще вели себя, как судьи и сразу же как палачи. Могли запросто ворваться в любой дом, брать все, что приходилось им по нраву, наказывать и миловать по своему усмотрению, даже убивать. Каким-то образом они поднялся по невидимой лестнице власти, и оказались на самой её верхушке - вершине вседозволенности!
        Лестница, тоже лестница...
        Нет, Мардохею вовсе не тягостно и не скучно было день за днем стоять на одном и том же месте и смотреть на лестницу из черного камня, а иногда на...
        3.
        ...тайные садовые ворота.
        Мардохей глядел на маленькие садовые ворота, когда со стороны женского дома Шааггаза появились двое слуг, которые с трудом удерживали в руках большой холщовый мешок. Только когда они подошли совсем близко и торопливо прошли мимо, Мардохей понял, что это - саван, и в накрепко зашитом мешке слуги женского дома Шаазгаза выносили со двора царского дома покойника.
        Шаагаз шел следом, сопровождая эту небольшую процессию до ворот, зачем-то становился возле Мардохея и мрачное лицо его, обрамленное небольшой короткой бородой, словно вырубленной из темно-синего камня, сегодня было ещё более мрачным, чем обычно.
        "Эти царские жены мрут, как мухи," - сказал Шаазгаз вслух, хотя Мардохей ни о чем его не спрашивал и даже старался не смотреть на его неприятное лицо.
        "Хотя нет, они ещё хуже, - продолжал Шаазгаз, - Все же мухи более живучи, и к тому же умеют без труда откладывать личинки и оставлять после себя потомство. А эта Статира полгода ходила с огромным животом и всех донимала по ночам ужасными стонами, а когда пришло время родов, умерла в самом начале схваток, и дитя её тоже издохло ещё в утробе."
        И Шаазгаз произнес длинное и гортанное ругательство, подняв лицо к небу, словно хотел промыть руганью горло и, заодно, свою нечистую душу. Мардохею ничего не оставалось делать, как молча изучать извилины на дубовой коре и выслушивать речи царского евнуха, стража царских жен, который не мог больше держать в себе гнев и зачем-то принес его сюда, под дерево.
        "Они все ненавидят меня, я знаю. Но все потому, что Гегай целый год балует этих глупых куриц, закармливает их сладостями, вымачивает в благовониях и потакают всяким глупостям - вот они и думают, что для них всегда будет такая жизнь. Но кто бы мне ответил - ради чего столько напрасных стараний? Женщина - она и есть женщина: чем обезьяна безобразнее, тем больше кривляется. Или я неправду говорю?"
        А так как Мардохей по-прежнему молчал и лишь заметно передернул плечами, Шаазгаз воскликнул с новым воодушевлением:
        "И все купания и благовония нужны только для того, чтобы какая-нибудь из них всего только один раз предстала перед нашим царем и провела с ним одну ночь! Да что там, ночь - уже через час, а то и раньше Харбона вызывает меня во дворец, чтобы я отвел царскую жену в женский дом, и ни про одну из них царь больше никогда в жизни не вспоминает! Ха, ни одну из них он больше никогда не призывает к себе по имени и после той ночи все они тотчас же умирают в его сердце. Но лучше бы все они и в самом деле исчезли в преисподней и не доставляли мне столько хлопот!"
        Мардохей с нескрываемым удивлением посмотрел на распалившегося не в меру Шаазгаза, и тот, обрадованный, что его кто-то слушает, пояснил с готовностью:
        "А что? Знал бы ты, сколько никчемных дармоедок собралось за последний год в моем доме - даже я, лучший из лучших в своем деле, начал путать их имена и лица. И все они только ноют, требуют сладостей, да песен. И ничего не делают полезного, только распустят до пола свои волосья, чешут их разными гребнями и вздыхают об отцовских домах или о доме этого глупца Гегая, разрисовывают себе красками глаза и губы, примеряют украшения, до полуночи гадают на костях и пьют вино. Была бы моя воля, из всех них я оставлял бы лишь тех, у кого после единственной ночи с царем хотя бы округлялся живот, а остальных бы прочь выбрасывал, как негодный мусор! Одна лишь Статира пыталась выносить царского отпрыска, да и то сегодня слуги закопают её в неопознанном месте, а остальные ведь даже и этого не достойны..."
        Шаазгаз по-прежнему стоял возле Мардохея, с наслаждением подставив солнцу свое бледное лицо, на котором его борода, густые брови и черные глаза казались резко очерченными и на удивление страшными. Суровый евнух редко покидал стены своего дома, сильно смахивающего на темницу, и теперь, похоже, радовался возможности хотя бы несколько минут постоять на солнышке и с кем-нибудь поговорить, нисколько не смущаясь, что высокий старжник молчал, но, как ему казалось, почтительно его слушал.
        Рассказывали, что из женского дома Шаазгаза по ночам нередко доносились женский плач и стоны. Но что там творилось за стенами? Этого никто не знал и сейчас Мардохей начинал смутно об этом догадываться...
        Считалось, что царь Артаксеркс Великий может в любую минуту вспомнить про какую-нибудь из своих прежних жен, призвать её к себе по имени и тогда Шаазгаз обязан в ту же минуту доставить её из гарема во дворец. Но за то время, которое прошло после отстранения царицы Астинь, Артаксеркс ни одну из них не вспоминал, и лишь раз в месяц позволял приводить на свое ложе новенькую двицу из "цветника Гегая", чтобы тут же про неё забыть.
        И тогда единственным хозяином - владыкой, царем, тюремщиком, палачом! - для женщин становился евнух Шаазгаз, упивающийся своей властью за закрытыми дверями и вымещавший на них свою лютую ненависть ко всему женскому роду. И ему не важно было, что потом жены х стонали по ночам, как болотные выпи, и что красота их постепенно меркла - такова уж женская судьба...
        "...Всякую козу когда-нибудь вешают за её же ногу, - удовлетворенно усмехнулся Шаазгаз, и сплюнул себе под ноги, в траву. - А то - ишь ты! все мечтают стать царицами, всякая безымянная девица, привезенная во дворец из далекой пустыни..."
        Мардохей помнил, какие мрачные дни потянулись для дворцовых слуг сразу же после пира, на который отказалась явиться царица Астинь. Когда гнев царя утих и на следующее утро он вспомнил об Астинь и о том, что определено с ней сделать по указу, Артаксеркс, как рассказывали потом утренние прислужники, сделался совсем зеленым, и даже не пожелал подниматься со своего ложа. Несколько дней его лечили лучшие лекари и жрецы, а из Вавилона был срочно доставлен во дворец великий жрец бога Мардука, оживляющий даже мервецов. Священной палочкой он рисовал на земле образ царя, над которым читал заклинания, долго кропил это место водой, простирал к небу руки. А египетские врачеватели советовали применить к царю специальные ароматические бани, уравновешивающие влажный и сухой воздух, а также кровопускание, которое помогло бы устранить дурную кровь, вызывающую упадок сил.
        "Царю нужна женщина, новая царица, - коротко сказал тогда Харбона. Он ещё слишком молод, его кровь бурлит и взывает к новой жизни, неужто вы сами этого не видите?"
        И тогда царские евнухи приказали, чтобы царю Артаксерксу срочно начали искать молодых, красивых видом девиц взамен царицы Астинь, и во все области были назначены специальные наблюдатели, знающие толк в женской красоте.
        Признаться, Мардохей давно уже не слушал, о чем злобно бубнил вслух евнух Шаазгаз, потому что думал теперь о Гадассе, о её навязчивых просьбах ответи её в дом Гегая и про глупые её уверения, что она непременно станет царицей, божественной супругой царя Артаксеркса.
        "Никогда, - подумал сейчас Мардохей. - Никогда этого не будет, пока я жив. Она просто не представляет, что её ожидает затем в доме Шаазгаза, в этих мрачных застенках..."
        "Они - как сандалии, жмущие ногу нашего господина, - говорил тем временем Шаазгаз, царский евнух. - Их дыхание - как смола, нет, как блевотина, размазанная по праздничному платью. Их лона - что, распахнутые настеж двери, не способные удерживать ни ветра, ни дождя...Потому-то наш владыка, как к жене, прилепился душой к Аману Вугеянину, а с ними ему невкусно пить вино."
        Шаазгаз ещё раз зачем-то плюнул к себе под ноги и скрылся за кустами, и Мардохей почувствовал облегчение. Но потом в душе его начала вскипать непонятная обида, злость, но больше всего - страх за Гадассу. Настолько сильный, что он мысленно увидел её, в простом платье, сидящую поджав ноги, возле очага, в углу...
        4.
        ...маленькой кухни.
        Гадасса сидела на низкой скамейке в углу маленькой кухни и смотрела, как Мара, жена Мардохея, готовила лепешки из ячменя и как руки её то и дело мелькали в воздухе при свете огня от очага.
        На кухне приятно пахло закваской, одна лепешка в большой сковороде с круглой дырочкой посередине уже подрумянивалась, и её сытный, ароматный дух перебивал все остальные запахи в доме.
        Гадасса нарочно устроилась в темном углу, где её почти что было не видно, на низкой скамеечке, на которой прежде так любил сидеть маленький Хашшув, и делала вид, что перебирала чеснок - хороший она складывала обратно в мешок, а подпорченный - очищала и бросала в миску, чтобы Мара могла его потом использовать для приготовления какого-нибудь кушания.
        Но дело двигалось медленно, очень медленно, потому что Гадасса подолгу даже не притрагивалась к чесноку, а, как завороженная, разглядывала из своего угла Мару - её толстую, покрытую веснушками щеку, освещенную огнем очага, руки, ловкие пальцы - и никак не могла решить для себя один важный вопрос.
        Мара, жена Мардохея, никогда не была красавицей, а сейчас не всякий назвал бы её даже просто миловидной женщиной. Красивыми у неё были только густые, рыжие волосы и маленькие, ловкие руки, - вот что неожиданно открыла для себя сейчас Гадасса.
        Мало того, Мару можно было назвать рябой из-за веснушек на лице и на руках, а когда она одевалась в жару в легкое платье, на её плечах и спине тоже виднелись неприятные, рыжеватые крапины, как у рябой курицы. Глаза у жены Мардохея были какого-то неопределнного, болотного цвета - то ли карие, то ли зеленые, но совсем невыразительные и маленькие, и нос у Мары нельзя было назвать достоточно прямым, и бледные губы давно уже не способны были вызывать мгновенное желание их целовать, тем более она никогда не имела привычки подводить их края пурпурным карандашом.
        Что касается фигуры, то Мара была уже чересчур толстовата для своих лет, и походкой чем-то напоминала неловкого медвежонка, особенно когда выходила из дома на людную улицу или на рынок.
        Да, пожалуй, только руки Мары, сейчас обнаженные до плеч и быстро мелькающие в воздухе, на которых маслянисто поблескивали остатки теста, Гадасса все же могла бы назвать красивыми, и особенно - ловкие, длинные пальцы. По вечерам Мара любила играть для детей на маленьких гуслях, а иногда Гадасса слышала, как она играет только для одного Мардохея, и в такие моменты музыка казалась почему-то особенно тоскливой и безнадежной, вызывая слезы.
        И сейчас Гадасса не отрываясь, невесть сколько времени, смотрела на руки Мары, словно на неё вдруг нашел столбняк или странное наваждение.
        "Как же могло выйти, что такой красивый, самый красивый человек в во всм мире - Мардохей! - мог себе выбрать такую некрасивую жену? - вот о чем думала Гадасса, и от этих мыслей у неё даже делалось горько во рту, как будто бы она незаметно объелась испорченного чеснока. - Где же здесь справедливость? Ведь он любит её, по-настоящему любит, я же вижу это...Но за что? Даже само её имя - Мара - означает "горькая", и это так и есть."
        Мара тоже мельком взлянула на Гадассу и снова нагнулась над своим тестом. Ее умиляло, что приемная дочь, взрослая уже девушка, сидела сейчас на любимой скамеечке Хашшува, смешно подобрав под себя ноги.
        Про себя Мара гордилась чудесным превращением Гадассы в настоящую красавицу: разве не она подсовывала ей лучшие кусочки за обедом, освобождала от тяжелой работы, и чаще повышала голос на непослушного Вениамина, чем на бедную сироту? Но не только красота девочки стала наградой им с Мардохеем за немалые труды, но также и ум Гадассы, редкая память и сообразительность.
        До недавнего времени дочь каждую неделю, без пропусков, посещала собрания для девушек в доме Уззииля, и только теперь вдруг потеряла к ним всякий интерес, а сегодня, вместо того, чтобы побыть с подругами, снова молча сидела на кухне возле очага. А вчера Гадасса снова плакала и просила, чтобы Мардохей поскорее отвел её во дворец, потому что она стала ничем не хуже тех девушек, которых со всех областей привозят посыльные для царя Артаксеркса.
        А Гадасса и впрямь поначалу с немалым интересом слушала пересказ Уззиилем Моисеевых заповедях - книжник нарочно устраивал подобные беседы отдельно для иудейских мальчиков и девочек старше двенадцати лет, чтобы обсуждать наиболее волнующие для них тех темы. Например, с девушками, Уззииль говорил о грешных браках и любовных связях, потому что многие из них, в том числе и Гадасса, как раз достигли такого возраста, когда все их помыслы занимали мечты о супружестве и женском счастье.
        "Никто ни к какой родственной плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть её наготу!" - вот с чего начал Уззииль, поднимая вверх руку со сточенным ногтем на указательном пальце, которым он привык подчеркивать на свитках и в книгах наиболее важные для понимания места.
        И Гадассе с первых же слов сделалось жарко, и её сердце забилось где-то в животе, потому что вся она была в этот момент - одна плоть, грешная, живая плоть.
        По всевышним законам, от которых зависила человеческая жизнь и смерть, выходило, что почти все любовные связи, кроме мужа с женой, считались беззаконными и неугодными в глазах невидимого Бога, и даже нагота перед собственным мужем была грехом, хотя все же не таким тяжким, как все остальные.
        Нельзя видеть наготы отца и матери!
        Нельзя видеть наготы любой другой жены своего отца!
        Нельзя видеть наготы своей сестры!
        Нельзя видеть наготы своей сестры по отцу!
        Нельзя видеть наготы брата!
        Нельзя, нельзя, нельзя...
        Гадасса выслушивала все эти правила с особым прилежанием, которое не укрылось от глаз Уззииля. Он удивлялся её хорошей памяти и тому, что приемная дочь Мардохея умела слово в слово повторить любой из его уроков.
        Законов о любви и супружестве, которые Господь продиктовал Моисею на горе Синайской, было много, но все же ни в одном из них ни разу не говорилось, что нельзя под страхом смерти ложиться со своим двоюродным братом. Наоборот, по словам Уззиля выходило, что во все времена именно такое супружество считалось самым чистым и наилучшим в глазах Господа.
        Разве случайно великий Авраам послал своего раба в Месопотамию к Вафуилу, брату Авраамову, чтобы тот именно из его дома привел жену для благословенного своего сына, Исаака? А ведь по родству Ревекка как раз приходилась Исааку двоюродной сестрой.
        Точно также поступил и великий родоначальник всех двенадцати колен Израилевых, мудрейший Иаков, который семь лет, а потом ещё семь лет служил у родного дяди за свою двоюродную сестру, прекрасную Рахиль, от которой потом родились Иосиф Прекрасный и Вениамин, далекий предок Мардохея?
        Точно также, могло было бы случиться и с Гадассой, если бы на свете не было Мары, первой и единственной жены Мардохея Иудеянина.
        А ведь раньше у иудеев было по две, и даже по несколько жен - и это тоже считалось хорошим и праведным делом. Ладно, пусть хотя бы только две, двух вполне досточно, решала про себя Гадасса. Но теперь все иудеи, живущие в Сузах, Вавилоне и других больших городах за пределами земли своих отцов, смеялись между собой над персидскими вельможами и даже над самим царем, которые держали в своих гаремах множество жен, и Мардохей тоже не раз говорил про это со смехом, называя глупой жадностью. Пусть так, но две жены - это почти что как душа и тело...
        Вот только кто из них - душа, а кто - тело, одна нетерпеливая плоть?
        - Скажи, Мардохей, а кто я для тебя? - спросила однажды после собрания в доме Уззииля Гадасса - ей захотелось, чтобы он вслух назвал её своей двоюродной сестрой, дочерью любимого дяди Абихаила. Кто знает, не натолкнет ли его это вскоре и на другие мысли?
        - Не понимаю, о чем ты? - удивился Мрдохей.
        - Но ведь я тебе двоюродная сестра, разве не так? Я твоя двоюроная сестра, как была Рахиль - Израилю? - подсказала Гадасса, заглядывая ему в глаза. - Разве не так?
        Мардохей задумался. Только он умел так глубоко думать о чем-то, слегка склонив голову на грудь, и, словно бы прислушиваясь к голосу своего сердца, и на лице его в такие моменты не было ни улыбки, ни недовольства, а лишь какая-то детская растерянность.
        - Нет, совсем не так, - сказал он наконец. - Я считаю тебя своей дочерью, Гадасса. Дядя Аминадав сказал мне перед смертью: возьми девочку в свой дом и пусть она тебе тоже будет вместо дочери, потому что нет у неё ни отца, ни матери. С тех пор самых пор ты - моя дочь, Гадасса, а это ещё больше, чем сестра.
        Он взлянул на девочку и увидел, что она с трудом сдерживает слезы и кусает губы, чтобы не заплакать.
        "Ей больно вспоминать, что у неё нет ни отца, ни матери, а я всякий раз напоминаю ей об этом. Я - осел, старый, безмозглый осел!" - расстроился про себя Мардохей.
        После этого разговора Гадасса перестала ходить на собрания в дом Уззииля.
        Дочь - это то, что нельзя, через что нельзя переступить под страхом смерти.
        Дочь - это одно сплошное - нельзя.
        Последнее, что запомнилось Гадассе из уроков Уззииля, была старинная история про молодую женщину по имени Руфь, из моавитянок, которая после смерти мужа не захотела остаться на родине отцов, а пошла вместе со свекровью в иудейские земли.
        "Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить, народ твой будет моим народом, и твой Бог моим Богом, - вот что сказала свекрови кроткая Руфь. - И только смерть одна разлучит меня с тобой..."
        Но потом добрами делами Руфь понравилась одному своему знатному родственнику, который взял её в жены, хотя был гораздо старше её, и она годилась ему почти что в дочери. А когда Руфь потихоньку легла на гумне в ногах Вооза, чтобы согреть его, тот похвалил её за то, что она не пошла искать ни бедных, ни богатых молодых людей, и не думала про разницу в возрасте. Ведь Вооз был гораздо старше Руфь, уже с сединой в бороде. А может быть, и выше всех, от плеч выше своего народа, который собирался на поле и на городской площади.
        - Ты уже закончила, Гадасса? - тихо окликнула девушку Мара. - Тебя там сегодня не слышно и не видно...
        - Осталось ещё немного, - отозвалась девушка, склоняясь над тарелкой с чесноком, который Маре наверняка придется перебирать заново.
        "А что было бы, если бы Мара внезапно умерла? - вдруг подумала Гадасса. - Тогда все сразу могло бы получиться. А ведь вон сколько бывает в Сузах самых неожиданных случаев! Разве мог кто-нибудь предвидеть, что Цилла, совсем ещё молодая девушка, упадет в пересохший колодец и насмерть там разобьется? Но уже прошло по Цилле семидневное оплакивание, и молодой её муж вчера на улице скосил в мою сторону глаза..."
        Но как только Гадасса подумала про это, Мара вдруг тихо вскрикнула и начала трясти в воздухе пальцами, так что ловкая рука её сразу же сделалась похожей на беспомощную, только что подстреленную птицу.
        - Что с тобой, Мара? - вскочила со скамьи Гадасса.
        - Ничего...Ничего страшного. Просто я неосторожно держала нож и порезала палец. Ничего, сейчас я замотаю руку тряпицей, и кровь остановится...
        - Это я...я...я во всем виновата! - со слезами воскликнула Гадасса. Прости меня, я знаю, Мара, это случилось из-за меня, но ты прости, прости меня, я очень тебя прошу!
        И Гадасса, схватив пораненную руку Мары, принялась её целовать, смачивать слезами, и при этом плакать навзрыд...
        - Что с тобой, хорошая ты моя? Не плачь, мне уже совсем не больно, прошептала удивленная Мара - она и не подозревала, что Гадасса так сильно её любит, и настолько способна сострадать чужой боли. - Спасибо тебе, дочка, видишь, у меня и крови уже почти нет. Но если тебе не трудно перевяжи мне рану, а то мне неловко делать это левой рукой. Ты так тихо сидела, что, признаться, я думала, что ты там уже...
        ГЛАВА ПЯТАЯ. ЗВЕЗДА ЭСФИРЬ
        ...спишь и видишь сны.
        Примерно два тому назад, во второй год царствования Артаксеркса Великого, Мардохей, сын Иаиров, увидел ночью памятный сон, о котором он никогда никому не рассказывал, но с тех пор постоянно видел из этого сна новые разрозненные отрывки.
        Сон же был такой: как будто бы сначала в Сузах, а потом и по всей земле неожиданно случился ужасный шум, грохот и что-то вроде землетрясения. Но вскоре стало ясно, что все это присходит от огромного змея, а точнее от одного злобного существа наподобие дракона с постоянно меняющимися лицами - то это было лицо Амана Вугеянина, а то оно превращалось в лица его сыновей, а потом и вовсе обретало чьи-то неизвестные черты. Странное это существо было облачено в чешуйчатую кольчугу, пурпурную рубаху с зелеными и желтыми полосами, в пестрые шаравары с узорами в виде многочисленных желтых и зеленых молний, плечи его прикрывал тяжелый плащ с подкладкой из шкуры леопарда. В руках же оно держало большой кривой нож и круглый щит с прорезями по бокам, чтобы было удобнее уворачиваться от противников. При этом рот у него был широко раскрыт, и внутри видны были редкие, острые зубы и красный язык, словно плменем, охваченный смрадом его дыхания.
        Все, даже самые сильные из мужей, боялись приближаться к этому многоликому дракону, но вот на битву вышел другой змей, выше его ростом и не так ярко расцвеченный. Вот только о сне он почему-то все время держался спиной и Мардохей не сумел разглядеть его лица, а запомнил лишь неторопливые, уверенные движения, и тот страх, который сразу же почувствовал при его приближении первый змей, сразу же начинавший безумно хохотать, трястись всем телом и подмигивать глазами Амана Вугеянина.
        Ясно было, что два змея собрались драться друг с другом, и громко взвыли перед боем, так громко, что их крики разнеслись по всей земле, и с разных её краев послышались ответные вопли. И во сне как будто бы все народы были на стороне первого змея, и лишь иудеи, держался за спиной второго змея и встали под его защиту, а ещё было хорошо видно, какое на всей земле наступило великое смятение, словно кто-то ткнул мечом в большой человеческий муравейник, и люди беспокойными толпами в ужасе разбегались в разные стороны и пытались спастись от войны.
        Куда ни посмотришь, повсюду воцарились скорбь, стеснение, страдание и великое смятение, а особенно там, где сбился в тени от крыл второго змея народ праведных, потому было видно, как их мало и как велика сила противника. Все здесь уже готовились к гибели, но, тем не менее, не разбегались, а решили все вместе погибнуть, либо спастись, и начали дружно взывать к милости Господа.
        Во сне Мардохей плакал и скрежетал зубами, потому что лучше других, словно бы с огромной высоты, видел неминуемую гибель для своего народа и то, как многосчисленны народы, собравшиеся вокруг змея с головами Амана и его десяти сыновей.
        Сновидение было настолько явным, что Мардохей и сам чуял горячее и зловонное дыхание, которое распространялось из рта первого змея, опаляя все вокруг смертоносным огнем, потому что все вокруг, он не ни поворачивался, было в огне, в дыму и в зареве, и повсюду вскипали моря, когда в них, подобно раскаленным углям, с небес падали звезды.
        Но тут случилось чудо: от стонов и молитв, исходящих от кучки праведных, вдруг в этом месте разошлась земля, а из-под корней маленького миртового деревца забил источник воды, который на глазах начал шириться и тушить страшный пожар, и вскоре из него разлилась полноводная, огромная река. И змей в обличии Амана сразу же куда-то пропал, медленно растворился во влажном воздухе, повсюду воссиял свет, и со всех концов земли послышались крики радости, как будто бы и не было только что страшной битвы двух змеев, от которой зависела жизнь или смерть многих и многих тысяч.
        Но Мардохей даже во сне не забыл, откуда пришла помощь, и наклонился к тому месту, откуда забил источник, пригляделся к миртовому дереву. И на миг ему показалось, что ствол дерева сильно похож на тонкий стан его приемной дочери Гадассы, а пышная листва - на её волосы, и словно бы кто-то смотрит на него изнутри кроны большими, таинственными глазами и шепчет что-то невнятное, робкое, пытаясь преодолеть заикание сквозь шелест листьев.
        ...И как раз в этот момент Мардохей проснулся, сильно удивляясь такому необычному для себя сновидению, а потом опечалился, что он не умеет растолковывать подобные послания от Бога. Весь день, до следующей ночи, не мог Мардохей отделаться от своего сна, то и дело перебирая его в памяти, и вспоминая подробности. Удивительно ещё и то, что приснился этот сон в первый день месяца нисана, то есть в новогоднюю ночь, а такие сны с древних времен считались вещими. Не случайно в первый день нового года все площади города были заполнены прорицателями и толкователями, говорящими на разных языках и готовыми каждому за деньги растолковать значение новогодних снов, и многие горожане даже нарочно присочиняли что-нибудь необычное к праздничным сновидениям, чтобы возвыситься в собственных глазах.
        Но Мардохей никому не рассказал про этот сон, а только накрепко запечатлел его в своем сердце. Разве вот только с тех пор Мардохей чаще обычного вглядывался в лицо Гадассы, гладил по её пышным волосам, умащенным миртовым маслом и размышлял о том, что в жизни много есть такого, что превышает его разумение. Именно с тех пор Мародохей начал подолгу беседовать вслух со своей приемной дочерью, брать её повсюду с собой и чутко прислушиваться к её косноязычным речам, пытаясь через них когда-нибудь все же разгадать удивительное свое сновидение.
        Что это была за битва двух змеев? Как понимать её значение? Не тот ли один из них змей, что искушал когда-то самых первых людей, за что Господь проклял его, и приказал, единственному из всех зверей полевых, во все дни ходить на собственном чреве? Но у этого многоголового существа на ногах были короткие сапоги из разноцветной кожи, и Мардохей помнил, как слепили ему глаза дорогие, позолоченные застежки, какие бывают лишь на обуви у знатных вельмож.
        А что пыталась ему сказать во сне Гадасса? Несколько раз Мардохей как будто бы видел продолжение этого сна, и тогда точно также он склонялся к дереву, слышал близкий шелест листвы и невнятный голос девочки, но просыпался прежде, чем удавалось разобрать хотя бы несколько слов.
        Но сегодня Мардохей снова не только увидел во сне миртовое дерево, но вдруг явно услышал слова, которые доносились из его листвы.
        "Выполни то, о чем я прошу, даже если тебе это кажется невозможным. Потому что вовсе не от меня идут эти просьбы, вовсе не от моей неразумности или гордости..." - вот что говорил голос, теперь уже явно похожий на голос его приемной дочери.
        Мардохей проснулся - на улице рассвело, наступал новый, обычный день, пришло время отправляться на службу во дворец. Но он чувствовал такое незнакомое волнение и радость, как будто наступил праздник, начало новой, необыкновенной жизни. Что похожее уже было с ним, только очень давно, в далеком детстве, когда дядя Абихаил рассказывал про дорогу и он видел себя на ней путником - в пыльном плаще и стоптанных башмаках, возглавляющим великий переход.
        Дети ещё спали и Мардохей, по своему утреннему обыкновению, несколько мгновений полюбовался на них, спящих. Мара уже была на кухне и складывала в катомку сыр, фрукты и пресные лепешки, чтобы ему было чем в течение дня утолить голод, зная, что Мардохею предстояло до следующего рассвета стоять на ногах.
        - Вчера Вениамин ходил на рыбалку и по дороге пытался прокатиться верхом на соседской собаке и она чуть его не укусила, - привычно пересказывала Мара домашние новости, пользуясь для этого всяким удобным случаем. - А Хашшув отказался ловить рыбу из жалости, что может поранить ей рот острым крючком, и сначала Вениамин над ним смеялся, а потом они помирились. Гадасса снова просила, чтобы ты отвел её во дворец, к царю Артаксерксу...
        - Передай, что я отведу её во дворец, - сказал Мардохей и Мара, внимательно поглядев на лицо своего мужа, поняла, что он нисколько не шутит.
        - Скажи ей сегодня, что я исполню то, о чем она меня просит...
        Кажется, впервые в своей жизни Мардохей отважился на поступок, который был гораздо выше его разумения и явно исходил не от ума, и даже не от сердца, которое сильно противилось непонятной причуде Гадассы, а как-то своем иначе.
        Он сделал это...
        .. Гегай, страж царских жен, с интересом разглядывал девицу, которую привел высокой дворцовый стражник, но по узким щелочкам его глаз невозможно было причитать ни одной из его мыслей. Но по тому, с каким видом Гегай время от времени шевелил сложенными в щепотки пальцами, можно было заключить, что на первый взгляд девица пришлась ему по вкусу.
        Она была тоненькой, с черными, пышными волосами, распущенными по плечам, большими, но вовсе не испуганнами глазами. Напротив, девица смотрела приветливо, и, похоже, тоже с интересом изучала Гегая, улыбаясь его привычке во время разговора смешно шевелить пальцами, словно он пробовал на ощупь землю, или сеял в неё невидимые семена.
        - Вай, хорошая девушка, красивая, - наконец-то одобрительно высказалася Гегай, невольно поддаваясь её открытой улыбке. - Сразу как открытая луна, вай, как хорошо!
        Он привык, что чаще всего девицы, которых привозили в его дом из разных, порой весьма отдаленных областей царства Артаксеркса, были чересчур похожи на диких, испуганных коз, а многие из них даже не знали персидского наречия и поначалу не желали запоминать даже несколько простых слов. Эта девица свободно разговаривала и на персидском, и на вавилонском языках, и голосок у неё тоже был весьма приятным, под стать милым чертам лица.
        Дворцовый стражник, который привел её во дворец, сказал, что она сирота по имени Эсфирь, и по всей видимости, из знатного рода, в младенчестве подброшенная дом бедняков. Но теперь её происхождение сделалась для всех настолько очевидным, что она сама просилась во дворец и, по всей видимости, и впрямь чувствовала себя здесь, как у себя дома.
        Царский евнух Гегай ещё раз, прицокивая и шевеля пальцами, с головы до ног оглядел девицу и сказал:
        - Я оставляю тебя в своем доме и с сегодняшнего дня прикажу приставить к тебе семь служанок, чтобы они неотступно были при тебе.
        - Но зачем мне так много служанок? - удивилась Эсфирь.
        Гегай добродушно рассмеялся, а затем принялся загибать на руке один палец за другим - он был большим любителем порассуждать вслух.
        - Я не ошибся, вай, все верно, - сказал он. - Девиц при тебе должно быть семь - не меньше, и не больше, потому что мы должны чтить священное число. Взять хотя бы лунный месяц, который длится двадцать восемь дней. За это время луна, наше небесное божество, четыре раза успевает спрятать и снова показать свое лицо, сначала на четверть, потом на половину, затем целиком, пока снова не наступает новолуние, и эти перемены в её священном облике случаются каждые семь дней. Разве не так?
        - Все верно, - сказала Эсфирь. - Но только я спрашивала не о луне, а о служанках.
        - Или, может быть, ты не веришь в обожествленное звездное небо, на котором главенствуют семь небесных светил - Солнце, Луна и ещё пять прекрасных божеств, каждому из которых посвящен свой день недели?
        Эсфирь ничего не ответила и лишь поглядела на Гегая с нетерпеливым удивлением. Она не привыкла к таким долгим речам издалека, Мардохей всегда прямо отвечал на её вопросы.
        - Ты слишком торопишься, всему свое время, - расплылся в улыбке Гегай. - Я ещё не все сказал тебе о небесных божествах. В честь них в на моей родине, в Вавилоне, воздвигнут храм из ступеней - их тоже семь. Когда придет наш срок уходить в подземное царство мертвых, там мы увидим, что его отделяет от нашего мира ровно семь стен и каждому из нас придется пройти через семь ворот, охраняемых стражами. Ты понимаешь, о чем я говорю?
        - Да, да, мне все это известно, но я спрашивала о служанках.
        - Семь великих князей окружают возле трона нашего царя, только семь избранных евнухов могут свободно служить перед его лицом - разве не так? Потому и девиц в услужении у тебя тоже будет семь, и у каждой из них будет своя работа. Так заведено в этом доме - к каждой розочке я приставляю семь трудолюбивых пчелок, и не уклоняюсь от всеобщих законов. Теперь ты поняла, что я хотел тебе сказать?
        - О, да, теперь я все поняла, - кивнула Эсфирь, которая, признаться, пока не слишком себе представляла, как отныне будет жить под наблюдением семи пар чужих глаз. - Но какую же работу будут делать семь моих девиц?
        Похоже, Гегай уловил её растерянность и улыбнулся так, что глаза его и вовсе спрятались в щелки тяжелых век.
        - Одна девица будет носить перед тобой зеркало, чтобы будущая царская жена могла каждую минуту видеть в нем свое отражение - ведь если ты научишься нравиться сама себе, то точно также будешь приятна и своему мужу, разве не так? - сказал Гегай. - Вторая служанка должна махать перед тобой опахалом для того, чтобы тебе никогда не было слишком жарко, потому что нет ничего гибельнее для женской красоты, чем жестокий зной, когда даже лепестки у цветов делаются словно вареные. Третьей служанке положено всегда держать наготове сосуд с родниковой водой, чтобы ты в любую минуту могла утолить жажду или омыть свое лицо. Скажи, вай, а разве может одна служанка управиться и с волосами, и со всеми частями тела, и с лицом будущей царской жены? Тело нужно каждый день умащать благовониями, волосы - промывать, расчесывать и убирать, глаза и брови подкрашивать сурьмой, а щеки натирать ароматными притираниями. Разве может уследить за всем этим одна служанка?
        - А душа? - спросила Эсфирь. - Кто в твоем доме следит за душой и помыслами царских жен?
        - Для красивой жены ничего этого не нужно, - ответил Гегай. - Пусть мужчины думают о душе, а женщины - о том, чтобы понравится его душе и особенно его глазам. А теперь иди в дом - я прикажу, чтобы тебе отвели лучшую комнату, ты понравилась мне даже больше других дев. Или есть ли у тебя какая-нибудь ещё просьба, о чем я ещё не знаю? .
        - У меня есть одна просьба, - подумав, сказала Эсфирь. - Я согласна, чтобы каждый день меня неотлучно окружали семь девушек, но я желаю, чтобы все они были чужестранками, по одной пленнице из Сирии, Бактрии, Лидии, Индии, Греции, Египта и Иудеи, и мне неважно, кто из них будет ходить за мной с зеркалом, а кто красить мне брови.
        - Но зачем тебе это? - удивился Гегай.
        - Я хочу, чтобы каждая из них говорила со мной на своем природном языке, и тогда за тот год, пока я буду жить в твоем доме, выполняя все положенные для царских жен притирания и умащения, я, между делом, выучу семь разных наречий, и буду понимать семь языков других народов. Кто знает, как дальше сложится моя судьба? Но этот год точно пройдет для меня с пользой и мне хотя бы не будет скучно в твоем доме.
        - Ни от кого прежде не слышал я таких речей! - воскликнул Гегай и от радости даже прихлопнул в ладоши. - Ведь самое трудное дело для меня занимать моих девиц то музыкой, то новыми нарядами, чтобы они не скучали, но это мне никогда не приходило в голову. Я сделаю для тебя, Эсфирь, то, что ты говоришь!
        - И к тому же, если все мои служанки будут разговаривать на разных языках, они не смогут обсуждать меня между собой, что обычно делают все слуги, - добавила Эсфирь. - Я одна буду понимать каждую из них, и со мной им будет легче всего вести беседы.
        - Ты самая мудрая из всех девиц, которые когда-либо жили в моем доме! - восхитился Гегай. - Будет тебе семь инозмных служанок, кроме иудейки - не нужно нам во дворце никого из этого народа. Вах, красавица, была бы моя воля, я бы уже сейчас сделал тебя царицей.
        "Всему свое время", - могла бы сказать Эсфирь, но она промолчала, склонясь перед царским евнухом, который тоже был повелителем, но только лишь в своем, отдельном доме, а не во всем царстве.
        Но в душе Эсфирь расстроилась, что среди её служанок не будет иудейки, с которой они могли бы подолгу разговаривать на родном языке, петь песни, и при этом никто бы не заподозрил её родство.
        Перед тем, как отвести приемную дочь во дворец, Мардохей много раз повторил наказ, чтобы Эсфирь никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не сказывала здесь о своем народе, и она обещала ему, хотя слушать такие слова было и печально, и обидно. Даже Мардохей, который произносил их, сильно понижая голос, в эту минуту показался ей чересчур осторожным, робким и даже...
        2.
        ...не самым красивым из мужей...
        - О, наша Эсфирь, снова пришел тот, кто и дня не может прожить без твоей красоты, - воскликнула одна из служанок, египтянка, выглядывая в окно. Она так и не научиласьправильно выговоривать незнакомое, трудное имя, и всякий раз обходилась без него.
        - Дай знак, что я сейчас выйду к нему, - обрадовалась Эсфирь.
        Это означало, что к женскому дому Гегая справиться про её здоровье снова пришел Мардохей, и они смогут несколько минут посидеть в саду наедине, а точнее - под обзором множества любопытных глаз.
        Мардохей приходил в женский дом евнуха Гегая каждый вечер всегда в одно и то же время, на закате, и девушки Эсфирь были убеждены, что бедный страж, который привел их госпожу во дворец, настолько полюбил её, что теперь не мог спокойно прожить без неё ни дня.
        Даже царский евнух, Гегай, думал точно также и разрешал стражнику несколько минут в день любоваться Эсфирь, зная, что от нежных взглядов женская красота расцветает особенно пышным цветом. Мардохей никому не говорил во дворце, что Эсфирь - его приемная дочь, а ей тоже запретил говорить об этом, и потому встречи их получались загадочными и смешными.
        Всякий раз Мардохей и Эсфирь садились на одну и ту же скамейку, которая хорошо просматривалась из всех окон женского дома, и беседовали несколько минут, причем, говорила обычно, в основном, Эсфирь, а Мардохей лишь кивал головой или односложно отвечал на вопросы. А потом поспешно вставал - и появлялся вновь лишь следующим вечером.
        Мардохею важно было просто убедиться, не случилось ли за это время с Эсфирь чего-нибудь плохого в доме Гегая? Но при виде довольного, ещё более похорошевшего лица своей приемной дочери, он мгновенно успокаивался, и сразу же торопился домой.
        Увы, Мардохей до сих пор чувствовал свою вину и терзался тем, что поддался на уговоры Эсфирь и привел её в царский дворец - его страшила неизвестность. Но главное - тяжесть греха, что он сам, своими руками отдал дочь на ложе необрезанного, пусть даже это был сам пресидский царь.
        - Почему ты все время теперь молчишь, Мардохей? - с обидой в голосе спросила Эсфирь. - Раньше ты всегда рассказывал мне столько интересных историй, а теперь всегда молчишь.
        Мардохей пожал плечами, - он не знал, что и ответить.
        - Я завтра тоже приду, - сказал он только.
        - Ты приходишь даже в сильный дождь, чтобы увидеть меня в окне, невесело улыбнулась Эсфирь. - И Гегаай, и мои служанки думают, что ты так меня любишь, что не можешь прожить и дня...
        - Ничего, пускай, это ничего... Так ведь и есть. Смотри, ты и дальше никому не говори о нашем родстве и о нашем народе. Ты мне это обещала, Эсфирь.
        - Да, я помню.
        Эсфирь вздохнула и посмотрела на своего воспитателя. Совсем недавно он казался ей самым красивым мужчиной на свете, но теперь она видела и раннюю седину в его волосах, и складки на щеках, и привычку сутулиться, чтобы немного скрывать свой высокий рост.
        Теперь Эсфирь все чаще думала о настоящем царе, потому что время встречи с Артаксерксом неотвратимо приближалось, и невозможно было не помнить об этой минуте.
        - Мне пора, пойду я, - сказал Мардохей. - Завтра я снова приду узнать о твоем здоровье.
        - Нет, погоди ещё немного, - заволновлась Эсфирь. - Давай поговорим, расскажи мне что нибудь, как прежде. Помнишь, ты мне как-то рассказывал о Юдифь, которая отрубила голову ниноземному завоевателю, иноверцу...
        - Зачем ты вспоминаешь об этом, девочка моя? - спросил Мардохей с заметным испугом. - Признайся, ты... ты ничего такого не задумала?
        - Неужели ты мог подумать, что я собираюсь отрубить Артаксерксу голову?
        - Тише, тише, что ты, что ты такое говоришь?.. - прошептал Мардохей, оглядываясь по сторонам. - Здесь и кусты могут слышать и не разобрать, что ты говоришь сейчас для забавы. И к чему вообще такие слова? Артаксерк не брал в осаду наш город, не обрекал нас на гибель от жажды и голода наоборот, все мы сами живем его милостями в стране его предков. Уж не не потому ли ты решила... Нет, Гадасса... Да, Эсфирь, я должен знать все, что ты держишь на уме, чтобы не нажить потом беды.
        - Мы наживем много счастья, когда я стану царицей, - беспечно засмеялась Эсфирь, глядя на его испуганное лицо. - Тебе осталось совсем немного подождать.
        Но Мардохей посмотрел на неё тревожно:
        - Нет-нет, мне ничего не надо - только бы все осталось, как сейчас!
        - О, Мардохей, неужели ты думашь, что я способна кому-то отрубить голову и стать причиной смерти хотя бы одного человека?
        - Нет, конечно. Но... никто ничего не знает. И все же ты должна дать мне сейчас клятву, Гадасса, что пришла во дворец с чистым сердцем, с любовью. Да, Эсфирь, только с любовью к царю.
        - Клянусь, раз ты хочешь услышать это от меня, - сказала Эсфирь, но в её голосе звучала обида. - Ты - мой воспитатель, и ты воспитал меня так, что меня здесь все считают сиротой из знатного персидского рода. Почему, почему все так не любят и боятся иудеев?
        - Боятся не иудеев, - поправил её Мардохей. - А боятся Духа великого, что вселяет в своих избранников наш Бог, наделяя людей из нашего народа такой верой и бесстрашием, которая другим народам недоступна. Все непонятное - страшит. В жизни и без того слишком много непонятного.
        - Я ведь только хотела спросить, правда ли, Мардохей, что я теперь стала такой же красивой, как рассказывают про Юдифь? - чуть не заплакала от обиды Эсфирь. - Я только потому вспомнила про нее... Ты рассказывал, что когда она намастилась драгоценным миром, причесала волосы, надела на голову повязку, надела на себя цепочки, запястья, кольца и серьги, то сделалась настолько прекрасной, что даже незнакомые мужчины называли её чудом по красоте. И я только хотела узнать, смогу ли я также понравится царю в первого взгляда, потому что теперь только и думаю, что об этом. Но меня нет никого, с кем я могла бы посоветоваться, кроме тебя. А ты...
        Мардохей смущенно взглянул на Эсфирь и сказал:
        - Клянусь, ты ещё красивее, чем Юдифь, потому что на твоем лице нет и тени мщения - оно лучше всех.
        - Скажи, Мардохей, а по-по-почему ты когда-то выбрал в жены Мару? вдруг спросила Эсфирь, заикаясь, как в детские годы, и удивляясь, что давний, мучительный вопрос вдруг выплеснулся наружу с неожиданной легкостью.
        - Я не выбирал. Так было предопределео, - помолчав, без всякого удивления на лице ответил Мардохей. - А все, что предопределено, получается лучше всего. Не знаю, как лучше тебе это объяснить... Если тебе и впрямь предопределено быть женой царю, то все будет хорошо.
        - Я поняла. Значит, у меня все будет хорошо, - сказала Эсфирь, первой поднимаясь со скамьи, потому что к вечеру сделалось холодно и...
        3.
        ...начал подниматься ветер.
        Сначала Эсфирь подумала, что за окном тихо подвывает ветер. Но откуда было взяться ветру в такой ясный, жаркий день? Или снова волк? Одно время в царском зверинце волк каждую ночь повадился тоскливо выть, глядя на полную луну, но кто-то из главных дворцовых евнухов не выдержал, и приказал его убить за такие песни.
        Но потом Эсфирь поняла, что это играл на своей свирели Гафах, и вышла к нему в сад.
        - Что ты делаешь, Гафах, снова по-своему молишься? - спросила Эсфирь юного евнуха, служившего при цветниках у Гегая.
        Отрок Гафах, как обычно, на короточках сидел под гранатовым деревом, повернувшись лицом к своему цветнику, над которым кружились пчелы и шмели. Когда Эсфирь подошла к нему, он уже просто држал свирель в руках и беззвучно шевелил губами.
        - Нет, я не молюсь, Эсфирь, - сказал задумчивый отрок. - Сейчас я разговариваю не с богами, а со своей душой: задаю ей вопросы и жду ответов. Это не молитва, а совсем другое.
        - Какие же у тебя вопросы, Гафах?
        - Самые разные. Скажи, Эсфирь, как из черной земли появляются такие красные цветы? Я никак не могу этого постичь. Откуда цветы берут свою красную и зеленую кровь?
        Гафах снова приложил к губам свирель, издал несколько звуков, но они почему-то получились чересчур тревожными и печальными. Похоже, что-то ещё терзало сейчас сердце мальчика, не только раздумья о цветах. За то время, что Эсфирь прожила в доме Гегая, она научилась понимать настроения Гафаха без слов. Они были как друзья, подружки, как брат и сестра, а точнее - они были родственными душами.
        - Но о чем ты ещё думаешь, Гафах? - снова спросила Эсфирь. - Твоя музыка сегодня слишком уж печальна.
        - Еще я думаю о тебе, Эсфирь, - признался Гафах. - О том, что через несколько дней ты предстанешь перед царем и станешь его женой.
        - Почему же ты грустишь, Гафах? Или ты думаешь, что я не понравлюсь глазам царя?
        Гафах промолчал. Эсфирь подумала, что вместо ответа на такой откровенный вопрос он снова начнет играть, но юный евнух вздохнул и тихо прошептал:
        - Ты очень красивая девица, Эсфирь, твое лицо мне кажется самым пригожим на свете. Но здесь, в доме Гегая, я видел много других красивых девиц - у них тоже были удивленные глаза и черные длинные косы, как и тебя, Эсфирь. И все они однажды представали перед царем, а потом Шаазгаз запирал их навсегда в своем доме, похожим на звериную клетку, и никого из них я потом ни разу не видел. Мне трудно с тобой навсегда расставаться, Эсфирь, от одной этой мысли во мне сразу же вскипают слезы. Если бы я был мужчиной, я бы украл тебя и где-нибудь спрятал, чем отдавать Шаазгазу.
        - Напрасно ты так говоришь, Гафах, - покачала головой Эсфирь.
        Лицо её излучало безмятежное спокойствие и словно светилось тихой, юной прелестью.
        - Ты должен, наоборот, радоваться за меня и за себя тоже, ведь когда я стану царицей, я и тебя возьму во царский дворец, ты будешь служить мне, играть на свирели и сочинять свои песни, без которых я уже не мыслю жизни. А, может быть, вскоре сделаешься прославленным на весь мир придворным поэтом.
        Гафах селал вид, что улыбнулся, но только ещё сильнее нахохлился.
        Хотя по возрасту Гафах был гораздо младше Эсфирь, сейчас он чувствовал себя настоящим стариком, знающим не только начало и середину жизни, но также её горький конец. Слова Эсфирь нисколько его не утешили: настоящая правда все равно была в том, что больше они никогда не увидятся.
        Никогда завтра. Никогда через неделю. Никогда через год. Никогда в жизни.
        Да, Эсфирь была не такой как все - никто больше не умел так слушать его песни и смеяться. Но как увидеть сокровище ночью, при переменчивом лунном свете? Сможет ли разглядеть его царь?
        Гафах покосился на Эсфирь и задал вопрос, который все утро крутился в его мыслях, путаясь в зуках свирели.
        - А ты совсем не боишься царя Артаксеркса? - спросил Гафах и его зеленые глаза, похожие на две виноградины, округлились ужаса, как будто бы ему самому предстояло вскоре предстать перед владыкой.
        - Нет, совсем не боюсь, - улыбнулась Эсфирь. - Мне всегда его жалко.
        - Не понимаю...
        - Он - как столб, который должен удерживать на себе половину мира, а самому ему не на что опереться. Вот если бы он верил в нашего Бога, единого и всемогущего, ему было бы легче. А так я не могу понять, как он каждый день удерживается на ногах?
        - А вот я боюсь его, Эсфирь, - вздохнул Гафах. - Очень боюсь. От него все зависит - и победа на войне, и хороший урожай, и жизнь любого человека в царстве, каждый мой вдох и выдох. Я весь трепещу, когда думаю о нашем повелителе и ничего не могу с собой поделать.
        - Глупости, Гафах - все, о чем ты говоришь, зависит только от Бога. Скажи, неужели ты по-прежнему веришь в какого-то своего человека-скорпиона?
        - Конечно, верю. Раз на свете живет столько зловредных людей, у них непременно должен быть свой покровитель.
        - Вот, и я о том. Как только ты, Гафах, перестанешь верить в разных пауков и драконов, ты сразу же перестанешь всего бояться.
        - Напрасно ты говоришь, Эсфирь, что я верю в одних только пауков, серьезно покачал головой Гафах. - Нас, персов, охраняет главный бог - Агура Мазда, а все остальные боги, и люди тоже, и звери, и цветы - его дети, которых сотворил великий Агура Мазда.
        - Значит, ты тоже веришь в единого бога? - удивилась Эсфирь - Но Мардо...один человек всегда говорил, что вы поклоняетесь разным богам, похожим на зверей. Я и в дворцовом саду себя иногда чувствую, словно...в окаменевшем зверинце.
        - Нет, - ответил Гафах. - Агура Мазда не похож на зверя. Он вообще ни на кого не похож. Его ни с кем и ни с чем нельзя сравнить, но все - от него, от него одного.
        И Гафах запел свою любимую песню, которую он не считал нужным сопровождать никакими музыкальными звуками, чтобы можно было голосом лучше проникнуть в каждое слово:
        "Кто утвердил воды и растения?
        Кто в облака запряг ветер?
        Я вопрошаю Тебя, Агура, - ответь мне:
        Какой художник создал свет и тени?
        Какой художник создал сон и бодрствование?
        Кто сделал утро, полдень и вечер,
        Чтобы указать разумному его дело?"
        - Но ты словно бы поешь про нашего Творца, про Ягве, - восхитилась Эсфирь.
        Гафах задумался. Он мог подолгу сидеть на корточках, тихо раскачивась то назад, то вперед на носках сандалий.
        - Но, может быть, Творец отзывается на разные имена? - наконец, сказал он. - Ведь люди тоже говорят на разных языках - и поэтому часто не понимают друг друга, ссорятся, убивают. Зачем Он сотворил столько разных племен и наречий, и захотел, чтобы Его называли на разные лады? Для меня непостижимо все это, Эсфирь, и потому - страшно. И за тебя я тоже очень боюсь. Я слышал, что царь - жестокий, и ты должна быть с ним осторожна...
        Гафах нарочно до шепота понизил голос, чтобы ни одна живая душа не смогла услышать его последние слова.
        - Все правильно, так и должно быть, - ответила Эсфирь спокойно. - Он же - царь, и не может быть таким, как все другие люди. Но хватит об этом. Спой мне лучше песню о том, что никому не добраться до небесных круч, у тебя она хорошо получается.
        - Лучше я спою другую песню, - смущенно улыбнулся Гафах. - Сегодня утром я придумал ещё одну песню, Эсфирь, только для тебя, чтобы тебе было не так страшно. Но только ты никому не должна говорить, что слышала её от меня, иначе мне отрубят голову. Наклонись, я спою её тебе на ухо.
        "Сидит на земле изумрудный зеленый жук,
        он облачен в блестящий панцирь,
        на маленькой головке его рога, как у быка,
        и мохнатая рыжая грудь - это грудь настоящего воина.
        Когда он лежит на спине,
        и двигает в воздухе цепкими лапками.
        я любуюсь на блеск его одеяния,
        на красивый треугольник на спине - отметину божества.
        Он похож на царя.
        Я боюсь теперь лишний раз ступить на землю,
        и ненароком раздавить его ногой."
        Гафах взглянул на Эсфирь, и увидел, что на глазах у неё были слезы.
        - Тебе не понравилась моя песня? - огорчился евнух. - Как, нужто...
        4.
        ...совсем не понравилась?
        Девица, которую привел в царские покои улыбающийся во весь рот евнух Гегай, на первый взгляд Артаксерксу совсем не понравилась. Она была слишком юной и тонкой, с длинными, черными волосами, убранными на затылок и тонким станом. И ещё она показалась чересчур бледной - без яркой помады на губах, нарумяненных щек и почти что без украшений.
        Артаксерксу нравились другие женщины, - он предпочитал наложниц с широкими бедрами, взбымающимися грудями и массивными, твердо стоящими на земле ногами. Женщин, покрытых с ног до головы тяжелыми дорогими украшениями, с подведенными глазами и маленькими рисунками на грудях на пупках. Жен, похожих на расписные кувшины в терпким вином. Только такие женщины были способны на короткое время вызывать у молодого царя желание, телесную жажду. Их можно быстро опрокидывать на ложе, жадно, в несколько приемов, выпивать до дна, и затем отправлять в женский дом.
        После прохладной Астинь все прочие женские тела казались царю слишком горячими, он не мог терпеть их долго возле себя. Лишь в самые первые мгновения, когда женщины приятно дрожали от страха и возбуждения, они доставляли Артаксерксу некоторое удовольствие, но потом тела их раскалялись, браслеты и бусы начинали еле слышно позвякивать, напоминая знойный воздух в летние, засушливые дни, дыхание становилось горячим и тошнотворным. Но все же они на что-то годились, пусть хотя бы первые несколько минут...
        Артаксеркс грозно взглянул на Гегая - похоже, этот евнух в последнее время стал плохо служить ему, забывать о предпочтениях владыки или делать вид, что забывает, что ещё хуже.
        Но Гегай только часто-часто заморгал глазами, приложил руку к сердцу, попятился, и, все так же улыбаясь, скрылся за дверью. Он был очень хитрым этот Гегай, страж новых царских жен и заранее передал царю через Харбону, что сегодня ночью во дворец будет доставлен "лучший его цветок", с которым нужно обращаться особенно бережно, чтобы почувствовать его неповторимый аромат и не спешить с привычными порицаниями.
        Царь нахмурился и ещё пристальнее взглянул на девицу. Она по-прежнему стояла на ковре, расшитом бабочками, на том же самом месте, где поставил её Гегай и без страха, с интересом глядела на царя, не опуская глаз. На вид она казалась спокойной и даже веселый, и лишь руки, которыми девица теребила края одежды, выдавали её волнение.
        - Сними платье, - без всякого выражения, привычно приказал Артаксеркс. - Или тебя не научили, как положено, предстать перед царем?
        С тех пор, как во дворце не стало царицы Астинь, Артаксеркс не терпел в своих спальных покоях танцев или песен, не выносил звуков арфы - все это было лишним, и только напрасно отнимало время, отведенное для сна.
        Но сначала, чтобы хорошо спалось, нужно было загасить жажду, напиться. Придворные лекари считали, что не меньше одного раза в месяц на ложе к царю должна приходить молодая девица, чтобы поддерживать его тело в покое и равновесии, и Артаксеркс прислушивался к их советам, так как желал бы дожить до глубокой старости и править на троне не один десяток лет. Потом егожены хранились в доме Шаазгаза, как дорогие, но использованные сосуды, пригодные лишь для исчисления царского богатства и доказательства здоровой мужественности.
        Девица проворно, одним рывком скинула с себя платье и сразу же распустила волосы, так что они скрыли все её тело, кроме белых, стройных ног. Все же она была довольно красива и лицом, и станом - достаточно привлекательна, чтобы предстать перед лицом царя.
        Гегая можно было пока не наказывать. Почему-то от неё не пахло сладкими духами, но исходил ни с чем не сравнимый аромат юности и чистоты.
        И украшений на девушке был только тонкий золотой поясок на поясе. Гегай знал, что Артаксеркс любил брать своих жен за пояс, чтобы как можно меньше прикасаться к чужим телам, и одним рывком опрокидывать их на свое ложе. Никто из них потом не помнил ни ласк царя, ни его дыхания через поцелуи, и лишь в женском доме Шаазгаза они обучались потом рассказывать друг другу сказки про самую прекрасную, полную любви и страсти, ночь в своей жизни ночь, проведенную в объятиях владыки, сами сочиняли слова, которые хотели бы услышать.
        Артаксеркс и сегодня вел себя так же, как всегда - своей длинной правой рукой он слегка приподнял девицу за пояс - она оказалась непривычно легкой! - положил на царское ложе и, распахнув полы халата, расшитого золотом, возлег на неё сверху, как коршун.
        Девица еле слышно пискнула, должно быть от испуга или от боли, но все остальное прошло быстро и хорошо.
        Царь уже сделал нетерпеливое движение, чтобы подняться, но тут девица пошевелилась и сказала отчетливо: "Погоди, не уходи. Не уходи от меня так скоро, полежи вот так, просто. Ты ведь ещё не познал меня..."
        От неожиданности Артаксеркс замер и даже смутился.
        Это "не уходи" прозвучало как приказ. Приказ царю? Или все же как просьба, жалоба? То, что девица вообще подала голос на царском ложе и тем более осмелилась чего-то просить, было настолько непривычно, что царь поневоле замешкался.
        Сначала Артаксеркс услышал, как стучит её сердце.
        "Тук-тук-тудук-тук-тук" - как стук копыт по пыльной дороге.
        Когда-то он, нынешний владыка мира, впервые в жизни сел на коня. У него тоже все было когда-то впервые.
        Артаксеркс не помнил, что именно произошло тогда во дворце, и почему полководец Мардоний посадил его в свое седло, где сидеть было неудобно и страшно, потому что он крепко прижал его с двух сторон локтями.
        Зачем и куда они так долго мчались по пустыне? Может, от кого-то спасались? Или, наоборот, пытались догнать царя, чтобы для чего-то вручить ему младшего сына? Теперь уже все равно невозможно ничего вспомнить.
        Тук-тук-тукдук-тук-тук... Во весь опор неслись они по пустыне, и вокруг не было никаких других запахов, кроме запаха пота от тела Мардония, и Артаксеркс от сильной тряски даже ничего не мог как следует разглядеть только шрам на руке всадника все время ерзал и шевелился, как живой, а между перстней на его пальцах смешно торчали рыжие волосы из конской гривы.
        Но вдруг Мардоний так резко остановил коня, что во рту у царевича чуть было не оторвался и не вылетел наружу язык, а на глаза сами собой навернулись слезы.
        "Назад! Все назад! За мной!" - закричал Мардоний страшным голосом. Он кричал в самое ухо Артаксеркса, словно вообще забыв о его существововании, и стало ясно, что и впрямь случилось что-то ужасное и непредвиденное. Похоже, Мардоний увидел перед собой несметное вражеское войско, с которым не сможет справиться его небольшой отряд, и потому нужно было как можно скорее спасаться бегством.
        Артаксеркс вытянул шею, чтобы успеть все же разглядеть вражеское оружие, доспехи и головные уборы, но ничего не увидел, кроме вертикального коричневого столба. Этот столб слегка прогибался и быстро передвигался по земле, выплясывая какой-то загадочный танец.
        Царевич засмеялся, но все вокруг испуганно кричали: "Смотрите, это смерч! Смерч, ветер шакалов, скорее уходим!", повернул назад, и бросились прочь с этого места, не разбирая дороги.
        Тук-тук-тукдук-тук-тук... Маленький царевич скоро настолько привык к крикам и тряске, что смог на какое-то время заснуть в седле, как настоящий всадник, и Мардоний потом даже похвалил его перед отцом за выдержку и стойкость.
        Они долго носились по пустыне, и звезды над головой были такими большими и близкими, каких Артаксеркс никогда не видел прежде, даже когда смотрел на небо с самой высокой башни в Персеполе вместе с царскими звездочетами.
        Артаксеркс очнулся. Девица, что лежала под ним, теперь молчала и словно бы тоже к чему-то чутко прислушивалась.
        "А вдруг она тоже сейчас слышала стук копыт, и увидела ночь, которая, казалось, навеки, затерялась в памяти, а сегодня опять стала явью?" - вдруг пришла в голову царю странная мысль. Хотя она-то тут при чем?
        Теперь Артаксеркс впомнил вот ещё что: колодец! Ну конечно, тогда они мчались без остановок и привалов так долго, потому что сбились с дороги и мечтали встретить хотя бы один колодец с водой. Всем в отряде смертельно хотелось пить, но по дороге попадались только пустые, засыпанные красным песком. колодцы, из которых даже не пахло прежней сыростью.
        Всякий раз Мардоний нарочно спускал царевича мальчика на землю, чтобы тот размял ноги, проверяя колодцы, но везде было сухо, и даже у Артаксеркса, которому понемногу давали пить, горло уже саднило от жажды и обиды на весь белый свет.
        Царь вздохнул, открыл глаза, и увидел совсем близко большой, широко раскрытый глаз девицы. Глаза у неё были не сплошь черными, как у многих персиянок, а карие, с позолотой, и казалось, что в глубине её зрачка светился маленький огонек.
        Звезда. Ну, конечно, сначала была звезда.
        С каждым новым пустым колодцем жажда становилась нестерпимой, а без воды нечего было и думать о ночлеге, поэтому отряд теперь и сам мчался по пустыне с быстротой смерча.
        Тот полуразвалившийся колодец стоял на обочине дороги, издалека было видно, что он давно заброшен, и даже жалко было терять на него время. Но Мардохей спустил царевича на землю, а сам с воинами остался ждать, когда ребенок сбегает туда и обратно и немного разомнет ноги.
        Артаксекркс подбежал к колодцу и в первый момент от неожиданности замер - на дне горел огонь! Чей-то огненный глаз смотрел на него из глубины, а из черной пасти чудовища доносилось влажное, немного гнилостное дыхание.
        Артаксеркс опрянул от страха, и только потом догадался: звезда!
        В черной глубине колодца плавала звезда, а, значит, там наверняка была вода.
        "Звезда! Эсфирь!" - громко закричал Артаксеркс. Он хотел сообщить, что нашел воду, но вместо этого зачем-то закричал про звезду.
        Но воины его поняли, мгновенно оказались рядом, а когда Мардоний опустил голову в колодец и издал громкий, радостный вопль, звезда как будто бы закачалась, и тогда Артаксеркс тоже закричал, потому что испугался, что звезда может утонуть.
        Но никто больше не обращал на него внимания: все пили воду, поили лошадей, плескались, а царевич один смотрел на небо, где раскачивались и кружились тысячи звезд, не понимая, что на самом деле у него просто до сих пор от скачки кружится голова. Артаксеркс думал, что раз звезды над головой качались так сильно, то вовсе не мудрено, что одна из них не удержалась и упала в колодец. И тем более не случайно звезду нашел именно он, младший сын персидского царя, а не его старшие братья - это означает, что именно он, а не они когда-нибудь будут повелевать всей землей и звездным небом.
        В тот миг Артаксеркс словно бы ясно увидел, прозрел будущую свою судьбу и странно, что потом он мог забыть про это.
        - Как звать тебя? - спросил Артаксеркс девицу, потому что теперь знал, что непременно захочет её снова призвать к себе по имени. И сам удивился, каким ласковым и тихим, оказывается, может быть его голос.
        - Эсфирь мое имя, - ответила девица, и Артаксеркс задрожал от волнения, а потом двумя руками крепко прижал её к себе, испугавшись навсегда потерять.
        А рано утром Артаксеркс объявил через своих главных евнухов, что ровно через семь месяцев и семь дней, как подобает по закону небесных светил, Эсфирь станет персидской царицей, и в честь этого события во дворце будет устроен такой свадебный пир, которого никогда прежде не знали царские подданные.
        Звезда ей имя. Звезда Эсфирь. Царица Эсфирь. Женщина, встреча с которой...
        ГЛАВА ШЕСТАЯ. ГОЛОВА ГАФАХА
        ...подобна внезапному пробуждению.
        Мардохей потряс головой. Он снова задумался и забрался в мыслях чересчур высоко.
        Сегодня, стоя под своим деревом, Мардохей с замиранием сердца вдруг принялся размышлять о той божественной лестнице, верх которой уходил в небеса и терялся где-то не недосягаемой высоте и которую дано увидеть глазами лишь избранным, лучшим из лучших. А вдруг когда-нибудь и он - во время сновидения или наяву - сможет увидеть её перед собой?
        Но нет, даже благословенный Иаков лишь однажды видел эту лестницу - по ней восходили и спускались Ангелы Божии в крылатом опрении с лучезарными ликами, а на самом верху восседал Тот, Кто пообещал Иакову сделать его потомство маким же многочисленным, как песок земной, чтобы оно распространилось и к морю, и к востоку, и к северу, и к полудню.
        Мардохей улыбнулся в бороду: вон ведь как точно разом про все сказано - и про пространство, и про время, про полуденный зной, который он тоже каждый день испытывал на дворцовой службе, и про него самого, и его сыновей - Вениамина и Хашшува. Только Господь мог так сказать про всех сразу и про каждого в отдельности. Разве не он, Мардохей Иудеянин, одна из песчинок колена Вениаминова укатилась на восток от святой земли, в Сузы, к близкому морю? И к морю, и к полудню...
        Думая о невидимой лестнице, Мардохей даже испытал сильное головокружение, как будто бы его дух пытался взобраться до сияющей вершины, но затем притомился, запыхался, и вновь спрятался в тело, неприметно стоящее в тени раскидистого дуба. Что и говорить - Мардохей Иудеянин был не пророком и праведником, кого выбирала, и вздымала над всеми рука Господа, а лишь одним из многих, простым стражником, и ему целой жизни могло не хватить, чтобы перейти даже с одной на другую незримую ступеньку.
        И все равно это было великое счастье - просто жить, ощущать себя возлюбленной песчинкой Того, кто сотворил весь этот мир с землей, небом, ветрами, пустынями и светом где-то в самой затаенной глубине каждого из людей.
        Мардохей вытер незаметно увлажнившиеся глаза, и вдруг заметил, как дверь черного входа в царский дом распахнулась, и оттуда вышли двое слуг, которые держали под руки Амана Вугеянина, царского везиря. Даже отсюда было видно, что Аман настолько пьян, что уже не в состоянии самостоятельно передвигать ноги, и его приходилось под руки стаскивать вниз по ступенькам.
        Как и все другие служители во дворце, Мардохей знал, что царский везирь все чаще имел обыкновение уже реди дня уже напиваться до полного бесчувствия. Пользуясь, необъснимой благосклонностью Артоксеркса, Великого, теперь не сдерживал себя даже в те дни, когда во дворец приезжали иноземные послы или великие князья.
        Даже самые последние дворцовые слуги многократно слышали, как гордился и бахвалился Аман тем, что незаметно сделался главным и чуть ли не единственным советником молодого царя, и на самом деле было именно так: по указанию Амана казнили и миловали, он вел себя, как второй царь. Артаксеркс настолько высоко вознес своего любимого сотрапезника, что приказал всем служащим во дворце кланяться и падать ниц при приближении Амана Вугеянина, словно бы тот и вправду был вторым царем, лишь бы лишний раз его потешить.
        Тем удивительнее было сейчас смотреть, как второго владыку мира выносили из дворца слуги, подхватив под руки, как тряпичную куклу, а сам Аман, высунув язык, лишь мычал и беспомощно вращал головой, не в силах уследить за крутящейся перед его глазами лестницей и собственными ногами, задевающими верхушки деревьев.
        Везирь сделал несколько нетвердых шагов по лестнице, и вдруг резко отстранился от слуг, скорчился, схватился рукой за горло и из его утробы наружу хлынуло что-то красное, густое и на редкость отвратительное на вид то ли вино, то ли кровь, то ли остатки пищи.
        Глядя на него, Мардохей с трудом подавил приступ дурноты. Царский везирь и без того вызывал немалое отвращение, особенно, когда Мардохей слушал рассказы очевидцев, как сыновья Амана, десять самых старших из его сыновей, объединившись в группу, наподобие маленького войска, издевались в Сузах над иудеями, нарочно заставляя есть куски непрожаренной свинины с кровью, и потом жестоко избивали тех, кто отказывался брать в рот нечестивую пищу, а также всячески глумились над другими народами, не родственными персам и мидийцам.
        "Если кто из дома Израилева и из пришельцев, которые живут между вами, будут есть какую-нибудь кровь, то обращу лице мое на душу того, кто будет есть кровь, и истреблю её из народа её. Потому что душа тела в крови, и Я назначил её вам для жертвенника, чтобы очищать души ваши, ибо кровь сия души очищает..." - вот что заповедовал своему народу Господь, и каким-то образом сыновья Амана прознали про эти и многие другие запреты иудеев, и теперь нарочно выносили их на всеобщее поругание.
        Мардохей вспомнил про это, и в нем вскипела от возмущения вся кровь, так что пришлось даже ухватиться рукой за ствол дерева, чтобы удержаться прямо на ногах. Слишком было сейчас похоже, что на ступеньки из черного камня Аман Вугеянин исторгал не обыкновенную блевотину, а свою нечистую, поганую душу вместе с чьей-то выпитой кровью, и ничего отвратительнее такого зрелища Мардохей в жизни своей не видел.
        Мардохей вдруг даже вспомнил, что среди его далеких предков числится Кис из колена Вениаминова, отец первого израильского царя и от этих мыслей горделиво выпрямился, расправил плечи, хотя чаще он, наоборот, слегка сутулился, чтобы не казаться слишком приметным.
        А когда слуги поволокли мимо него Амана Вугеянина, перепачканного в собственных нечистотах, и пришло время упасть перед ним ниц лицом, как перед второым царем, Мардохей не стал опуститься на колени и продолжал стоять также прямо, держась рукой за дерево. Кровь прихлынула к его щекам и, наверное, в тот момент Мардохей как никогда сделался и впрямь похожим на румяного и гордого красавца Саула, первого израильского царя. Он нарочно отвернулся и начал глядеть в сторону, где в ветвях пела какая-то неприметная человеческому взору птаха, слушать пение которой было куда приятнее, чем пьяную ругань и бормотание царского везиря, а также пыхтение его слуг.
        По счастью, Аман был в таком состоянии, что ничего не заметил, а прислужники, может быть, и увидели отвернувшегося стражника, но сейчас им было явно не до поклонов и почестей.
        Когда слуги приволокли Амана в его роскошный дом, по множеству комнат, колонн, настенных росписей и каменных изваяний, мало чем отличающийся от царского дворца, и царский везирь уже почти что пришел в себя, обрел дар речи и призвал старшую жену свою, Зерешь. После вина он привык рассказывать ей и друзьям дома дневные новости, хвалиться своим умом и находчивостью, без которых он никогда бы не сделался любимым советником царя, а также самым большим в Сузах гаремом, многочисленными сыновьями, здоровьем и богатствами.
        "Да-да, все так и есть, правильно ты говоришь", - соглашалась с ним Зерешь, которая давно научилась почти что его не слушать, и время от времени говорить лишь одни и те же слова, приятные для слуха Амана. Прошло время, когда Аман слушал её советы, а теперь все равно никому не давал и рта раскрыть, а уши у него теперь были, словно запечатанные пчелиным воском.
        Зерешь видела, что в черных волосах её мужа давно уже появились пряди седых волос, а его редкие зубы, похожие на кривые ножи, уже не так быстро разгрызали куски мяса. Да и столько жен в гареме Аман держал больше для хвастовства, потому что его громкий храп не прерывался от первой стражи до самого утра.
        "Все молодые девки в Сузах только и мечтают попасть в мой гарем," тем не менее по-прежнему каждый вечер рассказывал Аман своим домашним, и Зерешь ему с готовностью поддакивала: "Все так и есть, правильно ты говоришь, правильно".
        В детские и юношеские годы Зерешь мечтала стать пророчицей или жрицей в храме, но потом отец отдал её в жены к Аману Вугеянину, и за многие годы она привыкла ко всем привычкам, а в последнее время даже почти что не замечала мужа возле себя, и жила обособленной жизнью. С детских лет Зерешь с особым почтением, если не сказать - со священным трепетом относилась к бактрийским гадателям и прорицателям, которые умели читать таинственные письмена на воде, находить ответы в полетах птиц по небу, разгадывать тайны магических кристаллов и священных чисел, и теперь она в полной мере смогла посвятить себя любимым занятиям.
        Как только дом Амана, который теперь был в Сузах вторым по роскоши после царского дворца, сделался вместительным, Зерешь сразу же снарядила в Бактирию, к своему родному брату, караван с дорогими дарами, чтобы тот прислал ей лучших гадателей, которых только можно найти в округе. Брат Зерешь, унаследовавший богатство отца, оказался человеком прижимистым несмотря на присланную корицу и серебро, в обратный путь он посадал на верблюдов только трех магов из своего дома, и причем таких, кого все равно считал самыми бесполезными. И даже придумал условие, что через двадцать лет все они должны обратно вернуться в родные земли, потому что на чужбине, якобы, их волшебный дар постепенно сходит на нет.
        Но Зерешь все равно была без ума от радости. Она окружила гадателей такой заботой и почетом, что они мечтали бы навеки остаться под крышей аманова дома, если бы это было возможно и поняли, что все же, несмотря ни на что, родились под счастливой звездой.
        Каждый день Зерешь советовалась с ними по всем важным и вовсе мелким домашним делам, и они отвечали на её вопросы при помощи особых, магических костей, на гранях которых были начертаны цифры и знаки, означающие так много, что разобраться в них могли только мудрейшие.
        Но Зерешь была женщиной хитрой, и зачастую спрашивала ответы у трех магов по-отдельности, а потом складывала их суждения в одно, которые потом и выдавала за свое собственное, за что и слыла мудрой женщиной среди многих знатных людей в Сузах.
        Например, сразу же после злополучного пира, на который не пришла царица Астинь, Зерешь с пристрастием расспросила всех своих гадателей, нужно ли ей предпринимать усилия, чтобы каким-то образом попытаться снова соединить царя и царицу, или же оставить все, как есть.
        Со слов мужа Зерешь лучше других знала, как тосковал Артаксеркс по Астинь и в каких выражениях проклинал потом Мемухана, надоумившего издать письменный царский указ, который теперь никак нельзя переступить. А ведь если бы Аман каким-то образом вернул царю Астинь, их дружба упрочилась бы ещё сильнее и была бы скреплена тайными, а значит, самыми крепкими узами.
        Но все трое гадателей сказали одно и тоже: с Астинь навсегда покончено, нужно забыть её и никогда больше не вспоминать, потому что скоро над Персией взойдет новая звезда, другая персидская царица, придется только немного подождать. Один из них даже назвал точное время - подождать пять лет и примерно восемь месяцев, так сказали ему магические кости.
        Тогда Зерешь успокоилась и сказала Аману: "Забудь про Астинь, как будто бы её никогда не было на свете, и даже не называй её имени при царе."
        За вс эти годы через своих мудрецов, а иногда и от себя лично Зерешь дала своему мужу немало хороших советов, и один из них особенно пригодился, когда Артаксеркс только что назначил Аману своим везирем.
        "Для того, чтобы царь Артаксеркс не отсек тебя слишком быстро от своих милости, ты должен стать для него таким же необходимым, как любая из частей его тела, - сказала однажды мужу Зерешь. - Погляди сам - ведь никому из людей не приходит в голову даже в минуты сильнейшего гнева вырывать у себя из живота печень или отсекать собственные пальцы - всякий старается старается выместить зло на других, чтобы самому больно не было."
        "Что же я могу? Не пойму, к чему ты клонишь? - удивился Аман, который хоть и любил сам много говорить, но не умел слушал и плохо понимал с первого раза, что втолковывали ему другие.
        "Ты не можешь стать рукой молодого царя, потому что у него и без тебя длинные руки, а правая рука даже длиннее левой, - спокойно принялась объяснять тогда Зерешь. - И глазами ты его не сумеешь стать, потому что Артаксеркс и без тебя зорко видит, ни тем более сердцем, так как по твоим словам царь и так слишком часто бывает слишком задумчивым и прислушивается к своим желаниям. Но ты сказал мне как-то, что наш царь молчалив, не любит много говорить - значит ты, Аман, должен стать его языком."
        "Языком? Что ты снова болтаешь, Зерешь?" - засмеялся Аман и начал нарочно показывать жене язык, желая насмеяться над её глупой, женской болтовнюей.
        "Да, ты должен стать его языком, научиться угадывать мысли царя и говорить их вслух, весело шутить, когда нужно, и вовремя давать ему хорошие советы. И совсем скоро царь не сможет обходиться без тебя ни на троне, ни за пиршественным столом, он неотступно будет держать тебя возле себя, а ты должен быть всегда наготове, как язык у него во рту", - пояснила Зерешь.
        И ведь так все и получилось, по слову Зерешь - за четыре года Артаксеркс не только не поменял своего везиря на другого, как каждый год делал предыдущий владыка, но ещё больше возвеличил Амана и ни дня не мог обходиться без своего любимого советника и сотрапезника.
        Правда, сам Аман тут же позабыл, что стремительное его возвышение началось с совета Зерешь, но она была не в обиде, потому что давно мечтала не о славе, а только о покое для себя и друзей дома, как называла она своих гадателей.
        Зато сегодня опытным взглядом Зерешь определила, что её муж слишком много выпил вина за трапезой с царем, и, пожалуй, может наговорить много лишнего, поэтому устроилась выслушивать его наедине.
        "Сердце глупого в его языке, а язык мудрого - в его сердце", - любила повторять она Аману, но сейчас он все равно не услышал бы её, потому что с порога начал громко рассказывать, сколько выпил с царем вина и сколько съели сладкой дичи, незаметно переходя совсем на другое.
        - Род мой ещё более древний, чем даже род Артаксеркса, - говорил Аман, развалясь на ложе, громко икая и хватая ртом воздух - Ты ведь знаешь, что предки мои происходят из страны Агага, в самом центре Мидии, и каждому известно, что Кир Великий бы внуком последнего мидийского царя, Астиага, который тоже был агамитом, как и я. Ты хоть понимаешь, о чем я толкую тебе, Зерешь? Все остальные, кто называют себя Ахменидами, на самом деле, по древности крови - самозванцы, и не могут ни в какое сравнение идти с нами, агамитами.
        - Да, да, все так и есть, правильно говоришь, - кивала Зерешь и крупная родинка на её щеке при этом шевелилась, как ночная бабочка, вот-вот готовая вспорхнуть с её спокойного лица.
        - Всем известно, что Кир выступил против мидийского владычества, потому что больше всего боялся древней, сильной крови мидийцев, но она все равно по-прежнему течет в жилах лучших из лучших. Погляди сама: кто сделался первым при дворе? Разве не Аман агамит, сын Амадафа? А разве не великий князь Мемухан, князь Мидийский, клоторый тоже из агамитов, пользуется самым большим почетом по сравнению со всеми другими князьями? Нужно быть слепым, чтобы не видеть явного.
        - Правильно говоришь, правильно, - твердила Зерешь, зорко поглядывая на дверь: как бы кто-нибудь не подслушал пьяного хвастовства Аман и не донес потом царю.
        - Ха, а разве передо мной не падают ниц все служащие и стражники при царском дворце, как будто я тоже царь? Разве не ползают все они передо мной в пыли, целуя мои грязные сапоги?
        - Да, да, все так и есть, правильно ты говоришь, - кивнула Зерешь.
        Она приготовилась, что Аман ещё долго будет о чем-нибудь говорить, но он вдруг замер с открытым ртом, как будто бы вспомнил о чем-то важном и оборвал свою речь на полуслове.
        - Правильно говоришь, все падают перед тобой ниц, ползают в пыли, осторожно напомнила мужу Зерешь, который сидел молча, выпучив глаза и на глазах наливаясь кровью.
        - Нет, не все, - сказал Аман, сделавшись вдруг серьезным, и сразу же страшным. - Пока что не все.
        Аман вдруг вспомнил, что сегодня, совсем недавно, только что, когда он выходил со слугами из дворца через дальние ворота, один высокий стражник, стоящий под деревом, не склонил перед ним головы и даже нарочно отвернулся. Аман отчетливо увидел перед собой его статную фигуру, темные волосы, гордый поворот головы и сразу же почувствовал, как у него начинается сильная изжога.
        - Я прикажу затоптать его в пыль, а кишки размазать по траве, - сказал Аман, обращаясь теперь только к самому себе.
        - Что? О ком ты? Куда собрался на ночь глядя? - воскликнула Зерешь, когда Аман вскочил на ноги, и приказал слугами срочно принести халат, в котором он обычно ходил во дворец. - За тобой вечером не приходили посыльные от царя.
        Но Аман ничего ей не сказал и, сцепив зубы, выскочил за дверь. В такие минуты, когда он замолкал и начинал вынашивать в себе какие-то тайные намерения, он делался по-настоящему страшен, - даже Зерешь старалась тогда держаться подальше от него.
        "Он сегодня замеременел злом, и неправду вынашивает утроба его," - вот что сказал один из гадателей, когда в встревоженная Зерешь рассказала обо всем с друзьями дома.
        "Лучше бы не наступал для всех нас этот день", - сказал другой.
        "Вся земля содрагнется от сегодняшнего его икания", - загадочно прибавил третий, так что Зерешь вовсе ничего не поняла.
        Возможно, они просто имел в виду, что живот везиря в последнее время сделался чересчур толстым и упругим, потому что он чуть ли не каждый день веселился и трапезничал с царем, слушая его рассказы про Эсфирь. Или все же не только это?
        ...При виде Амана стражник, стоящий возле дальних садовых ворот, тут же упал лицом в землю, точно ему палкой перебили обе ноги, и забормотал неразборчивые слова приветствия.
        - Встань, падаль, - сказал ему Аман. - Встань, я буду говорить.
        Джафар вскочил и с тупым видом уставился на короткие, из мягкой разноцветной кожи, сапожки Амана, словно силился на всю оставшуюся жизнь запомнить их узор.
        - Кто стоит там, под тем большим деревом? - спросил Аман, кивая за ворота. - Как зовут того высокого стражника?
        - Мардохей, - пролепетал Джафар. - Мардохей его имя.
        - Ты хорошо знаешь его?
        - Нет, я ничего про него не знаю, - испугался Джафар, почувствовав в голосе везиря скрытую угрозу. - Совсем ничего не знаю. Нам, стражникам, не положено много разговаривать между собой, иначе мы можем не заметить врага и всякого, кто хочет украдкой пробраться в сад.
        - Значит, ты совсем ничего не можешь сказать мне о нем? - спросил Аман, и теперь угроза в его голосе прозвучала более, чем явно. - Или все-таки хоть что-то скажешь? Может, мне приказать подвесить тебя за язык, чтобы он не валялся у тебя во рту без всякого дела?
        - У него есть дети, а у жены его - рыжие волосы, она тоже очень приметная, я как-то один видел их вместе на базарной площади, - прошептал Джафар. - Мардохей ведь такой высокий, что его издалека видно и ни с кем не спутаешь.
        - Это мне и самому известно! - взвизгнул Аман.
        - Он - иудеянин, - тихо сказал стражник.
        - Что ты сказал? Иудей? Откуда тебе это известно? На колени! Если ты мне лжешь, я прямо сейчас, своим мечом отрублю тебе голову!
        - Он мне сам это сказал.
        - Сам сказал? Значит, он этого даже не скрывает?
        - Нет, нет, скрывает, очень скрывает, но я ведь все равно вижу, как три раза в день он опускается на землю и, неприметный среди кустов, разговаривает со своим невидимым богом. И по субботам его никогда не бывает на службе, поэтому я сам как-то спросил его, и он сказал - так, мол, и так, Джафар, мне нельзя ничего делать в субботы, кроме как молиться своему Богу и склонять перед ним свою голову...
        - Завтра утром голова будет лежать отдельно от туловища, - пробормотал Аман. - Я разоблачу его перед лицом царя и получу награду...
        "А заодно смогу избавиться от начальника стражи, Каркаса, который слишком много знает того, чего ему не следует знать, и заносится перед царем своей неподкупностью", - добавил Аман, но уже про себя.
        - Как? Моя голова?!! - ужаснулся Джафар, мешком свалился на землю и принялся целовать Аману ноги.
        - Мардохея! Голова Мардохея! Смотри, держи язык за зубами, но знай, что жизни для иудея осталась только...
        2.
        ...одна последняя, темная ночь.
        Больше всего Мардохей любил стоять на дворцовой службе именно по ночам, когда вокруг не было ни одной живой души, а над головой разворачивалась величественная картина звездного неба.
        Именно по ночам Мардохей принимал наиболее важные свои решения и обдумывал мысли, которые днем терзали его душу - ночью он становился смиренным и спокойным.
        Иногда Мардохей ложился среди кустов и подолгу, не отрываясь, смотрел на звездное небо, и никогда в его душе не было так безмятежно, как в такие минуты.
        "Ты, Господи, щит передо мною, слава моя, и Ты один возносишь голову мою, - с умилением думал Мардохей. - Спокойно ложусь я спать, и сплю спокойно, ибо ты одни, Господи, даешь мне жить в безопасности."
        Он и сейчас лежал на траве, подложив под голову руки, когда вдруг услышал неподалеку от себя осторожные шаги, шорох кустов и чей-то шепот. Мардохей насторожился. Такими сдавленными голосами не разговаривают те, кому нечего скрывать и прятаться. Поэтому стражник притаился, задержал в груди воздух и напряг слух.
        Разговор двух мужчин был настолько тихим и вкрадчивым, что вначале Мардохей ничего не мог расслышать, но потом услышал имя царя Артаксеркса. Это было более, чем странно - он больше привык к тому, что подданные, наоборот, всегда нарочито громко славословили имя владыки, а между собой вовсе не вспоминали, как будто бы его и не существовало на свете.
        - Вот что я хочу сказать, - зашептал один из них. - Ты ещё слишком молод и не умеешь отличить золотой пуговицы от медной. Пришел царь Артаксеркс и вместе с ним сразу пришли плохие времена, когда каждая дрянь лезет в передний угол. Скажи, разве было когда-нибудь во дворце и в Сузах столько египтян, чернокожих ливанцев, жирных индианок и прочей мерзости, которую я на дух не переношу? А ведь кто, как не царь должен понимать, что первыми и главными над всеми народами должны стоять персы и мидийцы, и нельзя засорять наши города всяким сбродом? Прежний наш царь, Ксеркс, вырывал иноверцам ноздри и провздевал им на всякий случай веревки через губы и сквозь челюсти, чтобы всегда держать на поводке, а теперь, они расхаживают по нашей земле, как у себя дома. А ведь это великий грех перед нашими богами, разве мы должны терпеть такое беззаконие?
        - Но что мы можем сделать, Фарра? - помолчав, спросил кто-то тонким, дрожащим голосом, который, как догадался Мардохей, принадлежал более молодому по возрасту человеку. - Нет никого сильнее царя.
        - Скажи, какое дерево легче срубить: молодое, когда у него тонкий и ещё неокрепший ствол или старое, укоренившееся глубоко в землю? - ответил Фарра вопросом на вопрос.
        Но так как молодой спутник его молчал, Фарра сам сказал:
        - Для молодого дерева хватит одного крепкого удара, зато потом на его место можно будет посадить другое, которое будет расти прямо и всем приносить только пользу. А ведь точно также и с людьми бывает.
        - Не пойму, о чем ты толкуешь? - удивился юноша. - Я что-то ничего разобрать не могу. Зачем ты меня сюда вызвал, Фарра? Темно-то как... Мне уже возвращаться пора, а я что-то ничего так и не понял.
        Судя по всему, Фара ещё ближе придвинулся к своему спутнику и принялся шептать ему что-то на ухо, поэтому теперь Мардохей при всем желании мог расслышать лишь отдельные, невнятные звуки.
        - Что ты такое говоришь? - вдруг тихо и испуганно воскликнул суптник Фарры. - Неужели ты не не знаешь, что потом бывает с теми, кто поднимает руку на царя? Нет, я не хочу, чтобы меня бросили в клетку с голодными львами или подвесили вниз головой на дереве. Нет, Фарра, я слишком молод, и не пойму, зачем ты выбрал меня, я тут не при чем.
        - Глупости, - прошептал Фарра. - Кто узнает, что это именно ты положил яд в блюдо, которое поднесут царю совсем другие руки? У меня дома, в подушке, уже зашит такой порошок, что царь и разбираться не сможет, что к чему, он даже и рта не успеет открыть...
        - А царские евнухи, помощники? Они все равно потом найдут виновного, нет, я боюсь, Фарра.
        - Даже искать не будут. Я знаю немало людей во дворце, которые только и ждут этой минуты. Они, наоборот, нас по-царски наградят, Гаваф, я даже уже получил от них задаток. Думаешь, мы останемся после этого во дворце простыми служками? Нет, наша жизнь сразу изменится, вот увидишь.
        - Покажи... задаток. Ты не обманываешь меня, Фарра?
        - Вот, смотри, разве ты видел когда-нибудь у меня столько денег? Но все это ерунда - даже без них я все равно сделал бы это, чтобы поменять кривду на правду и разогнать всех иноземцев, чтобы никто из них не поднимал так высоко своей головы. Я слишком люблю чистоту, Гаваф, и не только я один. Нужно сделать, чтобы во дворце раз больше не воняло...
        Наверное, Фара прибавил ещё какую-нибудь непристойность, потому что из кустов раздалось тихое хихикание, после чего заговорщики, которых Мардохей не успел даже как следует разглядеть, снова скрылись в темноте.
        Мардохей сразу же забыл и про звезды, и про недавнее свое умиротворение, и теперь с нетерпением начал дожидаться рассвета, когда в воротах покажется фигура начальника стражи, Каркаса, который всегда в это время приходил с утренним обходом и следил, насколько...
        3.
        ...прилежно выполнялась служба.
        Обычно Мардохей всем кланялся, кто проходил мимо него, потому что такая у него была работа - не пускать во дворец чужих и приветствовать царских слуг и других придворных людей.
        Он и теперь бы опустился на колени, но не успел - Аман наскочил на него неожиданно и стремительно, одним прыжком, словно прятался среди в засаде, как хищный зверь, и к тому же в руках его был красный, трясущийся кусок мяса.
        Царский везирь зачем-то тыкал этим куском в лицо Мардохея, и тот колыхался, как живой, истекая кровью и жиром, и лицо Амана при этом было наполовину безумным. Почему-то Мардохею на ум сразу же пришли замученные, мертвые младенцы, которых как он слышал, приносили в жертву Молоху и другим не менее отвратительным богам некоторые из иноземцев. Откуда ему знать, каким черным идолам и козлам служил царский приспешник и везирь, Аман Вугеянин?
        - Ешь! Ешь, кусай, собака! - закричал Аман. - Это мясо свиньи. Ешь, иудей! Что, тебе не нравится свинина? А вот и доказательство! Учти, скоро ты, иудей, будешь есть уже не отбивную свинину, а собственное дерьмо! Как ты сумел втесаться, болотная гнусь, на службу в царский дворец?
        - Меня пригласил начальник дворцовой стражи, Каркас, - сказал Мардохей, стараясь оставаться спокойным. - Он никогда не спрашивал о моем народе.
        - И ты... ты, прокаженный, до сих пор смеешь стоять передо мной? взвизгнул Аман, швырнув кусок мяса в траву. - Знай, что уже сегодня вечером ты будешь болтаться на дереве, и я нарочно каждый день буду приходить, чтобы полюбоваться, как птицы выклевыают твои глаза. Посмотрим, как поможет тогда тебе твой вонючий Бог, перед которым, говорят, ты три раза в день ползаешь по траве. На колени, здась я - твой бог!
        Мардохей слегка покачнулся, но остался стоять прямо, глядя под ноги. Теперь он знал, что после таких слов опустится перед Аманом на колени, только если тот убьет его на месте, но не по своей воле.
        - Вот как! А ведь я ещё думал, что что-то спутал по ошибке. Откуда в тебе, падаль, и твоем народе столько гордости и заносчивости? Почему все вы - пленники, дети плененных, из кочевников и скотоводов - ведете себя, как будто бы вы цари? Чего ты добиваешься? Ведь ты ещё можешь спастись, если склонишь свою голову! Сейчас я - твой царь и бог, я один могу велеть казнить или пощадить тебя...
        - Моя жизнь в руках моего Господа, но не в твоих, - твердо сказал Мардохей.
        "Не давай руки твоей нечестивому, чтобы быть свидетелем неправды", вспомнил Мардохей одну из заповедей Синайских, но не стал сейчас говорить её вслух, чтобы не вводить в ярость и без того брызгающего слюной от злости царского везиря.
        - Посмотрим! Сегодня же мы увидим, в чьих она руках! - прошипел Аман, а Мардохей молча отступил от Амана на шаг назад, и заложил руки за спину, чтобы случайно об него не запачкаться.
        ...Каркас, начальник царской стражи, разглядывал крепкую, загорелую шею Мардохея, кружок темных волос на его голове, словно видел стражника впервые в жизни, хотя много лет чуть ли не каждый день приветствовал его, стоящего прямо на одном и том же месте.
        Когда же Мардохей поднялся с колен, Каркас с пристрастием заглянул также и в лицо одного из своих лучших и неподкупных стражников, в его задумчивые глаза.
        Начальник стражи не знал, что ему делать: сегодня утром Мардохей сообщил ему о заговоре во дворце, преступники против трона были уже схвачены, и у одного из них в подушке и впрямь обнаружен смертельный яд. Но спустя какое-то время к Каркасу прибежал распаленный Аман Вугеянин, царский везирь, и приказал срочно повесить стражника у дальних ворот по имени Мардохей, потому что тот скрыл свое низкое, иудейское происхождение и якобы обманом проник во дворец. Как во всем этом разобраться? Кому верить? А вдруг Аман потербовал казни Мардохея, узнав, что именно он сообщил о заговорщиках? Но тогда получается, что царский везирь стоял во главе этого заговора? Нет, не может быть. Хотя с другой стороны, откуда Аман мог узнать то, что для всех пока было секретом? Кроме начальника стражи никто во дворце ещё не знал, что именно Мардохей стал свидетелем тайных, ночных преговоров, и до тех пор, пока преступники не выложат под пытками все свои признания, Каркас не считал нужным кому-либо говорить о готовящемся покушении на царя. Ничего не понятно!
        Каркас невольно залюбовался невозмутимым видом широкоплечего высокого стражника. Если бы тот только знал, сколько раз он пытался через подстаных людей подкупить его, проверить честность и меру серебролюбия! И всякий раз узнавал, что Мардохей был неподкупен - никому не удалось заствавить взять его хотя бы лишнюю медную монетку. Были бы все его охранники такими же надежными, как этот иудей! Вот именно - иудей...
        - Аман, царский везирь, сказал, что один из моих стражей не выполняет приказа царя и не падает ниц при его появлении. Он указал на тебя, мардохей. Так ли это? - строго спросил Каркас.
        Мардохей кивнул в знак согласия, но больше не добавил ни слова и даже не пытался оправдываться.
        - Как ты посмел не кланяться тому, кого наш царь, Артаксеркс Великий, поставил выше всех своих князей, почти что, вровень с собой? - удивился такой дерзости начальник стражи. - За то, что ты раскрыл заговор, я хотел наградить тебя, но теперь должен казнить, потому что так велел царский везирь. А ведь один из царских евнухов только что спрашивал меня, чтобы ты хотел получить в награду за преступников?
        - Жизнь, - сказал Мардохей, подавив тяжелый вздох. - И ничего больше.
        - Не пойму, как мог ты... именно ты ослушаться приказа царя? воскликнул начальник стражи. - Вот что, если ты теперь все же покланяешься везирю и облыбызаешь его сапоги после того, как его сердце развеселиться от вина...
        - Я и теперь не склоню перед ним головы.
        - Но - почему?!!
        - Он насмешничал над моим Богом. Он оскорбил моего Бога и если я поцелую везирю ноги, то буду с ним заодно. Сегодня я поклялся Господу, что не оставлю его на поругание и сдержу свое слово.
        - Но почему ты мне, мне никогда не говорил о том, что ты - иудей? Неужели ты мне назвал заведомо ложное имя? Глядя на тебя, я и не догадывался, что ты тоже можешь принадлежать к этому грязному племени. Да и какой он, этот твой Бог, которого все равно никто никогда не видел?
        Но начальник стражи не договорил, потому что Мардохей взглянул на него так гневно, что любые слова поневоле застревали в горле.
        - Его нельзя ни с кем сравнить и поставить рядом, потому что он внутри всего, что есть на земле, - сказал Мардохей, тем не менее почти спокойно, только непривычно медленно и старательно подбирая каждое слово. - Он такой, что с Ним и в тесноте просторно. Я не могу поставить славу человека выше величия моего Господа.
        Каркас поглядел на Мардохея и вдруг увидел, что страж теперь словно бы вырос у него на глазах, раздался в плечах, и голова была где-то наверху, словно бы страж каким-то образом приподнялся над землей и стоял на невидимом возвышении. Это случилось так неожиданно и быстро, что Каркас ничего не мог понять, и сильно ужаснулся в своей душе.
        "Лучше совсем не трогать его вместе с его богом, который умеет поднимать человека за уши от земли, - подумал Каркас. - Надо оставить все, как есть..."
        После этого начальник стражи имел долгий разговор с Аманом Вугеянином при закрытых дверях, из которого стало понятно, что если он и впредь когда-нибудь будет требовать жизни Мардохея Иудеянина, то царю станет известно о многих тайных делах везиря, многих подозрениях и странных совпадениях. И ещё неизвестно, кого послушает царь Артаксеркс, который умел одинаково сильно...
        4.
        ...и любить, и ненавидеть.
        Сегодня Эсфирь обедала наедине с Артаксерксом, потому что царь снова желал быть с ней наедине. Они сидели за небольшим столом, на котором были расставлены блюда и кубки из золота, неторопливо вкушали явства, приносимые слугами, и почти все время молчали.
        Сегодня Артаксеркс был больше обычного углублен в свои мысли и ел с большой неохотой. После того, как царь чуть было не стал жертвой отравителей, он вообще на время потерял всякий аппетит и снова впал в излишнюю задумчивость.
        Но Эсфирь даже нравилось, что он царь отводил от неё глаза, потому что теперь она могла во всех подробностях, сколько угодно разглядывать черную прядь упавших на лоб волос, горбинку на носу, мелкие, искусно завитые кудри царя Артаксеркса, его нежные, властные губы. У неё до сих пор в голове не укладывалось, что её любимый мужчина, в скором времени - законный муж - был в первую очередь царем, повелителем огромной державы, владыкой над многими человеческими жизнями.
        И тогда Эсфирь становилось жаль его до слез: Артаксеркс должен был стоять выше всех, а, значит, он обречен на одиночество. Сделавшись царицей, она во всем будет помогать ему, станет незримой опорой и поддержкой.
        "Чем же возлюбленный твой лучше других возлюбленных, прекраснейшая из женщин? Чем возлюбленный так лечше других, что ты так заклинаешь нас?" когда-то любили распевать подружки Эсфирь нежнейшие песни Соломона.
        "Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других.
        Голова его - чистое золото; кудри его черные, волнистые, как ворон.
        Глаза его - как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сияющие в довольстве..
        Щеки его - цветник ароматный, гряды благовонных растений; губы его лилии, источают текучую мирру;
        Руки его - золотые кругляки, усаженные топазами; живот его - как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами.
        Голени его - мраморные столбы, поставленные на золотых подножиях..."
        Как завороженная смотрела Эсфирь на ногу Артаксеркса, свободно выпадающую из-под полы расшитого халата, на неторопливые движения его руки, унизанной многочисленными перстнями. Не верилось, что когда-то она мечтала хотя бы один раз издалека увидеть царя Артаксеркса. Теперь он принадлежал ей и говорил, что готов выполнить любое её желание, всякую женскую прихоть. Неужели и вправду он исполнит всякую её просьбу? Да сегодняшнего дня Эсфирь никогда ни о чем не просила его, и лишь теперь собралась с духом...
        Наверное, царь только что попал под дождь, когда выходил на террасу, откуда была видна дворцовая площадь, где шли приготовления к казни двух заговорщиков. Кудри Артаксеркса до сих пор были влажными и ещё сильнее закурчавились, а к тому же пахли дождевой свежестью. Он был как-то по-особенному прекрасен и близок сегодня Эсфирь, как никогда в жизни!
        "Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как перисподняя, ревность; стрелы её - стрелы огненные, она - пламень весма сильный."
        - Скажи, мой царь, а что для тебя - верность? - спросила Эсфирь. С самого утра сегодня почему-то думала она о царских женах, которые жили в доме Шаазгаза, и о юных девах дома Гегая, и мучилась простым вопросом: неужели она когда-нибудь будет не единственной для царя? Так хотелось сейчас услышать слово утешения, ещё одно признание.
        - Верность? - удивился царь. - Так всегда было: на свете есть верные люди, а есть коварные и хитрые, как степные псы. Что делать - человек всегда считает не то, что ему дают, а то в чем ему отказывают.
        - А кто... верный?
        Царь наморщил лоб, как старательный ученик.
        - Коммендант персидской крепости Эпон, что в устье реки Стримон - вот кто был верным, - наконец, сказал он. - Отец рассказывал мне, что когда афиняне во главе с Киммоном осадили его крепость, где иссякло всякое продовольствие и сопротивление было бесполезно, комендант заколол своих детей, жен, наложниц, слуг, бросил в реку золото, серебро и все ценное имущество, и после этого сам кинулся в горящий костер. Хотя Киммон пообещал ему в случае сдачи крепости обеспечить безопасное отступление. В этом человеке была великая верность, такая не часто встречается.
        - Да... - вздохнула Эсфирь, вновь убеждаясь, что они говорят на разных языках, хотя и на едином персидском наречии.
        Артаксеркс задумчиво отщипывал ягоды от крупной, иссиня-черной виноградной грозди, которая не умещалась на его крупной ладони, и время от времени поглядывал на Эсфирь, словно желая лишний раз убедиться, что она здесь, рядом. Она была нужна, необходима ему - это было очевидно. Каждая женщина в такие моменты чувствует себя на седьмом небе от счастья, и Эсфирь не была исключением, но только не сегодня, нет, не сегодня...
        Эсфирь вспомнила, что точно такие кудри, рассыпанные по плечам, были также и у Гаваха, и не выдержала - быстро вытерла слезу со щеки. Но от Артаксеркса не укрылась её печаль.
        - Что с тобой, Эсфирь? - спросил царь. - Скажи, что у тебя на сердце наше владычество общее... Чего ты хочешь? Говори любую свою просьбу - даже если ты попросишь до полуцарства, обещаю, это будет дано тебе. Отныне ты моя царица.
        - Мне не нужна даже малая часть твоего царства, - ответила Эсфирь. Но я хочу просить тебя о Гафахе, моем слуге.
        - О каком таком Гафахе? - удивился царь, но лицо его сразу же сделалось жестким, словно мгновенно окаменело. - О том Гафахе, кто затеял протев меня заговор и пожелал моей смерти? Сегодня он будет казнен на площади вместе с Фаррой. Сначала я хотел приказать, чтобы они сами съели свой яд, но для них такая смерть будет слишком легкой.
        - Но Гафах не виновен! - воскликнула Эсфирь. - Произошла ошибка, которую ещё не поздно исправить. Я слишком хорошо знаю Гафаха, да, это так, я слишком часто слушала его игру на свирели, и он открывал мне свое сердце. Он никому не желает зла и не может быть заговорщиком! Прошу тебя, прикажи ещё раз допросить Фарру, пока он ещё может что-то сказать, сделай это ради меня!
        Артаксеркс смотрел на неё теперь хмуро и отчужденно, и Эсфирь не стала объяснять, что не мог, никогда в жизни не мог поднять Гафах руку на того, кого она любила - его шалости не простирались дальше песенки про жука.
        - Что может понимать женщина в таких делах? - сквозь зубы сказал царь. - И зачем ты сейчас говоришь мне это? Гафах будет повешен, это мое слово. Знай, Эсфирь, я постарался забыл о том, что он был твоим слугой, и ты не должна была сейчас напоминать мне об этом, чтобы не будить во мне подозрений.
        - Но можно хотя бы ещё раз, последний раз допросить Фарру. Я прошу только об этом.
        - Я не собираюсь два раза допрашивать убийц царя, для них и так слишком много чести.
        - Но есть человек, который видел и своими ушами слышал разговор заговорщиков, и сможет узнать их голоса - это Мардохей, стражник у дальних садовых ворот. У Гафаха такой красивый голос, что его не спутаешь ни с каким другим, он все время словно поет. Я расспрашивала Мардохея, он не заметил ничего особенного в голосе у того, к кому обращался Фарра, но этого просто не может быть!
        Артаксеркс качнул головой, и волосы свесились ему на лицо, прикрывая глаза и разувшиеся от негодования ноздри.
        - О, Эсфирь, Эсфирь! Откуда ты знаешь все это? Зачем ты вмешиваешься в такие дела? Я думал, ты была от всего этого в стороне.
        - Я-я-я была в стороне, да-да-да, в стороне, - прошептала Эсфирь, которая от волнения снова начала заикаться. - Но я просто не хочу, чтобы сегодня повесили ни в чем не повинного ребенка, а настоящий преступник остался бы на свободе, потому что я...боюсь за тебя.
        - Ладно, я прикажу начальнику стражи ещё раз допросить этого Мардохея и показать ему заговорщиков, но ты... ты...если ты...Будь здесь и теперь никуда не выходи из этой комнаты, - приказал Артаксеркс, быстро поднялся из-за стола и вышел за дверь.
        Дождь прошел, и в саду снова пели птицы. Но теперь в мире все было по-другому. Что она наделала!
        Эсфирь растерянно смотрела на пустую скамью напротив. Что теперь с ней будет? Неужели Артаксеркс и её может заподозрить в заговоре? И только из-за того, что она пытается спасти жизнь маленького евнуха со свирелью. Безумие!
        Эсфирь потеряла счет времени и отняла руки от заплаканного лица, когда вновь услышала близкие шаги и шорох тяжелого царского платья. Лицо Артаксеркса было непроницаемым и грозным.
        - Начальник стражи привел в темницу Мардохея и тот сказал, что вторым был твой не мальчишка. А затем и Фарра сознался, что настоящего преступника зовут Гавах, а Гафаха, твоего слугу схватили из-за схожести имени. Тот, кто хотел подсыпать мне яд, служил на кухне, - сказал Артаксеркс.
        - Какое счастье! Я ведь говорила, я знала это!.. - воскликнула Эсфирь, но тут же осеклась под сердитым взглядом Артаксеркса.
        - Да, все обошлось, - сказал он со значением. - На первый раз я прощаю тебя, царица. Но ты должна дать мне слово, что больше никогда, никогда в жизни в жизни не будешь вмешиваться, и говорить со мной о делах государства. Ты - женщина, а мы живем не на островах. Ты должна знать свое место, а не то...
        Губы Артаксеркса сами собой сложились в жалкую и одновременно полную презрения гримасу - так было всегда, когда он говорил вслух или хотя бы только мысленно вспоминал о царице Астинь и о вреде женской гордости.
        - Дай мне слово, Эсфирь!
        - Я даю тебе слово, что никогда... - начала Эсфирь, но не договорила, потому что покачнулась и упала без чувств. Лишь в самый последний момент её успел подхватить на руки Харбона, стоящий ближе всех с кувшином вина в руках.
        Харбона понял, что Эсфирь сделалось плохо от духоты, потому что и впрямь...
        ГЛАВА СЕДЬМАЯ. УКАЗ ЕЗДРЫ
        ...солнце стояло в самом зените.
        Был солнечный, очень яркий летний день, когда перед троном царя Артаксеркса предстал Ездра, сын Серайи.
        Этот Ездра был иудейским книжником из Вавилона, сведущим в Моисеевых законах, и к тому же священником, из левитов. Он прибыл из Вавилона на осле в сопровождении других иудеев, которые, судя по одеждам, тоже были левитами, и сразу же явился во дворец, заявив, что имеет несколько важных, безотлагательных слов не к кому-либо из персидских вельмож, но нименно к царю Артаксерксу, и тот непременно должен выслушать его со вниманием.
        Разумеется, со стороны иудеянина, даже если бы он был человеком богатым и высокого родства, это была немыслимая дерзость. Но Ездра прибыл ко двору без подарков и без рекомендательных писем, как обычный простолюдин. Когда же начальник стражи, Каркас, к которому Ездра, в конце-концов, был доставлен, заметил левиту о его оплошносях, тот с достоинством заявил, что ему не нужны благодетели. Потому что над ним простерта благодеющая рука Бога, который в Иерусалиме и повсюду, и именно эта рука направила его теперь в Сузы, во дворец к царю
        "Если вы скажете обо мне Артаксерксу, он примет меня", - с редкой самонадеянностью сказал Ездра, что было и вовсе смешно.
        Все во дворце знали, что сейчас Артаксеркс настолько наполнен любовью к Эсфирь, к будущей царице, что с неохотой занимался важными государственными делами, не говоря о таких, что могло привести в Сузы бедного вавилонского книжника.
        Но к всеобщему удивлению, когда Артаксерксу была передана просьба Ездры, он распорядился пустить левита во дворец, и встретил его в тронном зале, на своем престоле, как обычно принимал иноземных гостей и послов из далеких стран.
        Последние время Артаксеркс и впрямь находился в непривычно ровном и благодушном расположении духа, много размышляя об отвлеченных предметах, особенно - о несхожести народов своего царства и о различных богах, охраняющих эти народы. Царю хотелось всех понять и примирить между собой, сначала - понять, а затем - примирить, и вавилонский книжник оказался как никогда кстати.
        Священник и книжник Ездра, учивший словам заповедей своего Господа иудеев Вавилонских, выбрал наилучшее время, деньи час, когда ему следовало являться к царю, и царские евнухи долго потом перешептывались между собой, спрашивая, можно ли это считать простым совпадением, или книжника и впрямь толкала во дворец невидимая рука вездесущего Иудейского Бога.
        Большинство из евнухов склонялись все-таки ко второму, особенно когда как следует разглядели обличие и манеры Ездры: он сильно был не похож на простого книжника, которые, как правило, повсюду старались держаться как можно тише и незаметнее, привыкнув к уединению и беседам лишь со своими свитками и табличками.
        Ездра же обладал на редкость громким и красивым голосом, перед придворными держался гордо, а темные глаза его так блестели от возбуждения, как будто бы он только что промыл их чистой водой и ещё не успели просохнуть. Одежда Ездры из белой виссоновой ткани, местами красиво расшитая золотыми нитями, тоже выглядела достойно и даже величсетвенно. Трудно было поверить, что на самом деле этот человек - простой раб, из пленных, чьи предки когда-то с согнутыми спинами были пригнаны из родных земель в Вавилон, чтобы служить персидским царям и вельможам.
        Артаксеркс тоже с немалым интересом разглядывал книжника, который сумел добиться встречи, о которой могли лишь мечтать многие из знатных персидских князей. Почему-то сегодня гордый, если не сказать надменный вид Ездры, не возбуждал в сердце царя Артаксеркса привычного презрения и гнева. Ноборот, царь был даже доволен и видел свою заслугу в том, что подданые его царства не живут при нем, как жалкие рабы, а чувствуют себя вполне свободно, как послушные дети под началом милосердного отца.
        Слегка склонив на грудь голову в тяжелом венце, Артаксеркс ожидал, когда Ездра начнет просить денег из царской казны. Обычно все приходили к царю с одной и той же просьбой, особенно - жрецы и служители разных храмов, посвящающие царя в дела своего культа и в многочисленные расходы на жертвоприношения.
        Сегодня Артаксеркс готов был выслушивать любые просьбы - мало того, ему хотелось сделать что-то необычное, но в тоже время - полезное, что понравилось бы всем его подданным без исключения, в том числе - и будущей царице Эсфирь.
        Но Ездра не просил денег - он обратился к царю с нижайшей просьбой отпустить его в Иерусалим, а вместе с ним и других священников из Вавилона, Суз, Персеполя и других городов персидского царства для служения в главном иудейском храме. Всего в нескольких словах, сказанных к тому же через переводчика, Ездра сумел нарисовать на редкость страшную и убедительную картину упадка и запустения храма Иерусалимского, где уже есть стены и крыша. Но теперь требуются левиты, которые смогли бы вдохнуть в него жизнь, дух Божий через свое слово, как заповедано в законах Моисеевых.
        Ездра просил у царя немного - сделать своей властью распоряжение, чтобы областеначальники персидского царя, которые хозяйничали за рекой, не препятстововали этому походу, и чтобы Артаксеркс отпустил их с миром из Вавилона, как когда-то поступил Кир, мудрый из земных царей.
        - И это все? - удивленно спросил Артаксеркс, который привык в этом зале совсем к другим просьбам.
        - Да, это все, - ответил Ездра. - Но это немало. Я хотел бы получить охранное письмо, чтобы никто из царских начальников не задерживал по пути наш караван, в котором будут идти священники и книжники, не имеющие денег для откупа.
        - Я слышал, что в этой моей области, в Иудее, не хватает хлеба. Разве ты не хочешь просить у меня хлеба? - помолчав, поинтересовался Артаксеркс, по привычке выдержав паузу, во время которой проситель должен был в полной степени осознать степень своей ничтожности.
        - Нет, - сказал Ездра. - Если мы доставим в Иудею то, что должны привезти, там будет хлеба в избытке.
        Артаксеркс с ещё большим интересом взглянул на него: книжник держался вполне достойно перед лицом владыки. Разумеется, сначала он, как все, пал ниц перед царским троном, но затем какой-то неожиданной для взрослого человека легкостью вскочил на ноги, и теперь стоял перед Артаксерксом прямо, не сгибая спины и отводя от него своих горящих глаз.
        - Ты имеешь в виду - скот? Вы хотите взять с собой в Иудее много волов, коров и овнов, чтобы самим пахать землю и разводить мясо? Что, же, это разумно, потому что если привезете туда хоть сто телег зерна, голод уменьшится только на несколько дней, - благодушно согласился царь.
        - Нет, не это, - качнул Ездра гордой головой.
        - Да, понятно, вы повезете с собой золото и потом купите на него все, что вам понадобится у соседних народов. Что же, это ещё разумнее, чем гнать с собой скот, потому что многие животные все равно не выдержат такого долгого перехода.
        - Нет, у нас нет столько золота, чтобы сразу купить все, что нам будет нужно для жизни, - сказал Ездра. - На те пожертвования и доброхотные дары, которое нам, возможно, удастся собрать перед отъездом в Вавилоне, мы сможем купить только овнов и агнцев для всесожжений и хлебных приношений для жертвенника. Но если мы все же доберемся до Иерусалима, то там и без того вскоре заколосится рожь, зазеленеют виноградники и масличные сады. Потому что мы привезем с собой слово Божие - то, чего больше всего не хватает теперь нашим братьям, утратившим веру. Но как только они снова вспомнят о Господе, у нас будет вдоволь хлеба и сколько угодно золота, потому что с нами будет Бог наш - любящий, благой и милосердный.
        Ездра говорил с такой убежденностью, что Артаксеркс помимо воли залюбовался его восторженным, счастливым лицом.
        - Разве твой Бог так уж благ, как ты говоришь? - усмехнулся Артаксеркс, вспомнив о разоренных иудейских городах и сожженых землях.
        Зычный и красивый голос Ездры окреп и теперь буквально гремел между колонн, поднимаясь к высокому потолку, обрастал звуками и множился от эха, словно бы подкрепленный невидимым хором:
        - Господь наш един, Он создал небо, небеса небес, все небесное воинство, и землю, и все, что на земле, моря, и все, что живет в воде...
        Кадык на его длинной шее так и ходил ходуном, а подбородок теперь был ещё более высоко вздернут.
        - Это тот самый Господь, который избрал Аврама, вывел его из Ура Халдейского... Тот, кто увидел бедствие отцов наших в Египте, и услышал вопль их у Чермного моря... И явил знамения и чудеса над фараоном, и над всеми рабами его, о которых стало слышно по всей земле...
        Артаксеркс не перебивал, пока Ездра с присущей ему страстью пересказывал историю своего народа. Многое из того, что говорил этот книжник, царь слышал впервые и немало удивлялся таким дивным речам.
        - В столпе облачном Господь вел нас днем и в столне огненном - ночью, чтобы освещать нам путь... - громко выкрикивал Ездра, что даже стражники, стоящие возле дверей тронного зала, очнулись от оцепенения и насторожились, приподняв острые копья.
        А в тот момент, когда Ездра многозначительно произнес: "...Но отцы наши сильно упрямились, шею свою держали упруго, хребет свой сделали упорным, и не хотели слушать заповедей", Артаксеркс вдруг и сам почувствовал, что у него затекла спина, которую он почему-то держал слишком уж прямо и напряженно перед этим простым иудейским говоруном.
        Взмахом жезла Артаксеркс прервал речь Ездры и спросил ещё раз, что в глазах его подданых считалось знаком особой царской милости:
        - Значит, это все, что ты пришел просить у меня, раб? Хорошо, я сегодня же прикажу приготовить для тебя такое письмо, завтра ты его получишь, а теперь ступай с моих глаз.
        Вообще-то Ездра хотел попросить у царя также ещё небольшое войско и всадников для охраны своего каравана, потому что в пути им могли встретиться не только царские начальники, но также раздобйники и воры, но в последний момент ему стало неловко выступать перед Артаксерксом с ещё одной просьбой.
        У царей нужно брать то, что они сразу дают, а если слишком им докучать, то можно одним разом всего лишиться.
        "Ничего, я провозглашу пост и попрошу у нашего Бога благоприятного пути для себя, для всех детей наших и для имущества," - решил про себя Ездра, с видом победителя покидая тронный зал царского дворца, и чувствуя, как его грудь буквально распирает от невысказанных слов, которые он теперь почти наверняка сможет донести до своей паствы в Иерусалиме.
        Но и Артаксеркс тоже долго ещё находился под немалям впечатлением от вдохновенных речей книжника, и после его ухода продолжал какое-то время слышать вокруг себя что-то наподобие торжественной музыки, которая настраивала на возвышенный лад.
        "И это тоже теперь мой народ, - думал Атаксеркс. - И у этого народа есть свой великий Бог, которого нельзя обижать. Не случайно Кир именно иудейским пленникам, а не кому-то другому, повелел вернуться в свои города, вновь построить на прежнем месте храм, и велел выдать переселенцам золото и много дорогих вещей из своей казны. Кир вовремя понял: с народом, перед которым расступаются моря, лучше жить в мире, и мне это тоже следует учесть, а лучше даже...
        2.
        ...записать, чтобы долго помнить.
        Сразу же после обеда Артаксеркс призвал Зефара, главного своего писца, чтобы тот написал для для Ездры охранное письмо.
        Если бы Артаксерксу сейчас пришлось идти на войну, он бы наверняка выиграл все битвы, с легкостью обезвредил любой мятеж, разрушил самые неприступные крепости - молодого царя буквально переполняло от нерастраченной силы.
        Сегодня ночью Эсфирь на ложе спела новую песенку, и голос у неё оказался нежным, как весенний ручей:
        "Вот и зима миновала, ливни кончились, и ушли от нас на край земли, расцвела вся земля цветами, время пения птиц наступило, наливает смоковница смоквы, виноградная лоза благоухает...", - пела Эсфирь и после выпитого вина Артаксеркс даже попытался ей немного подпевать. Да, он, царь царей пел вчера песню о весне!
        Но ночь опять сменялась днем, полным неотложных, государственных дел и тревог.
        Ситуация в Египте, где недавно вспыхнул мятеж под руководством ливийца Инара, сына некого Псамметиха, складывалась так, что нужно было действовать крайне осторожно. Артаксеркс был осведомлен, что восставшие изгнали из Дельты персидских сборщиков податей, повсюду установили свой контроль и вторглись в долину Нила, где к ним присоединился некий Амиртей из Саиса со своим войском. Сатрап Египта Ахемен - брат Ксеркса и дядя нынешнего владыки спрашивал у Артаксеркса совета, следует ли ему со своими кораблями вступать в битву с египтянами или выжидать лучшее время. Ситуация осложнялась тем, что египтян взялись дружно поддерживать афиняне и уже прислали на помощь Инару свой флот - им хотелось наладить с Египтом постоянную торговлю зерном, в котором они постоянно испытывали нужду, а для этого мечтали освободиться от владычества персов.
        С греческим же флотом шутки плохи: Артаксеркс хорошо понимал это, потому что в свое время собрал многочисленные свидетельства загадочной битвы возле острова Саламин, когда за двенадцать часов греки одержали победу над персидской флотилией, состоящей из шестисот пятидесяти больших, прекрасно оснащенных кораблей, хитростью зажав их в узком заливе. И хоте сердце царя обливалось кровью, когда он слышал, как многие из кораблей его отца отправлялись на дно вовсе не по вине неприятелей, а после столкновения друг с другом, все равно Артаксеркс не раз перечитывал свитки с описаниями этой битвы, чтобы как лучше узнать своих врагов. С греками шутки были плохи, это он хорошо теперь усвоил.
        Вот и сейчас первым делом Артаксеркс продиктовал ответное послание своему дяде Ахемену, чтобы тот не спешил со сражением, а лучше дождался, когда в Сирии и Киликии закончатся работы по строительству новой большой персидской флотилии, которая сразу же будет направлена в Египет.
        Пока Зефар переписывал послание, Артаксеркс позволил себе после обеда вытянуться во весь рост на ложе и промочить горло слегка разбавленным вином - в эту минуту он был похож на сытого льва. Лишь избранные, к числу которых принадлежал и Зефар, могли видеть владыку в таком расслабленном виде.
        - Кому теперь писать? - спросил Зефар, с понимающей улыбкой поглядывая на разнежившегося, молодого царя.
        - Пиши - Ездре, священнику и книжнику, - приказал Артаксеркс. - Я не помню, как зовут того бога, который в Иерусалиме, но это неважно. Напиши повеление от моего имени, что я позволяю любому из иудеев и из их священников, кто проживает в моем царстве, пойти вместе с Ездрой в Иерусалим, для службы в храме того бога, имени которого я не знаю. Запиши, что я разрешаю всем им свободно выйти за реку из вавилонских земель, и чтобы они не встречали на своем пути никаких препятствий от моих людей. Напиши так, чтобы каждый без труда понял, что они идут под моей защитой.
        Зефар с готовностью склонился над свитком, но Артаксеркс жестом остановил его, и добавил:
        - Вот ещё что, запиши, Зефар, что я повелеваю выдать с собой этому Ездре серебра и золота из моей казны, чтобы он помнил мою милость, и потом рассказал обо мне в Иерусалиме своему Богу, который умеет делать с людьми всякие чудеса, раздвигать моря, а на врагов насылать мор и язвы. Может, он и меня когда-нибудь отблагодарит в трудную минуту? Поэтому напиши, Зефар, в письме отдельной строкой, что серебро и золото я жертвую от себя Богу, у которого жилище в Иерусалиме, на священные кубки и сосуды для его дома. Я прочел по лицу Ездры, что через него можно передать Богу мое золото - он ничего не возьмет себе из корысти, все отдаст в свой храм.
        Артаксеркс глотнул вина и снова о чем-то задумался, накручивая на палец мелкие колечки на своей бороде.
        - Нет, вот ещё что - напиши в письме, чтобы на часть золота и серебра из моей казны он сразу же купил волов, овнов и агнецев, а также хлебных приношений для жертв Богу Иерусалимскому. Я желаю, чтобы их Бог, который все может, сразу же понял мою доброту.
        - А сколько серебра и золота получит из царской казны священник иудейский? - уточнил Зефар.
        - Запиши, пусть отдадут ему из царской сокровищницы двадцать золотых чаш по тысячу драхм каждая, два сосуда из лучшей блестящей меди, которая ценится наравне с золотом, а серебра пускай отвесят не менее трехсот талантов, - распорядился Артаксеркс с поистине царской щедростью.
        Но тут же почувствовал, что этого все равно будет недостаточно, чтобы выразить широту своей души, которая простиралась сегодня от одного края земли до другого её края.
        - И ещё так надо сказать этому Ездре - пусть завтра он сам войдет в царскую сокровищницу и возьмет ко всему перечисленному ещё то, что потребуется ему для дома Божьего, и что он сможет унести своими руками, прибавил Артаксеркс и лениво потянулся, даже удивляясь про себя своей щедрости и доброте.
        Он знал, что такая незаметная для казны потрата, тем не менее заметно прибавит почета книжнику с блестящими глазами в глазах его товарищей и всех царских слуг, и нарочно добавил такое пожелание. К тому же, Атаксерксу хотелось поразить Ездру собственным величием, позволив взглянуть книжнику на царскую казну, заполненную сокровищами, собранными со всего мира.
        - И не забудь ещё вот что вписать в указ, - с воодушевлением прибавил Артаксеркс, которому все больше и больше нравилось засыпать милостями служителя неведомой веры. - Впиши, что от меня, царя Артаксеркса, дается повеление всем областным сокровищехранителям, которые за рекой, чтобы они также немедленно выдавали Ездре, учителю божеских законов, все, что тот у них попросит, по первому его требованию.
        - Велика щедрость нашего владыки, - заметил Зефар, но при этом с некоторым сомнением покачал головой.
        Но Артаксеркс уже и сам вспомнил про исключительную жадность заречных областеначальников. Ведь если, чего доброго, переселенцы во главе с Ездрой затребуют слишком много богатств, это может привести к новым к нежелательным волнениям и мятежам.
        Поэтому Артаксеркс подумал и прибавил:
        - Запиши Зефар, лучше не так, а со всей точностью: чтобы серебра каждый из областеначальников выдавал для Ездры до ста сталантов, а также до ста коров, до ста мешков пшеницы, до ста батов вина и столько же масла - не больше, но и не меньше. А соли пусть выдают переселенцам, сколько они запросят, без обозначенного количества. И еще, чтобы ни на кого из священников, привратников и певцов, кто пойдет караваном для служения дому Бога Иерусалимского, мои начальники не налагали налогов и податей. И путь все мои подданые выполняют этот указ со тщанием, чтобы не гневить Бога Иерусалимского, который умеет раздвигать моря, насылать мор и язвы.
        - Но захотят ли заречные областеначальники склонять голову перед простым книжником? - усомнился вслух Зефар, торопливо записывая пожелания царя, чтобы потом изложить их складно, все по порядку.
        Когда Артаксеркс был в столь добродушном настроении, как сегодня, Зефар нередко осмеливался вступать с ним в беседы, давать советы и даже спорить, хотя последнее все же случалось не слишком часто.
        - Простой книжник? - пожал плечами Артаксеркс. - Нет, так дело не пойдет. Напиши в указе, что Ездра посылается в Иерусалим от меня, царя персидского и семи моих советников, великих князей, чтобы быть над всей Иудеей, моей сатрапией, главным судьей. Пусть судит там всех по законам своего Бога, я даю ему власть судить этот народ, и своей рукой осуждать на смерть, на изгнание, на заключение или на денежную пеню - и тогда никто не посмеет относиться к нему с пренебрежением. А теперь иди, Зефар, у меня много и других дел, кроме одного иудейского книжника...
        Зефар вышел, а Артаксеркс ещё вольготнее растянулся на своем ложе, без подушек и прикрыл глаза.
        Солнце светило даже сквозь сомкнутые веки, в саду цвела белая персидская сирень, громко заливались соловьи. Артаксеркс чувствовал себя сегодня таким же щедрым и справедливым, как солнце - он тоже помнил в своем царстве о каждой маленькой травинке и беспокоился о всяком ничтожном народе, живущим в самой далекой сатрапии.
        Если бы Артаксерксу Лонгиману кто-нибудь сказал в этот момент, что он просто - влюблен, влюблен, как обычный человек, он бы не поверил, и мог бы даже сильно разгневаться за подобные домыслы.
        Но, спрашивается, откуда тогда вдруг появилось для него и на удивление яркое солнце, и звучный, птичий щебет, и желание творить добро? Никому не ведомо, откуда берется любовь - ни простым смертным, ни царям царей, а тем более в этот момент Артаксеркс явно был...
        3.
        ...один из многих.
        После получения на руки царского указа Ездре пришлось ещё на несколько дней задержаться в престольных Сузах, и Мардохей был один из многих, кто пришел в дом к Уззиилю на встречу со знаменитым книжником.
        После немыслимого успеха с прошением у царя, когда Артаксеркс е только дозволил беспрепятственный выход иудеев из Вавилона, но снабдил их золотом и серебром для храма, а также дал немаловажные указания своим областеначальником, на Ездру многие стали смотреть, как на человека, способного творить чудеса.
        Что и говорить, для Ездры, простого книжника из Вавилона, до недавнего времени известного лишь среди левитов-иудеев, встреча с царем могла считаться чем-то вроде серьезной победы. Даже близкие ему люди из вавилонской общины не до конца верили, что Ездра и впрямь отправится на осле в Сузы, где сумеет добиться встречи с самим Артаксерксом, не говоря уже о царских дарах и почих милостях.
        Не верилось, что Ездре вообще удастся попасть во дворец, чтобы высказать свою просьбу хотя бы кому-нибудь из вельмож или царских евнухов даже это казалось маловероятным. И почти совсем никто не верил, что Ездра вернется с письменным согласием царя на переход сынов Израилевых на земли отцов, о чем с фанатичной настойчивостью твердили во время субботних встреч иудеи, именно так, как и принято говорить о прекрасных, но неосуществимых местах. Отправляться же в Иерусалим на свой страх и риск было слишком опасно: за рекой действовали свои законы, и каждый областеначальник по-своему творил суды над теми, кто не имел охранной бумаги от царя, и обращался с ними как с плененными рабами, сбежавшими от своего хозяина.
        И вдруг у Ездры все получилось! Дверь была открыта, и теперь многие из иудеев, не только левиты, начали спешно собираться в дорогу. На Ездру же иудеи стали смотреть, как на человека, через которого сам Господь творил явные чудеса, возбудив дух Артаксеркса, царя Персидского, обратить свое лицо на иудеев и сделаться их благодетелем вслед за Киром.
        Поэтому всем хотелось увидеть Ездру своими глазами, услышать хоть слово из его уст, и вечером в дом Уззииля собралось столько народа, что тесные комнаты с трудом вместили желающих приветствовать бесспорного начальника нового каравана переселенцев.
        "Благословен Бог наш, вложивший в сердце царя укрепить и украсить дом Господень в Иерусалиме, - сказал Уззииль, обращаясь к Ездре. - И вложивший в сердце твое украсить своим посещением это скромное жилище, почтить меня и моих детей."
        Но после встречи с царем, а особенно - после посещения царской сокровищницы, откуда Ездра на вытянутых руках вынес золотые и серебряные блюда для храма, он заметно переменился в лице и держался уже не так просто, как несколько дней тому назад. Речь его стала ещё более громкой и повелительной, чем прежде, глаза горели ярче и смотрели куда-то вдаль, так что казалось, что в мяслях он видит себя не в этой тесной комнате, а на площади, перед многотысячной толпой народа.
        Трудно было поверить, что с того времени, когда Ездра выехал из Вавилона на крикливом осле, прошло чуть больше недели - теперь это был совсем другой человек, в полной мере осознавший свое великое предназначение.
        "Бог да сотворить тебе, как Ефрему и Манассии", - громко и равнодушно говорил Ездра, обращаясь к незнакомым мальчикам, которых родители привели в дом Уззииля.
        "Бог да уподобит тебя Рахили и Лии, что воздвигли вдвоем дом Иакова!" - благославлял Ездра иудейских девочек, подрастающих в престольных Сузах, которые во все глаза глядели на великого человека, которого за вечер поприветствовала немалая череда людей.
        Наконец, когда стемнело, для праздничной трапезы были отсавлены лишь самые близкие, кого Уззииль называл "своей большой семьей", среди которых был и Мардохей Иудеянин.
        Несмотря на поздний час, рыба, хлеб и овощи были теплыми - Уззииль доставал из особого ящика, где еда хранилась со вчерашнего вечра, потому что по праздникам и субботам иудеям запрещалось заниматься всякими делами, в том числе и стряпней. И теперь хозяину хотелось подчеркнуть перед Ездрой, что он и здесь, в далеких Сузах, старательно соблюдает обычаи отцов.
        Во время трапезы Ездра снова пожелал говорить - после встречи с царем он словно совсем забыл про усталость и говорил о скором переходе, а также о доброте персидского царя. Некоторые иудеи в Сузах тоже как будто бы собрались влиться в караван Ездры, но ещё больше было сомневающихся, и теперь предводитель каравана решил вопользоваться гостеприимством Уззииля, чтобы склонить их на свою сторону.
        В глубине души Ездра был обижен на того же Уззииля за то, что тот среди первых отговорился от похода своим слабым здоровьем, и таких людей, которых удерживал на месте покой и достаток, в Сузах оказалось гораздо больше, чем в других городах.
        Мардохей пока ещё тоже не решил для себя - отправляться ему с семьей вместе с караваном Ездры в Иерусалим или остаться в Сузах. В первый момент ему показалась, что новый великий переход, о котором когда-то чуть ли не бредил дядя Абихаил, случился как будто бы нарочно для него, чтобы сказка о дороге стала реальностью.
        Но потом пришли совсем другие мысли - рано, ещё не сейчас, придется подожать ещё немного.
        "Мой час ещё не настал. Но вдруг он никогда не настанет, как для Абихаила? "- вот о чем думал сегодня Мардохей в комнате Уззииля, раскаленной от жара семисвечников и страстных речей Ездры - он сидел на угловом месте за большим столом печальный, растерянный, охваченный необъяснимыми сомнениями. И даже почти ничего не слышал, о чем говорил вавилонский книжник.
        Мардохей не мог пока оставить Сузы. Он должен был оставаться здесь, в городе, даже если все, кто сидит за этим столом, спешно отправятся в путь. Но - почему? Мардохей не мог этого складно объяснить, и от этого на душе у него было тревожно и тоскливо.
        И вовсе не из-за Мары и детей, которые поехали в любое место, которое он скажет. И не потому, что Мардохею жалко было покидать свою безбедную службу при дворце. Нет, все как будто не про то.
        Но он, Мардохей, вс равно должен быть оставаться здесь, в Сузах, какое-то невыполненное дело удерживало его здесь. И дело это было - Эсфирь.
        Теперь в городе только и говорили о том, что Артаксеркс наконец-то выбрал себе новую царицу по имени Эсфирь и для каждого было известно время для свадебного пира. До этого срока Мардохей никак не мог уехать из города, чтобы потом вконец не измучиться от неизвестности.
        А вдруг в последнюю минуту Артаксеркс переменит свое решение? Что тогда будет с Эсфирь? А вдруг сразу же после свадьбы её постигнет такая же судьба, как царицу Астинь? Но ведь Мардохей сам за руку привел свою приемную дочь во дворец - вопреки всякому здравому смыслу, поверив своим домыслам и сновидениям, и теперь должен был знать все, от начала до конца. Он не может оставить здесь Эсфирь одну, почти что одну... Если когда-нибудь придет время отправиться в путь, то лучше они сделают это все вместе.
        Но вот только придет ли когда-нибудь это время? Или он, Мардохей, просто страшится неизвестности и нарочно придумывает себе всякие отговорки? Ведь если здраво на все поглядеть, теперь Гадасса, то есть, Эсфирь, стала взрослой женщиной и уже познала ложе необрезанного, в ней больше нет прежней святости, о которой твердил когда-то Аминадав. А когда по закону она станет персидской царицей, то быстро забудет свое прошлое, забудет, что сейчас пока помнит. Все проходит...
        "А ведь я нередко думаю о ней не как о своей дочери, а как о посторонней, немыслимо красивой женщине, - вдруг подумал Мардохей и испугался таких мыслей. - А она дочь мне, любимая дочь, перед которой я отвечаю перед Господом."
        Мардохей прислушался к тому, о чем с пылом говорил за столом Ездра.
        "Дочерей ваших не выдавайте за чужеземцев, и дочерей их не берите за сыновей ваших, и не ищите их мира и блага!" - выкрикнул Ездра и Мардохею показалось, что теперь книжник именно к нему обратил свое узкое, восторженное лицо, и многие за столом тоже как будто бы незаметно повернулись в его сторону.
        Кровь прилила к щекам Мардохея, и без того пылающим от жары и душевного смятения.
        Некоторые из иудеев, кто сидел сейчас за этим столом, знали, что новая царица Эсфирь - приемная дочь Аминадава, а затем и Мардохея, сирота, которую он отвел во дворец к царю и кое-кто сильно осуждал стражника за такой поступок, хотя никто не заговаривал с ним про это вслух, даже Уззииль.
        Уззииль же вообще стоял возле постели умирающего Аминадава, когда тот тот говорил Мардохею: "Вот дочь Абихаила и Анны, теперь это твоя дочь, я успел выкормить её, а тебе досталось воспитать её, как подобает, и найти ей хорошего мужа. Знай, что в ребенке этом есть великая святость, которую ты должен сохранить".
        Мрдохей встретился глазами сУззиилем, но не выдержал, отвернулся - он боялся даже представить, что думал нем лучший друг Аминадава. Мардохей даже с ним не посоветовался, когда отвел Эсфирь во дворец к иноверцам. Он ни с кем не посоветовался, сделал по своему разумению... Но откуда вдруг взялась такая нетерпимость к иноплеменникам. По преданиям, жена Иосифа Прекрасного была египтянкой, а пророка Моисея, чьи заповеди неустанно повторял Уззииль, была из мадианитянок, Соломон тоже спал со многими чужеземками и при этом не считал, что делает что-то нечистое...
        "Неужели мы будем снова и снова нарушать заповеди Твои и вступать в родство с отвратительными народами? Не прогневаешься ли Ты за это даже до истребления нас, так что не будет среди нас уцелевших и никто не найдет спасения? "- продолжал громко взывать Ездра.
        И многие, кто сидел за столом, отвечали ему: "Нет, не будет этого, мы не допустим такого". А некоторые даже плакали от раскаяния: Ездра умел говорить так горячо и убедительно, что, наиболее чувствительных, его речи пронимали до слез.
        Узииль снова взглянул на Мардохея и, как ему показалось, с осуждением, слегка покачав головой.
        Получается, что он, Мардохей, нарушил одну из главных заповедей. А вдругУззииль тоже думает, что он сделал это из-за выгоды для себя? Он же ничего не знает... Не случайно Уззииль даже не расспрашивал Мардохея, собирается ли он пополнить своим семейством караван Ездры, как будто бы заранее знал ответ.
        А ответ прост: не достоен! Он, Мардохей Иудеянин, сын Иаира, сын Семея, сын Киса из колена Вениаминова был ещё не достоен того, чтобы припасть вместе с остальными к храму, он даже не должен сидеть и за этим столом...
        "Со дней отцов наших все мы в великой вине, и за безакония наши преданы были мы, цари наши, священники наши, в руки царей иноземных, под меч и плен, и на разграбление и на посрамление, как это и ныне" - громко, вздымая руки, провозгластл Ездра, и Мардохей больше не выдержал.
        Он вскочил со своего места и, ничегоне объясняя, поспешно направился к выходу, как будто бы вдруг вспомнил о срочном и неотложном деле.
        В это же вечер Мардохей сказал жене своей, Маре, что передумал присоединяться к каравану Ездры, и она обрадовалась, потому дети их Вениамин и Хашшув - были все же ещё слишком малы для такого трудного перехода.
        - О чем же ещё говорил Ездра? - допытывалась Мара, которая давно вернулась со своими мальчиками из дома Уззииля и поджидала мужа дома.
        - О наказаниях за грехи.
        - За чьи грехи?
        - За наши. Нет, за мои.
        - Не пойму, чем ты так расстроен? На тебе лица нет. Или встретил кого по дороге?
        - Я шел по дороге и думал про Гивы. Тогда за грехи могло быть уничтожено все колено Вениамина, свои же собраться порешили между собой его уничтожить.
        - Но ведь там был страшный грех!
        - Для Господа нет разницы: он видит даже глубоко запрятанные дурные помыслы и за все наказывает одинаково.
        - Не понимаю, о чем ты, Мардохей?
        - Я тоже пока не понимаю. Но, получается, на всех нас - печать того будодейства, печать из Гивы.
        - Но о чем ты? О ком?
        - Обо всех, кто называет себя...
        4.
        ...сынами Вениаминовыми.
        Знал ли тот древний левит, священник, служивший в храме на склоне горы Ефремовой, что ему следует стороной обходить Гивы - город своих единоверцев, из колена Вениаминова? А ведь левит этот был человеком осторожным и неспешным, он даже не сразу отправился на поиски своей молодой, вспыльчивой жены, которая убежала от него в отцовский дом в Вифлееме, и лишь спустя четыре месяца решил вернуть её себе.
        Оказывается, слуга не напрасно твердил ему на обратном пути: не будем ждать темноты, заночуем в первом встречном городе, тоже самое говорила и женщина, даже осел упирался и не хотел идти дальше. Но левит сказал: нет, я буду ночевать только в Гиве или Раме, среди своих собратьев, а не среди иноплеменников, и дошел до Гивы, когда уже солнце закатилось, но почему-то никто не позвал его там в свой дом для ночлега.
        На левита и на его женщину с любопытством смотрели глаза из многих окон и дверей, а некоторые жители даже проходили мимо и заглядывали ему в лицо, щелкая языком, но они никому здесь не были нужны, и, похоже, всем предстояло ночевать, под открытом небом, хотя было уже холодно. Наконец, один старик, который шел с полевых работ домой, остановился возле странников, расспросил, куда и зачем они идут, после чего ввел в своей дом, и людей, и ослов накормил ужином и уложил на ночлег.
        "Много в Гиве развелось всякого беззакония и безумия, - ответил старик уклончиво на вопрос о странных жителях своего города. - Но тому, кто служит в доме Господа, нечего бояться в моем доме, не должны обидеть сыны Вениаминовы левита, до этого дело никогда ещё не доходило."
        Но среди ночи и левит, и его жена, и слуга проснулись от сильного шума за воротами и ярких огней, и вскоре узнали, что жители Гивы окружили дом старика и потребовали немедленно выдать им гостя, которого тот вечером поселил у себя дома.
        "Но что я сделал им плохого? Зачем они пришли за мной?" - изумился левит.
        Старик молчал, но по крикам за окнами левит вскоре и сам догадался, что развратные эти люди требовали познать его, потому что им понравился цветущий вид левита, и особенно его молодое тело.
        Сто сорок семь телесных изъянов делали священника непригодным для служения, и у левита не было ни одного из этих изъянов и болезней, которыми страдали многими из сынов Вениаминовых, и потому они возжелали себе для потехи "чистого, белого голубка".
        Сильно испугался старик, узнав, какое готовится на него бесчестие, к тому же многие из развратникиов были пьяны, грязно ругались, размахивали факелами и грозились поджечь дом вместе со всеми остальными людьми.
        Тогда хозяин вышел на порог и сказал: "Братья, не делайте великого зла, на вас напало опасное безумие, раз вы желаете причинить бесчестие моему гостю, служителю Господа".
        А когда они ещё больше стали угрожать поджогом и расправой, старик предложил с тяжким вздохом: "У меня есть дочь, девица. Я выведу вам её, и можете делать с ней, что хотите - не только не трогайте левита, не гневите нашего Господа. Он простит меня за дочь, а за своего служителя - не простит."
        Но кто-то закричал: "Не нужна нам твоя дочь! Она у тебя хромая, ты нарочно хочешь нам её подсунуть, потому что никто не желает брат её к себе в жены, нам нужен левит или хотя бы его женщина."
        Тогда левит, который слышал все это из-за двери, взял свою жену и вывел её на порог, тут же услышав крики: "Она моя!", "Нет, моя!", "Дайте её скорее мне!". А потом закрыл руками свои уши, чтобы больше не слышать и ушел в дом молиться.
        Когда же, наконец, рассвело и левит вышел на порог, то увидел свою жену распростертой на ступеньках. "Вставай, пойдем", - сказал он, но женщина ничего не ответила, потому что испустила свой дух и теперь лежала мертвой.
        Левит молча погрузил её тело на осла и вернулся в своей дом на горе Ефремовой, а там взял огромный нож, которым режут быков, расчленил тело своей бывшей жены на двенадцать частей по числу колен Израилевых, завернул каждую в тряпицу и разослал со своими слугами во все пределы страны, повторяя: вот вам, братья мои, вот вам, братья мои, вот вам, братья...Хорошо еще, что другие левиты, догадавшись, что товарищ их потерял после слуичшегося с ним беззакония дар разумной речи, сделали пояснения в письмах к начальникам всех колен Израилевых, что не было никогда прежде со времени исшествия сынов Израиля из Египта в стране более срамного дела, чем то, что совершили сыны Вениаминовы, и пусть они теперь сами решают, как поступить с жителями Гивы - оставить все, как есть, либо наказать?
        Ведь по-разному можно поступить и расценить такой поступок. Потому что у каждого народа есть свое, невидимое сердце, которое по-своему чувствует обиды и по-разному понимает радости.
        И все же нет среди неисчислимого множества людей народа...
        ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ФЕМИСТОКЛА
        ...более непостижимого, чем греки.
        "Нет народа более непостижимого, чем греки," - вот о чем нередко размышлял Артаксеркс, и исходя из этого получалось, что не было никакого смысла вступать в войны с островитянами, которые могли продолжаться бесконечно, не принося особенных побед, ни, в лучшем случае, явных поражений.
        Хотя чаще всего персидское войско и флот терпели сокрушительные поражения именно в столкновениях с греками. В этом признавался когда-то и Ксеркс, без труда подчинявший своей власти многочисленные народы, но всякий раз спотыкавшийся на "острых афинских камешках", или на "спартанском горохе", что для него было примерно одно и тоже. Всех греков Ксеркс называл одним словом - "островитяне", даже если они жили не на островах, а на материке, вкладывая в это примерно такое же презрительное отношение, как по отношению к чернокожим туземцам. Но если о туземцах отец во время пиров рассказывал со смехом, передразнивая их, наподобие обезьян, то когда начинал подобным образом описывать островитян, Артаксеркс всякий раз читал в его глазах затаенный страх, чуть ли не ужас.
        И все потому, что не было никакой возможности распознать до конца этих греков, понять, что они на самом деле держат у себя на уме, а что изображают лишь для вида - и потому никак не получалось приспособиться к их правителям и военоначальникам, раз и навсегда задобрить щедрыми подарками, закрепить отношения. Они были переменчивы и непостижимы - как морской ветер, приносящий то затишье, то ураганы. И все оттого, что они словно были напрочь лишены той гордости, которую считали главным своим достоинством все персидские цари и вельможи.
        "Они и впрямь - островитяне, потому что души каждого из них чем-то схожи с плавучими островами, а ещё точнее - с быстроходными, ловкими судами, даже боги у них многочисленны и своей изворотливостью чересчур похожи на людей", - вот как нередко думал царь Артаксеркс о народе, который никак не мог сделать своим.
        Взять хотя бы Павсания, спартанского царя - того самого, который возглавлял войско, разбившее при Платеях персидскую армию под началом Мардония, великого персидского "бога и отца войны".
        Захватив шатер главного из воинов-персов, Павсаний был поражен несметной роскошью, которой Мардоний по праву первейшего окружал себя во время военных походов: он повсюду возил с собой сосуды из чистого золота, позолоченные лежанки и столы, ковры и лакомства, чтобы его подданые ни на минуту не забывали о том, кому они служат. Увидев все эти богатства, Павсаний не придумал ничего лучшего, как велел отавшимся в живых слугам Мардония приготовить себе и начальникам своего войска точно такой же обед, какой они обычно готовили для своего господина, а своим слугам приказал приготовить привычный спартанский обед и тоже принести в шатер.
        Когда слуги Мардония расстелили повсюду персидские ковры, поставили золотые лежанки и начали подавать спартанским воинам великолепные, ароматные кушания, Павсаний призвал следом и своих слуг, чтобы они принесли для сравнения обычный обед лакедомонян и обратил внимание собравшихся на поразительную разницу.
        "Только безумец, живущий в подобной роскоши, мог прийти в Грецию, желая отнять у нас жалкие крохи", - вот что сказал Павсаний, разыграв за столом перед своими поддаными, настоящий спектакль, небольшое поучительное представление.
        И все, кто был в шатре, принялись громко насмехаться над глупостью и изнеженностью персов, похваляясь друг перед другом собственной выдержкой и простотой спартанских нравов.
        Но на самом деле все было вовсе не так, это была лишь половина правды. Потому что в тот момент, когда Павсаний воочую увидел обычаи персов, он был настолько очарован увиденным, что говорил своим воиноначальникам вовсе не то, что держал у себя на сердце. Иначе разве он стал бы потом посылать Ксерксу тайные письма, обещая помочь установить господство персов над островами и договариваться о тайном союзе? Или разве вернул бы тогда Павсаний персидскому царю всех его родственников, попавших в плен, обманув спартанцев клятвами, что те ночью сами сбежали из его шатра? Говорят, Павсаний собирался даже жениться на одной из дочерей Ксеркса от вавилонской наложницы, чтобы укрепить с ним союз также и по крови - вот до чего дошло его расположение к бывшим заклятым врагам.
        Артаксеркс слышал от отца, что уже через год после знаменитого сражения при Платеях, где Павсаний насмехался над персидской изнеженностью, он и сам начал наряжаться в богатые персидские одежды, завел себе копьеносцев и слуг из персов и мидийцев, приказывал своим стряпчим готовить только персидские кушания и сильно пристрастился к восточным сладостям.
        Но все же ни Ксеркс, ни кто-либо из князей Персидских и Мидийских, и никто другой из персидской знати не верили, что Павсаний и впрямь, от всей души желает слиться с их народом. Кто знает, что было на уме у этого "островитянина"?
        А тем более к тому времени в Персии стало широко известно одно греческое слово, непривычно звучащее для слуха, и совершенно темное для понимания - театр.
        "Тайные глаза и уши" Ксеркса, промышляющие на греческих землях, неоднократно докладывали царю о существовании загадочных огромных помещений под открытым небом, где греки собирались вовсе не для пиршеств или охоты. А лишь для того, чтобы выслушивать какие-то комедии и трагедии, и там все говорится не по-настоящему, но в тоже время словами, похожими на правду, причем, эти слова почему-то вызывают то хохот, то слезы у многотысячной толпы людей.
        Артаксеркс неоднократно расспрашивал об этом очевидцев и пытался понять, что же это такое - театр? Ничего подобного не было у других, известных ему народов, но смутно Артаксеркс догадывался, что все эти трагедии и комедии были связано какими-то тайными нитями и с превращениеми Павсания, и со странным нравом многих других греков и особенно - знатных афинян с их чистосердечными, но тем не менее на проверку лживыми обещаниями и умением быстро превращать печальное в смешное, или наоборот. Даже клейменные афинские рабы по сравнению с другими вели себя как-то странно, никогда не впадая в беспросветное уныние, словно бы смотрели со стороны на свою собственную участь - со стархом и ужасом, но, тем не менее, с живым интересом.
        После того, как персидские воины под предводительством Мардония до основания сожгли и разрушили Афины, многие привезли с собой домой странные маски, найденные на развалинах - с прорезями для глаз и рта, с приклеенными волосами и без волос, с морщинами на лбу и с улыбающимися ртами, грозные и веселые... У Артаксеркса тоже до сих пор хранились несколько таких масок, когда-то привезенных в подарок Мардонием, хотя он никакого представления не имел, что с ними делать. Просто держал их в окованном серебром особом сундуке, вместе с иноземными ножами, головными уборами, птичьми перьями, и прочими подарками, которые принято было привозить царским детям из далеких походов по завоеванийю новых земель.
        Но сегодня, когда Эсфирь за обедом сказала, что с одной из своих прислужниц-гречанок они вместе перевели на понятный царю язык греческую пьесу про персов, Артаксеркс сразу же вспомнил и про Павсания, и про эти запыленные маски, и про давнее свое желание самому увидеть или хотя бы понять, что это такое - трагедии и комедии "островитян".
        - Я желал бы её тоже послушать, особенно из твоих уст. О чем же она? сказал Артаксеркс, ласково глядя на Эсфирь.
        После того, как был назначен день для свадебного пиршества, Артаксеркс в мыслях уже считал Эсфирь своей супругой и настолько полюбил быть в её обществе, что они нередко вместе обедали, беседовали и гуляли по саду с будущей царицей, к неудовольствию некоторых евнухов.
        Эсфирь покраснела и поневоле замешкалась:
        - Думаю, это сочинение совсем не понравится моему господину, - сказала она тихо.
        - Отчего же? Оно нескладно написано?
        - Наоборот - даже чересчур складно, но в нем греки хвалятся своей победой над армией Ксерксом, прославляют себя самих и ругают персов. . Мы сделали перевод только для того, чтобы поупражняться в языке, но теперь я прикажу уничтожить свиток, чтобы никто больше его не прочитал.
        - Не нужно слишком торопиться - для начала я желал бы послушать, о чем они там пишут, - более властно повторил Артаксеркс и Эсфирь уловила знакомые металлические нотки в его голосе.
        Везде - и на троне, и за обеденным столом, и на ложе - он был царем, её властелином.
        Никогда бы прежде Эсфирь не поверила, что сможет когда-нибудь по-настоящему полюбить персидского царя, царя царей. Но это на самом деле было так - впервые в жизни она любила мужчину, царя всех мужчин в мире, и теперь ей смешно было вспоминать о своем детском очаровании Мардохеем, который на самом деле был для неё хорошим воспитателем и добрым братом. Она и теперь продолжала любить его - как брата, а может быть - немного как отца, которого совснм не помнила.
        Но только с Артаксерксом, царь персидским, своим мужем, она поняла, какое это великое счастье - быть любимой и желанной женщиной. Царь баловал её, дарил наряды и украшения и редкая ночь проходила, чтобы он не призывал Эсфирь к себе на ложе. Но не только это - Артоксерк нередко раскрывал перед ней свою душу, повторяя, что считает Эсфирь своей божественной половиной и не желает для себя никакой другой супруги или даже наложницы. Но иногда Артаксеркс внезапно делался строг, даже грозен - и в эти минуты Эсфирь любила его, кажется, ещё сильнее, потому что сразу же вспоминала, что её муж - царь, властелин половины мира, и ему нужно быть властным и непоколебимым.
        - Но...но я при всем желании не смогу прочесть это сочинение, потому что, как объяснила мне Фрина, оно написано для театра, - сказала Эсфирь. Сразу несколько людей одновременно должны выходить на подмостки и попеременно изображать то твоего отца, то гонца, то мать Ксеркса - Атоссу, и при этом каждый говорит своим голосом. Я не сумею так пересказать, у меня только один голос.
        - Значит, там даже есть про бабку мою, Атоссу? Смотри-ка, всех собрали. Тем более мне нужно это услышать. А про меня там островитяне ничего не насочиняли, а, признавайся, Эсфирь? Или ты отказываешься читать, потому что скрываешь от меня что-то? Ты же знаешь - я желаю, чтобы ты во всем была откровенна со мной.
        - Нет, мой господин, не скрываю, - покачала головой Эсфирь. - Они описывают события, когда правителем был Ксеркс и про тебя там не сказано ни слова. Но там есть...тень, да, тень умершего уже человека, одно привидение.
        - Вот как? И кто же это?
        - Тень Дария, прежнего персидского царя. В виде загробного выходца он дает своему сыну, Ксерксу, советы о том, как следует вести войну и многие другие наставления.
        - Тогда я тем более должен это услышать! - воскликнул Артаксеркс. Пусть Дарий Великий и мне подскажет свои секреты. Сейчас же прикажи, моя царица, чтобы служанка принесла ваш перевод и сразу же после вина ты будешь читать мне, а я - тебя слушать. К тому же я желаю лишний раз насладиться твоим приятным голосом и редким для женщины разумом. Хотел бы я взглянуть на воспитателя, который привил тебе такую любознательность - наверняка, это кто-нибудь из небесных божеств!
        Артаксеркс знал про Эсфирь лишь то, что она - сирота из какого-то знатного персидского рода, которую воспитывали простые люди, но потом благородное происхождение проявилось в ней настолько, что девушка была приведена во дворец. Эта история больше всего остального доказывала Артаксерксу, что перед ним - та, кто достойна быть царицей, девица, посланная ему судьбой.
        Когда-то последний мидийский царь Астиаг решил погубить своего только что родившегося внука, названного Киром, потому что придворный жрец предсказал, что тот свергнет его с трона и станет вместо него царем. Астиаг велел передать младенца через своих верных слуг пастуху, чтобы пастух оставил его в горах на растерзание диким зверям, но тот отнес Кира в свою хижину, где его жена только что родила мертвого ребенка. Пастух нарядил мертового ребенка в царские одежды и оставил под деревом, а Кира вырастил вместо сына, но смог удержать в хижине только до тех пор, пока в мальчике не проявилась царская порода, благородная кровь.
        И тогда вышло все имено так, как было предсказано жрецом - Кир стал персидским царем, подчинившим мидийцев вместе с Астиагом и сумевшим взять в плен даже лидийского царя Креза со всеми его несметными богатствами, на которые можно было купить сколько угодно сильных воинов, и оружия, и коней. Но Кир победил даже Креза, потому что на то была воля богов - оставить в живых беспомощного младенца, чтобы потом возвысить его до поднебесных высот.
        Примерно также обстояло дело и с Эсфирь. Всякий раз, любуясь лицом своей избранницы, Артаксеркс невольно удивлялся какому-то особому, вдумчивому и светлому его выражению, которого он не встречал прежде ни у одной из женщин, даже, казалось бы, более привлекательных на первый, беглый взгляд. Легендарная красота Астинь была совсем другой - не такой теплой и потаенной. Глядя же на Эсфирь, так и казалось, что - весьма приятная лицом и станом - она все же скрывает от всех главную свою красоту, которую способны разглядеть только избранные, да и то не слишком быстро.
        В Эсфирь была тайна, и оттого вся она была - таинственая красота. Наверное, потому так велика была жажда молодого царя её постичь и впервые после указа об Астинь наконец-то Артаксеркс чувствовал себя спокойным и почти что счастливым.
        - Мы будем одни, нас никто не будет слышать, - сказал Артаксеркс с нежностью. - Сделай, как я прошу - я хочу узнать, что думают афиняне про моего отца и деда, и понять, что они будут думать про меня и про мое царство, про наше общее с тобой царство, Эсфирь. Еще немного - и оно станет для нас с тобой общим.
        Эсфирь ничего не оставалось сделать, как согласиться - Артаксеркс слишком редко кого-то о чем-то просил, обычно он - указывал и повелевал, но с ней время от времени он становился ласковым или шаловливым, как ребенок.
        После первых же строк от лица стражников-стариков, которые якобы стояли у ворот и с нетерпением ожидали известий об исходе битвы, Эсфирь быстро уловила нужный ритм и заметила, как Артаксеркс в такт стихов даже незаметно кивает головой.
        "И в строю корабельном, и в конном строю, и в рядах пехотинцев, потоком сплошным, уходили бойцы на битву", - читала Эсфирь, возвышая голос и чувствуя собственное нарастающее сердцебиение, потому что она уже знала, что скоро начнутся такие безжалостные для персидской гордости строки, что Артаксеркс в гневе может позабыть о том, что сам только что заставил произносить их вслух.
        "Это мне в наказание за то, что я похвалилась царю своими успехами в иноземных языках и хотела тем самым ещё больше понравится в его глазах и найти благоволение, - в смятении думала Эсфирь. - Я так хочу, чтобы мой царь больше всех, всегда, до конца жизни любил меня, только меня одну, и чтобы наше счастье никогда не кончалось... Хоть бы ему теперь стало скучно меня слушать и тогда не придется читать то место, где подробно описан разгром персидского войска на море и на суше, зачем я буду лишний раз расстраивать его"?
        Но Артаксеркс слушал очень внимательно, не прерывая, и лишь только один раз переспросил:
        - Повтори ещё раз, кто написал все эти звучные слова?
        - Эсхил, родом из Элевсина, - ответила Эсфирь. - Говорят, он сам участвовал в этих сражениях, а потом описал увиденное. Он и теперь, должно быть, ещё жив.
        - Как - жив? Ах, да, у них, у островитян, все может быть. Читай мне дальше, до самого конца.
        Когда Эсфирь дошла до того места, где появляется вдовствующая царица Атосса, и постаралась говорить на разные голоса, чтобы передать диалог царицы с хором стражников, она увидела, что Артаксеркс смотрит на неё с особенной любовью и любуется игрой её голоса.
        "Кто же вождь у них и пастырь, кто над войском господин?" - спрашивала Атосса.
        "Никому они не служат, не подвластны никому."
        "Как же сдерживают натиск иноземного врага?"
        "Так, что Дариеву даже погубить сумели рать."
        Эсфирь подняла на царя свои большие, лучистые глаза и заметила, что тот сразу же слегка переменился в лице и взгляд его сделался недоумевающим и надменным.
        "Боже, что же тогда будет дальше? - подумала она в страхе. - Ведь это только самое начало и я ещё даже не дошла об известии о поражении, не говоря об описании, как бьются о скалы и качаются на волнах тела мертвых персов."
        Но тут в трапезную, как всегда, запыхавшись, вбежал главный царский вестник, Авагф, кому доверено было сообщать царю важные новости.
        - Во дворец только что прибыла вдовствующая царица Аместрида, мать нашего владыки, - с придыханием выговорил Авагф.
        - Вот как? Значит, она все же приехала? - удивился Артаксеркс, поднялся со своего ложа, и лицо его сделалось испуганным, как у провинившегося мальчишки. - И она уже здесь? Распорядитесь устроить её и всех её слуг наилучшим образом в комнате для гостей и скажите, что я приму её в тронном зале.
        Эсфирь с радостью отложила в сторону свиток и тоже встала.
        - Не знаю, как начет загробной тени Дария, и тени царицы Атоссы, но, похоже, твое чтение вызвало дух моей матери, а это сделать на редкость трудно, - мрачно усмехнулся Артаксеркс, и Эсфирь увидела, как сильно царь взволнован новым известием, разом затмившем и поглотившем все остальное...
        2.
        ...подобно грозовой туче.
        Гонец из Персиполя ещё несколько дней тому назад принес в Сузы известие, подобное грозовой туче, что во дворец со своими слугами направляется мать Артаксеркса, вдовствующая царица Аместрида, и едет исключительно с целью самолично познакомится с той, кого её сын решил в скором времени объявить законной супругой и царицей трона.
        Больше года Артаксерк не видел матери, он вообще редко вспоминал о её существовании, но теперь отчего-то заволновался. Скорее всего потому, что в душе он до сих пор несколько побаивался суровой Аместриды, которая, по слухам, безраздельно властвовала теперь над бывшим гаремом Ксеркса в Персеполе, устроив среди стареющих наложниц царя тюремный режим и вымещая на них прежнюю свою ревность и обиды.
        Но Артаксеркс не вмешивался в жизнь матери и не отнимал у неё последних радостей, пусть даже и весьма своеобразных. Мало того, ему неоднократно в осторожных и витиеватых выражениях докладывали наблюдатели в Персеполе, что Аместрида и дня не может прожить без пива или крепкого вина, и если к вечеру вдовствующая царица не напивалась до полного бесчувствия, то была особенно страшна в неправедном, чисто женском гневе, во что легко было поверить, зная её нрав.
        Артаксеркс понимал, что его мать способна на любые, самые непредсказуемые выходки, и будучи от природы наделен осторожностью, старался держаться от неё подальше. Более всех своих сыновей Аместрида была пристрастна к своему первенцу, Дарию, и Артаксеркс знал, что в глубине души мать никогда не сможет простить его за убийство старшего брата, пусть даже и праведное, в отместку за отца. Тем не менее Аместирда все равно будет ему мстить до конца своих дней, коварно и изощренно.
        Трудно теперь сказать, как относилась Аместрида к своему мужу, к Ксерксу, особенно в конце жизни, когда тот почти что совсем отдалил от себя супругу и не желал видеть её возле себя по месяцу и дольше. Одно было известно доподлинно - всю жизнь Аместрида продолжала исступленно, до страсти ревновать своего мужа к многочисленным женам и наложницам, и терзалась по этому поводу настолько сильно, что до сих пор не могла унять своего гнева на женщин, чья красота давно померкла и впереди остатка жизни ушла ушла в небытие.
        Но особенно всем запомнилась история ревности Аместриды к супруге родного брата Ксеркса - события эти потом ещё долго шепотом пересказывали во дворце и даже до сих пор время от времени вспоминали с заметным содроганием.
        История эта началась, как и многие другие, когда любвеобильный и своенравный в любых своих прихотях Ксерск, влюбился в жену своего родного брата Масисты, в красавицу из Бактрии, где брат царя был назначен сатрапом. Но Ксеркс не смог добиться от супруги Масисты взаимности, и тогда он задумал устроить свадьбу своего старшего сына Дария с дочерью прекрасной бактрианки, чтобы таким образом иметь возможность сблизиться с матерью. Но все получилось иначе: на свадьбе Ксеркс почувствовал страсть к своей молоденькой невестке и вскоре за дорогие подарки уговорил её на сожительство, разумеется, втайне от своего старшего сына.
        Аместрида одна из немногих знала, что происходит в спальных покоях Ксеркса, но терпеливо дожидалась своего часа для возмездия, хотя такая сдерженность стоила ей немало новых седых волос. Но во время ежегодного пира по случаю дня рождения царя, когда Ксеркс исполнял любые, самые немыслимые и безрассудные желание своих ближайших родственников, раздаривая дома, города и целые области, Аместрида, потупив глаза, попросила отдать ей в подарок супругу Масисты, которую считала главным своим врагом и источником всех бед - она потребовала от мужа сопреницу себе на растерзание, и получила ее...
        Ярость Масисты была так велика, что он бежал после пира из дворца в свою сатрапию, чтобы поднять там восстание против царя и царицы, но Ксеркс приказал догнать брата, и убить его вместе со всеми сыновьями, сопровождавшими его в пути. Аместрида же потом даже похвалялась, как ловко удалось с её помощью одним разом избавиться от Масисты, его жены и всех его выродков, от которых в любой момент можно было ожидать беды заговоров против трона. Впрочем, тогда она была ещё совсем молода и полна сил, не то что теперь...
        Первая встреча Аместриды с сыном заняла всего несколько мгновений и, судя по выражению лица вдовствующей царицы, не самых приятных в её жизни. Весь следующий день Аместрида провела в постели, отказываясь от еды и поддерживая силы исключительно горячим вином с медом, а на следующий день высказала желание встретиться наедине с будущей царицей, чтобы задать ей несколько вопросов.
        Понимая, что его мать способна на любые необдуманные речи и поступки, Артаксеркс несколько устрашился встречи двух женщин и послал вместе с Эсфирь двух своих евнухов. Но, по их словам, Аместрида вела себя довольно вяло и безучастно, и уже после нескольких первых фраз потеряла к Эсфирь всякий интерес. Еще евнухи в осторожных выражениях заметили, что лицо вдовствующей царицы последнее время стало от вина ещё более темным и нездоровым, чем прежде, хотя на нем по-прежнему почти что не было морщин, так как Аместрида с усердием пользовалась всевозможными натираниями и омолаживающими мазями, преимущественно, египетского изготовления. Но все же было похоже, что Аместрида осталась недовольной выбором царя, судя по тому, что на протяжении всей встречи с её губ не сходила презрительная улыбка.
        После этого Аместрида ещё на два дня заперлась в спальных покоях специального дома для гостей со своей дальней родственницей, которую повсюду возила за собой в качестве няньки и провожатой, и они вместе утешалась сплетнями и крепким вином.
        Зная характер матери, выжидающей, чтобы он первым к ней пришел, Артаксеркс сделал вид, что Аместриды для него вообще не существует, и лишь приказал своим слугам доставлять в её покои хорошее вино из царских кладовых и изготавливать для неё любые кушания, какие царица пожелает.
        Но накануне обявленного отъезда, вечером, Аместрида все же самолично пришла во дворец к царю и всякому было заметно, что она так сильно пьяна, что нетвердо держится на ногах и говорит с отдышкой.
        - Нет, не ожидала я, никак не ожидала, что твоя непокорность зайдет так далеко, Артаксеркс, - сказала Аместрида, с трудом ворочая языком. Хотя ты всегда был самым тихим, но в тоже время и самым хитрым из моих сыновей, и любил делал то, чего от тебя никто не ожидал...Вот Дарий был другим - он всегда ходил более прямыми путями, да и Виштапса был более податливым к слову отца и матери, чем ты, Артаксеркс.
        Уже одно то, что Аместрида осмелилась заговорить вслух о старших братьях - убийцах и заговорщиках - было такой чудовищной дерзостью с её стороны, что Артаксеркс с трудом удержался на месте и сохранил на своем лице спокойствие. После кровавых событий, связанных с его воцарением на трон, он никогда не слышал, чтобы имена Дария и Виштапсы кто-либо при нем произносил вслух. Но теперь Артаксерксу нужно было дослушать, что хочет сказать Аместрида, потому что он знал, что ещё долго, много лет, а может быть - и никогда в жизни может её больше не увидеть у себя во дворце. Лишь такие важные события, как смерть кого-либо из наиболее знатных родственников или предстоящий свадебный пир царя могли на короткое время оторвать Аместриду от забот в её любимой тюрьме - персипольском гареме. Теперь же таким делом для вдовствующей царицы стала Эсфирь, и Аместрида хотела говорить об этом, выпив для храбрости, наверное, целый кувшин вина.
        -...Да, все всегда делал по-своему, - продолжала Аместрида. - У твоего отца, а также у отца твоего отца, Дария Великого, было много, очень много жен и наложниц - столько, сколько тебе, Артаксеркс даже и не снилось, они-то знали толк в женщинах! Но чтобы стать царем и утвердиться на троне, Дарий все же женился на Атоссе, дочери Кира, а заодно взял себе в жены всех женщин из гарема Камбиза, а позднее - и Гауматы. Это был поступок настоящего царя! Хотя не следует забывать, что до этого Дарий уже был женат на дочери Гобрия и имел от неё трех сыновей. Но Дарий думал не о себе, а о делах царства, о продолжении царского рода, а также о том, как оценят его поступки старейшины. Но теперь все стало не так: гарем Ксеркса в Персиполе пришел в полное запустение до тех пор, пока я сама не взялась за дело, и лишь моими стараниями бывшие наложницы царя не забывают, что они ещё живут на этом, а вовсе не на том свете.
        - Я молод, и мне не нужен гарем со старухами, - отрезал Артаксеркс. Даже если так поступал Дарий, я не собираюсь возиться с чужими женами, они не нужны мне.
        В словах матери была спрятана доля правды, которую Артаксеркс упорно не желал для себя признавать, и потому они ещё больше раздражали его, поднимали из утробы волны гнева...Рядом с матерью ему всегда было не по себе, как с опасным, притаившемся зверем, и он сам становился таким же хищником, готовым к защите и нападению.
        - Говоришь, ты молод? Но когда Дарий стал царем, ему тоже было двадцать семь лет, немногим больше, чем тебе сейчас, нет, дело совсем не в этом, Артаксекркс, - сказала Аместрида, дотянулась до чаши с виной и выпила его с жадностью, словно воду. Потом царица помотала головой, как человек, желающий очнуться от глубокого сна, и снова повернула к сыну темное, мрачное лицо.
        -...Просто, Дарий с самого первого дня поступал так, как подобает царю, а не по своей прихоти. Твоя царица тоже Астинь совсем не подходила для престола и я не раз говорила тебе, что от такой бледной и слабосильной жены, как она, нам не дождаться настоящих наследников трона - но ты не послушался меня и сделал по своему, объявил её зачем-то своей супругой. Но эта Эсфирь - без рода и без племени, - она ещё хуже, Артаксеркс, откажись от нее, пока не поздно. Я видела её всего один раз, но мне достаточно, чтобы сказать: не такой должна быть царица персидского царства, нет, совсем не такой...
        - А какой же? - сквозь зубы выдавил Артаксеркс.
        - Сильной и могущественной - как Атосса, мать Ксеркса - вот кто всегда служил для меня примером, - улыбнулась Аместрида. - Много было у Дария жен и наложниц, но Атосса всегда занимала во дворце особое положение - в её руках была такая сила и власть, что эту женщину боялись даже князья и царские евнухи. Только такие, как Атосса, способны родить мужей, которые потом будут править целым миром - не случайно в её время ахменидская держава достигла наивысшего могущества, потому что царица должна быть сделана из камня и железа, а не походить на...цветочек, у которого лепестки держатся лишь до первого ветра, а стоит только посильнее дунуть...
        - Что ты знаешь о моей Эсфирь? - грозно посмотрел царь на мать, но она, в отличие от его подданых, вовсе не смутилась от вида царя.
        - Все! Мне хватило одно взгляда, чтобы все про неё понять. Стоит только дунуть и - фу, фу!
        И Аместрида, запрокинув голову, засмеялась пьяным смехом, хотя на сердце у неё было вовсе не весело, а, скорее, муторно и тяжело. Ей и впрямь было достаточно всего один раз заглянуть в открытые, доверчивые глаза Эсфирь, чтобы понять: это - не царица и даже не девушка из знатного персидского рода, что умеет с малолетства надменно держать голову, и при этом прятать глаза, чтобыникто не смог проникнуть в её тайные помыслы. Какая-то сирота, привезенная во дворец невесть кем и непонятно откуда, пригожая лицом и станом - мало ли на земле можно найти подобных девиц? Но это же вовсе не означает, что все они должны становиться царицами персидского трона! На то и существуют у царей и вельмож гаремы для любовных утех, где таких девиц можно держать сотнями...
        Артаксеркс смотрел на хохочущую мать и едва не ткнул в Аместриду золотым жезлом, чтобы слуги утащили её из тронного зала.
        Пусть смеется и сколько угодно дует в воздух - сейчас он выслушает её и долго, очень долго потом не увидит, но при этом не снизойдет до объяснений и глупых сцен. Про себя Артакеркс твердо знал, что настоящий царь - потомок Ахменидов - вовсе не обязан тащить за собой старые, отжившие привычки, насильственные браки, отцовские гаремы, и склоки прежних владык, если на то не было его царственной воли.
        - Я как-то говорила тебе, что давно подобрала для тебя подходящую супругу, - проговорила Аместрида, отсмеявшись, и не обращая внимания на молчание Артаксеркса. - Мало того, я воспитала её для тебя, она ждет только позови.
        Ирана?
        Теперь уже рассмеялся Артаксеркс, и хищным оскалом своих передних зубов он сейчас как никогда был похож на свою мать.
        - Но...она похожа на крокодила! Я не могу удержаться от смеха, как только вспомню её лицо!
        - Она - дочь полководца Мардония и знает все, что должна знать царица, к тому же в ней течет царственная кровь Ахменидов! - строго сказала Аместрида. - Ты не хуже других знаешь, что в свое время Мардоний был настолько возвеличен, что Дарий отдал за него свою дочь, Артазосту, поэтому в жилах всех трех дочерей Мардония теперь течет царская кровь, к тому же смешанная с кровью военачальника, одержавшего множество побед над непокорными народами. А это как раз то, что тебе нужно, Артаксеркс, то, что всем нам нужно...
        - Тебе нужно, - усмехнулся Артаксеркс. - Моя детская привязанность к Мардонию никак не коснулась его дочерей. Я уже выбрал себе супругу - её имя Эсфирь.
        - Я знаю, ты очень упрям, Артаксеркс, но у тебя ещё есть время подумать. Если тебе не нравится старшая из дочерей, ты можешь выбрать Статиру, а пройдет несколько лет, и самая младшая, Дамаспия сможет стать твоей женой, она уже сейчас хороша собой, не в пример сестрам, чересчур похожим на отца...
        Аместрида уже забыла о своей гордости и теперь говорила умоляющим голосом, сложив на груди руки, и по этим морщинистым рукам хорошо было видно, какая царица на самом деле стала старой, непонятливой, отжившей свой царский век.
        - Нет, - сказал Артаесеркс. - Я уже объявил о свадебном пире с Эсфирь и не отменю своего слова. Будет так, как я решил.
        На следующее утро Аместрида рано покинула Сузы, даже не попрощавшись с сыном и ни разу больше не взглянув на его будущую супругу.
        Тот, кто встречал по пути её повозку, говорили, что за последнее время вдовствующая царица что-то уж слишком заметно постарела и у неё гораздо сильнее, чем прежде, стала трястись голова.
        Но дело в том, что даже по дороге, Аместрида продолжала мысленно спорить с Артаксерксом, качала головой и тихо приговаривала: все равно не будет этого, не будет, не должно быть...
        3.
        ...никак не может быть.
        Больше всего Артаксеркса поразило, что Фемистокл прибыл во дворец переодетым в женское платье. Знаменитый грек приехал в Сузы в закрытой повозке под видом гречанки, которую якобы везли в гарем какого-то знатного перса.
        И это упорно не укладывалось у царя в голове: нет, такого просто не могло быть!
        Ведь это был тот самый знаменитый афинянин Фемистокл, именем которого издан указ, чтобы все серебро, добытое на серебряных рудниках Лавриона, было пущено на строительство военного флота для защиты от персов. Именно ему удалось создать мощный заслон от врагов на море, построив сто восемьдесят боевых кораблей, Афины при нем сделались самой большой морской державой. Причем иногда Фемистокл сам командовал своим флотом и самолично одержал победу в большом сражении у мыса Артемисий.
        Но это ещё не все! Именно под началом Фемистокла выступили греки в знаменитом сражении при Саламине и одержали полную победу, потопив множество кораблей армии Ксеркса. Никто другой, как хитроумный Фемистокл, задумал собрать на острове Делосе представителей из Афин, с Самоса, Хиоса, Десбоса и других островов, чтобы создать общую кассу для денежных взносов для борбы с персами - и все островтяне сделали по его слову, согласившись платить ежегодную дань в честь грядущих побед. Мало того, Фемистокл распорядился сделать так, что даже те островтяне, которые прежде были вынуждены выступать на стороне Ксеркса, а теперь были освобождены от персидского владычества, все равно вносили в общую кассу столько же, сколько прежде отдавали Ксерксу в качестве податей. Получается, что он сумел всех облажить налогами и податями и при этом выдать себя за освободителя.
        И теперь этот великий ум, прославленный из греков, красовался в женском хитоне с подведенными глазами и губами - немыслимо, невозможно, чудовищно!
        Примерно год назад Артаксеркс получил от Фемистокла необычное послание, из которого кое-что узнал о его судьбе. Оказалось, что в последнее время Фемистокл настолько сильно поссорился с Киммоном, главным своим сподвижником, что был изгнан из Афин и вскоре бежал в Ионию. Там он и познакомился с каким-то знатным персом, который и помог греку в составлении письма Артаксерксу на понятном царю языке.
        При воспоминании об этом наивном послании, царя и теперь поневоле одолевал то гнев, то снова приступы смеха. В красивых, витиеватых выражениях Фемистокл признавался, что причинил дому царя гораздо больше бед, нежели любой другой из эллинов, но делал он это лишь потому, что вынужден был защищать свою страну от персидских завоевателей, и на его месте точно также поступил бы всякий благородный человек. Вместе с тем, Фемистокл напомнил, что именно он в свое время помог Ксерксу благополучно спастись из Греции, когда тот бежал, перекинув армию на Мардония, то есть, никто другой из эллинов не сделал для дома царя столько высшего блага. Следовательно, чашу весов добра и зла можно вполне считать уравновешенной и они вполне могут стать друзьями, - к такому выводу пришел в конце ученый грек. Фемистокл написал также, что он оказался гонимым соотечественниками за симпатию к персам и в изящных выражениях пообещал в будущем Артаксерксу множество таких услуг, которые не сможет сделать никто другой. В заключение письма высказывалась просьба о возможности пожить некоторое время во воладениях царя, чтобы изучить
персидский язык, и затем явиться к нему для личных переговоров.
        Прошел год, и оказалось, что вездесущий Фемистокл уже находится в доме начальника стражи Каркаса, где тот держал у себя греческую наложницу, и через него просил разрешения лично увидеться с Артаксерксом. Причем, несколько дней Фемистокл на всякий случай скрывал свое истинное имя, а называл себя просто знатным греков из перебежчиков. И лишь однажды вечером, напившись пьяным неразбавленным вином, проговорился, что является одним из тех доблестных мужей, кто наголову разбил армию Ксеркса в морском сражении при Саламине, но теперь желает стать близким другом молодого персидского царя.
        - А как же быть с про... скинесисом? - спросил Каркас, с трудом выговаривая вслед за наложницей трудное греческое слово, означающее земной поклон перед царем, который гордые эллины считали унижением для своей гордости.
        Каркас вспомнил в этот момент также про своего стражника, Мардохея Иудеянина, кто продолжал не кланяться Аману за то, что тот осмелился оскорбить его невидимого бога.
        - О, я с удовольствием упаду в ноги владыке, - засмеялся Фемистокл. Я слышал о нем столько хорошего, что для меня это будет радостью и почетом. И к тому же я прибыл, чтобы просить у него для себя убежище.
        И вот прославленный эллин после поклонов и поцелуев одежды царя, которые он проделал с удивительной ловкостью и непринужденностью, свободно сидел напротив Артаксеркса и с веселым дружелюбием разглядывал владыку.
        Фемистокл был уже не молод, но ещё крепок, а его открытое, загорелое лицо цвета обожженного кирпича, свидетельствовало о неплохом здоровье. Впрочем, то, что в свои годы он преуспел в изучении незнакомого языка, уже само по себе говорило о живом и деятельном уме этого грека.
        - Слышал ли ты, что всякому, кто приведет тебя, мой отец, а вслед за ним и я пообещали выдать в награду двести талантов? - спросил Артаксеркс.
        - Да, слышал, но зачем дарить кому-то двести талантов, раз я сам явился во дворец? Двести талантов за Фемистокла заработал сам Фемистокл, и хотя сейчас я не могу похвасться прежним своим богатством, но все же обойдусь без этих денег.
        - Слово царя - закон, - возразил Артаксеркс, не замечая, что с первой же минуты начал невольно подыгрывать этому хитрецу. - Я прикажу, чтобы тебе выдали двести талантов серебра.
        - Не хочу расстраивать господина отказом, - ответил Фемистокл, но так построил предложение, что было похоже, что сейчас он говорит больше о себе, а не о царе - наверное, он все же ещё недостаточно хорошо изучил персидский язык.
        - Я позвал тебя для того, чтобы услышать во всех подробностях о положении дел в Афинах и других греческих городах. Я хочу знать все, чем живут греки.
        - Именно за этим я и пришел, - как будто бы даже обрадовался Фемистокл, но затем добавил, удрученно покачав головой. - Но дело в том, повелитель, что за год я недостаточно выучил язык персов и успел узнать лишь самые простые слова, которые касаются мирной жизни, но о государственных и военных делах мне пока что говорить очень трудно, я то и дело путаюсь в ваших названиях.
        - У меня есть переводчики, ты можешь говорить через них.
        - Это так, мой повелитель, я согласен, - вздохнул Фемистокл. - Так, но и не так. Я давно заметил, что человеческая речь подобна узорам на ковре: если ковер свернуть, то узоры тоже сразу же искажаются и теряют свою прежнюю красоту и четкий орнамент.
        - Что ты этим хочешь сказать?
        - Только то, что разговор через переводчика подобен такому узору - он сильно искажает высказанные мысли, а тем более, я успел заметить, что многие евнухи при дворе настроены враждебно против меня и продолжают видеть во мне врага. Как бы они нарочно не исказили смысл сказанных слов! От этого всем будет только хуже - мой повелитель так и не узнает всей правды, а я, чего доброго, могу ни за что лишиться головы.
        - Что же ты предлагаешь?
        - Подождать ещё немного, - спокойно ответил Фемистокл, - И доверить все мудрому течению времени. Мне нужен примерно год, чтобы выучить персидский язык настолько, чтобы свободно выражать на нем все оттенки своих мыслей - пока же я больше понимаю, что говорят другие и еще, пожалуй, могу читать с листа. Но обещаю, что ровно через год я буду знать язык настолько, что смогу беседовать с владыкой без переводчика на самые разные темы. Если, конечно, для этого будут созданы подходящие условия.
        Было понятно, что сейчас, таким витиеватым способом, Фемистокл выпрашивал Артаксеркса право ещё год пожить в свое удовольстве во владениях царя, общаясь с наиболее образованными людьми при дворе, и персиянками наложницами. При этом немолодое уже лицо этого слегка лысеватого эллинна выражало такую детскую радость жизни и уверенность, что ему и впредь всегда будет сопутствовать только удача...
        - Хорошо, пусть будет так, как ты говоришь, - согласился Артаксеркс. Я распоряжусь, чтобы тебя хорошо устроили в моих владениях, островитянин, и приму тебя через год.
        Фемистокл с почтением поклонился и сказал с чувством:
        - Я вижу, что новый владыка столь же великодушен, как и его отец.
        - Что ты имеешь в виду? - вздрогнул Артаксеркс.
        - О, ту знаменитую историю про послов Дария, которая осталась в памяти у всех афинян и особенно - лакедемонян.
        Артаксеркс с достоинством кивнул: ему было приятно, что Фемистокл сейчас вспомнил один из редких случаев, когда Ксеркс и впрямь несвойственное ему великодушие. После того, как лакедемоняне однажды убили персидских послов, отправленных Дарием в стан врага, спартанские жрецы стали жаловаться на плохие предзнаменования и объяснить их именно тем, коварным убийством. Уже после смерти Дария, когда на престоле воцарился Ксеркс, спартанцы послали в Сузы двух добровольцев, чтобы те искупили вину своей смертью, но Ксеркс отпустил спартанцев домой с подарками, передав, что не держит ни на кого зла. С ним уже тогда случались приступы внезапого гнева или великодушия, которые евнух Аспамирта объявил потом безумием, наследственной болезнью всех Ахменидов.
        Фемистокл уже нетерпеливо ерзал на скамье, ожидая, когда царь велит ему уходить, но Артаксеркс не торопился отпускать эллина и задумчиво качал головой.
        - Ты сказал, что можешь читать с листа? - вдруг спросил царь. - Так ли это?
        - Да, я уже прочитал несколько поэм, сочиненных персидскими поэтами и она поразили меня пышностью слога, - ответил Фемистокл. - Образованность лучшая из добродетелей, которую я для себя почитаю, и потому...
        - А ты мог бы сейчас просчитать мне со свитка одну пьесу? - перебил его Артаксеркс неожиданным вопросом. - Меня интересует пьеса, написанная одним вашим греком о победе над нашим войком. Я хотел бы услышать её из твоих уст - тем более, похоже, ты тоже участвовал в той битве, и сможешь лучше других передать все чувства.
        - Но... но... но это очень странная просьба для владыки, - удивился эллин. - И я... я даже не знаю...
        - Я приказываю тебе сделать это, сейчас слуги доставят свиток. И ещё вот что - у меня есть маски... да, кажется, у вас это так называется. Я хочу, чтобы ты показал, что вы с ними делаете. Тебе принесут большой сундук, и ты выберешь все, что нужно. Я хочу порадовать сегодня твоим чтением будущую царицу.
        - Мой владыка хочет увидеть театр? - догадался Фемистокл и просиял от радости - с театром у него было связано много хороших воспоминаний. - Дело в том, что я не - актер, у нас этим занимаются специальные люди... Нужна особая подготовка, все это не так просто...
        Но, заметив, что лицо Артаксеркса сразу же сдалалось напряженным и хмурым, Фемистокл с легкостью согласился:
        - Да, я с радостью вспомню забавы своей страны. Все будет так, как хочет мой господин. Но только я не отвечаю за слова, которые буду читать, потому что они принадлежат не мне, а только тому, кто их написал.
        Вскоре слуги доставили в тронный зал немалых размеров сундук, при виде которого лицо царя Артаксеркса заметно смягчилось, а вслед за слугами в зал вошла необычайно красивая девушка в богатых одеждах, с повязкой из жемчугов в черных волосах. Фемистокл, который был большим ценителем женской красоты, отметил про себя, что навряд ли она была из персиянок - скорее, в будущей царице текла египетская или даже греческая кровь. Большие, миндалевидные глаза девушки излучали спокойствие и кротость, но тем не менее она с большим вниманием следила за приготовленим и было похоже, что царица и сама была бы сейчас не прочь примерить на себя греческие маски.
        Фемистокл старался, как только мог - от души! Когда пришло время изображать царицу Атоссу, которая увидела страшный вещий сон о поражении персов, Фемистокл приложил к лицу женскую маску с приклееными седыми волосами и придал своему голосу заметное сходство с женским.
        "...Он, мол, только дома сидя храбр
        и нисколько не умножил обретенного отцом.
        И, упреки эти часто из недобрых слыша уст,
        Он в конце-концов решился с войском в Грецию идти", - жаловалась своему покойному мужу, который явился к ней в виде тени, Атосса на сына Ксеркса.
        Для призрака Дария больше всех годилась страшная маска с широко раскрытым ртом, изображающая страдание и ужас.
        Сквозь прорези глаз Фемистокл хорошо видел текст, который ему сейчас приходилось читать, но проворными своими глазами он успевал также посдмечать, насколько внимательно слушали его царь и Эсфирь.
        "Войной на греков не ходите в будущем,
        Каким бы сильным войско наше не было:
        Сама земля их с ними заодно в бою..." - поучал Дарий, обращаясь словно бы непосредственно к своему внуку, Артаксерксу, который смотрел на грека с лицом, ещё больше похожим на неподвижную маску.
        Странные чувства испытывал сейчас царь Артаксеркс: он как будто бы понимал каждое слово, но все же ничего не понимал. Слишком все это было похоже на насмешку, на злую шутку, недопустимую по отношению к владыке трона, на явное издевательство...
        А Фемистокл постепенно вошел в азарт - он все больше размахивал руками повышал голос, быстро меняя на лице маски и перестраивая голоса. Похоже, что теперь эта затея доставляла ему огромное удовольствие, и грек вообще забыл, что занимается ей теперь по прихоти царя.
        Он даже не заметил, что на словах: "Ведь лохмотьями висит на нем одежда разноцветная, которую он в клочья разодрал, скорбя", сказанные про Ксеркса, молодой царь ещё сильнее напрягся и сделался похожим на льва перед прыжком.
        "Рви на себе, скорбя, о войске, волосы!"
        "Я рву, я рву, я плачу громко!"
        "Пусть льются слезы!"
        "Слезы льются!"
        "На вопли воплем отвечай!"
        "Кричу, воплю!" - надрывался на разные голоса Фемистокл, но вдруг захлебнулся криком, потому что царь в ярости вскочил со своего места, подбежал к чтецу и сорвал маску с его лица.
        Теперь Артаксеркс нисколько не сомневался, что, пользуясь прикрытием масок, наглый эллин просто издевался, вовсю хохотал над ним и его прославленными предками. Если это так - то больше он не жилец на этом свете!
        Но как только Артаксеркс сорвал маску, он невольно замер от неожиданности: на глазах у Фемистокла были слезы, самые настоящие слезы. Он так вошел в образ несчастного Ксеркса, что давно уже рыдал по-настоящему, и голос его дрожал вовсе не от смеха, а от сдавленных стонов.
        Эллин вытер с лица слезы, вздохнул и тут же приветливо улыбнулся:
        - Тут осталось всего несколько строк, - сказал он как бы с сожалением. - Я не успел закончить.
        - Хватит, ступай, - приказал Артаксеркс, указывая эллину на двери.
        "Войной на греков не ходите в будущем", - вспомнив царь, некоторое время ещё покрутив в руках маску, которая только что была лицом Дария.
        Он мечтал о ясности, и теперь для себя вдруг понял, что все равно никогда не сумеет распознать этих странных греков и потому сделает все возможное, чтобы не вступать с ними в сражения. Нет, он постарается избежать этого, потому что при вопоминании о хохоте и рыданиях Фемистокла царя Артаксеркса до сих пор...
        4.
        ...поневоле пробирал озноб.
        Был самый холодный месяц в году, десятый месяц тебефе, когда с самого утра на землю принимались выливаться холодные дожди, нередко выпадал град, то и дело сверкали молнии и громыхал гром, как будто бы наверху среди туч то и дело гневались и ссорились между собой невидимые небесные божества.
        Никогда прежде царский свадебный пир не назначался на такое время года и в такую ужасную погоду, но исчисленные семь месяцев с того момента, когда Артаксеркс Великий во всеуслышание обявил, что берет к себе во дворец, выпали именно на этот срок и во дворец на празднечные пиршества начали снова собираться гости.
        Всем князьм Персидским и Мидийским, а также служащим при них надлежало повиноваться царскому приказу, и, несмотря на наводенения и стужу, срочно явиться в престольные Сузы, к трону молодого царя.
        Первым прибыл во дворец Каршена, который держался достаточно весело, несмотря на небольшую простуду, и Артаксеркс принял его со всеми почестями, как подобает принимать великого персидского князя.
        На второй день со своим караванам перед лицо царя явился Шефар с длинной бородой, похожей на большую сосульку, и Артаксеркс принял его, как подобает принимать великого князя. Так как если бы встреча получилась короче, чем с Каршеной, Шефар мог бы расценить это, как великую обиду для себя, а тем более вид у него уже и без того был мрачным и обиженным.
        Затем прибыл в большой повозке с балдахином Адмафа, до кончика носа укутанный в меха и теплые верблюжьи покрывала, и Артаксеркс принял его, как подобает принимать великого князя
        Четвертым из семи приближенных к царскому престолу из дальних краев прибыл продрогший до костей Фарсис, окоченевший настолько, что целый кувшин горячего вина не сразу умерил его дрожь, и Артаксеркс принял его, как подобает принимать...
        После этого ко дворцу прибыл великий князь Мерес, Артаксеркс и его принял, как подобает...
        Как было заведено с давних времен, шестым по очереди со своим караваном явился великий князь Марсена, опечаленный, но ещё больше напуганный тем, что все его лошади и верблюды чуть было не погибли из-за жестокого ливня и разлива реки в предгорье Киссии, и Артаксеркс его принял.
        С большим нетерпением все ждали прибытия во дворец старого Мемухана, но он почему-то не явился ни на седьмой день, ни даже на восьмой день перед назначенным пиром. Но Артаксеркс все равно распорядился начинать праздник без Мемухана, и лишь на десятый во дворец пришла весть, что старейший из князей не явился перед лицо царя, потому что скончался по дороге от старости, а также от простуды, и его тело пришлось срочно доставлять обратно в княжество для должного захоронения.
        Но даже такое печальное известие не смогло омрачить пышного празденства, которое устроил Артаксеркс Великий в лютый месяц тебефе. В глибине души царь даже обрадовался известию о Мемухане, потому что не мог простить старому князю указа об Астинь, считая, что каким-то образом он нарочно тогда все подстроил, чтобы возвеличиться в глазах остальных старейшин. Поэтому Артаксеркс воспринял кончину Мемухана, как добрый для себя знак, и во все дни великого пира царь находился в таком хорошем, добром расположении духа, какого уже давно у него никто не видел, кроме царицы Эсфирь. На радостях царь даже объявил льготы всем областям, а всех молчаливых, недовольных князей одарил щедрыми подарками.
        Для царицы Эсфирь и для девиц, что служили при ней, был сделан отдельный пир, но при этом царю ни разу не пришла в голову сумасбродная мысль показывать всему красоту новой царицы. Даже великие князья видели её всего только один раз, да и то наполовину сокрытую от глаз белым, свадебным покрывалом.
        Великим князьям Персидским и Мидийским так и пришлось разъехаться назад в свои дальные области, как следует не разглядев, ради кого им пришлось столько дней месить копытами грязь и подвергать свою жизнь опасности. Но все же они везли с собой домой имя новой царицы - Эсфирь, и на обратной дороге время от времени щурились на небо, пытаясь разглядеть в сиянии звезд загадочное лицо новой царицы, что взошла на персидский трон.
        Вдовствующая царица Аместрида сдержала свое слово и не явилась на свадебный пир. Мало того, узнав о смерти великого князя Мемухана, она срочно отправилась в его княжство для участия в траурной церемонии, по большей части для того, чтобы лишний раз показать царю Артаксерксу, как слабо он до сих пор разбирается в главных и неважных государственных делах и сделать ему очередной тайный вызов.
        ...Облаченная в белые праздничные одеяния, Эсфирь вошла в комнату, где её никто не мог увидеть, и опустилась на свю любимую низенькую скамейку. За окном шел дождь, и такой монотонный и сильный, что, казалось, он будет продолжаться бесконечно и больше никогда не наступят ясные, счастливые дни.
        Эсфирь вспомнила излюбленные рассказы своих прежних подруг о веселых свадебных процессиях, какие приняты были у иудеев в древние времена, когда множество людей, украшенных миртой, шли впереди новобрачных, лили на дорогу вино и масло, сыпали орехи и жареные колосья, пели песни, танцевали.
        "Тебе не нужны ни румяна и пудра, ах, ты и так прекрасна, как серна!" - пели провожатые, восхваляя невесту.
        А ей сейчас предстяло идти на женский пир в холодный, украшенный каменными изваяниями зал, где собрались ниболее знатные женщины города, и не было ни одного близкого лица, где никто не говорил и не пел на родном языке. Значит, такова воля всевышнего - но она все равно будет сегодня улыбаться, и веселиться, думая о тех, кто мог бы быть с ней мысленно в этот день и сейчас незримо присутствовал в этой комнате.
        Эсфирь не могла разобраться в своих чувствах и понять, почему друг на неё навалилась внезапная тоска. Но почему-то нынешний свадебный пир каким-то странным образом означал для неё не начало, а конец её весны, весны её любви и ответного чувства Артаксеркса.
        Все теперь будет по-другому, совсем иначе. Артаксеркс и без того уже несколько дней даже не смотрел в её сторону, занятый приготовлением пира и переговорами с великими князьями. И хотя на лице царя было написано удовлетворение, что он наконец-то добился своего и сделал так, как считал нужным, но почему-то невозможно было отыскать на нем хоть каплю былой нежности. Он словно бы по-мужски гордился своей очередной победой, но и только...
        "Голос возлюбленного моего! Вот он идет, скачет по горам, прыгает по холмам. Друг мой похож на серну или на молодого оленя. Вот, он стоит у нас за стеною, заглядывает в окно, мелькает скрозь решетку!" - сами собой зазвучали в душе у царицы дивные напевы Соломоновых песен.
        Дождь лил все сильнее, сплошной стеной, но никто не заглядывал сейчас за оконную решетку в комнату к Эсфирь, кроме мокрой ветки дерева.
        "Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой, - и польются ароматы его! Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его".
        Эсфирь вздохнула, сорвала листок от ветки миртового дерева, которую накануне свадебного пира зачем-то передал со слугами во дворец Мардохей, прикрепила лист к волосам так, чтобы он был незаметен под золотым венцом. Затем поднялась со своей маленькой скамеечки и царственной походкой отправилась на свадебный пир. Сегодня предстоял большой праздник не только для неё и царя Артаксеркса, но также и для многих людей...
        ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ГАДАНИЯ ЗЕРЕШЬ
        ...престольного города Сузы.
        "...А город Сузы, который был весь построен из эмалированных кирпичей, я целиком разрушил и обломал его зубцы, которые были отлиты из блестящей меди. Шушинака, их бога, прорцателя, жившего в уединении, божественных дел которого никто никогда не видел, их богов и богинь с их сокровищами, их добром, их утварью, вместе с первосвященниками и жрецами я переместил в свою страну Ашшур. Тридцать две статуи их царей, изготовленных из серебра, золота, меди и алебастра я также забрал в страну Ашшур. Я снес стражей их храмов всех, сколько было, исторг яростных быков, украшение ворот. Святилища Элама я до небытия уничтожил, их богов и богинь я пустил по ветру. В их тайные леса, в которые не проникал никто чужой, мои воины вступили, увидели их тайники, сожгли их огнем. Гробницы их царей, прежних и последующих, не чтивших нашего бога Ашшура и Иштар, моих владык, доставлявших хлопоты царям, моим отцам, я сокрушил, разрушил и показал их кости солнцу..."
        Артаксеркс почти наизусть помнил эту надпись на табличке ассирийского владыки Ашшурбанапала, которую так любил читать вслух его отец, Ксеркс Ахменид. А потом хвастливо показывал в окно, туда, где снова простирались отстроенные персидскими царями Сузы, древний Зиккурат Шушан, словно бы говоря: смотри, теперь здесь все снова стало по нашей воле!
        Возможно, из-за этой гляняной таблички Артаксерксу и запала когда-то в голову мысль сделать Сузы своим престольным городом и возвысить его так, чтобы он сделался ещё могущественнее отцовского Персеполя и всех других городов державы. Тем самым он, Артаксеркс Лонгиман, желал бросить вызов не только отцу, но также далекому ассирийскомому царю Ашшурбанапалу, известному своим зверским, неукротимым нравом.
        Но ведь и Ксеркс когда-то перечитывал сыновьям вслух надписи на ассирийской табличке вовсе не для того, чтобы постичь прошлое и настощее города, а для назидания.
        "Вот каким должен быть настоящий владыка", - говорил Ксеркс с довольным видом, заставляя по несколько раз перечитывать отдельные места, где говорилось про рассеянные по земле человеческие кости и страшные пожары.
        "Настощий, хороший воин не должен знать пощады к завоевателям. говорил он. - И мы, персы, должны про это всегда помнить, чтобы подчинять своей власти другие народы, потому что закон этот идет с самых древних времен, со времен царства Ашшура, от которого теперь тоже осталась одна лишь пыль. А почему? Потому лишь, что те, кто шли за ним, не были такими же сильными и беспощадными, как Ашшурбанапал. Воевать нужно так, чтобы кровь убитых ручьями стекала с холмов, а отрубленные головы врагов валялись по полям, как многочисленные копны только что сжатого хлеба".
        И для Ксеркса, одного из царей великой династии Ахменидов, это были вовсе не пустые слова. Ксеркс без всякой тени сомнений отдавал распоряжения, чтобы его пленникам прокалывали или отрезали уши, губы, пальцы, а для того, чтобы некоторым, чтобы те больше никогда не помышляли о возвращении домой, обливали лицо кипящей смолой. Во время военных набегов Ксеркс и его телохранители самолично вспарывали животы чужеземным беременным женщинам, а их мужьям отсекали головы, выкалывали глаза и отрезали языки тем, кто пытлся призывать на помощь незнакомых богов. Во времена правления Ксеркса было принято сдирать кожу с главарей восставших племен и развешивать её на столбах, наподобие флагов, а сажать на кол непокорных князей было давней практикой ахменидских вождей.
        "Чтобы они корчились на солнце, словно червяки, - рассказывал потом Ксеркс потом со смехом во время победных пиров. - Да, как вонючие червяки..."
        Он ещё так учил сыновей: "Никого из наиболее непокорных плененных народов нельзя оставлять живыми на их землях, чтобы они не сделались бунтовщиками, на эти земли нужно сразу же заселять своих верных подданых."
        Именно потому сам Ксеркс отдавал распоряжения сжигать живьем тысячи пленных, а самых непокорных изрубать на куски и скармливать их изрубленные тела собакам, свиньям и волкам.
        Под конец жизни Ксеркс распорядился, чтобы многие из его подвигов были записаны как клиньями на табличках из обоженной глины, а так и на папирусах, а также на свитках из кожи. Эти записи и теперь хранились в одной из комнат огромного пустующего дворца Ксеркса в Персиполе.
        "Памятники, воздвигнутые мной, стоят на человеческих трупах, от которых я отрезал головы и конечности", - так записано в одном из свитков, правдиво рассказывающих о победах Ксеркса.
        Всех остальных богов, помимо Ахуры Мазды и Арту, которых Ксеркс не почитал, он считал вредными и причислял к злобным дэвам, и потому без всякого без сожаления крушил храмы и святилища во всех городах, которые только встречались ему на пути.
        Ксеркс повелел записать также и о том, как он относился к чужим верованиям, потому что тоже считал свои дела поучительными:
        "Это была такая страна, где прежде дэвы почитались. Зато потом, по воле Ахуры Мазды, я этот притон дэвов разгромил и провозгласил: "Дэвов не почитай!" И там, где прежде почитались дэвы, я приказал поклоняться Ахуре Мазде вместе с Арту, и никому больше..."
        Примерно такие слова Ксеркс приказал вырезать на камнях в Персиполе, чтобы потомки помнили о его преданности своим богам и следовали его примеру.
        Не исключено, что Артаксеркс гораздо лучше усвоил бы кровавые уроки своего отца, если бы с ранних лет ему не приходилось чересчур часто слышать ещё одно имя: Кир.
        Про этого Ахменида люди говорили так: Кир Великий, Кир Добрый, Кир Справеливый, они произносили его имя с благоговением и счастливым придыханем, вспоминали в своих молитвах, причем без всякого принуждения. После рассказах о подвигах отца, многие истории из жизни Кира казались совершенно неправдоподобными, и порой даже лишенными всякого смысла. В них все было наоборот - и если не знать, что при всем при этом Кир считался даже более успешным полководцем, чем Ксеркс, можно было подумать, что он нарочно делал все, чтобы ослабить великую персидскую державу.
        Сохранилось предание, что подвиги Кира, принца царской крови, были предсказаны провидцами ещё до его рождения, и поэтому дед новорожденного, мидийский царь Астиаг попытался срочно умертвить мальчика. Но у него ничего не получалось - всякий раз Кир чудом был спасен, а когда вырос, то все пророчества сбылись, Кир и впрямь возглавил восстание против Астиага, стал властелином Мидии.
        Каким-то чудом Кир сумел снискать любовь и доверие к себе многих воинов мидийского войска, которое в своем большинстве перешло на его сторону. Когда же Кир наголову разбил Астиага, взял своего коварного деда в плен, и все вокруг с замиранием сердца стали ожидать, какую казнь он назначит своему заклятому врагу с младенческих лет, Кир снова сделал то, чего никто от него не ожидал. Он простил Астиага и отпустил его с миром доживать свою старость.
        Этот поступок персидского царя, который в глазах Ксеркса мог считаться не иначе, как постыдной слабостью, прибавил Киру множество сторонников среди разных народов и сильно укрепил его войско.
        И хотя Кир подчинял своей власти все новые и новые земли, персидского царя все равно называли "освободителем", "спасателем", "мужем правды", "мессией", и многим он казался владыкой, поставленным на землю небесными богами.
        В отличие от ассирийцев и многих других восточных завоевателей, Кир с пониманием и даже с почтением относился к обычаям и верованиям покороенных народов, не допускал массовых убийств и пыток пленных, устанавливал умеренные подати, искал дружбы с местными жрецами.
        Покорив своей власти Вавилон, Кир распорядился оцепить войсками храмовые здания, чтобы не допустить грабежей и запретил персидским воинам под страхом смерти грабить дома мирных жителей. Не мудрено, что когда Кир торжественно въезжал в покоренную им столицу мира, улицы Вавилона были устланы ветвями и цветами, и толпы людей на улицах встречали его не как завоевателя, а как своего желанного господина. Эта победа была настолько не похожа на все, известные когда-либо прежде, что о ней были сложены легенды и песни. В них пелось, что когда Кир Персидский взял Вавилон, в городе не было ни одного пострадавшего от его руки, и во время той войны ни один кирпич, ни одна доска с домов вавилонких не была сдвинута с места, хотя, конечно же, такого никак не могло быть.
        "Когда я мирно вошел в Вавилон, и при ликовании и веселии во дворце занял царское жилище, Мардук, великий владыка, склонил ко мне благородное сердце Вавилонии за то, что я ежедневно помышлял о его почитании", - вот что написал потом Кир для памяти потомкам, в том числе - и для Артаксеркса Ахменида.
        "Благородное сердце", "почитание" - таких слов Артаксеркс никогда не слышал из уст своего отца, - тот считал их словами рабов, признаком слабости, мешающей одерживать великие победы.
        Кир старался не убивать пленных, а лишь обкладывал покоренных князей данью, и заметно этим обогащался. На всякий случай он боялся гневить и своих, и чужих богов, и даже нарочно приказал восстановить в Вавилонии и Эламе многие храмы, разрушенные его предшественниками, выделяя на это деньги из своей казны, и за то боги посылали ему победы.
        Именно Кир когда-то издал указ, позволяющий всем пленным иудеям вернуться из Вавилона в Иерусалим, на родину предков, и предписал начать в Иерусалиме восстановление сожженного храма. В виде особой милости он даже вернул иудеям священную храмовую утварь, вывезенную когда-то в качестве военных трофеев, и выделил иудейским старейшинам на восстановление "дома божества Сионского" деньги из своей казны.
        Почему-то именно при Кире, которые не любил даже вида человеческой крови, персидское царство достигло небывалого могущества, и стало господствовать над половиной мира - отстальным ахмениды по большей части лишь укрепляли прежние границы и постепенно прорубали длинным мечом выход на новые пространства, крепко удерживаясь на землях, когда-то завоеванных Киром.
        Почему? Как удавалось Киру сохранять благородство в самых немыслимых ситуациях? Или прав все-таки прямодушный Ксеркс, который не боялся быть жестоким и не тешил свое самолюбие красивыми сказками?
        Артаксеркс неоднократно ездил поклониться гробнице Кира, и она всякий раз поражала его своим сдержанным величием, которое царь перенес даже на свою могилу. Золотой гроб стоял на ложе с кованными из золота ножками, и ложе это было застлано тигриными шкурами, окрашенными в пурпурный цвет. Вокруг гроба, на таких же шкурах, лежали царский плащ, браслеты, любимый кинжал Кира и другие вещи, доказывающие, что он не был особенным любителем роскоши, если учесть, что золотой гроб изготовили уже те, кто позаботился о посмертном прославлении владыки.
        Артаксеркс знал, что в гробнице покоилась лишь голова Кира, который погиб во время войны с массагетами, когда его отрубленная голова была брошена в мешок, наполненный кровью, а потом за золото продана персидским старейшиным.
        Но больше всего Артаксеркса в свое время поразило все же другое. Рядом с гробницей находилось маленькое помещение для магов, охраняющих святилище, и когда Артаксеркс бросил оттуда взгляд на последнее жилище Кира, то заметил, что по форме гробница сильно напоминает ларец, а открытая дверь замочную скважину, куда вставляется ключ.
        Но теперь ключ к тайне возвышения и величия Кира был утерян, и хотя гробница была открыты для посещения всех членов царской семьи и великих князей, этот ларец невозможно было открыть..
        "Я Кир - царь Ахменид", - вот и все, что написано на стене гробницы в Пасаргадах.
        Маленький Артаксеркс, приложив ко лбу ладонь от солнца, почему-то никак не мог в тот день оторваться взглядом от гробницы, стоящей на постаменте из широких каменных плит, от дверного проема, куда как раз заходил его отец Ксеркс со своей свитой, и где только что побывал он сам. Наверное, именно в тот момент, когда отец своей могучей спиной заслонил черный проем, напоминающий замочную скважину, стало ясно, что он не мог стать ключом, способным открыть тайну величия Кира. И сам Артаксеркс, и никто другой из людей, проникающих в прохладный полумрак гробницы, тоже не был таким ключом. Не было на земле больше силы, способной вновь привести в движение жизнь Кира, чтобы тот сам смог ответить на все вопросы и поделиться своей мудростью.
        Поэтому каждому новому владыке все, с самого начала, приходилось решать самому.
        Ксеркс и Кир. Злой и добрый. Царь жестокий и царь милосердный.
        Для Атаксеркса эти два имени словно бы постоянно качались на весах, которые нужно было как-то привести в равновесии, чтобы раз и навсегда решить для себя: в какой степени следует быть жестоким, и насколько кротким, чтобы удерживать врагов в повиновении? Как добавиться подчинения, не становясь при этом для чужих народов горше гусиной желчи?
        Эти странные весы постоянно качались, перевешивая то в одну, то в другую сторону, а иногда молодого царя и вовсе заносило в немыслимые крайности, одинаково далекие обоим его предшественникам.. И хотя Артаксеркс старался как можно глубже прятать свои сомнения, они все равно пробирались наружу и сильно отравляли его жизнь.
        Все началось с того дня, когда Артаксеркс услышал известие о смерти отца от рук заговорщиков, и почувствовал тайный страх. Он был ещё не готов ни к предстоящим битвам за власть, ни к самой власти. Артаксерксу не хватило, может быть, года, или месяца, а может быть - одного дня, чтобы привести эти невидимые весы в необходимое равновесие. И потому молодого царя бросало от щедрости к скупости, от безграничного доверия до мести, от внезапной жалости к жестокости, то к воздержанию, то снова к неумеренному пьянству. Он был ещё слишком молод - и этим все сказано. Но времени обжигать кирпичи у него не было - приходилось закладывать в фундамент необожженные.
        Церемония вступления на престол прошла с пышным великолепием - с щедрыми жертвоприношениями богам в храме Агурамазды, где нового царя называли избранником бога. Нет, Артаксеркс пока что не чувствовал себя божеством, спустившимся наконец-то на землю - какое там! Но про это никто не должен был догадываться, ни одна душа. Для себя Артаксеркс определил, что для начала он просто должен постараться не быть для своих поданных...
        2.
        ...как комар, любящий пить чужую кровь
        Иной человек - как комар, что стремится пить чужую кровь, и не успокоится, сколько его не сгоняй. Вот ведь и будет портить жизнь, пока его совсем не прихлопнешь.
        Так и нечестивые: они не заснут, пока не сделают зла, и не успокоятся, если не доведут кого до падения, не увидят чужой крови.
        Путь их - как тьма кромешная, и они не знают, обо что споткнуться, но прежде, чем упадут, много зла успевают натворить, потому что привыкли есть хлеб беззакония и пить вино хищения.
        Мардохей сидел в большой, убранной в восточном духе комнате Эсфирь среди ковров, невиданных растений, птичьих клеток, больших расписных ваз и мягких подушек, но мысли его были далеко отсюда, и он никак не мог сосредоточиться на разговоре с той, кто теперь была персидской царицей.
        В последние дни Мардохей неотступно думал про Амана Вугеянина, царского везиря, и всякий раз от этих мыслей в душе у него возростало возмущение и горечь.
        "Что нужно ему от меня? Зачем он непременно хочет меня растоптать? Зачем он нарочно чуть ли не каждый день пробегает мимо моих ворот и злобно сверкает глазами? А слуги Амана подходят близко и говорят со смехом: вон, смотрите, этот иудей опять не покланялся нашему хозяину, поглядим, сколько он тут ещё простоит, все знают, что его дни жизни уже сочтены на пальцах", - невесело размышлял Мардохей. И вгляд его надолго останавливался то на ярком узоре веера, то на ножке стола в виде серебряной змеи, то на разноцветных птичьих перьях большого опахала, но старательно избегал накрашенного и напудренного лица своей бывшей воспитанницы.
        Они сидели за столом, заставленном курильницами и благованиями, среди ваз с фруктами и сладостями, но никто ни к чему не притрагивался, и Мардохей все больше рассматривал сандалий на своей ноге: он выглядел пыльным и чересчур сильно потертым на фоне красивого мозаичного пола.
        - Ты что-то не весел сегодня, Мардохей, - скаала Эсфирь, по-своему понимая его смущение. - Не волнуйся, никто не узнает, что ты здесь, и ничего плохого с тобой не случится.
        - Я не боюсь, - ответил Мардохей, но как-то неуверенно и как будто бы с неохотой.
        Эсфирь разочарованно покачала головой: нет, все же Мардохей был вовсе не таким храбрым и непобедимым, каким казался ей в детские годы. И борода у него в последнее время ещё больше поседела, она уже не была такой черной, и лицо осунулось, так что не выглядело таким же мужественным и красивым, как прежде. Неужели он так устал от частой ночной службы и домашних забот? Или все же - от собственной гордости?
        Ведь Мардохей не разрешал царице хоть как-то облегчить своей властью его часть и по-прежнему твердил, что Эсфирь должна старательно скрывать свое родство и иудейское происхожедние, причем говорил он это ещё даже настойчивее, чем в то время, когда она жила в доме Гегая.
        Положа руку на сердце, Мардохей жалел, что согласился сегодня придти во дворец, хотя и не чувствовал в душе никакого страха. Он вообще не мог понять, зачем Эсфирь вот уже несколько дней просила его через своего верного слугу Гафаха непременно придти к ней по важному делу, и сначала Мардохей даже обеспокоился, не случилось ли с царицей чего-то дурного и непредвиденного.
        Но сегодня Мардохей с первой минуты увидел, что у Эсфирь не было к нему никакого неотложного дела, и даже просто какой-либо серьезной заботы царица выглядела цветущей, благоуханной и радостной. Теперь в ней вообще невозможно было узнать прежнего маленького заморыша, ту девочку, которая любила сидеть на низкой скамеечке возле кухонного очага и шептать непослушные слова, пытаясь избавиться от заикания.
        Эсфирь даже улыбалась теперь совсем по-другому - как царица.
        И ходила совсем по-другому - как царица.
        И плечами двигала - как царица.
        И глядела, как царица, законная супруга царя - чуть насмешливо и в то же время повелительно, так что Мардохею неловко было лишний смотреть в её лицо, и он упорно разглядывал потертые ремешки на своих сандалиях, думая при этом об Амане Вугеянине, об этой нежданной на себя напасти.
        Аман, как комар, что не может жить без крови, так и вьется, так и ищет место, куда вонзиться...
        Краем уха Мардохей слышал от других стражников, что в эти дни царь Артаксеркс отбыл со своими главными евнухами и прочими приближенными в Персеполь, на какие-то срочные переговоры, и связано это было с тревожными событиями в Египте и на островах, которые пока что громко не разглашались. И покуда царский дворец заметно опустел, Эсфирь принялась настаивать на встрече с Мардохеем, пока все же не добилась своего.
        И Мардохей согласился, хотя и понимал, что если про тайную встречу царицы с простым дворцовым стражником пронюхают амановы слуги, прихоть царицы может стоить ему головы. Даже если учесть, что верный Гафах старательно караулил сейчас за дверями их молчание, и Эсфирь приказала ему следить так, чтобы и комар носа не подточил.
        Комар... Кровожадный комар все равно найдет куда впиться, нет, он так быстро не успокится. Мало того - он ещё занесет в человеческую кровь какую-нибудь лихорадку, он, нечестивый, и другого заразит своей злобой.
        - Зачем ты позвала меня? - строго спросил Мардохей, и Эсфирь сразу вспомнила, каким суровым он порой бывал в детские годы, невольно улыбнувшись своим воспоминаниям. - Разве ты не знаешь, что мне нельзя здесь бывать? Я - простой страж, и мое место во дворце - под дубом, где я каждый день стою, но вовсе не в спальной комнате у царицы.
        - Знаю, - сказала Эсфирь. - Но мне хотелось, покуда во дворце нет царя, показать тебе, как я теперь живу, чтобы ты порадовался за меня.
        - Я рад за тебя, но мне незачем видеть твое благополучие и царскую роскошь.
        - Почему же ты сейчас говоришь таким голосом, в котором нет никакой радости?
        - Ты хотешь показать мне царские богатства? Или ты думаешь, я не знаю, что у царя много всяких сокровищ, награбленных, или полученных в виде даров? Мне нет до них никакого дела.
        - Отчего ты так строг сегодня со мной, Мардохей? - тихо спросила Эсфирь. - Разве я в чем-то провинилась перед тобой? Или, может быть, тебя что-то угнетает, мешает тебе жить? Скажи - и своей властью я постараюсь помочь тебе.
        - Да... нет, ничего не надо, - качнул головой Мардохей. - Я привык сам справляться со своими заботами.
        Эсфирь вздохнула: вообще-то она позвала Мардохея, чтобы поведать самому близкому человеку о том, что отнимало у неё в последнее время покой, и сон и попросить у него совет. Увы, сразу же после свадебного пира Артаксеркс сильно от неё отдалился, и все реже призывал к себе, а порой словно бы вообще забывал о существовании своей супруги.
        Разумеется, Эсфирь от многих во дворце слышала, что царь - переменчив и непредсказуем, быстро меняет свои решения и пристрастия. Но ведь не с ней же! Он мог быть таким с кем угодно, но не с той, без которой только что не мыслил себе жизни! Или такое тоже бывает?
        Давно Эсфирь не чувствовала себя такой одинокой и всеми покинутой, как в эти дни. Сделавшись супругой царя, она стала словно бы сиротой, ещё больше сиротой, самой безутешной сиротой на земле, и никто, даже Мардохей, теперь не хотел понимать её, не любил её больше..
        - Пойдем, Мардохей, я хочу показать тебе другую свою комнату, чтобы ты понял, как я люблю тебя и во всем послушна тебе, как прежде, - невесело вздохнула Эсфирь, поднимаясь из-за стола.
        Мардохей замер: невозможная мысль буквально приковала его к месту ужасная, перступная мысль. А что, если Эсфирь задумала сейчас отвести его в свои тайные покои, на свое спальное ложе? Что, если она и впрямь переняла привычки сладострастных восточных цариц и думает, что имеет теперь право потакать любым своим желаниям и минутным капризам?
        - Что же ты медлишь? Пойдем, - сказала Эсфирь настойчиво, и Мардохею ничего не сотавалось делать, как встать со скамьи и пойти за ней следом.
        Он слышал, что многие придворные женщины, жены знатных вельмож, достигшие вершины своего положения и тем более царицы нередко забавлялись втайне от мужей на ложе со своими слугами и чернокожими рабами, находя в этом главное для себя удовольствие.
        А ведь он, по сути дела, как раз и был рабом, рабом владыки Артаксеркса и царицы Эсфирь. А вдруг его сестра и воспитанница как раз для того и мечтала попасть во дворец, чтобы, в конце-концов, добиться для себя вседозволенности, немыслимой в обычной жизни?
        Нет, все что угодно, но только не это!
        Следуя по коридору за Эсфирь, Мардохей теперь старался не смотреть на её платье из тонкого, голубого шелка, на легкую походку на блестящие волосы царицы, которые черными волнами струились по плечам и трепетали от каждого шага.
        Они остановились возле закрытой двери, где Эсфирь повернула к Мардохею прекрасное, взволнованное лицо и проговорила:
        - Ты думаешь, я теперь рабыня царю? Не думай так про меня. Я рабыня только Царя небесного, и лишь Он знает, что хранится у меня на сердце, ведает про мою любовь и про мое одиночество. О, ведь я так одинока, Мардохей, если бы только знал!
        Мардохей промолчал, как будто он сам теперь вдруг сделался заикой. Лишь в который раз он удивился большим, загадочным глазам Эсфирь - на половину лица. Щеки царицы вдруг зарумянились, и грудь её начала заметно вздыматься от непонятного смущения и волнения.
        - Что ты знаешь теперь обо мне, Мардохей? - спросила Эсфирь с невыразимой печалью в голосе. - Или ты думаешь, я не презираю славу беззаконных, и не гнушаюсь ложа необрезанного? Или, может, ты думаешь, я не стыжусь знака гордости на моей голове, золотого венца царского, который приходится мне носить в дни появления в царском дворце перед моим супругом? Ты должен знать, что я гнушаюсь этого царского венца, как одежды, оскверненной кровью, и никогда не ношу его в уединении, а надеваю на себя лишь по великой надобности. Скажи, ты хотя бы веришь моим словам?
        - Да, теперь я знаю про это, - пробормотал Мардохей, невольно отводя глаза от пылающего лица царицы. - Я верю всему, что ты говоришь, ведь ты никогда прежде меня не обманывала.
        - Знай, что я и во всем другом осталась такой же, как в те дни, когда была у тебя на воспитании, и точно также продолжаю носить в сердце каждое твое слово! Никогда я не дорожила пирами царскими, и не вкушала от трапезы с Аманом, а помнила про дни постов и наших праздников, хотя, послушавшись тебя, никому не говорила во дворце о нашем народе.
        - Это хорошо... очень хорошо, что ты не пировала вместе с Аманом, заметил Мардохей, тяжело вздыхая, но ничему не удивляясь и пребывая в великом смятении.
        - Ты лучше всех знаешь мою необходимость, и при этом начал сильно сторониться меня...
        Эсфирь по-прежнему стояла, держась за ручку двери, словно все ещё не решаясь туда войти, и ввести за собой Мардохея, и он мысленно благославлял каждый из её упреков, который замедлял время, когда царице придется выслушивать от него куда более беспощадные слова.
        - Ведь теперь ты, Мардохей, глядишь на меня так, как будто я вместе с царем и Аманом каждый день пила идоложертвенное вино. Но знай, что с тех пор как переменилась моя судьба, после свадебного пира, я ни дня не веселилась и не была счастлива, как прежде. И если бы в моей жизни не было главной надежды и утешения, я бы вовсе могла не выдержать назначенной мне судьбы. Иди же со мной!
        С этими словами Эсфирь распахнула дверь и Мардохей, застывший на пороге, как каменное изваяние, не поверил своим глазам.
        Перед ним была небольшая, но очень светлая комната с распахнутыми окнами, так что ветви дерева заглядывали сквозь решетку в окно. В комнатке вообще не было ни ложа, ни какого либо дворцового убранства или нарядных вещей, а лишь низкая скамеечка, точно такая же, на которой почему-то всегда любила сидеть на кухне Гадасса и стол с простым сосудом для воды и медным семисвечником.
        - Что это? - изумленно спросил Мардохей.
        - Как раз то, что я хотела показать тебе, - сказала Эсфирь. - Это комната моего уединения, где я провожу все свои субботы и праздники. Окна здесь открыты как раз напротив Иерусалима, и здесь я преклоняю колена перед Господом, а в дни поста облачаюсь в одежду сетования, смываю с себя драгоценные умащения, посыпаю волосы пеплом и забываю о том, что я царица. Вот мне и захотелось, чтобы ты, Мардохей, хотя бы один на всем белом свете, знал про мое тайное место во дворце, и не смотрел на меня так строго. Я не виновата, что Господь приказал мне зачем-то переменить свою судьбу и так устроил теперь мою жизнь. Но я верю, что для чего-то это нужно, зечем-то он призвал меня и теперь я думаю, что вовсе не для личного счастья, как мне казалось прежде.
        - Да, никто не ведает, для какой цели ты, Эсфирь, достигла царского достоинства царского, - сказал Мардохей, обнял и поцеловал в лоб свою дочь - царицу персидскую. - Но знай, что я вовсе не вычеркнул тебя из своего сердца, и каждый день молюсь о тебе.
        - Ты можешь сделать мне любое повеление, Мардохей, - прошептала Эсфирь, заглядывая ему в глаза. - И ты увидишь - я выполню его точно так же, как тогда, когда была у тебя на воспитании. Мне так хочется сделать что-нибудь для тебя!
        "Аман!" - сразу же снова вспомнил Мардохей, но вслух сказал:
        - Не забудь, ты обещала мне, что никому не скажешь во дворце о своем родстве и о нашем народе, и даже если услышишь, что мне грозит смертельная опасность, пообещай, что и тогда не проговоришься, кем я был для тебя. Этим ты доставишь мне самую большую радость.
        - Смертельная опасность? Тебе кто-то угрожет? - испуганно спросила Эсфирь.
        - Нет, я это на будущее говорю, потому что хочу, чтобы твоя жизнь и впредь была спокойной, и тогда мне тоже будет хорошо.
        - Да, я обещаю тебе это, уже который раз, - сказала Эсфирь, поворачивась к окну, обращенному в сторону Иерусалима.
        Неожиданно царице показалось, что осенние, красные листья за окном это человеческие ладони, которые тянулись к ней сквозь решетки, умоляющие о помощи и защите. Эсфирь взглянула на Мардохея, который тоже смотрел в окно, но ничего такого не зметил, потому что после пережитого волнения...
        3.
        ...глаза его были почти незрячие.
        Когда Аман забежал домой, глаза его были слепыми от ярости, так что даже ко всему привычная жена его, Зерешь, сильно перепугалась и на всякий случай прикрыла себе лицо платком. Но не стала задавать лишних вопросов, зная, что её муж и без того сейчас начнет плеваться словами и ругательствами.
        - Этот вонючий боров, чумной гнойник, поганое отродье! - громко завопил Аман. - Я ненавижу его! Он у меня дождется: скоро я прикажу замариновать его с чесноком!
        Зерешь ничего не спросила, и только молча вздохнула, продолжая гладить белую курносую кошку, которая была для нее, бездетной, любимым дитем. Она догадалась, что сегодня Аман снова прошел мимо того царского старжника, Мардохея Иудеянина, который ему не кланялся. Аман ненавидел этого Мардохея до изжоги и колик в животе, и вский раз нарочно подходил к дальним дворцовым воротам, чтобы убедиться, что тот по-прежнему стоит под деревом и не бросается ему в ноги с поклоном, а затем прибегал домой, яростно потрясая кулаками.
        - Раз я не могу разделаться с одним Мардохеем, я придумаю, как всех вонючих иудеев, которые есть в Сузах...нет, всех иудеев в мире стереть с лица земли. Я сделаю так, что икто никогда не вспомнит про это высокомерное отродье, которое расползлось по земле, как плесень.
        А так как Зерешь лишь молча гладила кошку, у которой даже искры летели от шерсти от подобного старания, Аман он сам ответил на её возможный вопрос:
        - Потому что самый последний из иудеев, такой же дырявый мешок с кишками, как и все остальные, ведет себя, словно он царь над всем миром и мнит себя выше любого царского придворного! Все они одинаковые - все до одного!
        Дело неожиданно осложнилось тем, что Мардохей только что раскрыл царский заговор, и теперь был окружен, если не почетом, но прочной защитой от его нападок.
        Сначала Аман думал, что достаточно сообщить Каркасу, начальнику царской стражи, о неповиновении одного из его слуг приказу царя, и тот сразу же, в тот же день прикажет отрубить Мардохею непокорную голову, насадить её на кол и выставить для устрашения других на дворцовой площади с вытаращенными глазами и окрававленной бородой.
        Но Каркас, начальник дворцовой стражи, выслушав жалобу Амана Вугеянина, сказал с неожиданной твердостью: "Я хорошо знаю, о ком говорит мой господин, но этот Мардохей - один из самых лучших и неподкупных моих слуг, и нужно как следует разобраться, прежде чем посылать его на казнь, это ожет оказаться не благоугодным делом".
        "Разобраться? Отсечь ему голову! - взревел Аман. - Он ослушался приказания нашего царя, Артаксеркса Великого, и отказывается падать ниц при моем появлении!"
        "Все так, - уклончиво сказал Каркас, по натуре бывший весьма хитроумным царедворцем, служившим на своей должности уже не первый год. Все так, да не так, мой господин. Дело в том, что у Мардохея, моего стражника, от рождения болит спина, он не может опускаться ниц и вынужден всегда держаться прямо. Но он доказал свою верность царю тем, что раскрыл заговор во дворце. Два заговорщика - Фарра и Гаваф - были по его повешены на деревьях по его слову, и, таким образом, он спас жизнь нашего великого владыки".
        "Повесить! Мардохея самого надо повесить на высоком древе, чтобы его непокорная спина его сразу же распрямились, а дерзкие глаза закатились! Скоро я не выдержу, и сам выдавлю ему глаза своими пальцами или продырявлю их мечом. Ведь он - иудеянин!"
        "Я знаю, - спокойно сказал Каркас. - Я замечал, что у многих людей этого племени и впрямь другие глаза, нежели у персов или мидийцев. Но я привык наказывать и награждать своих стражей не за цвет глаз или волос, вовсе не за то, что у кого-то из них короткие ноги или длинная шея, а только за плохую и хорошую службу. Мардохей доказал свою верность трону не глазами, а своей службой".
        "Но... ты тоже поплатишься за это, Каркас. Сегодня же я за трапезой я буду говорить с ним о том, что начальник стражи держит во дворце поганого иудея. Посмотрим, что скажет царь, когда узнает о таком для себя бесчестии? Боюсь, что после этого тебе тоже придется плохо, Каркас, как бы тебе самому не оказаться на виселице", - проговорил Аман и даже задохнулся от гнева, и закашлялся, брызгая в разные стороны слюной.
        "Царь уже знает о том, что заговор раскрыл иудеянин, - ответил Каркас. - И он вовсе не расценил это, как бесчестие для царского дома, а, наоборот, вспомнил про Кира Великого, который когда-то из всех народов выбрал и освободил именно пленных иудеев, позволил им без препятствий, с подарками покинуть Вавилон. А все потому, что не желал лишний раз ссориться с их невидимым, но всемогущим богом. Все знают, что иудеев лучше не обижать без особой нужды, и я тоже не собраюсь этого делать, даже если ты мне будешь приказывать и даже угрожать. Мне бы не хотелось потом натерпеться бед от их невидимого бога".
        "Проклятый трус! - закричал Аман. - Не хочешь понимать по-хорошему? Ладно, тогда знай, что вечером ты сам будешь болтаться на дереве, высунув язык, за то, что защищаешь нечестивца, а на твое место пбудет назначен другой, более сговорчивый начальник стражи!"
        "Хорошо, так и сделай, - сконил голову Каркас, но в глазах его мелькнула презрительная усмешка. - Только не забудь сказать, Аман, что я защищаю того самого стражника, который только что разоблачил заговор против царя, уж не за то ли ты держишь на него такое зло? Я не хотел прежде говорить, но знай, Аман, что перед смертью Фарра сказал мне немало такого, чего я пока не передал царю, и даже сам ещё до конца не проверил. И про царицу Астинь кое-что известно мне из того, что ты считаешь своей ночной тайной. Берегись, ох, берегись, Аман, впредь угрожать моей жизни, потому что тогда тебе сильно не поздоровится. И запомни же, что если с головы Мардохея Иудеянина упадет хотя бы один волос, то я буду знать, что ты, Аман, объявил мне войну, и тогда мы ещё посмотрим, кто кого одолеет. Лучше бы ты не вводил меня в напрасный гнев, царский везирь."
        Аман заметно побледнел, от бессилия сплюнул себе под ноги, потряс в воздухе кулаками, но понял, что на этот раз сражение проиграно - ему не хотелось впредь иметь никаких дел с начальником стражи. Нужно было смириться, постараться забыть про проклятого иудеянина. В конце концов, все равно царский везирь должен проходить во дворец через главные ворота, где слуги воздают ему царские почести!
        Но чем сильнее Аман Вугеянин старался позабыть про Мардохея, тем настойчивее возвращался к нему в своих мыслях. Он думал про этого иудея больше, чем про всех своих жен, вместе взятых, и особенно часто вспоминал про него почему-то по ночам.
        "А вдруг этот страж, Мардохей, после моих проклятий, уже заболел неизлечимой лихорадкой и давно умер? - вспоминал Аман, долго ворочаясь без сна. - Или спина его настолько одеревенела, что теперь иудей валяется дома в параличе? Он ведь мог просто случайно подавиться острой костью?"
        Наутро Аман чуть ли не бегом припускался к садовым воротам, чтобы проверить свои предположения. И всякий раз видел, что высокий иудей по-прежнему стоял под деревом, лицом к лестнице, а когда царский везирь проходил мимо, слегка отворачивался и делал вид, что глядит на небо.
        Зерешь лучше других знала дни, когда Аман заходил или выходил из дворца через дальние ворота, он в порога прочитывала это по его лицу, наполненному беспредельной злобой и чуть ли не бешенством.
        - Ты совсем не слушаешь меня, глупая женщина! - заорал Аман, подбежав к Зерешь так близко, что она невольно отпрянула при виде его перекошенного лица с острыми, редкими зубами, похожего на пасть дракона. - Как ты смеешь не слушать меня, а забавляться со своей дохлятиной?
        С этими словами Аман вдруг схватил кошку, которую сам же принес жене шесть лет назад, в первый день нового года, купив её за большие деньги у какого-то жреца, и с силой запустил животное в стену. Кошка закричала, ударилась, изо рта её тут же хлынула кровь, и она мертвой упала на ковер, как раз к ногам Амана.
        - Так ей и надо, - сказал Аман удовлетворенно. - Так будет со всеми непокорными мне. Точно также будет скоро и со всеми иудеями. Больше я не могу выносить их вида, я всех вас больше не в силах видеть перед собой!
        Он схватил Зерешь в охапку, и так сильно затряс её за плечи, словно намеривался стрясти с её тела и щек все до единой приметные родинки.
        - Где все твои гадатели? Говори, зачем ты держишь в моем доме столько дармоедов, раз они все равно не могут меня научить, как расправиться с одним иудеем. Неужели его и впрямь охраняет его Бог - но пусть они тогда победят его своей колдовской силой, которой только напрасно бахвалятся? Какой прок, что они едят с моего стола хлеб и пьют мое вино, если не могут призвать на помощь благодетелю всех своих божеств? Нет, больше я не в силах это стерпеть! Пусть сейчас же все они явятся сюда, и дадут мне ответ, иначе я всех сегодня умертвлю, кто есть живой в этом доме, и даже тебя не оставлю, а возьму себе новую главную жену!
        Прошло всего несколько минут, и в зал, где на полу перед мертвой кошкой сидела заплаканная Зерешь, один за другим вошли три мага и встали возле стены, как приговоренные к казни.
        - Все вы не выйдете из этого зала живыми, - сказал Аман уже более спокойным и даже веселым голосом. - Вы не выйдете отсюда до тех самых пор, пока не научите, как мне наложить руку на иудеянина по имени Мардохей. Хотя нет, всякая казнь будет слишком ничтожной для него, и теперь не сможет меня успокоить. Я желаю уничтожить всех иудеев в царстве Артаксеркса, во всех ста двадцати семи областях, и смогу убедить царя, что это следует сделать, если подгадаю наиболее благоприятное время для такого разговора и для объявления войны. И вы скажете мне сейчас это время. Я слишком хорошо изучил царя - нужно лишь угадать правильный день и час, а дальше все пойдет, как по маслу.
        - Это слишком большое дело, - сказал один из магов. - Мы уже пропустили главный день, пригодный для подобных гаданий. Мы должны были бросать свои гадательные кости в первый день нынешнего месяца, который есть месяц нисан, а теперь придется ждать ещё целый год, чтобы предсказание получилось ниболее верным.
        - Еще целый год? У вас нет больше ни месяца, ни дня, ни даже часа, задрожал от гнева Аман. - Сейчас же приступайте к своим прорицаниям, а то я сам прикажу сейчас бросить ваши кости голодным львам!
        - Тогда нужно дождаться хотя бы завтрашеного дня, когда народится новая луна, - прошептал второй маг.
        Но Аман приказал слугам закрыть все входы и выходы, и сказал:
        - Сейчас - или никогда, это мое последнее слово.
        - Но мы можем лишь всего раз в день, три раза подряд одновременно бросать гадательные кости, - чуть не плача, проговорил один из магов. Иначе они отказываются с нами разговаривать.
        - Значит, отныне вы будете изо дня в день сидеть здесь, и бросать свой пур, угадывая жребий, - не повел даже бровью Аман. - И пусть у вас хоть бороды отрастут до пола, я не отпущу никого, пока вы не назначите дня и часа, благоприятного для уничтожния всех иудеев и не научите меня, как лучше всего обстряпать это дело.
        Был третий день месяца нисана, когда прорицатели первый раз сели друг против друга и три раза одновременно выбросили на стол свои гадательные кости, но когда сложили цифры, ничего не смогли ответить Аману на его вопросы.
        Прорицатели ночевали в этом же зале, при свечах и закрытых дверях, куда слугами была доставлена для них еда, и так продолжалось больше недели, покуда они вовсе не изнемогли от своего плена и каждодневного страха. Все это время Зерешь сидела рядом с ними и даже пыталась гадать на воде, стараясь разглядеть на её зыбкой поверхности свою дальнейшую судьбу.
        Лишь в двенадцатый день нисана, когда Аман снова пришел к "друзьям своего дома", у которых уже едва шевелились губы и руки, и они бросили перед ним пур, он услышал от мудрецов ответ.
        В этот день цифры на костях у всех троих наконец-то совпали и начали разговаривать с людьми. Сначала у всех выпало число двенадцать, что указывало на двенадцатый месяц, то есть на месяц адар. Потом одноврененно по жребию выпала единица, и это означало, что именно в этом месяце, в месяце адар, все евреи могут быть погублены очень быстро, всего за один день. А так как сумма чисел сложилась в число тринадцать, то не оставалось никаких сомнений, что уничтожение всех иудеев должно быть назначено именно на тринадцатое число месяца адара, и этот срок был самым верным, указанным свыше.
        При толковании этих же самых чисел в обратном порядке получалось, что именно завтра, тринадцатого числа первого месяца, что есть месяца нисан, на двенадцатый год правления Артаксеркса Великого, Аман сам узнает, каким образом должно произойти предсказанное событие. Гадатели сошлись на том, что уже завтра, к закату солнца, хозяин сам доподлинно узнает, как истребить всех иудеев, и, возможно, услышит это из уст самого царя.
        - Хорошо если будет так, как вы говорите, - сказал Аман, улыбаясь и потирая руки. - Но если этого не случится, вы все живете только до завтрашнего вечера, и я буду знать, что все раше гадание - это одно сплошное вранье и обман. Царь Артаксеркс уже несколько дней не призывал меня во дворец, потому что занят переговорами с военными людьми, и если завтра владыка не вспомнит обо мне, я сам про вас сразу же вспомню!
        После этого Зерешь, которая добровольно делила с магами заточение, совсем уничтожила Амана в своем сердце - теперь она каждый день думала только о том, чтобы поскорее уехать на родину, в дом своего брата и там провести спокойную старость.
        "Чтобы ты сам скорее издох, - тихо прошептала Зерешь, глядя на воду, так тихо, чтобы никто не услышал её заклинаний. - И ты сам, и все твои дети, и твоя тень, и твой запах. Но только бы сначала завтрашний день нам принес хорошие, а тебе...
        4.
        ...одни только дурные вести.
        За последние дни Артаксеркс получил немало новых писем от своих подданых, которые были внятно прочитаны перед ним вслух Зефаром, главным писцом. Но почему-то во всех посланиях таились сплошь дурные новости.
        - Плохая погода. Осенью всегда бывает плохая погода, - осторожно высказазался Зефар, только что закончив чтение первого письма, написанного сирийскими буквами, которое касалось тревожных событий в Египте.
        - А прежде в моем царстве всегда было лето, - отозвался царь. - Но теперь все прошло. Теперь пришла осень.
        - Осень - обычное время дождей и пыльных смерчей, - заметил главный писец. - Нужно укрыться и просто переждать.
        - Для иных слова царя - тоже как ветер, - нахмурился Артаксеркс. Осенью колючая трава умирает, но её корни дают жизнь новым колючкам, точно также бывает и с моими врагами.
        Казалось бы, война в Мемфисе, которую вел храбрый сатрап Мегабиз, наконец-то закончилась победой над Инаром и его союзниками - афинянами. Мегабиз сумел отбить от рук восставших египетскую столицу, но Инару каким-то чудом удалось улизнуть.
        Со своими сподвижниками Инар бежал на маленький остров в дельте Нила и за короткое время сумел его превратить в неприступную крепость, опять-таки, при помощи афинян и союзников с других греческих островов, кто также считал персов своими наихудшими врагами. Настолько, что даже враждующие между собой греческие города стали объединяться и на время заключать между собой мирные соглашения, как только у них на горизонте появлялись персидская армия или флот. Еще Мардоний, лучший полководец Ксеркса, отмечал в своих донесениях эту особенность островитян, но сейчас она сделалась ещё более явной и угрожающей.
        Артаксеркс был вовсе не намерен отпускать безнакананно из своих рук Инара и мятежников, поэтому приказал своим людям окружить со всех сторон злополучный остров и взять мятежников в осаду. Инар продержался на острове больше года, и только египетским богам было известно, где он столько времени находил продовольствие, оружие и силы для сопротивления воинам Мегабиза. За все это время ни один из мятежников не покинул крепость, чтобы показать врагам тайные подступы к острову, ни один из воинов не переметнулся к персам, хотя те обещали всякому сохранитьжизнь, и сулили за донесения ценные подарки.
        Но Артаксеркс все равно придумал, достать Инара своей рукой - не зря все же греки прозвали его "долгоруким"! Царь приказал построить дамбу, которая соединила бы остров с материком, и тогда крепость можно было взять приступом при помощи осадных машин. Наконец, после долгих строительных работ, а потом применения разрушительных машин, персидской армии все же удалось захватить большую часть восставших, а главное - взять в плен Инара и казнить его прилюдно на площади, как главного заговорщика.
        Больше всего на свете Артаксеркс ненавидел заговорщиков и мятежников, и научился расправляться с ними без пощады, иногда только по подсказке тайных шептунов, без излишних долгих разбирательств.
        Письмо, которое пришло сегодня в Сузы из Сирии от тайного "ока и уха царя", принесло поистине ошеломительную новость - в сатрапии Мегабиза вспыхнул мятеж, и устроил его никто другой, как сам Мегабиз, наместник и лучший друг Артаксеркса.
        - Оказывается, я кормил с руки шакала, - сказал Артаксеркс, едва узнав об этой новости. - Еще один захотел стать выше меня, теперь Мегабиз, которого я считал вернее верного.
        Доносчик, который по давней договоренности не подписывал пиьмо своим именем, но прилагал в конце печать, полученную из рук царя и известную только владыке, сообщал, что Мегабиз настолько возгордился победой в Египте, что объявил себя царем в своей сатрапии. И даже взялся изгонять из своих мест воинов Артаксеркса, уже нанеся его армии два серьезных поражения.
        "Царь мой, во веки живи! Мегабиз сидит высоко на престоле, и говорит, что он и есть настоящий царь, потому что умеет воевать лучше Артаксеркса. Кто не признает его слова, тот будет на куски изрублен, и дом его обратится в развалины. Но кто станет называть Мегабиза царем персидским, тот получит награды и великие почести", - сообщал в послании проверенный человек, но Артаксерксу почудилось, что в тоне доносчика тоже скрывались злорадство, и тайная насмешка над его глупой доверчивостью.
        "А все же прав был когда-то старый князь мидийский, Мемухан, предупреждавший держать ухо востро против чересчур старательных сатрапов, вспомнил Артаксеркс. - Мне нужно лучше слушать, что говорят советники и особенно - старейшины. Прежде чем решить, как поступить с изменником Мегабизом, следует поговорить с другими людьми".
        - Какие ещё известия имеются у нас на сегодня? - спросил Артаксеркс примолкшего Зефара, давая ему понять, что пока не готов продиктовать ответ по поводу отпадения Мегабиза.
        В следующем письме тоже содержалось весьма неприятное сообщение о том, что греки, мгновенно откуда-то прознав о мятеже и воцарении Мегабиза, тут же направили свои корабли к берегам Кипра, чтобы во время внутренних распрей между царем и его страпом успеть отвоевать обратно свой остров. И как только они успели узнать о случившемся быстрее, чем Артаксеркс? Хорошо бы выяснить бы, кто так быстро и за какие деньги доставлял им такие сведения?
        "Выходит, мне нельзя пока ссориться с Мегабизом, хотя тот и достоин худшего из наказаний. Нужно попробовать подкупить его золотом, чтобы он сначала помог мне отвоевать Кипр, а там посмотрим", - почти спокойно подумал Артаксеркс, и приказал Зефару приступить к оглашению следующего послания.
        Оно оказалось ничем не лучше. Один из персидских военачальников, начавших завоевательный поход против кочевых племен на севере, сообщал в письме о своих неудачах и просил Артаксеркса прислать ему на помощь новое войско, желательно из конников и лучников.
        Нужно было ещё подумать - тратить ли сейчас силы на диких кочевников или пока не распыляться? Артаксеркс прекрасено помнил, что даже Кир Великий, сумевший подчинить своей власти сотни разных народов, в возрасте почти семидесяти лет погиб во время похода именно на кочевое племя массагетов. А ведь военоначальник, написавший это слезное письмо, ни в какое сравнение не шел с великим из великих пресидских царей.
        Ведь вот и Дарий тоже в свое время сделал попытку захватить кочевые степи, весьма довольный тем, что многие племена и греческие города на южном берегу Черного моря без спротивления сдались в его руки. Но со скифами у него ничего не получилось: хоть дикари и не стали вступать в открытые сражения с многотысячной армии Дария, но они устроили ещё более страшную войну "выжженой земли". Легкие на подъем, скифы отступали, угоняя с собой скот, сжигая траву и засыпая источники воды землей, и изнурительной погоне за кочевниками не было ни конца, ни края. По ночам маленькие отряды скифов подкрадывались к войску и вырезали персидских воинов целыми палатками, так что скоро великое войско стало таять на глазах подобно озеру под лучами чересчур палящего солнца - сначала с краев, а потом уже подбираясь и к самой сердцевине. Даже непобедимый Дарий в конце-концов не выдержал такого испытания и отступил, после чего признавался, что скифский поход остался в его памяти, как самое трудное и бессмысленное из всех его военных предприятий.
        Получалось, что на севере словно бы существовал какой-то невидимый предел, который не следовало переступать персам, и сегодняшнее письмо лишний раз доказывало, что с прежних времен ничего не переменилось.
        "Пусть сам выкручивается, как знает, - решил про себя Артаксеркс. - Я сообщу ему, что послал на север конников, а сам лучше направлю войско к островам. Но пусть пока считает, что я ещё не получил его письма".
        - Да, тучи сгущаются, - сказал вслух Артаксеркс. - Что у нас там еще? Читай дальше!
        - Еще одно письмо, - сказал порядком и сам утомленный от таког обилия новостей Зефар. - Послание из Иудеи, от некого Рехума, царского советника. Оно тоже написано сирийскими буквами на сирийском языке.
        - Читай, - поморщился Артаксеркс. - Читай про себя и перескажи своими словами, что он хочет. Там всегда пишут одно и тоже.
        Артаксеркс уже и раньше получал немало похожих писем из Иудеи от Бишлама, Мифредата, Табеела, и прочих своих областеначальников, которым сильно не понравилось прибытие в Иудею каравана Ездры. И особенно то, что священнок тут же приступил к своим бурным проповедям и наладил в Иерусалиме религиозную жизнь с соблюдением суббот и древних праздников.
        Но Артаксеркс привык не обращать внимания на жалобы советников - в конце концов, он сам вручил Ездре все, что ему потребовалось, для божьего дома, вновь отстроенного по давнему повелению Кира, значит, так тому и быть.
        - Рехум снова пишет свои недовольства насчет храма Иерусалимского? спросил Артаксеркс, откидываясь на ложе и радуясь возможности слегка перевести дух на столь привычном и пустячном деле. .
        - Не только Рехум, но также многие из персов, вавилонян, сусанцев, емалитян и других народов, которых Ксеркс когда-то расселил в городах Самарийских, подписали это донесение, - сообщил Зефар, пробежав глазами послание. - Он пишут, что раз едят соль от дворца царского, то не могут молчать о великом ущербе для персидского царя, и сообщают о том, что в Иудее готовится мятеж.
        - Мятеж? И в Иудее мятеж? - вскинулся царь и чуть не застонал вслух от бессильного возмущения. - Читай во всех подробностях, что там за новая измена.
        - Они пишут, что в мятежном и негодном городе Иерусалиме, куда царь направил своей рукой священников, все эти люди не только в храме свои песни поют, но также восстанавливают во всем городе стены. И уже многие от основания даже ворота исправили и укрепили по всем правилам. И делается это затем, чтобы город снова стал неприступным, и чтобы потом не платить ни налогов, ни пошлин в царскую казну. Тем более крепость эта раположена как раз по пути царского войска в Египет.
        "Поэтому мы уведомляем царя, что, если город этот будет достроен и стены его доделаны, то после этого не будет у тебя владения за рекою", - с выражением зачитал концовку послания Зефар и теперь ждал указаний владыки.
        - Все предатели, - проговорил Артаксеркс тихо. - Никому нельзя верить. Никому нельзя делать добро. Смотри, вот ведь даже и тот книжник, которого я одарил золотом, думает восстать против меня. Но ничего не выйдет, теперь я стал умнее. Когда струю фонтана поднимается на слишком большую высоту, она быстро начинает клониться - или не так?
        - Можно ли до конца верить завистникам? - осторожно спросил Зефар, который со скрытой симпатией относился ко всем книжникам без исключения, и иудей Ездра тоже не был исключением.
        - Все предатели, - устало повторил царь. - Пальцев одной руки хватит, чтобы исчислить, кому я могу доверять.
        И Артаксеркс продиктовал Зефару ответ в Самарию для своих советников с приказом срочно остановить в Иерусалиме всякие строительные работы до тех пор, пока на это не будет получено специального царского указа.
        "Следует вооруженной рукой срочно остановить зачинщиков готовящегося мятежа, - повелел царь. - И все, что они уже построили, снова разрушить и сжечь огнем. Потому что теперь и я понял, что город этот - мятежный для властей, за свои отпадения он и был когда-то опустошен, и теперь ничего в нем до моего повеления в прежнем виде не лучше не восстанавливать".
        Новым письмом Ездра и его сподвижники лишались всех прежних привелегий, и отныне любое упоминания об успешных делах иудеев грозило обернуться для них смертным приговором.
        В этот день незримая чаша весов качнулась совсем в другую сторону и судьба всех, кто поселился в Иерусалиме, снова на много лет замерла, зависла в неопределенном положении, так она целиком и полностью зависела от воли персидского царя.
        "Передай евнухам, что завтра я велю срочно явиться во дворец моему советнику, Аману Вугеянину, - сказал напоследок Зефару царь. - Потому что я...
        ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СОЧИНЕНИЕ ЗЕФАРА
        ...желаю многое обсудить с ним наедине".
        Утром тринадцатого дня нисана в доме Амана Вугеянина появился вестник из дворца, который передал приказ везирю срочно явиться к царю.
        Выяснилось, что Артаксеркс, получив плохие вести из своей сатрапии на Кипре, срзу же сделался похожим на грозовую тучу, которая никак не могла разразиться ни гневом, ни смехом, и никого не желал видеть перед собой, кроме везиря и своего главного советника Амана Вугеянина.
        "Только меня одного", - отметил про себя Аман и пожелел, что сейчас слова гонцов не слышит жена его, Зерешь, которая со вчерашнего дня заперлась в дальней комнате и не желала оттуда выходить.
        "Потому что только я один умею вызвать уыбку на лице царя, даже когда он пребывает во мраке, - усмехнулся Аман Вугеянин, пока слуги облачали его в платье, расшитое рубинами и сапфирами, достойное посещения дома з царя. Никто не нужен Артаксерксу, даже царица Эсфирь не нужна, один только я..."
        Как он и ожидал, стол был накрыт на двоих, и на столе уже стояли кувшины с вином - значит, царь Артаксеркс желал сегодня отгонять также ещё и вином от себя тяжелые мысли и сомнения.
        Вино - это кровь и сок земли, в самые трудные минуты оно наполняет человека божественной силой - так говорят мудрейшие.
        Вино - это лучший из напитков, достойный уст царя, потому что в вине есть огонь. Да, вино - оно само и есть жидкий огонь, способный выжигать в душе дурные мысли и печали.
        Вино - это напиток богов, вода мудрости, которая умеет делать людей героями, в царей - богами.
        Молодой царь Артаксеркс не мог и желал в трудные минуты обходиться без вина. Но он не любил пить в вино в одиночестве - оно почему-то сразу же начинало горчить и вызывать излишние подозрения. Поэтому Артаксеркс призывал к себе Амана, своего любимого сотрапезника, который за столом умел в одиночестве много смеяться и разговаривать. Но при этом не мешал владыке думать о своем, а иногда даже давал хорошие подсказки.
        "Всюду мятежи и заговоры, - вот о чем мрачно раздумывал Артаксеркс, поджидая Амана. - Все восстали против меня. Отец говорил правду - нужно все время показывать зубы, чтобы никто не перегрыз тебе глотку, и ведь он знал, что говорил, потому что персидский трон всегда окружали одни только заговорщики и мятежники - и Кира, и Дария, и Ксеркса, и вот теперь - меня".
        Вступив на престол в возрасте двадцати восьми лет, Дарий вынужден был на долгое время забыть о новых завоеваниях, и заняться усмирением мятежей и волнений внутри своего царства. Сразу же попыталась отойти Вавилония, где объявил себя царем некий Нидинту-Бел, назвавший себя Навуходоносором Третьим - но Дарий выступил в Вавилон, быстро расправился с восставшими и казнил царя-самозванца.
        Затем попытались отделиться Маргиана, Парфия, сакские племена и Египет - и везде Дарию приходилось действовать без жалости, сильной рукой.
        Даже в Персии вдруг объявился какой-то человек, назвавший себя сыном Кира, Бардией, и сумевший, прикрываясь ложным именем, объединить вокруг себя немало сторонников, в том числе из персидской и мидийской знати. Но Дарий победил этого лже-Бардию и посадил на кол, как пугало, а его приспешников без всякой жалости казнил.
        Почти в это же время в Мидии появился загадочный человек по имени Фравартиш, повсюду разославший сообщения, что именно он, а вовсе не Дарий, происходит из древнейшего рода основателя Мидийской державы Киаксара, и потому по закону, якобы, он имеет гораздо больше прав на перстол. Но вскоре и Фравартиш был пойман и предан мучительной смерти.
        В свое время и Ксерксу пришлось потратить немало сил на борьбу с мятежниками, и уж он тем более ни с кем не церемонился.
        Едва до Египта дошло известие о смерти Дария и воцарении Ксеркса, как его законного сына и наследника, на берегах Нила сразу же поднялось восстание, которое удалось подавить лишь с особой жестокостью. Под конец Ксеркс даже приказал своим воинам разграбить имущество египетских храмов, чтобы жрецы не смогли призывать на помощь мятежникам своих богов. Неоднократно пытался отпасть Вавилон, но после того, как Ксеркс приказал разрушить городские стены и другие укрепления, которые делали город неприступной крепостью, и до основания снес дома главных подстрекателей из вавилонской знати, там сразу же стало спокойнее.
        И, конечно же, греки, всегда эти греки...
        "А ведь Аман правильно говорит, - решил Артаксеркс, который только что в общих чертах сообщил своему везирю известие о Мегабизе. - И впрямь, прошли времена, когда цари непременно должны были мчаться на врагов во главе своего войска. По-настоящему сильный правитель - тот, кто спокойно сидит во дворце на мягких подушках, пирует, рассылает своим подданым указы и удерживать их в руках при помощи золота и подарков. Аман прав: нужно просто не жалеть золота, много золота для подкупа своих сатрапов и иноземных царей, которое само сможет всех перессорить между собой, и тогда я смогу играть с ними, как кот с мышами, и потом разом всех пожрать..."
        Если не считать случайного упоминания о подушках, такой совет везиря показался сейчас Артаксерксу на редкость простым и разумным. Так и есть, Мегабиза нужно было просто хорошенько подкупить, чтобы он выступил против греков, и таким же образом задобрить кое-кого из островитян, чтобы они не так старались. Пришло время действовать не силой, а умом...
        Артаксеркс вспомнил предание о смерти полководца Мардония, который в детстве был для него кумиром и чуть ли не божеством. Рассказывали, что накануне своей последней битвы при Платеях в Беотии, Мардоний созвал военный совет, на котором знатный перс по имени Артобаз предожил не давать пока сражения, а вернуться в Фивы, где было достаточно продовольствия для огромного персидского войска и корма для лошадей. Артобаз уговаривал постараться подкупить и поссорить между собой наиболее влиятельных афинян, и только после этого ввязываться в драку.
        "Когда в ход идут деньги, на время можно сложить в ножны свои мечи, сказал на совете Артобаз. - Золото умеет не хуже сокрушать врагов, чем самая боевая конница".
        Но Мардоний отверг совет Артобаза, назначилв выступление на следующее утро. В этом бою персы потерпели поражение, и Мардоний тоже погиб вместе со всеми своими телохранителями, после чего греки привязали его тело к хвосту лошади и долго над ним измывались, пока кто-то из афинян не сжалился над трупом, и, выкрав его, предал земле. Сын Мардония потом сумел разыскать того сердобольного грека, и даже наградил его подарками, но какой в этом прок? Если бы Мардоний послушался совета Артобаза, то теперь не лежал бы в земле - его явно погубили излишняя прямота и упрямство.
        - Ха-ха-ха, никогда я прежде не знал о стране, где люди поклоняются только птицам и навозным жукам! - рассмеялся Аман, осушая очередную чашу вина. - Я слышал, что эти египтяне даже солнце, великое светило, которое мы почитаем за бога, считают шариком, который катает по небу навозный жук скарабей, и эта вонючка стала для них божеством. Никогда в жизни, повелитель, я так не смеялся, когда услышал такое от верных людей!
        Аман забыл, что уже не первый раз пересказывал царю эту шутку, но и Артаксеркс, погруженный в задумчивость, даже не вспомнил, что уже когда-то прежде слышал её.
        - Непостижимо, - сказал коротко царь. - Нам никогда не понять их.
        - А другое свое божество эти нечестивцы представляют в виде гигантского сокола, и как будто бы разноцветные облака на небе - это его крылья. Что и говорить, египтяне совсем помешались на птицах, потому что у них самих в голове птичьи мозги, - хмыкнул Аман, пытаясь отыскать на каменном лице Артаксеркса хотя бы подобие улыбки.
        - Нам никогда не понять их, и я не желаю их понимать, - повторил Артаксеркс. - Чтобы они превратились в людей, всех их нужно подчинять нашей власти, а непокорных - уничтожать.
        - Говорят, эти египтяне также рисуют внутри гробов фигуру своей богини неба, и всех своих мертвецов укладывают на богиню, чтобы она их ласкала и утешала после смерти, как наложница - вот до чего доходят их извращения! Неужели в их гаремах так мало женщин для любви, что они мечтают хоть после смерти потешиься с богиней? И ещё я слышал такое, что когда эти люди хотят лишить себя жизни, они добровольно отправляются в пасть к речным крокодилам! Как птички! Да, для них как раз подходить такая смерть!
        И Аман, откинувшись, снова засмеялся своей шутке: он привык не обращать внимания на выражения лица Артаксеркса, и уже понял, что это царю как раз всего приятнее.
        Когда-то родной сын Кира, Камбиз Второй, был даже провозглашен фараоном Египта и основал новую, двадцать седьмую династию, вспомнил сейчас Артаксеркс.
        Камбиз даже называл себя не иначе, как "потомком богов Ра и Осириса", и делал все точно так же, как египетский царь, если не лучше. Придя к власти, он всем сохранил высокие должности при дворе и слушался советов египетских жрецов. Камбиз и теперь высечен на камне в египетских одеждах, как фараон. Но к чему это потом привело?
        Египтяне лишь делали вид, что признали власть Камбиза, а сами только и дожидались момента, когда тот споткнется, чтобы свергнуть его. И когда Камбиз направился со своим войском в неудачный поход, в Нубию, где почти все его войско погибло в песчаной буре, египтяне тут же подняли мятеж, забыв обо всех добрых делах, для них сделанных, и тут же посадили своего фараона, безмозглого Псамметиха.
        - Все, что непонятно, лучше уничтожить, чтобы не наживать себе лишней беды, - повторил Артаксеркс, глядя куда-то за левое плечо Амана, в пространство. - Даже евнухам во дворце нельзя до конца верить, любой из них может предать меня.
        Аман поглядел на царя, и понял, что пришло время, о котором говорили гадатели - словно кто-то вдруг весьма ощутимо толкнул его в спину.
        - Ты - царь, и смотришь далеко, - притворно вздохнул Аман. - Я так не умею. Но зато я хорошо вижу то, что у меня рядом, и могу сказать, что слишком много негодного творится у нас под самым носом. Мой отец всегда так говорил: на помете одного верблюда может поскользнуться сотня других. Потому я привык смотреть не вдаль, а себе под ноги.
        - О чем ты? - удивленно поднял брови Артаксеркс.
        - Египтяне - это ничто, - улыбнулся Аман. - Они все равно в нашей власти вместе со всеми своими навозными жуками и курами. Есть народы и похуже... Была бы моя воля, я бы их вот так...
        И Аман, выставив перед собой короткую, толстенькую руку, покрытую черными густыми волосами, крепко сжал пальцы в кулак, словно задушил кого-то невидимого, кто не успел даже пискнуть.
        - И даже греки, эти афиняне - они тоже ничто, по сравнению с этим коварным народом, - продолжил он, разглядывая кулак. - Все эти греческие боги, сборища, их крики о свободе - одно лишь сотрясание воздуха, ничего больше. Опаснее те, кто, наоборот, не кричат, а молчат, потому что именно в молчании и затеваются самые главные преступления...
        Сжатый кулак Амана сделался белым от напряжения, лицо его уже вовсе не смеялось, а страшщно скалилось. Да и говорил теперь везирь, сильно понизив голос, почти что шепотом, как будто опасался, что кто-то сможет его сейчас подслушать.
        - О каком народе ты мне говоришь, Аман? - спросил Артаксеркс, тоже переходя на шепот. - Кто это?
        - Иудеи, - сответил Аман и лицо ещё передернулось от отвращения. - От них нам главное, тайное зло.
        - Ты говоришь об иудеях, живущих в моем царстве, кто пользуется моими милостями?
        - Они повсюду живут. И они везде одинаковы. Да, сейчас иудеи живут под твоей рукой и находятся полностью в твоей власти, владыка. Но лишь на первый взгяд этот народ, рассеянный во всех областях царства между другими народами, живет как будто бы тихо и безропотно. А на самом деле, все их законы отличны от законов других народов и законов нашего царства, повелитель. А их невидимый бог настолько ненавистен всем нашим богам, что пока этот народ живет на наших землях. Поэтому боги отворачиваются от нас и не хотят прощать нам причиненных обид. С утра до вечера эти тайные люди молятся своему невидимому богу, приносят ему жертвы, а наши молитвы даже не доходят до небес, заглушаемые их причитаниями. Я вот что думаю - прежде, чем вступать в битвы с иноземцами, нам следует искоренить свое, внутреннее зло, очистить нашу землю от иудеев. Только тогда мы можем рассчитывать на победы и на поддержку наших великих богов.
        - Разве иудеи не соблюдают моих законов? - удивился царь. - Мне не говорили об этом.
        - Из-за своей гордости они все наши порядки переиначивают на свой лад, и нет такой силы, чтобы запретить им что-либо. Они слушаются только своего невидимого бога, и не признают царской власти.
        - Даже так? Но... что же делать?
        - Всех истребить, - спокойно сказал Аман. - Истребить всех до одного, от мала до велика. Пока все иудеи живут в твоих областях, под нашим началом, и не слишком поднимают голову, мы в силах сделать это. Но стоит упустить нужный момент, вскоре по всей стране могут начаться подстрекательства и мятежи. Иудеи так многочисленны и сильны, что способны все перевернуть на свой лад.
        - Значит, война? Ты говоришь о новой войне, Аман. Но кого послать мне на это дело?
        - Если моему царю будет благоугодно, и если будет сделано от царского имени предписание на истребление с нашей земли всех иудеев, я сам возьмусь за это дело.
        - Но ведь ты, Аман, не раз говорил, что бой военного барабана тебе приятен только издали. Я не узнаю тебя сегодня.
        - Да, я сам и мои сыновья очистим землю от неверных, потому что никого не считаю я худшими врагами для нашего царства, чем иудеев. Я истреблю их всех по одного, и разыщу даже тех, кто скрывают свое родство, потому что я теперь их духом чую, я узнаю их издали по глазам и по повороту шеи. Знай, мой повелитель, что за свою службу я даже не попрошу у тебя никакой награды. Напротив, я сам прикажу отвесить в руки царских сокровещехранителей тысяч талантов серебра, чтобы внести их в царскую казну. Лишь бы ты получить у тебя дозволения расчистить нашу землю от грязных иудеев, чтобы даже их имен ни у кого не осталось в памяти и чтобы...
        Но он не договорил, потому что в дверях показался Авагф, главный царский вестник, с мешком в руке, и рухнул на пол, дрожа всем своим длинным, нескладным телом.
        - Снова какое-то послание? - недовольно поморщился Артаксеркс, которому неприятно было видеть Авагфа минуты отдыха. - Откуда на этот раз?
        - Из Египта, - не поднимая головы, ответил Авагф.
        - Это так срочно, что ты побеспокоил меня?
        - Но это... это... это...
        Авагф не мог выговорить ни слова. Этот евнух был исполнительным, но слишком трусливым и глупым, и Артаксекркс уже думал о том, чтобы заменить его.
        - Поставь сюда, мы сами посмотрим, - махнул рукой Артаксеркс, и Авагф, поставив мешок на стол среди кувшинов, не скрывая радости, выбежал иза дверь.
        Артаксеркс кивнул своему везирю, и тот развязал мешок: перед царем стояла чья-то отрубленная голова.
        В следующее мгновение Артаксеркс узнал, что это была голова родного брата Ксеркса и его дяди - сатрапа Египта Ахемена. Причем, голова Ахемена была так искусно забальзамирована, что, несмотря на долгий путь, черты египетского сатрапа оказались вполне узнаваемыми, хотя и жуткими в последнем предсмертном крике.
        - Да, только истреблять, - простонал царь.
        Затем Артаксеркс снял со среднего пальца руки перстень, которым скреплялись царские указы, и сказал:
        - Возьми, Аман, и сделай с иудеями то, что говоришь. Поступай с этим народом, как тебе угодно, а серебро можешь оставить себе. Я сегодня же пришлю к тебе своего писца, Зефара, чтобы он составил указ на истребление всех непокорных в моем царстве.
        ...А Зефар сидел в уединении в комнате большого дома, где содержались многочисленные царские писцы и переписчики, и чувствовал себя сегодня самым счастливым человеком на земле. Только что он записал новые строки в книгу дневных записей царя, и знал, что работа удалась. Он сам видел, что сегодня ему удалось найти точные слова для описания последних событий во дворце.
        "Как это все же хорошо - быть писцом, и записывать исключительные события! - думал Зефар с юношеской непосредственностью, хотя и прожил на свете уже несколько десятков лет. - Ведь если ничего не записывать, то со временем даже самые великие свершения навсегда исчезнут из памяти. Мне повезло, что с самого детства я заключил договор со словами, и они дали мне власть, богатство, и стали моими лучшими друзьями!"
        "Мое перо творит полчище слов - и эти полчища не подчиняются даже царю, но подвластны только мне, моей руке", - улыбнулся Зефар, ощущая себя в этот момент владыкой всего мира.
        "Но слова - не только воины, они мои друзья, которые засыпают лишь тогда, когда я сам ложусь спать, и говорят лишь то, что я желаю услышать. Они - мои советчики, но также и желанные гости".
        "А ещё они для меня лучшее лекарство - ничто не дает мне столько покоя мирных сновидений, и доброго здоровья".
        "Слава великим богам и моим родителям, что с детских лет обучили меня клинописи и разным язкам, благодаря чему я сделался самым свободным человеком в царстве!" - мысленно ликовал Зефар.
        Он мог бы долго так просидеть, предаваясь приятным раздумьям, но тут посыльный принес приказ от царя срочно явиться к везирю для составления важного указа.
        Когда же Зефар явился во дворец и принялся по своей привычке зевать, потому что целый день сидел в закрытой комнате над папирусами, с его лица мгновенно сошла улыбка. Аман вдруг принялся кричать на него, надувая на шее жилы, и все оттого, что Зефар никак не мог сразу уяснить, чего хочет от него царский везирь.
        "Указ об уничтожении всех иудеев, всех до одного, от младенцев до стариков! - ещё раз повторил Аман. - Во всех ста двадцати семи областях в тринадцатый день двенадцатого месяца, то есть месяца адара все они должны быть истеблены за один день, а имения их - разграблены нашими воинами. Ни одни из иудеев в этот день не должен укрыться и уцелеть. У нас ещё есть время, чтобы всех исчислить и составить полные списки".
        "Но их - тысячи, многие тысячи, - прошептал потрясенно Зефар. - Даже здесь, в Сузах очень много иудеев, а по всем областям их столько, что и не счесть".
        - Ничего, у нас ещё есть время, - спокойно возразил Аман. - До наступления адара мы будем знать всех до одного. Пока же нужно составить указ от лица царя, чтобы царские сатрапы и начальствующие над войскми во всех областях не теряли напрасно времени. Завтра к этому же времени ты составишь мне образец указа, и начинаться это письмо должно с тех же слов, которыми начинаются все царские указы...
        2.
        ...от лица великого царя Артаксеркса.
        "Великий царь Артаксеркс начальствующим от Индии до Эфиопии над ста двадцатью семью областями и подчиненным им наместникам. Царствуя над многими областями, я хотел, не превозносясь гордостью власти..."
        - Погоди, Зефар, - перебил Аман царского писца, делая повелительный взмах рукой. - Читай медленнее, чтобы я мог при необходимости вставить свое слово.
        Четырнадцатый день месяца нисан, месяца колосьев, выдался жарким и душным, поэтому Аман и Зефар устроились на большой открытой терассе аманова дома, где висячие сады были сделаны на манер вавилонских, и цветущая зелень, казалось, росла прямо из раскаленных камней.
        Аман Вугеянин находился сегодня в превосходнейшем настроении и возлежал среди подушек, словно изнеженная принцесса. Такое сходство несколеко портили лишь его волосатая грудь, вздывающийся живот и такая огромная чаша вина в руке, которую навряд ли смогла бы удержать тонкая женская ручка.
        Последние два дня жизни везиря чем-то напоминали волшебную сказку, перкрасный сон, когда самые невероятные желания мгновенно становились реальностью и все словно само собой подчинялось его власти.
        Кто бы мог подумать, что все устроится так быстро и просто? И впрямь, не иначе, как чья-то могущественная рука повернула колесо событий, и теперь царский везирь спокойно возлежал среди цветников и уже слушал готовый текст указа против своего заклятого врага Мардохея, против семьи Мардохея, против всех родственников Мардохея, против народа Мардохея. И теперь не было на земле такой силы, которая смогла бы повернуть невидимое колесо вспять, и отменить царский закон.
        "Кто там любит толковать про колесо судьбы? - лениво припомнил Аман. Ну, да, конечно же, греки, эти афиняне".
        Впрочем, сейчас Аману не хотелось лишний раз отвлекаться на мысли об афинянах - он старательно вслушивался в каждое слово указа.
        - Выпей вина, Зефар, прочисть горло, - весело предложил Аман. - Ты так хрипишь, как будто тебе перерезали глотку. Не бойся, ты останешься жить, если мне понравится, что ты написал. Ведь даже висельники перед казнью пьют вино, я сам много раз видел, с какой жадностью приговоренные к смерти хлебают вино прямо из кувшинов или хлеают свою последнюю похлебку, как будто это может их спасти.
        И Аман, откинувшись на подушках, по обыкнованию, рассмеялся своей шутке. Но Зефар едва взглянул на толстые губы везиря, красные и мокрые от вина, и жестом отказался от предложенного кубка.
        После бессонной ночи сегодня царский писец выглядел сильно изможденным: щеки его пожелтели и ещё более обвисли, губы скорбно съехали вниз, и даже длинный нос за ночь как будто бы заострился.
        - Царствуя над многими народами, я хотел... - прокашлившись, тихо продолжил Зефар.
        - Погоди, Зефар, добавь такие слова - царствуя над многими народами и властвуя над всею вселенною... Нет, я вижу, ты все же не очень постарался. Я хочу, чтобы это письмо было самым красивым из всех, которые ты когда-либо написал, и я научу тебя, как это сделать.
        -...Властвуя над всею вселенною, я хотел, не превозносясь гордостью власти, но, управляя всегда кротко и тихо, сделать жизнь подданых постоянно безмятежною и соблюдая царство свое мирным и удобопроходимым до пределов его, восстановить желаемый для людей мир...
        Зефар перевел дыхание после такого длинного и многоступенчатого, как горный перевал, словесного оборота, и снова искоса взглянул на Амана.
        Тот возлежал неподвижно, выпятив наполненный вином живот, и с мечтательным видом глядел на небо. В этот момент на мокрых губах везиря блуждала какая-то особенно сладострастная улыбка.
        -.. желаемый для людей мир. Когда же я спросил советников, каким образом это привести в исполнение, Аман объяснил, что во всех племенах вселенной замешался один враждебный народ..."
        - Э, нет! Погоди, погоди, Зефар! - вдруг громко воскликнул Аман и даже подпрыгнул на своих подушках. - Э, нет, тут что-то не так!
        Зефар замолчал, и лицо его словно бы сделалось восковым и ещё больше похожим на маску скорби. Увы, похоже, ему не все же удалось перехитрить Амана - везирь все понял, догадался о его тайных намерениях, и теперь точно не пощадит его головы. Всю ночь Зефар размышлял о том, как сделать так, чтобы всякий, читающий письмо, без труда понял, от кого исходит зло и погибель, и обратил свои проклятия на голову царского советника, несмотря на то, что послание было составлено от имени царя Артаксеркса.
        И теперь, когда Аман остановил его, Зефар нисколько не удивился, и лишь почувствовал на сердце странный ледяной холод, как в подземном хранилище глиняных табличек, и одновременно - гордость за свою отвагу. Но он должен был написать правду - письма и указы живут дольше правителей, и когда-нибудь благодаря начертанным знакам и словам, правда все равно выходит наружу, в том числе - о грядущих кровавых событиях.
        - Погоди, Зефар, ты хоть понимаешь, что ты тут написал? - воскликнул Аман, и лоснящееся лицо везиря сразу же сделалось надутым, как у обиженного ребенка. - Как ты мог назвать меня простым советником царя? Неужели это все, что можно сказать о моем месте возле царского трона?
        А так как Зефар по-прежнему смотрел на везиря с большим недоумением, Аману пришлось лучше пояснить свою мысль:
        - Нет, я вижу, ты ничего не можешь написать сам. Слушай меня и записывай вот что: "Когда же я спросил советников, каким бы образом привести это в исполнение, то отличающийся у нас мудростью..." Да, да так и пиши, Зефар: "Отличающийся у нас мудростью и пользующийся неизменным благоволением, и доказавший твердую верность, и получивший вторую часть по царе, Аман"... Вот так должно быть записано обо мне, Зефар, и никак иначе. Чтобы все народы в ста двадцати семи областях, кто ещё не знает о моем положение возле трона, уллышали обо мне и запомнили о моем величии.
        Зефар кивнул и незаметно перевел дух: Аман Вугеянин как был, так есть и будет неисправимым, глупым хвастуном! Слава великим богам, что он даже сейчас не думал ни о чем другом, кроме как о своем возвеличивании.
        -...Замешался один враждебный народ, по законам своим противный всякому народу и постоянно пренебрегающий царскими повелениями, - более спокойно начал читать Зефар. - Итак, узнав, что один только этот народ всегда противится всякому человеку, ведет образ жизни, чуждый законам, противится нашим действиям...
        - Вставь лучше такие слова - "противясь нашим действиям, совершает величайшие злодеяния...", - перебил его Аман, потому что, услышав про чуждый образ жизни, вдруг отчетливо увидел перед собой довольное и невозмутимое лицо Мардохея, и на языке у везиря сразу же появилась знакомая горечь, как будто бы он лизнул отраву.
        -...Мы повелели указанных вам в грамотах Амана, поставленного над делами и второго отца нашего, всех всецело истребить...
        - Нет, нет, ты снова пропускаешь много важного, я вижу, что ты совсем не старался, - воскликнул Аман, снова махнув рукой, чтобы Зефар остановил чтение.
        В голосе везиря не было теперь ни капли пьяного благодушия, по лицу Амана пробежали резкие тени - отблески красного, закатного солнца, и губы от красного вина словно бы сделались ещё ярче и казались вовсе ненасытными.
        - Ты написал: "всех истребить", но вдруг наши военоначальники подумают, что речь идет только о мужах, которые могут держать в руках оружие? Нет, Зефар, в указе должно быть сказано так, чтобы любому было понятно. Лучше ты так запиши: "всех с женами и детьми всецело истребить вражескими мечами, без всякого сожаления и пощады, в тринадцатый день двенадцатого месяца Адара настоящего года, чтобы эти враждебные люди были в один день насильно низвергнуты в перисподюю, и не препятствовали нам в последующее время проводить жизнь мирно и безмятежно..."
        Низко склонив голову, Зефар послушно записал все, что продиктовал Аман, наполняясь тихим отвращением не только к царскому везирю, но и к самому себе.
        - И вот что, Зефар, и не забудь приписать, как всегда ты делаешь в конце, чтобы список с этого указа отдать в каждую область как царский закон, чтобы к объявленному дню все народы были готовы к его исполнению. А теперь перепиши все без помарок, а я поставлю под письмо печать с царского перстня. Видишь, царь Артаксеркс отдал мне печать со своей руки!
        - Хорошо, - сказал Зефар, снова принимаясь за письмо.
        Он закончил писать, когда солнце на небе уже собиралось спрятаться на ночь в свои божественные чертоги. Но даже маленький, пока ещё заметный краешек светила расцвечивал небеса багряными, розовыми, пурпурными полосами, и даже самый дорогой ковер не мог сравниться с этими рисунками.
        Некоторое время после ухода писца Аман Вугеянин понаблюдал за причудливой игрой красок на небе, затем устало потянулся и поднялся на ноги. Он утомился, как бывало после большого хорошо сделанного дела или удачной охоты, и усталость эта была приятной, почти что блаженной.
        Аман вспомнил про Мардохея и усмехнулся. На самом деле гордого стражника и всех его соплеменников уже не существовало на свете, и лишь короткое время на земле ещё оставались блуждать их жалкие тени, как отбелски закатного солнца.
        С высокой террасы Аману виден был сейчас весь город, и везирь заметил, что многие дома сегодня были освещены ярче, чем обычно. А потом вспомнил, что как раз сегодня, в четырнадцатый день нисана, все иудеи справляют свой главный праздник - пасху, не подозревая, что отмечают его последний раз в жизни.
        Наверное, эти мгновения, когда везирь стоял над городом, сложив на животе руки и с улыбкой глядя на празднично освещенные дома иудеев, не ведающих, какой для них уже приготовлен мрак, вопли и ужас, были самыми счастливыми и минутами в жизни Амана, сына Амадафа, Вугеянина.
        Вскоре на небе должна была показаться луна, и Аман подумал, что нужно бы принести за удачу щедрые жертвы...
        3.
        ...в храм Сина, лунного бога.
        Был вечер, когда Аман вошел в храм лунного бога Сина, так как в дневное время все двери здесь были крепко заперты, и засовы отпирались только к ночи, да и то для избранных.
        Как всегда, в помещении горел только один светильник - перед большим изваянием Бога Луны, покрытом серебристой краской, и мерцавшем в полумраке тихим, призрачным светом. Впрочем, маленькие окна храма, сделанные в виде узких прорезей в стенах на большой высоте, чуть ли не на крыше, были устроены таким образом, что в дни полной луны сквозь них тоже в зал пробивался лунный свет, и струился по полу, как по черной, водной глади.
        Сегодня выдалась как раз такая ночь - ночь полнолуния, Аман нарочно подгадал это время, которое считалось наиболее пригодным для больших и трудных дел. А царского везиря как раз привело сюда сейчас очень большое и более, чем тайное дело, о котором он не сказал даже своей жене, Зерешь, и не взял с собой в храм никого из своих слуг или телохранителей. Он ведь и пробирался сюда самыми темными закоулками, спрятав лицо под накидкой, чтобы его не смогла узнать в ночи ни одна живая душа.
        Лишь войдя в храм, и убедившись, что здесь нет посторонних, а ходят лишь только девы-служительницы, Аман, все ещё не убирая накидку с лица, слегка расправил плечи. Он знал, что лунные девы, за исключением главной жрицы, никогда не покидали стен своего храма и даже здесь не имели права вступать в разговоры с людьми, поэтому их можно было не опасаться и относиться как к безмолвным теням.
        Аман остановился возле главного идола, и на несколько секунд приложился губами к его холодной руке - он не слишком верил в этого бога, его душе гораздо ближе было все же божество огня, но сейчас у везиря было дело именно к Сину, а точнее - к главной жрице лунного храма.
        В ожидании Синтары, Аман незаметно огляделся вокруг. Почему-то все девы-служительницы, бесшумно скользившие мимо везиря, показались ему вдруг сейчас на редкость красивыми и желанными. И высокие, и жрицы совсем маленького роста, похожие сложением на детей, и девы с длинными распущенными волосами и те, кто во исполнение какого-то таинственного обета остригли свои волосы до голого черепа - все, все до одной.
        Аман не сразу догадался, почему его так сильно возбуждали теперь вид всех этих жриц. Но потом понял, что всему виной - их белые, полупрозрачные одеяния, которые просвечивали, когда девушки заходили в полосы лунного света, ти тогда становились заметными малейшие изгибы их тел, выпуклые груди, животы, стройные ноги, плавно перекатывающиеся под легкми тканями ягодицы. Уодной из дев, остановившейся в молитвенной, ритуальной позе как раз напротив светильника, Аман явно разглядел сквозь тонкое одеяние даже пушок между ног, напоминающий чем-то паутину, в которую вский мог попасться, подобно мухе.
        Аман никогда прежде не был в лунном храме и теперь, выпятив губу, начал представлять, с какой из этих дев он бы в первую очередь улегся в постель, а какую лучше бы оставил на закуску, при этом все больше и больше наполняясь нетерпением и злобой. Выходило, что он, всемогущий царский везирь, не мог сейчас подойти ни к той полуобнаженной тоненькой деве с кудрявой паутиной между ног и засунуть туда свою руку. Или схватить вон ту, статную, с широкими бедрами, за её гибкую спину, ни повалить на пол красавицу, у которой груди под платьем торчали в разные строны, как у молодой козы... Он ничего не мог в этом странном месте, где его земная власть ничего не значила, не имела никакого смыла.
        Любая из жен своего гарема показалась сейчас Аману никчемной курицей по сравнению с этими недоступными девами, которые дарили свою любовь лишь лунному богу, но никому из людей. Все они, многочисленные амановы жены, были чересчур горластыми, разряженными в разноцветне тряпки, пропахшими потом и пряностями, и тем особым женским духом, который в этих стенах показался везирю чересчур земным, и отвратительным.
        Аман ещё раз оглянулся на призрачную процессию вокруг себя и от ярости даже скрипнул зубыми. Он хотел всех их сразу, но даже самую худшую из них он не мог купить ни за какие деньги! Все они были жрицами, обрученными с небесным богом Сун, и не обращали сейчас ни малейшего внимания на второго человека в царстве после царя.
        Прошло всего несколько минут, но Аман уже ненавидил этот храм, ненавидил всех этих дев и главную жрицу Синатру, ненавидел холодного лунного бога. Он старался не слушать, как мягко шлепают жрицы по полу босыми ногами, шелестят своими прозрачными одеждами, которые ничего не стоило разорвать одним движением мужской руки.
        Наконец, Синтара и сама вышла к Аману, встала перед ним, вопросительно подняв брови. Лицо жрицы было отрешенным и спокойным, а сереряный гребень в её волосах блестел, как сабля, воткнутая в голову, как будто бы Синтара и впрямь уже не принадлежала к числу живых.
        "Ничего не получится", - подумал Аман, сразу же почувствовав приступ сильной изжоги, как в последнее время всегда с ним бывало в минуты волнения.
        - Мне нужно говорить наедине, - сказал Аман, старательно меняя свой голос и больше не глядя на соблазнительных, призрачных дев. - У меня важное дело, оно касается нашего царя, Артаксеркса Великого.
        Жрица кивнула, показав на маленькую дверцу в стене, и первой вошла в тайную комнату.
        В комнатке оказался стол, две простых скамьи, обтянутых кожей, горела лампада, судя по запаху, на свином сале, а на столе стояло блюдо с недоеденными смоквами и большие весы. Здесь все было настолько обыкновенно, что можно было подумать, что Аману только что приснился зал с девами, и его желания тоже были лишь лунным наваждением.
        Аман облокотился на спинку лавки, с удовольствием выпятив живот, потому что так ему было проще бороться с бурлением в чреве. Вонючая копоть, которая шла от светильника, каким-то образом помогала ему сейчас собраться с духом.
        "Быстрей начну - быстрей закончу, нечего тянуть осла за хвост", решил про себя Аман.
        - Нас здесь никто не сможет услышать? - спросил он на всякий случай, хотя дверь была плотно закрыта, а комната была настолько мала, что в ней при всем жеалнии никто не смог бы спрятаться.
        Лунная жрица, не разжимая губ, покачала головой.
        - Ха, а то ведь в стене есть мышы, а у мышей иногда бывают уши, хмыкнул Аман, откидывая с лица накидку.
        Ему хотелось, чтобы разговор получился простецким, шутливым - глаза Синтары смотрели слишком уж строго, но было ясно, что она сразу же узнала царского везиря и слегка склонила голову.
        - Мне известно, что ты здесь прячешь жену царя Артаксеркса, я желаю говорить о ней, - важно растягивая слова, произнес Аман.
        - Я никого не прячу, - возразила верховная жрица. - Она сама попросилась в наш храм, выразив желание сделаться служительницей Сина, и уже проходит первые шаги посвящения. Если, конечно, речь идет о царице Астинь...
        - О бывшей царице Астинь, - добавил Аман. - После указа она никогда больше не может быть царицей и царской женой, а тем более женой простого смертного.
        - Она понимает это, раз пришла сюда, - пожала плечами жрица. - Но ни один муж и не сможет притронуться к той, кто пожелала стать возлюбленной нашего бога.
        Кровь прилила к лицу Амана - ему вдруг пришло в голову, что все это время, пока он пялился на дев, и чуть не стонал от вожделения, Синтара могла наблюдать за ним и даже смеяться. Аман мог бы сейчас наброситься на насмешницу, которая сидела от него на расстоянии вытянутой руки. Настолько близко, что можно было бы схватить её за длинную шею, и сжать до хруста, чтобы глаза Синтары выкатились, словно две серебряные монеты, а изо рта пошли пузыри.
        Мысль о том, что кто-то мог втайне над ним потешаться, была совершенно нестерпима для гордости Амана.
        Но царский везирь только несколько раз незаметно разжал и снова сжал под столом пальцы, подавляя в себе дикий соблазн, хотя от напряжения к его горлу подкатила неприятная кислятина, а в животе стало ещё более дурно. Может быть, поэтому следующие слова везиря прозвучали почти что просительно, по крайней мере - тихим, дрожащим голосом:
        - Наш царь, великий Артаксеркс, жестоко страдает после указа об Астинь. Он мечется по дворцу, как лев, и придворные лекари сильно опасаются за его здоровье. Как бы у нашего царя вообще не разорвалось в одночасье сердце, такое иногда случается от больших переживаний. Но я лучше всех знаю царя, и знаю, как ему помочь. Это проще, чем многие думают, совсем просто...
        - Просто? - удивилась Синтара.
        - Пока Астинь находится близко от дворца, в этом храме, царь все равно будет вспоминать про нее, думая, что её можно ещё вернуть или хотя бы тайно призвать на ложе. Астинь должна уехать в более недоступное место, и тогда наш царь успокоится и избавится от своей болезни. Ты понимаешь меня, Синтара? Да ты хоть слушаешь меня сейчас?
        Лунная жрица слегка прищурила серые, пронзительные глаза и отозвалась:
        - Да, ты сказал, что пока царица Астинь дышит воздухом вблизи от дворца, царю трудно успокоиться.
        Аман зачем-то оглянулся через плечо и перешел на шепот:
        - Я - друг царя, он молод и своеволен, и что-то я понимаю лучше его. Никто не может отменить повелений, скрепленых царской печатью. Но... Артаксерксу нравится нарушать законы и прежние правила, он может в любой момент поступить по-своему. О, я даже думать об этом боюсь! Не скрою, что спокойствие и жизнь царя - это мое спокойствие, и сейчас мы находимся в одинаковой опасности.
        - Но где же найти царстве такое недоступное место, куда не дотянется рука царя?
        - Я укажу Астинь такое место.
        - Я знаю только одно место, куда можно так спрятать человека, чтобы его уже никогда не вернуть, - помолчав, сказала жрица.
        Аман увидел, что она прекрасно его поняла, и тогда достал из-под халата увесистый мешок с монетами и положил его на стол перед жрицей.
        - Здесь три, - сказал он.
        - Судьба трех людей - царя, Астинь и твоя? - спросила жрица.
        - Три тысячи талантов серебра, - пояснил Аман. - Хватит и для ваших жертвоприношений, и для праздников. Это хорошие деньги за одну непокорную жену, очень хорошие.
        - Да, это хорошие деньги, - согласилась верховная жрица и взяла мешок в руку - сначала попробовала на ощупь, затем положила на весы и оценила точный вес.
        Только теперь Аман догадался, что весы на столе стояли вовсе не случайно, да и две скамейки в тесной комнате были нарочно рассчитаны для уединенных бесед с глазу на глаз. Не случайно стол с весами и запах свиного жира от святильника, в первый момент напомнили везирю обыкновенную торговую лавку! Не хватало только товара. Хотя нет, товар тоже был неподалеку, сразу же за низенькой дверью. Но теперь, когда Аману стало ясно, что любую из желанных дев он может в любой момент купить у Синтары всего за несколько серебряных монет, царский везирь сразу же потерял к ним всякий интерес.
        Ему вдруг пришло в голову, что нынешней ночью он сможет попробовать на вкус даже Астинь, бывшую царицу Астинь, потому что про это все равно теперь никто никогда не узнает. Он мог делать с ней все, что угодно, прежде чем оправить её в бесконечно далекие края, сейчас царица Астинь была полностью в его власти!
        - Некоторые божества говорят, что человеческая кровь - очень вкусная. Тот, что попробует хоть каплю, потом захочет для себя кровавых рек, - вдруг нараспев сказала Синтара.
        - Что? Что это значит? - встрепенулся и нахмурился Аман.
        - Один человек и целый народ - это почти одно и тоже. Один - это все, а все - это один, так говорят премудрые боги, а я только повторяю.
        - Сейчас мне некогда слушать все эти премудрости, - сказал Аман, с трудом вылезая из-за стола, который стоял все же слишком уж тесно. - Я буду ждать за задними воротами, только закутайте её так, чтобы никто не смог узнать.
        - Все будет сделано, как надо, - спокойно сказала верховная жрица.
        А через три дня престольный город Сузы облетела страшная весть, что рыбаки на реке нашли тело Астинь, бывшей царицы Астинь, которая не выдержала позора и утопилась, привязав себе камень на шею. Рыбаки говорили, что никогда пержде не видели такой прекрасной видом утопленницы, тело которой было почти что прозрачным и почти не изменившимся. Она лежала под водой, как стебель болотной лилии - размокший, голубоватый стебель, из которого уже никогда не вырастит белый, ароматный цветок. В здешних краях, с наступлением времени холодов и больших дождей, эти цветы рано отцветают.
        Когда весть о смерти царицы Астинь дошла до ушей царя Артаксеркса, он выбежал в сад и не было никого из смертных, кто осмелился бы пойти за ним следом. Но потом все пошло своим чередом.
        "Я - все равно, что всемогущий бог, знающий добро и зло, правильно я тогда угадал, что нужно сделать", - похвалился Аман лунному диску, только что появившемуся на потемневшем небе.
        Он ещё раз поглядел сверху на ярко освещенный город, с наслаждением потянулся, да так сильно, что почувстваоа хруст в шейном позвонке, и на несколько секунд у везиря даже прервалось дыхание - то ли от боли, то ли от острого...
        4.
        ...осознания собственного величия.
        Не далее, как вчера, Зефар, главный царский писец, ощущал себя чуть ли не самым сводобным ичеловеком на земле, а сегодня - худшим из пленных, обезображенных рабов.
        Выйдя из дома Амана, Зефар почему-то не захотел сразу же возвращаться во дворец, где в отдельном доме, отведенном под архив и канцелярию, занимал несколько прекрасно обставленных комнат. Перед мысленным взором Зефара все ещё стояло его неприбранное, измученное бессонной ночью ложе, огарок свечи, широкое серебряное блюдо со скорлупками от земляных орехов... С молодых лет Зефар привык во время сочинения наиболее важных писем грызть орехи, чтобы не совать в рот и не грызть клинья. Зефару одинакого нравилось писать на папирусе, на кожаных свитках, на древесной коре и на глиняных табличках, на которых буквы для несведущего человека были неотличимы от следов птичьих лапок на мокрой земле.
        Но нынешняя ночь - бесконечная, маятная, душная - была из тех, когда Зефар проклял свое умение складывать из букв слова, и желал бы лучше совсем ослепнуть. Разумеется, он нередко писал указы от имени царя, где речь шла о войнах, казнях, наказаниях, и относился к этому, как к необходимым делам и обратной, неизбежной стороне жизни.
        Даже у луны есть обратная сторона, что уж говорить о человеческой судьбе! Зато в жизни бывают также и праздники, победы, щедрые подарки, заслуженные и незаслуженные знаки отличия - за годы службы Зефар научился ничему не удивляться, и в душе мнил себя мудрым и бесстрастным из человеческих мужей. Но указ об уничтожении за один день целого народа, многих тысяч ни в чем не повинных людей? Нет, такого ему никогда прежде составлять не приходилось!
        И теперь получалось, что многочисленные убийства в тринадцатый день месяца адара должны были совершиться не только по замыслу Амана, но и по слову, написанному рукой Зефара. Другими словами - царский писец был тоже преступником, невольным соучастником страшного злодеяния.
        Но почему, почему Аман выбрал именно иудеев? Этого Зефар упорно не мог понять и всю ночь мучался этим вопрсом. Он теперь жалел, что слишком мало разбирался в людях, потому что привык почти все свое время проводить среди книг, не считая нескольких неразговорчивых слуг, переписчиков и переводчиков, которым главный писец давал короткие указания. И теперь ему совсем, совсем было не с кем поговорить.
        Раскрывать душу Зефар умел только со своими свитками и книгами, которые теперь молчали, и не могли ответить ни на один из его вопросов.
        А ведь свитки священных еврейских книг Зефар любил особо, написаны они были с такой тщательностью, которая редко встречалась у других народов. О, здесь каждое слово было написано по определенным на многие времена правилам, и важным считалось все - и материал для свитков, и цвет чернил, и число букв в строке, и промежуток между буквами, и ширина полей, вплоть до нажима. Здесь учитывалось и человеческое, и даже духовное усилие, с которым должен был приступать к работе переписчик. Зефар слышал, что писцы священных иудейских книг ничего не писали "из себя", а сначала непременно громко произносили вслух каждое слово, как бы проверяя его перед лицом своего Бога.
        Однажды Зефар и сам случайно был свидетелем, как один из переводчиков его канцелярии, Салмей, который занимался переложением указов и писем на язык иудеев и самарийцев, прежде, чем написать имя своего Бога, долго смотрел в потолок и тихо произнес "Я намерен написать святое имя", и только после этого взялся за начертание букв.
        Но Зефар высоко почитал также и людей, которые не переписывали, а хотя бы просто читали, и хранили все эти свитки, потому что никто не относился к ним бережнее и благогвейнее, чем иудеи. Они заворачивали их в лучшие ткани, хранили в самых сухих сундуках, заказывали переплеты из дорогой кожи, любовно своими руками изготавливали закладки, и учили детей с ранних лет относиться к писаниям, как к главной ценности в доме. Все евреи, про которых когда-либо слышал Зефар, были исключительно грамотными и начитанными людьми, и однажды он от кого-то с удивлением узнал, что все мужское население этого народа давно уже сделало для себя негласным законом повседневное чтение своей Торы.
        И вот теперь весь этот редкостный народ, считающий неграмотность личным бесчестием, должен был одним указом быть уничтоженным, стертым с лица земли!
        Аман Вугеянин сказал: "Хорошо, теперь иди, мне понравилось твое письмо".
        Он даже похвалил Зефара и обещал щедрую награду.
        "Твое письмо!" - это прозвучало, как злобная насмешка. А то, что ожидалось впереди, через несколько месяцев, в тринадцатый день адара, казалось и вовсе чудовищным.
        Почему-то Зефар до последней минуты надеялся, что произойдет что-нибудь неожиданное, и страшный указ не будет скреплен царской печатью, а значит - не получит силу закона, надлежащего неукоснительному исполнению. Теперь царский писец с горечью вспоминал свою ночную отчаянную храбрость, когда придумывал, как выставить в указе Амана главным зачинщиком крововай резни, и как он при этом забавлялся игрой слов.
        Какая разница? Все было кончено - скоро по словам, начертанных его рукой, на всей земле начнется резня и разорение, кровь и война.
        Лучше бы он сочинял хуже, и даже совсем не умел складывать слова! Если бы сегодня Аман остался недоволен его работой, впереди была бы ещё целая ночь, за время которой огло случиться какое-нибудь чудо - не зря же иудеи так любят рассказывать друг другу про своего Бога, что умеет творить немыслимые чудеса.
        "Теперь иди, мне понравилось твое письмо!" - вспомнил Зефар с отвращением. Все эти палки и крючки, начертанные им на куске выделанной кожи, были ещё более опасным оружием, чем мечи и копья, и теперь писец ненавидел их, как орудия для убийства невиновных.
        "Мое письмо?!!" Может быть, когда нынешней ночью он зажег свечу и разгрыз первый орешек, который, кстати, оказался горьким и гнилым, он на самом деле тоже точил свой меч?
        Зефар еле-еле плелся по небольшой улице, ноги совсем отказывались его слушаться, а главное - от переживаний отчего-то сильно разболелось сердце. Царский писец никогда не был прежде в этой части города, и сейчас не смог бы ясно сказать, как и зачем попал сюда. О просто боялся предстоящей ночи, зная, что все равно не заснет ни на минуту, снова не сможет сомкнуть глаз. Это было ужасно. Все было ужасно.
        Сердце уже не просто болело, но как будто выпрыгивало из груди, разрывая грудную клетку, и Зефар, прижимая ладонь к груди, чтобы его задержать, опустился на первый попавшийся большой камень возле ворот незнакомого дома, и начал прощаться с жизнью.
        Внезапно ворота открылись и со дрова вышел человек, который при виде главного царского писца взмахнул руками и издал радостный возглас.
        - Мой господин, я не ожидал для себя такого счастья! Скорее пойдемте в дом - там есть лучшее место, чем этот камень!
        Зефар узнал Талмона, почтенного иудеянина, чей старший сын, Салмей, служил писцом при царском архиве, переводя некоторые указы на язык своего народа. Царский писец жестами дал понять, что рад бы, да не может подняться на ноги, и вскоре в воротах появилось множество других, вовсе незнакомых людей, которые ловко подхватили Зефара под руки, провели в освещенный дом, усадили на мягком стуле со спинкой перед столом.
        Все, кто сидел за семейной трапезой, тут же вскочили со своих мест, окружив Зефара: кто-то давал ему выпить воды, кто-то принялся растирать похолодевшие пальцы на руках, обмахивать лицо полотенцем, и совсем скоро царский писец почувствовал себя гораздо лучше.
        Зефар заметил среди детей Талмона смущенного Салмея в непривычно светлом, нарядном одеянии, и даже попытался ему через силу улыбнуться.
        "И все они - обречены, - вдруг вспомнил Зефар, и сразу же почувствовал себя разбойником, тайно пробравшимся для разорения и беды в чужой дом. Они ничего не знают, и я ничего не могу сказать им, Аман предупредил, что я должен молчать..."
        - Ведь у меня самого так порой бывает, как будто кто-то в сердце вбивает клин, - удрученно покачал головой Талмон. - И я знаю, что теперь следует просто спокойно посидеть, делая глубокие вздохи, и выдохи, а потом выпить воды или несколько глотков вина. Ведь у нас как раз большой праздник сегодня, а мы ждали Салмея и до сих пор не начинали.
        - Мне уже лучше, - тихо отозвался Зефар. - Начинайте свою трапезу, я не хочу быть вам обузой.
        - Для нас счастье увидеть сегодня за нашим столом такого ученого и мудрого человека, о котором я слышал от своего сына много хороших слов, сказал Талмон. - Такой гость делает честь нашему дому.
        - Но... что же он говорил обо мне? - глуповато спросил Зефар, потому что не помнил, чтобы он от души разговаривал с кем-нибудь из своих учеников и переводчиков, так как обычно был слишком углублен в свои мысли.
        - Я запомнил такой совет: собирать книги не трудно - нужно уметь их просматривать, - улыбнулся Талмон, кивая в сторону ещё более смутившегося Салмея. - Но просматривать книги тоже не трудно - нужно уметь читать книги. Читать книги тоже вовсе не трудно - сложнее уметь запомнить написанное. Уметь запомнить действительно трудно, но уметь применить их на деле - вот что самое трудное! О, теперь я часто повторяю своим детям эти замечательные слова.
        - Да, похоже, я мог говорить это, - согласился Зефар.
        Наконец, Ииудеи расселись за столом и приступили к своей праздничной трапезе.
        В центре стола стояло красивое серебряное блюдо, на котором лежало несколько тонких пресных хлебца и несколько салфеток. И так как все за столом смотрели не на ароматно дымящиеся кушания, а именно на это блюдо, Зефар тоже пригляделся к нему внимательнее. На тонких хлебцах, которые хозяин назвал мацой, была разложена нехитрая, если не сказать - бедняцкая закуска - несколько куриных яиц и вареных картофелин, пучок зеленого лука, листья хрена и салата, и что-то ещё непонятное, по виду напоминающее красную глину. Салмей прочитал застольную молитву над кубком, полным вина, благословил кубок, передал его по кругу и только после этого все дружно принялись за еду, первым делом почему-то потянувшись за яйцами и зеленью.
        - Это - марор, горькие травы, - сказал Талмон, перехватив удивленный взгляд Зефара. - Листья хрена и салата - мы съедаем их, как символ горечи рабства отцов наших. В семидесяти душах пришли когда-то они в Египет, а ныне народ наш сделался многочисленным, как звезды небесные.
        Затем Талмон с осторожностью взял в руку тонкий хлебец с таким видом, как будто бы это была великая драгоценность, и пояснил Зефару:
        - В этот вечер мы всегда едим только пресный хлеб в память о том, с какой великой поспешностью вышел когда-то наш народ из земли египетской. Ведь всем тогда пришлось взять с собой тесто прежде, чем оно скисло, и нести его на плечах в квашнях, завязанных в ткани.
        Зефар почувствовал, каку него внезапно защипало в глазах. Подумать только, оказывается, все эти люди не просто весело трапезничали, а словно бы разговаривали за столом со своими невидимыми предками, как он и сам часто беседовал с мудрецами, которых давно уже не было на земле, через свои любимые книги!
        Неужели никого из этих людей, восседающих за тихой трапезой, скоро не останется в живых?
        - Не нужно думать, что это - глина, - улыбнулся хозяин стола, продолжая внимательно наблюдать за Зефаром и увидев, как тот неожиданно сморщил нос. - О, нет, это вкусно - это перемолотые вместе яблоки, груши и орехи, смоченные красным вином. Мы называем это блюдо - харосет, и всегда едим на пасху в память о наших предках, которых когда-то заставляли делать в Египте кипричи из красной глины. Мы и по сей день, каждый год скорбим о горькой участи отцов наших и всех детей Авраама, Исаака и Иакова.
        - Не просто... не так просто понять вас, - пробормотал Зефар.
        - О, да, это так, - согласился спокойно Талмон. - У нас имеется триста шестьдесят пять повелений по числу дней в году, и двести сорок восемь запретов по числу костей в каждом человеке, которые помнят все благоверные иудеи, но навряд ли их сможет запомнить чужой.
        - Мне пора идти, я благодарен всем за гостеприимство, - не выдержал Зефар и встал из-за стола. Он и впрямь вполне уже пришел в себя, и мог дойти до дворцовой площади, к своему дому. Никто не посмел задерживать такого важного, занятого человека, каким считался в Сузах Зефар, главный писец царских указов.
        - Не к добру нам эта пасха, - лишь еле слышно проговорил самый старый участник трапезы в доме Талмона, древний Харим, когда за нежданным гостем затворилась дверь. Он один не хлопотал перед больным, потому что был уже так стар, что к праздничтому столу сыновья уже несколько лет выносили его на руках.
        - Не было ещё на моей памяти пасхи, чтобы в такой день в дом притаскивали с улицы больного, да ещё из иноверцев, и сажали за общий стол, - бормотал тихо Харим. - Не к добру это, помяните мое слово, а если я не доживу до конца года, то и без меня убедитесь. Такое либо к великой засухе, либо к войне бывает, и скоро нам будет не до праздников.
        ...А Зефар к своему удивлению все же заснул этой ночью, но ему приснился странный сон.
        Он увидел во сне своего покойного друга времен ученичества, Сиена, о котором не вспоминал многие годы - теперь же они вместе шли по узкой улочке, какие встречаются на окраинах в Сузах, но все же по незнакомой. Была вроде бы не ночь, но все-таки и не день, и дома вокруг были как будто бы похожи на городские, но все же другие, и среди них почему-то заметно возвышался дом Зефара, перенесенный из-за дворцовых стен в это странное место.
        - Вот царский дом - здесь я служу, и здесь я самый главный, похвалился Зефар.
        В прежние времена они только и делали, что хвалились с Сиеном друг перед другом всем, что только попадалось им в руки - перьями, книгами, ремнями, сумками. - Видишь, как я возвысился? Теперь я стал главным писцом у царя. А ты где служишь, Сиен?
        - А я давно уже служу в Царстве мертвых, - ответил школьный товарищ. Пошли вместе, нам с тобой по пути.
        Какое-то время они прошли молча - но словно бы остались стоять на прежнем месте. Дома и не приближались, и не удалялись. Но, похоже, Сиена это нисколько не беспокоило, и он даже еле слышно насвистывал, как всегда прежде это делал.
        - Но где мы идем? Странное какое-то место - никого из людей не видно, зато над каждым домом как будто бы висит облако, ты тоже видишь? - спросил Зефар.
        - Я-то давно вижу, неужто ты только сейчас разглядел? - похвастался в свою очередь Сиен. - Что тут непонятного? Людей нет, потому что все давно спят, ведь уже ночь наступила. Ты же и сам лег спать, разве не так? А облака - это их души.
        - Души? Но прежде я никогда ничего такого не видел
        - Эх, я вижу, ты так и остался, Зефар, таким же непонятливым, хоть тебя и назначили главным писцом, - присвистнул и весело рассмеялся Сиен, который теперь был жив, хотя и утонул когда-то давно, в отроческие годы, в горной реке. - Днем люди обычно много суетятся, много говорят, и только когда засыпают, их души и вся накопленная мудрость выходит наружу через поры их тел в виде сияния. Только ночью можно увидеть, кто и что из себя представляет на самом деле. Посмотри, над некоторыми домами сияние блестящее, как парча, и поднимается на большую высоту, а у других - как огонек тусклого светильника, толком и не разглядишь.
        - Погоди, но как же так - ведь, получается, я сейчас тоже сплю в своем доме, ведь я же заснул - разве не так? - отчего-то испугался Зефар.
        - Спишь, конечно, - согласился товарищ. - Но можешь увидеть свое сияние, вон оно, если, конечно, у тебя ещё хорошо видят глаза.
        Зефар присмотрелся, прищурился - над царским домом, отведенном для архива и библиотеки, можно было различить достаточно сильное, но какое-то мутное свечение. Словно бы луч света силился, но никак не мог прорваться сквозь плотные облака никак не связанных месжду собой многочисленных строк из писем и царских указов, государственных документов и дворцовых счетов, преписанных его старательным почерком.
        - Как же я сейчас вижу все это, если сейчас сплю в том доме? - снова настойчиво спросил Зефар.
        Но школьный товарищ в ответ только беспечно расхохотался, и - исчез.
        Зефар проснулся от боли в сердце и вдруг догадался, что скоро умрет. Но впервые его нисколько не опечалила эта мысль. Наоборот, ему захотелось как можно скорее оказаться в наполненном сиянием человеческих душ городе, где уже будет не до войны, и...
        ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПОКРЫВАЛО АННЫ
        ...и не до праздников.
        На следующий день после пасхи, в пятнадцатый день нисана, Мардохей Иудеянин стоял на воротах, думая о том, что завтра у всех иудеев снова праздник - перенесение первого снопа жатвы ячменя. И вообще получается, что жизнь людей, с которыми всегда пребывает Господь живой, на самом деле есть один праздничный круг, каждодневный праздник.
        "А отцы наши на праздник кущей приносили семьдесят быков в жертву даже не за иудеев, чтобы они все тоже спаслись", - умилился Мардохей, и так далеко забрался в своих мыслях, что даже не обратил внимания на посыльного, который вышел из дворца и направился к садовым воротам.
        Но незнакомый гонец сам остановился перед Мардохеем, с немалым интересом заглянул ему в лицо, и даже привстал на цыпочки, так как сам от природы был мал ростом, но зато очень юрок.
        - Я слышал, что ты - иудей, - сказал гонец, потешив наконец-то свое любопытство. - Пока стоишь? Ну-ну, а ведь недолго ещё тут тебе придется стоять...
        Мардохей подумал, что к нему явился очередной приспешник Амана и отвернулся - ему не хотелось сейчас нарушать праздничного душевного настроя.
        - И ведь не только ты один, скоро все иудеи, от мала до велика, окажутся на дне преисподней. Через несколько месяцев вы все до одного там будете. А вот ведь, стоишь, как ни в чем не бывало.
        Это было что-то новое: Мардохей настолько привык к личным угрозам, исходящим от Амана Вугеянина и его слуг, что привык почти не обращать на них внимания. Ему лишь досадно было, когда другие стражники говорили: "Интересно поглядеть, иудеянин, устроишь ли ты в своем слове, или все же склонишься", и с таким интересом наблюдали за Мардохеем, словно многие уже поспорили на него за деньги, и теперь следили, кому в результате достанутся барыши. Больше всего Мардохею хотелось бы, чтобы его, как и прежде, все оставили в покое, но так как прежнее счастье было невозможно, он просто старался никого не слушать и ещё сильнее углубляться в собственные мысли.
        Но про угрозы всему своему народу Мардохей прежде ни от кого не слышал, и потому насторожился.
        - А ведь я мог бы рассказать тебе, что скоро станет с тобой, твоими детьми и всем твоими соплеменниками, если бы ты был посговорчивее, - сказал посыльный, переходя на тот особенный, весьма распространенный во дворце шепот, которым вымогались денежные взятки и подарки. - Не очень-то и дорого стоит твоя участь, записанная ровными буквами. Я как раз несу Аманов указ в дом к переводчикам и переписчикам.
        И маленький посыльный с лисьим лицом выразительно показал пальцем на специальную сумку, в которой носил аккуратно сложенные свитки царских указов и писем.
        Гонец давно уже распознал, что на человеческом любопытстве вполне можно сколотить приличный капитал, так как на свете есть много людей, непременно желающих узнавать новости первыми, и готовых платить за это золотыми монетами.
        - Ты сказал - Аманов указ? - встрепенулся Мардохей. - Разве визирь уже издает указы вместо царя?
        - Не знаю, но именно так называют это письмо между собой дворцовые люди.
        - И что в нем?
        - Я точно не знаю, - признался гонец. - Не мое это дело вникать в то, что там написано - мне платят только за то, чтобы я доставлял письма в указанное место, а вовсе не за чтение. Но я понял из тайный разговоров, что письме - смерть всех иудеев, а значит, и твоя смерть тоже. Вот я и подумал, что ты не пожалеешь золотой, чтобы узнать о своей предрешенной участи.
        - Хорошо, дай мне письмо, - сказал Мардохей, потягивая монету. Он впервые в своей жизни давал на службе кому-либо взятку, но теперь от волнения даже этого не заметил.
        Притворно вздыхая и оглядываясь, гонец сунул под край платья Мардохея какой-то свиток, шепотом поясняя, что ни одна живая душу не должна узнать об этой сделке.
        Разумеется, он только притворялся, что дорожит свитком, как сокровищем - под платьем у него хранилось несколько одинаковых писем, красиво переписанных знакомым переписчиком, с которым он потом делился барышами. Все во дворце умели добывать деньги словно бы из воздуха, и быстро приспосабливали службу во дворце на служение своему собственному карману.
        Когда гонец скрылся за воротами, Мардохей спрятался глубже в тень дерева, и начал бегло читать указ. Но примерно на середине строчки так запрыгали у него перед глазами, как будто вдруг решили сорваться со своих мест.
        Ничего подобного Мардохей никак не ожидал узнать: в письме говорилось вовсе не о наказании его, Мардохея, за неповиновение царскому везирю, а об уничтожении, полном и безоговорочном истреблении в один день всех иудеев, живущих в пределах Персидского царства.
        "Боже мой! Боже мой! Зачем ты оставил меня? - прошептал побелевшими губами Мардохей. - Нет мне теперь спасения".
        Мардохей рухнул на землю, разорвал на себе дорогое платье царского стража, посыпал грудь и голову землей, и начал кататься по траве в знак великой скорби, как всегда делали его отцы и отцы отцов.
        Когда один из старжников на садовых воротах, заметив издалека, что Мардохей Иудеянин внезапно упал, как подкошенный, подбежал к дереву, он увидел, что тот лежит на земле и тихо причитает непонятные слова:
        "Боже мой! Боже мой! Что же мне теперь делать? Бог отцов наших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова? На кого ты меня покинул?", и что-то ещё вовсе уж непонятное, на незнакомом языке. При этом было похоже, что Мардохея укусила какая-то злая муха, змея или случился припадок, потому что глаза у него были совсем мутные, незрячие, словно вывернутые вглубь себя. К нему было страшно прикасаться, чтобы и самому не заболеть неведомой заразой, поэтому Джафар лишь растерянно застыл над распростертым телом.
        Вскоре и другие стражи сбежались под дерево, громко топая, и держа свои копья наперерез, но Мардохей словно бы не узнавал никого, и был сильно похож на пьяного, а когда кто-то из них предложил позвать лекаря, внезапно поднялся на ноги и, не разбирая дороги, пошел за ворота.
        Это было к лучшему: стражники отвечали за порядок только внутри дворцовых стен, все остальное их мало интересовало или тревожило...
        А Мардохей, шатаясь, вышел за садовые ворота, откуда дорога вела к главной городской площади, к базару. Дорога была вымощена гладкими булыжниками, и, глядя себе под ноги, Мардохею привиделось, что он сейчас ступает по чьм-то головам, детским, круглым головкам, а узоре трещин между камнями он с ужасом различал чьи-то перекошенные губы, выкатившиеся от ужаса глаза, морщинистые лица старцев.
        "Боже мой, Боже мой! Из-за меня одного истребляется народ ни в чем не повинный!" - в отчаянии шептал Мардохей, снова и снова наступая на чью-то щеку или страдальческий лоб, и старался бежать быстрее, чтобы ничего этого не видеть, так быстро, словно земля должна была вот-вот загореться под его ногами. И казалось, что стоны доносились не из его груди, а из-под камней, куда он боялся лишний раз смотреть. Мардохей слышал вокруг себя уже не только стоны, но один сплошной вой, и скрежет зубовный, и лязг оружия...
        Добежав до главной площади, Мардохей в изнеможении упал на место, где обычно сидели вещуны, привлекающие внимание толпы, и сказал, обращаясь к прохожим:
        "Боже мой, ведь не из гордости и не по тщеславию я не кланялся Аману, ты же знаешь это, потому что ты все знаешь и про все ведаешь! Но за что наказывать из-за меня одного столько невинных? А ведь я не гордый человек, и готов целовать следы ног Амана, если бы он не хулил тебя прилюдно и не ставил себя выше Твоей великой славы! Лишь для Твоей защиты я делал это, а вовсе не по своей гордости. Боже Авраамов, пощади же народ свой, пусть я один погибну!"
        Вокруг начали собираться люди, любопытные до всего необычайного. Но Мардохей уже ничего не говорил и не объяснял, и лишь молча изображал жестами, как безжалостно будут скоро на этом самом месте рубить головы женщин и детей, и душить за горло, и вешать на деревьях. И при этом продолжал бить себя кулаком в грудь, показывая, что из-за за него начнутся все эти немыслимые ужасы, а потом грозил кому-то руками.
        Многие начали смеяться, другие, немного постояв, уходили по своим делам, а самые жалостливые кидали Мардохею мелкие монеты - на этом месте то и дело появлялись новые предсказатели, нищие пророки и бесноватые больные, кто своим бормотанияем и кривляниями зарабатывал себе на кусок хлеба. Но особенно веселились дети:
        - Смотрите, на нем одежда царского стража, где он украл ее? - закричал кто-то в толпе.
        - Ба, да это же отец нашего Вениамина, он и впрямь служит во дворце, но что он тут делает? - узнал один из мальчишек, кому удалось протиснуться ближе остальных.
        Два стражника, отвечающие за порядок на базарной площади, озадаченно переглянулись между собой, не зная как быть. Одно дело - пришлый безумец, совсем другое - слуга двора царя Артаксеркса.
        "Вот что - пусть он лучше идет на свою площадь перед дворцом, может быть, там его узнают, и поймут, чего ему нужно, - наконец, пришли они к общему мнению. - Тогда он и здесь никому не будет мешать, и нам за беспорядки никто не оторвет голову".
        - Эй, ты, пойдем, пойдем, - приказал стражник, тыкая в Мародохея копьем, и тот послушно поднялся, и пошел туда, куда его повели, словно бы даже обрадовавшись и воображая, что его ведут на казнь. Он был как слепой, и не узнавал в толпе даже своих собственных детей, хотя время от времени проворный Вениамин подбирался совсем близко и дергал отца за рукав, а Хашшув шел в самом конце, склонив курчавую голову, и неслышно плакал.
        - И с нами всеми теперь будет, как в дни Гивы, - с великим изумлением говорил время от времени Мардохей, но никто не понимал, что он хотел этим сказать.
        "Ох, не надо, нет, не надо," - шептал Хашшув, когда кто-нибудь из стражников тыкал в бок Мардохея копьем, грязно ругаясь.
        "Глубоко упали мы и развратились, как во дни Гивы, и, наверное, потому нет нам теперь никому пощады," - повторял Мардохей.
        Он хорошо помнил, что случилось после страшного происшествия в Гиве Вавилонской: начальники всего народа, главные над коленами Израилевыми, кроме одного, начальника племени Вениамина, все, как один собрались тогда вместе, чтобы разбраться, как же могло произойти на их земли такое великое зло.
        Всего на это собрание пришло четыреста тысяч мужчин, умеющих держать в рукай меч и когда они узнали от левита, который уже пришел в себя и мог внятно рассказать о том, как обошлись с ним и его наложницей сыны Вениаминовы, никто больше не захотел вернуться в свои шатры, прежде, чем срамники не получат наказания.
        И тогда решено было взять по десять человек из ста, по сто мужей из тысячи, и по тысяче от вовсе неисчислимой тьмы от всех колен Израилевых, чтобы выступить войной против Гивы и стереть с лица земли всех, кто совершил столь гнусное дело, а сыны Вениаминовы из всех других городов собрались в Гиву для защиты от разгневанных братьев.
        А потом начались такие битвы, когда тысячи пошли на тысячи, и все бились без пощады несколько дней подряд, после чего поразил Господь сынов Вениамина: за убийство одной невинной женщины пали на землю двадцать пять тысяч сто человек, обнажавших свой меч, а потом ещё несколько тысяч. Лишь шестьсот мужчин из всего племени Вениамина сумели убежать в пустыню и укрыться в скалах Риммонских, имеющих много тайных входов и выходов, а город Гива был дотла выжжен огнем, как некогда Содом и Гоморра - так велик был гнев сынов Израилевых на насильников и нечестивцев.
        "Отец снова все время говорит про Гиву. А может, из-за меня теперь все это происходит? - вдруг впервые задумался Хашшув, который был уже по возрасту почти что подростком. - Ведь говорил же мне отец, что это почти одно и тоже - сделать бесчестие и помыслить о нем, совершить насилие над девицей, или блудить с ней в своих мыслях. А ведь я - будил, я нечисто думал про Циллу, дочь Мисаила, и значит, тоже виноват в беде, которая обрушилась через отца на весь наш род Вениаминов...Что же мне теперь делать? Если бы мы жили не здесь, я мог бы быть священником или певцом в нашем храме, и стал бы совсем чистым..."
        Так, под конвоем двух стражей и детей, Мардохей дошел до площади перед царским дворцом, по которой он прежде почти что каждый день ходил на свою службу. Здесь он сел на землю, прислонившись спиной к помосту, где обычно совершались принародные казни, посыпал себе голову пеплом и разговаривал теперь только сам с собой, даже ничего не говорил о какой-то Гиве, и не каялся в своей гордости, а, скорее, наоборот.
        "Я - червь, а не человек, поношение у людей и презрение у народа...
        ...А ведь ты извел меня из чрева, вложил надежду в меня у груди
        материнской;
        На тебя оставлен я от рождения, ибо ты - Бог мой.
        Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет", - то ли бормотал, то ли тихо напевал Мардохей про себя псалмы скорби, словно в них содержалось заклинание, благодаря которому он и впрямь сможет сейчас превратиться в червя или вымолить у Бога скорую смерть.
        К Мардохею подходили посыльные и слуги из дворца, но он не слушал их. Какая-то чернокожая служанка принесла ему новую одежду от Эсфирь, но так и не смогла добиться, чтобы он снял вретище и поскорее явился во дворец к царице. Вокруг незаметно собиралось все больше иудеев, и Вениамин первым догадался побежать домой за своей матерью, за Марой.
        Наконец, на площади появилась Мара, а следом - Уззииль со строгим и озабоченным лицом. А когда иудеи столпились вокруг Мардохея тесным кругом и заговорили на своем языке, он вдруг словно бы очнулся, узнал всех, впервые за все это время заплакал и громко зачитал указ, который держал за пазухой, чтобы они поняли его невыразимую боль, и стали бы скорбеть все вместе.
        Мара так и стояла с ножом в руках, которым она чистила рыбу перед тем, как её позвали на площадь, и даже не успела отряхнуть со своего платья всю чешую. Она ничего не сказал, и лишь принялась молча отсекать со своей головы рыбным ножем пряди волос, разбрасывая их по ветру. А когда несколько рыжих материнских волосков приклеилась к темной рубахе Хашшува, он не смог даже на них дунуть, потому что в этот миг его душа словно бы совсем отошла от его тела - сначала провалилась в пятки, потом через стопы ушла под землю, чтобы вернуться...
        2.
        ...совсем в другого человека.
        Эсфирь стояла возле окна и прислушивалась - она послала на дворцовую площадь уже одного, а потом другого, и третьего своего человека, но никто ей не смог как следует объяснить, что же там происходит.
        Только что она гуляла в саду возле фонтанов, кормила лебедей на озере, и была спокойна и весела, как в детские годы. После того, как она научилась не ждать пылкой любви от царя, и привыкла к его меняющимся настроениям, ей даже по-своему понравилась жизнь во дворце на правах царицы - с уединенными прогулками, неторопливыми трапезами и тихими, женскими мечтами.
        В первый момент Эсфирь даже не поверила, когда ей сказали, что Мардохей катается в пыли по городской площади и похож на больного, заболевшего белой горячкой, возле которого собралась большая толпа людей.
        - Мардохей? - переспросила Эсфирь служанку. - Мой Мардохей?
        А потом покачала головой и засмеялась: нет, такое было невозможно, она лучше всех людей в мире знала гордый и сдержанный нрав Мардохея, который не мог кататься по земле даже от самой невыносимой боли. Однажды в детстве Эсфирь видела, как Мардохей случайно разрубил себе ногу топором, так что несколько мгновений была видна белая кость, после чего из раны хлынула кровь, но он и тогда не кричал и не размахивал руками, как теперь, якобы перед хохочущими во все горло мальчишками.
        - Мой Мардохей? - ещё раз улыбнулась Эсфирь.
        Одна её служанка родом из Ливии отказалась такой бестолковой, что до сих пор путала самые простые слова и имена, но Эсфирь привыкла к ней, и не хотела менять ни одной из прежних семи девиц.
        Со второй своей служанкой, которая принесла с дворцовой площади такую же новость, Эсфирь на всякий случай послала человеку, лежащему посреди толпы, одежду с приказом явиться к ней, так как знала, что в рваном платье, с пеплом и землей в волосах беднягу не пропустят через царские ворота.
        Но когда девушка со слезами на глазах принесла нарядное платье назад и сказала, что Мардохей не хочет принимать его, Эсфирь поняла - да, это и впрямь был он, её гордый воспитатель.
        - Что он говорит? Что там случилось? Что с ним?
        - Я не знаю, но там все, все плачут, только и делают, что плачут, смогла объяснить служанка.
        Тогда Эсфирь позвала своего самого верного слугу, Гафаха, чтобы он все в точности узнал, что происходит на площади и под любым видом привел Мардохея во дворец перед лицо царицы.
        - Я не уйду, Мардохей, потому что ты спас мне жизнь, - сказал Гафах, когда Мардохей и его начал отсылать его назад во дворец. - И теперь я тоже хочу тебя спасти.
        - Это вовсе не я спас тебя, - возразил Мардохей. - Но царица Эсфирь. Это она сумела убедить царя, что ты - невиновен.
        - Но, значит, царица и тебя, Мардохей, сумеет спасти от твоей беды?
        - Не меня нужно теперь спасать, а всех иудеев, многие тысячи невиновных.
        - А разве кто-нибудь способен на такое, кроме царицы Эсфирь? Только её одну слушает наш владыка, он и теперь может послушаться её слова.
        - А ведь ты прав, Гафах, - сказал Мардохей, задумавшись. - Теперь царица - наше единственное спасение, только её рука сможет ответси меч от наших младенцев. Не для того ли, Гадасса, и случилось все это, чтобы теперь у нас осталась надежда?
        - Как ты сказал, Мардохей? Какая Гадасса? О чем ты?
        - Я сказал - Эсфирь, звезда наша. Веди меня скорее к царице Эсфирь, я покажу ей указ. Она должна знать, что Аман пообещал отвесить десять тысяч талантов серебра в казну царскую за истребление всех иудеев, и собрет такую сумму, когда воины разграбят и разорят все наши дома. Нужто накак нельзя остановить этой войны?
        Мардохей переоделся в чистое платье, и Гафах привел его во дворец к Эсфирь, где она с нетерпением ожидала их прихода, и тут же своими глазами прочитала указ.
        Но после этого Эсфирь не упала на пол без чувств, а только крепко сомкнула губы и покачала головой.
        - Что я могу сделать? - сказала она тихо. - Ведь ты сам знаешь, Мардохей, и Гафах тоже знает, что никто, ни мужчина, ни женщина, не могут войти к царю, если царь сам их не позвал. Только тот, на кого царь сам укажет своим золотым скипетром, останется жить и никто не может нарушить этого правила под страхом смерти.
        - О чем ты говоришь, Эсфирь? Ведь ты - царица, любимая супруга царя, разве могут для тебя быть такие же правила, как для всех?
        Эсфирь помолчала, а потом сказала с явной неохотой, и было заметно, как тяжело далось ей это признание:
        - Я не звана к царю вот уже тридцать дней, и не знаю, когда царь вспомнит про меня. Он занят военными делами, да и вообще... мой господин очень переменчив. К тому же, я дала царю слова, что никогда не заговорю с ним первой о делах государства, и знаю, что он тем более не простит меня, если я его нарушу. Теперь я могу только плакать с вами, и ничего больше.
        - Может, ты надеешься, что одна из всех иудеев спасешься, укроешься за стенами царского дома, - с вызовом спросил Мардохей. - Я знаю Амана Вугеянина, он и до тебя доберется. В этот день мы все одинаково погибнем.
        - Но что я могу?
        - Сказать царю, что ты тоже, и весь твой род - из иудеев, и если у него есть хоть капля любви к тебе, он придумает, как остановить Амана.
        - Прежде, Мардохей, ты всегда наооборот говорил, чтобы я скрывала свое родство. И, потом, мне становится все труднее проникнуть в душу царя...
        - Теперь не время думать об этом. Кто знает, не для этого ли часа ты достигла царского достоинства, чтобы теперь спасти сотни и тысячи невиновных? И не потому что я взял на себя такой грех...
        Мардохей не договорил, но на лице его проступили багровые пятна, словно бы кто-то невидимый принялся сейчас хлестать его по щекам, по лбу, по шее - и это были следы тайных, в одиночестве пережитых сомнений и обид. Облик Мардохея сделался страшным, даже неузнаваемым - и Эсфирь подумала, что этот человек, бывший её воспитатель, на самом деле также непостижим и неохватен, как и сотворивший его и всех остальных людей Бог.
        - Знай, что даже если ты промолчишь теперь, свобода и избавление для иудеев придет из другого места, но для тебя... нет, для нас, девочка, это будет вечным позором. Ты - избрана для нашего спасения, я знал про это, когда бы была ещё ребенком.
        - Я...сделаю все, что могу, - тихо сказала Эсфирь. - Даже если мне суждено погибнуть. А вы все уходите скорее с площади, пока не пришли царские войска. И пусть все иудеи, которые есть в Сузах, теперь постятся три дня и три ночи, и я тоже три дня не буду ничего ни есть, ни пить. А после этого пойду к царю и все ему скажу, даже если мне суждено будет погибнуть. Иди же, Мардохей, теперь мне надо побыть одной, чтобы...
        3.
        ...избавиться от моего страха.
        "Услышь голос безнадежных, спаси нас от руки злоумышленников, и избавь меня от моего страха!" - шептала Эсфирь снова и снова в своем уединении.
        Попрощавшись с Мардохеем, она заперлась от всех в маленькой тайной комнатке, с окном, открытым днем и ночью в сторону Иерусалима, сняла царские наряды, украшения, надела на себя простое платье, сделанное из четырехугольного куска грубой ткани, распустила волосы, так что они, подобно занавесу, закрыли её лицо и плечи. А потом, упав на пол, начала молиться. Ей не хватало мужества идти к царю с такой просьбой. Как только она думала об этом, то сразу же видела перед собой гневное лицо Артаксеркса, его презрительный взгляд, слышала тихое шипение: "Никогда, слышишь, никогда..."
        "Царь богов и Владыка всякого начальства! - говорила себе Эсфирь. Даруй устам моим благопрятное слово перед этим львом!"
        "Никогда, слышишь, никогда не говори со мной о делах государства, у нас, персов, это дело лишь мужчин. Обещай мне..." - сказал тогда Артаксеркс.
        И она, конечно же, ответила: "Да, царь, я обещаю тебе это", радуясь, что ей удалось спасти невиновного Гафаха от позорной казни.
        Но теперь предстояло говорить я царем не об одном человеке, но о войне, просить о целом народе - и ярость царя наверняка будет в сотни, и даже в тысячи раз сильнее, его гнев разгорится, как огонь, не знающий ни к кому пощады.
        "Что я должна сказать ему, чтобы он сразу же все понял? - в смятении думала Эсфирь. - Как отменить предстоящую войну? Но ведь никто не может отменить указ, скрепленный царской печатью, даже сам царь теперь не может какой тогда смысл пытаться что-то изменить? Все равно уже быть войне, смертям, убийствам и грабежам... Что я могу? Что?"
        В ней говорил страх - мучительный страх за собственную жизнь.
        "Мардохей прав - единственное, что я могу, это сказать царю, что я тоже - иудейка, и потом умереть со всеми вместе. Нет, даже раньше наверное, царь не просит меня, и мне придется погибнуть сразу же после этого разговора, не дожидась тринадцатого дня адара. Но я должна просить за свой народ, и не думать о собственном спасении за толстыми дворцовыми стенами. Иначе все равно для меня не будет больше ни одного светлого дня. Нет, лучше смерть. Мардохей сказал, что я - избрана, значит, так тому и быть."
        К вечеру второго дня Эсфирь почти перестала думать о себе, а ясно представляла, в какой тоске и сетовании находятся сейчас все остальные иудеи - и сильные мужи, бессильные остановить узаконенное царем кропролитие, и матери, оплакивающие своих детей. Она вспоминала Мару, Вениамина, Хашшува, книжника Уззииля, который относился к ней, как к своей дочери, многих других людей и зримо увидела, что у каждого сейчас перед глазами тоже стоит смерть. Чем же она лучше остальных, чтобы заботится лишь о собственном спасении?
        В эти дни она, сирота, вдруг начала много думать об отце и матери, которых совсем не помнила и никогда не видела. Прежде Мардохей часто рассказывал ей об отце, то есть о своем любимом дяде Абихаиле, и также о его старшем брате Аминадаве, который стал её воспитателем после смерти отца. Но он почему-то почти никогда не говорил о матери Эсфирь, об Анне.
        Мардохей признавался, что слишком плохо помнил её, так как в свои детские годы почти не обращал на неё внимания, и редко разговаривал с женой Абихаила, которая от природы была очень молчаливой. Анна была очень красивой и терпеливой, а под конец разделила с любимым мужем даже смерть вот что обычно рассказывал Мардохей, только это.
        Всякий раз, встречая на дороге красивых женщин, Эсфирь нередко думала про себя: "Вот точно такой же, неверное, была и Анна". Но когда спрашивала об этом Мардохея, тот отрицательно качал головой, и говорил:
        "Нет, она была вовсе не такой, твоя мать совсем ни на кого не была похожа".
        Лишь один раз в жизни, как раз перед тем, как отвести приемную дочь в женский дом Гегая, Мардохей сказал задумчиво: "Ты стала очень красивой, девочка, теперь ты немного похожа на свою мать, самую малость..."
        И тогда Эсфирь задала дезкий вопрос, так как в то время ей, как никогда, нравилось говорить со всеми прямо, с вызовом в голосе: "Ты хочешь сказать, что она была ещё даже красивее, чем я?"
        "Да, - спокойно ответил Марохей. - Анна была не просто красивой, но прекрасной. От её склоненной головы под покрывалом словно бы исходило сияние, однажды я своими глазами видел его. Твой отец - он был как большой ребенок, и она относилась к нему, как к своему дитя. Нет, никогда с тех пор не встречал таких непостижимых людей, какими были твои родители".
        А вот про Мардохея Эсфирь, изнуренная голодом и тягостным ожиданием, почему-то сейчас вспоминала с горечью.
        "И все оттого, что все же я не родная дочь ему, - думала Эсфирь. - И не жена, и даже не родная сестра - иначе он не заставил бы идти меня на верную смерть, а, наоборот, постарался бы укрыть, как постарается спрятать Мару, Вениамина и Хашшува. Я - сирота, и этим все сказано. Господи, я так одинока, и не имею никакого помощника на свете, кроме Тебя! Неужели и ты за меня не заступишься?"
        Измученная слезами, Эсфирь совсем потеряла счет времени: она то засыпала, то снова просыпалась, видела темноту за окном, а потом снова свет... В какой-то момент царица вдруг с удивлением обнаружила, что из её тела куда-то ушли и слабость, и чувство голода, исчезли все до одной обиды, и даже страх перед царем. Теперь она не только о себе, но и других людях страдающих, слабых, беззащитных - почему-то вспоминала с великой неохотой, словно бы они мешали ей думать о главном.
        "Неужели Он допустит уничтожение своих чад? Ведь Он же так всемогущ и справедлив? - спрашивала себя Эсфирь. - Я слышала, что Ты, Господи, избрал Себе Израиля из всех народов в наследие вечное. Да, ныне мы согрешили перед Тобой, разгневали Тебя сильно, и за то, что наши предки славили чужих богов, Ты передал нас в руки наших врагов. Но этого мало - враги не удовольствовались нашим рабством, а решили совсем нас истребить, стереть с лица земли Твое наследие. Скажи, неужели Ты это допустишь и не обратишь злые замыслы против самих же злодеев и главного наветника против нас, Амана Вугеянина, не предашь позору?"
        Вдруг Эсфирь заметила, что в комнате, на её любимой низкой скамеечке, сидит незнакомая женщина, и смотрит на неё с печалью в глазах, слегка покачивая головой. Женщина эты была одета в нарядное белое платье, светлое покрывало, расшитое золотыми нитями, прикрывало её темные волосы, но несколько непокорных прядей все же выбились наружу, как обычно случается при торопливой ходьбе. И вместе с тем незнакомая женщина сидела напротив Эсфирь с таким видом, словно она и вчера точно также здесь сидела, и третьего дня, и - всегда.
        Эсфирь оглянулась: все это время она не отворяла двери, и непонятно было, как вообще незнакомка смогла очутиться в комнате. Может, её незаметно впустил сюда кто-то из слуг, пока царица молилась? Но - зачем? С какой целью?
        Одеяние женщины и её величавая осанка говорили о том, что она была не из служанок, а принадлежала, скорее, к знатному роду.
        - Кто... кто - ты? - первой нарушила молчание Эсфирь, слегка заикаясь. - За-зачем ты здесь? Как тебя зовут?
        - Зачем тебе знать мое имя? - загадочно улыбнулась женщина.
        - Но... ты ведь Анна, моя мать? Ведь так? - догадалась царица.
        - Может, и так, - сказала женщина неопределенно. - Ты звала меня, я пришла, и теперь вижу, как тебе плохо, бедная моя девочка. Я вижу, как ты боишься говорить с царем, как сильно терзаешься.
        - Надо же, тебе ничего не надо рассказывать, ты и так все знаешь, удивилась Эсфирь.
        - Тебе не нужно ничего бояться, - сказала женщина. - Завтра оденься по - царски, в самые великолепные свои одежды, и в полдень выходи погулять в сад перед царским домом, как раз напротив входа во дворец, откуда царь смог бы заметить тебя. Завтра у него будут послы из Сирии, но из-за сильной жары все они будут сидеть в тронном зале при открытых дверях.
        - Но... боюсь, он и не посмотрит в мою сторону, - вздохнула Эсфирь. В последнее время мой муж занят только государственными делами, он совсем позабыл обо мне. Мне сказали, что все мужчины из персов и мидийцев умеют думать лишь о войнах и о трофеях мс поля битвы.
        - Не думай ни о чем, а сделай так, как я сказала. Только не забудь надеть на голову вот эту накидку, - сказала незнакомка, показав на край своего покрывала. - Ты найдешь его в своем сундуке, завтра оно будет тебя охранять, девочка моя.
        - Только Мардохей так называл меня - "девочка моя", и до сих пор назвает... - отозвалась Эсфирь.
        - Нет, не только он, - грустно улыбнулась женщина. - Только ты пр это ничего не знаешь. Но теперь мне пора идти, я пришла, только чтобы отдать тебе покрывало, мне пришлось очень торопиться.
        - Погоди, не уходи так быстро, ведь ты все-все знаешь! Скажи, только одно скажи наперед: что будет в нашем царстве тринадцатого дня адара?
        - Война, - тихо сказала женщина.
        - Но что, что со всеми нами будет? Когда-то я поклялась себе, что умру в один день вместе с царем...
        Незнакомка грустно покачала головой и вдруг исчезла, словно бы растворилась в утреннем, фиолетовом воздухе
        Эсфирь потрясла головой, прогоняя остатки сновидения - похоже, она просто незаметно заснула, лежа на полу. Дверь по-прежнему была закрыта, в комнате, кроме нее, никого не было, низкая скамейка напротив окна стояла пустой.
        - Наша царица жива? Три дня уже миновали, - раздался за дверью испуганный голос служанки.
        - Если царица и сегодня не захочет есть, и откажется от прогулки, от её красоты может не остаться и следа, - услышала Эсфирь голос второй из своих девиц, которая прежде, в доме Гегая, всегда ходила перед ней с зеркалом и повторяла эту с трудом заученную фразу.
        Эсфирь вышла из своего заточения, ополоснула лицо холодной водой и отправилась одеваться.
        "Я должна убедиться, что это - всего лишь сон, и тогда я совсем успокоюсь, - мысленно уговаривала себя Эсфирь. - И все же никогда прежде не было у меня таких ясных сновидений, я и теперь помню каждый узор на её одежде, каждое сказанное слово..."
        Когда же служанка открыла крышку тяжелого сундука с серебряными засовами, царица невольно ахнула: поверх одежды лежало белое покрывало, расшитое золотыми нитыми, в котором ночью приходила к ней незнакомка. Теперь Эсфирь нисколько не сомневалась, что это и впрямь была её мать Анна, которая услышала голос своей дочери.
        Эсфирь взяла покрывало в руки и поднесла к лицу - из мягкого, белого шелка, оно, казалось, до сих пор хранило родное тепло и не было никакой другой одежды, которая...
        4.
        ...была ей так сильно к лицу.
        Ближе к полудню Эсфирь совсем успокоилась: несмотря на три дня голодания и скорби, все отметили, что сегодня она выглядела великолепнее, чем прежде. Конечно, царица немного побледнела, но зато теперь ещё заметнее обрамляли её лицо черные, блестящие волосы, и ярче казались на нем темные, лучистые глаза.
        Наконец-то царица в сопровождении двух служанок пожелала отправилться на прогулку во внутренний двор дворцового дома, хотя была ещё очень слаба, как человек, который только что перенес тяжелую болезнь. Эсфирь даже приходилось опираться на одну из своих служанок, чтобы не упасть - но как же тем не менее была прекрасна сегодня царица в своей задумчивой неге и цвете юной красоты! На этот раз на голове царицы не было тяжелого венца царского достоинства, украшенного драгоценными камнями, а лишь светлое покрывало, которое было ей необычайно к лицу. Как живое, оно отзывалось на каждое дуновение воздуха, и красиво трепетало на ветру.
        Лишь чересчур рассеянной казалась сегодня царица, невнимательной к известиям, хотя утром сама спросила, что нового произошло во дворце за прошедшие три дня. Но когда Гафах сказал ей, что вчера к царю прибыли послы из Сирии, Эсфирь лишь равнодушно махнула рукой, сказав: "Я уже знаю об этом", хотя сирийцы прибыли только ночью, и об этом пока было изветсно лишь некоторым из слуг.
        Выйдя во внутренний двор царского дома, Эсфирь сразу же увидела, что двери в тронный зал и впрямь распахнуты настеж из-за нестерпимой духоты. Теперь из сада ей был хорошо виден Артаксеркс, восседавший на престоле в окружении незнакомых людей.
        Весь в золоте и драгоценных камнях, царь имел сегодня настолько неприступный вид, что у Эсфирь на несколько секунд упало сердце.
        Артаксеркс заметил в саду царицу, гуляющую в окружении своих служанок, но лишь проводил её взглядом и нахмурил брови. Похоже, послы снова привезли ему издалека не самые лучшие новости, и мрачное лицо царя не предвещало ничего хорошего.
        Если бы Эсфирь могла сейчас подойти к нему, хотя бы только для того, чтобы утешить и подбодрить! Но даже царица не могла подойти к царю прежде, чем он сам укажет на неё своим скипетром. Этот древний обычай не только подчеркивал величие владыки, но обеспечивал ему защиту от любых внезапных нападений и служил законом.
        Послы как раз закончили утренние переговоры с царем, начали неторопливо подниматься со своих мест.
        "В своих храмах мы каждый день молимся за здоровье нашего великого царя и его божественной супруги Эсфирь, слухи о красоте которой достигли краев замли", - сказал, напоследок, один из сирийцев с подобостратным поклоном. Он давно понял, что для того, чтобы нравиться царям, вельможам и военоначальникам, нужно как можно сильнее расхваливать их новых жен.
        "В новом кувшине вода самая холодная, - поддержал другой посол с заискивающей улыбкой. - Да приветствуют наши боги царицу благословением и приветом вечным, и пошлют ей крепкого здоровье и много царских наследников!"
        Артаксеркс ещё раз через плечи говорящих взглянул на Эсфирь: она и впрямь была прекрасна, но слишком слаба, и даже с трудом держалась на ногах, опираясь на одну из своих служанок. Артаксеркс вспомнил, что уже месяц, если не больше, он не призывал к себе царицу, и теперь поневоле смутился. Не больна ли она, все ли у неё благопролучно? Он даже у своих слуг давно не спрашивал про Эсфирь, занятый неотложными делами.
        Как только послы покинули зал, Артакесркс нетерпеливо махнул в сторону Эсфирь царским жезлом, призывая её как можно скорее подойти к трону. Царица отделилась от своих служанок, торопливо приблизилась, но тут колени её неожиданно ослабели, и она упала прямо на руки Артаксеркса без чувств. Пока служанки пытались привести Эсфирь в себя, старательно, обмахивая опахалами и обрызгивая лицо водой, Артаксеркс бережно держал царицу на руках, и испытывал незнакомое умиление, словно качал сейчас легкое тело своего дитя, лелеял свою кровь и плоть.
        А когда царица открыла глаза, он провел рукой по её волосам и спросил:
        - Что с тобой, Эсфирь? Ты не больна? Или что-то тебя тревожит? Может, тебя кто-то обидел? Не бойся, скажи мне все, я твой муж, и наше владычество - общее.
        Артаксеркс дотронулся царским скипетром до шеи царицы, где была знакомая, теплая ложбинка, поцеловал её в это место и прибавил:
        - Ты ведь что-то скрываешь от меня...
        - Когда я сейчас смотрела на тебя, господин, то увидела в тебе как бы Ангела Божего, и таким дивным, незнакомым было твое лицо, пламеневшее славой и наполненное благодатью, что силы покинули меня... Но теперь я вижу тебя в прежнем облике. И я снова никак не могу решиться высказать тебе свою просьбу, - доверчиво прошептала Эсфирь.
        - Какая же будет просьба твоя? Даже до полуцарства будет дано тебе, если ты попросишь, ты ведь желанная моя супруга.
        Суровое лицо Артаксеркса светилось непривычной нежностью. Эсфирь и вспомнить не могла, когда последний раз видела на нем такое выражение.
        "Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её. Если бы кто давал все богатства дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением".
        И в такой момент просить об отмене войны, нарушать когда-то данное царю слово? Это означало только одно - раз и навсегда разрушить свое счастье.
        - Ну же, какой будет твоя просьба?
        "Время ли теперь думать о своем счастье? - вспомнила Эсфирь. - Снова я думаю только о своем благополучии..."
        Эсфирь слегка зажмурилась, набрала в себя воздуха, открыла рот... но тут откуда-то налетел внезапный ветерок, приподнял край покрывала и накинул на её лицо - как будто бы кто-то сейчас прикрыл ей рот теплой ладонью, запрещая говорить. И царица поняла этот знак.
        Отведя от лица край покрывала, она сказала Артаксерксу:
        - Я так долго не видела тебя, что совсем ослабела от тоски. И желаю только одно - пригласить тебя на пир, который я приготовлю для тебя сегодня вечером, и хочу чтобы ты пришел вместе с Аманом, с которым тебе всегда бывает весело за столом. У меня ещё есть просьба к тебе, и я выскажу её тебе во время пира.
        - Пусть сейчас же слуги оповестят Амана о вечернем пире, - приказал Артаксеркс, обращаясь к Харбоне, который, как всегда, оказался ближе всех, неприметный за колоннами. - Сегодня я хочу все делать по слову моей царицы, но сейчас пора идти, потому что меня...
        ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ЩИТ УЗЗИИЛЯ
        ...ожидают важные известия.
        "Не могу я больше быть сегодня среди вас, потому что меня ещё ожидают важные дела, не время сейчас для пиров", - сказал Артаксеркс, поднимаясь из-за стола и выпрямляясь во весь свой рост.
        Слуга только что передал ему на ухо, что под покровом ночи во дворец явился грек Фемистокл И он желал срочно быть представленым царю с важными и тайными известием.
        - Ты что-то сказала, Эсфирь?
        - Нет, мой господин.
        Но Артаксеркс заметил, что губы царицы нервно дрожали, словно она желала, но боялась что-то сказать.
        - Не время сейчас для долгих пиров, - повторил он. - Какое желание твое, царица? Говори, оно будет выполнено. Какая твоя просьба? Попроси хотя бы до полуцарства...
        - Вот кому не нужно воевать, чтобы захватить себе все земли - женщинам и так все отдают, - хохотнул прядком захмелевший Аман Вугеянин, который сегодня был в веселом, просто распрекрасном состоянии духа. - Всякий грецкий орех круглый, но не все круглое - грецкий орех, одна только царица может высказывать запросто любые просьбы.
        И засмеялся громко, не прикрывая рукой рта, откуда сильно пахло вином и жареным мясом.
        Артаксеркс посмотрел на Амана дружелюбно, и сказал с улыбкой:
        - Но я ведь многие твои просьбы тоже выполняю в награду за хорошие советы, не притворяйся слишком бедным, Аман. Тогда ты правильно научил меня, как поступить с Мегабизом, хотя бы одна тяжесть спала с моей души. Я и тебя готов за это наградить. Можешь и ты высказать мне сейчас свою любую просьбу.
        - Мне хватает того, что у меня уже есть, - скромно произнес Аман фразу, которая, как он знал, особенно нравилась царю своим благозвучием: после неё царкий визирь и впрямь мог просить для себя любых благ. Особенно теперь - пока царь находился в хорошем расположении духа.
        Известия, которые утром доставили царю послы, на этот раз оказались хорошими и весьма приятными для слуха Артаксеркса.
        В новых письмах сообщилось, что сатрап Сирии, Мегабиз, уже раскаялся в своем самовозвеличивании. А после того, как узнал, что получит за послушание от царя немало даров и новых привелегий, согласился возглавить поход на греческие острова и подавить начавшееся восстания на Кипре.
        Судя по письму, Мегабиз был весьма доволен царскими подарками: он клялся Артаксерксу в вечной преданности и хвастливо расписывал свои грядущие победы над островитянами.
        А ведь это Аман Вугеянин дал совет не спешить идти на неверного сатрапа войной, а хитростью, при помощи золота переманить его на свою сторону!
        "Что толку в ещё одной отрубленной голове, когда эта голова умеет управлять целой армией? - сказал тогда свое слово Аман. - Нужно просто наполнить руки Мегабиза золотом, и тогда он не будет размахивать ими во все стороны и поймет, что ему выгоднее быть простым твоим слугой, чем нищим владыкой".
        А ведь Артаксеркс уже чуть было не отправил в Сирии отборные войска, чтобы проучить и наказать мятежника, хотя сейчас ему внутри своего царства были нужны верные солдаты для истребления иудеев и многих других неотложных забот.
        - Вот мое желание и моя просьба, - произнесла Эсфирь, запинаясь, и стараясь не смотреть на красный, скалящися рот Амана. - Если я и впрямь нашла благо-благо-благоволение в глазах царя, и если царю будет благо-благо-благоугодно исполнить желание мое. Пусть царь с Аманом ещё и завтра придут на пир, который я для вас приготовлю. И завтра я выскажу царю свое заветное желание.
        - Так и будет, - сказал царь.
        - Твоя доброта ко мне ни с чем не сравнима, царица, - воскликнул Аман. - Ты - лучшая из царских жен, мы с тобой - как два пальца на одной руке у царя.
        - О! - только и смогла сказать в полном отчаянии Эсфирь.
        Она - струсила. Увы, она и сегодня не смогла ни в чем признаться и просить у царя то, что пообещала Мардохею. Она позорно оттянула для себя ещё один день жизни, хоть и понимала, что он все равно будет похож на медленную казнь. Мардохей каждый день ждал от неё каких-нибудь известий, но сегодня Гафаху снова придется сказать ему, что царица больна, и по этой причине снова не смогла увидеться с царем.
        Она больна страхом!
        Зато Аман в этот вечер был доволен - царь и прежде нередко возвеличивал его над другими, но все же не до такой степени, чтобы приглашать каждый день пировать в обществе царицы.
        "Если и дальше так пойдет дело, скоро он меня и в свои спальные покои на помощь позовет!" - похвастался мысленно сам себе Аман, пердставляя перед собой лица Зерешь, своих сыновей и гадателей, восхищенно внимающих каждому его слову.
        "Если у меня будет сын, я назову его Дарием, хотя это имя и пытался испортить мой злосчастный брат. Но кто теперь о нем помнит? - вот о чем, в свою очередь, думал Артаксеркс, шествуя в тронный зал по широкому коридору, украшенному каменными изваяниями персидских царей вперемешку с крадеными греческими скульптурами, которые Ксеркс одно время в огромном количестве вывез с островов, а под конец жизни полюбил их разбивать на мелкие части. Должно быть, именно по этой причине в Сузах сохранилось гораздо больше высеченных из мрамора обнаженных мужчин и женщин, чем в Персиполе, привезенных когда-то на кораблях из греции. Дарий старался ничего не разрушать, но лишь прибавлять...
        Артаксеркс вспомнил величественные картины и надписи, которые Дарий приказал выбить на скале Бехистун вблизи город Керманшаха, высоко над уровнем моря, где их издалека мог прочитать любой знающий грамоту путник. На огромной каменной картине перед Дарием стояли девять царей и вождей враждебных кланов со связанными руками и петлями на шее, а десятого царя он попирал своими ногами.
        В надписи, высеченной на эламском, вавилонском и персидском языках, Дарий от своего имени во всех подробностях рассказал миру о победах над врагами и заговорщиками.
        "Искони мы, Ахмениды, пользуемся почетом, искони наш род был царственным. Восемь человек из моего рода были до меня царями. Я девятый", - повелел написать на камне Дарий.
        "А я - одиннадцатый, значит сын мой, Дарий Второй будет двенадцатым Ахменидом", - подумал Артаксеркс, величественно шагая в сопровождении телохранителей по гулкому коридору.
        "Следующие страны мне достались, по воле Ахуры Мазды я стал над ними царем: Персия, Элам, Вавилония, Ассирия, Аравия, Египет, Лидия, Иония, Мидия, Армения, Каппадокия, Парфия, Дрангиана, Арейя, Хорезм, Бактрия, Согдиана, Гандара, Сака, Саттагидия, Арахозия, Мака: всего двадцать три страны", - выбил на камнях Дарий.
        "А я вскоре прибавлю сюда своей длинной рукой ещё и другие владения, а если Мегабиз поможет, то и все греческие острова будут моими", - мысленно прикинул Артаксеркс Лонгиман, скользя глазами по белеющим в полумраке греческим изваяниям из мрамора.
        "В этих странах каждого человека, который был лучшим, я ублаготворял, а каждого, кто был враждебен, строго наказывал. По воле Ахура Мазды, эти страны следовали моим законам. Все, что я им приказывал, они исполняли. Ахура Мазда дал мне это царство...
        ...Потом появился человек, маг по имени Гаумата. Он восстал в Пишияуваде, у горы Аракадриш... Народ он так обманывал: "Я - Бардия, сын Кира, брат Камбиза. Тогда весь народ взбунтовался и перешел от Камбиза к нему - и Персия, и Мидия, и другие страны. Гаумата захватил царство..."
        Артаксеркс чувствовал, что снова пришло какое-то важное известие, иначе Фемистокл не осмелился бы беспокоить владыку во время пира с царицей, и тем более не передал бы через слуг своей просьбы выслушать его одному, без присутствия визиря.
        В дорогом платье, с отросшей бородой, ровно подстриженной на особый восточный манер, Фемистокл теперь во всем был похож на знатного перса, если бы не открытое, плутоватое выражение лица, отличающее многих греков.
        После длинного приветствия, которое он сказал царю на чистом персидском языке, Артаксеркс убедился, что Фемистокл заметно продвинулся и в знании языков - он даже говорил теперь не так быстро, как прежде, а делая в своей речи долгие, задумчивые паузы.
        - Ты выбрал не самое лучшее время, чтобы явиться к царю, - сказал Артаксеркс, милостиво разрешив Фемистоклу облобызать края своей одежды. - В такое время все мирные люди уже спят, кроме моего евнуха Харбоны, который никогда не смыкает глаз. Я ждал, когда ты явишься ко мне, чтобы рассказать о греках все, что тебе изветно. Но не думал увидеть тебя сегодня.
        - Меня привели во дворец срочные известия, - нисколько не смутился Фемистокл. - Я мог бы подождать до утра, но решил не откладывать.
        - Или все греческие острова разом смыло морскими волнами? - пошутил Артаксеркс, который после выпитого вина, и приятного общения с Аманом и царицей, все ещё пребывал в хорошем расположении духа.
        Фемистокл оценил шутку владыки, ноответил со сдерженным достоинсвом:
        - Нет, мой повелитель - такое известие я бы оплакал в одиночестве. Хоть я и не желаю возвращаться в родные места, но моя память до сих пор хранит имена людей, которым я вовсе не желаю погибели в пучине.
        - Так кому же ты служишь, Фемистокл?
        - Мой приход к тебе, господин, скажет об этом лучше всяких слов. Я подумал, что нем нет никакого смысла обсуждать прежние дела, когда есть совсем новые, и тебе интереснее будет послушать о них.
        - Где же на этот раз случился бунт? - спросил Артаксеркс, помолчав. И насколько верны твои сведения?
        - Я только что получил письмо от своего знакомого вононачальника с Кирпа. Он прежний мой друг, которому можно верить.
        - Понятно, снова Кипр... Но там теперь Мегабиз - я доверяю его острому мечу. Получив свое золото, он теперь служит мне... как ручной зверек.
        - Но хорошо ли ты знаешь домашних зверьков внутри своего дворца, царь?
        - Что ты этим хочешь сказать? Нет, грек, похоже, я пока плохо понимаю тебя без переводчиков. Твой язык для меня остался таким же путанным, как узоры на свернутом ковре. Лучше я велю позвать везиря: может, вместе мы лучше разберемся?
        - Амана? Нет, уж он точно постарается перевернуть все мои слова. Мне стало известно, что Аман Вугеянин сам писал Мегабизу письма от своего имени в Сирию и вел с твоим сатрапом тайные переговоры.
        - Аман? Он писал от моего имени? - удивился царь. - Я ничего не знаю об этом.
        - От своего имени, - осторожно поправил Артаксеркса грек. - Он писал через переводчиков на одном из сирийских наречий, мало кому известного, и таким образом надеялся спрятать свои дела.
        - И что же в том письме?
        - Судя по всему, Аман Вугеянин сам подговорил Мегабиза устроить против тебя мятеж, чтобы устрашить тебя, и затем получить от тебя золота. Мой друг сильно жалуется на твоего визиря, владыка. Он так обставил дело, что греки тоже ему заплатили за этот мятеж золотом - они надеялись, пользуясь смутами, отвоевать остров, но не успели. Ведь Мегабиз получил от тебя подарки и сразу же явился с нимим воевать.
        - Но зачем... зачем Аману все это нужно?
        - Я думаю, Мегабиз не забыл Амана и поделился с ним твоими дарами. К тому же, визирь дважды собрал свою дань, - сказал Фемистокл. - А в случае успешной войны получит от Мегабиза и тебя ещё - разве не так? Но ведь он и грекам пообещал свое содействие, и сообщил, что в ближайшее время царские войска будут заняты истреблением иудеев, и потому навряд ли смогут придти Мегабизу на помощь. Вот потому мой друг спрашивал у меня в своем письме: можно ли верить Аману?
        - Что ты сказал? - словно очнулся от забытья царь. - Повтори последние слова.
        - Я сказал: он спрашивает, можно ли доверять Аману Вугеянину... хотя бы ещё один раз?
        - Еще один раз? - зачем-то пререспросил Артаксеркс и в тронном зале повисла страшная тишина - не было слышно ни звука, ни даже легкого дыхания.
        Фемистокл взглянул на царя и нерешительно добавил:
        - В знак моей благодарности и преданности, я нашел нужным сообщить об этом письме тебе, повелитель, потому что понял, что ты не знаешь много из того, что делается у тебя за спиной. Но... ведь бывает так, что и богатырь валится наземь от дынной корки - кажется, так говорят в вашей стране. Я подумал, что твой визирь протягивает ноги дальше своего ковра, и решил предупредить тебя об этом.
        Лицо Артаксеркса, сморщенное от напряжения и обиды, показалось вдруг греку неправдоподобно старым и некрасивым.
        - Разве я мало давал ему золота? - тихо спросил царь. - Зачем ему больше? Трудно даже поверить в то, что ты говоришь...
        - Ты можешь не верить мне, - спокойно ответил грек. - И считать, что я пришел сегодня ночью, чтобы показать, как приуспел за это время в языке твоего народа, только и всего. Но я помню, что ты тогда мог бы приказать убить меня, мой господин, когда я впервые пришел в дворец под прикрытием женских одеяний. Тогда ты пощадил меня, и ещё дал впридачу двести талантов. Вот я и вспомнил про это, когда прочитал письмо.
        - Двести талантов? Твоя верность стоит так мало? У персов она стоит гораздо дороже, - странно улыбнулся царь, а потом спросил: - У тебя с собой письмо, о котором ты говоришь?
        - Да, мой повелитель, но я сейчас не принес его с собой во дворец, а приказал спрятать в надежном месте. Жизнь приучила меня к осторожности. Что делать - иначе я давно был бы уже в царстве мертвых. Но если царю будет благоугодно, завтра я принесу его во дворец.
        - Хорошо, пусть так и будет. Я должен обдумать твои слова. Завтра Аман снова приглашен на пир к царице Эсфирь, и я проверю, правду ли ты мне сказал.
        - Как здоровье нашей прекрасной царицы? - спросил Фемистокл, и не смог удержаться от улыбки. Он вспомнил, как показывал перед царем и царицей представление. И особенно - по-детски удивленное, внимательное выражение лица Эсфирь.
        - Хорошо, - ответил царь. - И будет ещё лучше. Чего не могу сказать теперь про своего визиря, хотя он пока что...
        2.
        ...ходит, приплясывая.
        Аман Вугеянин покинул царский дом в таком веселом настроении, что даже весело приплясывал на ходу. Он так часто пировал в обществе Артаксеркса, что давно уже привык к этому, но никогда прежде не сидел между царем и царицей Эсфирь, как самым близкий человек для царственных супругов.
        "Артаксеркс сам сказал, что теперь все, что угодно сделает для меня, выполнит любую просьбу, - радовался про себя Аман Вугеянин. - Сегодня он показал, что считает меня не просто за второго человека в царстве, но и за родного своего брата. А царица Эсфирь хоть и глядит на меня неприветливо, но на самом деле жить без меня не может, и не случайно пригласила меня на свой пир..."
        Но вдруг Аман снова вспомнил про Мардохея Иудеянина и чуть не споткнулся на ровном месте. При мыслях о Мардохее у него сразу же начиналась кислая изжога и отрыжка.
        "Неужели он все ещё стоит там, под деревом? - удивился Аман. - А ведь он хуже для меня, чем кость в горле. И почему я, кто уже стал почти вторым царем, должен дожидаться тринадцатого числа адара, чтобы увидеть, как Мардохей валяется у меня под ногами и смердит, как падаль?"
        Аман кивнул слугам и свернул к дальним воротам, и те нисколько не удивились, потому что уже знали, куда побежал их хозяин.
        Высокую и статную фигуру стражника Аман увидел издалека - Мардохей по-прежнему стоял под деревом с таким невозмутимым и спокойным видом, как будто ему ничего не угрожало. Как будто бы это вовсе не он совсем недавно валялся на площади распластанным в пыли, как будто бы не ведал про свою скорую судьбу!
        Аман много раз слышал рассказы очевидцев, как Мардохей Иудеянин ползал перед народом на площади, поспыпая себе голову пеплом, и до слез жалел, что поехал в тот день на охоту, и не смог своими глазами увидеть такое приятное зрелище. Но зато царский везирь нарочно призвал к себе в дом человека из персов, кто видел все это, и теперь вечерами, возлегая с чашей вина, Аман снова и снова заставлял очевидца пересказывать ему эту историю во всех подробностях.
        А большой ли был камень, которым мальчишка запустил Мардохею в голову? Сколько человек в толпе громко смеялись, когда увидели, как тот катается в пыли? Много ли иудеев рвали на себе волосы?
        Сказитель оказлся человеком смышленым - он быстро собразил, чего хочет от него хозяин, и всякий раз прибавлял к своему рассказу что-нибудь новое, и насочинял много такого, чего не было и в помине. И Аман, запрокидывая голову, хохотал до клокотания в груди, а потом, протянув монету, переспрашивал: "Так что там еще, ты говоришь, было? Давай все, все рассказывай, не пропускай ни слова..."
        Царский везирь настолько привык каждый вечер высушивать одну и ту же историю, что представлял теперь Мардохея не иначе, как жалким, униженным, со всклоченной бородой и с безумными от горя глазами...
        И потому теперь, когда он увидел, как Мардохей - красивый, подтянутый, невозмутимый - стоит под деревом и с прищуром смотрит на лестницу, от неожиданности вихизирь чуть не задохнулся от ярости.
        Неужто ещё несколько месяцев, день за днем, час за часом этот иудеянин будет дышать воздухом, и разглядывать облака над головой, высматривая на небе своего невидимого бога?
        Аман Вугеянин, выпятив грудь, важно прошел мимо Мардохея, но тот лишь покосился и снова сделал вид, что не замечает царского везиря, а уставился теперь себе под ноги.
        Аман и сам не помнил, как оказался у себя дома, - не иначе, как перелетел из сада по воздуху, и очнулся уже в своей комнате, топая ногами, громко крича::
        - Почему, почему я должен ещё ждать столько времени, когда вместе со всеми вонючими иудеями сдохнет Мардохей Иудеянин, а также его гнусное отродье? Или ты ещё не слышала, Зерешь, какой новой милостью возвысил меня Артаксеркс над всеми в царстве?
        Зерешь, не глядя на мужа, на которого ей давно уже было тошно глядеть, привычно, без всякого выражения, закивала головой:
        - А ведь правду говоришь, правду говоришь...
        И друзья дома были тут, хотя в мыслях они уже собрались возвратиться в дом брата Зерешь, в Бактрию, ссылаясь на то, что время их пербывания в Сузах подошло к концу. Теперь же Зерешь и сама постоянно думала о том, как ей сбежать от Амана вместе со своими гадателями, а потому старалась ни в чем ему лишний раз не перечить.
        Для начала Аман ещё раз пересказал вслух о своем великом богатстве, о сыновьях, которые установили в Сузах свои порядки и хозяйничали на улицах почище царских стражников, о дорогих подарках, которые доставлялись в его дом из разных частей света.
        - Вот и царица Эсфирь никого не позвала с царем на пир, кроме меня одного, - перешел, наконец, Аман к последней новости. - Но это тоже ещё не все - я и завтра вечером зван на пир с царем и царицей, потому что я для них - все равно что член царской семьи, и я снова буду между ними сидеть за столом...
        - Правильно, говоришь, правильно, - равнодушно бормотала Зерешь, думая лишь о том, как не заснуть. Теперь ночами она была занята тайными сборами в дальний путь и потихоньку укладывала сундуки.
        - Нет, не правильно! - вдруг громко закричал Аман и так скривился, словно хлебнул вина, перебродившего до уксуса. - Все это ничто, вся моя власть и почести не стоят ни таланта, пока я вижу Мардохея Иудеянина, спокойно стоящего у царских ворот! Я до сих пор никак не могу выполнить главного своего желания - повесть Мардохея за язык, выколоть ему глаза, чтобы он и впрямь ничего не видел, своими руками перебить его гордый хребет!
        Правильно говоришь...
        Гадатели молча переглянулись между собой, и Зерешь тоже удрученно покачала головой, глядя на своего взбесившегося мужа.
        - Кто мне скажет, какая казнь считается для иудеев самой позорной? обратился к ним Аман. - Я хочу выбрать для Мардохея такую казнь, чтобы не только тело, но и вся его душа долго мучилась и сотрясалась. Сегодня царь сказал, что все, что я попрошу, сделает теперь для меня, и я не собираюсь дожидаться тринадцатого дня адара, который вы мне тут нагадали. Или вы нарочно надумали тянуть время, хотели меня обмануть? Смотрите, а то я сам поднесу просмоленный факел к вашим дверям, перед тем, как мои слуги запрут в доме все окна и двери, и тогда никто из вас не спасется от огня живым...
        - Я слышал, что самой позорной казнью для иудеев считается, когда человека распинают на высоком древе, то есть на палке с поперечными перекладинами. И в таком виде оставляют его умирать на глазах у всех, ответил один из гадателей. - Иудеи - стыдливый народ, они не любят обнажать свое тело, но ещё больше не любят обнажать свою душу, и нет ничего тягостней для их гордости, если кто-то будет видеть их предсмертные муки.
        - Да, это ты дело сейчас говоришь! - обрадовался Аман Вугеянин. Ничего лучше и придумать нельзя, потому что любая казнь я заметил, проходит слишком уж быстро, и сразу же стирается из памяти людей. А так можно хоть каждый день, по несколько раз в день подходить к древу, на котором будет распят Мардохей, и говорить: "Что же ты мне теперь не кланяешься, иудей? Спускайся на землю, хватит блуждать в облаках! Может, теперь тебе приятно было бы согнуть передо мной свою спину?"
        И Аман засмеялся, захлопал от радости в ладони, и приказал:
        - Пусть слуги за ночь приготовят древо, о котором ты говоришь, а утром я скажу царю свою просьбу и сразу же прикажу пригвоздить Мардохея Иудеянина. Я желаю вечером с веселым сердцем отправиться на пир с царем и царицей, пройти мимо его древа. Прикажите слугам, чтобы они выстроили на главной городской площади древо в двадцать... нет, лучше в сорок локтей вышиной, чтобы все могли видеть предсмертные корчи проклятого иудеянина.
        - Сорок локтей? Но это же... как высокая башня! - прошептала Зерешь, которой в последнее время все чаще казалось, что у Амана стало плохо с головой.
        - Не спорь со мной, женщина! Нет, не сорок - в пятьдесят локтей вышиной! - взвизгнул визирь. - Чтобы Мардохея и с другого конца города было видно! И ещё я попрошу своих музыкантов, чтобы все это время они играли на дудках и барабанах веселые мелодии и пели песни, потому что это будет самым сячастливым днем в моей жизни!
        - Правду говоришь, правду говоришь, - на всякий случай пробормотала Зерешь, пряча глаза.
        А про себя подумала: "Если бы молитвы учеников осуществлялись - ни одного учителя не осталось бы в живых.. Иногда кажется, что перец мал, но как попробуешь его разгрызть, сразу видно, какой он горький".
        Но она знала, что теперь Аман не будет выслушивать её советов, и оттого у неё было очень...
        3.
        ...тягостно на сердце.
        Поздно вечером, когда Мардохея сменил охранник ночной стражи, он не пошел сразу же домой, а отправился в дом Уззииля, потому что ему давно нужно было с кем-то поговорить о том, что сильно тяготило его сердце.
        Уззииль, как всегда был не один: за столом сидели несколько учеников, молодых юношей из иудеев, и по тому, как некоторые из них устало щурили на свечи глаза, можно было без труда определить, что они тут уже сидели не первый час.
        Уззииль кивнул Мардохею, чтобы тот подождал, и, не прерывая тихой беседы, указал на свободную лавку, немного в стороне от стола.
        Мардохей невольно обратил внимание, что Уззииль выглядел очень усталым, и даже голос у него сделался гораздо слабее, а руки дрожали заметнее, чем прежде.
        "Все вы должны твердо помнить заповеди Моисеевы, которые тот сказал о городах-убежищах, - монотонно и буднично продолжал Уззииль. - Если кто ударит кого железным орудием, так что тот умрет, то он - убийца, а убийцу должно предавать смерти. А если кто ударит кого из руки камнем, от которого можно умереть, так что тот умрет - то и это убийца, которого тоже следует умертвить. Или если кто ударит кого деревянным орудием, от которого можно умереть, и ударит из руки так, что тот умрет - то он убийца, и за убийство этого человека на вас не будет никакого греха..."
        Внимательно прислушавшись, Мардохей понял, что Уззииль сейчас при помощи древнего учения готовил юношей к войне, к битве, которая начнется рано утром тринадцатого числа адара.
        Эти прилежные мальчики, которые сидели сейчас перед Уззиилем, в основном, юноши из безбедных иудейских семей, проживающих в Сузах, слишком слабо представляли себе, что такое война, потому что никогда прежде ни с кем не воевыали. Похоже, он даже не вполне верили, что тринадцатого числа на улицах города и впрямь начнется кровавое побоище, и им придется брать в руки оружие для защиты - это было видно по их спокойным, веселым лицам. Мало того, многие из них в душе считали бесчестием для себя проливать чью-либо кровь, и теперь Уззииль старательно внушал им, что великий пророк Моисей, которого называли самым тихтим и кротким из людей, когда-либо жившим во все времена, заповедовал своему народу не гнушаться защитой, и мстить кровью за кровь, ибо это - справедливо и праведно.
        "...Или по вражде ударит его рукою, так что тот умрет, то ударившего следует предать смерти, - он убийца. Мститель за кровь может умертвить убийцу в любом месте, где только встретит его..."
        Мардохею с углового места было хорошо сейчас видно лица юношей: освещенные домашним светом, сосредоточенные - они почему-то казались на редкость прекрасными и одухотворенными. Конечно, эти мальчики были гораздо старше детей Мардохея - Вениамина и Хашшува, но, тем не менее, все они в эту минуту были его детьми, родными его детьми! И внезапная мысль, что кто-нибудь из них тринадцатого числа наверняка погибнет от железного орудия, камня или злодейской руки, вдруг пронзила Мардохея с такой болезненной остротой, что у него вскипели внутри слезы, и он с трудом сдержался, чтобы не выдать своих чувств.
        Мардохей поморгал глазами, сделав вид, как будто бы слишом засмотрелся на горящее пламя, и заслонил лицо рукой.
        "Не оскверняйте земли, на которой вы будете жить, - вот что заповедовал нам с вами пророк Моисей, - устало проговорил под конец Уззииль. - Ибо кровь оскверняет землю, и земля не иначе очищается от пролитой на ней крови, как кровью пролившего его".
        Наконец, юноши встали из-за стола, попрощались с учителем и начали выходить за дверь, о чем-то тихо смеясь и в шутку перепихиваясь между собой.
        "Как дети, - снова подумал Марохей. - В точности, как мои дети..."
        Уззииль дождался, когда все ученики покинули комнату, откнулся на спинку скамьи, запрокинул голову и закрыл глаза. Для начала ему требовалось хотя бы несколько минут для отдыха.
        Еще глубже обозначились при свете лампы морщины на немолодом лице Уззиился, сиреневые тени разлились под глазами учителя.
        "А вдруг Уззииль тоже не уцелеет в тринадцатый день? - со страхом подумал Мардохей. - Кто знает, сколько негодяев набросится на его дом, мечтая о грабаже и легкой поживе? А сколько других иудейских домов сгорит в этот день со всем нажитым добром? И мы ничего не можем сделать, кроме как сделать заповеди своим щитом..."
        - Ты хотел о чем-то поговорить со мной? - спросил Уззииль, не поднимая глаз. - Можно пока я так посижу, Мардохей, я ведь все равно тебя вижу... Знаешь, что-то теперь у меня к вечеру стали сильно болеть глаза.
        - Видишь?.. - эхом отозвался Мардохей.
        - Да, вижу, ты сильно похудел в последнее время, Мардохей. Прежде ты никогда не был таким. Что и говорить, всякий человек, рожденный женой, скуден днями, и лишь скорбями богат. Все мы сейчас живем в страхе и готовимся к неизбежной беде. Но ты, Мардохей, так извелся, что мне на тебя страшно смотреть.
        - Это правда, - сказал Мардохей, и глаза его непроизвольно увлажнились.
        Хорошо, что Уззииль сейчас на него не смотрел, и можно было спокойно, без смущения, вытереть глаза тыльной стороной ладони.
        - Каждый день я думаю о том, что из-за меня одного может погибнуть столько невиновных людей. - со вздохом признался Мардохей. - Я никому не говорил, Уззииль, и ты тоже, наверное, не знаешь, что ведь это меня, лишь меня одного невзлюбил сначала Аман Вугеянин за то, что я не кланялся ему на воротах... И как я мог кланяться тому, кто злословил и хотел поставить себя выше нашего Бога? Но я не думал, что из-за меня одного, визирь задумает и всех других погубить! Пусть бы лучше меня одного повесили на дереве, но чтобы все осталось, как прежде, а вас бы всех оставили в покое!
        - Царский указ нельзя отменить - все, кто привык грабить и убивать, все равно в этот день поднимут на нас свои мечи, раз на то есть царское позволение. А таких людей много, Мардохей, очень много, больше, чем праведников.
        - И все праведники пострадают из-за меня! Но в чем я виноват? Скажи, Уззииль, в чем моя вина, может быть, я чего-то не понимаю?
        Уззиль помолчал, молча пожевал губами - губы его сейчас тоже казались твердыми, омертвелыми.
        - Помнишь ли ты историю Корея, из времен Моисеевых? Из тех времен, когда пророк сорок лет водил по пустыне свой народ? - спросил он, наконец, приоткрывая один глаз.
        - Нет, - признался Мардохей.
        - Корей, сын Ицгара, весьма согрешил, восстав на Моисея, и с ним ещё двести пятьдесят человек из начальников общества. Они рассердились, что Моисей и Аарон посчитали себя святыми и напрямую беседовали с Богом, позабыв, что Господь сам их избрал и доверил им свои заповеди. Но когда Господь в гневе захотел истребить Корея и других заговорщиков с лица земли, Моисей взмолился, вот точно также, как и ты сейчас: неужто один человек согрешил, а Ты накажешь все общество? И тогда Господь послушался Моисея, и приказал всем отступить от жилища Корея и других гордецов, чтобы виновных наказать, а остальных - пощадить... Вот и я, Мардохей, каждый день молюсь теперь за то, чтобы не гневался Господь на всех нас без разобра, а отделил праведных от тех, кто и впрямь должен пострадать.
        - Я должен пострадать! - воскликнул Мардохей.
        - Но разве ты это назначаешь? Ты лишь можешь попросить, но ведь не каждого Он ещё будет слушать...
        Уззииль замолчал. Чувствовалось, что он сильно устал после такой длинной речи, и ему требовалась передышка. Мардохей тоже теперь молчал в недоумении - до него почему-то никак не доходил смысл только что услышанных слов. Главное, он и теперь никак не мог понять - осуждает его сейчас Уззииль, или все же прощает?
        - Вот ты назвал Корея гордецом, - осторожно уточнил Мардохей. - Да, все так и есть. И в каждом из нас есть много гордости. Но клянусь, вовсе не по городости и не по тщеславию я не поклонялся тщеславному Аману - я бы каждый день охотно лобызал следы его ног для спасения Израиля! Но не мог я воздавать славу этому человеку выше славы Божией, как он от меня требовал, и только потому мне пришлось ему воспротивиться. Ты мне хоть веришь, Уззииль?
        - Верю, - сказал Уззииль и теперь открыл оба глаза, внимательно поглядел на Мардохея. - Верю, что тогда ты вел себя не по гордости и не осуждаю тебя - я бы и сам, должно быть, точно также повел себя на твоем месте. Но вот теперь, Мардохей, в тебе разгорелось чересчур большое тщеславие. Уж не от него ли ты, сын Иаира, и таешь теперь, как восковая свеча?
        - Но... что ты хочешь сказать?
        - А как же иначе, если не тщеславием назвать твои мысли, будто бы из-за тебя одного устроил нам всем Господь такое тяжкое испытание? Не слишком много ли ты на себя берешь, Мардохей? - непривычно возвысил слабый голос Уззииль. - Разве не все мы за что-то провинились перед Господом, если Он хочет снова проверить нашу крепость? При чем здесь ты, Мардохей, и при чем тут Аман? Любой другой мог бы оказаться тем человеком, через кого Господь решил осуществить возмездие и выполнить все свои предсказания. Разве не Он сказал ещё много лет назад Моисею, что за нашу неправедность рассет нас между чужими народами, и обнажит свой меч, и будет замля наша пуста, а города наши - разрушены? И разве Он не пообещал послать тем, кто поселится в землях врагов, такую робость в сердца, чтобы и шум колеблющегося листа гнал нас прочь и вводил в дрожь, пока мы не признаемся, наконец-то, в своих беззакониях и в беззакониях своих отцов? Почему же ты думаешь, что все идет от тебя одного, гордец?
        - Да, я все понял, - сказал Мардохей и поднялся со скамьи. - Спасибо тебе, Уззииль, мне пора домой, к моим детям.
        - Нет, ты ещё не все понял, - устало покачал головой Уззииль, и глаза его теперь снова закрывались помимо его воли. - Разве по силам ли кому-нибудь из людей понять все, что Он задумал? Эх, ты, сын Иаира...
        Когда Мардохей вышел на улицу, было уже совсем темно и крупные звезды, рассеянные по небесам, светились совсем близко над большим, уснувшим городом.
        Сбросить гордость с себя труднее, чем грязную, износившуюся одежду но теперь Мардохей был чист! Каким-то образом он оставил все свои сомнения в маленькой комнатке Уззииля, а теперь вдруг разом успокоился и даже захотел спать - он ведь уже которую ночь...
        4.
        ...проводил без сна и покоя.
        Артаксеркс Великий долго ворочался на своем ложе, но так и не смог заснуть ночью после разговора с Фемистоклом.
        Снова измена и предательство. Его лучший друг и почти что брат, Аман Вугеянин тоже оказался предателем, продавшим царя за лишний мешок серебра. Так было, есть и будет. И с самого первого дня царствования никогда не было иначе, и впредь ни от кого нельзя ожидать ничего хорошего.
        Артксеркс был самым младшим среди трех братьев, законных наследников трона, детей Ксеркса и царицы Аместриды. Все остальные дети царя от наложниц считались незаконорожденными, и не имели прав на престол.
        Главным наследником считался Дарий, Дарий-убийца...
        В последние годы жизни Ксеркса, Дарий уже открыто называл своего отца игрушкой в руках евнухов и безумцем, которому недьзя доверять трон. Что и говорить, в это время Ксеркс и впрямь безраздельно доверял начальнику царской гвардии Артабану и евнуху Аспамитре, которые, по счастью, теперь уже были мертвы, но все же это было весьма странно для царя, который утверждал, что не следует доверять даже писку мыши в стене, не то, что человеку.
        "Укушенный змеей боится и пестрой веревки", - объяснял Ксеркс свою недоверчивость к придворным. Но эти двое каким-то образом все же сумели проникнуть в его сердце, и для могущественного владыки это сразу же стало концом, полным уничтожением.
        Ксеркса умер ночью в своей спальне, якобы от сердечного приступа, хотя царю исполнилось только пятьдесят пять лет, и он никогда прежде не жаловался на боли сердце. Царственный род Ахменидов всегда славился своим долголетием а среди тех, кому удавалось дожить до старости и умереть своей смертью, были даже восьмидесятилетние старцы. Великий Кир погиб на войне в возрасте семидесяти лет - и он был ещё настолько силен, что участвовал в сражении, и бился мечом с кочевниками-массагетами.
        Ксеркса погребли, как и всех предыдущих царей, в Накш-и Рустаме, с большими почестями, но очень быстро, в заранее заготовленной гробнице - и это навело Артаксеркса на страшные подозрения. Он сразу же подумал, что тут явно дело не обошлось без старшего брата, Дария, и евнуха Аспамитры, который по ночам во время бессоницы чаще других находился возле ложа Ксеркса и развлекал его беседами.
        Вскоре и по городу поползли невнятняе слухи, что якобы Ксеркс умер не своей смертью, а был умерщвлен подушками во время сна старшим из сыновей, Дарием, нетерпеливым наследником престола. Другие языки приписывали злодеяние также Аспамитре и начальнику царской гвардии, огромному и невозмутимому Артабану, родом из Гиркании, но при этом утверждали, что действовали они все равно по указанию Дария, старшего царевича.
        От природы Дарий был нетерпелив, вспыльчив, горяч ("он весь - как огонь" - с любовью говорила про своего первенца Аместрида), но чтобы пойти на такое?..
        Артаксеркс не поверил слухам, и все же решил любыми путями узнать правду о смерти отца. Он сумел даже собрать кое-какие свидетельства насчет той, злополучной ночи, втайне отпросил всех евнухов и слуг...
        До сих пор Артаксеркс помнил выражение лица Аспамирты, когда он уличил евнуха в убийстве: оно было пристыженным, и одновременно торжествующим, объятым смертной тоской. Аспамирта в присутствии начальника царской гвардии Артабана признался, что отца действительно задушил Дарий, когда Ксеркс бессонной ночью вызвал в свои покои старшего сына для какого-то доверительного разговора, и сообщил, что царевич давно торопился занять престол, и почти год подгадывал для убийства наиболее благоприятное время.
        Последний разговор со старшим братом почти совсем не остался в памяти. Артаксеркс был настолько вне себя от гнева и ярости, что видел все время лицо Дария как будто бы сквозь красноватый, клубящийся дым, а те слова, при помощи которых тот пытался оправдаться, были похожи на, разлетающийся в разные стороны, окровавленный пух из подушек, залитых отцовской кровью.
        Артаксеркс почти не слышал этих лживых, испуганных слов, но зато хорошо видел выражение глаз Дария, полное тайного высокомерия и осознания своей правоты. Это были глаза убийцы. Да, это были глаза нового, персидского царя.
        "Трон не должен был занят и испачкан кровью отцеубийцы, - такой совет сделел шепотом Аспамирта. - Ты должен убить брата, наказать его за преступление, ведь он и тебя тоже собирается погубить..."
        Нет, Артаксеркс не смог вынести, когда Дарий принялся нагло лгать ему, и отпираться, глядя в глаза - он и сам не заметил, в какой момент поднял свой меч и заколол Дария, ударил прямо в сердце, после чего тот рухнул на мозаичный пол и почти сразу же умер.
        Хорошо, что средний брат Артаксеркса, Виштапса, назначенный отцом сатрапом Бактрии, был занят какими-то важными военными делами, и после похорон отца спешно удалился в свою сатрапию. Потому Виштапса не видел, как лежал в луже крови перед Артаксерксом старший из братьев. Только один Харбона это видел, верный евнух Харбона, который один в тот момент оказался в зале, но ничего не сказал новому царю, любимому из всех царевичей, а лишь молча наклонился прибирать труп Дария.
        "Не пачкай своих рук кровью, мой господин", - только и сказал тогда Харбона, отстраняя Артаксеркса, в ужасе склонившемся над телом брата.
        Больше Харбона ничего не сказал, но в этот момент Артаксеркс дал сам себе клятву никогда, ни при каких условиях не поднимать меч на любого, кто стоит перед тобой или лежит в ногах. С той поры в минуты отчаяния царь всегда, сцепив кулаки, выбегал в сад, где вымещал свой гнев на кустах и деревьях, и лишь Харбона знал, откуда у царя появилась такая странная привычка.
        Его старший брат, Дарий, оказался коварным отцеубийцей.
        Он, Артаксеркс, младший сын Ксеркса, в одно мгновение сделался братоубийцей.
        Семь месяцев до официального воцарения Артаксеркса - а именно столько времени требовалось, чтобы жрецы в храмах принесли богам все положенные жертвы - некоторые дела в государстве взял на себя Артабан, начальник царской гвардии, хорошо разбирающийся в вопросах войны и мира.
        Артаксеркс вполне доверял Артабану, и после откровенного признания насчет Дария, считал его прямодушным человеком. До тех пор, пока случайно не узнал, что Артабан - этот увалень, медведь, добродушный простак! задумал его убить, чтобы затем захватить престол в свои руки, причем придумал для этого весьма хитроумную интригу.
        Один из знатых персов по имени Зопир был женат на дочери Ксеркса от одной из вавилонских наложниц, и Артаксеркс привык считать эту молодую женщину своей сводной сестрой, относясь к ней с милостью. Время от времени он посылал ей подарки и сладости, навещал сестру и в доме Зрпира. И эта сестричка, по наущению Артабана и евнуха Аспамирты, должна была подать из своих рук будущему царю отравленное вино, но вовремя опомнилась. Она со слезами раскаялась, что ей слишком понравилось обещенное жемчужное ожерелье, так как она никогда прежде не носила такого крупного жемчуга.
        Артаксеркс приказал безжлостно расправиться с Артабаном и Аспамиротой, а также со всеми их женами и детьми, и, не дожидаясь больше ни дня, объявил себя царем, владыкой персидского престола.
        Первым делом Артаксеркс назначил на многие главные должности своих людей, которые никак прежде не были связаны ни с Дарием, ни с Аспамиртой, ни с Артабаном, ни даже с Ксерксом. Ему хотелось бы раз и навсегда расставить по нужным местам верных слуг престола, и укрепить, таким образом, свою царскую власть. Артаксеркс помнил, что в течение последнего года его отец, Ксеркс, сделался таким беспокойным и подозрительным, что сместил около ста государствнных чиновников, считая и самых высокопоставленных людей, после чего многие начали над ним откровенно смеяться. А всего-то, оказывается, нужно было вовремя умертвить одного евнуха-шептуна и начальника царской стражи!
        Но пока Артаксеркс был занят назначением новых сатрапов и евнухов, набирая для дворцовой службы преданных людей, второй его брат, Виштапса, наместник Бактрии, поднял у себя в сатрапии восстание, и задумал при помощи бактрийской знати, овладеть троном. По счастью, он был убит в одном из сражений, когда пошел на Сузы, и Артаксерску не пришлось пачкать своих рук кровью второго брата: это сделал кто-то другой. Но сразу же после восстания Артаксеркс приказал умертвить всех своих незаконнорожденных братьев от многочисленных наложниц Ксеркса, чтобы избежать в будущем лишних бед...
        Никому нельзя было верить. Если с Дарием у Артаксеркса с самого детства случались непримиримые ссоры и скрытая вражда, то с Виштапсой они были даже по-своему дружны, хотя он и тогда слишком часто забывал, что в драке - вовсе не халву раздают.
        Заговоры и предательства, мятежи и дворцовые войны... Если как следует разобраться, Артаксеркс с молодых лет прошел целую школу такой науки и мог бы чему-нибудь научиться.
        Но как тогда получилось, что он незаметно впустил к себе за пазуху Амана Вугеянина, пригрел опасную змею? Неужнли всему виной веселый, беспечный нрав Амана, который постепенно заставил царя совсем забыть о всякой осторожности? Как мог он так быстро забыть кровавые уроки, которые преподали ему родные, единоутробные братья?
        ...Скоро должен был наступить рассвет, а Артаксеркс все ещё никак не мог заснуть, и продолжал ворочаться на жестком ложе, на котором не было ни единой подушки.
        Харбона стоял на своем месте, за пологом, еле сышно втягивая в себя носом воздух, и царь не выдержал, позвал его:
        - Скажи, пусть разбудят и приведут ко мне Зефара с книгой дневных записей, в которой он с самого первого дня записывает все о моем царствии, - приказал царь. - Я хочу, чтобы он сейчас читал её мне, и желаю понять, как такое могло случиться...
        Скоро в спальные покои царя явился заспанный Зефар, неся под мышкой толстую книгу в кожаном переплете с кованными серебряными застежками, куда он каждый день вносил записи о главных событиях во дворце и в царстве, о царских письмах и военных переговорах.
        - Я желаю, чтобы ты читал её мне, начиная с первой страницы, и можешь не слишком спешить - у нас в запасе много времени, целая ночь, распорядился Артасеркс, удобнее утраиваясь на ложе.
        Зефар раскрыл книгу и начал читать, все более и более оживляясь с каждой новой строкой и пробуждаясь от сна, хотя из-за привычки к ночным трудам, он и сам заснул всего полчаса назад, и ещё не вполне понял, что происходит.
        Артаксеркс с задумчивым видом откинулся на ложе, и стал слушать в большим вниманием, удивляясь тому, насколько близко был допущен Аман Вугеянин ко всем государственным делам и осведомлен о том, чего ему явно не следовало бы знать. Из каких бы стран не прибывали во дворец послы, и даже тайные доносчики, на этих встречах всегда присутствовал также и Аман Вугеянин, и не было такого события, чтобы он не сидел возле царя и не подкидывал какие-нибудь советы.
        Зефар был счастлив: сгодняшнее внимание царя служило незримой оценкой его трудов, и означало, что он сумел все записать, как нужно - точно, но в то же время не скучно, занимательно и со смыслом.
        - Не утомил ли я своего господина своим чтением? - на всякий случай все же спросил одни раз Зефар, отрываясь от своих записей.
        - Я хочу все прослушать, от начала до конца, - повторил Аратксеркс. Харбона, скажи слугам, чтобы не тревожили меня прежде, чем будет закончено чтение, и чтобы отложили все утренние приготовления на более позднеий час. Сегодня для меня это самое главное дело, и я готов слушать хоть до вечера.
        После такого признания владыки, Зефар как будто бы даже помолодел лет на десять - морщины на его лбу сразу расправились, к худым щекам прилила кровь.
        - Читай, Зефар, ты получишь награду за свои труды, - сказал Артаксеркс, потирая пальцами виски. - И постарайся ничего теперь не пропускать.
        - Я уже получил награду, - чуть слышно прошептал Зефар, прежде, чем снова погрузится в мир прошлого. Пусть недавнего, но все равно уже прошлого. И они, эти прошедшие дни и ночи, существовали на листах только потому, что он записал эти события, сумел подобрать нужные слова, в точности запомнил настроения царя и его собеседников.
        Особенно хорошо Зефару удалось то место, где он описывал пристрастный допрос двух загавощиков против трона, Гавафа и Фарры, которые уже на следующий день сознались под пытками в своем коварном замысле. Главный писец и теперь почувствовал дрожь в теле, когда читал царю об их признании, и, похоже, не только он один.
        - Послушай, Зефар, а как я тогда наградил этого... Мар... Мардохея, который доложил начальнику стражи о заговорщиках? - вдруг спросил царь.
        Зефар поглядел на царя с немым упреком: все же чересчур нетерпелив, молод и нетерпелив был Артаксеркс, и пытался подгонять даже строчки, стоящие каждая на своем месте, по-порядку.
        Царский писец заглянул в конец страницы:
        - По повелению царя, стражник по имени Мардохей получил новую шапку, а больше ему ничего не было сделано, - ответил Зефар.
        - И это все? - удивился вслух Артасеркс.
        Он вспомнил про золото, которое рассчитывал получить Аман Вугеянин за свое предательство, и сразу же помрачнел - слишом больно было пока царю даже думать об этом.
        За окном уже давно распевали птицы, светило солнце - новый день вступал в свои права, но Артаксеркс все ещё пытался что-то отыскать во вчерашних днях, и никак не желал отпускать их от себя.
        Зефар закончил чтение и ещё не успел перевести дух, как в царские покои тут же вошел слуга с докладом царю:
        - Люди, желающие видеть царя, начали собираться во дворце, - сказал слуга, который каждое утро сообщал владыке имена тех, кто желал с ним срочно встретиться, и уже успел сколотить на своей скромной должности немалое состояние.
        - Кто там пришел? - спросил царь.
        - Аман Вугеянин явился во двор царского дома, чтобы поговорить с царем о каком-то срочном деле.
        Услышав про Амана, царь скривил лицо и, похоже, даже улыбнулся, но это была очень странная улыбка, чересчур похожая на хищный оскал.
        - Пусть войдет прямо сюда, в спальные покои, - приказал царь. - Скажи, что я с нетерпением ожидаю его и хочу...
        ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ДРЕВО АМАНА
        ...увидеть близко его лицо.
        Аман Вугеянин и прежде нередко приходил по утрам к царю, чтобы вместе освежиться вином после ночного застолья, обсудить наедине кое-кого из вчерашних гостей, и просто весело начать день.
        А после вчерашнего, более чем доверительного пиршества втроем с царицей Эсфирь, Аман и вовсе считал себя вправе запросто явиться к царю с любой просьбой. Царский везирь с самого утра дрожал от нетерпеливого желания как можно скорее расправиться с Мардохеем Иудеянином, повесить его на крестовине и наконец-то успокоиться.
        Неужели царь не окажет своему другу, брату и главному советнику такую незначительную услугу? Нужно было не обращать внимания на намеки Каркаса, а давно попросить у царя голову Мардохея! Не дело начальнику стражи, этой мухе, пускаться в тяжбу с опахалом. Впрочем, теперь, когда Каркас узнает, что Аман Вугеянин вошел в близкое доверие ещё и к царице, он уже точно не посмеет вставать на его пути. А если посмеет, то потом сильно пожалеет об этом, очень, очень сильно...
        Аман с хозяйским видом вошел во дворец и по привычке представил, что бы он здесь первым делом переделал, если бы на то была его воля. Особенно раздражали везиря греческие скульптуры, в свое время в большом количестве привезенные Ксерксом из разграбленных Афин и других вражеских городов. И даже не все выставленные в ряд скульптуры, а те, которые изображали обнаженных или полуобнаженных греческих мужчин - мускулистых, длинноногих, бородатых и совсем юнцов с гордо выпяченной грудью. Эти фигуры слишком явно напоминали живых людей. Так и казалось, что многие из этих каменных людей только что набрали полную грудь воздуха, и ещё просто не успели выдохнуть.
        Всякий раз, направляясь в утреннее время в спальные покои царя, Аману приходилось проходить мимо выстроенных в ряд мраморных мужей, и везирь чувствовал себя рядом с ними каракатицей, пузатым осьминогом, мохнатым пауком! Он испытывал желание искрошить скульптуры на мелкие куски, превратить когда-нибудь в пыль все эти проступающие из камня надменные улыбки, глаза, высокие лбы. На голых мраморных богинь Аман ещё мог время от времени поглядывать, и даже представлять, кто из них понравилась бы ему больше, хотя они тоже смотрели на него пустыми, равнодушными глазами, как на пустое место.
        - Царь велел не дожидаться, и сразу зайти к нему в спальные покои, сказал Аману кто-то из слуг, а потом прибавил доверительным шепотом: Владыка сегодня всю ночь не смыкал глаз, он перечитывал книгу дворцовых записей.
        "Подумаешь, удивил, я тоже плохо спал сегодня, - подумал Аман. - И не смогу заснуть, пока не этот иудей не будет болтаться на палке!"
        Аман ещё по дороге приготовил свое утреннее приветствие царю. Сначала он будет долго нахваливать красоту, и величественные манеры царицы Эсфирь. Затем похвалит вчерашний пир у царицы, и скажет, что никогда в жизни не ел и не пил ничего вкуснее, и не сидел на скамье сразу между двух самых дорогих его сердцу людей...
        Да, это он хорошо придумал - между двух самых дорогих людей! Можно даже прибавить, что у него чуть голова не открутилась, потому что он не знал в какую глядеть сторону и чьим речам внимать в первую очередь.
        "Скажу, что в моем гареме нет ни одной такой красавицы и умницы, как царица Эсфирь, - решил Аман. - А потом нарочно ещё больше себя принижу, и скажу так: "Что поделать, где нет фруктов, и свекла за апельсин сойдет". Царю должны понравиться такие слова".
        Примерно после третьей чаши вина Аман наметил для себя незаметно приступить к жалобам на недомогание, и рассказать, что есть один человек, простой страж, неприметный из людей, из-за которого у него, второго человека после царя, всякий день случается разлитие желчи и зуд во всем теле. Но, может быть, царь все же отдаст ему этого своего подданного, от которого все равно для всех один только вред и неприятности?
        Аман бодро вошел в спальные покои царя, но тут его мысли мгновенно смутились. Что-то сегодня было не то, совсем не так.
        Артаксеркс Великий полулежал, вытянув длинные ноги, на неприбранном ложе, и на столе возле него не было ни утренних блюд, ни вина, ни игральных костей, а лишь раскрытая, толстая книга, и ещё какие-то свернутые свитки, по всей видимости, письма.
        Властным жестом царь указал Аману на скамью напротив себя, а тогда везирь сел, Артаксеркс зачем-то принялся молча и задумчиво, нахмурив брови, изучать его лицо.
        Все это было настолько странно и непривычно, что в первый момент Аману сделалось не по себе. Но он быстро взял себя в руки, вспомнив, что Артаксеркс Лонгиман нередко и прежде поддавался своим настроениям, и впечатлялся такими вещами, которые не стоят и корки от тыквы. В такие моменты нужно просто осторожно распознать, что на этот раз засело в голове у царя, пусть с неохотой, но заставить его высказаться, и затем незаметно направить мысли владыки в правильную, нужную сторону.
        Аман Вугеянин мгновенно передумал начинать разговор с громких похвал царице Эсфирь, которая на самом деле ему никогда особенно и не нравилась из-за своего гордого и неприступного для женщины вида. Кто знает, может быть, Артаксеркс ночью успел поссориться с царицей, и теперь гневался на нее? Или царю чересчур запала в сердце какая-нибудь не слишком удачная шутка во время вчерашнего пиршества - он всегда такой непредсказуемый и впечатлительный! Сколько лет уже приходилось подлаживаться к сложному, противоречивому характеру Артаксеркса - разве это так просто и легко? И неужели за все время везирь не заслужил для себя маленькой награды - головы Мардохея Иудеянина?
        Аман неловко заерзал на скамье: обычно при его появлении царь сразу же приказывал принести вино, после чего разговор незаметно складывался сам собой. Но сегодня Артаксерк выглядел каким-то слишком загадочным, далеким от мира, и чем больше Аман вглядывался в его прищуренные, недобрые глаза, тем меньше мог угадать помыслы владыки.
        "Уж не болен ли он сегодня? - подумал Аман, замечая во взгляде Артаксеркса какое-то незнакомое, безумное выражние. - Нужно было все же подождать до вечернего пира, и там высказать свою просьбу, но теперь все равно поздно уходить..."
        Конечно, сейчас для приличия Аману требовалось хоть что-то сказать, хотя бы объяснить, зачем, за каким делом он с самого утра явился во дворец, но везирь почему-то не мог выдавить из себя ни слова. Впрочем, Артаксеркс ни о чем его и не спрашивал, а странно усмехался, и, не моргая, молча рассматривал красными после бессонной ночи глазами.
        - Скажи, что лучше всего сделать человеку, которого царь хочет отличить своими почестями? - наконец, спросил Артаксеркс, и у Амана сразу же отлегло от сердца.
        Только теперь Аман догадался, что царь так пристально его разглядывал, потому что как раз про него раздумывал сегодня всю ночь, и сам понял, что следует гораздо щедрее платить за дружбу и мудрые советы.
        А ведь и то верно, есть на свете кое-что, лучше всякого золота и серебра - великая слава и почет среди людей, этим богатством везирь явно был обделен. Почему-то слава всегда доставалась лишь царям и великим полковдцам, но, никогда их главным советникам и наставникам.
        - Тому человеку, которого царь хочет отличить, я приказал бы принести одеяние царское, в которое одевается царь, - сказал Аман, незаметно косясь на рукав своего платья - тоже дорогого, но которое все же не спутать с царским.
        Может, потому и не желала кляняться царскому везирю всякая ветошь, наподобие Мардохея, что их глаза не могли увидеть на одеянии Амана таких же крупных жемчужин и рубинов, которыми блистала одежда царя?
        - Только лишь царское платье? Так мало? - как будто бы удивился царь.
        - Еще я бы приказал также привести тому человеку самого лучшего коня из царской конюшни, и то самое седло, на каком ездит царь. И чтобы все придворные увидели, что этот человек сжимает бока не простого, а царского скакуна.
        - Так мало? - снова спросил Артаксеркс, странно усмехнувшись.
        -...И пусть... пусть тому человеку возложат царский венец на голову, проговорил Аман, окончательно осмелев.
        Это была давняя, самая заветная его мечта - почувствовать на своем челе приятную тяжесть царского венца, чтобы люди смогли увидеть золотое сияние, иходящее от его головы.
        - Не слишком ли мало ты сегодня просишь, везирь? - покачал головой Артаксеркс, как бы с большим сожалением.
        "И впрямь - кто увидит на мне здесь, во дворце, царский венец? Всего лишь несколько слуг? Хорошо еще, что во дворец по каким-то своим делам прибыл великий князь Каршена, который потом расскажет остальным князьям о моем возвышении, хотя этого все равно мало..."
        - Пусть этому человеку подаст одеяние, царского коня и венец один из князей царских, и чтобы человека того в полном облачении вывели на коне на главную городскую площадь и громко возвестили: "Так делается тому, кого больше всех желает отличить великий царь!"
        Аман так увлекся, что даже не заметил, как под конец ткнул себя пальцем в грудь, и потому не понял, отчего Артакеркс вдруг хрипловато рассмялся.
        - Хорошо ты сказал, Аман, - проговорил затем царь. - Сейчас же возьми мое одеяние и коня, как ты сказал, и сам сделай все это Мардохею Иудеянину, одному из стражников, стоящих у царских ворот. Но только смотри, ничего не спутай и не забудь из того, что ты мне сейчас говорил.
        Мардохею?!!
        2.
        ...Мардохею Иудеянину?
        Мардохей стоял под деревом и любовался узором дубового листа, размышляя о том, почему Господь сотворил такими разными не только всех живущих на земле людей, но также каждую травинку и лист древесный - сделал всех и похожи, и совсем не похожими друг на друга. А когда собирал всех вместе, то получал - дерево, луг, народ.
        Мардохей внимательно вгляделся в узор - прожилки дубового листа на просвет наминали крест. Лист был зеленым и отсвечивал на солнце, словно его только что старательно натерли воском. Но вот он, человек по имени Мардохей Иудеянин, зачем-то сорвал листок с дерева своей сильной рукой, и теперь листок раньше времени пожелтеет, засохнет, навсегда смешается с землей.
        Сегодня утром, когда Мардохей шел на службу через дворцовую площадь, он обратил внимание на вавилонских строителей, которые старательно сооружали помост для казни, а на нем ставили высокий крест, настолько высокий, что на верхушке уже примостились птицы.
        - Для кого древо? - поинтересовался мимоходом Мардохей.
        - А, кто его знает, для какого-то Мардохея Иудеянина, - отмахнулся строитель. И при этом улыбнулся задорной улыбкой, потому что любые работы по дереву доставляли ему немалое наслаждение, а запах древесной коры и свежих стружек и делали счастливым и пьяным без вина. - Ты, случаем, не знаешь такого? Царский везирь приказал сделать сегодня из этого Мардохея кормушку для воронов.
        - Нет, не знаю такого, - сказал Мардохей, поспешно отходя от стройки.
        Сначала Мардохей хотел сразу же развернуться и пойти домой, чтобы предупредить жену и детей о том, что с ним сегодня должно случиться. Убегать из города не имело никакого смысла - Мардохей не знал такого места на земле, где можно было бы укрыться от неизбежного, предначертанного Господом.
        А вдруг, к тому же, тогда Аман прикажет вместо него казнить кого-нибудь из сыновей, Мару, или просто всех без разбора?
        К тому же, как только Мардохей представил, какой от его известия в доме сразу поднимется крик и плач, он вообще передумал туда идти. Быть может, сегодня ему повезет настолько, что Мара и дети вообще не увидят момента казни, а узнают обо всем позже, уже потом... Поэтому Мардохей, как ни в чем не бывало, отправился во дворец, и последний раз в жизни занял свое привычное место под дубом.
        "Значит, пришел сегодня мой день, - раздумывал теперь Мардохей, крутя беспокойными пальцами листок. - Когда-нибудь такой день для всех приходит. Кто знает, сколько моих братьев погибнет в тринадцатый день Адара из-за того, что Аман Вугеянин через меня возненавидел весь народ? Значит, и я должен пострадать, тут уж ничего не поделаешь. Вот только жалко, что Эсфирь ничего не удалось сделать, и я смогу уже не дождаться посыльного от неё с каким-либо известием. Бедная девочка моя, Гадасса, и зачем я только добровольно отвел тебя в пасть к этим львам?"
        Но в целом Мардохей был спокоен, и готов к самому худшему
        Не первый раз на свете творилось зло, когда нечестивый преследовал невиновного: не первый, но, к сожалению, и не последний.
        Потому что упрям нечестивый и говорит в сердце своем: не поколеблюсь, буду до конца стоять на своем!
        Уста его полны проклятия, коварства и лжи. Они, нечестивые, всегда прячутся и сидят в засаде, в самых потаенных местах, высматривая себе добычу.
        И кто-нибудь всегда попадает в сильные когти их...
        Теперь же Мардохей Иудеянин занимался самым главным: мысленно прощался с каждым облаком, листом и травинкой, и жалел, что ненароком зачем-то сорвал с дерева зеленый лист
        Он нисколько не удивился, когда увидел, что в его сторону направляется Аман Вугеянин в сопровождении царских евнухов и слуг.
        Аман вел под узцы прекрасного видом жеребца из дворцовой конюшни, в богатом седле, рашитом золотом и дорогими камнями, а в руках везирь нес царский плащ, побитый шкурами молодого леопарда. Лицо Амана сегодня почему-то было багрового цвета, и казалось ещё больше надутым. Должно быть, от тщеславной гордости, что наконец-то удалось добиться своего?
        "Потому что они не заснут, если не сдлают зла, и пропадет сон у них, если они не доведут кого до падения," - вспомнил Мардохей строчку из псалма, который особенно любил петь Уззииль.
        Процессия подошла совем близко, и тогда Аман, который был ростом до плеч Мардохея, молча протянул ему в руки плащ, кивком повелевая накинуть его на плечи, а потом указал рукой на царского коня, приказывая старжнику садиться верхом.
        Мардохей никогда не видел прежде, чтобы преступников таким образом доставляли к месту казни, и слегка удивился. Но, может, в этом тоже было скрыто какое-нибудь особенно хитроумное коварство? Не исключено, что после этого его начнут прилюдно раздевать на площади, стаскивать с коня, и издеваться даже ещё сильнее, чем над рабами в колодках.
        Теперь нужно было набраться мужества, чтобы все вынести и не впадать в пустое отчаяние. Мардохей сделал все, что ему приказали, - нарядился в плащ и сел за коня, которые под узцы взял почему-то Аман, и направился к главным дворцовым воротам.
        Мардохей нарочно не глядел по сторонам, и потому он видел сейчас перед собой только красиво расчесанную гриву коня, свои ноги, сжимающие гладкие конские бока, дорогу, пыль из-под копыт... Точь в точь, как в той сказке, которую в детстве чуть ли не каждую ночь ему рассказывал дядя Абихаил, почему-то всегда засыпая на самом интересном месте.
        "А потом они видели, что ни у кого в руках нет оружия, а только гусли, бубны и тимтамы, и все пляшут, и ликуют, и поют радостные песни..."
        Ничего - сейчас он, Мардохей Иудеянин, узнает конец этой истории, и ничуть не устрашится. Но пока дорога не подошла к концу, к тому построенному вавилонскими мастерами помосту, он тоже, до последней минуты, будет славить Господа, и петь только радостные песни...
        Аман, царские евнухи и слуги, сопровождающие Мардохея, даже сбились с шага, когда услышали, как тот вдруг негромко запел, запрокинув голову. Теперь лицо всадника в царском плаще было таким светлым и прекрасным, что некоторые случайные прохожие на площади принимали его за царя, падали ниц и кричали восторженные приветствия.
        "Повеления Господа праведны, веселят они сердце,
        Суды Господни - истина, пребывает вовек", - пел Мардохей, ни на кого не обращая вниманиея, и высматривая себе дорогу среди облаков, между небесными кручами. Вот так бы ехать, и ехать бесконечно...
        "Не много ты умалил сынов человеческих перед Ангелами, увеличил его славой и честью, поставил владыкой над всеми делами твоих рук..." - пел Мардохей, при этом вспоминая почему-то своего дядю Абихаила, сидящего в излюбленной позе со скрещенными ногами на подушке с маленькой кифарой в руках. Сейчас у Мардохея не было под руками никакого подходящего инструмента для пения, но дядя Абихаил словно бы мысленно подыгрывал своему любимому племяннику, и вместе у них получалось вполне слаженно и хорошо. Никогда прежде у Мардохея не выходило такого красивого пения: да он вообще обычно стеснялся петь, и не знал, что способен издавать голосом такие протяжные, задушевные звуки.
        "Прекрати! Сейчас же замолчи!" - больше всего хотелось сейчас громко крикнуть Аману Вугеянину, но он не мог этого делать. Артаксеркс зачем-то нарочно послал с ним своих евнухов и слуг, чтобы они проследили, не забудет ли случайно везирь воздать Мардохею все назначенные царем почести.
        И все же, когда процессия неспешно дошла до помоста, где возвышался крест, Мардохей перестал петь. Он поднял глаза туда, где кружились черные вороны, и поневоле содрогнулся.
        Теперь, перед пыткой, он должен был так сильно скрепиться, что приходилось отказываться даже от песен.
        На площади собралось уже много народа, и Мардохей чувствовал, чьи руки с жадным интересом незметно ощупывали подкладку царского плаща, а какие дотрагивались до него в немом сочувствии.
        К счастью, в толпе не было видно ни Мары, ни детей - Мардохей заметил лишь лицо Уззииля, и теперь решил смотреть только на него, чтобы в последний момент не потерять присутствие духа. Хорошо, что Уззииль был здесь - потом он подробно расскажет всем иудеям о том, что увидел сегодня на площади, и Вениамину с Хашшувом тоже непременно расскажет.
        "Что это? Что здесь будет? Это и есть Мардохей Иудеянин? Это он? Неужто его сейчас прибьют к древу? Но почему его нарядили по-царски?" слышал Мардохей вокруг себя оживленные переговоры.
        "Тише, сейчас узнаем, тише, царские слуги дали знак, чтобы все замолчали! ..."
        На площади и впрямь сразу же установилась тишина. Аман сделал шаг вперед и прокричал хрипло, таким голосом, как будто закаркала ворона:
        - Знайте, люди! Вот что в нашем царстве делается тому человеку, которого царь хочет отличить своими великими почестями за преданность и верную службу! Царь подарил ему за службу лучшего коня из царской конюшни и платье со своего плеча, а вы теперь славьте Мардохея!
        И Аман сразу же закашлялся, и согнулся, как будто бы захлебнулся хвалебными словами.
        - Слава! Слава Мардохею Иудеянину! - раздались на площади радостные голоса. Как и подобалает в таких случаях, люди громко кричали и подбрасывали в воздух шапки.
        Мардохей по-прежнему смотрел на Уззииля, но тот теперь опустил глаза и смотрел в землю.
        И хотя Уззииль, один из немногих не площади, стоял молча, Мардохей как будто бы услышал сейчас его недоуменные мысли: "Мы все скоро будем убиты, а ты теперь почему-то стал заодно с ними, с нашими врагами, и, наверное, они одного тебя за это теперь пощадат. Тебя - и твою дочь, которою ты сделал царицей".
        Мардохей растерянно оглянулся на толпу людей и сразу же заметил в ней иудеев, - никто из них не кричал приветственных слов, а многие и вовсе смотрели на него сейчас исподлобья, с открытым осуждением.
        "Что же ты наделала, Эсфирь? - мысленно завопил Мардохей. - Что ты натворила? Разве об этом я просил тебя? Ты устроила для меня сегодня самую старшную казнь, ещё хуже, чем сделал бы Аман Вугеянин!"
        Пользуясь тем, что коня под узцы подхватил кто-то из царских евнухов, Аман, согнувшись, незаметно выскользнул из толпы и побежал домой, закрыв голову. Он даже уже ничего не говорил от злости, лишь только мычал.
        А когда Аман все же начал ругаться и пересказывать то, что было на площади, Зерешь так сказала: "Если этот Мардохей, которого ты преследуешь, из племени иудеев, то не сможешь ты его пересилить, а наверняка сам упадешь, потому что с ним Бог живой!"
        И гадатели тоже начали говорить Аману, чтобы тот отступился, но тут в дом пришли евнухи царя и стали торопить Амана на...
        3.
        ...пир, что приготовила царица Эсфирь
        Это был самый короткий пир в жизни Амана Вугеянина, хотя стол ломился от явств и кувшинов, наполненных пенистым вином. Но как только гости сделали по первому глотку вина, Артаксеркс резким движением отставил кубок в сторону и сказал:
        - Какое горькое сегодня вино! Уж не подсыпал ли кто-нибудь в него яда?
        Кликните Харбону, - пусть он принесет сегодня своего вина или простой воды. Меня мучает жажда.
        - Не заболел ли наш владыка? Или получил неприятное известие? привычно поинтересовался Аман. - Снова какое-нибудь письмо?
        - Да, письмо, - ответил царь. - Я получил известие ещё об одном заговорщике против трона, и этого негодного человека я собираюсь сегодня казнить.
        - Кто же он?
        Артаксеркс промолчал, но посмотрел на Амана таким долгим, тяжелым взглядом, что любому другому сделалось бы не по себе, но только не царскому везирю, привыкшему к постоянным колебаниям настроений владыки.
        - Я назову его позже, - наконец, проговорил Артаксеркс на редкость усталым голосом. - Я должен ещё обдумать это известие. Вскоре мне доставят письмо, и я велю зачитать его вслух.
        - Тогда я сама назову имя этого негодного человека, - вдруг громко сказала Эсфирь, поднимаясь со скамьи. - Царь, ты спрашивал, какое мое желание? Я хочу сказать его тебе.
        - Говори же, - несколько удивился Артаксеркс, привыкший к тому, что все свои прошения подданные обычно высказывали под конец пиршества.
        - Вчера ты сказал, что любая моя просьба, даже если я буду просить до полуцарства, будет тобой исполена...
        - Я и теперь не отказываюсь от своих слов. Чего же ты хочешь?
        - Я хочу, чтобы ты сохранил мне жизнь. Подари мне мою жизнь и жизнь всему моему народу. Потому что проданы мы, я и мой народ, на истребление, убиение и погибель. Если бы враг наш продал нас в рабы и рабыни, я бы смолчала, хотя и тогда он не возместил бы тебе, мой господин, ущерба. Но он придумал ещё хитрее, как обмануть тебя лживыми словами...
        - О ком ты говоришь, Эсфирь? Кто отважился так пойти против меня в своем сердце? - спросил Артаскеркс, сразу же забыв о том, что запрещал когда-то царице говорить о подобных делах. - Кто хочет тебя погубить?
        - Вот он, наш враг и неприятель - Аман! Вот этот негодный человек! Или ты знаешь кого-то другого? Я нарочно позвала его на пир, чтобы ты увидел его лицо. Вот, кто придумал, как погубить мой народ и державу нашу сделать безлюдой, вот кто строит против тебя тайные козни.
        - Ты сказала - мой народ? - удивленно переспросил Артаксеркс.
        - Да, мой господин, потому что я тоже - иудейка. И если начнется великое злодеяние, пусть Аман меня, твою царицу, первой погубит за мою любовь к тебе, и заодно умертвит всех преданных тебе людей. Он задумал сделать великое злодеяние, и нужно остановить его, во что бы то ни стало помешать сотворить такое зло!
        Артаксеркс вскочил со своего места, схватился рукой за меч и взглянул на Амана - тот сидел, вжавшись, в скамью и дрожал всем телом, слегка высунув изо рта язык, как нашкодивший пес. Никто в жизни не внушал царю прежде такого отвращения - настолько, что Артаксеркс без сожаления мог бы порубить мечом эту продажную собаку. Но тут же он заметил сгорбленную фигурку Харбоны, который по своему обыкновению стоял возле колонны в обнимку с большим кувшином вина, вспомнил, как тот когда-то молчаливо вытирал кровавую лужу, которая снова и снова натекала на мраморный пол из разрубленного тела Дария, старшего брата.
        Артаксеркс зашипел и...выбежал в сад, успев в последнее мгновение побороть припадок ярости.
        Аман же, оставшись наедине с царицей, какое-то время вглядывался в её лицо, пытаясь сообразить, как лучше с ней говорить. Но Эсфирь глядела на него с явной неприязнью, а времени было слишком немного, поэтому царский везирь просто упал перед Эсфирь на колени, и принялся лобзать край её платья.
        - Самая добрая и милосердная из цариц, - лепетал Аман. - Никогда прежде не было ни у кого из наших царей более праведной и красивой жены, ты одна такая! Вели, сделай так, чтобы царь сохранил мне жизнь! Разве стал бы я делать все это, если бы знал, что нашацарица - иудейка? Неужто я осмелился бы пойти против лучшей из лучших?
        Теперь Аман ползал перед Эсфирь на коленях, стонал, плакал и говорил такие хвалебные слова, которых она прежде ни от кого не слышала. Чтобы царица не смогла уйти, везирь нарочно обхватил и крепко держал обеими руками её ноги, покрывая их поцелуями, и молил о прощении, о спасении своей жизни, клялся и раскаивался в своем неведениии...
        Эсфирь сидела неподвижно, как живая статуя - она не могла ни тронуться с места, ни даже закричать громко, и позвать слуг, потому что Аман своими причитаниями не давал ей вставить даже слово. Но она все равно заметно вздрогнула, когда в дверях вновь появился Артаксеркс - с обнаженным мечом в руках, перепачканной одежде, и все ещё перекошенным от злобы лицом.
        - Вот как! Так ты ещё и насиловать царицу хочешь у меня в доме? вскричал царь, увидев Амана, хватающего колени Эсфирь.
        Аман побледнел и метнулся к царю:
        - Нет, владыка, нет, меня оговорили какие-то злые языки, - проговорил он в сильном страхе. - И если тебе Каркас, начальник стражи сказал, что это я изнасиловал царицу Астинь, то он нарочно на меня наговаривал, совсем не так все было...
        - Рука! - вдруг выкрикнул царь. - Руку мне, грабитель!
        Аман в страхе вытянул перед собой руку, растопырив пальцы, унизанные перстнями, и сразу стало видно, как сильно эта рука у него теперь дрожала. Царский везирь, как никто другой, знал про распространенный восточный обычай, первым делом отрубать у преступников, и особенно - у воров, нечистые руки.
        - Но я всегда думал лишь про приумножение твоего богатства, владыка, запричитал Аман торопливо. - Разве не я обещал десять тысяч талантов серебра для царской казны за никчемных иудеев? И я бы вскоре сделал это, я знаю, как без труда пополнить нашу казну, я старался, потому что для полной победы над египтянами, нам нужно немало золота и серебра...
        - Руку! - повторил Артаксеркс. - Снимай скорее перстень с моей печатью, которой ты скреплял указы. Или тебе помочь, отсечь его вместе с пальцем?
        Аман торопливо стал сдирать с пальца перстень, пока царь не выполнил своей угрозы, лихорадочно обдумывая новые, убедительные слова, которыми можно было бы вымолить прощение и отвести в сторону внезапный, царский гнев. Дальше он бы уже придумал, как вывернуться...Руки Амана вспотели от напряжения, пальцы скользили, но, наконец-то, он все же снял перстень и протянул царю.
        Артаксеркс сразу же нанизал его на средней палец своей руки и, прищурившись, несколько мгновений смотрел на него, как будто бы хотел разглядеть в рисунке на печати какие-то тайные знаки. А может быть, прочитать судьбу своего везиря.
        - Слишком коротка твоя рука, - усмехнулся Артаксеркс, и у Амана сразу же отлегло от сердца. - Да, коротка твоя дорожка, Аман Вугеянин, а ведь могло быть по-другому...
        - Но... но...мой... - попытался что-то выговорить Амана, но не успел.
        - Увести его в темницу! - приказал царь слугам, указывая на Амана царским жезлом. - Его больше нет для меня.
        Тут же к Аману подбежали слуги, накрыли лицо везиря покрывалом, и вывели из зала, как провинившегося раба. За Эсфирь тоже пришли служанки, потому что царица была так взволнована всем пережитым, что зубы её стучали о края кубка, и она все равно сейчас не могла продолжать пиршество.
        Оставшись в одиночестве, царь в изнеможении присел на скамью: на сердце его скопилась такая горечь, что хотелось взвыть в полный голос, как во всех этих греческих пьеса, воскликнуть: "Увы, мне! Увы, мне! Горе мне, горе!"
        "Если бы здесь был Фемистокл, он бы увидел, что у нас представления бывают ничуть не хуже, - неожиданно вспомнил Артаксеркс про грека. - Вот только не было никого, кто смог бы все это записать".
        В зале и правда никого больше не было, кроме безмолвного Харбоны, и царь показал жестом, чтобы тот налил ему вина.
        - Что, все молчишь, старая сова? - устало сказал Артаксеркс. - Хорошо же тебе все время молчать. Ты уже такой старый, что тебе можно даже и мышей не ловить. Может, я тоже хотел бы лучше быть теперь таким старым, до не могу. Но а мне что теперь делать? Что мне делать с Аманом?
        Артаксеркс обхватил голову руками и говорил сейчас сам с собой. Но вдруг Харбона, от которого он уже невесть сколько времени не слышал ни слова, сказал отчетливо и громко:
        - На площади уже готово древо, которое Аман приготовил для Мардохея. Получается, что везирь, не иначе, как для себя самого, его приготовил, он хорошо постарался, мой господин.
        - Для какого Мардохея? Для того самого стража, который спас меня от заговорщиков? - удивился Артаксеркс.
        - Да, для этого самого Мардохея, что сделал много доброго для царя и... особенно для царицы Эсфирь.
        Но царь пропустил последние слова мимо ушей, а только вздохнул:
        - Вот как, значит, и здесь везирь пошел поперек меня, и здесь тоже успел...
        - Прикажи, владыка, чтобы Амана повесили на этом самом древе высотой в пятьдесят локтей, что он приготовил для Мардохея, чтобы все узнали о том, что ты разоблачил этого негодного человека, и тогда гнев твой быстро утихнет.
        - А у тебя, Харбона, оказывается, ещё не отсох язык и ты умеешь говоить красивые слова, а не только сопеть носом и чихать за моим пологом. - задумчиво покачал головой царь. - Пожалуй, я так и сделаю, как ты сказал. Сегодня же! Сейчас же! В сию минуту! И ещё вот что: передай этому Мардохею приказ на утро...
        4.
        ...срочно явиться перед лицо царя.
        На следующее утро Мардохей Иудеянин явился перед лицо царя, и был сильно удивлен великолепием и убранством дворца и неожиданной милостью царя.
        - Значит, ты и есть Мардохей Иудеянин, страж моего сада? - спросил царь, когда Мардохей по широкой лестнице вошел в комнату, где его ожидал царь. По правую руку от Артаксеркса сидела царица Эсфирь, котрую он даже не узнал в первый момент великолепном убранстве, с царским венцом на гордом челе.
        - Да, мой повелитель, - сказал Мардохей, не вставая с колен. Он никогда прежде не видел царя и царицу вместе, и теперь слегка смутился при виде этой величественной пары.
        - Я слышал, ты, Мардохей, спас меня от руки заговорщиков, и недавно был возвеличен за это на площади, получил плащ с моего плеча. Доволен ли ты моими подарками? - продолжал царь, показав жезлом, что можно пониматься и садиться на скамью напротив его тронного места.
        - Доволен, - сказал Мардохей. - И особенно тем, что подарки эти я получил из рук Амана Вугеянина, главного врага иудеев, который вчера был повешен по твоему приказу на площади. Я думаю, он был опозорен в своих глазах таким поручением..
        Собираясь во дворец, Мардохей помолился, и решил, что будет разговаривать с владыкой почтительно, но в тоже время прямо и откровенно, как он привык разговаривать с любым человеком на земле. Конечно, Артаксеркс был царь, но царь плотский, который, на самом деле, был также мал в глазах Небесного царя, как и всякий из иноверцев.
        При упоминании об Амане, лицо царя сразу же переменилось - по нему, словно молния, пробежала мучительная судорога, веко дернулось, ноздри затрепетали от гнева.
        - Тда, теперь Аман висит на городской площади, - сказал Артаксеркс. Я благодарен царице и тебе, иудей, что вы помогли мне распознать, какую змею я держал возле себя, и хочу наградить тебя за это. Царице Эсфирь я уже отдал дом Амана, а тебя, Мардохей, назначаю над этим домом смотрителем пусть все знают, как я бываю щедр со всеми, кто показывает свою верность трону. Или тебе, иудей, не нравится мой подарок?
        - Я благодарен тебе, повелитель.
        - Но на твоем лице нет радости.
        Мардохей взглянул на царицу Эсфирь. Он и сам догадался, а потом узнал также через слугу её, Гафаха, что Эсфирь все же осмелилась говорить с царем, открыть ему глаза на злодейство Амана, и добиться, чтобы главный враг иудеев был повешен на городской площади тем же вечером, не дожидаясь нового утра.
        И ещё Мардохей вдруг заметил, что лицо царицы как будто бы переменилось с того дня, когда он упрашивал её о заступничестве. Теперь это лицо, знакомое до каждой маленькой черточки, почему-то казалось чересчур резким и чужим.
        - Я говорила тебе, мой господин, кто такой для меня Мардохей, неожиданно властно сказала Эсфирь. - Он не просто стражник у ворот, а тот, кто был моим воспитателем, и для кого я была вместо дочери. Я обо всем рассказала тебе этой ночью, и ты говорил, что тоже хотел бы иметь возле себя такого же верного человека.
        - Я помню, помню... - слегка смутился царь.
        - Ты ищешь радости на наших лицах? Но разве можем мы от всей души радоваться твоим подаркам, зная о великом бедствии, которое по злодейскому замыслу Амана Вугеянина должно постигнуть весь наш народ? Мы - иудеи, царь, и как можем мы веселиться, зная, что многих наших родных ждет верная погибель? Ведь все мы, наш народ - как одна общая плоть.
        - Вас самих не коснется мой меч, даю вам царское слово! - сказал Артаксеркс. - Вот, я уже и дом Амана отдал Эсфири, а его самого уже повесили на дереве за то, что он налагал руку свою на иудеев. Но письма, написанного от имени царя и скрепленного перстнем царским, нельзя изменить. Будет то, что написано в письме, и никак иначе.
        Усышав такие слова, Эсфирь больше не смогла совладать с собой, - она упала в ноги царя, стала горько плакать и упрашивать его найти любой способ отвратить замысел Амана Вугеянина, срочно что-нибудь придумать.
        Но Артаксеркс только задумчиво качал головой и разглядывал перстень на среднем пальце - тот самый, которым скреплялись царские указы и письма. Все чувства, желания, слезы, мольбы были бессильны против этой маленькой, искусно вырезанной печати - знака царственой власти Ахменидов. На ней держалась все держава - стоит в законе сделать в хоть маленькую щель, послабление, и царство сразу же начнет рушиться...
        - Всякий указ, написанный от лица царя, должен быть выполнен, даже если придется потерять половину из своего народа, - повторил Артаксеркс.
        А про себя подумал: "Зато другая половина будет мне служить ещё лучше, с большим трепетом, ибо я - царь".
        Эсфирь по-прежнему рыдала, и теперь Артаксерк смотрел на неё с нарастающим раздражением, словно бы молчаливо спрашивая: чего тебе ещё нужно от меня? Он и так дал царское слово, что сохранит жизнь её воспитателю, этому Мардохею, и всей его семье, он уже подарил ей лучший в Сузах дом после царского, и позволил иудею быть в нем главным распорядителем. Но царский закон - это как неотвратимая судьба, которой никто не может отменить.
        Артаксеркс собрался уже указать слугам, чтобы они отвели Эсфирь в свои покои - в концеконцов, он сказал ей и её воспитателю все, что хотел, но тут Мардохей обратился к царю с почтительным поклоном:
        - Нельзя отменить царского указа, - сказал иудей. - Но ведь царь может издавать сколько угодно указов? Поэтому можно издать другой указ, по которому иудеи получат право на защиту, и тогда уже не каждый осмелится поднять на них свой меч. Письмо, которое составил Аман, позволяет в тринадцатый день адара вырезать иудеев во всех областях, как безропотных овец. Но если уж и быть войне, то это должна быть война равных, и мы должны получить хотя бы возможность защищаться. Никто из иудеев не станет простирать на грабеж руки свои. Это амановы прислужники мечтают поживиться нашим добром, и считают дня до наступления тринадцатого дня адара, потому что Аман дозволил воинам брать себе часть имущества убитых, после того, как лучшую часть они отделят в его казну.
        - О, да - ему всегда было мало, - недобро усмехнулся царь. - Зато теперь, когда он, подобно чучелу, висит на палке, ему больше ничего не нужно. Ты прав, иудей - в моей власти выпустить второй указ, и ещё сколько угодно новых писем от своего имени, где я смогу изложу все, что считаю нужным. И для этого мне вовсе не обязательно отменять прежнего указа. Аман думал обмануть меня, но ничего не получится. Теперь я вижу, иудей, что твоя премудрость и впрямь так велика, как рассказывала мне царица. Может, ты сможешь сам составить и слова для нового указа? Мой главный писец, Зефар, внезапно слег от неведомой сердечной болезни, а мне не хотелось бы доверять такого важного дела случайным людям.
        - Да, этот указ должны составить те, для кого зависит от него жизнь или смерть. Вместе с царицей Эсфирь мы напишем все, что нужно, чтобы восстановить справедливость.
        - С царицей? - поднял брови Артаксеркс. - Хорошо, пусть будет так, как ты говоришь.
        И с этими словами царь снял в руки перстень, который отнял от Амана и передал его в руки Мардохею, сказав:
        - Пишите то, что Dы считаете справедливым от имени царя и скрепите царским перстнем, я доверяю своей царице, а, значит, и тебе тоже, иудей. А за твою верность трону я хочу также пожаловать тебе царское одеяние яхонтового и белого цвета, золотой венец, означающий, что отныне я считаю тебя своим советником, а также виссоновую мантию с пурпурной подкладкой, которая будет весьма под стать твоей фигуре и благородному облику. Отныне не следует тебе стоять на воротах. Ты будешь по моему приказу являться во дворец, когда я захочу выслушивать твои советы, а все остальное время можешь сводобно жить в доме Амана, который я отдал царице Эсфирь и пользоваться всеми его богатствами.
        Когда царь Артаксеркс покинул зал, Мардохей долго ещё не мог сойти со своего места - он был не готов к такой быстрой и благоприятной перемене событий.
        - Как же все хорошо получилось, - с облегчением вздохнула Эсфирь, вытирая слезы с лица. - Мы спасены и хотя бы кто-то сумеет теперь защититься, ещё есть время, чтобы подготовиться. Теперь нужно так написать, чтобы как можно меньше иноверцев пожелали поднять на нас свой меч и поняли, откуда пришло столько неправды. И все это - благодаря тебе, Мардохей. Я вчера просила царя, а ты сумел убедить его сегодня, и такими словами, что он отдал тебе свой перстень. Чего же ты теперь молчишь?
        - Вовсе не от меня, а от Бога было все это. А молчу потому, что вдруг сейчас вспомнил свой давний сон, и дивно мне стало. Не осталось в нем ничего неисполнившегося. Малый источник сделался рекою, и был свет, и солнце, и множество чистой воды...
        - Не могу понять, о чем ты сейчас, Мардохей?
        Но Мардохей качал головой и говорил словно бы сам себе:
        - Все, все было мне предсказано заранее. Два змея - это я и Аман, вон как долго мы шипели друг на друга и противоборствовали, а народы - те, кто собрался под крылом Амана истребить иудеев, а народ, который вокруг меня сбился - это израильтяне, воззвавшие к Богу и спасенные. А ты, Эсфирь - и река, и дерево, и ветер в ветвях...
        - Вот и я хочу тебе сказать, Мардохей: переменчив наш господин, как ветер, - неперпеливо перебила его Эсфирь. - И к вечеру от уже заберет у нас печать царскую, а то и вовсе забудет о нашем деле. Не время сейчас рассказывать сказки - нужно успеть составить письмо, вот о чем нужно нам теперь думать.
        Мардохей поглядел на Эсфирь: никогда прежде она не казалась ему столь похожей на своего царственного супруга, как теперь, но послушно замолчал и взял в руки перегамент.
        Он никогда прежде не составлял подобных писем и не мог быть уверен, что сможет в точности изложить то, что он знал, и чувствовал, но решил, что вместе у них что-нибудь получится...
        Вот список с указа, составленного в этот день Мардохеем Иудеяниным и царицей Эсфирь во дворце царя Артаксеркса:
        "Великий царь Артаксеркс начальствующим от Индии до Эфиопии над ста двадцатью семью областями и властителям, доброжелательствующим нам, радоваться. Многие, по чрезвычайной доброте благодетелей щедро награждаемые почестями, чрезмерно возгордились и не только подданным нашим ищут причинить зло, но, не умея насытить гордость, покушаются строить козни самим благодетелям своим, не только теряют чувство человеческой признательности, но, кичась надменностью безумных, преступно думают избежать суда и всевидящего Бога. Но часто и многие, будучи облечены властью, чтобы устроять дела доверившим им друзей, своим убеждениям делают их виновниками пролития невинной крови, и подвергают неисправимым действиям, хитросплетением коварной лж, и обманывая непорочное благомыслие державных. Это можно видеть не столько из древних историй, как мы сказали, сколько из дел, преступно совершаемых пред вами злобою недостойно властвующих. Посему нужно озаботиться на последующее время, чтобы нам устроить царство безмятежным для всех людей в мире, не допуская изменений, но представляющиеся дела обсуждая с надлежащей
предусмотрительностью".
        - О, Мардохей! - огорченно воскликнула Эсфирь, перечитав текст указа. - Ты так много написал и красиво, но ничего не сказал о нашем деле. Кто научил тебя так путанно выражаться притчами и загадками?
        - Твой отец, Абихаил, - пробормотал Мардохей несколько сконфуженно. Я привык с ним мысленно беседовать, и сейчас я писал так, словно хотел и ему тоже объяснить про коварные хитросплетения лжи.
        - Нет, Мардохей, про это дело нужно писать не высоким слогом, а так, чтобы любой, даже не слишком хорошо понимающий грамоту вояка понял, что к чему, и опустил свой меч. Ты пишешь про Амана так, как будто его уже не существует, но для тех, кто живет в отдаленных областях - он жив, и по прежнему, руководит всеми, кто мечтает о дне узаконенного грабежа. Нет, Мардохей, все эти люди не поймут твоей притчи - с ними нужно говорить прямо и не объяснять, а говорить, что они должны делать, чтобы угодить владыке. Царские подданые привыкли только к таким письмам.
        Взяв свиток, Эсфирь сама дописала текст указа от имени царя, и ей было проще, потому что она гораздо лучше знала Артаксеркса и его слог. Она писала также и от своего имени - от имени царицы
        "Так Аман Амадафов, поистине чуждый персидской крови и весьма далекий от нашей благости, удостоился благосклонности, которую мы имеем ко всякому народу, настолько, что был провозглашен нашим отцом, и почитаем всеми, преставляя второе лицо при царском престоле; но, не умерив гордости, замышлял лишить нас власти и души, а нашего спасителя и всегдашнего благодетеля Мардохея и непорочную общницу царства Эсфирь, со всем народом её, домогался разнообразными коварными мерами погубить. Таким образом он думал сделать нас безлюдными, а державу Персидскую передать Македонянам. Мы же находим Иудеев, осужденных этим злодеем на истребление, не зловредными, а живущими по справедливейшим законам, сынами Вышнего, величайшего живаго Бога, даровавшего нам и предкам нашим царство в самом лучшем состоянии. Посему вы хорошо сделаете, не приводя в исполнеии грамот, посланных Аманом Амадафовым; ибо он, совершивший это, при воротах Сузских повешен, по воле владычествующего всем Бога, воздавшего ему достойный суд. Список же с этого указа, выставив на всяком месте открыто, оставьте иудеев пользоваться своими законами, и
содействуйте им, чтобы восставшим на них во время скорби они могли отомстить в тринадцатый день двенадцатого месяца Адара, в самый тот день".
        - Так всем будет понятно, что делать. Пусть все знают, что Аман, замышляющий зло, уже повешен на площади, и пусть тоже боятся, - проговорила Эсфирь, прочитав перед Мардохеем свое продолжение послания.
        От возбуждения щеки её разгорелись, даже волосы слегка выбились из-под накидки из прозрачного голубого шелка и змеились по щекам.
        Неожиданно она встряхнула своими черными волосами и засмеялась.
        - Да-да, они должны бояться, - сказала Эсфирь. - Иначе ничего не получится. Вот что я напишу в конце указа: "Всякий город или область вообще, которая не исполнит сего, нещадно опустошится мечом и огнем и сделается не только необитаемою для людей, но и для зверей и птиц навсегда отвратительною". Список с этого указа следует отдать в каждую область, как закон, объявленный для всех народов, чтобы иудеи повсюду были готовы к тому дню мстить своим врагам. Но почему ты все время молчишь, Мардохей? Почему на твоем лице нет радости?
        Сейчас она повторила те же самые слова, которые совсем недавно говорил в этом же зале царь, но даже не заметила этого. Эсфирь даже брови подняла также выско и удивленно, дожидаясь ответа в виде россыпей благодарственных слов.
        - Я просто внимательно слушаю, что ты написала, - спокойно ответил Мардохей. - Ты забыла, что когда я слушаю и пытаюсь что-то понять, то обычно всегда молчу.
        - Нет, я хорошо помню это, Мардохей, - сразу же несколько смягчилась Эсфирь. - Но... но что скажешь? Кажется, теперь у нас с тобой вместе хорошо получилось?
        - Да, теперь всем будет понятно, - согласился Мардохей. - Вот только зачем ты про меня та написала и назвала меня царским спасателем и всегдашним благодетелем? Я же только одни раз спас царя, да и то, когда случайно подслушал разговор - ты же и сама знаешь.
        - Ничего, пусть все знают, что теперь ты, Мардохей, будешь вторым человеком в царстве после Артаксеркса, а среди иудеев тебе и вовсе не будет равных, теперь все в Сузах будут называть тебя великим, а ты всегда этого заслуживал. Я хотела просить перед царем за тебя, потому что хватит уж тебе неприметно стоять возле ворот. Мой господин и сам решил тебя возвеличить, и уже объявил своим советником. Но, зная тебя, Мардохей и твою разумную мудрость, я нисколько не сомневаюсь, что с каждым разом твое могущество и влияние будут ещё больше возрастать, и ты сделаешься в державе все равно, что второй царь.
        - Но... но... - хотел что-то сказать Мардохей, но он не успел ничего ответить Эсфирь.
        Потому что в этот момент распахнулась дверь, и слуги внесли для него роскошные царские одеяния яхонтового и белого цвета, мантию, подбитую шкурой леопарда, окрашенной в пурпурный цвет, венец, украшенный драгоценными камнями, какие носят на головах лишь ближайшие царские советники, украшения на шею и перстни на пальцы, пожалованные царем.
        Мардохей стоял, неловно растопырив руки, пока слуги облачали его в дорогие одежды, восторженно перешептываясь между собой, потому что мужественная красота стражника ещё больше засияла, словно камень, обрамленный в дорогую оправу.
        - Ты и впрямь похож на царя, - прошептала Эсфирь. - Но только ты будешь царем среди иудеев, нашим царем. Я знала, что когда-нибудь это случиться.
        Мардохей поклонился царице и поспешно вышел из зала, чтобы отдать список с указа переписчикам, а затем - гонцам, которые должны были уже к ночи верхом на быстрых царских конях повезти письма во все концы царства. Он шел по залам царского дома, и все слуги перед ним кланялись, а некоторые и вовсе не узнавали теперь бывшего стражника. Мардохей представил, какой шум поднимется сразу же возле главных ворот, когда он появится в сопровождении отрока, подоборстрастно держащего край мантии, пожалованной с царского плеча!
        - Я хочу выйти через дальнюю дверь, - сказал Мардохей одному из слуг. - Там ближе дорога к дому писцов.
        Царский дом был таким огромным и незнакомым, что Мардохей ненашел бы тепеть даже ту дверь, через которую сюда входил, и не представлял, в какой части дворца он сейчас находится. Зато слуга с понимающим видом тут же закивал головой, и повернул в обратную сторону, снова проводя Мардохея мимо картин из камня, греческих скульптур, немыслимых размеров ковров и светильников. Наконец, перед Мардохеем раскрылась какая-то неприметная дверь и...в первое мгновение он зажмурился от яркого солнца, которое после полумрака царского дома слепило глаза. Теперь он понял, почему все евнухи и прислужники, выходящие на лестницу, обычно замирали на пороге, и некоторое время стояли, глядя перед собой, словно нарочно выставляли себя на всеобщее обозрение, а потом уже шли куда-то по своим делам.
        Привыкнув к свету, Мардохей увидел, что он стоит сейчас на знакомой ему лестнице из черного камня, на самой верхней её ступеньке. Он впервые видел с этой точки обзора такой знакомый до каждой веточки участок сада, неприметные среди деревьев садовые ворота, свой дуб, кусты, место, на котором он простоял несколько лет. Отсюда, с верхней ступеньки, все это почему-то казалось маленьким и словно бы не вполне настоящим.
        Мардохей пригляделся - на его месте ещё не стоял новый стражник, наверное, Каркас не успел ещё найти нового или до него не дошло известие о возвышении своего подопечного.
        "Я всех хорошо знаю во дворце, и смогу навести здесь порядок, подумал Мардохей. - Ведь я изнутри знаю, кто и чего здесь стоит, и могу давать царю правильные советы, кого здесь следует наградить, а кого наказать по всей справедливости".
        "Но - зачем мне это? - пронзила Мардохея другая мысль. - Разве мне это нужно?"
        Мардохей ещё раз с тоской посмотрел на пустующее место под деревом, с солнечными пятнами на траве - даже не глядя на небо, по одним этим неровно раскинувшимся вокруг него пятнам, он умел без труда определять время, а вон в том большом дупле всегда держал воду, чтобы она слишком быстро не нагревалась. Теперь, накануне войны, он, увы, не мог больше позволить себе прежней свободы - нужно все время быть во дворце, воле Эсфирь, следить за переменами настроений царя, готовиться...
        - Мардохей, ты ли это? - вскричал Джафар, когда Мардохей в сопровождении слуг приблизился к воротам - он должен был выглядеть внушительно, чтобы писцы поняли важность и срочность предстоящего дела, и быстро переписала указ на все языки народов, проживающих в ста двадцати семи областях царства Артаксеркса Великого.
        - Я, Джафар, но отныне я - не стражник. Царь назнчил меня сегодня своим главным советником.
        Джафар упал перед Мардохеем на колени и принялся что-то говорить быстро и неразборчиво, а когда снова поднялся на ноги, Мардохей увидел в глазах своего недавнего друга почтение и страх, самый настоящий страх.
        - Слушай, Мародохей, я тоже хочу сделать иудеем, - прошептал Джафар. И принять иудейскую веру, раз твой невидимый бог и впрямь так помогает людям. Я, Мардохей, много хочу у него попросить. Ты скажешь мне, как это сделать? Но только не сейчас, а после того, как пройдет тринадцатый день месяца адар, ты ведь возьмешь меня в свою веру?
        - Возьму, - сказал Мардохей. - У нас ещё будет время, ещё...
        ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ЗЕМЛЯ ЯХВЕ
        ...настанет наш день.
        И стал этот день Днем гнева,
        Днем скорби и тесноты,
        Днем ужаса и опустошения,
        Днем тьмы и мрака для многих, многих тысяч людей на земле, в ста двадцати областях Персидского царства от Индии и Эфиопии.
        Но и этот День прошел, уступив место следующему.
        ...А пятнадцатый день стал днем пиршества и веселья. Когда в доме Мардохея закончилось празднование победы, он встал из-за стола и отправился во дворец - Эсфирь снова прислала своих слуг с просьбой срочно явиться перед лицо царя и царицы.
        Но Мардохей так и не дошел до царских ворот, где привратники уже привыкли приветствовать его уважительными, низкими поклонами, а зачем-то свернул совсем в другую сторону, к реке.
        Все худшее осталось позади - больше его ничего не удерживало в Сузах. Нужно было лишь найти в себе силы сказать Эсфирь о своем отъезде в Иерусалим. Ему многое нужно было ещё сказать, но не сейчас, не сегодня. Мардохей вот уже несколько дней откладывал разговор с царицей и сам не вполне понимал свою нерешительность.
        Почти все прохожие, которых он встречал по дороге, узнавали его: для них он был тем самым великим Мардохеем Иудеяниным, которого Артаксеркс Великий возвысил теперь до своего престола вместо везиря, повешенного на городской площади. А на многих в Сузах напал даже страх перед Мардохеем, так как он чуть ли в одночасье сделался недосягаемо велик в доме у царя и каким-то чудом сумел спасти от погибели свой народ. Некоторые из народов царства после великого побоища в городах и селах, тоже пожелали перейти в иудейскую веру, совершили обрезания, и произнесли молитвы Богу Яхве, потому что уверились, что иудейский Бог и впрямь способен совершать чудеса и приходить на помощь тогда, когда, казалось бы, не остается никакой надежды на спасение.
        С реки подул ветерок, и Мардохей уловил в воздухе приятный, сладковатый запах горелых углей и кож - так обычно пахнет там, где приносятся жертвы всесожжения.
        Мардохей свернул на тропу и пошел на этот запах, удивляясь, что почему-то нигде не видно дыма от костров и не слышно человеческих голосов.
        Лишь подойдя ближе, Мардохей понял, что ошибся, - запах доносился с недавнего пожарища, от пепелища, которое осталось на месте бывшего дома иудея Ламеха.
        Мардохей уже слышал о печальной участи старого Ламеха, который был ровесником, а когда-то и другом его отца, Иаира, потому что покупал у него нити для своих рыболовных сетей, но умел плести также замысловатые веревки и занавесы и даже украшения. В тринадцатый день адара, когда для негодяев пришло время исполниться первому указу царя, а для праведных людей второму, кто-то поджег дом Ламеха, предварительно заложив большими камнями дверь, так что старик не смог выбраться, и сгорел до углей, как жертва всесожжения.
        Мрдохей остановился возле пепелища, а потом сел на землю и в изнеможении прикрыл веки.
        Но ему тут же пришлось открыть глаза, потому что он услышал на пепелище какой-то шум, а затем увидел, что это вовсе не Ламех восстает из пепела после его горячей молитвы, а два нищих бродят по пожрищу с большими сумами за плечами, и собирают то, что не сумел поглотить огонь. А сейчас бродяги и вовсе вдруг принялись громко ругаться, махать друг на друга палками и толкаться, пытаясь отнять друг у друга какую-то ценную находку.
        Судя по наречию, это были, конечно же, не иудеи. Вначале Мардохей подумал, что перед ним - чернокожие жители Сирийской пустыни, но потом присмотрелся, прислушался, и узнал в них мидийцев, лишь до невозможности перепачканных в саже и золе, в которых они, похоже, копались с самого утра.
        Но это и не могли быть иудеи. Мардохей знал, что хоть и пришлось его собратьям в тринадцатый день месяца адара умертвить семьдесят пять тысяч врагов во всех областях необъятного царства Артаксеркса, но на грабеж ни один из иудеев не простер руки свои, никто не взял ни единого зерышка из вражеского амбара. Потому что всем было ясно, что только в справделивой, освободительной войне Бог дарует победу над врагами - он даст её только в чистые руки, не запачканные грабежом и разбоем.
        - Пошли прочь, поганое воронье! - закричал Мардохей, махая руками, и впрямь как на прожорливых птиц, и бродяги, которые до того его не замечали, даже вскрикнули от неожиданности, а один из них в испуге присел на корточки, прижимая к грязному животу какой-то блестящий предмет.
        В богатом одеянии с царского плеча, высокий, с зычным голосом, Мардохей выглядел настолько внушительно, что его можно было принять не просто за кого-либо из дворцовых вельмож, но даже за самого царя, и не удивительно, что бродяги поневоле затрепетали, увидев такого человека среди сажи и руин.
        - Что у тебя там? Дай сюда! - приказал Мардохей, привычно хватаясь одной рукой за копье. Но нищий и так без лишних слов с поклоном протянул Мардохею небольшую шкатулку, которую не успел ещё открыть, потому что при виде такой находки на него сразу же сзади с камнем в руке налетел его товарищ по промыслу.
        Мардохей взял шкатулку, властно махнул рукой и сказал:
        - Прочь отсюда, ворье! Вы как шакалы - где смерть, тут сразу же и вы следом...
        Он посмотрел, с какими испуганными и радостными лицами припустились, махая сумками, с пожарища чумазые бродяги, радуясь, что вельможа с сердитым лицом хотя бы сохранил им жизнь и не вызвал охрану, которая без лишних разговоров отправляет всех в темницу.
        Для того, чтобы открыть ларец, Мардохею пришлось опуститься на траву, взять в руки нож - запор оказался замысловатым, с секретом. По всей видимости, бродяги сумели отыскать несгораемый сундучок, в котором в каждом доме принято хранить самые ценные вещи, накопления, семейные драгоценности.
        "Нужно будет все, что скопил Ламех, отнести Уззиилю, в молитвенный дом - лучшего применения его богатствам и придумать нельзя, - решил Мардохей, тихо радуясь тому, что Господь снова послал его в нужное место в нужное время, не допустив, чтобы шкатулка старого иудея оказалась в руках нечестивых.
        Наконец, ларец был открыт, и Мардохей увидел, что он пуст, - внутри не оказалось ни денег, ни золотых слитвок, ни драгоценностей. Ничего, кроме небольшого мешочка из черной кожи, завязанного искустно сплетенной веревочкой.
        В таких мешочках некоторые хранят золотой песок - возможно, Ламех однажды надумал все свои накопления перевести в чистый золотой песок, что с его стороны было весьма разумно: песок всегда был в хорошей цене. А может быть, добропорядочному иудею, каким был Ламех, просто не нравился вид золотых дариков с изображением персидского царя и он даже в таких мелочах отстаивал свою свободу от иноземного владычества?
        С величайшей осторожностью Мардохей развязал мешочек и высыпал себе на ладонь щепотку его драгоценного содержимого.
        Но это был вовсе не золотой песок, а... простая земля. Мардохей полностью убедился в этом, рассмотрев черные крупинки, и даже попробовав их на язык.
        А потом догадался: ну, конечно, праведный Ламех хранил в несгоряемом ларце землю с горы Сион, доставленную ему из святого города Иерусалима, с родины предков. Для него эта щепотка была главной ценностью в доме. И не просто ценностью - святыней! Да, несомненно, это была земля Яхве, заповеданная Аврааму и всем его детям, в большинстве своем вынужденным жить пока в рассеянии.
        Мардохей высыпал землю назад, аккуратно завязал мешочек, и вдруг заплакал - безутешно, как ребенок, благо, что на пожарище теперь не было ни единой души, и лишь кукушка куковала где-то в глубине лесной дубравы, отсчитывая какие-то неведомые сроки.
        А потом, дойдя до реки, Мардохей снял расшитый золотом и драгоценными камнями плащ, который ему теперь приходилось носить, как знак царского отличия, опустил ноги в холодную воду и задумался.
        Ему не хотелось идти во дворец и говорить Эсфирь о своем отъезде. Он уже решил это, но... как будто бы и не решил. И все же сейчас, возле реки, его мысли и чувства начали как будто бы заметно оживать, впервые после двух страшных дней адара, приходить в движение, струиться в созвучии с неспешным течением воды.
        Он не знал, сколько прошло времени, - может быть, час, или много часов, но в какой-то момент Мардохей почувствовал: теперь он готов. Мардохей умылся, накинул на плечи подарок царя и отправился в бывший дом Амана...
        2.
        ...для беседы с царицей Эсфирь.
        Что и говорить, немало всякого успела передумать царица Эсфирь, когда Мардохей через слугу отказался явлиться к ней сразу же после победы над врагами, чтобы разделить радость праздника.
        А ведь это действительно была победа в настоящей войне, которую иудеи сумели выиграть - во всех областях царства Артаксеркса разгорелись битвы с теми, кто все же осмелился по призыву Амана поднять на них свой меч.
        Если бы не зловещий указ Амана, призывающий в один день расправиться с детьми Авраамовыми, пожалуй, иудеи никогда не смогли бы узнать, сколько их со всех сторон окружает врагов и тайных злопыхателей - тысячи, многие тысячи! Целые войска в самых разных княжествах готовились и вооружались к этому дню, и если бы не другое письмо, составленное Мардохеем и Эсфирь и дающее всем иудеям право на зищиту, могло бы и впрямь осуществиться истребление бесчисленного числа ни в чем не повинных людей. После второго письма многие отказались связываться с иудеями, а те, кто все же позарился на грабеж и бесчинства, вскоре пожалели об этом, и уже проклинали Аманову затею.
        И все это - благодаря вмешательству Мардохея и царицы Эсфирь!
        В эти дни Эсфирь находилась на вершине счастья и могущества, а однажды, остановившись перед зеркалом, даже украдкой ощупала себе спину ей вдруг показалось, что у неё и впрямь за спиной выросли незримые крылья. Он не ходила по дворцу, а летала, не говорила, но словно бы издавала победный клич! Никогда прежде царица не видела себя в дворцовых зеркалах такой прекрасной и неотразимой, как в четырнадцатый день адара, когда узнала о победе.
        Даже царь Артаксеркс, погруженный в военные дела с Египтом и островитянами заметил явную перемену в облике царице сразу же, как только она явилась к нему во дворец, и воспылал к ней особенной нежностью.
        - Мне сообщили, что в Сузах, в престольном городе, иудеи погубили пятьсот человек, не считая десятерых сыновей Амана, умерщвленных уже рано утром, - сказал Артаксеркс царице. - Интересно, что они сделали в прочих моих областях? А ведь все, кто обрадовался указу Амана - враги трона, мне и впрямь стало как будто бы легче дышать, когда удалось очистить свою землю от стольких сорняков. Скажи, какое ещё желание твое? И оно будет удовлетворено. Какая просьба твоя, царица? Я исполню все, что ты скажешь, чтобы ты увидела, каким я умею быть благодарным...
        Эсфирь на несколько мгновений задумалась, и на лице её появилась непривычно мстительная улыбка.
        - Если царю будет благоугодно, - сказала она, слегка сморщив юный, блестящий лоб.. - То пусть будет позволено иудеям, проживающим в Сузах, и завтра делать тоже самое, что и сегодня, а десять сыновей Амана пусть так и висят на деревьях, чтобы все видели и надолго запомнили, как мы и впредь всегда будем поступать с врагами!
        - Хорошо, я прикажу сделать так, как ты говоришь, - сказал Артаксеркс, с удивлением посмотрев на царицу и в который раз отмечая про себя, насолько сильно по своему духу она не похожа на восточных красавиц из гаремов. - Я напишу указ, который будет оглашен в Сузах и распоряжусь сыновей Амана повесить на деревьях, подобно праздничным гирляндам.
        Да, для Эсфирь это были и впрямь великие дни, которые все должны были запомнить, в том числе и иудеи, для которых тоже следовало срочно издать надлежащий указ.
        Царица сердцем понимала, что четырнадцатый день адара на веки вечные должен стать для всех иудеев, проживающих в самых разных уголках земли памятным и праздничным. Но затем, вспомнив, что в этот день в Сузах все ещё продолжались побоища, решила так: пусть все сельские иудеи, проживающие в открытых селениях, считают для себя праздничным четырнадцатый день, а те иудеи, которые живут в больших городах и метрополиях, в том числе, в престольных Сузах, весельем, подарками друг другу и подаяниями бедным отмечают пятнадцатый день. И чтобы так было впредь на все времена, и стало для всех законом.
        Эсфирь придумала и название для этого праздника - пурим, потому что она уже знала от слуг в доме Амана про жребий, то есть пур, который бросали в этих же стенах гадатели на истребление и погубление иудеев. Но у них все равно ничего не вышло с пагубной ворожбой, потому что Бог живой, всемогущий и справедливый стоит выше любых волхвований на страже своего народа, невидимой рукой он без труда перепутал злодейский жребий.
        Не теряя напрасно времени, царица сама подготовила письмо от своего имени об установлении для всех иудеев праздника под назваением "пурим", в котором ещё раз подробно описала все происшествия, чтобы они были понятны потомкам. А также наказ, предписывающий иудеям и их детям обычай каждый год праздновать два дня победу в одно и тоже время года, и чтобы во все роды, в каждом племени, в каждой области и в каждом городе во все времена отмечался праздник пурим.
        Письмо было готово, и теперь Эсфирь с нетерпением каждый день поджидала Мардохея, чтобы он тоже прочитал этот указ, но тот почему-то не шел в дом Амана, где был царем назначен главным распорядителем.
        Царица уже много раз посылала к нему слуг с просьбами, приказами и даже с подарками, но Мардохей всякий раз превращал дары царицы в подаяние для бедных, и передавал ответ, что пока занят более неотложными делами. Через надежных людей Эсфирь сумела узнать, что сразу же после четырнадцатого дня некоторые из иудеев стали собираться к отъезду на родину предков, и, как будто бы, Мардохей с семьей тоже был в числе тех, кто собрался навсегда покинуть Сузы. И это как раз в то время, когда царь Артаксеркс возвысил его выше своих княхей и евнухов и дал в руки власть, которой никогда прежде не было во дворце ни у одного из иудеев!
        "А, быть может, он просто завидует моей славе? - однажды мелькнула в голове у Эсфирь догадка, сильно похожая на правду. Царица знала, что теперь, после победы, её имя передовалось иудеями из уст в уста по всем городам и селениям персидской державы, как святыня. Ее повсюду называли царицей-освободительницей, самой славной среди иудейских жен, путеводной звездой всего народа, великой Эсфирь...
        "А вдруг Мардохей разгневался, что я написала письмо о пуриме только от своего имени, и он потому сильно оскорбился?", - подумала Эсфирь. Тогда она призвала писца и приказала, чтобы письмо о пуриме с изложением всех событий и постановлением о празднике было написано от лица Мардохея, чтобы его имя было поставлено первым, и все бы узнали, что он больше всех причастен к великим событиям.
        Но Мардохей и после этого не явился во дворец, хотя посыльний отнес ему образец указа, который прославлял его имя на все времена - всякий от такого был бы на седьмом небе от счастья...
        Но Гавах вернулся и смущенно передал слова Мардохея, что тот пока не может встретиться с царицей, потому что занят неотложными делами и явится во дворец, как только представится первая возможность.
        Тогда Эсфирь сильно рассердилась и приказала переделать указ о пуриме на свое имя, на имя Эсфири, дочери Абихаила, потому что теперь она везде старалась открыто говорить о своих родителях. В послании она постаралась во всех подробностях описать свои чувства накануне битвы - сомнения, а затем решимость говорить с царем и просить за свой народ, и про то, как были назначены дня поста и скорби, и как она поняла, для чего на самом деле сделалась персидской царицей...
        Таким письмом Эсфирь хотела лишний раз привлечь внимание не столько всех иудеев, многих из которых она все равно не знала, сколько Мардохея, чтобы он вспомнил обо всех испытаниях, перенесенных ей, слабой от природы женщиной, и объяснил, почему в дни праздника он, наоборот, от неё затаился.
        Артаксеркс все это время был настолько поглощен своими делами, что не слишком вникал в переживания царицы.
        "Посмотри, какую печать из халцедона сделал по моему приказу египетский ювелир", - показал царь Эсфирь большую печать, на которой был изображен он сам. В высокой короне, с луком за спиной и с копьем в руке Артаксеркс как будто бы вел за собой трех пленников, привязвнных друг к другу веревкой, на голове одного из которого красовалась египетская корона.
        "Эту печать я заказал сделать в честь победы над Инаром, потому что теперь, после его казни, в Египте на много десятков лет будет спокойно. Я сумел сполна отомстить за голову своего дяди Ахемена, теперь они её надолго запомнят..." - вот что сказал Артаксеркс, не слушая речей царицы и лишь с интересом разглядывая её заметно похорошевшее лицо.
        Эсфирь слышала, что скоро во дворец снова должна была прибыть мать Артаксеркса и на этот раз вовсе не со своей престарелой спутницей Аместрида везла показать царю четырнадцатилетнюю Дамаспию, подросшую дочь Мардония, не скрывая, что мечтала бы видеть её настоящей персидской царицей, той, кто станет матерью наследников трона. Должно быть, до неё донеслись слухи об иудейском происхождении Эсфирь, и Аместрида была настолько возмущена таким известием, что решила действовать безотлагательно.
        Но ещё более убийственной была новость, которую по секрету сообщила Эсфирь одна из самый верных служанок: якобы, на этот раз Артаксеркс с большим нетрпением ожидал приезда матери, а особенно - юной и хорошенькой Дамаспии... Никогда невозможно понять до конца, что у царя было на уме, но зачем-то совсем недавно он распорядился навести порядок в женском доме Шаазгаза, приказал сменить убранство комнат на более пышное, исчислить женщин и сравнить их количество с гаремами своих князей и наиболее знатных персидских вельмож. Похоже, несмотря на благоволение к царице, Артаксеркс вовсе не собирался возвращать Эсфирь назад во дворец, и считал, что она должна быть счастлива, что он поселил её в доме Амана и предоставил свободу, как знатной княгине.
        Ничего невозможно было понять, - у Эсфирь голова шла кругом от всех этих событий и быстрых перемен.
        Но все же он наступил, двадцать первый день адара, когда Мардохей постучался в двери её комнаты, и вид у него был, как у путника...
        3.
        ...который в одиночку преодолел пустыню.
        Мардохей пришел в дом Амана под вечер и вид у него был непривычно изможденный и болезненный, как у путника, который в одиночку преодолел пустыню.
        Едва взглянув на него, Эсфирь не смогла найти ни одного слова, чтобы высказать вслух свой гнев, а только еле слышно вздохнула.
        - Где ты был, Мардохей? Ты собирался в путь? - спросила она тихо.
        - Я был в пути, - поправил Мардохей царицу.
        - Но... значит, ты уже вернулся?
        - Можно и так сказать, Гадасса. Да, можно сказать, что сегодня я вернулся.
        - Что все это значит? - не выдержала Эсфирь.
        - Только то, что я сказал, Гадасса, - спокойно сказал Мардохей таким же строгим голосом, как беседовал с ней в прежние времена, когда Эсфирь вовсе не была царицей, а жила воспитанницей в его доме.
        Он и называл её теперь прежним, иудейским именем - Эсфирь это сразу заметила, потому что успела отвыкнуть от него.
        Она почувствовала, что в чем-то сильно провинилась перед этим человеком, который был ей и за отца, и за брата, и за учителя, раз он так с ней теперь разговаривает. Но - в чем?
        Эсфирь низко опустила голову и спросила:
        - Ты за что-то гневаешься на меня, Мардохей? Почему ты так долго не приходил во дворец? Ведь я звала тебя и каждый день ждала, когда ты придешь.
        - Я не мог пройти через дворцовую площадь к твоему дому. Там очень сильно смердило...
        Мардохей медленно, с неохотой произнес эти слова, но для Эсфирь они все равно прозвучали неожиданно резко.
        - Ты о чем? Я не понимаю тебя.
        - О десяти сыновьях Амана. По всему городу разносилось зловоние от их тел. Я дожидался, когда их снимут. Сегодня их предали земле.
        - Но разве тебя не радовал вид твоих заклятых мертвых врагов? Я слышала, что некоторые их иудеев плясали под деревьями от счастья, и думала, что ты - среди них...
        - Нет! - которотко ответил, почти выкрикнул Мардохей, и брезгливо сморщился.
        - Погоди, Мардохей, я и впрямь ничего не могу понять, - сказала Эсфирь почти спокойно и терпеливо, как привыкла разговаривать со своими наиболее бестолковыми служанками. - Да, все правильно, на площади висели тела десяти сыновей Амановых - десяти негодяев, которые столько лет издевались над иудеями и над другими народами. Своей волей я нарочно приказала не снимать их несколько дней, чтобы все их увидели и знали, что будет с каждым...
        Но Эсфирь не договорила, наткнувшись на жесткий взгляд Мардохея.
        - Что-то не так? - спросила она своего бывшего воспитателя. - Говори же и ничего от меня не утаивай, как прежде...
        - Так делают только варвары, - сказал Мардохей. - У иудеев не принято так поступать даже с врагами. Когда Иисус Навин казнил пятерых царей, он тоже сначала повесил их на пяти деревьях, и все они висели до вечера. Но вечером, при заходе солнца, он снял их тела с деревьев, положил в пещеру и завалил вход большими камнями, потому что именно так велел делать Господь, запрещающий своему народу впадать в излишнюю мстительность. Он так завещал нам через праведных: "Если в ком найдется преступление, достойное смерти, и ты повесишь его на дереве, то тело его не должно ночевать на дереве, а нужно предать его погребению в тот же день. Потому что проклят перед Богом каждый повешенный на дереве, и не нужно оскорблять им лицо земли." Я знаю, что цари персидские и мидийские любят выставлять на кольях отрубленные головы побежденных, и вывышивать на всеобщее обозрение висельников, но для иудеев это грех великий. Мы должны помнить, что мы - народ избранный, который не должен принимать для себя обычаи других племен. Наш Бог не желает видеть такой мерзости, которая была устроена на площади по твоему приказу, да я и
сам не мог спокойно спать, и даже не мог тебя видеть...
        - Ты прав, Мардохей, - помолчав, согласилась Эсфирь. - Теперь на мне лежит грех десяти, и я должна его отмолить...
        - Но не за десять, а за триста человек ты должна теперь молиться день и ночь, Гадасса! - возвысил голос Мардохей, и Эсфирь только теперь заметила, что он с трудом сдерживает слезы.
        - Что ты хочешь этим сказать? Разве у Амана Вугеянина было триста сыновей, достойных смерти?
        - Но разве не по твоему приказу было и на второй день устроено в Сузах побоище? - спросил Мардохей. - Разве не ты приказала продолжить войну в городе ещё и на следующий день, когда страшный для нас тринадцатый день адара склонился к ночи? Ведь в злостном указе Амана ничего не было сказано про этот день, ты сама, сама не смогла или не захотела остановиться и пользуясь своим положением во дворце продлила войну!
        - Как ты смеешь говорить мне сейчас все это! - возмутилась Эсфирь, и обида на Мардохей вскипела у неё в сердце с прежней силой. - Ведь не ради себя и собственнной радости обратилась я к царю с такой просьбой, а чтобы те из моих братьев, кто ещё не управился со своими врагами, смогли ответить за себя! Какие ещё преступления придумаешь ты для меня?
        - Триста человек, - повторил упрямо Мардохей. - Или для царицы этого мало? Мало кто из наших врагов в четырнадцатый день собирался продолжать погромы, но зато самые воинственные из иудеев, распаленные ненавистью и злобой, смогли беспрепятственно выместить свой гнев. А ведь тех смертей, которые случились во второй день, могло и не быть, Гадасса. Ты поддалась страсти мщения, но нельзя поддаваться своим страстям, я много раз говорил тебе это, когда ты была у меня на воспитании, и учил не только словами.
        - Но я - женщина... - растерянно прошептала Эсфирь.
        - Да, ты женщина. В этом-то все и дело, - согласился Мардохей, и по его горькой улыбке трудно было понять, какой смысл он вкладывал в эти слова. - А ещё ты - царица, супруга Артаксеркса Великого, и пока твое слово многое решает, от него зависит жизнь и смерть других, Гадасса.
        - Ты правильно сказал, Мардохей - пока... - невесело улыбнулась Эсфирь. - И хотя я ничего не говорю тебе про мою жизнь с царем, ты как будто бы и так все знаешь. Погоди, Мардохей, но ведь ты же сам только что радовался, когда на кресте вместо тебя повесили Амана. Разве ты сам не ликовал в те дни, о которых, наверное, совсем уже позабыл? Или может быть, ты уже не помнишь, сколько нам с тобой довелось пережить вместе, прежде чем удалось отвратить погибель от иудеев? Как можешь ты меня после всего этого корить за ничтожных сыновей Амана, на которых и виселец было жалко, так что их развесили на деревьях? Ты же сам только что говорил, Мардохей, что Аман Вугеянин - это зло, с которым нельзя ни о чем договориться, а можно только уничтожить, и что десять его сыновей - это тоже несомненное зло... О, Мардохей, я знаю, ты нарочно говоришь мне все это, потому что собрался уезжать из Суз и теперь тебе нужно как-то отговориться от меня. Или ты думаешь, я ничего не понимаю?
        - Я думаю, ты и впрямь пока ничего не понимаешь, девочка моя, - после долгого молчания сказал Мардохей. - Потому что и я сам... Ты говоришь, что Аман - это зло? Или зло носит имена десяти его сыновей? Может быть, оно зовется Паршандафа, Далфон, Асфар, Порафа, Адалья, Аридаф, Пармашфа, Арисай, Аридай или Ваиезаф?
        - Но... нет, я думаю, у него много также и других имен, которым мы не знаем.
        - Это было бы слишком хорошо, - покачал головой Мардохей. - И слишком просто. Но в том-то и дело, что зло - не носит никаких имен, и самое страшное, что оно тайно и глубоко сидит в каждом из нас, и только ждет удобного повода, чтобы вылезти наружу, ждет нашей слабости... Вот и ты, самая добрая девочка из всех, кого я только знал, не смогла в нужный момент осилить его. Да и я сам тоже поддался, когда не мог придти к тебе и только копил в себе гнев и горечь. Оно, зло человеческое - повсюду, девочка моя, нужно всегда быть на страже.
        Мардохей сейчас разговаривал, словно сам с собой, или с кем-то, кто незримо присутвовал в этом зале - Эсфирь узнала эту манеру, потому что в детстве он именно так часто разговаривал с ней, узнала - и с трудом сдержала слезы.
        - Ты же сам всегда говорил, что иудеи - самый кроткий народ, мы словно теплое овечье стадо, призренное Господом среди многочисленных народов земли, для кого Он сделался пастырем, - сказала Эсфирь. - А теперь ты твердишь про зло.
        - Нам, иудеем, много пришлось воевать, и дух войны в каждом из нас сидит так же крепко, как и мирная душа. Разве ты сама не почувствовала в себе, девочка? А ведь для тебя это было первое испытание на жизнь и смерть, до этих дней наша жизнь в Сузах протекала спокойно и безмятежно.
        - И все же если ты говоришь о сыновьях Амана, мне нисколько не жаль этих, и многих других, нечестивцев и грабителей, - повторила Эсфирь и даже слегка топнула ногой в надушенном сандалии. - Нет, ничуть не жаль! И ты, Мардохей, не должен, не должен, не должен мне такое говорить! Вспомни, кто больше меня сделал хорошего для многих иудеев, живущих в Сузах? Посмотри, сколько людей из нашего народа теперь свободно служат во дворце, и их никто больше не притесняет, и не прогоняет прочь, как шелудивых псов, а относятся, как к родне царицы. А вспомни, как долго нам с тобой приходилось скрываться, Мардохей? Теперь все стало не то - появились, и стражники из иудеев на воротах, которые могут свободно молиться и чтить наши субботы, и повара на кухне, которые готовят для меня привычные кушания. А недавно во дворце появился юный и весьма красивый обликом отрок по имени Неемея, тоже из иудеев, которого Артаксеркс велел сделать виночерпием за своим столом. Разве могли мы ещё несколько лет назад представить что-то подобное? И ты, Мардохей, вместо того, чтобы похвалить за все это, нарочно ругаешь меня и говоришь
такие обидные обвинения...
        Эсфирь больше не смогла сдерживаться и заплакала - из её подведенных черной краской глаз, насурмленных по обычаю восточных цариц, быстро-быстро закапали слезы, и сейчас вокруг не было ни одной служанки, которая могла бы поднести ей зеркало к лицу и припудрить заплаканные веки. Она искоса поглядела на Мардохея: он выглядел таким же печальным и непримиримым, и словно бы не услышал таких её пылких и правильных речей.
        Мардохей поглядел на Эсфирь и вдруг сказал:
        - А ведь я тоже недавно плакал, Гадасса. Я и не знал, что до сих пор умею так безудержно плакать, как в десткие годы.
        - Ты, Мардохей? Но... нет, я никогда не видела твоих слез. Ты плакал, когда умертвил своей рукой неприятеля?
        - Я заплакал в пятнадцатый день адара, когда увидел, как мой сын Хашшув, который даже рыбу речную всегда боялся обидеть и просил насаживать червяков на острый крючок своего брата, Вениамина, гнался за маленьким соседом, своим главным обидчиком по детским играм, и старался ударить его камнем по голове. С великим трудом удалось вырвать мне у него из руки острый камень, и при этом Хашшув кричал, что сегодня по закону имеет право расправиться со своим притеснителем. А потом я отошел в дом и заплакал...
        Мардохей замолчал, и Эсфирь тоже теперь не знала, что сказать своему брату и воспитателю.
        Они сидели в том же самом зале, где когда-то на подушках возлегал Аман Вугеянин. Эсфирь до сих пор никак не могла привыкнуть к этому дому, отданному ей в подарок царем Артаксерксом - здесь все ещё словно жил дух царского везиря, его жены Зерешь, сыновей, слуг. Отъезжая в Бактрию в дом брата, Зерешь забрала с собой многие дорогие ковры, вазы, скульптуры, и многие комнаты до сих пор стояли неприбранными и полупустыми, - пока что не было времени заниматься их украшательством и созданием уюта. Эсфирь вдруг представила, что теперь до конца дней будет жить в этих стенах, с каждым годом и даже с каждым полнолунием все реже и реже будут приходить за ней слуги от царя. Она ещё раз внимательно огляделась вокруг, и - содрогнулась.
        - Теперь ты уедешь? - спросила она Мардохея. Хотя это был даже не вопрос. Она знала ответ, вот уже несколько дней, как знала...
        - Я много думал о том, что мне пора покинуть службу во дворце и отправиться со своей семьей в земли отцов, в Иерусалим, - осторожно сказал Мардохей. - Точно также когда-то сделал и человек, чье имя я ношу, а ведь ему было ещё труднее. Они возвращались первыми, после такого перерыва, ехали к великому запустению. Сейчас проще - там уже почти полностью построен храм, и жизнь в городе налаживается. К тому же многие приезжают не с пустыми руками. Придет время, и город Божьей помощью будет отстроен, и все ворота восстановлены, и стены. Но ведь кто-то должен своими руками все это сделать?
        - Значит, ты уезжаешь, - вздохнула Эсфирь. - И я останусь здесь совсем одна. На-на-навсегда, на-на-навсегда...
        В минуты сильного волнения к ней возвращался забытый детский недуг.
        - Признаюсь, в своих мыслях я уже навсегда покинул дворец Артаксеркса, - сказал Мардохей. - И представлял, как скажу своим сыновьям: "Снимите обувь с ваших ног, потому что место, на котором вы теперь стоите, есть земля святая".
        - Но - как-как-как же я, Мардохей? Ты подумал, что будет со мной?
        Мардохей помолчал, а потом продолжил спокойно:
        - Не спеши, я рассказываю тебе все по-порядку, Гадасса. Именно так я думал тринадцатого дня адара, и только дожидался, когда закончится побоище, чтобы оповестить тебя о своем решении. Но потом, когда я узнал, что на следующий день в Сузах резня велась по твоему повелению, только лишь потому, что ты поддалась женской своей горячности и не смогла вовремя остановиться, я был в великой печали, но многое понял по-другому...
        - Говори же, говори, Мардохей - что? - нетерпеливо воскликнула Эсфирь.
        - Я понял, что должен пока оставаться во дворце и быть возле тебя, потому что тебе до сих пор нужен воспитатель и советник, Эсфирь, иначе твоя натура и редкостная воля могут натворить немало новых бед. Сам Господь через царя Артаксеркса снова приставил меня к тебе, теперь уже - к царице и повелительнице, и вместе нам проще будет бороться с нашим злом. Помнишь, ты как-то спрашивала меня, кто ты для меня - сестра ли, дочь ли?
        - Помню, - слегка смутилась Эсфирь. - И ты назвал меня своей дочерью.
        - Да, но теперь я скажу иначе. Мы с тобой, Гадасса, родные не только по крови, через наших общих родственников, а ещё и по душе родные, а это узы самые крепкие, какие только бывают на свете. Я всегда буду с тобой рядом. Я если нам суждено будет когда-нибудь покинуть Сузы, то ты вместе это сделаем. И не плачь больше - смотри у тебя какой стал красный нос, девчока моя, и щеки все перепачкались в твоей черной краске. Или ты думаешь, что, в таким виде, сможешь больше понравиться царю?
        - Я плачу от счастья, - прошептала Эсфирь, вытирая лицо, а на самом деле ещё больше размазывая по щекам черные разводы. - Мои главные желания пока что исполяются. Но ведь я, Мардохей, ждала тебя ещё и потому, что хотела поговорить о важном деле. Слышал ли ты, что как раз в тринадцатый день адара во дворце умер Зефар, главный царский писец? Врачи сказали, что он умер от разрыва сердца...
        Лицо Эсфирь сразу же сделалось серьезным и озабоченным.
        - Да, я слышал эту печальную новость. Должно быть, сердце Зефара не смогло вместить в себя бессмыслицы войны, затеянной Аманом. Это говорит о том, что Зефар был праведным человеком, хоть и не из иудеев.
        - Но сейчас речь вовсе не о Зефаре, а его преемнике. Артаксеркс назначил другого главного писца, который ведет во дворце книгу дневных записей и сочиняют главные царские письма и указы. Так вот, этот Хаммам, хотя тоже из древнего персидского рода, но совсем не похож на Зефара, обладавшего природной мудростью, это такой человек...
        - Погоди, но к чему ты мне сейчас рассказываешь о нем, Эсфирь?
        - А ты прочти, как он изложил события тринадцатого дня адара, и ты сразу все поймешь, Мардохей...
        Эсфирь протянула свиток, и Мардохей углубился в его изучение. Да, Хаммам и впрямь написал об иудейском празднике пурим. Но получалось, что в витиеватых словах, он призывал всех персов и мидийцев никогда не участвовать в этом веселом празднике, и помнить, что в этот день иудеи погубили по всей стране семьдесят тысяч ни в чем не повинных человек, чтобы укрепить свое влияние в царстве, и власть персидской царицы Эсфирь, родом из иудеев.
        - Но это не так! - воскликнул Мардохей. - Хаммам не здесь написал самого главного - о том, что мы вынуждены были защищаться! Ведь если бы не появилось второго указа, то в этот день по указу Амана погибло бы вовсе не семьдесят тысяч человек, а в десятки раз больше, если попытаться исчислить всех иудеев в державе Артаксеркса. Почему он не написал, что Аман пообщал за свой указ в царскую казну десять тысяч талантов серебра, и мы знаем, как он надеялся её получить. Недаром он приказал воинам без разбора убивать и грабить всех иудеев, и брать из наших домов все ценное, что только попадется под руку, и такой беззаконие могло бы совешиться под прикрытием царского повеления. Все неправедные мужи в стране, из разных народов, мечтающие о грабеже и быстром обогащении, в тринадцатый день взяли в свои руки оружие. Почему же он про это нигде не пишет, этот Хаммам?
        - Да, про это он не пишет, - сказала Эсфирь. - И ещё я сильно опасаюсь, как бы Артаксеркс, познакомившись с таким письмом, не переменил своего взгляда на события. Пока что его мысли почти целиком занимают события в Египте и на островах, владыка нашел для себя новую забаву пировать и ездить на охоту с Фемистоклом, быстрым греческим полководцем.
        - И почему здесь не сказано, что ни один из иудеев в этот день не простер на грабеж руки и ничего не взял себе из имущества убитых? - никак не мог успокиться Мардохей. - Все как одни человек, даже самые бедные из иудеев, думали в этот день только о защите своей жизни и своих жилищ.
        - Да, про это Хаммам не написал ни слова, он даже про Амана упомянул мельком, как будто бы и не с него все началось. Но ведь новый царский писец на самом деле нечего не знает, потому что не присутствовал лично при всех этих событиях. Своей властью я заставила убрать писца такие неправильные и неточные сведения из книги дневных записей царя, чтобы не смущать напрасно ум моего господина, и Хаммам вынужден был мне подчиниться. Но недавно я узнала, что повый царский писец все равно посчитал нужным распространить свое изложение событий тринадцатого дня в свитках, и многие знатные персы уже купили у него такие свитки за немалые деньги, чтобы сохранить для потомков память о событиях, которые случились в их время жизни. И теперь мы ничего не можем сделать. Точнее, мы можем сделать только одно, Мардохей, и ничего больше.
        - Что ты имеешь в виду, Эсфирь?
        - Только одно. Мы должны написать, как все было на самом деле, чтобы те, кто будет жить после нас, узнали всю правду, а не маленькую крошку от правды. И это должен сделать ты, Мардохей. Никто, кроме тебя, не знает столько подробностей и не сможет написать лучше.
        - Я? Ты говоришь обо мне, Эсфирь? - несказанно удивился Мардохей. Нет, ты что-то путаешь. Мы же только вместе писали указ, и ты смеялась над тем, как сложно и путанно я выражаю свои мысли и самые простые дела. Я никогда в жизни ничего не записывал и не сочинял, потому что у меня нет такого дара. Нет, Эсфирь, это вовсе не мое дело...
        - Ты должен написать об этих событиях, Мардохей, ты лучше всех сумеешь сделать это, - повторила Эсфирь. - Как бы мне хотелось, чтобы ты хотя бы поробовал! Ведь ты сможешь все описать и правдиво, и откровенно...
        Мардохей в смущении отвернулся к окну: он вдруг почувствовал незнакомое волнение. А что, если и впрямь попробовать самому описать все, как было? Но писать не как исторческую летопись, а вспомнить все свои собственные переживания и сомения, а начать как раз со сна, когда он увидел Амана в облике дракона, и реку, и миртовое дерево на берегу с такими знакомыми, родными очертаниями... Гадасса права - он один знал все, все мелчайших подробностей.
        Пока они беседовали с царицей, за окном пролился, и только что утих сильный дождь, выглянуло солнце, и Мардохей увидел на небе радугу - она как будто бы начиналась примерно от главных ворот царского дворца и уходила куда-то вдаль, постепенно растворяя в пространстве свое дивное многцветие.
        Было же когда-то сказано, что радуга будет служить заветом между Ним и Его народом, указывать людям на Его присутствие в делах и важных решениях...
        - Хорошо, я попробую, - сказал Мардохей, поворачиваясь к Эсфирь. - Я, пожалуй, начну, а потом, может...
        4.
        ...кто-нибудь другой продолжит.
        Над Иерусалимом спустилась ночь, темная и беззвездная, когда бывший виночерпий царя Артаксеркса, Неемея, открыл свиток, и принялся перечитывать записи. Он вел их для себя с самого первого дня, как только приехал в Иерусалим, а теперь пытался наилучшим образом оформить для потомков, чувствуя, что дни его жизни на земле подходят к концу. Ему было важно никого не позабыть, кто когда-то вместе с ним восстанавливал город, возводил новые стены и ворота, потому что все это были - хорошие, лучшие люди, имена которых никак нельзя было забывать.
        "И сказал я им: вы видите бедствие, в каком мы находимся; Иерусалим пуст и ворота его сожжены огнем; пойдем, построим стену Иерусамлима, и не будем впредь в таком уничижении...
        И я рассказал им о благодеявшей мне руке Бога моего, а также и слова царя, которые он говорил мне. И сказали они: будем строить, - и укрепили руки свои на благое дело", - старательно выводил Неемея, даже высунув от усердия наружу кончик языка.
        "И встал Елияшив, великий священник, и братья его священники, и построили Овечьи ворота...
        ...А подле него строили Иерихонцы, а подле них строил Закхур, сын Имрия...
        ...За ними чинил Вениамин и Хашшув, против дома своего..."
        ВМЕСТО ЭПИЛОГА
        По свидетельствам современников, во времена правления царя Артаксеркса Лонгимана (Артаксеркса Первого) во дворце происходило множество и других памятных событий.
        Например, грек Фемистокл вскоре сделался ближайшим другом Артаксеркса, и пользовался таким влиянием при дворе, как ни один эллин ни в прежние, ни в грядущие времена. Эллин трапезничал в обществе царя и часто вместе с ним охотился, получал подарки, которые принято было дарить лишь знатным персам, и дело дошло до того, что даже мать царя, суровая Аместрида, несколько раз из любопытства принимала грека в своем доме, о чем упоминал в своих сочинениях Плутарх.
        Если верить греческому историку Фукидиду, Фемистокл получил в подарок от Артаксеркса Первого даже несколько городов: Магнесию - "на хлеб", богатый виноградниками Лампаск - "на вино", а небольшой Миунт - "на приправы", над которыми хитроумный грек был назначен правителем под верховной властью персидского царя и даже чеканил свои монеты.
        По некоторым версиям, смерть Фемистокла была столь же притиворечива и загадочна, как и вся его жизнь: согласно Фукидиду, он как будто бы принял яд, потому что не хотел участвовать в войне против эллинов, хотя и пообещал уже выступить на стороне царя Артаксеркса. Однако другие историки утверждают, что Фемистокл умер своей смертью, и на площади Магнесии ему была выстроена великолепная гробница. Сохранилась одна из надписей на раскопках в Малой Азии города Лампаска, из которой ясно, что в этом городе каждый год в честь Фемистокла справлялся праздник, а его потомкам были даны права почетных городских граждан.
        Мать царя Аместрида постепенно все же добилась своего - через несколько лет после событий, связанных с иудеями и царицей Эсфирь, она все же добилась, чтобы Артаксеркс объявил своей законной супругой Дамаспию, из знатного персидского рода, младшую дочь полководца Мегабиза от своей юной наложницы. К этому времени Артаксеркс довольно заметно охладел к Эсфирь, и, так как она не пожелала стать одной из многочисленных жен царского гарема, а несколько раз высказывала просьбу отпустить её вместе с родственниками в Иерусалим, царь, в память о хорошем, исполнил её просьбу, и не препятствовал отъезду. Это было даже кстати, потому что к этому времени у Артаксеркса появились новые планы насчет дома бывшего своего царского везиря Амана, который он пожелал приспомобить для более роскошных приемов иноземных послов и к тому же на всякий случай держать их подальше от дворца. Поэтому в этом смысле отъезд Эсфирь пришелся как нельзя кстати, и она получила на память от царя даже несколько ценных подарков, в том числе и цилиндрическую печать из халцедона, на которой в профиль изображен совсем молодой ещё царь,
победивший трех своих врагов, в том числе и египтеского мятежника.
        Бывший слуга царицы, евнух Гафах, так и не сделался известным придворным поэтом, не сумев вписаться в дворцовую жизнь, полную зависти, склок и постоянных интри. Вскоре после объезда Эсфирь на родину предков, Гафах отправился странствовать в противоположную сторону, в Индию и потом ещё дальше на восток, где следы его затерялись, но строчки из его песен и теперь время от времени встречаются в сборниках стихотворений.
        Если говорить о Артаксерксе Лонгимане, то он сумел сделать невозможное - этот владыка дожил до весьма преклонных лет и умер во дворце своей смертью, процарствовав на троне сорок лет - дольше всех последующих и предыдущих персидских царей, и даже на несколько лет дольше Дария Первого, которого считал для себя образцом.
        Правление Артаксеркса отмечено многочисленными заговорами и внутренними мятежами, но в отличие от Дария, он не прославился ни исключительными победами, ни громкими поражениями, и историки называют теперь период его царствования "невыразительным". Даже по древним надписям, Артаксеркс представляется человеком, подчинявшемся влиянию своих жен и любимцев, и таким, кто мог с легкостью менять свои повеления. Не исключено, что дружба царя с греком Фемистоклом, в свое время наделавшая столько шума среди дворцовых евнухов, объясняется загадочным сходством их характеров.
        В тот же день скончалась жена Артаксеркса, Дамаспия: узнав о смерти царя, она добровольно выпила яд из ритуальной чаши в форме женской груди, чтобы быть похороненной с мужем в одной гробнице. Так и получилось - царь Артаксеркс и царица Дамаспия вместе были похоронены в Накил-Рустаме - там же, где расположена гробница Дария, к которому Артаксеркс желал держаться поближе даже и на том свете.
        Сразу же после смерти Артаксеркса, в царствие вступил его сын Ксеркс Второй - единственный законный наследник престола, сын царицы Дамаспии. Но Ксеркс Второй правил на троне всего сорок пять дней, после чего во дворце произошел заговор и новый владыка был убит мятежниками в собственной спальне, по слухам - задушен подушками на своем мягком ложе.
        После коварного убийства законного наследника, власть захватил другой, незаконнорожденный сын Артаксеркса от одной из наложниц по имени Согдиан, которого поддержал влиятельный евнух Фарнакиас и кое-кто ещё из персидской знати.
        Но Согдиан чувствовал себя на троне неуверенно, потому что постоянно помнил о существовании своего сводного брата, Вахауны, которого он обошел о сыне вавилонской наложницы и Артаксеркса, обладающим на редкость решительным характером и назначенным сатрапом Гиркании. Согдиан неоднократно писал к Вахауне в Гирканию, предлагая брату срочно прибыть в Сузы, якобы для того, чтобы принять царскую власть, но тот был на редкость умен и сразу догадался, что в перстольном городе для него готовится ловушка.
        Тем временем некоторые князья и знатые люди начали незаметно переходить на сторону Вахауны: и начальник конницы Арбар, и сатрап Египта Арксам, и весьма могущественный евнух Артоксар, и многие другие, кто не видели в трусоватом Согдиане для себя надежной опоры.
        Согдиан правил в Сузах шесть с половиной месяцев, а затем, увидев, что положение явно складывается не в его пользу, сам сдался в руки сводного брата, надеясь на его милосердие и братские чувства.
        Но Вахауна тут же, незмедлительно приказал казнить Согдиана, после чего воцарился на престоле, приняв тронное имя Дария Второго.
        Родной брат Вахауны по имени Арсит тоже предпринял было попытку захватить трон, воссатав против нового царя, но после того, как добровольно сдался в плен, тоже был казнен...
        Тогда ещё никто не ведал, что сыновья Дария Второго - Артаксеркс Второй и Кир Третий - войдут в историю, преимущественно, братоубийственной войной, а самый последний из персидских царей - Дарий Третий - потерпит знаменитое поражение от Александра Македонского при Иссе и Гавгамеях, которое будет означать конец великого персидского царства.
        Если исчислять со времени воцарения Кира Первого и до последнего царя Дария Третьего, то окажется, что великая персидская держава, подчинившая своей власти половину мира, существовала на земле триста пятнадцать лет и исчезла также необъяснимо и загадочно, как и появилась.
        Писатель "Книги Эсфирь", которая считается последней из исторических книг Ветхого Завета, точно неизвестен. Климент Александрийский, и некоторые раввины приписывают авторство непосредственному участнику события Мардохею. Во всяком случае, считается, что именно Мардохею принадежит большая часть книги и сейчас этот факт считается почти что бесспорным.
        По свидетельству Второй книги Маккавейской, праздник "пурим" праздновался евреями уже в сто шестедесятом году до Рождества Христова, упоминает о нем также Иосиф Флавий и многие другие авторы.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к