Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Карпущенко Сергей: " Тайна Монеты Каракаллы " - читать онлайн

Сохранить .

        Тайна монеты Каракаллы Сергей Васильевич Карпущенко

        В маленьком сонном городке начинают пропадать подростки. Очередной жертвой маньяка едва не становится Володя. На месте неудавшегося покушения мальчик находит старинную монету римского императора Каракаллы. Вместе с неунывающим Кошмариком они решают разоблачить преступника…

        С. В. Карпущенко
        Тайна монеты Каракаллы


        Воронья гора

        Едва они спустились с платформы, Володино внимание тут же привлек лист бумаги, прилепленный к стене станционного здания. Его тянуло к объявлению властно, будто в нем заключалась страшная тайна. Володя слышал, как мать говорила, что это здание построено пленными немцами после войны, но ее слова не задерживались в его сознании. Володя был поглощен чтением объявления о пропаже тринадцатилетнего Котова Кирилла, ушедшего из дома пятнадцатого мая и не вернувшегося, одетого так-то и так-то. Всех, кто знает о местонахождении мальчика, просили сообщить туда-то и туда-то. Имелась и фотография пропавшего — улыбка до ушей, глаза — с хитринкой, нос — чуть приплюснут, будто Кириллу когда-то хорошенько по нему врезали.
        Володя прочитал объявление и услышал громкое карканье ворон, большая стая которых кружилась над вокзалом. В этом злом птичьем крике Володя явственно расслышал имя. Это было имя римского императора Каракаллы, книгу о котором он читал вчера вечером, перед сном. Потом ему приснилось, что он бродит среди обломков каменных колонн, нагроможденных друг на друга и вдруг откуда ни возьмись появляется мужчина с короткой стрижкой и красивым, гладко выбритым лицом. В руке мужчины меч, он грозно размахивает им и приближается к Володе. Володя понимает, что это — Каракалла, жестокий император, убивший своего родного брата, и он предчувствует, что и его сейчас постигнет участь несчастного Публия Септимия Геты. Поэтому Володя со всех ног бросается прочь, слыша позади грохот тяжелых сандалий Каракаллы, но вот, споткнувшись, он падает, а Каракалла с диким криком радости кидается на него и сжимает руками Володино горло…
        Мама ночью дважды заходила к нему узнать о причине крика, с которым он просыпался. При этом он, отрывая от мокрой подушки взлохмаченную голову, сбивчиво говорил матери:
        — Там был… он… Каракалла, он душил меня! Я боюсь!
        А она, целуя Володю, успокоила его:
        — Будешь знать впредь, как читать перед сном всякую белиберду!
        Она, наверное, забыла, что сама принесла Володе книгу о римских императорах.
        Утром в комнату снова вошла мать, уже одетая для загородных прогулок, и Володя вспомнил, что сегодня они уезжают на дачу, на какую-то Воронью гору, где мальчик никогда не был. Мать обещала ему месяц прекрасного отдыха в «одном из чудеснейших уголков Ленинградской области», и Володя сразу повеселел, стал собирать в рюкзак необходимые ему для жизни на даче вещи — фотоаппарат, книги, кассетник с пленками. Спустя час он с родителями вышли из дома, чтобы распрощаться с ним на целый месяц. Только отец собирался вернуться назад уже вечером, чтобы завтра отправиться на свой завод.
        …И вдруг — это объявление о пропаже мальчишки, и вороний истошный крик, напомнивший о жутком сне и жестоком садисте Каракалле. У Володи непонятно почему стало тоскливо и муторно на душе, будто и сон-то был явью, и пропал не Кирилл Котов, а он сам. Мама заметила его состояние и небрежно бросила:
        — Гляди-ка, впечатлительный какой! Да найдется этот оболтус! Мало ли таких по улицам города шляется. Есть захочет — возвратится! Пошли вперед. Вот она, Воронья гора!
        Володя осмотрелся — впереди не было ничего, напоминающего гору, как он ее себе воображал.
        — Это… гора?  — удивился он.
        — Ну да — Воронья гора!  — показала мама в сторону поросшей лесом возвышенности.!  — Еще какая гора! Сто пятьдесят метров над уровнем моря. Для нашей плоской местности — просто Эверест!
        По пологим, узким дачным улочкам они стали подниматься на гору. Володя поплелся вслед за родителями. Пройдя мимо заборов, за которыми зеленели яблони, родители остановились возле калитки какого-то дома. Залаяла собака, появился хозяин, узнал маму, снявшую месяц назад дачу, повел дачников в отведенное для них помещение, по дороге вытирая о штаны вымазанные землей руки. Тут появилась и хозяйка, принявшаяся с приторной и гадкой, как показалось Володе, улыбкой, перечислять, какую большую подготовительную работу она провела,  — и полы-то подкрасила, и обои-то переклеила, и умывальник-то новый повесила. И все это — за какие-то пятьсот рубликов сверх цены, о которой условились прежде. Володя увидел, как мать, услышав об этом, насупила было свои красивые брови, но отец поспешил пообещать, что в конце июня обязательно доплатит. А Володя вдруг совсем неожиданно для всех и себя спросил:
        — А вы Кирилла Котова знали? Ну, того самого, который пропал?
        На лице хозяйки появилось выражение оторопи, а потом его сменила гримаса сочувствия. Она почти заголосила:
        — Как же! Да, пропал мальчик, пропал! Не скажу, чтобы очень уж спокойный паренек был, но и не отпетый хулиган. А куда пропал, никто не знает. Может, купаться в мае пошел, в озеро, а вода холодная, вот и потонул. А может и такое быть, что убили Кирюшу да и закопали где…
        Володя, слушавший хозяйку затаив дыхание, не отдавал себе отчета в причине внезапно охватившего его волнения. И тут мама, услышав о возможном убийстве, сделала той знак, чтобы она изменила тему, а хозяин твердо сказал:
        — Да нет, не болтай ты про убийство, Валентина! Кому надо Кирюшу убивать? Скорее всего, утонул он, я так думаю…
        Родителям Володи, знавшим характер сына, совсем не нравились рассказы об убитых или утонувших мальчиках, и мать постаралась побыстрее спровадить хозяев. Разобрали чемоданы, узлы, и скоро на плите разогрелась привезенная из города еда.
        Пока Володя ел, пропавший Кирилл испарился из его сознания. Сквозь открытое окно в комнату вливался аромат цветущего сада, беззаботный щебет птиц, и на душе стало тепло и хорошо. Попили чаю на светлой застекленной веранде, и мама сказала:
        — А теперь — гулять! Пройдемся по горе! Погуляли они на славу. Гора оказалась не такой уж низкой, как казалось издали. Отсюда, с ее вершины, все выглядело маленьким и смешным: и копошащиеся в поле трактора, пускавшие из труб тонкие сигаретные дымки, и озеро-тарелка, и люди-муравьи, и электричка — зеленый жук. Володя заметил, что все склоны горы изрыты окопами, траншеями, почти сровнявшимися с уровнем земли, но все равно делавшими гору местом особенно привлекательным для него. Ведь здесь когда-то шли бои, и он решил прийти сюда с лопатой уже завтра, чтобы откопать что-нибудь интересное, например, ствол от винтовки или автомата. Короче, Володя уже полюбил Воронью гору, она словно околдовала его, сумев сразу же очаровать мальчика.
        Они прошли мимо тихого кладбища, густо заросшего деревьями и кустарником, и Володя невольно вспомнил о Кирилле Котове, но теперь он подумал о нем почти равнодушно: «Да найдется! Куда он денется!» И Володя забыл о Котове, а мама уже подводила его с отцом к фундаменту какого-то огромного дома. Жилых построек рядом не было, повсюду — кусты орешника, деревья. Место было совсем безлюдное.
        — А здесь когда-то стоял дворец императрицы Марии Федоровны…  — сказала мама, в очередной раз блеснув своей эрудицией.
        Папа попытался было уточнить — какой именно «Федоровне» принадлежал дом, уж не дочери ли царя Федора Иоанновича? Но мать, археолог и кандидат наук, с презрительной иронией посмотрела на отца — работягу с завода и в объяснения пускаться не стала. Володя постарался запомнить это место — здесь можно было бы нарыть что-нибудь более ценное, чем в старых и, наверное, давно разграбленных окопах.

        Отец уезжал поздно, около двенадцати ночи. Было начало июня. Ночь стояла теплая, даже душная, на улице — хоть читай. Посадив отца на поезд, Володя с мамой возвращались домой не спеша, а когда подошли к даче, он сказал ей, что хотел бы еще погулять, до того ему все здесь было интересно. Мама не возражала, и он пошел по своей улице, потом свернул налево, направо, не боясь заблудиться и зная, что не потеряет дорогу к даче на этом небольшом пространстве. Дома с освещенными окнами Твыглядели приветливо. Откуда-то доносилась музыка, слышались голоса и смех. Володя замедлил шаг возле большого участка, на котором построек не было. Что заставило его остановиться именно здесь, он и сам не знал. Ему вдруг показалось, что он совсем недавно видел что-то похожее, но где — Володя вспомнить не мог, и это обстоятельство вдруг взволновало его.
        Он шагнул на разрыхленную бульдозером землю площадки, которую готовили, очевидно, под строительство большого каменного дома. Здесь уже вырыли глубокий котлован. Массивные бетонные блоки для фундамента были свалены кучей. Сейчас, когда солнце скрылось, но небо еще было розово-желтым, светлым, блоки казались руинами какого-то античного храма. У Володи забилось сердце. Он так мечтал побывать где-нибудь в Греции, или близ Карфагена, или хотя бы в Крыму, и сейчас увиденное напомнило ему древние руины.
        Но наслаждался Володя недолго — он вдруг ясно вспомнил, что видел нечто подобное в своем кошмарном сне! Да, именно так выглядело место, где за ним гнался Каракалла. Ужас охватил Володю. Какое-то предчувствие заставило его обернуться, и тут его плечо уперлось во что-то теплое и живое. Несомненно, это была грудь мужчины, лица которого он не видел. Володе стало по-настоящему жутко. Мальчик открыл было рот, чтобы крикнуть, но нос и рот ему зажала жесткая ладонь, а вторая рука страшного незнакомца схватила его за горло.
        Все, на что был способен в те первые секунды Володя, это рвануться всем телом, но руки незнакомца так крепко держали его голову, что резкое движение доставило Володе мучительную боль — в шее даже хрустнуло что-то. Ужас, боль, сознание того, что через несколько секунд он попросту задохнется, заставили Володю вспомнить о ножике в его кармане. Никогда в городе он не выходил из дому без ножа — простого перочинного ножа с небольшим лезвием. С этим ножиком Володе всегда было как-то спокойней, хотя он не мог представить, что сможет ударить им человека, даже пугнуть противника клинком. Но сейчас…
        Он запустил руку в карман джинсов, понимая, что должен действовать очень быстро, ведь не сумей он раскрыть лезвие, и ему наступит конец. Он извлек нож из плотного кармана брюк, дрожащими непослушными пальцами высвободил лезвие и, повернув его назад, в сторону душившего его человека, дважды снизу ударил им, ударил совсем слабо — на сильные движения у него уже не было сил. И тут же раздался крик. Это был скорее крик досады, чем боли. Руки неизвестного разжались, и Володя что было сил ринулся в сторону котлована, ища в его черном чреве укрытие. Он свалился на мягкую, разрыхленную землю, не ушибся и с радостью понял, что у него есть силы бежать дальше.
        Тяжело, хрипло со свистом дыша, он взобрался на двухметровый обрыв котлована уже с другой его стороны и, не оглядываясь, вернее боясь обернуться, кинулся к ближайшему дому, к светящимся окнам. Добрый гений, наверное, помогал тогда Володе, потому что свой дом он нашел без труда, хлопнул калиткой, шатаясь, приблизился к веранде и тут-то, рыдая, рухнул в объятия матери.

        «Вороний констебль»

        Ночью Володя не бредил, не кричал, не плакал — кошмары ему не снились. Он гордился тем, что сам, без помощи, избавился от смертельной опасности, и даже успокоился. Володя рассказал маме о том, что с ним случилось, не упуская и мельчайших подробностей. Голос его хоть и дрожал, но был каким-то отстраненным, будто это и не на его жизнь покушались полчаса назад. Мама же после Володиного рассказа, закрыв лицо руками, долго и громко рыдала, а потом заявила:
        — Только бы дождаться утра — на первой же электричке уедем в город! Мне и дачи не жаль, лишь бы тебя уберечь от гнусного ублюдка! Наверное, псих какой-то, шизофреник, но от этого не легче! Все, уезжаем!
        Конечно, попасться в руки маньяка второй раз не хотел и Володя, но когда он услышал об отъезде, то не испытал никакой радости. Во-первых, он знал, что мать всю зиму мечтала об отдыхе где-нибудь на природе, за дачу было заплачено вперед, и теперь пришлось бы расстаться не только с чудесным местом, но и с деньгами. Во-вторых… Ну, здесь дело обстояло куда сложнее. Когда мама ушла в свою комнату, чтобы заснуть хотя бы на пару часов, Володя задумался и его поразила внезапная мысль: а что, если исчезновение Кирилла Котова и нападение на него неизвестного душителя связаны между собой?
        Получалось, что напал на него не какой-то пьяный, решивший, просто напугать его. Это мог быть тот, кто промышлял убийствами детей. Володя представил, что этот помешанный находится сейчас где-нибудь неподалеку, ведь он обязательно должен быть местным жителем, и, возможно, бродит сейчас возле их дома, проследив, куда сбежал Володя, подходит к его окну… Страх захлестнул его, он вскочил с кровати, подбежал к окну, плотно захлопнул форточку, задернул занавеску, а потом быстро лег и укрылся одеялом с головой.
        Под одеялом, когда успокоился, он решил, что уехать в город не имеет никакого права. Если он уедет, то маньяк так и будет нападать на детей и все это останется на совести Володи. Он решительно поднялся и босиком прошел в комнату матери. Конечно, она не спала, и Володя, присев на край ее кровати, сказал:
        — Нет, мы никуда отсюда не уедем, потому что он не успокоится… Нельзя мне ехать…
        Мама знала, что если Володя говорит этим своим упрямым тоном, то переубедить его просто невозможно. Но она попыталась:
        — Ему, видишь ли, ехать нельзя! А что ты предлагаешь делать? Ловить этого садиста? Ну давай вызовем отца! Он мужчина сильный, хоть с кем управится. Только где и кого мы будем ловить? Ты даже его лица не видел!
        — Я знаю, кто это был!  — упрямо продолжал Володя.  — Это — Каракалла!
        Мама невесело рассмеялась:
        — Когда приедем в город, я обязательно отведу тебя к врачу. Мне кажется, учеба вконец истрепала тебе нервы. Слушай, а тебе не почудилось все это? Помнишь, ты во сне прошлой ночью тоже видел этого Каракаллу. И он преследовал тебя и душил! Я, кажется, понимаю! Ты просто вообразил, что это с тобой приключилось наяву!
        Мама обрадовалась было, но ее радость тотчас угасла, как только она разглядела багровые пятна на шее сына,  — ночь была такой светлой, что кровоподтеки отчетливо выделялись на белой, незагорелой коже.
        — Нет, ты не сочинял,  — с ужасом и тревогой произнесла она.  — Прошу тебя, давай уедем отсюда! Я просто боюсь за тебя!
        — Нельзя ехать,  — вздохнул Володя, который и сам бы с удовольствием смылся поскорее с этой страшной горы.  — Завтра утром в милицию пойдем. И ты со мной, подтвердишь, что это правда…
        Володя ушел в свою комнату, лег в постель и, как ни странно, сразу же заснул. Спал он крепко, без сновидений и даже не слышал, как под утро по железной крыше дома, по листьям фруктовых деревьев застучали капли дождя.
        Он проснулся, когда беленый потолок и стены были исчерчены яркими солнечными полосами, пробившимися сквозь щели между наличником окна и занавеской. Володя сразу же вспомнил, что случилось с ним вчера, но чей-то негромкий кашель не позволил ему погрузиться в ужасные воспоминания. Володя приподнялся на постели, чтобы узнать, кто кашляет, и увидел Леньку Кошмарика[1 - О приключениях Володи и Кошмарика читай в романах С. Карпущенко «Рыцарь с железным клювом», «Операция „Святой Иероним“», «Стальной кит — повелитель мира».], сидящего на стуле закинув ногу на ногу высоко и развязно.
        Володя безумно обрадовался другу, который исчез из его жизни на целую зиму и весну. Выглядел Ленька просто обалденно! Его белобрысая голова была повязана банданом с названием рок-группы «Алиса», которую уважал и сам Володя, плечи обтягивала блестящая кожа куртки-косухи с десятком застежек «молний», из-под косухи выглядывал капюшон балахона, а с шеи свисал медальон-подвеска — все это с символом «Алисы»! На тощем запястье руки Кошмарика болтался железный браслет — опять же от «Алисы», а на пальце красовался большущий перстень с черепом. Если приплюсовать к этому наряду еще серьгу в ухе и широкие штаны-трубы, ниспадавшие на крутые шузы с толстенной подошвой, то всякий знаток узнал бы в Кошмарике записного алисомана. Ленька, видно, и сам находился на пике довольства собой — лицо его было важным, он дрыгал поднятой ногой, делая это в такт музыке, которую слушал с плейера через большие и, видно, дорогие наушники.
        Увидев, что Володя проснулся, он щелкнул кнопкой плейера, выключая его, и радостно воскликнул: «Хей хоп!» Потом вразвалку подошел к лежащему Володе и шлепнул своей ладонью по его поднятой ладони.
        — Ну, как живешь-здравствуешь, старик!  — затараторил он, как обычно.  — А я вот утром сегодня тебе позвонил, батю дома застал, он мне и сказал, что ты на фазенду уехал. Ну, я сразу на трейн[2 - Поезд (от англ. train). (Примеч. ред.)] электрический — прыг да и к тебе. Хочу позвать тебя на концерт «Алисы» — в БКЗ через неделю они «Черную метку» лабают. Билеты есть — от меня тебе презент.
        Володя смотрел на Кошмарика, напялившего на себя все, что только может найти записной алисоман, не просто с удовольствием, а с восхищенным умилением. Смотрел молча — только улыбался. Но улыбка вдруг исчезла с лица Володи — он вспомнил все, что случилось с ним вчера. Кошмарик, казалось, понял, почему загрустил друг, присел к нему на кровать и с сочувствием сказал:
        — Слыхал уже все про тебя — мамаша твоя рассказала. Да, вляпался ты, Вольдемар, по самые уши. Нет, пока не вляпался, конечно, но мог вляпаться. Это же скины на тебя напали, точно тебе говорю — натуральные скины…
        В комнату вошла мама. Она, оказывается, расслышала из-за двери последнюю фразу Кошмарика, а поэтому взволнованно спросила у него:
        — Леня, о ком ты говоришь? Кто такие эти скины?
        Кошмарик несколько смутился — экзаменов он не любил:
        — Скины? Ну кто ж не знает, кто такие скины… Скинхеды, бритоголовые, нацисты. Когда видят своих, так приветствуют — хайль Гитлер. Бомберы носят — ботинки такие тяжелые, почти как у меня, только обязательно с белыми шнурками…
        — Да оставь ты про шнурки!  — просто взмолилась мама.  — Почему они могли напасть на Володю?
        — Как — почему?  — Вопрос был непонятен Кошмарику.  — Они же фашисты! Кого увидят в подходящем месте, того и убьют «бабочками» своими…
        — Какими еще бабочками?!  — чуть не плакала испуганная мама.
        — «Бабочки»?  — усмехнулся Кошмарик, вошедший во вкус.  — Ножи такие, хитрым образом раскладывающиеся, с узкими лезвиями. Они потом у убитых уши ими отрезают и посылают в посылках родственникам…
        Тут Володя, видя, что мать близка к истерике, нашел нужным смягчить впечатление о рассказе про бритоголовых:
        — Ладно, не болтай про уши — это просто россказни про скинов такие ходят, чтобы пострашнее было. Да и при чем тут «бабочки», если меня душили? И откуда здесь, на горе, скины возьмутся?
        Кошмарик нашелся быстро — ему отчего-то было приятно, что он сумел произвести такое сильное впечатление на Володину маму, человека ученого и солидного.
        — Ну, не скины, так сатанисты,  — брякнул он.  — Им человека задушить, а потом в котле сварить — что плюнуть.
        — Виктория Сергеевна, не желающая понять Кошмарика, увидев череп на его перстне, вскрикнула:
        — Да что за ужасы ты говоришь! Володя, поднимайся, завтракай вместе с Леней, и мы сейчас же идем в милицию! Эта гора со всеми скинами и сатанистами с «бабочками» у меня ходуном ходить будет!
        Они вышли из дома уже через двадцать минут, узнав у хозяев, где найти представителей порядка. Оказалось, что на всю Воронью гору с ее поселком имелся лишь один участковый милиционер, а найти его можно было на почте. Это показалось маме очень странным и даже подозрительным. Участковый принимал там посетителей в определенные часы дня, и они направлялись сейчас к зданию почты. Кошмарик, снова напяливший поверх бандана наушники, шел, засунув руки в карманы широчайших «труб».
        Они быстро нашли здание почты — двухэтажное, деревянное, крашеное, судя по всему, последний раз еще в эпоху Брежнева, поднялись на второй этаж. Немолодой, лысоватый, усатый и усталый участковый сидел за столом. Его кожаная сумка и фуражка лежали на столе, а в руке стража порядка была газета.
        — Простите, вы и есть участковый уполномоченный?  — вежливо спросила у него мама, которой было неудобно отвлекать его от чтения.
        Участковый взглянул на нее заспанными глазами и ответил:
        — Ну да, он самый. А вы чего хотели?
        — Понимаете,  — заговорила она,  — вчера на моего сына на вверенной вам территории было совершено нападение! Его кто-то едва не задушил!
        Участковый отчего-то взглянул не на Володю, а на Кошмарика. Его взгляд скользнул по бандану, серьге алисомана и остановился на перстне с черепом. Милиционер усмехнулся, а потом достал из папки мятый лист бумаги, ручку, подал все это Виктории Сергеевне и сказал:
        — Пишите заявление о случившемся.
        — Мне писать или… пострадавшему?  — растерянно спросила она.
        — Вы, вы пишите! От несовершеннолетних заявлений не принимаю!  — желчно сказал участковый, и мама с Володей пошли к столику.
        Зал был полон старушек и стариков, очевидно пришедших за пенсией. Слышались вздохи, жалобы на жизнь, ругань в адрес правительства, да и всех, кто попадался на язык. Шум мешал Володе и Виктории Сергеевне сосредоточиться и составить заявление поубедительней. Наконец оно было готово и легло на стол перед участковым.
        Тот долго изучал заявление. Его глаза перебегали по листу то сверху вниз, то в обратном направлении. Участковый, по всему было видно, чего-то не мог понять.
        — Так,  — сказал он наконец,  — у вас здесь не указано, что происшествие случилось на такой-то улице, на участке таком-то.
        — Мой сын не знает названия улицы. Мы лишь вчера приехали на Воронью гору,  — объяснила Виктория Сергеевна.
        — Не знает…  — в задумчивости постучал участковый ручкой по столу.  — Ну а привести на то место ты меня сможешь?  — спросил он.
        — Наверное, смогу,  — кивнул Володя.  — Только хорошо бы пойти по дороге от станции. Мне так будет легче вспомнить путь, по которому я пришел к тому участку.
        — Ладно, пошли,  — поднялся милиционер и водрузил на лысый череп фуражку, спрятал заявление и газету в сумку, и все четверо вышли, провожаемые старушечьим брюзжанием, на улицу.
        Напрасно Володя думал, что найти участок с котлованом не составит никакого труда. Сейчас, при свете дня, весь поселок выглядел иначе. К тому же он волновался, заметив, что милиционер раздражен, наверное, потому, что его подняли с насиженного места. А тут еще Кошмарик со своими приколами. Называя участкового констеблем, он то и дело задавал ему разные глупые вопросы: а не носит ли он бронежилет, а как часто чистит свой «Макаров», нет ли на Вороньей горе скинов или сатанистов?
        Последний вопрос привел «констебля» в совершенное бешенство.
        — Во-первых,  — буквально заорал он,  — я тебе никакой не констебль! А во-вторых, ты, я вижу, сам сатанист, и я тебя сейчас посажу на электричку да и отправлю в Питер, а то в отделение сдам!
        Кошмарик обиделся:
        — Какой я вам сатанист! Сатанистов не видели, констебль…
        Наконец, побродив с полчаса, они оказались на границе того самого участка, только сейчас ничто здесь не напоминало Володе развалины античного храма, и он с большим разочарованием смотрел на сваленные бетонные глыбы.
        — Здесь это было…  — пробормотал он.
        — Здесь?  — недоверчиво переспросил «констебль».  — А может, вон там? Там тоже дом строится. И указал рукой в сторону, где чернела взрытой землей строительная площадка.
        — Нет, я точно помню — здесь,  — упрямо сказал Володя.  — Я с дороги только несколько шагов сделал и остановился возле этих блоков.
        — Так, хорошо,  — оживился участковый,  — а зачем, скажи, тебе вообще понадобилось ночью заходить на чужой участок, на котором к тому же строительные материалы сложены? А?
        Маме вопрос не понравился, и она сказала:
        — Позвольте, товарищ или… господин лейтенант, не знаю…  — Вы что, Володю в чем-то подозреваете? Это вы эти страшные корявые плиты материалом именуете? Уж не намекаете ли вы, что мой сын зашел на эту площадку, чтобы поживиться здесь чем-то?
        Но участкового было трудно смутить. Он только разозлился:
        — Да, гражданка! Эти строительные материалы лежат на приватизированном участке весьма состоятельного человека. А ваш сын, придя сюда ночью, вторгся на частную собственность! Ну да посмотрим, что здесь дальше было. Рассказывай и показывай! Где ты стоял?
        Володя был смущен и раздосадован. Он уже жалел, что обратился к этому равнодушному, черствому человеку и плохому специалисту. Но нужно было отвечать, и Володя пошел туда, где, как ему казалось, он вчера подвергся нападению. Он смотрел на рыхлую землю, ожидая найти следы от своих кроссовок, но их не оказалось — он и не знал, что под утро шел дождь и следы размыло. Он готов был вот-вот заплакать от огорчения и досады, но вдруг что-то блеснуло, и Володя, подойдя ближе, увидел свой нож, оброненный им вчера. Он нагнулся было, чтобы поднять его, но участковый с какой-то чуть ли не обезьяньей ловкостью, которой никто от него не ожидал, подскочил и быстро поднял нож.
        — А ну-ка, разреши!  — взял он нож двумя пальцами.  — Что это такое?
        — Мой нож,  — ответил Володя.
        — Твой, значит. А откуда он здесь?  — уставился милиционер прямо в его глаза.
        Об ударе ножом Володя с мамой в заявлении не написали, догадываясь, что это органам правопорядка не понравится, но теперь мальчик решил все выложить начистоту и рассказал, как было дело. Участковый, выслушав рассказ, ехидно заулыбался.
        — Да, мамаша, ничего себе у вас сыночек — холодным оружием нанес неизвестному ранение! И вы еще пришли ко мне с заявлением? Хотите разыскать человека, пострадавшего от вашего сына? Ну, просто оригинальнейшая вы, мадам, женщина!
        Мать вспылила:
        — Да что вы говорите, лейтенант! Да вы посмотрите на шею моего сына — она вся в синяках. Это следы пальцев того садиста, и, если бы Володя не ударил негодяя ножом, он, возможно, лежал бы сейчас на этой вот земле!
        — Очень сомневаюсь в этом!  — в свою очередь ожесточился милиционер.  — Я работаю на Вороньей горе восемь лет и никаких таких случаев с удушением детей на моем веку зафиксировано не было! Уверен, что кто-то решил подшутить над вашим сыном, а он испугался да с испугу саданул шутника этим финарезом. Участковый пошлепал лезвием ножа по раскрытой ладони, словно измеряя его длину и прикидывая — можно ли Володю привлечь к ответственности за ношение столь страшного оружия.
        Володя и Виктория Сергеевна не знали, что возразить милиционеру. Мальчик был уверен, что ночью на него напали и это вовсе была не шутка, но страх за то, что нанесенный им удар ножом этот мент расценивает как преступление, сковал его волю. Мать тоже казалась смущенной. Она знала, какой впечатлительный ее сын, а тут все смешалось — и его ночной кошмар, и нападение неизвестного, которого он называл Каракаллой. Участковый же, видя, что и «мадам», и ее пострадавший от какого-то шутника сын смущены, смягчился.
        — Знаете что,  — сказал он, щелкая кнопками своей сумки,  — будет лучше для вас же самих, если вы заберете свое заявление. Нож этот тоже возьмите, только, мамаша, я бы вам советовал своему сыну его не отдавать, чтобы он не напоролся на статью уголовного кодекса. Сидел бы лучше дома и вырезал бы этим ножиком из дерева зверюшек всяких.
        Мама машинально взяла из рук участкового лист с заявлением и нож, и тот, не попрощавшись, выбрался на дорогу, пару раз топнул ногами, сбивая с подошв налипшую землю, и пошел в сторону почты.
        — Вот деятель!  — усмехнулся ему вслед Кошмарик.  — Констебль вороний! Газетку, наверное, свою читать пошел…
        Ленька говорил так насмешливо только для того, чтобы хоть как-то взбодрить друга и его мать, стоявших с убитым видом. На самом же деле он сам не верил, что на Володю напали с намерением убить, да и осуждал в душе друга за то, что тот пырнул человека ножом.
        Когда участковый скрылся за поворотом узкой кривой улочки, Виктория Сергеевна и Володя тоже стали взбираться с участка на дорогу. Кошмарик двинулся было за ними, но вдруг его взгляд упал на землю. На ней сверкала крошечным зеркальцем, ловя на свою поверхность лучи ярко светившего солнца, какая-то кругляшка, которую Кошмарик вначале принял за пивную крышку. Хотел даже поддать ее ногой, но не поленился нагнуться.
        Нет, это была не крышка от бутылки — на Ленькиной ладони лежал серебряный медальончик. Возможно, это была монета с неровными, словно обрезанными краями. Не думая, что он нашел особо ценную вещицу, но в то же время довольный своей находкой, Кошмарик позвал Володю. Расстроенная мама махнула ему рукой — иди, дескать, куда хочешь, а я домой пойду, и Володя через несколько секунд уже стоял рядом с другом и разглядывал серебряный кружок.
        — Мне батя еще маленькому часто говорил — смотри, Ленька, не на небо, потому что там ты, кроме одной фигни, ничего не увидишь, а себе под ноги. Хоть рупь в день, а найдешь! Вот, помня заветы своего батяни-алкаша, я глянул под ноги и нашел эту фиговинку. Серебряная? Дырочку просверлю и подвеску ништяковую сделаю!
        Володя взял в руки серебряный кружок. На одной стороне его был изображен мужчина в профиль, с бородкой и с венком на голове. По кругу шла надпись наполовину стертая, ни слова не прочесть. На другой стороне был выбит орел с расправленными крыльями и тоже имелась надпись.
        — Это монета, я думаю,  — сказал Володя, никогда особо нумизматикой не интересовавшийся, а поэтому смотревший на серебряный кружок равнодушно.  — Старинная, похоже. Можно у мамы спросить — она археолог, подскажет. Только покажи мне поточнее место, где ты ее нашел.
        Кошмарик и не сходил с того места, а поэтому без труда показал другу, где нашел монету. Володя наклонился, присмотрелся к вмятинам на сырой земле и внезапно пережил вчерашний страх. Он уже твердо знал, что был вчера именно здесь, на этом месте, и, хотя отпечатков его подошв видно не было, вмятины от ног, когда он упирался ими во время борьбы с душителем в мягкую землю, отчетливо виднелись.
        — Постой, постой!  — ползал Володя на корточках, рассматривая землю.  — Вот здесь стоял я. Давай я встану точь-в-точь как вчера!  — И он принял вчерашнюю позу.  — Теперь ты, Кошмарик, спрячь монету в карман и подойди ко мне сзади вплотную!
        — Ну, подошел,  — исполнил Ленька приказ. Ему было жуть как забавно наблюдать за другом.
        — Теперь левой рукой зажми мне рот. У тебя руки-то чистые?
        — Да у тебя на фазенде мыл.
        — Ладно, тогда левой зажимай рот, а правой хватай за горло, только смотри не перестарайся, а то вчерашнему шизику поможешь.
        Кошмарик, готовый разразиться хохотом, сделал все, о чем просил его друг, а тот, преодолевая ужас от воспоминания о вчерашнем, засунул руку в правый карман джинсов, где сейчас, правда, не было ножа, «выдернул» оружие из кармана и сделал два движения рукой в сторону Кошмарика.
        Как видно, Володя перестарался — Кошмарик ойкнул и отпрыгнул назад, закричав:
        — Ну ты что, шизик, что ли?! Чего махаться-то? А если бы мне в пах угодил?
        — Куда я тебе попал?!  — резко развернулся Володя.
        — Вот сюда, сюда!  — хлопал обиженный Кошмарик по бедру.  — Чуть левее — и мне хана!
        — Так!  — Глаза Володи лихорадочно горели.  — Тот «шутник» был выше тебя, значит, я угодил ему ножом прямо в бедро на уровне кармана. А ну-ка, еще раз покажи место, где ты поднял монету!
        Кошмарик, у которого после удара испортилось настроение, неохотно указал ему на землю, и Володя ликующе вскрикнул:
        — Ленька, да ведь я ему карман ножом разрезал! Из него-то и выпала монета! Думаю, что я могу рассчитывать на нее в той же степени, что и ты! Не будь меня, никогда бы ты не нашел ее здесь!
        Но у Кошмарика были свои представления о праве на найденный предмет. Он хоть и не был жадиной и даже привез Володе билет на концерт «Алисы», но отдавать старинную монету ему очень не хотелось. Не хотелось и делиться ею.
        — Гляди-ка, расчетливый какой!  — провел он рукой по своему птичьему носику.  — Кто первый поднял, тому она и принадлежит. Да и вообще я сомневаюсь, что она выпала из разрезанного кармана и принадлежит твоему психу. Может, рабочие, что здесь роют, потеряли.
        И только Кошмарик произнес свою фразу, к участку подъехал небольшой автобус, двери его со скрипом распахнулись, и на землю один за другим стали выпрыгивать крепкого сложения мужчины в комбинезонах. Судя по ярким импортным комбинезонам, это были рабочие, нанятые богатеньким обладателем участка для строительства дома. Работяги вразвалку подошли к мальчикам, и один из них спросил:
        — Пацаны, чего вы здесь забыли?
        — Да так, погулять пришли…  — ответил Кошмарик.  — Нельзя, что ли?
        — В другом месте гуляйте. Нечего здесь шляться!  — грубо посоветовал другой рабочий.
        Вдруг Володю осенило:
        — Мужики, а вы здесь ничего, случайно, не теряли? Вчера, к примеру. Серебряную одну вещицу, маленькую такую…
        Конечно, Володя рисковал — рабочие могли тут же сказать, что на самом деле потеряли эту вещицу и потребовали бы вернуть ее. Но они ответили, что ничего не теряли на этом месте, потому что вообще прибыли сюда впервые, а котлован копал экскаватор. Володя обрадовался, получив отрицательный ответ. Получалось, что никто, кроме человека, набросившегося на него вчера, монету потерять не мог. Но тут его одолели сомнения. Все, что произошло с ним здесь, действительно выглядело чьей-то глупой шуткой, и он напрасно напугал мать, побеспокоил милиционера, выставил себя перед ним, да и перед Кошмариком в дурацком виде.
        «Вот затеял, дурак, расследование — маньяка обезвредить решил!  — с горечью думал Володя, когда брел к дому.  — Да нет никакого маньяка, и Кирюха Котов совсем по другой причине исчез и шатается небось где-нибудь по Питеру. Эх, болван же я, болван!»

        Одеколон душителя

        Виктория Сергеевна считала, что Кошмарик не слишком подходящий товарищ для Володи потому, что бросил школу, занимается перепродажей барахла, моет машины, продает в электричках газеты, словом, не брезгует никакими видами заработка. Но сейчас, после того, что случилось с сыном, она была рада присутствию Леньки. Уговорить Кошмарика провести с ними целый месяц оказалось делом нехитрым — Ленька, живший в Питере, или у друзей, или в снимаемых комнатах, а порой, когда не хватало денег, просто на чердаках или в подвалах, был не прочь понежиться на всем готовом за городом. Питер за зиму ему надоел до чертиков, а здесь, на даче, поначалу все ему нравилось, и Володя заметил, что за пять дней его физиономия округлилась и посвежела. Правда, к концу недели, проведенной на Вороньей горе, Кошмарику стало скучно, и он чуть ли не по десять раз на дню повторял, как они с Володей «приторчатся» на концерте «Алисы». Он часто доставал из своего солидного, из поддельной крокодиловой кожи бумажника билеты, разглядывал их с умилением и мечтательно вздыхал.
        Он ждал этого дня с таким нетерпением еще и потому, что в городе заодно хотел оценить в каком-нибудь антикварном магазине свою монету. Виктории Сергеевне он ее не показал. Хоть и считал Володину маму человеком ученым и очень умным, но доверять оценку принадлежащей ему старинной вещи женщине он считал делом несерьезным — к женщинам Кошмарик уже давно относился с некоторым предубеждением.
        Володя к концу первой недели своей дачной жизни стал относиться к странному происшествию, случившемуся с ним, как к недоразумению. «Да с какой стати кому-то нужно убивать меня?  — думал он уже почти спокойно.  — Пьяный решил попугать, а я, если честно признаться, просто струсил. Эх, и зачем же я его ножом-то пырнул! Стыдно даже…»
        Он ходил с Кошмариком на рыбалку, на озеро, и они не напрасно потратили время, наловив штук двадцать приличных плотвиц. Пару раз Володя брался копать на том месте, где когда-то стоял дворец императрицы Марии Федоровны, правда, кроме жестяного котелка времен войны ничего не нашел.
        Кошмарик относился к его увлечению археологией с большим недоверием и насмешкой. Когда Володя копал, он сидел неподалеку и курил. Потом он стал предлагать другу покопать на старинном местном кладбище, где можно было найти, как он считал, куда более интересный «материал». Убедить Кошмарика в том, что копать могилы бесполезно, Володе удалось лишь после того, как он сказал, что по православной традиции с покойником в гроб никогда не клали драгоценности, и исключение составляли лишь нательные кресты и обручальные кольца. Кошмарик пробурчал, что-де и это тоже может стоить денег, но на раскопках могил больше не настаивал.
        А за день до того, как отправиться на концерт «Алисы», с Володей случилось нечто непонятное. Мама послала его в магазин, Кошмарик от нечего делать тоже увязался с ним, и вот, когда Володя вошел в торговый зал, где находились три покупательницы, ему неожиданно вдруг стало страшно, как тогда ночью возле котлована, и показалось, что снова чьи-то руки смыкаются на его шее. Он сразу понял, что толчком к неприятным воспоминаниям послужил запах, тот самый запах, что исходил от мужчины, напавшего на него. Тогда Володя уловил сильный аромат какого-то дорогого импортного одеколона. Он любил такие крепкие ароматы и давно просил маму подарить ему когда-нибудь такой одеколон. И вот случилось так, что безумец, напавший на него, употреблял такой одеколон.
        — Да что с тобой? Что ты дышишь как собака?!  — испуганно посмотрел на Володю Кошмарик.  — Ноздри так и раздуваются! Что, от колбасного запаха ошалел? Может, купить тебе кусок салями? Гроши есть!
        Володя не ответил Леньке. Он осторожно подошел к покупательницам и принюхался. Нет, этот запах мог принадлежать только мужскому одеколону, и от женщин им не пахло. Когда они отошли от прилавка, Володя, набравшись смелости, спросил у продавщицы, хмурой и неприветливой с виду:
        — Простите, до этих покупательниц вы кого обслуживали? Кто заходил в магазин?
        Продавщица посмотрела на Володю, как на полоумного:
        — А тебе-то что?
        Он смутился, не ожидая такой реакции на простой вопрос.
        — Да понимаете,  — залепетал он,  — запах одеколона тут…
        — Что за запах? Чего ты мелешь? Не мешай работать! И без ваших одеколонов башка весь день трещит!
        Но Володя был настойчив:
        — Нет, вы мне, пожалуйста, скажите — кто был у вас до этих женщин? Он пользуется одеколоном, который я давно себе хочу купить. Ну что вам стоит сказать, кто здесь был?
        Володя умоляюще и даже как-то униженно посмотрел на сердитую продавщицу, и та смягчилась.
        — Да кто-кто, мужик какой-то заходил…  — последовал ответ.
        — А кто он, этот мужик? Вы его знаете, он здешний?
        — А я в рабочее время на мужчин не смотрю,  — с достоинством сказала продавщица.  — Продала ему товар, сосисек, сдачи отсчитала, он и ушел. Вот и весь сказ. А одеколоном мне здесь не пахнет — слышишь, как копченой селедкой воняет?
        — Значит, вы не разглядели этого мужчину?  — допытывался Володя, и настроение женщины круто изменилось к худшему.
        — Слушай, а мотай ты отсюда со своими мужиками и одеколонами! Вишь, допросы мне тут будет устраивать!
        Кошмарик не мог снести такого хамства и решил по-своему защитить честь друга. Он скривил губы и процедил:
        — Ну ты, чува старая! Глохни, не то в осадок выпадешь сичас!
        Нет, зря Кошмарик это сказал — женщина вначале разинула от изумления рот, а потом, откинув крышку прилавка, бросилась на наглого алисомана со шваброй. Каким бы юрким ни был Кошмарик, обида превратила толстую и неповоротливую в обычном состоянии женщину в ловкую и стремительную пантеру, и Ленька не смог увернуться от сильного удара палкой по спине. Обтянутая кожей спина издала громкий чавкающий звук, и Ленька в два прыжка оказался за дверью магазина. Володе тоже попало бы, не увернись он от удара. О покупках теперь и речи быть не могло, не говоря уж о продолжении расспросов о надушенном мужике.
        На улице Кошмарик долго тер спину, скорчив гримасу боли и обиды. На Володю он был зол не меньше, чем на продавщицу:
        — И какого лешего ты пустился с ней базары-вокзалы разводить? Зачем тебе мужик с одеколоном понадобился? Крыша, что ль, поехала?
        — Да не поехала!  — разъяренно ответил тот, злившийся, в свою очередь, на несдержанность друга, испортившего ему все дело. Не влезь он в разговор, Володя, конечно, смог бы выведать у женщины какие-нибудь подробности.  — Понимаешь, в магазине я почувствовал запах одеколона, которым пользовался тот душитель! Он заходил в лабаз за минуту до нас! Он здесь живет, на горе! Продавщица обязательно должна его знать, а теперь ее ни за что не раскрутишь! А все ты!
        — А при чем тут я?  — вспылил Кошмарик.  — Тетка эта — лоховка! Таких только грубостью и надо учить! Хамло! Да и ты меня, старик, смешишь! Одеколон он, видишь ли, знакомый учуял. Да этим одеколоном, «Мен спейсом», каждый второй в Питере мажется. У меня у самого бутылка когда-то была. А ты — одеколоном пахнет, селедкой копченой! Да, я вижу, нюх у тебя как у ментовского ученого барбоса. Зачем в школу ходишь? Устройся в ментилово. Будешь по запаху наркоту искать, взрывчатку, баксы, от таможенников спрятанные. А может, тебе на парфюмерную фабрику устроиться дегустатором, духи нюхать? Есть там такие дегустаторы!
        Володя знал, что на парфюмерных фабриках действительно есть такие эксперты, только не дегустаторы, конечно. Однако исправлять Кошмарика он не хотел — сейчас он едва удержался от того, чтобы не врезать ему хорошенько: до того было обидно. Возвращались домой молча, и в Володином сердце была тревога. Маньяк жил где-то совсем рядом, и его нужно опасаться.

        Фишка в двести баксов!

        Наконец настал долгожданный день. Кошмарик с самого утра был как-то особенно серьезен, не курил, не слушал плейер. Он был похож на истого христианина, готовящегося сегодня принять причастие. Уже часа в два он заявил Володе, что пора собираться, и тот ему беспрекословно подчинился, но когда он предстал перед Ленькой в своей обычной одежде, то есть в джинсах, майке, кроссовках, Кошмарик, уже облачившийся в свой алисоманский прикид, осмотрел Володю с таким отвращением, будто перед ним стоял работяга, только что вылезший из канализационного люка.
        — He-а, так не пойдет! Ты как лох одет! С тобой просто стыдно на «Алису» идти! Неужели хоть балахона или бандана нет?
        Володе стало очень стыдно, и он пошел к своему рюкзаку, где у него хранился значок с эмблемой «Алисы». Вернулся он с ним на груди, но значок вызвал в Кошмарике одно лишь раздражение:
        — Эту фуфляндию выбрось в сортир! Что делать, придется поделиться с другом.
        Он снял косуху, балахон и протянул его Володе:
        — Наденешь это. Я в застегнутой косухе пойду и с банданом на голове. Впрочем, значок тоже приколю — сгодится.
        Когда мама увидела Володю в балахоне Кошмарика, то догадалась, что все ее труды по воспитанию сына были напрасны. Прочитав ему длинное наставление, она поцеловала его на прощанье, что заставило его густо покраснеть — Кошмарик стоял рядом. Потом оба алисомана вышли из дому и направились к вокзалу. Поднявшись на платформу, Володя успел заметить, что объявление, сообщающее о пропаже Кирилла Котова, все еще висит на стене вокзала.
        До города они добрались минут за сорок, и настроение было прекрасным, особенно у Володи. Удивительно, но по мере того, как электропоезд все дальше отъезжал от Вороньей горы, Володя становился все веселей, словно гора была каким-то огромным магнитом, таящим в себе черную силу, даже власть, и по мере удаления от нее эта власть иссякала. А может быть, и не в горе было дело, а в маньяке, жившем на ней? Или в маме, человеке властном, никогда не дававшем Володе по-настоящему развернуться?
        Концерт должен был проходить в Большом концертном зале, и пришлось еще проехать на метро в самый центр города. Здесь, на Невском, после недели дачной жизни людская суета и толкотня приятно поразили Володю. В толпе ему было хорошо, уютно. В толпе он был неразличим, и поэтому ему казалось, что ничто не угрожает ему здесь — нет до него никому дела, да и все тут! Совсем не так, как на горе, где он ощущал свое одиночество и незащищенность, несмотря на присутствие мамы, Кошмарика, «вороньего констебля», имеющего «Макарова» с девятью патронами и, наверное, даже бронежилет.
        — А ну-ка, Вовчик, вначале сюда зайдем!  — Кошмарик подтолкнул друга к дверям большого антикварного магазина.
        Володя не раз заходил в этот шикарный магазин, рассматривал старинные картины, мебель, люстры и подсвечники, веера и табакерки, часы, разные чудные безделушки, но сейчас он удивился, зачем его сюда тянет Кошмарик, к старине относившийся с трепетом лишь в том случае, если за нее можно было выручить неплохие деньги. О монете, найденной им у котлована, Володя и думать забыл.
        В магазине Ленька сразу направился к продавщице, молоденькой и симпатичной:
        — Лялечка, кто у вас старинные монеты оценивает?
        Носик «лялечки» от такого обращения к ней странно одетого мальчишки как-то презрительно дрогнул, но девушка все же ответила самым ледяным и натянутым тоном:
        — Вот в том кабинете у нас специалист-нумизмат сидит.
        Кошмарик толкнул дверь комнаты, и они вошли. Володя страшно боялся, что вломившийся к нумизмату алисоман сейчас опозорит и себя, и его. За столом сидел пожилой человек с гладко выбритыми полными щеками. Его череп, лишенный волос, очень блестел. Волосы торчали двумя густыми, курчавыми кустиками только над ушами. Вставив в глаз окуляр, он рассматривал монету, зажатую между двумя пальцами.
        — Я вас внимательно слушаю,  — спрятал монету в ящик стола обладатель толстых щек, как только заметил посетителей.
        — Мастер, мы к вам по важному делу,  — не дожидаясь приглашения, смело сел на стул Кошмарик и полез в карман своей косухи. Выудил он оттуда не крокодиловый бумажник, а носовой платок — найденную монету он для верности решил завязать в него, чтобы не потерялась. Развязывал он хитрый узел долго, нумизмат, зная, наверное, по опыту, что хороший товар извлекается порой еще и не из таких мест, следил за действиями Кошмарика со спокойствием и даже любопытством.
        — Вот, мастер,  — выудил наконец монету Ленька и протянул ее нумизмату, взявшему ее с заинтересованным видом.
        Положив монету на стол, он начал изучать ее сквозь окуляр, вставленный в глаз. Рассматривал «мастер» монету долго, и Володе, внимательно следившему за ним, уже казалось, что он пошлет их с этой ерундой куда подальше. А Кошмарик даже не удержался, спросил:
        — Ну как фишка, мастер?
        — Я не знаю, что такое «фишка», но про монету скажу следующее,  — вынул из глаза окуляр мужчина.  — Это — сестерций Каракаллы, начало третьего века нашей эры.
        Для Кошмарика слова «сестерций» и «Каракалла» были такими же пустыми по значению, как и любые два слова из какого-нибудь китайского или японского языка, зато Володя даже вскрикнул — до того его поразило сообщение нумизмата. Кошмарик же сказал:
        — Мастер, мне бабушку-то лохматить не надо[3 - Фишка на слэнге означает — стоящая вещь. (Здесь и далее примеч. автора.)]. Что за стерций и кто там каркала?
        Фраза прозвучала грубо, но то ли «мастер» был просто добродушным человеком, то ли прощал мальчишке с повязкой его тон потому, что он обладал интересной вещицей. Нумизмат улыбнулся и ответил:
        — Сестерций, молодой человек, это монета Древнего Рима, чеканился с третьего века до нашей эры из серебра, а потом из сплавов цветных металлов. А Каракалла — римский император. Вот здесь, на лицевой стороне монеты, изображен его профиль.
        — Ага, понял,  — кивнул Кошмарик.  — Ну а чего стоит эта монета?
        Нумизмат заулыбался еще шире и подошел к полке с книгами, снял с нее одну, довольно толстую, сел и стал листать.
        — Так, посмотрим каталог, посмотрим,  — бормотал нумизмат.  — Монетка, скажу честно, редкая. Каракалла портил монету, то есть обрезал с нее серебро, и деньги в его правление упали в цене. Следующие императоры, не желая иметь дело с испорченными сестерциями Каракаллы, их старались изъять из обращения, перечеканивали, поэтому-то сестерциев Каракаллы у нумизматов совсем мало.
        Володя слушал «мастера» затаив дыхание. Все в его мозгу сейчас было раскалено, как в печи,  — как все совпало, сплелось: и книга, прочитанная на ночь, и сон, и крепкие руки, схватившие его за горло, и выпавшая из кармана преступника монета Каракаллы.
        — Вот, нашел!  — ткнул нумизмат пальцем в лист каталога.  — Итак, приятель, на аукционе «Кристи» стартовая цена на твою монету была бы тысяча долларов.
        Кошмарик дернул себя за болтающийся конец бандана. Володя видел, что он сам не свой от волнения.
        — Н-да, мастер. А вы бабушку не лохматите?
        — Ну что за лексикон!  — впервые посмотрел на собеседника с неодобрением «мастер».  — Вот, сам посмотри. Здесь — фотоснимок монеты, а вот — цена.
        Кошмарик встал и нагнулся над раскрытой книгой. Потом сказал:
        — Точно, тысяча баксов. Но ведь за ними еще съездить надо, на этот аукцион.
        — Не только съездить,  — с сияющим лицом захлопнул каталог «мастер»,  — но еще умудриться провезти через границу эту монету.
        — Ну, это я бы все реально[4 - Здесь — представление.] сделал. В такое бы место вашего Каркалу запихал бы, что ни один бы таможенник монету оттуда не выколупал бы. Только лень мне что-то к этому Кристи ехать. Берите, мастер, Каркалу за девятьсот пятьдесят баксов да и поезжайте на аукцион. Вы же все равно здесь навроде скупщика сидите. А, мастер?
        Блестящее сытое лицо «мастера» мигом стало похожим на стиральную доску — сморщилось от смеха. Смеялся нумизмат недолго, но очень заливисто. Но смех стих внезапно, и снова мальчики видели гладкое и блестящее, как огромное яблоко, лицо оценщика.
        — Нет, приятель!  — сказал он.  — Такую большую сумму за монету я выложить не могу. А вдруг на аукционе у меня никто не купит твою монету?
        Кошмарик залез под бандан, чтобы почесать голову и успеть придумать новый ход.
        — Ладно, мастер. Не хочешь за девятьсот пятьдесят брать, бери Каркалу за восемьсот — ни цента меньше. Баксы сразу на бочку, и мы с друганом мотаем отсюда на сейшн[5 - Здесь — представление.] «Алисы» в БКЗ. Ну, катит?
        — Нет, не катит,  — отрицательно покачал своей круглой головой «мастер».  — Могу предложить тебе сейчас же сто долларов за эту монету, и ни цента больше.
        Кошмарик поднялся со стула с видом полного презрения к его предложению. Ленька торговался часто и хорошо понимал, что порой полезно сделать вид, что хлопаешь дверью, особенно тогда, когда за предлагаемую вещь хоть что-то дают,  — значит, она покупателю интересна и он обязательно выложит за нее больше.
        — Мастер, заколебал ты меня уже, предлагая какой-то голяк. Не хочешь реальную цену давать, других мастеров найдем, покруче тебя. Все, Вовчик, выкатываемся на стрит.
        Кошмарик направился к выходу и потянул за собой Володю, и тогда оценщик с неохотой бросил вслед Леньке:
        — Постой, поговорим…
        Кошмарик просиял. Он еще не знал, что предложит ему нумизмат, но уже был счастлив потому, что одержал маленькую победу. Он повернулся, чтобы снова сесть за стол, но тут уж Володя потащил его за дверь:
        — Давай выйдем на минутку?
        Кошмарик подчинился. Уже в торговом зале он недовольно спросил:
        — Ну, чего надо? Сделку сорвать хочешь? Мастер-то клюнул!
        Володя, глядя в упор в глаза другана, громким шепотом сказал:
        — Кошмарик, ты не продашь монету!
        Ленька, не понимая его, затарахтел:
        — Как не продам? То есть ты хочешь сказать, что мастер монету у меня не возьмет?
        — Нет, я не это хочу сказать! Ты не посмеешь ее продать! Монета — это улика против маньяка! Она из его кармана выпала, я уверен в этом. По монете мы найдем душителя!
        Кошмарик растянул рот в блаженно-глупой улыбке:
        — A-а, вот ты о чем!  — а потом стал сосредоточенно-хмурым: — Ну так знай, друган, что я обязательно продам этого Каркалу, хоть за сто баксов, а продам! И наплевать мне на твоих двинутых маньяков! Не верю я в них совсем! Видали, улика против душителя! Может, прикажешь еще мне эту монету в пакетик прозрачный положить и отнести тому хрену в фуражке, чтобы он ее к делу приобщил? Нет, Вовчик — никогда этого не будет! Не дождешься ты от меня такой голимой лажи![6 - Здесь — такой большой ошибки, просчета.]
        — Ну и сволочь же ты тогда!  — прошипел Володя, на самом деле ненавидя в этот момент своего друга.  — Тебе одни баксы нужны, баксы, баксы, а то, что маньяк и тебя задушить может, не волнует!
        — Да, не волнует!  — тоже шипел Кошмарик.  — Я — чувак крутой, не то что вы, лохи домашние! Меня он не тронет!
        Дверь приоткрылась, и показалась голова «мастера», обеспокоенного отсутствием владельцев монеты.
        — Молодые люди, ну так что вы решили? Будете отдавать товар?
        — Будем, мастер!  — заулыбался Кошмарик.  — Только поглядим вначале, не будешь ли ты снова бабушку лохматить!
        И снова Кошмарик и Володя вошли в кабинет нумизмата.
        — Итак, я решил несколько поднять цену, и могу выдать вам сто пятьдесят долларов.
        — Нет, шутишь мастер!  — пробежался пальцами по столу Кошмарик.  — Триста, не меньше!
        — Так и быть, сто восемьдесят — ни цента больше!  — окаменело лицо «мастера».
        — Двести пятьдесят!  — хлопнул ладонью Кошмарик.
        — Сто девяносто — ни цента больше не дам!  — ударила по столу пухлая рука оценщика.
        — Двести тридцать!  — чуть ли не взвизгнул Кошмарик.
        Володя не выдержал — выбежал в зал, а «мастер», покрасневший, как помидор, произнес:
        — Двести — и больше не проси! Не дам больше!
        Ленька пытался было накинуть к двумстам долларам еще двадцать, потом десять, но фрукт был непреклонен, и Кошмарик сдался. Вынув из кармана монету, предусмотрительно взятую им у «мастера» назад, Кошмарик с понтом бросил ее на стол. Оценщик вновь рассмотрел ее в увеличительное стекло, боясь подмены, а когда убедился в ее подлинности, подчеркнуто вежливо спросил:
        — В какой валюте желаете получить расчет?
        Кошмарик снова почесал пальцами под банданом, задумался, точно вопрос валюты был для него жизненно важным.
        — Сто баксов зелеными дай, а сто — нашими, деревянными.
        — Как хотите,  — кивнул нумизмат и полез в нагрудный карман пиджака за бумажником.
        Вдруг какая-то мысль, внезапная и яркая, преобразила лицо Леньки, и он сказал:
        — Мастер, не дадите ли чистый листок бумаги и простой карандаш? Хочу на память сделать копию с монеты, с которой расстаюсь.
        И Ленька, вновь заполучив монету, тыльной стороной карандаша потер по бумаге, предварительно подложив под лист монету. Сделал он так несколько раз, переведя изображение обеих сторон денежного знака, потом передал сестерций оценщику, а после уж принялся считать протянутые ему деньги. Глупая довольная улыбка освещала в этот момент и без того простоватое лицо Кошмарика.

        «Черная метка» и желтая футболка

        — Во, сцапал двести баксов за какую-то фуфловую фишку!  — радостно шлепнул Кошмарик по коже косухи, давая понять, что там таится весьма приличная сумма, способная обеспечить Леньке хорошее настроение в течение изрядного времени.
        — Противно на тебя смотреть было, когда ты торговался с этим барыгой,  — с презрением произнес Володя, который, ожидая друга на улице, несколько раз порывался уйти, чтобы уже никогда не видеться с ним.
        — Противно ему!  — усмехнулся Ленька.  — А как же не торговаться? Я же сразу понял, что этот мешок с трухой готов выложить больше, монета ему нужна, только жаба его душит. Кто же из нас прав? Ты или я? Конечно я! Монету эту я, можно сказать, из дерьма вытащил, мне она не нужна, а кому-то пригодится. Зато двести баксов на фуфле заработал! Сотню, ту, что в деревянных, можно на голяк всякий потратить, а другую сотню я в банк положу. Я ж «Харлей-Дэвидсон»[7 - Марка мотоцикла.] купить собрался — коплю! А что до улик, то монета — никакая не улика. Вот если бы на ней пальчики душителя остались, да на твоей шее тоже его пальчики, тогда, сличив их, можно было бы пойманного душителя уличить. А то ведь и отпечатков нигде нет, и подозреваемого тоже нет. На кой хрен эта монета? Нет, она нам послужит по-другому. Вот, например, в эту кафешку сейчас завернем, чтобы шамовки какой-нибудь съесть. Слушай, а бухнуть чего-нибудь не хочешь? Угощаю!
        — А пошел ты со своим бухалом!  — огрызнулся Володя, но в подвал, где находилось кафе, все-таки спустился. Оно располагалось метрах в ста пятидесяти от здания концертного зала, в запасе был еще целый час. К тому же Володя считал, хоть и стыдно ему было признаваться в этом, что по совести он имеет право на некоторую часть тех денег, что лежали сейчас в кармане Кошмарика. В кафе вкусно пахло, и отказываться от ужина Володя не собирался.
        Скоро перед ними красовались блюда с дорогой едой, и мальчики принялись уписывать деликатесы, запивая их пивом.
        — Да, друган,  — жевал Кошмарик — он ощущал себя хозяином положения,  — что ни говори, а это будет покруче котлет твоей мамаши, слепленных из птичьего фарша.
        — Ну ты и гад!  — со злостью сказал Володя.  — Жрал на даче за обе щеки и не отказывался!
        — А чего отказываться, раз другого ничего нет. Но я это не в обиду твоей мамочке хочу сказать — знаю, она человек ученый, значит, нищий. Батя твой тоже хоть и на заводе горбатится, но ведь и там только на хлеб с постным маслом заработаешь…
        — Слушай, ты это все зачем говоришь?  — вконец разозлился Володя.  — Разве они виноваты в том, что так мало получают?
        Кошмарик был искренне изумлен:
        — А кто же? Только они одни, раз согласны за такие маленькие бабки вкалывать. Но я не об этом… Я все думаю: а ведь псих этот, душитель твой, он ведь, похоже, мужик крутой…
        — В каком смысле?
        — В смысле наличия в лопатнике бабок. Подумай, носит себе в кармане старинную монету, цена которой не меньше тонны баксов. А представь, что из этого дурацкого кармана только одна Каркала выкатилась, а было их там десять, двадцать?
        Володя насмешливо сморщился:
        — Во-первых, запомни — не Каркала, а Каракалла. Во-вторых, почему меня, собственно, это должно волновать? Я хочу, чтобы этот кретин был пойман, а ты чего хочешь?
        Кошмарик немного стушевался. Он и сам пока не слишком понимал, чего хочет от всей этой истории. Главное, он осознал, что предполагаемый душитель детей (или душитель одного Володи) человек очень состоятельный. Володя же, жуя отлично отбитый и прожаренный лангет, с увлечением говорил:
        — Ты, конечно, жадный болван, но я тебе очень благодарен за то, что ты пришел сегодня к этому барыге-оценщику. Я не уверен, выпала ли монета Каракаллы именно из кармана маньяка и что человек, схвативший меня за горло, не шутил, не пугал, а на самом деле хотел меня убить. Но я почти уверен, что тот, у кого была монета в кармане, непременно знал се ценность!
        Кошмарик скептически покачал головой:
        — Вот тут, друган, я с тобой полностью согласиться не могу. Вот я, к примеру, тоже носил эту монету в своем грязном носовом платке, не: шая, что она тысячу баксов стоит. Если б знал, то обязательно бы в носок положил или зашил бы ее куда-нибудь под подкладку косухи, чтобы не потерять. А потерял бы ее до визита к этому спекулю, так какой-нибудь умник, вроде тебя или твоей мамаши, найдя монету, сказал бы, что знает о ее ценности! А я дырку в ней прокрутить хотел и носить на шее как подвеску.
        Володя согласился с тем, что доводы Кошмарика довольно весомы, и они больше не говорили ни о монетах, ни о Каракалле, ни о душителе. Они хоть и сидели в подвальчике, находящемся ниже уровня тротуара, но из окна им открывался вид на площадь перед концертным залом, и сквозь ноги проходящих мимо людей ребята видели толпы зрителей и поклонников суперрок-группы Питера «Алиса». Им, сытым и довольным, хотелось лишь одного — поскорее пройти в зал, найти свои места и ждать того, как… ну, все это они уже не раз представляли в своем воображении.
        Пока пересекали площадь, по которой, кроме лохматисто-алисомански одетых поклонников группы, прохаживались стражи порядка с дубинками, к ним не раз бросались молодые парни и девчонки, не прося, а просто требуя продать лишний тикет, но гордый Кошмарик, не останавливаясь, отвечал:
        — Друганы, к Косте Кинчеву[8 - Лидер группы «Алиса».] обращайтесь! Он мне сам пару тикетов по старой дружбе продал!
        Наконец они пробились сквозь толпу молодежи, одетой так, как требовал этикет — балахоны, банданы поверх голов или повязанные на руках, куртки-косухи, серьги и браслеты, значки и всякие висюльки с символикой любимой группы. Все — возбужденные от предвкушения встречи с кумирами, говорили голосами подчеркнуто резкими, вызывающими. Кто-то заливисто смеялся, и Ленька о таких говорил Володе: «Гляди, под дурью приперлись! Ну, будет сегоднячко ништяк!»
        Володе было неловко. Он любил «Алису», но никогда не был на концертах этой группы — родители не могли себе позволить выделить из семейного бюджета нужную сумму на билет. Возможно, мама не хотела, чтобы Володя пошел на концерт рок-музыки, которую она и за музыку-то не считала. И вот сейчас здесь, среди агрессивных, кривляющихся алисоманов, Володя чувствовал себя очень одиноко. Казалось, вот-вот к нему подойдут, потребуют назвать хотя бы пять альбомов «Алисы», а если он не назовет их, его станут бить.
        Кошмарик будто понял его состояние. Он догадался, почему его другая вдруг сник, «слинял», поэтому потащил его к прилавку, где продавали вещи с атрибутикой «Алисы», кассеты концертов этой группы.
        — Сейчас мы будем делать из тебя ништякового алисомана!  — пообещал Ленька и выбрал самый лучший и самый дорогой бандан, повязал его на голову смущенному Володе, на грудь повесил купленный медальон, а на запястье закрепил тяжелый браслет из железа. Он заявил, что другу очень подошла бы серьга и он бы с радостью купил ее, но у Володи в ухе нет дырки. Тот по этому поводу не слишком огорчился и, преображенный, ставший с виду настоящим алисоманом, пошел за Кошмариком в зал, потому что звонок уже звал зрителей занять места.
        Публика уже свистела, приглашая музыкантов к действу. Занавес не закрывал сцену, и можно было видеть приготовленные к концерту инструменты, усилители с уже зажженными сигнальными лампочками. Над всем этим хозяйством полоскался портрет Кинчева, напечатанный на красной тряпке. Свист и вопли в зале все усиливались. Зрители, топая ногами, скандировали:
        — Чер-на-я мет-ка-а! Чер-на-я мет-ка-а!
        Кошмарик, сидевший рядом с Володей, похоже, кричал и топал громче всех. Сегодня он ощущал себя, наверное, куда более крутым, чем сам лидер «Алисы». Но вот появились музыканты, и зал просто взревел от восторга. Не было лишь Кости Кинчева, и толпа стала орать:
        — Кин-чев! Кин-чев!!
        Рев толпы перекрыл усиленный тысячекратно гитарный аккорд, после чего все увидели, как полотнище с физиономией Кинчева каким-то неведомым способом разорвалось посредине, из дыры выпала веревочная лестница, показалась чья-то нога, оказавшаяся ногой неподражаемого лидера «Алисы», который собственной персоной явился перед обожателями, повскакивавшими с мест и принявшимися размахивать в знак приветствия снятыми с себя куртками, балахонами, банданами. Костя же, не спеша спускаться вниз, запел, находясь на высоте метрах в семи от сцены. Зал завизжал, заревел, застонал, застучал, загорелись зажигалки, бенгальские свечи — народ упал в пучину, называемую музыкой «Алисы».
        Чем дольше Володя находился в атмосфере жесткого рока, когда хрипение и рев искаженных дисторберами и дисторшинами гитар были похожи на звук самолетных турбин и, казалось, могли вырвать внутренности, тем больше ему становилось не по себе. Дома он любил слушать музыку, включив громкость на всю катушку. Но здесь страшная, какая-то сатанинская музыка соединилась с видом сотен беснующихся, точно подчиненных дьявольской воле людей. Володя ощущал энергию, которую выплескивали на него все эти извивающиеся в экстазе тела, делая его самого маленьким, ничтожным, скрюченным до размера раздавленного червяка, букашки. Все в этом зале походило на то, что случилось с ним на горе: конечно, там никто не орал и не размахивал руками, но так же упорно и жестоко покушался на его личность.
        Закончилось первое отделение, и алисоманы, возбужденные, еще не сбросившие с себя чары бесовской музыки, взъерошенные, с горящими глазами, повалили из зала в холл, чтобы немного поостыть, влить в себя какой-нибудь колы или «Спрайта», покурить. Кошмарик тоже был возбужден — шел, подергивая плечами, изображая руками работу барабанщика, но, увидев, что Володя находится в ином расположении духа, удивленно и с недовольством воззрился на него:
        — Ты, другая, че, не затащила, что ли, «Алиса»?
        — Да так…  — неопределенно сказал Володя, которому не хотелось обижать друга, искренне хотевшего доставить ему удовольствие.
        Кошмарик же, поняв, что Володю и на самом деле совершенно не затащило, обиженно бросил:
        — Знал бы, что ты такой лоховатый чувак, так и деньги бы не тратил на билет. Тебе на Филю Киркорова ходить!
        Володя был подавлен и опустошен. Ему было стыдно и противно, но идти на второе отделение он просто не мог.
        — Знаешь, Кошмарик,  — сказал он, не глядя на друга,  — ты не обижайся, пожалуйста, но я тебя здесь, в холле, подожду. Просто голова заболела — с непривычки, наверно…
        — А-а-а?  — поднял вверх указательный палец Кошмарик, которого немного успокоила фраза Володи — не в «Алисе» дело, а в слабой Володиной голове.  — Ты тогда посиди, посиди здесь, а то и блевануть в зале можешь. Там ведь — как на пароходе, морская болезнь накатывает. Хочешь колы? Или пивка выпьешь?
        Но Володя отказался и от того и от другого. Кошмарик побежал в туалет, а Володя присел на диванчик и стал почти машинально смотреть на проходящих мимо счастливых, взбудораженных алисоманов. Какое-то чувство жалости к ним вперемешку со страхом жило сейчас в Володе, но вдруг эти ощущения сменились вспышкой повышенного внимания и сильнейшей заинтересованности — его глаза нечаянно выхватили из группы ребят одного пацана, показавшегося ему знакомым.
        Он стал лихорадочно вспоминать, где бы мог видеть этого невысокого парнишку совсем не алисоманской внешности. На нем не было ни одного атрибута поклонника «Алисы» — только джинсы, да и то невзрачные, дешевые, и желтая футболка. Вернее, эта футболка, возможно, еще две недели назад могла называться желтой. Теперь же желтые пятна пробивались сквозь грязь и футболка издалека напоминала шкуру жирафа.
        «Да где же я мог видеть этого парня?  — думал Володя.  — В школе? Нет! Где-то на улице — пожалуй!» Володя не понимал, чем мог заинтересовать его этот пацан, но что-то подсказывало ему: лицо парнишки волновало его неспроста. В нем или за ним скрывалась какая-то нерешенная проблема, даже тайна!
        Володя встал, направился в сторону стайки мальчишек и девчонок, среди которых находился парень в грязной футболке. И вдруг память послала ему картинку: он спускается с платформы и подходит к зданию вокзала, а на нем…
        — Котов! Кирилл!  — крикнул Володя, поняв, кому принадлежат эти хитроватые глаза и приплюснутый, как от удара кулаком, нос.
        В фойе было шумно, но парнишка с приплюснутым носом, расслышав свое имя, встрепенулся и осмотрелся вокруг, не понимая, откуда мог донестись этот то ли зов, то ли угроза. Володя убедился в том, что не ошибся, но больше окликать Кирилла не стал, поняв, что пока и не знает точно, с чем подойти к нему, о чем спросить. Он решил не упускать его из виду, а потом, составив план разговора, остановить Кирилла после концерта.
        Появился Кошмарик с двумя банками лимонада. Протянул одну Володе, и тот, взволнованный, с треском вскрыл банку, выпил половину и повеселевшим голосом сказал:
        — Ладно, пойдем на второе отделение! Надо дослушать доктора Кинчева!
        Кошмарик ударил его по плечу:
        — Ну, вот это по-нашенски! Оклемался, видно! А то раскис, как лоховая чувиха!
        За группой, в которой находился Котов, Володя и Кошмарик прошли в зал. На счастье, Кирилл занял место недалеко от Володи, и ему был виден пропавший пятнадцатого мая подросток. На душе Володи лежал груз сомнения: с одной стороны, разлеталась в пух и прах его версия о том, что на горе живет маньяк, душащий подростков. С другой, Володя испытывал чувство недовольства собой — ему хотелось обезвредить того, кто нападает на детей, а теперь ничего не оставалось делать, как ловить рыбу и вытаскивать из земли коровьи кости и осколки битых тарелок.
        После того как измотанные собственным творчеством, мокрые, вспотевшие, но очень довольные собой, музыканты ушли за кулисы и больше не появились, публика стала расходиться. Володя так и не придумал, о чем он спросит Кирилла,  — он понял, что тот попросту сбежал в город да и шлялся здесь с друганами. Но все же, не упуская Котова из виду, Володя заторопился на выход. Под ногами хрустели пустые банки, огарки бенгальских свечей, целлофан брошенных пакетов.
        — Куда ты рвешься?  — заметил Володину спешку Кошмарик.  — Снова худо стало?
        — Нет, все о’кей!  — ответил Володя машинально.  — Знакомого увидел. Догнать хочу.
        И вот они уже на улице — погода теплая, ночь светлая. Впрочем, еще не ночь — поздний вечер. Алисоманы горланили что-то непонятное, кому-то грозили. Милиционеры с широко расставленными ногами, с дубинками в их сильных руках всем своим видом показывали, что не разделяют привязанности фанатов «Алисы». Наконец Володя очутился рядом с компанией Кирилла Котова и довольно несмелым голосом окликнул его:
        — Кирилл, можно тебя на минуту?
        Подросток остановился как вкопанный, резко повернулся. Володя заметил какой-то испуг в его глазах. Один из спутников Кирилла спросил у него:
        — Что, приятель твой или наезды?
        — Не знаю я его!  — сказал Кирилл тревожно.
        — A-а, тогда наезды!  — нехорошо улыбнулся друг Кирилла, делая порывистое движение в сторону Володи, поспешившего заверить подростков, у которых агрессивность выплескивалась через край:
        — Нет, что вы, я не наезжаю! Кирилл, я с Вороньей горы, я Кириллу просто кое-что от…
        Договорить Володя не успел — на лице мальчика появилось такое неподдельное выражение ужаса, что Володя и сам испугался.
        — С Вороньей горы?  — переспросил Кирилл, и сморщенное его лицо отчетливо свидетельствовало о желании заплакать.  — А что ты делаешь там?
        Володя удивился вопросу:
        — Ничего. Просто на даче живу. Понимаешь…
        Но, похоже, Кирилл и не хотел ничего понять. Его физиономия стала злой, и он выкрикнул, чем поразил не только Володю и Кошмарика, но и своих друзей:
        — Слушай, вали поскорее с этой горы! Как можно скорей вали, не то хана тебе будет! Я туда уже не вернусь. Матери, если можешь…
        Так никто и не понял, чем хотел закончить фразу Кирилл. Володя, Кошмарик, Кирилл и его друганы оказались окружены парнями в желтых куртках. Их черные широкие штаны были украшены желтыми лампасами. Вся эта толпа молодежи находилась уже в отдалении от концертного зала, в садике, и на помощь милиционеров с дубинками рассчитывать не приходилось.
        — Алисоманы, придурки двинутые!  — сквозь зубы произнес один в желтой куртке.  — Ну как сейшн? Побалдели под своего шиза Кинчева?
        — А, рейверы лажовые?  — подал голос Кошмарик, надеявшийся на то, что напавшие на них поклонники музы рейв получат достойный отпор.  — Что, батон крошить[9 - Крошить батон — приставать, наезжать.] захотелось?
        — Да, захотелось!  — ответил рейвер.  — Почему этот чувак надел футболку с нашим цветом? Вы — алисоманы, ну так и носите свое фуфло, а в наши цвета влезать — больно круто для вас будет. Пусть снимает футболку!
        Алисоманы зашебуршали, прикидывая, хватит ли сил противостоять их ненавидевшим, но шебуршня смолкла, когда с разных сторон, окружая и их, и рейверов, стали подходить люди в майках-сетках, в тяжелых ботинках, шнурованных белыми шнурками. В руках у каждого была бейсбольная бита.
        — Слэм, чуваки, слэм!  — прокричал один из бейсболистов, и Володя смекнул, что дело приняло еще более скверный оборот,  — их окружали рэперы, ярые противники и алисоманов, и рейверов. Видно, они нарочно приехали к окончанию концерта, чтобы позабавить себя или унижением тех, кто не любил их музыкальный стиль, или избиением их. И «слэм», приветствие рэперов, прозвучало сейчас лишь для того, чтобы ответившим на него влепить пару раз с ходу.
        — Лохи горбатые!  — вопил один рэпер.  — Бросайте на землю банданы, значки, подвески — все, что есть у вас алисоманского! Рейверы бросают куртки! Мы ничего вам не сделаем, если маленько потанцуете на ваших фуфловых шмотках! Ну, резко!
        И удар битой, пришедшийся по ягодицам одного из рейверов, был достаточным доказательством, что рэперы не намерены шутить. Первыми полетели на землю желтые куртки. Еще пара ударов битами заставила и алисоманов попрать знаки своего достоинства и любви к доктору Кинчеву. Что делать — сняли с себя алисоманские атрибуты Володя и Кошмарик, который очень боялся, отказавшись, потерять все заработанные на монете деньги. По приказу рэперов, подкрепленному еще парой ударов, алисоманы и рейверы принялись танцевать на своем барахле, а победители хлопали в ладоши, задавая темп. Вдоволь насмеявшись над униженными фанатами, рэперы, одарив их еще несколькими легкими ударами, ушли гудящей, радостной толпой. Униженные алисоманы и рейверы, ругаясь и обещая любителям ненавистного им рэпа при случае поступить с ними подобным же образом, стали поднимать с земли свое барахло. Взял свой бандан и Володя. Пока он, проклиная все музыкальные стили на свете, привел себя в порядок и вспомнил о Кирилле Котове, то не нашел обладателя желтой грязной майки. Когда успел сбежать шустрый Кирилл, Володя не заметил, но очень жалел о
том, что не узнал, почему ему надо поскорее «валить» с горы.
        — А концерт все-таки прикольный был, как ты думаешь?  — невесело то ли спросил, то ли констатировал Кошмарик, когда они шли к метро.
        Володя ему не ответил — все и так было ясно.
        Через час электричка уже подъезжала к Вороньей горе. К двенадцати часам небо стало жемчужно-серым и только на западе, из-за склона горы, выползали тремя фантастическими драконами широкие полосы оранжево-красной зарницы.
        Они вышли из вагона, спустились с платформы к зданию вокзала. Объявление о пропаже Кирилла Котова все так же белело на стене. Володя постоял напротив улыбающейся физиономии парнишки, который чем-то был сильно напуган здесь, подцепил ногтем край листа и аккуратно снял его.
        — Зачем здесь эта бумага? Он ведь нашелся…
        Но выбрасывать лист Володя не стал. Сложил его вчетверо и убрал в карман джинсов.

        Стальной перекушенный трос

        Проснувшись часов в восемь утра, Володя услышал, как щебечут птицы, увидел полосы яркого света на стенах комнаты, и на душе стало так хорошо, будто не было кошмара последней недели. Рядом на раскладушке спал Кошмарик, почему-то не снявший с головы бандан, и один его конец свисал до самого дощатого крашеного пола, по которому лениво полз большой блестящий жук.
        Володя тапочкой загнал жука под кровать, снова улегся и стал вспоминать все, что случилось с ним вчера с шести до десяти часов. Слова Кирилла Котова о том, что нужно поскорее покинуть Воронью гору, выплыли из пелены памяти, но сейчас Володя отнесся к ним спокойно. Рассудок его работал ясно, страха уже не было.
        «Итак,  — думал Володя,  — если бы Кирилл и я стали жертвой нападения одного и того же человека, то, наверное, и действовали мы бы одинаково: он и я спасаем себя только при помощи самых экстренных способов. Я вытащил нож и ударил им душителя, а что же сделал он? Тоже ударил его ножом? Сомнительно, скорее всего с ним произошло что-то другое. Почему же он так испугался? О чем меня предупреждал? Может быть, что на горе просто… нечисто? Может, она ненормальная какая-то? Ведь я даже и не видел человека, который напал на меня, и не почудилось ли мне это нападение? И так много совпадений — сон о Каракалле, его монета…»
        Но вскоре Володя напрочь позабыл о своих волнениях: погода была прекрасной и он слышал, как на веранде возится с завтраком мама. Вчерашнее нападение врагов алисоманов казалось сейчас Володе какой-то веселой шуткой, и он уже придумывал фразы, чтобы описать маме вчерашнее происшествие, как можно забавней. Со сладким зевком пробудился наконец Кошмарик. И тут же сразу в нарядном летнем платье появилась в комнате мама. Она была такой красивой, такой летней и свежей, что Володя вскочил с постели и бросился ее обнимать, не замечая, как Кошмарик растянул свои губы в полупрезрительной улыбке.
        За завтраком мама спросила:
        — Вы читали объявление на станции?
        — Какое?  — вздрогнул Володя, подумавший, что она спрашивает о том объявлении, что он снял вчера ночью.
        — Ну как же! Сегодня показательные выступления дельтапланеристов. Полетят с горы, а куда — не знаю.
        — Да ты что? Откуда полетят? Когда?  — спросил Володя.
        — В двенадцать часов начало,  — ответила мать,  — а полетят с самой вершины. Оттуда, где мы были с папой в первый день.
        — Ясно!  — обрадовался Володя.  — Ленька, обязательно пойдем!
        Он представил себе летящий дельтаплан, как тот парит над землей, все выше поднимаясь в небо, где человек, отрываясь от земли, получал полную свободу. Это заставило сердце Володи забиться от какой-то тревожной радости. Теперь оставалось лишь дождаться двенадцати часов.
        Володя не стал ждать двенадцати, из дому он с Кошмариком вышел уже в одиннадцать. Когда по пологой дороге, обсаженной орешником, они поднялись на вершину, где был довольно крутой склон, Володя увидел толпу спортсменов и зрителей, пришедших посмотреть на полеты аппаратов. Издали было видно, что на горе лежат три дельтаплана, похожие на огромных бабочек, крылья которых оклеены разноцветным материалом.
        — И чего на такой голяк смотреть пришли!  — пробурчал Кошмарик, доставая из куртки пачку сигарет.
        — Не нравится — уходи!  — бросил ему Володя и, больше не обращая на друга внимания, поспешил к дельтапланам, чтобы получше рассмотреть, как они устроены.
        Вблизи аппараты оказались менее привлекательными. Каркас был сделан из алюминиевых труб, парус был в заплатах, зато сами дельтапланеристы ходили рядом со своими «змеями» гордые, недоступные, в красивых спортивных костюмах. Зрители задавали им вопросы, но хозяева планеров отвечали на них не слишком охотно.
        — А на какую высоту вы можете подняться?  — спросил кто-то.
        — На какую хотим, на такую и поднимемся,  — послышался ответ.
        — И на десять километров можете?
        — Конечно, лишь бы поймать поток.
        — А-а-а,  — тянул любопытный, а другой уже спрашивал:
        — Неужели без парашюта не страшно? А ну как навернетесь?
        — Бывает и такое в нашем деле,  — солидно отвечал один юный дельтапланерист, ровесник Володи.  — Сейчас для нас разрабатывается особый парашют. Тогда и на десять километров не страшно будет подняться.
        Володя представил себе такую высоту, вообразил себя под парусом, который может в любую минуту сломаться, и ему стало не по себе. А зеваки все спрашивали и спрашивали и ходили вокруг дельтапланов, ощупывая их детали, но спортсмены отгоняли любопытных, просили ничего не трогать.
        Вдруг Володя почувствовал тот же знакомый запах, что и в магазине. Он появился и исчез, будто и не было его. Дул легкий ветерок, и здесь, на высоте, на открытом месте, все было не так, как в магазине, когда он был весь окутан ароматом.
        «Он здесь!  — подумал Володя, оглядываясь по сторонам.  — Он рядом! Но кто же он? Кто?!»
        Первым желанием мальчика было поскорее убежать с этого места, укрыться дома за закрытой дверью. Перебороть это стремление оказалось очень трудно, но Володе все-таки удалось это сделать. Он инстинктивно искал помощи или хотя бы поддержки, а поэтому хотел найти Кошмарика, который в это время сидел на бугорке, не проявляя к летательным аппаратам и вообще к небу никакого интереса. Ленька курил, глядя куда-то вдаль, за поля, простиравшиеся под горой. Он бросил на подбежавшего Володю удивленный взгляд. Увидев, что приятель побледнел и просто трясется от волнения, Кошмарик спросил:
        — Ну что там? На этом крутом крыле к вам прилетел инопланетянин?
        — Леня, он здесь…  — с трудом произнес Володя.
        — Кто? Инопланетянин?  — равнодушно спросил Кошмарик, но сдержал желание продолжать остроту.
        — Он здесь, этот душитель…
        Кошмарик, понимая, что друг не шутит, поднялся и затоптал окурок. Потом серьезно посмотрел на Володю и спросил:
        — Как ты догадался? Он что, приставал к тебе снова? Пытался задушить?
        — Да нет!  — рассердился Володя, заметив насмешку друга.  — Я снова уловил запах его одеколона.
        Кошмарик хотел было сказать Володе все в том же ироническом духе — иди, дескать, и нюхай всех, как ищейка, но потом передумал. Какая-то несвойственная Ленькиному лицу серьезность насупила его брови и опустила уголки губ.
        — А ну-ка, пойдем,  — сказал он, и Володя понял, что другом руководит какая-то идея. Он понимал, что Ленька, хоть и хочет помочь ему в поисках душителя, но преследует сейчас какие-то свои цели. Впрочем, Володя был ему и за это благодарен. Он только тихо спросил у него:
        — А ты бы вспомнил этот запах?
        — Еще бы! У меня у самого была целая бутылка «Мен спейса»!
        Всего вместе со спортсменами на склоне горы находилось человек пятьдесят всех возрастов и полов, и друзья, не сговариваясь, решили подойти к толпе с противоположных сторон. Володя понимал: то, что они делают, было бы просто смешно, если бы они не пытались таким образом найти страшного преступника, чуть не отправившего его на тот свет. Уверенность в том, что на него напал не просто пьяный шутник, а маньяк-убийца, укрепилась в Володе вновь и придала ему силы. Ему совсем не стыдно было ходить рядом с этими людьми, принюхиваясь к ним.
        Володя знал, что он почует запах этого самого «Мен спейса» и на расстоянии. Иногда он вздрагивал, радуясь и пугаясь одновременно — он явственно слышал аромат этого одеколона! Он пытался приблизиться к человеку, от которого, как ему казалось, исходил этот запах, но оказывалось, что заподозренный вблизи пахнет чем-то другим — луком, пивом, вяленой рыбой, а то и вовсе ничем не пахнет. Возможно, ветерок переносил запах одеколона с места на место, так что никак нельзя было определить, от кого исходит этот аромат.
        — Ну как?  — спросил очень тихо Кошмарик у Володи, когда они нечаянно столкнулись, переходя от одного зрителя к другому.  — Унюхал?
        — Да, я все время слышу этот запах, только никак не могу найти этого типа…
        — Вот и я не могу, хоть тоже чувствую. Привидение он, может быть, одеколоном намазанное? Не знаешь, могут привидения духами вонять?
        Володе показалось, что Кошмарик опять смеется над ним, и поэтому он поспешил отойти от Леньки. В этот момент раздалось из мегафона обращение:
        — Всех зрителей просим отойти в стороны на двадцать пять метров от дельтапланов. Скоро начнутся полеты!
        Зеваки неохотно исполнили то, что от них требовалось, а у Володи вдруг мелькнула странная мысль: «Нельзя им лететь! Никак нельзя!» Лишь догадка, что зло, присутствовавшее где-то совсем рядом, может как-то навредить спортсменам, находящимся на высоте, заставила его действовать. И Володя твердыми шагами направился к человеку с мегафоном, в котором он угадал инструктора.
        — Простите, вы старший… среди дельтапланеристов?  — спросил Володя у мужчины с мегафоном, смотревшего на то, как один из спортсменов пристегивается при помощи ремней к дельтаплану.
        — Ну я, а что тебе?  — Тренер был недоволен, что его отвлекли в столь ответственный момент.
        — Можно мне с вами поговорить,  — сказал Володя.
        — Вот еще, поговорить! Нашел время!  — Но, заметив на лице мальчика встревоженное выражение, он кивнул: — Ладно, отойдем. Только прошу — побыстрее! Полеты же…
        Они отошли от дельтаплана, и Володя, внезапно оробев, зашептал:
        — Прошу вас, отмените полеты! Не пускайте никого, особенно вон того подростка в желтом костюме!
        Инструктор, мужчина лет тридцати, смотрел на Володю как на полоумнго, но в глазах мальчика светилась мольба и даже страх, и тренер спросил:
        — Но почему я должен отменить полеты? Что может случиться? Тебе, наверное, что-то известно?
        — Нет, мне ничего не известно, мне только кажется, что среди зрителей есть сейчас один очень страшный человек. Я чувствую, что он может причинить зло.
        Инструктор, нахмурив брови, смотрел прямо в глаза Володи, в нем боролись сейчас противоречивые чувства: можно ли верить неизвестному мальчишке и стоит ли отменять полеты, к которым так долго и тщательно готовились?
        — Так,  — произнес он наконец,  — говоришь, страшный человек?
        — Да, да!  — обрадовался Володя, подумавший, что ему поверили.
        — Но тогда покажи мне этого человека! Что значит «Мне кажется, что он здесь»? Только кажется или он на самом деле рядом?
        — Как вам сказать, я не уверен в этом,  — залепетал Володя.  — Я чувствую только его… запах, запах одеколона, которым он пользуется, а самого человека я найти не смог…
        Закончив фразу, Володя понял, что сморозил страшную глупость — поверить ему после таких признаний мог только сумасшедший! Тренер таковым не являлся, а поэтому, окинув его взглядом, полным презрения, он процедил сквозь зубы:
        — А шел бы ты отсюда подальше, одеколон…
        Володя был раздавлен, растоптан и раскатан горячим утюгом стыда в тонкий блин. На деревянных ногах он побрел к зрителям, недовольно смотревшим на него,  — вот, отвлекать решил ответственного человека! Володя даже пропустил момент старта первого дельтаплана, устремившегося вниз по склону горы, а потом оторвавшегося от нее и поплывшего в воздухе, паря над деревенькой и полями, раскинувшимися у самого подножия.
        Тренер не спешил давать команду второму дельтаплану. Он дождался, пока первый, поплавав над деревней, стал набирать высоту, и махнул рукой второму. Огромная бабочка с разноцветными ребристыми крыльями заскользила вниз и стала реять в воздухе. Володя невольно залюбовался чудным зрелищем. Аппараты летали так плавно, так изящно, в их полете, спокойном и величавом, не было ничего, намекающего на опасность, на повреждения, на недосмотр пилотов. Володя, казалось, слился с летающими, как птицы, людьми, и на душе стало хорошо, спокойно и, главное, свободно.
        «Какой я все-таки осел!  — подумал он со стыдом.  — Молол тренеру какую-то чушь о запахе одеколона! А он еще выслушивал меня! Я — просто истеричка! Баба! Куда мне до этого мальчика, который сейчас полетит!»
        Третий дельтаплан, уже готовый к полету, с мальчиком-пилотом, распластав треугольный парус крыльев, пошел вниз, и вот он, расставшись с землей, полетел над деревенькой и полями так же плавно, ровно, спокойно, как и первые два. Когда аппарат стал набирать высоту. Володя увидел, что подросток, закрепленный на каркасе при помощи троса, держит тело параллельно земле, как птица. Это выглядело очень красиво. Володя любовался полетом и одновременно завидовал мальчишке, а поэтому смотрел на него не отрываясь.
        Вдруг случилось что-то совершенно необычное. Володя заметил, что тело мальчика прогнулось в пояснице, потому что трос уже не удерживал его. Ноги планериста все еще были закреплены при помощи другого троса, и он держался руками за раму, с помощью которой, как понимал Володя, управлял дельтапланом. Держаться в таком положении долго мальчик не мог. Это поняли и зрители, начавшие тревожно переговариваться. Понял это и тренер, заоравший в мегафон:
        — Саша! Срочно иди на снижение! Приземляйся! Ничего не надо бояться! Главное — спокойствие!
        Но, похоже, находясь в неудобном положении, державшийся только при помощи рук и ног, уже не мог управлять аппаратом, дельтаплан резко накренился в сторону и, потеряв способность планировать, стал быстро падать, издалека напоминая огромную, то ли больную, то ли, наоборот, хищную птицу, бросившуюся с высоты за добычей. Володя, чьи дурные предчувствия превратились в реальность, вскрикнул и закрыл глаза, не желая видеть, как упадет мальчик.
        Вскоре послышался какой-то сухой треск, очень короткий. Володе показалось, что он даже услышал в отдалении чей-то жалобный крик, а потом уже совсем рядом — другой:
        — К нему, скорее!
        Он открыл глаза и увидел, что люди бросились вниз по склону горы, и Володя, влекомый вперед то ли инстинктом толпы, то ли желанием помочь упавшему, бросился вслед за бегущими.
        От горы юный планерист отлетел недалеко, поэтому бежать пришлось недолго. Оказалось, что спустились вниз, к упавшему, едва ли не все зрители, и поэтому пробиться к рухнувшему дельтаплану было непросто, однако Володе удалось это сделать. Вначале он не увидел планериста Сашу, как назвал его тренер, но потом, когда крыло аппарата удалось оттащить в сторону, показалось и тело пилота. Мальчик не разбился насмерть — он стонал и вертел в разные стороны головой в шлеме.
        — Так, Саша, где болит?! Где?!  — наклонился над ним тренер с белым, как бумага, лицом.
        — Ноги… рука…  — простонал юный пилот.
        Тут же раздались советы одних, что-де разбившегося нужно положить на дельтаплан, так ему будет удобно, и нести в поселок. Другие говорили, что трогать мальчика нельзя, и необходимо по телефону, который есть в поселке, вызвать «скорую помощь». Кто-то и впрямь отправился звонить, Володя же увидел, что тренер взял в руки трос, наверное, тот самый, который поддерживал в воздухе тело мальчика. Потом он взял другой кусок троса и пробормотал:
        — Вот черт, а подвеску-то кто-то перерезал!
        Тут же нашелся какой-то умник из числа зрителей, подсказавший:
        — Нет, не перерезал, а перекусил! Мощными кусачками перекусил, я уверен. Знаете, есть такие, фирмы «Бош». Даже сантиметровый трос перекусят, стальной…
        — Да какой же паразит это сделал!  — в отчаянье произнес тренер.  — Я же перед выездом сюда сам все оборудование проверял! Значит, здесь, перед самыми полетами кто-то нагадил?
        Наверное, именно это предположение навело тренера на воспоминания. Он вдруг стал резко вертеть головой вокруг, словно разыскивая кого-то. Лицо его было не просто злым — оно выражало желание расправиться с кем-то самым жестоким образом. Взгляд тренера остановился на Володе, и его лицо засияло злой радостью:
        — A-а, вот ты где, одеколон вонючий! Что, пришел посмотреть на своих рук дело? А ну, выворачивай карманы! Я сейчас посмотрю, какими кусачками ты поработал!
        Как ни вырывался Володя, как ни кричал, что у него нет никаких кусачек, но руки тренера были такими же железными, как руки маньяка-душителя. Карманы джинсов были вывернуты, и тренер, ничего там не обнаружив, разозлился еще больше:
        — Ничего! Ничего! Ты со мной к следователям пойдешь! Ты знаешь, кто перерезал трос! Ты неспроста ко мне подходил, гаденыш!
        Машина «Скорой помощи», приехавшая неожиданно быстро, отвлекла внимание взбешенного тренера от Володи. Лубки на ноги и руки разбившегося наложили сразу, а уж потом отнесли в салон автомобиля, обдавшего толпу зевак облачком сизого дыма и умчавшегося. После этого жесткие пальцы тренера обхватили Володино запястье, и он сказал:
        — А ты пойдешь со мной!
        Он отдал своим парням приказ нести разбитый дельтаплан на гору, к автобусам, и Володя пошел наверх вместе с молчавшим спортсменом, еще раз ощутив знакомый запах, обдавший его, когда он вместе со зрителями лез вверх, на гору.

        Кошмарик качался в гамаке

        Гамак был старый и растянувшийся чуть ли не до земли, но Кошмарик лежал в нем уже полтора часа. Закреплен был гамак на двух столбах рядом с верандой, вблизи от еще покрытых цветами яблонь. На голове Кошмарика были наушники, в зубах — сигарета. Иногда, когда гамак переставал качаться, Ленька производил всем телом короткое, но резкое движение, чем поддерживал гамак в состоянии качания, что благотворно отражалось на его теперешней напряженной умственной деятельности. Главным гвоздем его рассуждений была уверенность в том, что душитель, носивший в кармане штанов тысячу баксов (а возможно, и гораздо больше) является человеком очень состоятельным. Это раз.
        Вторым гвоздем, забитым в систему Ленькиных рассуждений, было желание экспроприировать несколько монет или еще что-то очень ценное из богатств душителя. Третьим же гвоздем в программе Леньки был вывод: не найди он душителя и не уличи его как-нибудь в преступных делах, на пополнение своих финансовых ресурсов можно было не рассчитывать. Конечно, все это можно получить с помощью шантажа и вымогательства, но Ленька помнил, что шантажировал бы опасного преступника, и поэтому перед своей совестью он был чист.
        Кошмарик пока не знал, как найдет душителя и как станет вымогать у него деньги. Пока он только очень хотел получить деньги и был твердо уверен в том, что ментам маньяка выдавать ни в коем случае нельзя. Душитель с наручниками на руках не представлял для Кошмарика никакого интереса. Но так ничего и не придумав для раскрытия преступника, Ленька принялся мечтать. В своих мечтаниях он являлся себе этаким крутым рокером, одетым в шипованную кожу, в высокие сапоги, на «Харлее-Дэвидсоне» с длинными, развевающимися на ветру волосами. Кошмарик, вцепившись руками в руль, несся куда-то, сам не зная куда, по широкой и ухоженной автостраде, не в России, конечно. Несся, обгоняя «бээмвэшки», «ауди» и прочие «мерседесы», и девушки из окон этих машин с восторгом смотрели на обгоняющего их Леньку.
        Чей-то противный голос прорвался сквозь вопли рока в сознание Кошмарика:
        — Эй, сатанист, снимай наушники, поговорить надо!
        Ленька сдернул наушники, выключил плейер и увидел «вороньего констебля», стоявшего рядом с гамаком. Володя тоже был неподалеку — сидел за деревянным, грубо сколоченным столом с книгой. Кошмарик посмотрел на участкового без энтузиазма — он ведь мог лишить его заветной мечты. Вот поэтому Ленька, хоть и освободил свою голову от наушников, подниматься с гамака не спешил. Милиционер, заметив это, раздраженно и властно потребовал:
        — А ну вставай быстрее! Я как-никак представитель закона! А закон уважать надо!
        Кошмарик не очень испугался. С милицией он имел дело часто, а поэтому хорошо разбирался, кого и в каких случаях бояться. И он сказал с зевком:
        — Во-первых, констебль, вы нанесли мне оскорбление, назвав сатанистом. А я не сатанист. Я — простой российский алисоман. Во-вторых, мне закона бояться нечего — я перед ним чист, как лесной ручей. Ну, тот, что на вашей горе бьет.
        Участковый махнул рукой, присаживаясь за стол рядом с Володей:
        — Ну ладно, ты еще свое схлопочешь, алисомант наглый! Мало тебя в детстве пороли…
        Успокоившись и порывшись в своей папке, участковый извлек на свет Божий лист бумаги и заговорил:
        — Вот заключение эксперта насчет характера повреждений троса, на котором этот… ну, дельтапланерист к своим крыльям прикреплен был. Вывод такой — трос был надкушен кусачками, но не до конца — оставалось какой-нибудь миллиметр перекусить, но его-то и оставил тот… не знаю кто. Надеялся, наверно, что в воздухе трос порвется и парнишка свалится.
        Володя молчал. Когда два дня назад его приволокли к участковому, к «вороньему констеблю», он, боясь, что его поднимут на смех или просто не поверят, про запах одеколона ничего говорить не стал. Сказал, что подходил к тренеру перед полетами лишь потому, что, с детства боясь высоты, начал нервничать, вот и испросил отложить полеты. Володя предположил тогда, что трос, возможно, испортили другие дельтапланеристы, конкуренты грохнувшегося на землю Саши. Тренер стал кричать на него, говоря, что в их клубе нет никакой вражды, что он ему сейчас за такие слова морду набьет, но вмешался «вороний констебль», и Володю отпустили. Теперь же участковый сам явился и уселся рядом с ним.
        — Ну и зачем вы мне об этом говорите?  — спросил Володя, указывая на лист бумаги с заключением эксперта.
        Милиционер, сдвинув на затылок фуражку, как-то смущенно произнес:
        — Знаешь, Вова, слишком много каких-то совпадений…
        — Каких таких совпадений?  — холодно спросил Володя, который долго думал о монете, о перекушенном тросе, о запахе, но, ничего толкового не придумав, решил обо всем забыть и ни во что не вмешиваться. Оставалось прожить на этой дурацкой горе около двадцати дней, потом он уедет отсюда и никогда больше не вспомнит о ней.  — Так о каких совпадениях вы говорите?  — повторил вопрос Володя, не получив ответа.
        — Ты знаешь,  — как-то примирительно сказал участковый,  — хочу тебя обо всем подробней расспросить. Тогда поторопился я — решил, что ты все придумал.
        «Ага!  — со злорадством подумал Володя.  — Исправляешься, „вороний констебль“!»
        — Да ничего такого и не было,  — пожал он плечами, решив играть роль человека, которому все до лампочки.
        — Как же не было? Я ведь сам видел у тебя тогда пятна на шее,  — с мягкой настойчивостью возразил участковый.  — Да и вел ты себя как-то странно, очень волновался. Нет, ты уж мне еще раз все по порядку расскажи.
        Кошмарик, хоть и лежал в гамаке, притворяясь то ли спящим, то ли ко всему равнодушным, на самом деле ловил каждое слово. Ему очень не нравился приход участкового — пойманный преступник был Кошмарику не нужен, а поэтому он, не поворачивая головы, сказал:
        — Констебль, а ведь те пятна на шее Вовчика — моих рук дело. Боролись мы с ним, вот я его и схватил шутя за горло. А взволнованным он часто бывает — нервы у него слабые, волнуется по пустякам.
        — Я тебя разве спрашивал?  — бросил на Леньку строгий взгляд милиционер.  — Лежи, пока лежится! А ты, Вова, рассказывай, что с тобой случилось?
        Володе очень не нравилось, когда его называли «Вовой», а поэтому его неприязнь к участковому и нежелание что-либо рассказывать усилились.
        — Да правильно он все говорит!  — нервно сказал Володя.  — Это мама моя шум подняла, к вам меня потащила, а я и не хотел. Что за ерунда — маньяки, душители! Они только в дурацких книжках бывают.
        — Ага, точно!  — вякнул Кошмарик из гамака.  — А еще в киношках!
        — Да знаете ли вы, молокососы, сатанисты проклятые,  — закричал участковый,  — что два дня назад, в тот день, когда планеры летали, еще один парнишка в поселке исчез! Вечером к приятелю пошел и не вернулся! Приятель тот говорит, что ушел он домой от него в половине двенадцатого, а куда подевался — никто не знает!
        Не только Володя, но и Кошмарик, приметавший в гамаке и открывший рот, были посажены и напуганы. Маньяк все же существовал на горе, и нельзя было не помочь сейчас милиционеру хотя бы подробным рассказом. И Володя рассказал еще раз подробно обо всем, что уже сообщил, когда они с «вороньим констеблем» ходили по участку. Но сейчас Володя рассказал и о запахе одеколона, о том, как услышал тот же запах в магазине, а потом и перед полетами дельтапланов, что и заставило его обратиться к тренеру.
        — Так, очень хорошо, очень интересно!  — бубнил под нос милиционер, слушая рассказ и чиркая что-то на листе бумаги. Иногда он уточнял детали, переспрашивал. Но Володя понял, что без рассказа о монете Каракаллы его повествование будет неполным, а ему так хотелось помочь милиционеру.
        — Знаете что, когда вы с участка ушли, Ленька — вот он лежит в гамаке — поднял на том самом месте старинную монету. Наверняка она выпала из кармана преступника, когда мой нож разрезал его карман…
        То, как отреагировал на это сообщение Кошмарик, сильно обескуражило Володю.
        — Вольдемар,  — сбросил на землю ноги Кошмарик,  — что ты за туфту несешь? Я никакой монеты и не видел. Да, пробка там валялась из-под пива, а монета откуда?
        — Да как же!  — чуть не потерял дар речи Володя.  — Мы же сами ходили в комиссионный, оценивали ее. Ты ведь еще…
        — Что я еще?! Что еще?!  — набросился на него Кошмарик.  — Ты не знаешь, так про свои монеты болтай! А я ту монету и не на земле вовсе нашел, а из кармана своего вынул да тебя разыграть решил! Моя это монета! На земле такие фишки не валяются!
        Инспектору, так и не понявшему значения этой монеты, не хотелось связываться с «сатанистом», чтобы выяснить, врет тот или нет. Когда Кошмарик кончил орать, он спросил у притихшего, подавленного ложью друга Володи:
        — Больше ничего не можешь добавить? Может, как он был одет, вспомнишь? Светлые же ночи…
        — Нет, ничего не разглядел,  — упорно покачал головой Володя.  — Только запах помню…
        — Запах — не примета, доказательством служить не может,  — сказал милиционер.  — А дело, понимаю, важное. У нас такого никогда не бывало, чтобы пропадали мальчишки, двое, считай, за один месяц, а тут еще и с тобой такое происшествие, да и с планеристом этим — тоже дело темное: или они сами там чего-то намудрили, или и впрямь ходит по горе какой-то психованный.
        Милиционер поднялся, стал застегивать сумку, а Кошмарик, успевший снова забраться в гамак, небрежно так спросил у него:
        — А о каких это двух пропавших мальчишках говорили вы, констебль?
        — Как о каких?  — не понял вначале участковый.  — О Котове Кирилле, да о Валентине Разуменко, исчезнувшем два дня назад.
        — О Котове, говорите?  — полез за сигаретами Кошмарик.  — А ведь Котов ваш и не пропадал никуда. Мы его вечером, три дня назад, в Питере видели. Жив-здоров и вам привет передает.
        Трудно было понять: испугался или обрадовался участковый:
        — Видели? Живого-невредимого? А как же вы его узнали, где обнаружили?
        — Узнали по фотографии, что на вокзальном объявлении была, а обнаружили в концертном зале. Он тоже алисоман, этот Кирюха, такие там пенки под музыку выдавал! Мы вначале подумали, что это привидение Кирюхи, но потом, когда привидение брейк прямо в зале сбацало, поняли — это живой Кирилл Котов! Он просто на концерт сбежал, и псих этот ваш местный здесь ни при чем. Такие вот дела…
        Володя слушал, как самозабвенно врал Кошмарик, описывая встречу с Котовым, и понимал: для чего-то Леньке очень нужно убедить участкового, что никакого маньяка на горе нет.
        — Так вот в чем дело!  — заметно повеселел милиционер.  — Этот мерзавец по Питеру бегает, всякие там брейки вытанцовывает, а мать его уж чуть не похоронила, вся извелась! На мне эта пропажа, как камень тяжелый, висела! Нет, вы точно Кирюху видали? Ты, Владимир, ответь — сатанист пусть помолчит маленько, и так языком буруздеть горазд, не удержишь!
        — Да, это был Котов,  — признался Володя.  — Я даже разговаривал с ним, и он сказал, что нам нужно поскорее с Вороньей горы бежать.
        — Что он имел в виду?  — насторожился участковый, но тут голос снова подал Кошмарик, понявший, что нужно срочно разрядить обстановку:
        — Да, так и сказал — валить вам нужно! Только я понял это так — в Питер нужно валить, потому что в городе концерты прикольные, а на горе — скукотень.
        — Ладно!  — успокоился «вороний констебль».  — Все это меняет дело. Пошел я тогда. Если уж Котов отыскался, пацан в общем-то смирный, так и этот Валька разыщется. Он и раньше из дома убегал с мальчишками — целый день искали. Ну-ну, успокоили вы меня, ребята…
        И участковый, сдвинув фуражку с затылка на лоб, пошел к калитке.
        Друзья долго молчали. Володя недоумевал — зачем Кошмарику нужно было успокаивать милиционера? А Ленька радовался — пропажа Валентина Разуменко хоть и напугала его вначале, а потом заставила укрепиться в мнении, что душитель на горе все-таки есть, но милиция теперь им заниматься не будет.
        — Знаешь,  — сказал наконец Володя,  — я все голову ломаю: как это преступник мог перекусить трос? Он что же, всегда с собою мощные кусачки таскает? Пришел посмотреть соревнования, а потом подумал, дай-ка я пацана-дельтапланериста угрохаю. Раз задушить не смог, так пусть хоть разобьется.
        — Конечно ерунда!  — с заметной поспешностью отозвался Кошмарик.  — И никто на горе не мог такую дурочку свалять, наверное, кто-то из клубных пацанов за что-то этому Сашке отомстить захотел. А одеколон — простое совпадение. Выбрось, Володька, все это из головы. Погода ништяковая! Давай по горе поболтаемся, а?
        — Давай,  — охотно согласился Володя,  — только не мог бы ты со мной в один магазинчик зайти, в парфюмерный отдел. Хочу убедиться в том, что…
        Но Володя пока и сам не знал, в чем он хочет убедиться. Кошмарик же, насмешливо покачав головой, согласился. Ему тоже хотелось зайти в парфюмерный отдел, правда, сообщать об этом он не собирался.

        Благоухающий «Панасоник»

        Этот магазин Володя заприметил дня три назад — обычный для поселков, он торговал всем: хозтоварами, водкой, вином, велосипедами, но имел и небольшой парфюмерный отдел. Пройдя тогда мимо отдела, Володя не учуял знакомого запаха, но всеми фибрами души он почувствовал, что за картоном разноцветных коробочек может скрываться ответ на вопрос — принадлежал ли тот запах именно душителю, или это предположение лишено всякого смысла. Как проверить свою теорию, не знал, а поэтому сильно надеялся на Кошмарика, не стеснявшегося никого и ничего.
        — Чего ты от меня хочешь?  — недовольным тоном спросил Ленька, когда они подошли к магазину.
        — Леня, попробуй узнать название того одеколона…  — невнятно произнес Володя.
        — Да я же говорил тебе — «Мен спейс»! У меня целая бутылка такого была.
        — Вот и спроси, пожалуйста, нет ли в продаже этого «Мен спейса».
        — Что, купить хочешь? Намазаться и стать похожим на крутого душителя?  — скалил зубы Кошмарик.
        — Да нет, я прошу тебя,  — поморщился Володя, недовольный тоном друга.  — Ну, спросишь? Что тебе стоит?
        — Спрошу, Вовчик, спрошу, только ты не думай, что я такой дебил, каким ты меня считаешь. Допустим, найдем мы этот одеколон, что это тебе даст? Ни-че-го! Придется только бабки потратить, да и купить тебе его, чтобы ты навек успокоился.
        Они зашли в магазин, но к парфюмерному отделу нарочно сразу не пошли — поболтались рядом с велосипедами, и Кошмарик даже влез на седло одного из них, но был изгнан продавщицей. Но вот и парфюмерный. За прилавком сидела, пригорюнившись, женщина лет тридцати, и Ленька, понизив голос для солидности, обратился к ней:
        — Матушка, нам бы хотелось купить какой-нибудь крутой мужской одеколон, чтобы понравиться на дискотеке каким-нибудь уматным герлушкам. «Мен спейс» у вас есть?
        — Чего-чего?  — не отрывая руки от подбородка, спросила женщина, неодобрительно окидывая фигуру «крутого» покупателя.
        — Как, вы не знаете английского? «Мен спейс» — мужской запах в переводе,  — разъяснил Ленька.
        — Никогда не слышала о таком,  — отрезала «матушка», но Кошмарика не так-то просто было сбить с толку:
        — Вы, матушка, наверное, недавно в парфюмерии? А до этого небось керосином торговали? Я сам душился «Мен спейсом»!
        Володя понял, что их сейчас погонят если не шваброй, то уж при содействии крепкой брани. Поэтому он и заговорил сам, скорчив на лице самую изысканную и вежливую мину:
        — Мадам, извините моего друга. Просто мне очень хотелось подарить своему папе какой-нибудь дорогой импортный одеколон.
        То, что Володя, сказал «папа», а не «отец», как видно, растопило лед сердца продавщицы, и он, заметив это, продолжал:
        — Понимаете, его запах должен быть крепким и таким пряным, чтобы даже в горле щекотало, когда нюхаешь. И конечно, запах должен быть стойким. Есть у вас что-то похожее?
        В продавщице проснулась не только профессиональная гордость, но и способность ценить благородные мужские запахи. Она поднялась с табурета и сняла с полки сразу четыре коробки, поставила их на прилавок:
        — Вот «Султан», хороший турецкий одеколон…  — начала она, но Кошмарик ее перебил:
        — Нам турецкого не надо. Пусть вашим «Султаном» турки и мажутся. Что еще?
        — «Лидер», английский одеколон,  — поджала губы продавщица и убрала «Султан», хотя Володя и пожалел об этом — вдруг тот самый?
        — Ништяк, понюхаем «Лидер»,  — открыл коробку Кошмарик и захотел было вывернуть пробку, но женщина воспротивилась:
        — Не открывайте! Можно и так запах почувствовать! К носу поднесите!
        Кошмарик поднес пузырек к своему остренькому носику, подергал ноздрями, поводил в разные стороны головой, передал бутылочку Володе:
        — Совсем на «Мен спейс» не похоже! Какой-то кисель клюквенный, а не «Лидер».
        — Будешь хамить, вообще не дам нюхать!  — обиделась за «Лидера» продавщица, но Володя понюхал и с разочарованием понял, что эти одеколоны никакого отношения к тому запаху не имеют.
        — А что здесь?  — похлопал Кошмарик по большой, нарядной коробке.
        — «Чемпион», тоже английский одеколон для мужчин. Только у вас денег на него не хватит — триста пятьдесят рублей!  — холодно сказала продавщица, но Кошмарик, не способный стерпеть, когда кто-то сомневался в его финансовых возможностях, отреагировал еще более холодным тоном:
        — Вы покажите товар, мадам, а уж мы сами будем решать: брать его или нет!
        Крышка с коробки была убрана, Володя первым потянулся к красивой, оклеенной блестящими этикетками бутылочке, поднес ее к носу — и чуть было не выронил ее! Его буквально захлестнул знакомый запах — запах маньяка.
        — Ленька, это он, твой «Мен спейс»!  — срывающимся голосом сказал Володя.
        Кошмарик выхватил у него из рук одеколон, снова задвигал острым носиком и широко заулыбался:
        — Ништяк! Клево! А вы, мамочка, говорили, будто у вас «Мен спейса» нет — вот же он, «Мен спейс»!
        Володя волновался. Да, он наконец узнал, какому одеколону принадлежит тот запах, но только что это ему дало? Ровно ничего!
        Зато у Кошмарика в голове сейчас царил образцовый порядок. Он не сомневался, что там, на горе, во время полетов дельтапланов и до них, слышал именно этот запах. Значит, среди зрителей был кто-то, купивший одеколон «Чемпион» непременно здесь. Значит, матушка должна знать этого человека. И он задал продавщице, как ему казалось, нужный и прямой вопрос:
        — Это здорово, матушка, что в вашем шопе продается такой прикольный одеколон, но я хочу знать: кто покупал этот «Мен спейс» до меня?
        Но оказалось, что задавать этот вопрос Кошмарику не стоило,  — женщина взглянула на молодого нахала с презрительным удивлением:
        — А вам-то это зачем знать?
        — Да уж надо, и все тут,  — твердо сказал Кошмарик, рука которого полезла во внутренний карман косухи, но Володя, заметив движение, опередил друга:
        — Вы понимаете, такая история… Мой папа страшный оригинал! Есть в нем одна странная черта — он любит все дорогое, чего нет у других. И если он, гуляя на даче, почувствует запах того же одеколона еще от кого-то, то страшно огорчится. Может даже выбросить подарок!
        Казалось, Володя убедил продавщицу, и Кошмарик решил ему подыграть:
        — А если мы найдем надушенного «Чемпионом» человека, то подойдем к нему и скажем: «Слушай, мужик! Нам не нравится, как ты пахнешь! Хочешь пятьдесят баксов только за то, чтобы ты дома хорошо вымылся хозяйственным мылом, а потом выбросил своего „Чемпиона“ в самый глубокий сортир?» Уверен, мужик не откажется…
        — Да женщина у меня одеколон купила…  — сказала вконец замороченная продавщица.
        — Как женщина??!  — выдохнули разом Володя и Кошмарик — так удивляться им не приходилось уже давно. К удивлению примешивалось и чувство сильного разочарования.
        — А что такого?  — удивилась в свою очередь продавщица.  — Это Танечка, кассирша с вокзала, девушка хорошая, незамужняя.
        — Неужели у вас этот одеколон больше никто не покупал?  — спросил Володя.  — До Танечки…
        — А его-то и привезли всего месяца два назад, только десять флаконов, упаковку. Кто его у нас брать-то будет? Дорогущий!
        — Но Танечка ведь взяла?  — сказал Кошмарик.  — Да и мы возьмем, для папы моего друга — вещь замечательная! Дух-то какой!
        И Кошмарик достал из кармана свой пухлый бумажник, откуда вынул четыре сотни, и отдал их продавщице:
        — Вот вам, матушка, и сдачи не нужно. И советую вам в будущем не сомневаться в толщине лопатников своих покупателей — они на это обижаются!
        Кошмарик сунул коробку в карман косухи и зашагал к выходу.
        На улице он достал покупку из кармана, полюбовался коробкой:
        — Приобретение ништяк!
        — Зачем ты его купил?  — недоумевал Володя, но Кошмарик только пошмыгал носом, убрал одеколон и сказал:
        — Твоему бате-работяге подарю. Пусть от него на заводе «Мен спейсом» воняет! А теперь к Танечке-кассирше завернем!
        — С какой стати? Она, что ли, меня душила?
        — Во-первых, я и этого не исключаю,  — резонно заметил Кошмарик.  — От женщин всего можно ожидать. Во-вторых, ты, Вовчик, еще такой сили пап!
        — Что за сили пап?  — не понял Володя.
        — Глупый щенок, опять же в переводе с английского. Эта Танечка наверняка «Чемпиона» для своего бой-френда покупала, а он и может оказаться душителем. Только теперь нам очень тонко нужно действовать, на цыпочках к кассирше подходить!
        Володя хотел сказать, что Кошмарику давно бы надо было подходить к людям на цыпочках, но он промолчал, сегодня уступая ему инициативу. К тому же и здание вокзала показалось впереди — нужно сосредоточиться.
        В крошечном заплеванном и пустом зале ожидания имелось лишь одно кассовое окно. К нему-то и устремились друзья. Ленька за-чем-то достал из бумажника стодолларовую купюру и, заглядывая в узкую амбразуру оконца, с английским акцентом заговорил:
        — Танья, это будьете ви?
        В глубине помещения раздался приятный девичий голосок, в котором послышалась заинтересованность:
        — Да, это я, а что вы хотели?
        — Мне сказаль один знакомий, что ви может продайт мне билет до Вашингтон. Это в штате Вашингтон, Юнайтед Стейтс оф Америка. Вот сто доллар!
        И Кошмарик просунул под стекло банкноту. Володя чуть не покатился от смеха. Он слышал, как из кассы донесся наивный отказ:
        — Нет, что вы! У меня продаются билеты только по пригородной ветке! Вам нужно ехать в Петербург, там есть специальные кассы.
        — Отшень, отшень жаль!  — Кошмарик спрятал доллары в бумажник, а потом, изменив тон и оставляя иностранный акцент, еще ближе наклонясь к оконцу, заговорил: — А теперь поговорим серьезно, Таня, но о приятном. Вы нас пустите к себе с моим другом?
        — А кто вы такие?  — забеспокоилась девушка.  — Мне нельзя никого к себе пускать! У меня ведь деньги, билеты!
        — Оставьте свои копейки в кассе, Танечка! Они нам не нужны. Мы пришли к вам, чтобы сообщить, что вы, как покупательница одеколона «Чемпион», выиграли приз.  — Кошмарик для достоверности выставил напротив окошка коробку с «Чемпионом».  — Вы ведь покупали этот одеколон?
        — Да, покупала!  — сказала Таня уже почти восторженным голосом.  — Только как вы меня нашли?
        — О, это просто!  — сказал Ленька, давно догадавшись, что беседует с простушкой.  — В нашей фирме-изготовителе разработана электронная система. В коробку с духами или одеколоном внедряется крошечный передатчик, который и посылает сигналы на наши мощные приемники в фирме. Так мы вас и нашли. Ну а теперь вы впустите нас?
        Володя слушал Кошмарика и просто балдел! Его друг на самом деле иногда мог быть находчивым и даже обворожительным. Он был уверен, что дверь сейчас откроется. Так оно и случилось.
        — Проходите, только быстро и незаметно!  — послышался голос Тани, и подростки оказались в тесном сыроватом помещении.
        Таня оказалась рыжеватой девушкой лет двадцати. Веселые конопушки облепили щеки и лоб, но совсем ее не портили. Девушка взирала на мальчишек с радостным любопытством.
        — Итак, Танечка,  — солидно произнес Кошмарик, усевшись перед ней на стул,  — вам причитается от нашей фирмы по производству духов и одеколонов десять долларов в качестве приза.  — Ленька даже полез за бумажником.  — Только вначале вам придется предъявить нам флакон от одеколона. Видите ли, на нем есть одна маленькая фишечка, так сказать, этикеточка. Ее мы и должны представить в офис фирмы для отчета.
        Девушка стала грустной и даже подурнела. Она молчала, а в ее глазах заблестели слезы.
        — Я вижу, Танечка, у вас какие-то проблемы?  — спросил Кошмарик.  — Может быть, вы и не покупали наш одеколон?
        — Нет, покупала,  — всхлипнула Танечка,  — только… только я его купила, чтобы подарить… одному человеку…
        — A-а, бой-френду!  — поразился своей прозорливости Кошмарик.  — Мы все, все понимаем!
        — Не знаю, кто такой этот бой-френд,  — немного обиделась Таня,  — но я дарила одеколон знакомому мужчине…
        — Прекрасно, замечательно, ништяк!  — воскликнул Кошмарик.  — Пойдемте же к нему, попросим у него флакон, оторвем фишку! Вы получаете десять баксов и покупаете на них конфеты, колготки, билет на рок-группу «Алиса», а мы, исполнив поручение фирмы, отправляемся назад! Когда вы могли бы пройти с нами к вашему бой… то есть к знакомому? Чем быстрее, тем лучше!
        — Никогда!  — с решимостью обреченной сказала девушка.
        — Как никогда?  — опешил Кошмарик.  — Вам не нужен приз?
        Девушка растерялась. Она получала в кассе жалкие гроши за свою работу, и подарок судьбы в десять долларов был ей очень кстати.
        — Нет, я бы, конечно, хотела получить приз, но…  — Она вдруг замолчала, потупясь, а потом ее глаза засверкали и Танечка выпалила, напугав ребят: — Он гадкий, жестокий, самый мерзкий человек! Хуже его нет на свете! Не ходите к нему! Пусть уж эти десять долларов останутся у вас.
        — Жестокий, говорите?  — спросил Кошмарик после длительного молчания.
        — Да, жестокий, мерзкий тип!  — повторила Таня, явно собираясь разрыдаться, но Кошмарик не дал ей заплакать. Быстро достав из бумажника рублевые купюры, он передал их Тане, взявшей деньги со смущенной благодарностью в глазах. А Ленька сказал:
        — Здесь ровно десять долларов в рублях — все по курсу, поверьте! Но как хотите, а адрес этого жестокого мерзавца вам все-таки назвать придется. Не можем же мы возвратиться в офис фирмы без фишки? Скажут еще, что потратили деньги на себя. Ну, Танечка, назовите скорее адрес вашего бой… тьфу, жестокого знакомого. Он ведь здесь, на горе живет?
        — Ну, будь что будет!  — решительно тряхнула рыжей копной волос Таня.  — Теперь уж все равно! Вот адрес — Театральная, пять. Это здесь, совсем недалеко. Идите, он дома работает!
        — Что же он делает?  — спросил Кошмарик.
        — Телевизоры чинит. Только… только не ходили бы вы к этому мерзавцу, а?
        — И рады бы не ходить, да не можем — работа у нас такая,  — развел руками Кошмарик.
        В закрытое окошко кассы уже барабанили, требуя продать билет, но Володя все же успел задать интересующий его вопрос:
        — Скажите, Таня, а ваш знакомый, случайно, монеты не собирает?
        Девушка, спешившая продолжить прерванную работу, бросила через плечо:
        — Собирает! Он много чего собирает!
        Когда Володя вышел вслед за Кошмариком из здания вокзала, он остановился у стены, и вдруг краешек его левого глаза уловил какое-то белое пятно. Он резко повернулся — с белого листа бумаги на него смотрело мальчишеское лицо. Нет, не Кирилла Котова. Он прочел — Валентин Разуменко, тринадцать лет, одетый так-то и так-то, ушел из дому и не вернулся тогда-то…
        Володю качнуло, он словно оглох. Кошмарик, уже прилепивший к губе сигарету, спросил у него о чем-то, и лицо Леньки было встревоженным — Володя не слышал слов, одни лишь булькающие звуки. Наконец он сказал:
        — Чего-то… плоховато мне…
        — Что, сердце?  — забеспокоился Кошмарик.
        — Нет, не болит… Просто, мы, кажется, его нашли…
        Кошмарик растянул свои губы в блаженной улыбке и, пуская из ноздрей дым, громко прошептал:
        — Нашли, Вовчик, нашли! Это так уматно! Сейчас же идем к нему! К этому жестокому бойфренду! Все разведаем, все разнюхаем! Этот парень выложит нам тысячу баксов, и мы оставим его в покое! Нет, не тысячу, а тысячу двести!
        — Как это в покое?  — пролепетал Володя и через плечо указал на объявление.  — Мы его должны в милицию сдать. Пойдем к участковому…
        — Ты что, псих?  — шептал Кошмарик, дыша дымом прямо Володе в лицо.  — Или просто прикидываешься чайником? Констебль нам и не поверит — одеколон, скажет, не улика, а душителя мы только спугнем этим, предупредим. На него нужно сейчас навалиться, сразу! Танюшка сказала, что он все собирает. Вот и пусть выложится, а потом, Вовчик, можешь сдавать его констеблю, сколько твоей душе угодно. Ну, пошли на Театральную. Я знаю, это метров двести отсюда.
        Идти Володе к душителю совсем не хотелось. На платформу прибыла электричка, идущая в Питер. До вагона было метров десять, и можно было броситься сейчас же к открытой двери и уехать в поезде, смотреть потом на пробегающие мимо окна озера, домики, деревья и радоваться, что зло и опасность остались далеко позади. Но двери с шипением захлопнулись, а Володино сердце, наоборот, открылось навстречу жгучему чувству опасности, к которой его неодолимо тянуло сейчас.
        — Ладно, пошли!  — решительно сказал он Кошмарику.  — Только что ты будешь говорить? Здесь нужно уж совсем на цыпочках подойти. С Танечкой ты разговаривал прекрасно, но она — дурочка, хоть, конечно, и добрая. Таких всегда надувают.
        — Так, что я ему скажу?  — кусал мундштук сигареты Кошмарик.  — А вот что! «Если ты,  — скажу,  — мастер по телеящикам, то в моем плейере разобраться и подавно сможешь — там что-то барахлит!» А потом — видно будет!
        И Кошмарик похлопал по карману куртки, где у него всегда покоился плейер.
        Не торопясь, они стали подниматься к нужной улице. Кошмарик был взвинчен и без умолку болтал, объясняя, что сразу понял — Танюшка-де своему бой-френду одеколон покупала, и так оно и оказалось. Довольный своей проницательностью, Ленька говорил, что, если бы у нас в России была полиция нравов, то он с удовольствием пошел бы туда работать.
        — Кумекаешь,  — говорил он,  — какие баксы можно делать, заловив чужую жену у какого-нибудь бой-френда! Да она тебе все отдаст, только бы ты ее мужу ничего не открыл!
        Володя слушал-слушал, а потом заявил довольно решительно:
        — А подонок ты, Кошмарик, ей-богу! Не понимаю, что нас с тобой связывает!
        Кошмарик не мог не обидеться:
        — Знаешь, я за такие оскорбления могу и лажу на фейсе раскатать! А водишься ты со мной потому, что и сам в душе такой же, только мамочка твоя интеллигентная сделала тебя с виду домашним лохом. Ничего, подрастешь, скинешь с себя эту пену. Мы с тобой, как ни крути, продукт нашего времени. Ну и что с того, что я разбогатеть хочу? Не собираюсь же я красть у государства нефть, газ, да и толкать их на миллиарды баксов за рубеж? Они-то чистые, а я, выходит, грязный, если с жены застуканной деньгу взять решил. Не понимаю я твоего юмора, Вовчик!
        Володя давно уже понял, что Кошмарика не переделаешь, а потому промолчал. К тому же они уже находились напротив высокого забора с цифрой пять под словом «Театральная». Калитка была открыта, и Кошмарик смело направился к дому, на стене которого висела реклама заведения, находящегося здесь,  — на доске был грубо намалеван телевизор, на экране которого значилось:
        РЕМОНТ ТЕЛЕ, ВИДЕО, АУДИО
        Добро пожаловать!

        Поднявшись на крыльцо добротного дома, ребята вошли в прихожую, а оттуда — в комнату, и Володя сразу ощутил знакомый запах «Чемпиона», заставивший его сердце забиться в предчувствии опасности. В комнате пахло и еще чем-то, довольно приятным, лесным, хвойным. Здесь стояли несколько столов, заставленных телевизорами, радиоприемниками, приборами. Хозяина не было видно, зато слышался чей-то негромкий свист. Не по себе стало и Кошмарику, застывшему у входа в нерешительности.
        — Эй, мастер! Есть кто дома?  — спросил наконец Ленька с тревожной звонцой в голосе.
        Свист прекратился, и послышался голос:
        — Есть, есть, проходи!
        Ребята обошли какие-то верстаки и приблизились к вертящемуся столу с водруженным на него большим японским телевизором. За ним-то и скрывался хозяин, в котором Володя с трепетом надеялся уличить душителя. А «Чемпионом» в этом месте пахло так сильно, что даже першило в горле.
        — Ну, чего вам?  — показалась вдруг из-за телевизора голова, и мальчики невольно отпрянули назад — на них смотрело лицо с вылезшими вперед лягушачьими глазами. Все это так соответствовало ожиданиям Володи найти в доме страшного человека! Присмотревшись, однако, к лицу мужчины, он понял, что испугался зря,  — просто глаза мастера закрывали окуляры, которые ему нужны были для работы. В руке его был паяльник.
        — Эх, напугали вы нас, мастер!  — усмехнулся Кошмарик смущенно.  — Рожа у вас с этими очками, как у монстра!
        Мастер снял окуляры. Это был тридцатилетний мужчина, суровой наружности, и шутить он был не настроен.
        — Ты чего хотел?  — нахмурил он брови.
        Кошмарик пожал плечами:
        — Я по делу пришел. Вы ведь видео-аудио чините? А встречаете грубовато. Так и навар от работы потерять можно.
        Мастер, казалось, смягчился:
        — Ну, покажи, что у тебя. Понимаешь, работы — завал, успеть бы все…
        — Понимаю,  — сказал Кошмарик,  — но у меня работа небольшая, но не бойтесь, мастер, я заплачу. Плейер вот…  — Он протянул ему аппарат.
        Тот взял, нажал на кнопку пуска, послушал.
        — Вроде бы ничего работает,  — все крутил мастер в руках плейер, а Ленька сказал:
        — Да затирает что-то — вдруг пленка останавливается, вращаться перестает. Надоело, надо бы новый купить, но я подумал — может, почините?
        Мастер открыл крышку прибора, что-то ковырнул отверткой, снова включил — работал плейер, как и прежде. А Володя, едва он снял с глаз окуляры, не переставал приглядываться к нему. Он пытался представить этого человека нападающим на подростков сзади, и чем дольше он его разглядывал, тем больше Володе казалось: этот человек на самом деле мог быть душителем. Какая-то жестокая складка на лбу, резкие морщины на щеках свидетельствовали о жестоком характере человека, занимающегося мирным ремеслом телемастера.
        Да еще слова Татьяны из кассы и запах одеколона — все совпадало.
        Кошмарик принял из рук мастера плейер, послушал, заулыбался, изображая полное довольство и счастье, засунул аппарат в карман и сразу достал бумажник. Мастер попытался было отказаться от денег, но Ленька, сопровождая извлечение денег словами «Нет, мастер, всякий труд должен вознаграждаться», достал сотенную и положил ее на грязный рабочий стол телевизионщика.
        — Сдачи не ищи. Разреши только у тебя минут пять — десять посидеть. Можно?
        Мастер не мог отказать. Далеко не каждый день он зарабатывал и по тридцать рублей, а тут, не прилагая усилий, получил сразу сто! Денежных и щедрых людей он уважал, потому что сам никогда не был щедрым.
        — Да вы садитесь, ребята!  — подвинул он друзьям замызганные табуретки.
        Кошмарик сел, спросив разрешения, закурил сигарету, а Володя все думал, поглядывая на инструменты, разбросанные там и сям на столе: «Все здесь есть! И кусачки тоже! Вон те, большие, наверное, сгодились бы, чтобы перекусить трос? И руки-то у него сильные. Как же начнет Кошмарик?»
        А Кошмарик, на самом деле решив, что к людям нужно подбираться на цыпочках, все крутил вокруг да около — то о заработке спросит, то поинтересуется, все ли импортные модели видиков мастер может ремонтировать. Мастер на все вопросы отвечал охотно, но Володя понимал, что тот любезен лишь потому, что хочет выказать благодарность за деньги, но любезность его начинает иссякать. Володя уже ясно видел, что складка на его лбу становится все глубже, жестче, он нервно дергает головой, а один раз даже посмотрел на часы.
        — Мастер, а ты, случайно, три дня назад — или два, не помню — был на выступлениях дельтапланеристов?  — неожиданно для Володи спросил Кошмарик.
        — Работаю я все время. Некогда мне на всякие выступления ходить,  — еще больше нахмурился специалист по ремонту, а Ленька после этого ляпнул такое, что Володе даже стало страшно:
        — А вот этими кусачками, к примеру,  — снял он со стола инструмент, на который и Володя смотрел с подозрительностью,  — стальной тросик можно перекусить?
        Мастер бросил взгляд на кусачки и ответил:
        — Смотря какой толщины тросик. Миллиметров пять перекусят.
        — А семь миллиметров?
        — Не знаю, не пробовал тросы ими перекусывать,  — холодно сказал мастер, взял из рук Кошмарика кусачки и положил их на место.  — Какие еще вопросы будут?
        — Будут, мастер, будут. Вот, например, ты каким одеколоном пользуешься?
        — Никаким. Ненавижу мазать себя всякими дезодорантами и духами,  — заиграл желваками мастер.
        — Ну да!  — усмехнулся Кошмарик.  — Только я вошел к тебе, как учуял запах моего любимого «Чемпиона»! Смотри, неужто неизвестна тебе такая красивая коробочка?  — и Кошмарик вынул из кармана одеколон.
        Володя, смотревший на мужчину в оба глаза, заметил, что его лицо при виде «Чемпиона» перекосилось. Он зло засунул руки в карманы брюк, наклонил к плечу голову и тихо, с яростью сказал:
        — Малый, я теперь понял, чего ради ты здесь турусы на колесах выкручиваешь. Тебя Танька послала, только не знаю зачем. Я ее бросил, да, так она меня все забыть не может! Решила какую-то шантрапу послать ко мне! Делу моему мешать! Ну так передай ей, что одеколоном ее я после пайки платы протираю! Спирт, он очень хорошо грязь всякую убирает — канифоль жженую, всякое другое! Вот он!  — Мужчина наклонился и выхватил из ящика стола флакон с «Чемпионом», в котором одеколона оставалось на самом донышке.  — Вот смотри, беру на ватку — и тру, тру, пока грязь не растворится! Так ей и передай!
        Но Кошмарика горячая речь мужчины не смутила — он еще и не с такими «мастерами» турусы на колесах разводил. Ленька тихо гоготнул и сказал:
        — Мастер, не нравится тебе об одеколоне разговаривать, потолкуем о старинных монетах. Ты ведь любишь старину, я знаю. Хочешь, я предложу тебе один старинный сес… сес… ну как там его, Вовчик?  — Ленька повернулся к Володе за помощью.
        — Сестерций императора Каракаллы,  — подсказал Володя, сердце которого работало с шумом мощного пылесоса.
        — Ну да, слышал? Пятый век до нашей эры. Ты знаешь, где я его нашел?
        — Не знаю и знать не хочу!  — заявил мужчина, скрестивший на груди руки и твердо решивший не отдавать ста рублей, променяв на них свой покой.
        — А я тебе скажу, мастер, скажу!  — торжествовал Кошмарик, очень уверенный в том, что душитель находится в его полной власти.  — Нашел я этот сестерций на земельном участке, где строится новый дом для какого-то крутого чувака. Нашел же при сложных и необъяснимых пока обстоятельствах. Моего приятеля, Вовчика,  — вот он сидит,  — там десять дней назад чуть было не задушил какой-то повернутый чувак. Он бы так и поступил, если б мой друган не оказался парнем крутым — вынул ножик да этого психа в ногу пырнул. Так и спасся. А на другой день нашли мы на том месте старинную монету. Полагаем, выпала она из прорезанного ножом кармана.
        — Оч-чень интересно!  — процедил сквозь зубы телемастер.  — А вы, я вижу, мужики и впрямь крутые. Ножиком пырнуть — вам что сморкнуться! Но только зачем ты мне об этом рассказывал? Я-то тут при чем? Монетами я не интересуюсь!
        Кошмарик и в этом случае остался невозмутим, как бронзовый истукан. Уминая окурок в консервной банке, он сказал:
        — Я знал, мастер, что ты не признаешься в своей любви к старинным сестрециям. Ты ведь псих только тогда, когда на подростков нападаешь, а так — сидишь себе и в ящиках ковыряешься. Я же тебе, как человеку умному, предложить хочу: отвали нам тысячу двести боксов, и мы уходим отсюда сразу. Нет — идем к участковому, и ты, считай, сидишь на нарах. Я понимаю, что наличных денег у тебя может и не быть, но у тебя есть монеты. Пять серебряных сестрециев обеспечат тебе полный покой. Ну, как тебе нравится мое деловое предложение?
        Если бы Кошмарик внимательно следил за том, как меняется выражение лица мастера, пока он говорил, то непременно приостановился бы, призадумался — а стоит ли продолжить? Володя видел, что мужчина вначале презрительно улыбался, потом его нижняя челюсть задрожала. Когда же Кошмарик закончил речь, мастер, весь дрожащий, с трясущимися губами и широко раскрытыми глазами, стал что-то быстро искать на столе. Володя на миг подумал было, не отыскивает ли он среди хлама «сестреции» или что-то другое, ценное, чтобы поскорее рассчитаться с наглым шантажистом. Но мужик наконец нашел то, что искал. Это были не монеты. Он схватил со стола электродрель с зажатым в ней большим сверлом. Она мигом зажужжала, и телемастер, кинувшись к Кошмарику, чтобы схватить его за шиворот, заорал:
        — Гады-ы-ы! Сволочи-и! Пугать пришли?! Меня не запугаешь! Щас дырку в голове получишь!!
        Если бы Ленька так и продолжал сидеть на табурете, то туго бы ему пришлось. Но он вместе с табуретом кувыркнулся на бок, что избавило его от мертвой хватки разъяренного мужика, который в эту минуту на самом деле был похож на ненормального садиста. На карачках, но очень быстро Кошмарик по-собачьи пробежал метра три вслед за удирающим Володей, вскочил на ноги и дунул прочь из дома. А вслед ему неслась ругань чернее черной украинской ночи.
        Провод, соединяющий дрель с розеткой, был, видно, не слишком длинным — мастер появился на крыльце, продолжая держать в руке страшное орудие, но дрель уже не гудела.
        Он тяжело дышал, и глаза его метали в сторону стоявшего у забора Кошмарика стрелы ненависти.
        — Ладно, мастер, не заводись,  — миролюбиво сказал Ленька.  — Ну, пошутил я. Что, телегу прокатить нельзя?
        — Там, на улице, свои телеги и катай!  — зло ответил неврастеник.
        Потом вынул из нагрудного кармана рубашки сотенную, скомкал ее — и бросил в сторону Кошмарика, который, однако, за деньгами не пошел. Не потому, что не хотел их вернуть,  — просто страшно было. А вдруг дрель снова зажужжит?

        «Мышеловка»

        Кошмарик страдал. Таким страдающим Володя своего друга никогда не видел. Ленька лежал в гамаке точь-в-точь как утром, но теперь не в позе барина, отдыхающего после обеда из пятнадцати блюд, а как-то скрючившись, на боку, покрыв всю голову банданом, из-под которого иногда доносилось тягучее:
        — Ох я крети-и-ин! Ох я деби-и-л!
        Эти слова самобичевания перемежались с еще более крепкими выражениями, так что Володя косился на дверь веранды — не слышит ли мама эти признания Кошмарика о собственных умственных способностях. Конечно, больше всего корил себя Ленька за то, что потерял так много денег — и Танечке дал, и этому «телеклопу». К тому же Леньку постигло разочарование — разрушилась мечта, и на его «Харлей-Дэвидсоне» мчался сейчас другой пацан, поумнее и поизворотливее его. Иногда, правда, Кошмарик резко приподнимался в гамаке, сбрасывал с головы бандан и с тоскливой надеждой в глазах спрашивал у Володи:
        — Вовчик, а может, он на самом деле душитель? Видел, как он набросился на меня с жужжащей дрелью?
        Но друг лишь отрицательно мотал головой, и Кошмарик, тяжко и длинно вздыхая, набрасывал на лицо бандан и снова ложился на бок. Теперь он уже не делал резвых движений, как это было утром, чтобы гамак все время качался. Нет, Ленька умирал от презрения к себе.
        Володя вынес с веранды табурет и присел па нем рядом с гамаком, похлопал Кошмарика но плечу и сказал:
        — Кончай ныть! Я тоже кретин и идиот, раз с тобой пошел к этому телевизионщику. Надо же! Предположил, что на Вороньей горе только один человек и мог пользоваться «Чемпионом», раз купили его в здешнем магазине. Глупо было думать, что слова Танечки «жестокий, мерзкий» относятся именно к душителю.
        А она этого мужика так называла потому, что любила его, одеколоны дорогие дарила, а он взял да и бросил ее. Ты и сам представь: мог бы богатый нумизмат, который в кармане дорогие монеты таскает, корпеть над телевизорами и просто ликовать от счастья, когда ему сто рублей дают?
        Кошмарик повернулся к Володе, стащил с головы бандан и спросил:
        — Вовчик, а может так быть, что принес душитель свой телевизор из ремонта, а ручки настройки и кнопки «Чемпионом» пахнут — там же у мастера провоняло «Чемпионом» все!  — ну вот, стал он эти ручки-кнопки трогать, на руках запах остался, а потом он тебя увидел и задушить попытался? А, прав я или нет?
        — Не думаю. Ну много ли запаха на ручках останется? А я помню, что от душителя сильно пахло одеколоном этим, и не от рук, а от волос скорее. Знаешь, давай-ка мы с тобой эту версию пока отложим — ненадежная она. Меня больше монета интересует…
        — Меня тоже,  — кивнул Кошмарик,  — много монет.
        Володя недовольно поморщился, но продолжил:
        — Сидел я сейчас и думал: как бы нам выявить душителя? То, что он живет где-то рядом, мне понятно. Скажи, ты «Гамлета» когда-нибудь смотрел?
        Кошмарик, в компании Володи старавшийся скрывать свою необразованность, постарался ответить неопределенно:
        — Да, что-то слышал. Кажется, король такой был? Не попал?
        — Не попал. Он был принцем Датским, и у Шекспира есть пьеса «Гамлет».
        — Ну-ну, и на что нам этот датчанин сгодится?
        Володя улыбнулся. Он почему-то страшился насмешек Кошмарика, который стал бы снова называть его домашним лохом, но в помощи Леньки он сейчас очень нуждался, да и план ему казался дельным, хоть на самом деле был немного смешным.
        — Знаешь, в этой пьесе Гамлет, узнав о том, что его отца убил брат, ставший королем, решает разыграть перед ним пьесу. В ней подробно описано убийство отца. По лицу и поведению убийцы во время спектакля Гамлет хочет узнать: не ошибается ли он, на самом ли деле его дядя убил отца?
        Кошмарик хоть и слушал Володю с интересом, но был насторожен.
        — Чего-то я не могу врубиться…  — сказал он растерянно.
        — Врубишься! У Гамлета его пьеса называлась «Мышеловка», вот такую мышеловку и я хочу устроить нашему маньяку.
        — Что же, пьесу будем играть?  — едва скрыл зевоту Кошмарик.
        — Да, пьесу! И я даже придумал ей название!
        — Понятно какое — «Мышеловка».
        — Нет, не «Мышеловка», а «Пир Каракаллы»!
        Тут уж Кошмарик и не пытался скрыть своего пренебрежения к затее Володи:
        — Ну, ты, Вовчик, уж как придумаешь что-нибудь, так хоть лопайся от смеха или со скуки помирай. «Пир Каракаллы»! Да на какого лешего он нам сдался?
        — Вот на какого,  — чуть стушевался Володя, боявшийся насмешек другана.  — Слушай внимательно. То, что душитель носил в кармане монету Каракаллы, прекрасно зная о том, что это такое, я уверен. Если мы повесим на здании вокзала яркую афишу о представлении с таким названием, дадим повисеть ей денька три, я уверен, что маньяк обязательно увидит ее. Слово «Каракалла» поразит его, во всяком случае, привлечет внимание. Он придет на нашу пьесу, и тут-то мы будем смотреть в оба!
        — В оба, говоришь?  — с фальшивым азартом переспросил Кошмарик.
        — Ну в четыре глаза! Ты и я будем смотреть, искать среди зрителей убийцу! Да, я теперь уверен — он мерзкий, страшный убийца! Я в лепешку расшибусь, а найду его!
        — Кого это ты собираешься найти?  — раздался неожиданно голос мамы, вышедшей на порог веранды. Она была в фартуке и держала в руках кастрюлю, с которой стекала мыльная вода.
        — Да вы не беспокойтесь, Виктория Сергеевна!  — выше приподнялся в гамаке Кошмарик.  — Володька мечтает в городе книжку одну найти, «Гамлета», датчанина одного.
        — Но у нас ведь есть дома «Гамлет»?  — Мама старалась удержать руками текущую воду.
        — Да это другой какой-то «Гамлет». Он мне тут все уши про него прожужжал.
        А Володя, разозлившись, прошипел Леньке:
        — Слушай, поднимайся, а? Пойдем по горе прошвырнемся. Хватит валяться! Зад от гамака в клеточку будет!
        Когда они вышли на улицу, Володя мрачно сказал:
        — Ты ведь ничего не знаешь о Каракалле?
        — Ну, только то, что он монеты портил.
        — О, это такой подонок был — настоящий душитель. Представляешь, он убил родного брата только для того, чтобы прийти к власти, потом сенаторов стал убивать, которые с ним не соглашались. Мстительный, жестокий, подозрительный, и малодушный вдобавок. Его тоже убили через шесть лет после того, как он стал императором. Вот о нем я и решил поставить маленькую пьесу. Собственно, даже не важно, какое у нее будет содержание. Главное — чтобы прозвучало его имя, и был показан эпизод: он убивает брата, Гету. Я не знаю точно, как он его убил, но у меня Каракалла будет душить брата. Собственно, мне нужны только три актера: тот, кто будет читать пролог и эпилог, и те, что изобразят Каракаллу и Гету.
        — Да где ж ты актеров найдешь?  — удивился Кошмарик.  — Я сразу тебе скажу — меня в эту бодягу не втягивай! И вот еще — где спектакль играть будешь? У себя на дворе? Или нет — давай в зале ожидания, на вокзале — там акустика классная и грязно, как в Древнем Риме.
        — Не знаю, с чего это ты решил, будто в Риме было грязно, но я хочу другое место сейчас осмотреть. Именно то, самое нужное…
        — Неужели… там?  — догадался Кошмарик, и по лицу его скользнула тень испуга.
        — Да, там!  — твердо сказал Володя.  — Но мы уже пришли!
        Свернув с одной улочки на другую, подростки подошли к тому страшному участку. Издалека было видно, что бетонные блоки не громоздятся, как прежде, вповалку, а лежат врытые в землю, создавая абрис фундамента. Ничто здесь теперь уже на напоминало прежнюю картину, но Володя по этому поводу печалиться не стал.
        — Отлично!  — сказал он, проходя на участок, на котором, к счастью, сейчас никто не работал.  — Это то, что нужно! Вот и доски лежат! Эти доски в пять минут кладутся на фундамент, превращаясь в сцену!
        — Прогибаться будут,  — сказал Кошмарик, не веривший в то, что идея Володи будет доведена до конца.
        — Не прогнутся, если положить их так и так — здесь их этот блок в середине поддержит. И вот вечером, часов в девять, а то не увидим физиономию душителя, мы устроим представление, устроим нашу «Мышеловку»! Все это под музыку! У меня есть кассета одной английской группы — там такой страшный, мистический рок! Мой магнитофон довольно мощный, будет громко! Жаль только, что световых эффектов нельзя организовать!
        — Почему? Палок здесь полно, а смолу я разыщу. Сделаем факелы, штук десять, подожжем перед началом — так заполыхают, что атас!
        — Да, факелы — это здорово! Очень к месту! Только много не надо, хватит и четырех! Но только где найти актеров?
        Кошмарик, относящийся к идее Володи крайне скептически, все же увлекся проектом — так, от нечего делать. Поэтому он сказал, немного поразмыслив:
        — Найду я тебе актеров. За мои бабки можно на вечер и из Питера, из самого большого театра заслуженных артистов вызвать. Ты пьесу-то написал? Или так, треплешься? Пока не прочту пьесу, артистов искать не буду.
        Пьеса была написана Володей за один вечер. Еще пару часов потребовалось ему, чтобы переписать ее в четырех экземплярах — один для себя, а три — для актеров. На афишу, правда, времени уже не хватило, и пришлось ею заняться утром, и для этого подошел остаток обоев, которыми хозяйка оклеивала комнаты.
        Когда Володя сел за рисование фломастерами афиши, Кошмарик снова улегся в любимый им гамак, где с видом знатока и мецената принялся за ознакомление с текстом «Пира Каракаллы». Вчитывался он в текст долго. Володя, сидевший за столом, видел, что другая прочел его раза три. Наконец Кошмарик изрек:
        — Ну что ж, писатель, пьеса хорошая, можно сказать, крутая, правда, без наворотов. Но одного я не понял — где тут пир? Ты пьесу назвал «Пир Каракаллы», а у тебя никто ни куска не проглотил, ни одной рюмки не опрокинул. Не пойдет!
        Володя стал было доказывать другу, что под словом «пир» подразумевается не застолье, а торжество, победа, что Каракалла празднует свою победу над убитым братом, не задумываясь о том, что и его ждет та же участь — зло порождает зло. Однако Кошмарика такие вити еватые объяснения не устроили.
        — Нет, господин писатель, не пойдет! Кто придет на твою пьесу? Какой артист станет иг рать в ней? Ты нашего народа, то есть пипла, не знаешь — ему все ясно нужно писать. В общем, я артистов звать не буду, пока ты название не переменишь!
        — Ленька, да нам главное — имя Каракаллы в афише указать! А пипл, это ты напрасно, у нас совсем не такой дурак. Да и из текста пьесы понятно, что Каракалла празднует кровавый пир.
        Однако Кошмарик проявил настойчивость, и Володе пришлось заменить «Пир» на «Победу», что он сделал скрепя сердце. Но вот все было готово. Афиша оказалась совсем даже ничего, броская и привлекательная. Володя даже умудрился изобразить на обоях Каракаллу, протягивающего к горлу брата руки с растопыренными, как прутья на худой метле, пальцами. Кошмарик взглянул, улыбнулся и похвалил работу. Взяв три экземпляра текста и афишу, друзья вышли за ворота дома. Нужно было повесить афишу и, как обещал Ленька, по дороге найти подходящих людей на роли.
        Рядом с магазином, в котором торговали продуктами и спиртным, на скамейке сидели мужики. Подперев подбородки кулаками, они молчали, и по всему было видно, что они мучаются от похмелья.
        — Ну вот они, актеры!  — усмехнулся Кошмарик, направляясь к сидящим, но Володя дернул его за рукав:
        — Ты с ума сошел? Алкашей в мою пьесу пригласить собираешься? Опозорить хочешь?
        — А ты что думал, я тебе из большого питерского театра заслуженных артистов доставлю? Нет, братец! Придется взять то, что само в руки идет. Ничего, наш пипл очень талантливый, да и нужны они нам только, чтобы имя Каракаллы твоего прозвучало! Или ты передумал?
        Подрулив к мужикам, Кошмарик приветствовал их следующим образом:
        — Ну что, бухарики-сухарики, поди, подлечиться-то охота?
        Один бухарик, сдвинув повыше кепку, козырек которой до этого защищал его глаза от солнца, лениво спросил:
        — А что, добрый человек, помочь нам можешь? Или так, зазря языком треплешь?
        — Не зазря, господин бухарик, не зазря. Хочу подлечить ваши души, мужики, потому как есть у меня к вам дело, а с больными, напряжными людьми мне говорить влом.
        У мужиков забегали глаза: от такой нежданной щедрости они давно отвыкли, а Кошмарик, вынув из бумажника полста рублей, протянул их бухарику, который был менее синим, чем другие, и наставительно сказал:
        — Здесь на батл водки и на легкую закуску хватит. А потом поговорим…
        Через пять минут на скамейке уже царило веселье. Звенели добытые бог весть где стаканы, резались двести граммов дешевой колбасы, хрустел хлеб. Чтобы перестать быть людьми «напряжными», мужикам хватило и по полстакана, а потом один из них, наверное обладающий авторитетом, а также багровым кровоподтеком под глазом, спросил у Кошмарика:
        — Слушай, шеф, а ты чего такой добрый, а? Поди, хочешь, чтобы мы тебе услужили? Может, замочить кого надо?
        Володя смотрел на пьянчужек с едва скрываемым отвращением, а уж когда «синяк» спросил такое, готов был бежать без оглядки. Кошмарик же ответил «синяку» серьезным тоном:
        — Точно, угадал. Замочить мне нужно одного человечка, только одному из вас придется мочить своего другана.
        — Ты чего пургу метешь, старик?  — испугался другой «синяк».  — Мы своих не трогаем. Если хочешь, отмашем кого другого. Только укажи, да и еще на бутылку подкинь. Что, обидел тебя кто-то здесь, на Вороньей? Мы всех знаем!
        — Так, кореша,  — стал еще более серьезным Кошмарик,  — трепаться мне с вами некогда. Слушай меня внимательно. Замочить нам друг друга придется, то есть задушить, только сделаете вы это в спектакле. Не согласны, я других артистов найду.
        Лица бухариков тут же стали значительными и важными — их приглашали стать артистами, значит, они в этом скверном мире что-то еще стоили.
        — Шеф, ты дельные вещи предлагаешь,  — сказал «синяк».  — Ты что, режиссер? Расскажи поподробней о спектакле.
        — Нет, режиссер вот этот парень, а я только продюсер. Сечешь? Ну, Вольдемар Вольдемарыч,  — обратился Кошмарик к другу,  — расскажи господам бухарикам о представлении.
        Деваться было некуда, и Володя, преодолевая отвращение, объяснил мужикам, что за спектакль, где и когда он будет поставлен. К великому его изумлению, даже пьянчужки слушали с величайшим вниманием. Некоторые даже задавали уточняющие вопросы. Для пущей важности,  — хотя это было излишне,  — Володя развернул и показал мужикам афишу, предложив:
        — Хотите, я укажу в ней фамилии тех, кто будет играть в спектакле. Мне, собственно, нужны три человека.
        Сразу же поднялся шум. Хмель уже успел дойти до самого нутра бухариков, и они принялись выяснять, кто какую роль будет играть. Всего их было пятеро, так что предстояло решить, кто же попадет в спектакль. Для начала они выяснили, сколько получат актеры, и Кошмарик пообещал им по тридцать рублей, хотя раньше собирался дать по полета каждому. Узнав о столь крупном вознаграждении, мужики зашумели еще громче, из магазина вышла продавщица и велела им перестать орать или немедленно убраться. И тут Володя приступил к своим режиссерским обязанностям. Он решительно заявил, что сам отберет актеров, и все замолчали.
        Выбирал он артистов исходя из следующих соображений: Каракаллой должен быть мужик с самым отвратительным лицом, для Геты, его брата, подойдет алкаш с благообразной физиономией, а уж чтецом в прологе и эпилоге должен стать обладатель самого солидного лица. Об актерских способностях бухариков Володя не задумывался.
        Подыскать Каракаллу было проще всего — нм стал мужик с багровым синяком, и счастье залило его сизоватое лицо, когда он понял, что ему придется хоть на двадцать минут перевоплотиться в императора. На роль Геты Володя выбрал самого юного члена пьющей компании. Парень тоже был рад, хотя перспектива быть задушенным его не слишком прельщала, и он сразу заявил «синяку» — Каракалле, чтобы тот душил его полегче, что ему и было обещано. Трудней всего оказалось выбрать чтеца. Умных лиц в компашке не наблюдалось, поэтому Володя просто-напросто попросил оставшихся произнести по строчке из текста. Те очень старались, но из трех человек в труппу Пыл зачислен лишь один, с самым низким, густым басом.
        — Итак, господа актеры!  — вошел в свою роль Володя.  — Ждите нас здесь — репетировать начнем сегодня, а мы с господином продюсером к вокзалу сбегаем, афишу повесим и к вам вернемся.
        Мужики согласились репетировать, только настояли, чтобы их фамилии были немедленно внесены в афишу, и Володя беспрекословно подчинился.
        — Ну ты удружил мне!  — недовольно бросил он Кошмарику, когда они шли к станционному зданию.  — Каких-то алкашей набрали!
        Ленька неожиданно рассвирепел:
        — Что?! Базары?! Он еще бузит! Да не будь меня, где бы ты артистов нашел? Ты бы играть стал? Я? Папашу бы твоего вызвали? Сидел бы и помалкивал, раз слов благодарности не нашел! А я еще бабки свои на это пустое дело трачу!
        Володя понял, что зря обидел друга, и замолчал. Кошмарик же подумал про себя: «Так его, правильно я отделал! Хоть и не пустое это для меня дело. Я тоже посмотреть хочу, не клюнет ли кто на эту наживку! Не попадет ли кто в нашу мышеловку!»
        Они прилепили скотчем афишу к стене, рядом с объявлением о пропаже Валентина Разуменко, и пошли назад, к магазину. Мужики были какими-то хмурыми, будто обиженными. Каракалла без обиняков заявил:
        — В общем, режиссеры и продюсеры, нужно нам перед репетицией еще помаленьку глотнуть да закусить. А то работа не пойдет.
        Гета и чтец его дружно поддержали. Вякнули в поддержку предложения и остальные двое, но Кошмарик их тут же осадил:
        — Вы, бухарики-сухарики, не в труппе, вот и нечего пристраиваться. Артистам мало достанется из-за вас, что же мне, снова в магазин бежать? Договор есть договор — по тридцатке после спектакля, и — клизма, то есть баста!
        Решительная речь Кошмарика отрезвила зарвавшихся. Бутылку и закуску все-таки купили и пошли искать «репетиционный зал». Мужики знали все укромные и тихие уголки на горе, поэтому решили разместиться почти на вершине, где на деревьях гнездились вороны, тучей летавшие и оравшие здесь. Володе вначале показалось, что вороний грай будет мешать, но потом он понял — так и надо для усиления трагичности происходящего. Он даже позабыл, зачем затеял все это. Его переполняла тревога творца, приступающего к созданию чего-то великого.
        Артисты же перед созданием «нетленки» развалились на траве, зазвенели стаканы, задымили сигареты. Всем нравилось отдыхать и одновременно ощущать себя причастными к искусству. Кошмарик, заметив, что артистов начинает забирать хмель, скомандовал:
        — Так, господа-артисты — «синяки»-бухарики! Потом докушаете, никуда от вас не убежит. Занимайте места. Режиссер уже на взводе.
        Артисты лениво поднялись, и репетиция началась…
        То ли водка, то ли дремавшие до поры до времени неиспользованные таланты заставили мужиков показать себя во всей красе. Пока они держали в руках по листку с текстом, но страсти уже выливались из них бурным потоком. Говорили они грубыми, хриплыми голосами, совсем не там расставляя акценты, но история об убийстве Геты братом их захватила. Страсти закипели, когда дошли до сцены, где Каракалла набрасывается на брата и душит. Здесь уж ярости «синяка», игравшего императора, не было предела. Он заскрежетал зубами, зачем-то выпучил глаза, дико ими вращая, накинулся на Гету и, не рассчитав силу броска, опрокинул на траву, после чего оседлал его и сжал на его горле руки так сильно, что братец захрипел.
        — Стойте! Стойте! Не годится!  — остановил злодеяние Володя.  — Душить надо не так!
        — А как?  — недовольно спросил вставший на ноги, тяжело и яростно дышащий «синяк».  — Я что, плохо душу?
        — Нет, не плохо — даже очень натурально душите. Только подойдите к своему брату со спины. Каракалла такой коварный, гнусный тип, что никогда не посмел бы взглянуть в глаза жертве. Ну, прошу вас!
        «Синяку» не очень-то понравилось выражение «гнусный тип». Он-то считал себя императором, а поэтому и действовал решительно, по-императорски. У Володи же были свои задачи. Он хотел произвести на преступника сильное впечатление, воспроизведя действительные события.
        Каракалла подчинился. Сцену убийства Геты прорепетировали раза три, потом чтец прочел эпилог, и Володя сказал, что на сегодня актеры свободны. Мужики с облегчением рухнули на траву рядом со съестными и питейными припасами и принялись их уничтожать. Кошмарик сел рядом, закурил, потом сказал:
        — Господин режиссер, а как быть с костюмами?
        Володю вопрос ошарашил — на самом деле, о костюмах он как-то и ни подумал.
        — Да, режиссер,  — сказал Каракалла,  — ты уж нам удружи, дай какие-нибудь костюмы, а то какой же я император в этом рванье?
        И тут Володя вспомнил, что мама повесила на одно из окон на даче розовую занавеску, привезенную из города. Она вполне могла бы сгодиться на тогу.
        — Вам, Каракалла, я тогу принесу!  — пообещал он.
        — Кого, кого?  — не понял «синяк».
        — Да одежда такая, императорская — увидите! А вот что делать с другими, прямо не знаю. Не могли бы вы у кого-нибудь одолжить короткие халаты?
        «Бабьи халаты» Гета и чтец надевать наотрез отказались — вот еще, всю Воронью гору смешить! И бухарик, играющий чтеца, предложил:
        — Слушай, режиссер! А хочешь, мы в трусах на сцену выйдем?! Там ведь в твоем Древнем Риме жарко было, все, поди, полуголые ходили, вот и мы так выйдем. А что — пусть все мои наколки увидят! Это же — иконостас!
        Но Володя решительно запротестовал и пообещал принести что-нибудь из дома — две другие занавески на окнах решали проблему.
        Когда все вдоволь навалялись на траве и поднялись, чтобы идти, Кошмарик обратился к мужику, игравшему Каракаллу:
        — Слушай, ты не знаешь, кому на горе одну монету старинную задвинуть можно? Только… любитель этот крутым мужиком должен быть. Дорогая монета. Может, есть у вас здесь такие собиратели?
        «Синяк» вначале будто и не понял, о чем спрашивает его продюсер, а потом как-то странно повел глазами, будто следил за полетом вороны, и сказал:
        — Всякие у нас тут людишки есть. Есть и сильно крутые, только связываться тебе с ними я не советую, честно. Нехорошие это люди…
        — Люди или… один человек?
        «Синяк» скривил свое сизое лицо в нехорошей улыбке:
        — Слышь, паря, не вяжись, а?
        — Все, понял…  — кивнул Кошмарик, так ничего и не поняв, кроме того, что «синяк» не хочет связываться с какими-то солидными местными то ли дачниками, то ли жителями. Но его любопытство и желание найти нумизмата-душителя достигли предела.
        — Ну как, Вовчик, доволен?  — спросил он у друга, когда они спускались по дорожке в сторону дома.
        — Доволен!  — ответил искренне взволнованный Володя.  — Если даже и не придет никто на наш спектакль, я все равно счастлив буду. Знаешь, мне режиссером стать захотелось!
        Кошмарик хохотнул, покрутил головой, но промолчал. Он был уверен, что режиссеры — нищий и несчастный народ.
        …Настал день представления «Победы Каракаллы». Володя был сам не свой в ожидании этого события. Он то ходил на станцию, смотрел афишу — не сорвали ли ее? Подходил к магазину, где по-прежнему сидели бухарики, спрашивал, учат ли они роли, не подведут ли? Мужики заверяли его, что все будет «нормалек», только вот тридцатки за выступление маловато, и надо добавить хотя бы по чирику на нос. Володя попросил Леньку о прибавке к жалованью «господ артистов», Кошмарик пошумел, но согласился. Заготовили и четыре факела — на палки густо намазали гудрон, который нашли на одной из строек.
        И вот уже в семь часов вечера, взяв магнитофон, сняв с окон занавески,  — мама в тот вечер уехала ненадолго в город,  — захватив факелы, Володя и Кошмарик направились в сторону знакомого участка.
        — …А вот сейчас ништяк будет,  — вдруг радостно сказал Кошмарик.  — Придем — а там рабочие пашут! Землю роют!
        Володя испугался. Он и не подумал о том, что участок могут занять.
        — Может быть, попросим их дать нам сыграть?  — неуверенно спросил Володя.
        — Фига с два они тебе разрешат! Частная собственность! Работа — волк, в лес убежит! Или хочешь, чтобы я снова бабки свои в ход пустил? Нет, не дам больше! Да и рабочим мои деньги — тьфу!
        Но, как видно, Аполлон — покровитель искусств, был благосклонен к Володе. Участок был пуст, если не считать одного актера, который сидел на бетоне фундамента и, шевеля губами, повторял текст. Увидев режиссера с продюсером, он заулыбался, а потом сказал, что остальные артисты скоро подойдут. Друзья срочно занялись сооружением сцены. Положили доски, велели забраться на них артистам и попрыгать, попрыгали сами и убедились, что сцена крепкая и может выдержать даже балет Мариинского театра.
        Через полчаса пришли остальные актеры. Оба были в легком подпитии и в дурном расположении духа.
        — Короче, хозяин,  — заявил Каракалла,  — гони вперед полтинник, или играть на будем. Сам не знаешь, что ли,  — актеры на сцену должны выходить в легком возбуждении.
        — Не дадим!  — проявил решительность Володя.
        — Тогда все, сваливаем!  — закричал Каракалла.  — Не надо нам вашего спектакля! В лабаз вон картошку привезли, разгружать зовут! Больше заколотим! Пошли, кореша!
        Бухарики и впрямь сделали вид, что уходят, и это напугало Володю.
        — Кошмарик, дай ты им…
        — Не дам!  — заявил Кошмарик.  — Возьмут и не вернутся! Лучше уж я сам сгоняю в лабаз! Ждите!
        Скоро требуемый «допинг» появился, и настроение господ артистов заметно улучшилось. Володя предложил им надеть костюмы, и мужики, гогоча, стали стаскивать с себя свои драные шмотки. Через двадцать минут они уже стояли кружком и курили, поглядывая друг на друга и посмеиваясь — все трое были задрапированы в розовые портьеры и выглядели в северном ландшафте довольно причудливо, если учесть, что из-под тог у них торчали волосатые ноги в грязных стоптанных кроссовках и ботинках.
        — Так!  — волновался до дрожи Володя.  — Уже половина девятого! Я договорился с ними, что начнут, когда заиграет музыка! Только кому поручить магнитофон? Очень не хочется мелькать среди выступающих. Представляешь, придет этот… маньяк и увидит меня. Он же сразу догадается!
        — А как мы догадаемся, что это — душитель?  — нервно посасывая сигарету, спросил Кошмарик.  — Он что, обязательно «Чемпионом» должен вонять? Со мной теперь этот номер не пройдет — не поверю!
        — Есть еще одна примета,  — шептал Володя.  — Ведь я его довольно глубоко в ногу ножом саданул. Прошло не больше двух недель, он, наверное, прихрамывать должен. Как думаешь?
        — Не знаю, меня в ногу никто ножом не пырял. Пырнут — тогда расскажу.
        Время бежало, до девяти осталось пятнадцать минут, но публики не было. «Неужели никто не придет?  — с трепетом думал Володя, кусая ногти.  — Кошмарик тогда заест меня насмешками. Сам, скажет, и попался в свою мышеловку, а и аря свои деньги потратил!»
        Когда до девяти часов оставалось пять минут, где-то за перекрестком послышался неясный гул, были слышны отдельные выкрики. Володя и Кошмарик развернулись в сторону шума, и вдруг из-за поворота показалась толпа. За версту было видно, что приближающиеся ся люди по своему общественному положению находятся на одном уровне с господами артистами — разнузданные, грязные, в подпитии, они громко ругались, смеялись и кривлялись на ходу. Володя ясно видел, что направляются они точно к импровизированному театру.
        — Толя-а-ан!  — заорал издали один бухарик.  — Ну я тебе искренне завидую! Ты пошел на повышение!
        Толян, то есть Каракалла, уже стоявший на помосте, отвечал с некоторым смущением:
        — Да вот, решил на время римским императором заделаться. С детства мечтал артистом стать.
        — Значит, осуществилась мечта идиота?  — весело кричал подходивший оборванец.
        — Выходит, так,  — тер сизый нос Каракалла.
        Толпа полубомжей подошла к месту представления. В воздухе сильно запахло перегаром. Володя понял, что, если через минуту спектакль не начнется, он или убежит отсюда, или упадет в обморок от удушливого запаха. Режиссер понял, что зрителями будут те, кого пригласили на спектакль артисты, а если случайно появятся те, кого заинтересовала афиша, то они сейчас же уйдут, увидев толпу разнузданных бродяг. Впрочем, Володя понимал, что душителю присутствие бродяг будет безразлично. Однако пока никого, кроме них, не было, и начинать представление, длящееся не больше получаса, не имело смысла. Зато бродяги, уверенные в том, что они и представляют собой всю публику, дождавшись девяти часов, стали кричать:
        — Эй, кто тут главный? Кто киномеханик? Почему кино не запускают!
        — Толян! Хорош воображать, будто ты какой-то там император! Мы же знаем,  — что ты просто Толик-алкоголик! Давай, начинай, хватит трепаться!
        — Начинай! А то уйдем!
        Кошмарик, волновавшийся не меньше Володи, злой на то, что его удалось втянуть в эту дурь, сердито шепнул другу:
        — Давай команду! А то и артисты со сцены сбегут!
        — Ладно, иди зажигай факелы, а я музыку включу! Черт с ним, все равно никто не пришел — кого бояться! Зажигай!
        Один за другим загорелись, зачадили смоляные факелы, Володя нажал на кнопку магнитофона, из динамика тут же потек таинственный, тягучий звук гитары, разговоры и смех толпы сразу замолкли. Сцена была пуста — все артисты заранее спустились с нее, и вот с каким-то громким уханьем на нее влез чтец. Он постоял немного на краю сцены, жуя губы, и Володя испугался, что он забыл слова, постоит так да, плюнув, уйдет. Но он ошибся…
        Одетый в тогу из портьеры чтец страшно сморщил лицо, будто его вот-вот стошнит, потом воздел густо украшенные наколками руки вверх и скрипучим, но громким голосом завопил:
        — Отец Юпитер, воззри с небес на страшную картину злобы человечьей, по вине которой вся земля набухла кровью…
        Володя, трепеща от страха и лопаясь от гордости, посмотрел на бродяг: одни слушали чтеца — любителя спиртного с насмешкой на лицах, другие отчего-то притихли, третьи позевывали. Володю вдруг поразила внезапная мысль: «А нет ли среди них душителя? Вся эта шантрапа, рваная и пьяная, шляющаяся по горе весь день, злая и полуголодная, готова напасть на кого угодно, лишь бы поживиться чем-то!» И он стал приглядываться к каждому из пьяных мужиков, но потом рассмеялся про себя: «Да что это я?! А монета? А одеколон? Нет, не их это рук дело!»
        Актеры старались. Если чтец хоть и заставил зрителей притихнуть, навевая на них скуку, то появление Каракаллы и Геты, влезших на помост не без труда и не без помощи чтеца, всех оживило. Публике стало понятно, что кто-то кого-то будет мочить, а поэтому все ждали финала. История приближалась к развязке, как вдруг раздался шум двигателя, и Володя увидел шикарную машину, шестисотый «мерседес» вывернувший из-за поворота и медленно подъехавшую к толпе зрителей. Мальчик похолодел от предчувствия: именно в таком автомобиле он ожидал увидеть владельца монеты Каракаллы. Двери распахнулись, и из салона лениво выбрались трое мужчин. Володя так и сжался, когда они встали с ним рядом. Ни от кого из них не пахло «Чемпионом», но пассажиры и водитель «Мерседеса», судя по ленивым, сытым движениям, были переполнены огромным уважением к себе и полным презрением к миру. Это были явно люди с деньгами.
        Володя ел их взглядом — кто-то из них вполне мог быть душителем, а то чего они делали здесь? Неужели этих матерых мужиков могла привлечь какая-то намалеванная от руки афишка? И он определил главного — невысокий, но кряжистый, с пузцом, в рубашке с галстуком, стриженный под «бобрик», он мрачно смотрел на происходящее на сцене. Двое других, более высокие и плечистые, стояли за его спиной, катая во рту жвачку, и Володя понял, что это шофер пузатого и охранник.
        А на сцене Каракалла уже подбирался сзади к своему брату-добряку, который в этот момент потягивался и немного почесывался (этому Володя актера не учил). Каракалла же, походив у него за спиной и покривлявшись вдоволь, наконец вцепился ему в горло с криком: «Умри, проклятый брат!» По пьесе несчастный братец должен был с жалобным стоном опуститься на колени, а потом растянуться на помосте, но, к ужасу Володи, которому пришлось смотреть одновременно и на пузатого, и на сцену, этого не случилось. То ли Гета испугался прикосновения к шее крепких пальцев Каракаллы, то ли, не желая срамиться перед дружками, не упал на доски сцены, а неожиданно для всех, особенно для Каракаллы, вдруг с силой ударил его локтем руки прямо в живот, угодив, по всей видимости, в солнечное сплетение. Одновременно пяткой он ударил мерзкого братца в лодыжку. Раздался стон императора, пытавшегося схватиться одновременно за живот и за ногу, а потом бросившегося на нарушившего план пьесы Гету. Два удара заставили того принять оборонительную стойку, а яростные, одобрительные вопли зрителей, понявших наконец, что пригласили-то их сюда
именно ради этого момента, поощрили актеров, внезапно ставших смертельными врагами, к решительной схватке.
        Когда Каракалла душил брата, Володя, внимательно следивший за пузатым, видел, как перекосилось его лицо. Возможно, мальчику очень хотелось увидеть на физиономии толстяка волнение. Но вот началась драка, и владелец «мерседеса» заулыбался, затем нахмурился, потом опять засмеялся. Когда же под свист и ликование толпы, подначивавшей дерущихся, оба актера свалились на доски и принялись лежа охаживать друг друга кулаками, пузатый снова помрачнел и что-то сказал своим подручным.
        Два плечистых парня подошли вразвалку к сцене, на которой возились Каракалла и его брат. Они вскочили на помост легко, как боксеры, взбирающиеся на ринг. С двух сторон они подошли к дерущимся, и удары их ног пришлись прямо по почкам «господ артистов», которые, не понимая, что происходит, прекратили драку и вскочили на ноги. Увидев мордоворотов, они попытались было дать им отпор, но несколько мастерских жестоких ударов сбросили их с помоста. Парни спрыгнули на землю и принялись избивать актеров, имевших в своих тогах очень жалкий вид. Теперь они лишь прикрывались руками и просили парней остановиться.
        Толпа взирала на избиение вначале настороженно, потом послышались недовольные фразы:
        — А не слишком ли круто? Ребята?  — взывал к крутым кто-то из толпы.
        — Чего они вам сделали? Хватит мордовать-то!
        Вдруг послышался прямой призыв к защите чести и достоинства друзей:
        — Мужики, да нас же много! Мы им сейчас бошки открутим! Пошли, помахаемся!
        Ободренная толпа перелезла с дороги на участок. Кто схватил палку, кто — камень. Володя и Кошмарик, и до этого смотревшие на избиение со страхом, теперь с ужасом ожидали трагической развязки. Босяки одолели бы крутых в два счета. Но их остановил визгливый окрик — кричал пузатый, у которого в руках появилось помповое ружье, направленное в сторону толпы:
        — А ну назад! Это — мое владение! Застрелю! Все по закону будет! Назад!
        Володя и не видел, как пузатый достал ружье,  — наверное, оно находилось в салоне «мерседеса». Босяки остановились, затоптались в нерешительности, пока кто-то из них не прокричал:
        — Мужики, не бойся! Не стрельнет! Пугает только! Размажем по грязи этих крутых! Давай!
        Толпа снова двинулась к стоявшим в бойцовских стойках охранникам пузатого, но тут прозвучал выстрел, и картечь просвистела над головами босяков так убедительно, что они бросились к дороге и пустились наутек. Бежали и все три древних римлянина, унося на себе портьеры Володиной мамы. Их голые ноги так и сверкали.
        Пузатый, держа ружье наперевес, подошел к напуганным друзьям — постановщикам. Его серые льдистые глаза излучали холодный блеск классовой ненависти ко всем, кто хочет покуситься на его собственность.
        — Ну чего вам здесь надо?  — кривя рот, прохрипел он.
        — Да так, ничего…  — прошелестел Володя.
        — А ничего, так валите отсюда быстро-шустро! Вышибу мозги и все будет по закону! Это,  — он кивнул в сторону участка,  — моя собственность! Слышите, ребята, моя!
        Володе показалось даже, что заскрипела пружина спускового крючка от давления на него пальца взбешенного домовладельца.
        — Да мы уходим, шеф!  — разрядил обстановку Кошмарик, пытаясь говорить беззаботно, но Володя слышал, как дрожал его голос.
        Он подошел к магнитофону со все еще звучащей музыкой мистической английской рок-группы, остановил пленку и побрел с ним в руках в сторону дома. Кошмарик шел с ним рядом. Они свернули за угол и уже не видели, как все еще продолжал стоять с ружьем наготове владелец участка, а два его охранника, морщась от брезгливости, выбрасывали за пределы землевладения тряпье актеров.

        Старый, но такой прикольный товарец!

        Мама, успевшая приехать из города, встретила ребят с изумленным лицом:
        — Володя, куда подевались шторы?
        Володю вопрос поразил. Он пришел домой на автопилоте, как сомнамбула, потрясенный жестокостью людей, всей этой хамской обстановкой, сопровождавшей представление, и не мог поверить в то, что кого-то могут волновать такие глупости, как шторы, старые к тому же и некрасивые.
        — Шторы?  — машинально переспросил он.  — А в них убежали древние римляне!
        Он не видел, как его слова поразили маму. На негнущихся ногах он прошел в комнату и бухнулся ничком на постель. Не слышал он и того, как Виктория Сергеевна, чуть не плача, расспрашивала Кошмарика, что случилось с Володей, и ее слов: «А это не наркотики??!» Не слышал Володя, как Ленька убеждал маму, что никаких наркотиков ни он, ни его друг не употребляли, просто Володя увидел на улице драку пьяных мужиков, а поскольку он впечатлительный и нервный, то это его сильно потрясло. Что до штор, то здесь Кошмарик не нашелся, как ответить, но заверил Викторию Сергеевну, что к их исчезновению ни римляне, ни греки отношения не имеют. В общем успокоив ее, как сумел, Кошмарик пришел к Володе, сел рядом с ним на постель и сильно хлопнул его между лопаток:
        — Хорош кукситься, старик! Все прошло классно, и твоя «Мышеловка» захлопнулась вовремя!
        Володя, пришедший в себя от удара, перевернулся на спину и спросил:
        — Что ты имеешь в виду?
        — А то, что и ежу теперь ясно, кто тебя душил.
        — И кто же это был?  — удивился Володя.
        — А этот крутой мен на «мерседесе» и с помповой пушкой!
        — А с чего ты взял?
        — Ты видел, как он на тебя смотрел? Как смотрел на этих бомжей? В нем столько злости, что на десятерых хватит. Я сразу это понял, когда увидел его палящим из ружья. Когда ты в первый день забрался на его участок, он, придя туда и увидев незнакомого на его владениях, обозлился, подошел к тебе и стал душить! Чокнулся он от страха за свою собственность. Я знаю, такое с людьми бывает, особенно с новыми русскими. Один, рассказывают, тещу свою убил только за то, что она его любимую чашку разбила. Потом врачи разбирались и поставили диагноз: сдвиг по фазе от излишней любви к своему имуществу. Имуществомания по-научному называется. А ты еще его тогда ножом пырнул, вот он и кинулся палить из ружья. Придурок, одним словом, правда, я из-за этого психа столько денег потерял!  — Кошмарик застонал.  — Если завтра эти бухарики станут требовать гонорар за игру, я их далеко пошлю. Во-первых, спектакль они сорвали, драку устроили. Во-вторых, пусть вначале отдадут шторы. Твоя мамочка сильно переживает по поводу их пропажи. Нет, не дам им ни рубля!
        — Так что же,  — спросил Володя,  — и не было никакого маньяка-душителя? А одеколон?
        — С одеколоном мы уже разобрались,  — решительно отрезал Кошмарик.
        — А упавший дельтапланерист?
        — В клубе все это подстроили, завистники и конкуренты.
        — А Валя Разуменко, пропавший недавно?
        — Гуляет по Питеру, как и Кирюха Котов! Так что все, Вовчик, лопнул твой душитель, будто мыльный пузырь. Все это — наше воображение. Спи спокойно, дыши чистым воздухом в две дырки, лови рыбу и ковыряйся в земле, как добрый старый навозный жук. Это же надо — столько времени из-за какого-то жадного психа потеряли! Ну да ладно, если бы не сегодняшнее представление, так бы и бегали по Вороньей горе, как ищейки, нюхая, где тут «Чемпионом» пахнет!
        И Володя, убежденный Кошмариком, заулыбался. Он радовался тому, что избавился наконец от страха, который одолевал его последние полмесяца.
        Утром Володя вышел к маме и с радостью обнял ее. У него было прекрасное настроение, и он очень хотел, чтобы оно передалось ей. Она взъерошила ему волосы и поцеловала, а Володя сказал:
        — А шторы я тебе принесу. Знаешь, мы вчера одну пьесу играли, я их для декораций брал…
        И только он вспомнил о спектакле, сизые рожи «синяков», ужасную драку актеров, избиение их мордоворотами, злобу на лице пузатого и оглушающий выстрел из помпового ружья, как настроение его резко упало.
        — Все! Забыто!  — сказал Володя сам себе.  — После завтрака иду на гору! Копать! Я должен найти что-то стоящее!
        …Лопата была только одна, но Кошмарику, который пошел вместе с ним к фундаменту дворца Марии Федоровны, она была не нужна, потому что ковыряться в земле ради разбитых черепушек Ленька не собирался. Он пошел лишь за компанию, чтобы убить время — не оставаться же на даче, хоть и в гамаке, когда к тебе в любой момент может подойти Володина мама с разговорами о смысле жизни? Смысл своей собственной жизни Кошмарик давно определил, а до других ему дела не было.
        Настроение у Володи было праздничным. Так легко разрешилась проблема с душителем! Сейчас им нужно было подняться по дорожке на самый гребень горы, а потом спуститься по другому ее склону к подножию. Путь пролегал между густых зарослей орешника и вереска, и то там, то здесь открывались чудные виды на дальние дали, голубоватые, сливающиеся с небом. Он’ нес лопату, и надежда найти что-то редкое не покидала его.
        Отчаянно дымивший Кошмарик неожиданно бросил на друга взгляд и заявил:
        — Вовчик, с одним маньяком мы, кажется, разобрались, но на горе сейчас живет еще один.
        — Как это? Кто это?  — встрепенулся Володя.
        — Кто? Да это ты и есть!
        — Ну, ты это брось!  — нахмурился мальчик.
        — Не брошу! Ты и есть настоящий крутой маньяк, шизоид, псих! Ну кто, скажи, кроме маньяка, стал бы копать землю, как экскаватор, не получая за это ничего? Или найденная старая вещица, которой грош цена, награда?
        Володя не стел говорить другу, что цель раскопок в радости открытия, что даже никчемная с виду старинная вещь способна рассказать о многом,  — все это было бы бесполезно. Он лишь заметил:
        — Но ведь пяток-другой монет Каракаллы ты бы не отказался найти?
        — Да, конечно!  — заулыбался Кошмарик.  — Найди мне их, пожалуйста, а я придумаю способ, как с ними разделаться. Но я не об этом хотел сказать. Понимаешь, вот до какой идеи я допер! Вот ты — маньяк-землекопатель, а есть или просто может существовать маньяк-душитель. Но ведь тебя нельзя ругать за такое хобби — это мамочка твоя во всем виновата, так и душителя тоже обвинять нельзя. Его, может, мамка в детстве головкой ударила, вот он и стал таким. Так при чем же здесь суды, тюряги, вообще наказание, если он как бы помимо воли своей поступает? А? Как тебе моя мысль?
        Володя кивнул:
        — Я тоже думал об этом, но ведь я знаю, что суд никогда не даст преступнику или подозреваемому срок, если врачи скажут: да, он на самом деле невменяем. Судят только таких, которые могли бы не совершать преступление, но совершили.
        — Нет,  — подумав, сказал Кошмарик,  — все равно не виноваты они. Врачи-то их осматривают, когда они в камере сидят, а не разбоем занимаются. Взять бы у них анализы, когда они, к примеру, человека душат… В этот момент — они шизики настоящие, а значит, нет на них вины…
        Чем-то неприятным повеяло на Володю от рассуждений Кошмарика. С душителем будто было покончено, и снова он появился, как призрак в их беседе. Потом Володе не понравилось, что Кошмарик отчего-то решил защищать таких типов. Он не верил, что Ленька делает это бескорыстно и, говоря об их невиновности, хочет лишь щегольнуть своей проницательностью. Неприятный осадок от разговора о маньяках остался в душе Володи, пока они шли к фундаменту дворца, но вот за кустами, у самой дороги, мелькнул розоватый кирпич загородной резиденции императрицы, и все неприятное мигом улетучилось из его сознания.
        — Ну, ты копай, копай, золотоискатель!  — добродушно издевался над ним Кошмарик, начавший раздеваться, чтобы разлечься под солнцем на захваченной из дома подстилке.
        — И покопаю,  — тоже стащил с себя футболку Володя,  — только уж если найду что-нибудь, с тобой делиться не стану.
        — Не делись, не делись, могильщик. Мне твоих черепков не нужно. У меня своя черепушка есть, неплохая!
        «Эге-ге!  — подумал насмешливо Володя.  — С каких это пор Кошмарик стал гордиться своим интеллектом?»
        Солнце принялось утюжить своими безжалостными лучами бледное, тощее тело Леньки, а Володя, поплевав на руки, взялся за черенок лопаты. Последний раз он копал здесь дней пять назад, и на глубине примерно в метр его лопата наткнулась на какую-то необычную кладку. Кирпичи фундамента были уложены горизонтально, один на один, а эти сцеплялись раствором в вертикальном положении, точно были обрамлением какого-то входа в подземелье. Впрочем, возможно, ему это только показалось.
        Лопата скрежетала, ударяясь о кирпич, иногда летели искры, копать было трудно. Вернее, Володя почти не копал, а выворачивал из земли остатки кирпичей, и скоро позади него образовалась целая куча, зато все шире и шире становилась пасть прохода куда-то вглубь, в черное нутро подвального помещения, откуда повеяло могильным холодом. Володя был очень возбужден, думая, что находится на пороге открытия. Ему хотелось позвать Кошмарика, показать ему вход в подвал, но какое-то чувство мешало Володе сделать это.
        Тут послышался сонный вопрос разомлевшего на солнце алисомана:
        — Ну, гробокопатель, как успехи? Чего остановился? Не слышу стука лопаты!
        — Иди сюда!  — звенящим голосом позвал Володя.
        — Ну чего там?  — спросил Кошмарик, оказавшись рядом с ним, но других вопросов задавать не стал — все и так было ясно.
        — Надо лезть…  — только и сказал Володя.
        — Надо…  — согласился Кошмарик.  — Сейчас я веток принесу. Зажжем их и полезем. Фонарика-то нет.
        Джинсы Володя решил снять — не хотелось лишнюю работу маме доставлять. Скоро сухие ветки лежали у входа в подвал, отрытого едва ли не на треть своей высоты. Больше копать не имело смысла: пролезть в подвал можно было и так, а открывать проход во всей его красоте для прохожих Володе не хотелось.
        — Ну, ты первым лезь,  — подтолкнул его Ленька к пасти проема,  — а я тебе факел подам.
        — Нет, давай я вначале с факелом хоть голову туда просуну, а вдруг там что-нибудь не так…
        — Что, вампира испугался?  — гоготнул Ленька, прекрасно понимавший, что и сам бы не полез, не убедившись в отсутствии опасности.
        От огонька зажигалки ветка долго не хотела загораться. Кошмарик израсходовал на нее едва ли не половину всего газа, но вот факел запылал. Володя, встав на четвереньки, вначале просунул в черноту подвала руку с факелом, потом — голову, пролез по плечи, заглянул во мрак подземелья и увидел кирпичный пол, находящийся внизу, в полутора метрах от Володиной головы. Он был, на удивление, сухим, точно сюда никогда не проникала дождевая вода.
        — Надо лезть,  — решился Володя, хотя где-то в низу живота было холодно, как в морозильнике «Стинола».
        — Ага, полезай!  — сразу согласился Кошмарик.  — На месте лучше разберешься!
        — Я ногами вперед полезу, ты меня за руку держи. Когда встану на пол, подашь мне факел. Зажги-ка от этой ветки вторую.
        Когда Володя наполовину проник в черное жерло подвала, ему вдруг показалось, что его заглатывает какое-то страшное чудовище — в подвале было холодно, а на солнце — жарко. Встав на холодный кирпич пола, Володя вдруг сильно испугался, что никогда не вылезет наружу. Он хотел было крикнуть, чтобы Кошмарик тотчас подал ему руку и помог выбраться наверх, но огонь просунутого в проем факела остановил его.
        Держи, могильщик!  — Кошмарик закрыл собой голубое неровное пятно дыры, Володя взял ветку и, боясь, что она быстро сгорит, спотыкаясь о валяющиеся под ногами кирпичи, пошел по подземелью.
        Здесь было холодно и сыро, оранжевый свет факела выхватывал из темноты валяющиеся доски, какой-то мусор, ржавые консервные банки, сапоги и ботинки, какую-то ветошь. Атмосфера была насыщена запахом разлагающейся кожи и ткани, еще чем-то противным. Володя едва сдерживался, чтобы не плюнуть на все это и не вылезти поскорее наверх. Внезапно взгляд его упал на деревянный ящик. Он подошел ближе. Факел трещал, и казалось, скоро погаснет. Володя поднял ящик.
        Он был тяжелым, килограммов десять, но Володя нес его за удобные ручки, прибитые с обеих сторон. Подняв его к лазу, он крикнул:
        — Кошмарик, прими!
        — А чего это там?  — снова закрыл голубое пятно Ленька, но с готовностью просунул руки и голову в подвал.
        Факел давно погас, и Леньке пришлось нащупывать ручки впотьмах. Володя снизу помог другу, подтолкнув ящик. Кошмарик исчез с находкой, чтобы через несколько секунд подать руку выбирающемуся наверх другу.
        Кошмарик трепетал. Володя видел, что он просто облизывается, глядя на ящик, который когда-то, похоже, был покрашен, но теперь дерево стало бурым, чуть ли не черным, от старости и влаги.
        — Интересно, что там?  — так и ходил вокруг ящика Кошмарик, ждавший, пока Володя, как хозяин находки, покажет ему, что там, в этом ящике. Володе тоже не терпелось открыть ящик, в котором что-то громыхало, когда он нес его. Но он хотел продлить минуту сладкого ожидания, думая, что за почерневшим деревом находится что-то очень интересное. И ценное.
        — Как откроем?  — спросил он у Леньки.
        — А просто — лопатой вдарим сверху пару раз, и порядок!
        — Ну, давай ударим.  — Но ударять не стал, а просунул кончик штыка лопаты в щель между досками, надавил, прогнившее дерево хрустнуло, и доска переломилась надвое. Оторвать вторую доску не представляло труда, а потом и третья отлетела в сторону.
        То, что лежало в ящике, было закрыто плотной, промасленной бумагой. Володя, помедлив еще немного, оторвал край бумаги, и взору мальчиков открылись предметы, найти которые здесь они не только не ожидали, но Володя даже не хотел бы.
        — Ништяковая фишка!  — нагнулся Кошмарик и вытащил из ящика цилиндр чуть поменьше стакана размером с приделанной к нему деревянной колотушкой.  — Я такие никогда и не видал!
        — Немецкая,  — с противоречивым чувством смотрел Володя на гранату,  — со времен войны остались. Здесь, в подвале, у немцев, видно, склад был. Вот ящик и остался. Боевая, вон кольцо торчит…  — сказал Володя, и его обдало холодом при мысли, что в полуметре от него находится смерть.
        — Это хорошо, что боевая,  — любовался Кошмарик гранатой, металл которой почти не тронула ржавчина.
        — Что хорошего?  — с предостережением в голосе спросил Володя.  — Осторожней!
        — А я и так осторожно, Вовчик!  — быстро произнес Кошмарик, а потом сделал то, что заставило Володино сердце остановиться, а через мгновение забиться с утроенной скоростью.
        При слове «Вовчик» Кошмарик дернул за кольцо, оставшееся на его пальце, и сразу же метнул гранату куда-то далеко в кусты, коротко сказав:
        — Ложись!
        Они упали на землю со скоростью скошенной травы, и через пару мгновений Володя почувствовал, как вздрогнула под ним земля, взрыв оглушил так, что услышать шуршание падающих кустов, вырванных с корнем из земли, он не мог. Он смотрел на Леньку, тоже лежащего рядом и смотревшего на него, смотревшего веселыми глазами, в которых светился вопрос: «Ну как я, ништяк?»
        — Кошмарик,  — по слогам произнес Володя,  — а ведь ты — кретин. Знаешь ты об этом?
        И Ленька так же спокойно ответил Володе:
        — Знаю, Вовчик, знаю. Меня мама в детстве головкой маленько ударила.
        Они поднялись на ноги, нагнулись над ящиком. Всего под бумагой было девятнадцать гранат. Володя смотрел на них безо всякого интереса — нажили себе новые хлопоты.
        — Ну что, назад их в подвал засунем или участковому понесем?  — спросил он у Кошмарика.
        Ленька пожал плечами:
        — Ты нашел, тебе и решать. Лично я эти фишки хорошо бы в Питере задвинул. По полста баксов за каждую можно получить… Ништяковый такой товарец…
        Все это Кошмарик говорил равнодушным тоном, как бы рассуждая вслух и ничего не предлагая Володе, но тот все понял. Зачем-то он взял Леньку за подбородок, приподнял его голову, словно хотел получше рассмотреть, а потом с расстановкой сказал:
        — Леня, больше при мне об этом не вякай, слышишь?
        — Слышу,  — кивнул тот.  — А одну фишку дашь, чтобы рыбу на озере глушить? Возьмем у хозяина резиновую лодку, выедем сегодня вечером, да и кинем в воду. Удовольствие классное получишь, когда увидишь, как рыба вверх пузом на воде закачается! Ну, дашь?
        Володя, вместо ответа, сложил три пальца правой руки в незатейливую фигуру и поднес их прямо к носу Кошмарика. Потом взял ящик, поставил его у входа в подвал, спустился в него, а потом снял опасный груз и понес его туда, где взял. Вернувшись к лазу, он позвал Кошмарика, чтобы тот помог ему выбраться,  — но ответа не получил. Позвал снова — эффект был тот же.
        — Да куда ты подевался?  — забеспокоился Володя, боясь скорее не за себя — он выберется и сам!  — а за пропавшего друга.
        Покричав еще несколько раз, Володя буркнул: «Ну и черт с тобой», натаскал к выходу всякой старой рухляди, взобрался на эту кучу и вылез туда, где сияло солнце, летали бабочки и стрекотали кузнечики. Кошмарика нигде не было. Пропала и его одежда. Только подстилка, хранившая форму Ленькиного тела, напоминала о том, что Володя пришел сюда не один. Прикрыв кирпичами нору, ведущую в подвал, Володя оделся, взял лопату и пошел домой.

        Подпольная врачиха

        Нет, совсем не ради истины и не ради того, чтобы навсегда успокоить Володю, убеждал вчера Кошмарик друга в том, что с маньяком-душителем покончено и нет на горе никого, кто мог напасть на него, кроме злого владельца участка. Говорил Кошмарик это с холодным расчетом, убедившись после спектакля, что все идеи Володи идут от его нервной натуры, а планы по обнаружению душителя, в существование которого Ленька верил, Володя придумывает дрянные. Теперь Ленька решил действовать самостоятельно, не слушая нравоучительного нытья другана, в любом случае помешавшего бы ему обчистить богатого дядьку-маньяка.
        «Пусть Вовчик думает, что я на него обиделся,  — говорил сам себе Кошмарик, удирая от развалин дворца, когда Володя залез в подвал.  — Обиженному жить легче — такой всегда может сказать обидчику: „За что ты меня обидел?“ — то есть будет держать его в своей власти. Да и время я подгадал, чтобы наконец душкой-душителем заняться вплотную. А то: одеколон, „мышеловка“, датский король с принцем! Нет, такие домашние лохи, как Вовчик, ничего от жизни не ухватят. Будут в земле консервные банки искать. И все-таки глина он, а не человек! Пожалел одну гранату для друга. Я бы таких щук сегодня им принес!»
        Деловой, взбудораженный, готовый к самым решительным действиям, Кошмарик спустился с горы в самый центр поселка и сразу направился к магазину. Он застал своих знакомцев все на той же скамейке. Толян-Каракалла, уже снявший императорскую тогу и, очевидно, разыскав оставленные вчера близ «театра» шмотки, сидел в позе удрученного, свергнутого с престола монарха. Другие актеры, Гета, чтец, сидели по обе руки от него. Увидев подходившего Леньку, все трое широко заулыбались, хотя на их физиономии страшно было смотреть — распухшие от вчерашних побоев они напоминали спелые сливы.
        — Шеф! Желаю здравствовать тебе!  — торжественно, как в пьесе, приветствовал Леньку Толян, но Кошмарик подошел к ним хмурый, недовольный. Молча сел рядом на скамейку и закурил.
        — Шеф,  — осторожно приступил к делу Толян,  — а как бы нам обещанное получить?
        — Обещанное?  — пуская в небо дым, переспросил Кошмарик.  — И ты еще наглость имеешь, Толян, у меня что-то просить?
        — А как же…
        — Ну, уматный ты мен, Толян!  — презрительно сказал Кошмарик.  — Вы, паразиты, испортили своей дракой весь спектакль, опозорили и господина режиссера, и господина продюсера, то есть меня, и еще чего-то просите! Ну и наглость! Это я с вас деньги должен взять за понесенные убытки! Вы с чего это драться задумали? Вас что, гладиаторов заставили играть? Лучше бы я других людей нанял!
        Кошмарик достиг своего — актеры сидели сами не свои от стыда. Но Ленька был человеком милосердным, а поэтому сказал:
        — Ладно, снизойду я к вашей болезни. Иди, Толян, в лабаз, купи себе лекарство. Потом я с тобой поговорить хочу. А шторы, кстати, где? Ну, костюмы ваши театральные?
        — Да принесем, обязательно принесем, шеф! Не пропали!  — так и заблестел заплывшими глазками Толян.
        — Вот и принесите. Это театральный реквизит, а то и разговора не получится.
        Скоро актеры сидели рядом с Кошмариком уже подлеченные и повеселевшие, и Толян спросил:
        — Шеф, ну и что ты от меня узнать хотел? Все расскажу тебе, как на духу.
        Кошмарик, стараясь не смотреть на страшную распухшую рожу «синяка», сказал:
        — Помнишь, я спрашивал у тебя на горе, не знаешь ли ты каких-нибудь серьезных собирателей монет?
        — Ну, было дело.
        — Так вот, ответь — тот вчерашний крутой мужик на «мерседесе» монеты не собирает? Не о нем ли ты говорил, как о человеке… нехорошем?
        — Нет, шеф, нет!  — затряс сизыми щеками Толян.  — Я вчерашнего мужика, который в нас из ружья пульнул, никогда раньше здесь и не видел. Он только купил участок, строиться собрался. Я о других…
        — Назови их. Полста получишь!
        Толян ответил не рассуждая:
        — Шеф, и не проси! Это такие люди! Загубят!
        — Так это «люди» или «человек»?  — разозлился Ленька.
        — Да какая тебе разница, все равно не скажу!
        Ленька почувствовал, что «синяк» так дорожит своей жизнью, что признание не вырвать у него и при помощи ста рублей.
        — Хорошо!  — хлопнул себя Кошмарик по колену.  — Этот разговор оставим. Подскажи ты мне тогда, Толян, где у вас поликлиника?
        «Синяк» заулыбался:
        — Ты что, шеф? Откуда на горе поликлиника? Никогда ее здесь не было. В Красное село ехать надо.
        — Как же?  — удивился Ленька.  — А если я травму какую-нибудь крутую получу — по ноге, к примеру, себя топором садану?
        — А «скорую» вызывай по телефону или сам себя перевязывай-штопай!  — весело ответил Толян.
        — Да не говори! Неужели у вас, если скорую помощь кому оказать надо, не найдется врача, который помог бы человеку? Положим, я ночью голову себе разбил? А?
        — Есть такой врач, шеф, есть!  — с радостью заверил Леньку Толян.  — Ты бы так сразу и говорил — уколоться тебе надо, а то начал меня за нос водить: топор, рана!
        — Не надо мне уколоться!  — грозно сказал Ленька, сдвигая на переносице свои жидкие белесые брови.  — Мне врач ночной нужен! Понятно?
        — Ну, не сердись, шеф, не сердись. Говорю: на Подгорной улице, в седьмом доме живет такой врач, вернее, врачиха. Все знают о ней, только принимает она знакомых, потому как, сам понимаешь, дело стремное — без разрешения людей лечить. Она мне как-то руку штопала — порезался. Денежку она, понятно, от посетителей берет, без этого сейчас нельзя, да и лекарства, бинты денег стоят, но вообще не злобствует.
        — Так она меня примет?  — с надеждой спросил Ленька.
        — Не примет,  — вздохнул Толян,  — если я с тобой к ней не пойду, а пойти с тобой я могу, сам знаешь…
        — Получишь еще тридцатку, если отведешь меня к этой врачихе!
        — Ну так пойдем!  — расплылся спелой сливой Толян.  — Здесь недалеко.
        Все получилось так быстро, что Кошмарик оторопел: «Ну, приду я к ней, а что спрошу? Она ведь мне и отвечать не станет. Снова деньги давать? Попробую».
        Когда Ленька подходил к магазину, у него было лишь одно желание — насесть на Толяна-Каракаллу, дать ему грошей, только бы он назвал имя и адрес нумизмата. О ране, полученной душителем, он вспомнил как-то нечаянно — вчерашняя фраза Володи о том, что раненый им человек должен обязательно хромать, всплыла сама собой, вот и явился вопрос о враче. Вполне возможно, что напавший на Володю маньяк сам перевязал себе рану. И шансов на то, что врачиха, лечившая «горцев» тайком и снабжавшая кого надо наркотиками, все выложит Кошмарику, было немного.
        Они подошли к низенькому и давно некрашенному домику. Если телевизионный мастер смело привлекал прохожих своей вывеской, то здесь никаких знаков, говорящих о подпольной поликлинике, по понятным причинам, быть не могло, но калитка оказалась закрытой только на деревянную вертушку, отполированную пальцами многочисленных посетителей. Они поднялись на крыльцо, и «синяк» смело отворил дверь.
        — Толик! Толик!  — раздался густой женский голос.  — Да где же ты так угваздался? Ну, не стыдно тебе водку жрать каждый день? Ведь совсем в свинью превратился.
        — А что остается делать при такой власти, Дарьюшка!  — с тоской в голосе откликнулся Толян.  — Переменится власть, так и я переменю образ своей жизни. А пока — никак нельзя, все время душа болит. Слушай, Дарьюшка,  — сказал Толян менее тоскливым тоном,  — я тут тебе шефа одного привел, нашего парня. Он чего-то хочет от тебя. Примешь?
        — А отчего же не принять, раз наш,  — услышал Кошмарик сладкий и вязкий, как мед, голос Дарьюшки.  — Сейчас только руки помою и приду в кабинет. Пусть твой шеф сам пока туда заходит. Покажи, как пройти.
        Толян, в полумраке прихожей казавшийся Кошмарику вообще выходцем с того света, кокетливо сказал:
        — Ну вот, видишь? Все для тебя устроил. Ну, гони-ка, шеф, обещанное, а потом проходи в кабинет, вот сюда.
        Кошмарик сунул в руку Толяна три десятки, и тот испарился так быстро, будто и на самом деле был тенью. Ленька же открыл дверь комнаты, вошел и увидел, что обстановка действительно напоминает врачебный кабинет — стеклянный шкаф с металлическими блестящими банками, топчан, покрытый клеенкой, острый запах, от которого першит в горле. Он так и замер посреди кабинета, не спеша стаскивать с головы бандан, с которым не расставался.
        — И кто это к нам пришел? Что за шеф такой?  — вкатилась в кабинет толстая, сдобная, приятной наружности женщина средних лет. Кошмарик решил оставить свою крутую манеру общения и сдержанно сказал:
        — Простите, я — не шеф, я просто живу здесь, на даче.
        — Ну так садись сюда, на стул,  — так и растекалась от переполнявшего ее радушия Дарьюшка, и Ленька вдруг понял, как нужно ему говорить с этой хитрой, жадной до денег, но в то же время сердобольной женщиной.
        Кошмарик сел и замолчал, только потихоньку, но все громче стал посапывать носом, брови сделал домиком, потер пальцем в уголке глаза — все это не осталось незамеченным.
        — Что, плохо?  — с материнским участием спросила женщина.
        Ленька лишь кивнул, начиная сопеть все сильнее.
        — А что болит? Голова? Живот?
        Ленька помотал головой, и вдруг подпольщица врачиха понимающе закивала:
        — Ясно, ясно, родимый. Колесико[10 - Таблетка] тебе нужно, вижу — ломает, да? Найду тебе колесико, только у меня дорого, учти!  — Дарьюшка собралась было идти, но Кошмарик остановил ее:
        — Не надо мне колесика. У меня — другое.
        — Да что у тебя? Хочешь, осмотрю?  — забеспокоилась женщина, но и тут «шеф» отказался, а потом, вздохнув, сказал чуть не плача:
        — Я вам свою историю расскажу, а вы послушайте, хорошо?
        Женщина согласилась, села напротив Леньки, и тот стал рассказывать:
        — Случилось со мной вот что. Было это первого июня — мы в тот день с другом и его мамочкой приехали сюда, на гору. Никогда мы здесь раньше не были. И вот пошел я перед сном прогуляться, погода была прекрасная, время — около двенадцати ночи. Бродил я везде, бродил, собрался уже домой возвращаться и вдруг вижу, идет мне навстречу какой-то мужчина. Ну, я, понятно, немного испугался, хотел мимо пройти — я вообще с детства очень нервный, меня мама новорожденного головкой ударила.
        — Ну, ну, рассказывай,  — участливо попросила женщина.
        — Хотел я, значит, мимо пройти, а мужчина вдруг ко мне два шага сделал и говорит: «Мальчик, а не найдется ли у тебя сигаретки, я свои дома оставил». Сигареты у меня, конечно, были, и мне дать прохожему сигарету только приятно, но тогда, ночью, я почему-то подумал, что человек этот хочет на меня напасть. Я сунул руку в куртку, за сигаретами, но вместо пачки моя рука нашла ножик, складной — маленький такой ножичек, его лезвие всего с ладонь длиною будет.
        — Ну и что дальше было?  — даже придвинулась к Кошмарику врачиха.
        — Вот тут самое страшное и случилось!  — всхлипнул Кошмарик.  — Как нащупала моя рука ножик, я другим человеком стал с перепугу, то есть от мандража! Вынул я быстро ножик, раскрыл его и ударил мужика, сам не помню куда! Он как закричит! Жалобно очень закричал, а я заплакал и от страха бросился бежать! Представляете?!
        Кошмарик, будто он заново пережил весь ужас и позор той ночи, закрыл лицо руками и стал раскачиваться из стороны в сторону, изображая сильное волнение. Врачиха, будто она родная мать Кошмарика, засуетилась, бросилась к стеклянному шкафу, отворила его, накапала в стаканчик валериановки и заставила его выпить, что он и сделал, стуча о стекло своими желтыми прокуренными зубами.
        — Ну, успокоился?  — спросила она, гладя его по макушке.
        — Немного…  — Кошмарик вытер нос тыльной стороной руки.
        — Тогда дальше рассказывай. История твоя страшная!
        — Еще какая страшная! В милицию я, конечно, не пошел — боялся, что привлекут к ответственности. Но лучше бы пошел! Вот уже с тех пор больше двух недель прошло, а я все думаю о том человеке! Может, он умер от раны от заражения крови! А может, я ему какую-нибудь вену перерезал, и он без помощи кровью истек! Он так кричал, так кричал!
        Снова руки Кошмарика закрыли физиономию, но женщина не дала своему пациенту насладиться скорбью, сказав:
        — Нет, постой, постой, ты не плачь! Дай мне вспомнить!
        Кошмарик, не убирая от лица рук, внутренне так и возликовал — клюнула!
        — Дай вспомнить! Первого июня, ты говоришь?
        — Первого, первого,  — подтвердил Ленька,  — в самый День защиты детей!
        — В ногу, говоришь, ты его ударил?
        — Да, кажется, в ногу!
        — Часов в двенадцать ночи?
        — Точно, примерно в это время! Не принимали вы кого-нибудь в тот день с раной ноги?
        Женщина помолчала. Ленька, убравший руки от глаз, видел, что сидит она перед ним совсем не добрая, а какая-то сжавшаяся, холодная.
        — А тебе, собственно, зачем это нужно знать?  — едва двигая толстыми губами, спросила врачиха.
        — Я хочу найти этого человека, чтобы извиниться перед ним! Я же ночи спать не могу! Совесть мучит!
        Врачиха-подпольщица издала два гортанных, нутряных звука, а потом, уже не сдерживаясь, принялась хохотать так неудержимо, что Кошмарик ощутил, как трясутся доски пола и он сам вместе с ними. Прекратила смеяться Дарьюшка не скоро, но как-то разом — будто оборвало. Посмотрела на Кошмарика с чувством гадливости и презрительно сказала:
        — Совесть его замучила! Да у таких, как ты, шпаненок, совесть в сортир давно брошена! Ножом человека ударил, хорошего, замечу, человека, уважаемого, а потом хочет идти к нему и издеваться над ним! Знаю, чего ты от него хочешь! А ну, брысь отсюда, поганка!
        Врачиха поднялась и стала напирать на Леньку всей своей массой, так что не соскочи он со стула, то был бы опрокинут на пол и пришлось бы ему ползти на карачках, как недавно в доме телевизионщика.
        — Ну чего растолкалась?!  — закричал вдруг Ленька, желая отыграться за очередной облом.  — Думаешь, брюхо отрастила, так толкаться можно?! Все вы тут друг друга мажете! Колесами торгуете! Глядите, заложу всю вашу контору!
        Зря не сдержался Кошмарик — врачиха, услышав страшную угрозу с упоминанием колес, от страха и ненависти разом остолбенела, а потом бросилась к стоявшему в дверях Леньке, собираясь схватить его своими сильными руками. Ей даже удалось вцепиться в рукав куртки-косухи, без которой Кошмарик на улицу не выходил, но скользкая кожа выскользнула из ее пальцев, и Кошмарик в два прыжка уже был на улице.
        «Снова обломилось!  — со скорбью думал Ленька.  — Не надо мне было про колеса говорить. Дал бы ей денег…»
        Но упущенного было не воротить, и скрепя сердце Ленька потащился к магазину, чтобы забрать у «синяка» «древнеримские» занавески. Он был уверен, что врачиха расскажет ему об угрозе, а поэтому встречаться с местными ему будет потом совсем некстати.

        Человек с освещенным молнией лицом

        Володя возвращался домой с лопатой на плече и со скорбью в сердце. Ему казалось, что он напрасно обидел Кошмарика, который быть другим уже не мог.
        «Зачем же я его называл кретином, если он в этом не виноват?  — думал Володя.  — Да и что страшного он, по сути дела, совершил? Бросил гранату? Он на Карельском перешейке, я знаю, много гранат повзрывал, на линии Маннергейма у старых дотов. Так при чем же здесь „дурак“? Гранаты хотел продать? Ну так все же сегодня что-то продают, и виноват не он, а общее состояние страны. А рыбу почему я не дал ему глушить? Много ли он побил бы рыбы одной гранатой?»
        Короче, раскритиковав себя в пух и прах, Володя шел домой, чтобы там встретить Леньку, ударить его по спине промеж лопаток и сказать:
        «Друган, я был не прав. Хочешь, пойдем сегодня вечером рыбу глушить?» Когда Володя думал и том, что помирится с другом, на душе становилось легко и спокойно.
        Он стал спускаться к постройкам поселка по пологой дороге, ведущей вниз. Прямо внизу лежал жестяной лист озера с черными отметинами — рыбацкими лодками. Хотелось сбежать вниз и плюхнуться в теплую воду, чтобы выйти из нее обновленным, забывшим о зле, о душителях и «синяках».
        «Купаться! Да, надо пойти сейчас же на озеро!  — решил Володя.  — Помириться с Ленькой — и сразу купаться!» И он прибавил шагу.
        Человек, который шел ему навстречу, поднимаясь вверх по тропинке, был полный и рыхлый мужчина лет пятидесяти. Издалека было слышно, как он пыхтел, утомленный подъемом, хоть дорожка в этом месте была пологой. Издали Володе бросилась в глаза прическа мужика — густые и курчавые волосы пучками росли только над ушами, а большая часть черепа была лишена волос и блестела на солнце, как бильярдный шар из слоновой кости. Володя понял, что где-то его видел, только вот где, припомнить не мог.
        Но вот он поравнялся с ним, и тут же яркая, как искра, вспышка памяти осветила его сознание — эту прическу и эти тугие, круглые щеки он видел в Питере, в антикварном магазине на Невском! Это был оценщик-нумизмат!
        Когда Володя осознал, кто идет ему навстречу, до мужчины оставалось шагов пять, и вдруг какая-то охранительная сила, не связанная ни с волей, ни с сознанием, отбросила Володю вправо. Он будто невольно отшатнулся от возможной опасности, и это резкое движение привлекло к себе внимание нумизмата — он повернул в сторону Володи голову, и их взгляды на мгновение встретились. На одно лишь мгновение…
        Володя ничего не успел прочесть в этом взгляде, но сердце заныло в тревожном предчувствии. Этот человек поднимался на гору не ради прогулки. Он был как-то связан с монетой и с душителем или… сам являлся им.

        — Ну, опять что-то случилось?  — всплеснула руками мама, едва увидев вошедшего во двор Володю, бледного и ничего не видящего перед собой.
        — Нет, ничего,  — ответил тот.  — Ленька здесь?
        — А разве вы не вместе уходили?
        Володя не ответил. Машинально он аккуратно поставил лопату у дверей, прошел в свою комнату и упал на кровать ничком точь-в-точь как вчера. Хотелось спрятаться под одеяло, но он боялся, что мама пристанет с вопросами. Ему нужен был Кошмарик, но он все не шел и не шел.
        Володя не знал, сколько прошло времени, но вот послышался голос другана, и радость, которую он испытал при этом, была такой сильной, что Володя резко вскочил с постели.
        А Ленька говорил:
        — Виктория Сергеевна, вот ваши занавесочки. Извините, они немного испачканы. Это все римляне виноваты и древние греки. Я вам куплю коробку самого лучшего порошка. Какой самый хороший?
        Послышались шаги Кошмарика, и вот он появился в дверях.
        — Где ты был?  — спросил Володя, и в этом вопросе Ленька почувствовал и обиду, и заботу, и ощущение вины. Он не смог скрыть, что с ним приключилось, и все рассказал другу, а завершил свое повествование словами:
        — Он, этот крутой нумизмат, наверное, и есть душитель. А то зачем бы «синякам» и врачихе так бояться? Крутой, уважаемый человек, но и страшный вдобавок…
        — Я, кажется, знаю, кто этот мужик,  — сказал Володя.  — Час назад, когда с горы спускался, я видел того лысого нумизмата, из питерского магазина. Ты еще ему монету задвинул…
        — Врешь!  — разинул рот Кошмарик.
        — Не вру, я ошибиться не мог. Он еще на меня внимательно посмотрел. Узнал, думаю…
        — Стой, стой!  — Ленька схватился за голову с такой яростью, что бандан слетел на пол.  — Пока я не могу врубиться! Неужели этот лысый нумизмат из комиссионки и есть душитель? Постой! Предположим, он нападает на тебя, ты режешь ему карман, мы идем продавать монету и по случайности попадаем именно на него. Если он душитель, узнал бы он свою монету?
        — Думаю, узнал бы. Во-первых, он ее недавно потерял, и вдруг монету приносят через неделю. Значит, ее нашли, и нумизмат-душитель должен был удивиться, стал бы спрашивать, откуда монета? Во-вторых, он бы обязательно признал бы в монете свою — каждая монета, хоть и одинакового достоинства, имеет свои особенности. А если признал, то разговаривал бы с нами иначе. Он же себя вел так, будто впервые монету в руках держит, значит, это не его сестерций. Но вот что он делает на горе?
        — Есть несколько вариантов: приехал прогуляться, раз…
        — Отпадает. Никакого удовольствия, я видел, этому мену прогулка не доставляла. Впрочем, если уж сильно захочется на любимый вид с горы посмотреть, можно и подняться.
        — Вот именно. Но послушай, лысый может жить на горе, но никак не быть связан с душителем. Подумаешь, живут два нумизмата. Недаром и «синяк» говорил — люди, а не человек! Тогда лысый к душителю отношения не имеет. Маньяк монету потерял, мы подобрали и продали, лысый купил и в свою копилку положил. Заметано?
        — Заметано,  — согласился Володя.
        — И вот третий вариант. Лысый приехал из города на гору, чтобы навестить своего знакомого нумизмата, который и есть душитель.
        Володя выразил сомнение:
        — Не знаю, Ленька, не знаю. На самом деле все версии правдоподобны. У нас слишком мало фактов, чтобы отбросить все ненужные варианты, оставив один.
        — А «Чемпионом», случайно, от этого лысого не пахло?  — не без ехидства спросил Кошмарик.
        — Не пахло,  — угрюмо ответил Володя, и они замолчали, но каждый погрузился в размышления, и мысли их крутились вокруг маньяка и нумизмата, монет и одеколона, «синяков» и дельтапланеристов.
        После обеда солнце скрылось за неожиданно наплывшими облаками. Ленька забрался в гамак, а Володя, по обыкновению, сел рядом за стол с книгой в руках. В гамаке Кошмарику думалось легко, поэтому в его голове все версии, предположения и факты были скоро подчинены единственному чувству — накатить на душителя-нумизмата во что бы то ни стало, и для его обнаружения у Леньки имелось в запасе последнее, но самое верное средство, к которому он и решил прибегнуть. Уверенность в том, что лысый нумизмат и нумизмат-душитель никак не связаны между собой, укрепляла его в выборе этого средства.
        Не говоря ни слова, Ленька ловко скатился с гамака, прошел в комнату и достал листок бумаги, ножницы и клей. Отрезав от листа четвертинку, Кошмарик красным фломастером, очень старательно вывел:
        «Продается старинная, очень редкая древнеримская монета, серебряная, пятый век до нашей эры. Обращаться по адресу — Ореховый переулок, дом 10. Спросить Леонида».
        Если бы Ленька даже знал, что монета Каракаллы отчеканена не в пятом веке до новой эры, а в третьем веке нашей эры, он все равно остановился бы на своем варианте — важно было привлечь душителя древностью товара. Кошмарик достал было из бумажника листок, на котором он карандашом перевел изображение сестерция, но, повертев его в руках, спрятал назад. Он решил, что светиться проданной монетой не стоит, особенно потому, что по горе (и рядом с вокзалом, где он собирался прилепить объявление) бродит нумизмат, наверняка помнивший, как Ленька тер карандашом по листу бумаги.
        «Не надо суетиться,  — сказал сам себе Кошмарик.  — Когда я встречусь с душителем, то покажу ему эти картинки. Пусть не думает, что к нему какой-то динамщик пришел».
        Свернув объявление трубочкой и взяв скотч, Кошмарик вышел из дома и, когда Володя коротко спросил: «Ты куда собрался?» — так же коротко ответил:
        — Да прогуляться. Что-то перед грозой башка трещит.
        Володя, конечно, не поверил ему, но допытываться не стал. Пока он делал вид, что читает книгу, в его голове успел родиться план или скорее желание. Захотелось пройти по той самой дорожке, ведущей на гребень горы, чтобы прикинуть, куда мог идти лысый оценщик. Если бы оказалось, что ни к какому жилью дорога не вела, значит, нумизмат и впрямь приехал прогуляться. В этом не было ничего странного — сюда приезжали из города на пикник или ради прогулки многие — место было питерцам знакомое и любимое ими.
        Он поднялся и пошел за ворота, не обращая внимания на сумерки. Володя немного трусил, когда вышел на ту самую дорожку, ему очень не хотелось встретиться с лысым нумизматом второй раз. У него не было уверенности в том, что душил его не он, а кто-то другой. Дойдя до места, где повстречался с лысым, Володя осмотрелся. Справа от него были заросли кустарника и невысоких деревьев, а слева находилась глубокая ложбина, созданная двумя хребтами горы. В этой ложбине стояли жилые дома, в основном каменные коттеджи,  — место было очень удобным для жилья, укрытым со всех сторон, тихим. Именно в эту ложбину и вела узкая тропинка, ответвляясь от дорожки, по которой шел сейчас Володя.
        Он присмотрелся — тропинка убегала вниз, и казалось, ею пользовались немногие. По ней-то Володя и спустился в ложбину. Идти пришлось недолго, метров сто — и как-то неожиданно открылась площадка, размером метров двадцать на тридцать, и дом, стоявший здесь, выглядел слишком большим для такого крошечного участка. Это был красивый, стильный дом с высокой крышей, скаты которой опускались едва ли не до земли, покрыт он был медью «под черепицу», и окна его с затемненными, как в автомобилях, стеклами казались страшными глазами слепого чудовища.
        Подойти к дому поближе Володя при всем желании не смог — окружал участок высокий каменный забор, но мальчику показалось, что в этом странном, даже страшном доме никого нет и давно не было. К дому вела только тропинка, по которой он сейчас шел.
        «А как же автомобиль? Как же сюда возили материалы, когда строили дом? На вертолете, что ли, спускали?» Ничего не узнав, ничего не поняв, Володя стал подниматься наверх, а когда оказался на дорожке, ведущей на гребень горы, понял, что домой идти не хочет.
        «А не прогуляться ли до развалин дворца?  — подумал он вдруг.  — Все равно делать нечего. Посмотрю заодно, хорошо ли я укрыл вход в подвал. В нем еще пошуровать надо, может, не только гранаты там найду».
        И он пошел наверх, дорогой срывая ландыши, которые так любила мама. Сейчас, перед грозой, они пахли удивительно сильно.
        До дворца он дошел, когда по листьям кустов и деревьев ударили первые крупные капли дождя и в небе сухо и раскатисто прогремел гром. Небо было почти черным, и Володя испугался: «Мама говорила, что на горе во время грозы находиться очень опасно! Горы притягивают молнии! Меня может убить!»
        И быстрым шагом он двинул в обратный путь, хотя дождь полил как из ведра. В голове мелькнуло: «Может, забраться в подвал?» Но тут же мозг выдал запрет: «Нельзя! Там — гранаты!»
        По дорожке струились потоки дождевой воды, оставляя в песке узкие, извилистые каналы. Одежда на Володе промокла насквозь уже через пару минут, но он этого не замечал. Он все еще держал в руке ландыши, намокшие и жалкие, и думал: «Поскорей домой! Поскорей домой!»
        При каждом блеске молнии Володя вздрагивал и радовался, что остался жив — молнии сверкали буквально над головой. Гром, такой раскатистый и страшный, что, казалось, обрушится гора, пугал Володю больше молний, но бежать он почему-то не мог — все шел и шел, мокрый, жалкий и испуганный.
        Вдруг впереди на открытом месте, как раз там, где взлетали дельтапланы, он увидел фигуру человека. Это был высокий сухопарый мужчина, стоявший спиной к дороге и лицом к спуску. Перед ним открывался вид на поля, деревеньку, и Володя видел, что стоит этот странный человек очень спокойно, обхватив себя руками, в белой промокшей рубашке, с волосами, прилипшими к шее и щекам. Мужчина смотрел не вниз, а куда-то в небо.
        И вот серый купол неба располосовал зигзаг молнии, вслед за вспышкой мир с треском раскололся от удара грома, и Володя, замерший на месте, увидел, как мужчина воздел к небу руки и визгливо заорал:
        — Еще давай! Еще давай! Желтого! Желтого!!
        Володю пронзил этот крик. В нем слышался призыв сумасшедшего, и от того, что было непонятно, к кому обращается этот безумный и чего просит, было еще страшнее.
        Вдруг мужчина резко повернул к Володе мокрое лицо с прядью волос, разрезавшей лоб надвое. Вначале его глаза были просто безумны и пусты, но потом в них появилась радость. Мужчина, протягивая руки, сделал шаг по направлению к нему, говоря:
        — Иди ко мне! Вместе будем искать желтого! Иди!
        Сердце Володи наполнилось ужасом, но он почему-то сделал два шага в сторону мужчины, точно тот обладал какой-то сверхъестественной силой, но потом пришел в себя и бросился бежать. А вслед ему неслось:
        — Ну куда ты?! Куда?!  — ив этом крике слышались горькая обида и разочарование.
        Володя, стуча зубами не от холода, а от нервного озноба, кинулся через кусты влево от дороги. Он знал, что в этой стороне тоже будет крутой спуск, но только в каньон, на дне которого был узкий, почти высохший и заросший прудок. По этому спуску он и кинулся вниз, тут же поскользнулся на размокшей земле, несколько раз перевернулся и оказался у пруда в какие-то несколько секунд — он даже не поверил в то, что можно спуститься с такого высока кого склона так быстро. Ему все еще слышался крик мужчины: «Желтого!», «Куда ты?!» — но чувство облегчения от осознания, что он спасся от смертельной опасности, согрело его сердце.
        Когда он подходил к калитке своего дома, дождь уже почти прекратился, в проеме между двумя черными тучами сверкнули золотые клинки солнечных лучей, и на душе стало веселее, хотя зубы все еще стучали. На веранду он вошел весь мокрый и грязный. Даже к волосам прилипли комочки земли, травинки и листья.
        — Я поскользнулся,  — сказал Володя, стоя перед молчавшей мамой, а потом он почувствовал, как в голове зазвенели тысячи серебряных молоточков, в глазах потемнело, появилась какая-то рябь, его ноги подогнулись, и он, потеряв сознание, упал на руки мамы и вовремя подоспевшего Кошмарика.

        Играющий фишками дьявол

        Голос мамы проник в сознание Володи, преодолев толстую ватную преграду полудремы, в которой он находился. Она говорила, сидя у него на кровати:
        — Ну, потерпи, Володенька, потерпи еще два дня. Вчера я дозвонилась папе и он обещал за нами приехать. Мне сразу нужно было увезти тебя отсюда, на другой же день после того, как на тебя кто-то напал. Я вижу, тебе здесь очень плохо. Это бывает, ты не бойся — вернемся в город, и все испарится, как дурной сон.
        Володя слушал ее, но ему не стало легче. Вчера он увидел существо,  — человеком Володя того мужчину даже в мыслях назвать не мог,  — которое останется здесь, на горе, если он покинет ее. Да, он хотел оказаться вдали от этого монстра, но Володя даже через десятки километров ощущал бы его присутствие. Это существо было создано для убийства, такова была его природа, но разве легче становилось от такого объяснения. Нужно было во что бы то ни стало обезвредить маньяка, иначе его тень являлась бы Володе и в городе, и нигде бы он не нашел покоя. Но как это сделать он не знал.
        Всю ночь, засыпая раза три всего лишь на полчаса, он вспоминал страшную встречу с ненормальным. В воспоминании все было еще более ужасно, чем наяву. Он вспоминал мокрые волосы маньяка, облепившие щеки и шею, белую, прилипшую к телу рубашку, его истошный крик с просьбой о чем-то желтом.
        «Чего он все-таки просил?» — удивлялся Володя. Но потом все факты минувших двух недель соединились в цельную картину, как кусочки картона в пазл-мозаике.
        «Кирилл Котов был в желтой футболке!  — дошло до Володи.  — Она хоть и грязная, но все равно была желтая! Дельтапланерист был в желтом спортивном костюме! Валентин Разуменко, судя по объявлению, тоже был в желтой рубашке или куртке, не помню. Но я ведь в белой футболке тогда гулять пошел? Я-то тут при чем? А, вот в чем дело! Тогда заря была желтоватая и моя футболка, возможно, смотрелась со стороны желтой! Все понятно! Этот псих реагирует только на желтое! Этот цвет для него как для быка красный! Нужно к „вороньему констеблю“ бежать! Все ему расскажу!»
        Володя хотел было бежать к участковому, но вовремя одумался: «А что я ему скажу? Что какой-то человек набрасывается на подростков в желтом и любит стоять на горе в грозу. Чушь собачья! Его никогда так не найти, а если и найдешь, то его вину не сможет доказать ни один следователь, ни один судья, ни один прокурор!»
        Вдруг в глаза Володе бросился лист бумаги, лежащий на столе. Он и сам не понимал, что привлекло его в этом белом четырехугольнике. Возможно, необычные размеры. Это был не полный лист, от него кто-то отрезал примерно одну треть. Рядом лежал красный фломастер и ножницы. Володя взял листок в руки. Комната уже была залита солнечным светом, и на белой поверхности листка виднелись едва заметные крючочки, черточки, точки и вмятины. Подойдя к окну, Володя без труда прочел то, что продавилось на нижний лист, когда сильно нажимали фломастером на лист сверху. Чернила немного просочились, а там, где их не было, виднелся оттиск.
        «Да это Кошмарик!  — развеселился Володя.  — Не служить тебе в разведке — гляди-ка, как прокололся!» Но тут же веселье сменилось удивлением и тревогой: «Какую монету он хочет продать? Кому? Разве у него есть монета?»
        Додумать Володя не успел — вошел Кошмарик собственной персоной и бодрым голосом сказал:
        — Старик, привет! А я-то на улицу ушел, чтоб тебе дрыхнуть не мешать! Ну ты и спал! Всю ночь кричал, меня звал на помощь! Что с тобой стряслось? Снова лысого увидел? Поведай!
        Володя собирался сам рассказать Леньке о том, что случилось с ним вчера, но что-то удерживало его. Нет, не насмешливый тон друга мешал ему, он боялся, что воспоминания вернут ужас прошлой ночи и он снова сляжет в постель, что было бы стыдно. Он досадовал, что такой нервный и впечатлительный. Все эти качества мужчине не к лицу.
        — Нет, никаких лысых я на горе больше не видел. Знаешь, стыдно признаться: застала меня на вершине гроза. Молнии в землю рядом со мной так и втыкались. Ты разве не знаешь, что горы электричество притягивают? Я испугался, что не добегу до дома. Говорят еще, что во время грозы нервы шалят.
        Конечно, и это признание не могло добавить Володе авторитета, но рассказ о молниях был спасением от дальнейших вопросов. Кошмарик лишь насмешливо скривил губы и заметил:
        — Нервы тебе лечить надо. Молоко перед сном пить и ноги в горячей воде парить. У меня батя так лечил расшатанную нервную систему, а утром лечение продолжал стаканом водки. Нервы у него были — как телеграфные провода!
        — Ну ладно, ты о проводах и водке кому-нибудь другому рассказывай,  — обиделся Володя, и перевел разговор на другую тему.  — Расскажи-ка мне лучше, Кошмарик, какую такую монету пятого века до нашей эры ты решил сдать?
        На Ленькином лице изобразилось плутоватое беспокойство, и он затарахтел:
        — Ты че, ты че, уже на станцию сбегать успел? Ты откуда знаешь?
        — Какая разница откуда!  — Володя веселился, глядя на сконфуженного друга.  — Ты всю ночь во сне кричал: «Продаю древнеримскую монету пятого века до нашей эры! Недорого, всего тысяча баксов!» Ты, Кошмарик, уже свихнулся на этих баксах, как многие жители нашей великой страны!
        — Ничего я не свихнулся!  — замкнулся и обозлился Кошмарик.  — А какую монету я хочу загнать, не все ли тебе равно? Ну, есть у меня монета — тебе-то что за дело? Не твою же продаю!
        — Понятно, не мою. Я просто думал, что ты сестерций Каракаллы по второму разу толкнуть хочешь. Была же у тебя такая задумка!
        — Ну ты и залепил!  — упорствовал Кошмарик, понявший, что друг каким-то образом обо всем догадался.  — Разве сам не помнишь, что мы продали монету?
        Володя, видя, что Ленька что-то утаивает, махнул рукой и стал натягивать джинсы. Он знал, что мама сдержит слово и, как ее ни уговаривай, увезет его с дачи через два дня. Он уже не беспокоился по поводу существования на горе какого-то ненормального. Желтой рубашки у него не было, а поэтому, зная склонность маньяка, ему лично и бояться-то было нечего. Что хотел продать Кошмарик, его тоже мало волновало. Его друг все время что-то продавал, а поэтому наличие у него какой-то монеты, возможно и не древнеримской, Володя оспаривать не собирался. Он прошел на кухню, поцеловал маму и в прекрасном расположении духа сел есть манную кашу.
        За стеклами веранды голубело небо, зеленели ветви яблонь и беззаботно щебетали птицы, не знавшие о существовании на свете ни добра, ни зла.
        Кошмарик вскоре забыл о разговоре с Володей. Он с утра ждал покупателя монеты. Как он определит именно душителя, Ленька пока не знал, но очень надеялся на свое чутье. Еще меньше знал Ленька, как ему поговорить с покупателем так, чтобы он выложил за несуществующую монету не меньше полутысячи долларов, на которые Ленька очень рассчитывал. Только шантаж, но очень тонкий, шантаж «на цыпочках», мог обеспечить ему победу в психологическом поединке с душителем. Короче, Кошмарик полагался на свою ловкость да на обстоятельства, удобные для его предприятия.
        Ленька полеживал в гамаке, когда из-за забора раздался мальчишеский крик:
        — Эй, кто там объявление писал о монете?
        Он встрепенулся и вывалился из гамака.
        Хорошо было уже то, что на объявление откликнулись. Он подбежал к калитке и вышел за ворота. Перед ним стоял мальчишка лет одиннадцати — двенадцати, приличный с виду, хорошо, дорого одетый.
        — Это ты, что ли, римскую монету продаешь?  — спросил он, щуря от солнца глаза.
        — Ну, я,  — буркнул Кошмарик, понимавший, что пришел совсем не тот человек, какой ему нужен.
        — А показать можешь? Я монеты собираю, у меня уже приличная коллекция. Покажи!
        Кошмарик попал в затруднительное положение.
        — Это ты сам собираешь или… твой папка?  — решил спросить он, надеясь на то, что отец мальчишки может оказаться тем самым, нужным ему человеком.
        — У меня нет отца,  — ответил мальчик.  — У меня только мама, ей нравится, что я увлечен нумизматикой. Ну, показывай.
        — Знаешь, дорогая ведь монета, древняя, потому и дорогая…  — произнес Кошмарик, зачем-то оглядываясь, точно готовясь к отступлению.
        — Ну сколько, сколько она стоит?!  — каким-то нетерпеливым, капризным тоном спросил мальчик.  — У моей мамы есть деньги, она заплатит, только ты вначале монету покажи. Может, она фуфловая какая-нибудь, ничего не стоит. Много же всяких подделок.
        Кошмарик понял, что спасти его может только обида на грубияна.
        — Фуфловая?  — завопил он.  — Да ты сам фуфловый! Серебряная монета, самая крутая, а стоит — тысячу баксов! Понял? Еще раз мою монету обругаешь, по мозгам схлопочешь!
        Мальчишка так и отскочил от Кошмарика. С удивленно-испуганным лицом, стоя на расстоянии метров пять от Леньки, он закричал:
        — Ты чего, двинутый, что ли? Я у тебя монету по объявлению пришел покупать, а ты грозишь? Тысячу баксов! Да кому твое фуфло нужно за тысячу?! Строит из себя крутого, а у самого и нет ничего! Голяк!
        Кошмарик кинулся было к мальчишке, но тот припустил вдоль по улочке так шустро, что Ленька, взволнованный и обиженный, только послал ему вслед несколько сильных выражений и пошел назад к дому. Забравшись в гамак, он закрыл лицо концом бандана, будто ему мешало солнце. Володя, читавший книгу, усмехнулся про себя — он слышал, как кричал мальчик-покупатель, а поэтому четко вообразил весь разговор. Ему было жаль другана.
        Кошмарик лежал в гамаке час, два. Тело его уже онемело, веревки сетки больно врезались в бока, но уйти домой он не мог. Когда время близилось к обеду, калитка скрипнула, послышалось шарканье чьих-то ног, раздалось старческое покашливание, и он сквозь дрему услышал:
        — А кто, скажите на милость, молодые люди, здесь будет обладателем славного царского имени Леонид?
        Володя показал рукой на лежащего Леньку, который успел заснуть, но голос вошедшего во двор старичка его разбудил, и теперь он, зевая, спускал на землю ноги.
        | — Ну, я Леонид,  — уставился он на пришельца, какого-то старорежимного, в белом костюме и в шляпе,  — таких друзья видели только в ретро-фильмах.  — А почему это мое имя царское?  — не мог не спросить польщенный Кошмарик.
        Старичок, опираясь на трость, просеменил к скамейке, врытой в землю рядом со столом, и с приятнейшей улыбкой заговорил:
        — Молодой человек, неужели вы забыли историю? Не помните битву у Фермопильского прохода? Ведь тогда спартанский царь Леонид с тремя сотнями воинов дрался против полчищ персидского царя. Там полегли все спартанцы! Знаете, что было начертано на камне, положенном на месте битвы?
        Кошмарик ничего не слышал не только о каком-то камне, но и о своем древнем тезке. Главным же было то, что в этом старозаветном деде никак нельзя было признать душителя. Руки любителя истории и звучных имен так и тряслись — куда уж такими руками хватать людей за горло? И раздраженный Кошмарик невежливо спросил:
        — Что там написали на камне, я не знаю, но мне вот что интересно: вы зачем сюда пришли?
        — Как же?  — вдруг нахохлился старичок.  — Я прочел объявление о продаже монеты. Я никогда не видел римских монет пятого столетия до новой эры, вот и пришел взглянуть. Покажите мне вашу монету, сударь. Ведь это вы повесили уведомление о продаже?
        — Ну я,  — почти грубо ответил Кошмарик,  — но только вы что думаете, у меня здесь музей? Я не показываю монеты — я их только продаю.
        — Хорошо!  — еще больше нахохлился дед, став похожим на драчливого петушка.  — Вы вначале покажите, а я потом уж буду решать: купить мне ее у вас или нет.
        — Монета очень дорого стоит. Она вам не по карману!  — зазвенел металлом голос Кошмарика.
        — А вам откуда знать о толщине и глубине моего кармана?  — выпрямился на скамейке старик и даже стукнул своей тростью о землю.
        Кошмарик, и сам не любивший, когда сомневались в его покупательских способностях, на сей раз решил идти до конца.
        — От вас за сто километров пахнет бедностью, дедуля! Куда вам купить монету за тысячу долларов?
        — Да я вам полторы тысячи дам, если сочту, что ваш товар меня устраивает! А что до бедности, то мне сдается, что этим пороком страдаете вы, раз решили расстаться с реликвией! Так вы покажете мне монету?
        — Нет, не покажу!  — отрезал Кошмарик.  — Во-первых, вы тут сидите и стебаетесь надо мной! Во-вторых… во-вторых, продал я уже монету, вот так!
        Старичок широко раскрыл от удивления глаза:
        — Как вы сказали? Сте… стеба… Я даже не решусь повторить вслух это гадкое слово. Вы в каком обществе вращаетесь, юноша? Вам ли вообще держать в руках старинные монеты? Вы — грубый, теперешний хам, каких, к сожалению, пруд в наше время пруди! Я сожалею, что потерял так много драгоценного времени! Сейчас же пойду на станцию и сорву объявление, которое уведомляет граждан лишь о том, что в нашем историческом, овеянном славой месте живет хам с именем, на которое он в силу своей полной невоспитанности не имеет никакого права!
        Старичок тяжело поднялся, опираясь на трость, и, выражая спиной полное негодование и презрение к хаму, медленно зашагал к калитке.
        Володя едва сдержался, чтобы не засмеяться. Нет, не над старичком. Он-то как раз ему пришелся по душе. Весело было смотреть на Кошмарика, задумавшего какое-то мероприятие с апломбом, с размахом, а получившего в результате одни лишь щелчки.
        — Ну что, шеф?  — подмигнул ему Володя.  — Ты еще не исчерпал запас своего красноречия? Что скажешь другим, если они захотят посмотреть на твою древнеримскую монету?
        — А катись ты!  — окрысился Ленька, забрался в гамак и накрылся концом бандана.
        Но в этот раз ему не пришлось долго лежать.
        — Эй, шеф, ты здесь?  — раздалось из-за забора чье-то нагловато-протяжное.
        Ленька мигом скатился с гамака на землю, вытянув шею, как пойнтер на охоте, вгляделся в того, кто стоял за забором, и подчеркнуто медленно, вразвалку пошел к калитке. За ней стоял Толян, но в его заплывшей физиономии не было сейчас ничего подобострастного. Она выражала высокомерие и немного презрение.
        — Ты чего?  — спросил Ленька, совсем не думая, что «синяк» пришел к нему по объявлению.
        — Шеф,  — процедил Толян,  — ты что-то буруздел о том, что монету хочешь продать?
        — Ну да.
        — Тогда собирайся, ждет тебя человек, крутой покупатель. Он меня и послал.
        В груди Кошмарика что-то со звоном щелкнуло, или ему это только показалось.
        — Заметано, сейчас, только товар возьму. Далеко идти-то?
        — Да брось — минут пятнадцать!  — успокоил Леньку «синяк», и Кошмарик не торопясь пошел к дому.
        Володя проводил его взглядом. Он догадался, что к Леньке наконец пришел тот, кого он ждал. Он понял также, что Леньку поведут сейчас к тому крутому покупателю, о котором «синяк» ему говорил, но устраивать встречу с ним раньше отказался. Ленька же, войдя в комнату, где спал с Володей, никакой монеты, понятно, брать не стал, зато взял плейер, в котором еще с утра поставил свежие батарейки и чистую кассету. Положив аппарат в нагрудный карман куртки, он поправил перед зеркалом бандан и вышел на крыльцо.
        — Ленька,  — окликнул его Володя, когда Кошмарик молча прошел мимо, направляясь к калитке.
        — А, чего?  — повернулся Кошмарик.
        Володя помолчал. Он не хотел выглядеть сердобольным опекуном друга, прошедшего за свои не полные четырнадцать лет огонь, воду и медные трубы.
        — Ты… к нему идешь?
        — К кому к нему?  — изобразил тот полное непонимание.  — Пришли от покупателя, иду монету продавать…
        Володю, точно пощечина, хлестнула неискренность другана.
        — Ну, ну, иди! Счастливо поторгуйся, только… смотри не обломись!
        — Не обломлюсь, не бойся,  — буркнул Кошмарик и пошел к калитке, за которой маячила сизая рожа Толяна.
        Выйдя на улицу, он спросил у «синяка» фальшиво-беззаботным тоном:
        — Ну, куда тащимся?
        — А сюда, шеф, пойдем, на горку,  — ответил Толян, а Кошмарик, закуривая на ходу, весело отозвался:
        — На горку так на горку! А что, на самом деле крутой мужик, к которому мы идем?
        Толян почему-то промолчал, зачем-то вздохнул, потеребил себя за нос с перебитым переносьем и сказал негромко:
        — На твоем месте дунул бы я сейчас на станцию да впрыгнул бы в первую электричку — не важно, куда она идет.
        Кошмарику стало как-то не по себе — если уж сам «синяк», игравший роль посыльного, предлагал ему бежать, значит, и впрямь его поджидала какая-то опасность.
        — А с чего это на электричку?  — скаля зубы, сказал Ленька.  — Или вы на меня за то обиделись, что я у врачихи говорил? Заложить, дескать, вас хочу? Так это я шутил, Толян…
        Тут же он понял, что не стоило говорить, будто он на самом деле понял, что не прав, и продолжил:
        — Нет, Толян, мне на электричку рано — мне товар продать надо.
        — Ну, ну, продавай…  — как-то неопределенно ответил синяк, и больше они не разговаривали.
        Володя же, оставшись один, несколько раз сказал сам себе: «Все, успокоиться! Кошмарик знает, что делает! Я ему не мама с папой!»
        Но этот словесный аутотренинг не помог. Страх за друга перевесил желание не вмешиваться в дела Кошмарика, и Володя, уже спустя две минуты после его ухода хлопнул калиткой. Он заметил, в какую сторону пошли Ленька с «синяком», а поэтому быстрым шагом двинул туда.
        Если выйти из калитки и повернуть направо, то можно было попасть на вершину горы. Налево дорога вела к магазинам и и а вокзал. Через минуту быстрой ходьбы Володя увидел мелькнувший бандан Кошмарика и теперь шел медленнее, стараясь двигаться вдоль заборов, не выпуская между тем из виду подпрыгивающую при ходьбе голову Леньки.
        Как предполагал Володя, так и оказалось. Кошмарик и «синяк» пошли по дорожке, ведущей на гребень горы. Именно здесь метрах в пятидесяти повыше был спуск в ложбину к тому мрачному дому с темными стеклами. Еще вчера, когда в полубреду лег в постель, Володя понял, что человек в белой рубашке, оравший в грозу на горе, был хозяином этого дома, и то, что Кошмарика вели именно в этот дом, для него не явилось неожиданностью.
        Дома кончились, дорожка была открыта для обзора, и Володе негде было укрыться, чтобы остаться незамеченным. Спускаться вслед за Кошмариком в ложбину он не собирался. Сейчас эму нужно было лишь увериться: Леню ведут к маньяку, но что ему делать дальше, он не знал. Бежать в милицию не имело смысла, кричать вслед Кошмарику и просить его вернуться назад, тоже было бы глупо — Ленька никогда бы не послушался. Ему очень хотелось заработать баксы на какой-то мифической монете.
        Когда Толян указал Леньке на тропинку, Кошмарик, словно сомневаясь, идти или нет, потоптался на месте. Он решал для себя вопрос: не слишком ли опасно это предприятие, стоит ли оно свеч? Володя, пригнув голову и подавшись ближе к кустам, с затаенным дыханием смотрел на стоявшего в нерешительности Леньку, о чем-то спрашивавшего Толяна, и вдруг заметил, как Кошмарик резко повернул в его сторону голову, точно ощущал оттуда поддержку. Володе показалось, что он заметил его, находящегося от тропинки всего метрах в пятидесяти, но Ленька тут же отвел взгляд, качнул головой, и через мгновенье Кошмарик и его проводник скрылись за кустом орешника.
        «Он убьет его! Убьет!  — с бешено бьющимся сердцем думал Володя, возвращаясь домой,  — ноги его подкашивались от страха за друга, которого он не сумел (даже не попытался!) остановить.  — Что делать? К участковому бежать? Глупо! Забросать гранатами этот дом? Но я не уверен полностью, что там готовится убийство! Что же делать? Что делать??!»
        Отчаянье и страх способны сковать волю, сделать человека слабым и желающим, чтобы побыстрее случилось самое страшное, наступил конец, потому что ожидание часто вынести труднее, чем само бедствие.
        Но случается и так, что крайняя ситуация заставляет мозг работать так четко, что спасительный выход является будто сам по себе.
        По дороге домой Володе нежданно пришла спасительная идея, он быстро побежал к своему дому, желая застать маму, которая собиралась уйти в магазин. На счастье, она еще не ушла, и запыхавшийся Володя сразу бросился к ней:
        — Мамочка, милая, мне очень нужны деньги!
        Денег у нее было в обрез, поэтому она, вскинув брови, холодно спросила:
        — Сколько?
        — Ну, рублей пятьдесят.
        — Да на что?  — огорчилась она.  — Ты ведь знаешь, что у нас с деньгами неважно.
        — Мама, это очень, очень важно! Я хочу купить одну вещь, очень красивую футболку.
        — Но ведь у тебя много футболок!
        — А такой нет! Ну я молю тебя, умоляю!  — но, видя, что она не спешит дать деньги, тихо сказал: — Если не дашь, с Ленькой может что-то страшное случиться, очень страшное…
        Мама, уже давно сожалевшая о том, что приютила на даче Кошмарика, который был ее сыну не пара по всем статьям, недовольно фыркнула:
        — Я не думала, приглашая Леню пожить у нас, что это будет стоить мне так дорого во всех смыслах!
        Володя едва сдержался, чтобы не нагрубить матери. Впрочем, он увидел, что она все же пошла за деньгами, значит, он своего добился.
        Схватив деньги и поцеловав недовольную мать, он выскочил за ворота и бросился налево в сторону магазина.
        …Кошмарик и Толян стояли напротив двери в высоком заборе, из-за которого был виден лишь конек крыши дома.
        — Фазенда ништяк!  — сказал Кошмарик, кивая головой в сторону дома, но Толян не ответил и нажал кнопочку под козырьком. Через несколько секунд из хорошо замаскированного в заборе динамика донеслось:
        — Кто это?
        — Это я, Толян,  — наклонился к забору «синяк», и голос из дома спросил:
        — Ты с ним?
        — Да.
        — Пусть он прямо в дом идет, а ты — куда хочешь. Понятно?
        — Понятно, хозяин,  — покорно ответил Толян и тут же электронный замок двери щелкнул, Толян толкнул дверь и сказал Кошмарику: — Ну, иди!
        Кошмарик прошел во двор. Дорожка из аккуратных, хорошо пригнанных друг к другу плит вилась среди декоративных камней, мха, и Ленька, внутренне произнеся молитву, обращенную к кому-то, направился ко входу. Три ступеньки невысокого крыльца вели прямо к двери, украшенной филенками и выступами.
        «Из красного дерева,  — зачем-то подумал Кошмарик,  — круто живет…»
        Он надавил на дверь — она оказалась открытой. Вошел в прихожую, и уже здесь был поражен: зеркала в резных рамах, чучело оленьей головы с рогами-вешалкой, бронзовая статуэтка на высокой подставке — в таких прихожих Кошмарику бывать не приходилось. Дверь в зал была открыта, и Ленька робко прошел в него. Ему сразу бросился в глаза большой камин в обрамлении белого резного камня. Камин пылал, будто на дворе была зима. Здесь царил полумрак, и деревянная лестница с точеными балясинами убегала к потолку, на второй этаж, теряясь при этом в сумраке зала. Огромный овальный стол в центре, шкура белого медведя на полу, картины в дорогих тяжелых рамах создавали ощущение богатства и покоя. И действительно — эта обстановка сразу как-то успокоила Леньку, догадавшегося, что хозяин этого дома не может не быть довольным жизнью, а поэтому не способен навредить ему. А еще Кошмарик порадовался тому, что из владельца всей этой роскоши уж непременно можно будет хоть что-то выжать.
        — Ну, здравствуй!  — услышал вдруг Ленька и увидел голову мужчины, выглянувшего из-за высокой спинки кресла, стоявшего так, что со стороны входа сидящего никак нельзя было увидеть.  — Это ты и есть… Леонид?  — спросил улыбавшийся мужчина, продолжая сидеть.
        Кошмарик, чтобы лучше его видеть, пошел к креслу и встал напротив. Это был мужчина лет сорока, седоватый и широкоротый, с приятным лицом, мужественным и открытым, что совсем успокоило Леньку. Хозяин держал в руках толстую книгу и не выпустил ее из рук, даже когда перед ним встал гость.
        — Да, я — Леонид, Ленька,  — кивнул Кошмарик,  — это я повесил объявление. Вам нужна монета?
        Мужчина медленно поднялся. Он был сухопарый, высокий и сильный, судя по широким плечам. И вдруг Кошмарик ощутил сильный запах «Чемпиона», идущий от хозяина, и тут его радость сменилась страхом. Кошмарик только сейчас ясно осознал, что вымогать у этого человека деньги он может лишь в случае признания маньяком своих преступлений, да еще требовалось как-то убедить его в том, что эти признания свидетельствуют против него. Но в кармане Кошмарика лежал плейер, способный работать как диктофон, он и был единственной надеждой Леньки.
        — Нужна ли мне монета?  — спросил мужчина.  — Пока об этом не будем говорить. Вначале я должен тебе представиться… Ленька. Называй меня так — Любитель!
        — Любитель чего?  — не понял Кошмарик, а мужчина, растягивая в улыбке рот, сказал:
        — А ты, я вижу, понимаешь тонкий юмор. Я — просто Любитель! Конечно, это не имя, но мне удобно представляться так. Идет?
        — Конечно, Любитель!  — улыбнулся в ответ Кошмарик.  — Мне очень нравится это имя. Я бы сам хотел назваться Любителем, потому что тоже много чего люблю.
        — И что же ты любишь?  — на лице Любителя изобразилась заинтересованность.
        — Много! «Алису» люблю, мотоциклы крутые, хорошие шмотки, вкусную шамовку, пиво «Карсберг», а еще — рыбалку.
        — Да, немало!  — улыбнулся Любитель.  — А хорошую музыку, старинные картины, мебель, фарфор, бронзу любишь?
        Мужчина взял со стола пульт, навел его куда-то в угол зала, и тут же со всех сторон, будто обволакивая все вокруг сладкой пеленой, зазвучала тихая спокойная музыка — скрипки, виолончели, флейты и гобои.
        — Нет, эта музыка не по мне. Скучная, просто голяк. У вас «Алисы» нет?  — спросил Кошмарик, немного послушав.
        — К сожалению, нет,  — как-то сухо ответил Любитель, выключая музыку.  — Ну, так давай поговорим о деле? Что ты хотел продать?
        — Одну старинную монету, римскую, серебряную…
        — Да, да, я помню — пятый век до новой эры. Так ведь?
        — Все верно,  — сказал Кошмарик, залезая в куртку, чтобы достать бумажник, где у него хранился карандашный рисунок с монеты Каракаллы.  — Только с самой монетой я к вам идти сегодня не решился. Она немалых денег стоит. Вот рисунок…
        Ленька протянул Любителю листок. Мужчина с листком подошел к красивому торшеру, где каждая лампа была заключена в цветок изящной формы из стекла. Кошмарик внимательно следил за его лицом и видел, что на нем появилась счастливая улыбка.
        — Вот это да!  — сказал он, ударив рукой по листу бумаги.  — Сестерций Каракаллы! Не такой ли у тебя?
        И любитель, сунув руку в карман брюк, что-то выудил оттуда и подошел к Кошмарику — на его раскрытой ладони лежала монета, проданная Ленькой в комиссионку! Как он не учел того, что лысый перекупщик, которого Володя повстречал на горе, мог привезти Любителю сестерций. Нужно было что-то ответить, и Кошмарик с простодушием воскликнул:
        — Вот уж в умат! Точь-в-точь как моя монета!
        — Выходит, так,  — сверлил Любитель взглядом Леньку.  — Мне ее на днях один человек привез из Петербурга. На меня работают многие. Знают мое пристрастие. Я ведь Любитель…
        Кошмарик осмелел. Значит, оценщик из питерского магазина не сказал хозяину о том, кто принес ему монету. Это давало Кошмарику шанс.
        — Мастер,  — переходя к своей обычной развязной манере, начал Ленька,  — и почем же загнал тебе монету тот мен?
        Любитель удивленно взглянул на Кошмарика — «мастер» и обращение на «ты», видно, задели его, но обижаться он не стал.
        — Ты, похоже, хочешь узнать, какую цену я бы мог предложить за твой сестерций?
        — Ну да, мастер, конечно. Я ведь для этого и пришел к тебе.
        Любитель подумал, провел рукой по лбу:
        — Ну, долларов двести удовлетворили бы тебя?
        — Нет! Это не цена!  — небрежно сказал Ленька.  — Пятьсот баксов, не меньше. Питер большой, найду покупателя в другом месте. Мне спешить некуда.
        И Кошмарик замер, ожидая приговора Любителя. Сейчас он был готов даже к тому, что тот откроет дверь и велит ему убираться, вот тогда бы и начался настоящий торг. Но к удивлению Леньки, Любитель не стал его гнать. Наоборот, он мягко и широко улыбнулся:
        — Ты мне очень нравишься, Ленька, своей привязанностью к деньгам. Таких жадных мальчиков я никогда не встречал. Впрочем, повторяю, мне это по душе. Знаешь, я готов дать тебе пятьсот долларов за монету, если ты только честно расскажешь мне, где ты ее взял. Идет?
        Кошмарику очень нужен был этот вопрос. С него-то и мог начаться настоящий разговор. Ленька, словно соображая, нужно ли отвечать, помялся, полез в карман косухи, его палец нащупал кнопку пуска записи и нажал на нее.
        — Расскажу, а почему бы не рассказать,  — начал Кошмарик, прогуливаясь по залу взад-вперед.  — Было это, как я помню, первого июня — как раз в День защиты детей. Решил я прогуляться перед сном, чтобы крепче спалось. Вышел я эдак около двенадцати, хожу — так хорошо, тихо, никто не мешает, курю сигарету. Кстати, можно я у тебя покурю?
        — Конечно, Леня, кури!  — великодушно разрешил Любитель.  — Пепельница на столе.
        Ленька не торопясь закурил и продолжил:
        — Гуляю я так и вдруг вижу впереди, метров за тридцать, идет какой-то тип, мужик то есть. Высокий, вроде тебя. Идет он осторожно и к чему-то впереди приглядывается. Мне интересно стало, куда это он смотрит, вот и стал я следить за ним. Мужик этот, дойдя до одного участка, остановился и пошел прямо на пустой двор. Там один только котлован был под фундамент. Понимаешь?
        — Да, я все понимаю, рассказывай, пожалуйста,  — взволнованно попросил хозяин, и Ленька со страхом увидел, что тот глубоко и часто дышит, а глазами так его и ест.
        — Рассказываю все как было,  — словно в оправдание, произнес Ленька.  — Вижу я, значит, что тот мужик на цыпочках стал подходить к какому-то парню, который стоял на этом участке, подошел и вдруг то ли за плечи, то ли за горло его как схватит. Я услышал, как парнишка тот хрипеть стал. Я не понял, что происходит. Но тут мужик как заорет! А почему он орал, я тоже не понял. Бросился он на дорогу, а сам за ногу держится и ругается почем зря, хромая мимо меня пробежал, я к забору прижался, и он меня не заметил. Парнишка же тот куда-то в другую сторону побежал и пропал в темноте.
        — Н-да, любопытная история,  — процедил сквозь зубы Любитель.  — Только я не пойму, какое она имеет отношение к твоей монете?
        — А я поясню. Пошел я на следующий день, утром, на то место — так, безделья ради. Нашел следы и того парнишки, и мужика, а потом гляжу — блестит что-то! Нагнулся — монета, вроде старинная. А потом мне один старичок местный — в костюмчике белом ходит и на палочку опирается — объяснил, что-де монета эта старинная, римская, вот и стал я искать покупателя.
        — Да, мне передавали, что ты мной очень интересовался…
        — Тобой?  — гыкнул Кошмарик.  — Нет, не тобой, а тем, кто монету может купить, а лично ты, Любитель, мне не нужен.
        Мужчина помолчал. Кошмарик видел, что он смотрит на свои двигающиеся, как щупальца осьминога, пальцы и улыбается, обдумывая что-то.
        — Леня, а ведь ты мою монету нашел…  — сказал вдруг он, а сердце у Кошмарика так и подскочило чуть ли не к горлу — он не ожидал такого признания.
        — Как это?  — совсем по-дурацки раскрыл рот Кошмарик.  — Это что же получается? Неужто это ты тогда ночью на участке был? Нет, постой, постой!  — шагнул Кошмарик к Любителю и сделал вид, что всматривается в его черты: — Постой, ей-богу, это ты тогда мимо меня ночью пробегал! Но, хоть убей, не пойму — чего тебе от того пацана нужно было? Мне почудилось, что ты душил его! Мне-то без разницы — просто интересно! Люди-то с разными интересами есть, ты вот — Любитель…
        Тот, расхохотался длинно и раскатисто, потом подошел к Кошмарику, сильно хлопнул его по плечу и сказал:
        — Ты мне нравишься, Ленька! В тебе, я вижу, сидит… какое-то острое шило! С тобой осторожно надо. Но, я знаю, ты любишь пиво «Карсберг». Выпьешь со мной по бутылке?
        — Спрашиваешь!
        Любитель быстро подошел к стене, нажал на кнопку, деревянная панель отъехала в сторону, и открылся просторный бар-холодильник со множеством бутылок. Любитель взял за горлышки в обе руки четыре бутылки, подошел с ними к столу и поставил, а панель вернулась на место.
        — Садись!  — коротко приказал он.
        Ленька сел за овальный стол напротив хозяина, и тот, пользуясь пастью бронзового льва как ключом, открыл две бутылки. Подав одну Кошмарику, сказал:
        — Ну, расскажи, что ты еще знаешь обо мне? Вот так живешь-живешь и не ведаешь, что кто-то может наблюдать за твоей жизнью со стороны. Рассказывай!
        — Что ж, расскажу,  — подмигнул Ленька.  — Расскажу тебе, как шестнадцатого мая один местный пацан, Кирюха Котов, пошел прогуляться, да и не вернулся потому, что сильно напугал его один человек, и мне сдается, что был тот человек сильно на тебя похож. Зачем детей пугаешь, Любитель?
        — Я пугаю?  — удивился тот или сделал вид.  — Нет, я детей очень люблю.
        — А тогда зачем человек, на тебя опять же похожий, во время показательных выступлений дельтапланеристов взял да и перекусил на дельтаплане трос? Пацан тот чуть не убился. Потом спрошу я у тебя: Валентин Разуменко числа десятого июня почему пропал и до сих пор не найден?
        Кошмарик и сам понимал, что если перед ним сидит настоящий душитель, эти вопросы заставят его или все отрицать, или, напротив, все признать, но вот что бы стал делать преступник, признавшись во всем? Попытался бы договориться по-хорошему? Кинулся бы душить того, кто раскрыл его? Этого Кошмарик не знал, но остановиться уже не мог.
        А Любитель потягивал из бутылочки пиво, смотрел на Леньку и улыбался. Его, казалось, совсем не задели вопросы гостя, и это смутило Кошмарика, который решил прибегнуть к последнему средству, чтобы заставить Любителя пойти на признание.
        — Не хочешь отвечать, не надо,  — сказал Кошмарик, отлив «Карсберга».  — Только я тебе, Любитель, еще об одной заморочке расскажу, даже о двух.
        — Давай валяй!  — с искренним интересом поторопил Леньку тот.  — Мне очень занятно все, а чем ты говоришь.
        — Ну так вот. Представь, что мне удалось найти того пацана, и знаешь, что он мне рассказал? Говорит, что кричал душитель потому, что ударил он его ножом в ногу И еще: очень запомнился ему одеколон, которым тот мен был надушен. Пацан одеколон узнал — душитель пользовался «Чемпионом», английским одеколоном, а у меня, представь, у самого бутылка «Чемпиона» была, и я, как вошел в твой дом, сразу его и учуял. Видишь теперь, что получается: если менты станут тебя допрашивать, потому что тот пацан, конечно, заявление подал, то, увидев шрам на твоей ноге и учуяв запах «Чемпиона», тебя в два счета в «Кресты» и отправят. Так что мы с тобой делать будем?
        Под конец своей речи Кошмарик ощущал себя настоящим оперативником или следователем, возможно, потому, что видел, как меняется выражение лица Любителя, покрывающееся то багровым румянцем, то, наоборот, бледнеющее. Рот его сдвинулся на сторону, пальцы мелко тряслись, а смотрел он страшенно куда-то в угол зала.
        — Да, ты много знаешь обо мне, Ленька, но все же я пока не пойму — для чего ты все это мне говоришь? Я тебя просил лишь рассказать, где ты нашел монету. Ты — рассказал, я — доволен, ну и достаточно, может быть? Свои пятьсот баксов ты получишь, так зачем же тебе нужно огорчать меня? Да, я — Любитель! Я — художник, я — богат! Я имею свои склонности, причуды, потому что знаю, что человек я необыкновенный, а необыкновенным позволено много! Много!  — Он резко встал и заходил по залу.  — Я люблю красоту, старинные вещи! Только в старину люди по-настоящему понимали красоту, вот и я ее так понимаю! Но за красоту нужно платить, а поэтому денежные знаки я люблю не меньше красоты! О, я очень люблю старинные денежные знаки, монеты. Сейчас я покажу тебе, чем я владею!
        Он быстро подошел к стене, ревниво глянув на Кошмарика, легким движением руки отодвинул одну панель, покрутил колесико замка с шифром, открылась дверца. Через несколько секунд Любитель положил перед Кошмариком несколько плоских деревянных ящиков, сдвинул крышку на одном из них и восторженно сказал:
        — Вот, смотри! Вот моя любовь! Монеты! Вот итальянские цехины, испанские дублоны, французские лувры, наполеондоры и луидоры, английские гинеи и соверены, динары Востока, а вот — русские империалы. Тебе нравится их желтый цвет? Это цвет золота! В Китае лишь император мог носить мантию из желтого шелка!
        О, это святой цвет! Им никто не может обладать без высшего на то дозволения! Да, святой, святой!!
        Кошмарику стало страшно. Так страшно ему не было никогда в жизни. С ним рядом стояло само зло, и он ощущал какую-то дикую, черную энергию, исходящую от человека, который трясущимися пальцами перебирал золотые монеты. Кошмарик чувствовал, что через несколько мгновений эти пальцы могут сомкнуться на его горле, а поэтому решил разрядить обстановку, сказав как можно более небрежно:
        — Да, ништяковые такие фишки у тебя, Любитель. А ведь пацаны те тоже в желтых майках были. Ты их за это и решил наказать?
        Рука Любителя, перебиравшего монеты, вдруг замерла, и Кошмарик уловил, как усмехнулся мужчина и тихо сказал:
        — А ты еще мог сомневаться? Только… только зачем ты, Леня, так много знаешь? Тебе не страшно?!
        И Кошмарик, и так сидевший в ожидании чего-то ужасного, почувствовал, как на его шею легла холодная рука Любителя и его пальцы сжались с такой силой, что Ленька невольно вскрикнул и резко дернулся в сторону. Отбежав от маньяка шага на три, он забормотал, видя, как тот с протянутой рукой, с какой-то бессмысленной, безумной улыбкой медленно идет к нему:
        — Ты че, ты че, Любитель! Я ж не китайский император, я ведь еще монету должен тебе принести…
        Вдруг какой-то короткий удар по стеклу заставил Любителя вздрогнуть — он остановился, подобно вышедшему из могилы мертвецу, заслышавшему крик петуха. Через несколько секунд послышался второй удар по стеклу, точно в него кто-то попал небольшим камешком, за ним — третий.
        — Да кто это там?  — крайне недовольно спросил Любитель, направляясь к окну. Кошмарик же, едва переведя дух от испуга, остался на месте, но, когда хозяин дома, подойдя к окну, взглянул в него и вскрикнул то ли от сильной радости, то ли от удивления, он тоже подошел к оконному проему. Со стороны двора стекло выглядело почти черным, зато отсюда была видна улица, как сквозь обычное прозрачное стекло. И Ленька увидел, что на заборе сидит в пол-оборота какой-то пацан и время от времени швыряет в окна фасада дома небольшие камни, со звоном ударяющие в стекла, а иногда в стену.
        — Желтый!  — не сказал, а только выдохнул Любитель.  — Он пришел ко мне! Я знал, что он придет!
        Кошмарик присмотрелся — на заборе сидел Володя, которого Ленька поначалу не узнал, потому что у другана никогда не было такой футболки. Что делал здесь приятель, почему залез на забор, зачем надел желтую футболку, Ленька понять не мог. А Любитель с криком «Желтого!!» бросился к дверям, заскрежетал замком, выскочил на крыльцо, и Кошмарик увидел, что помешанный бежит по умощенной плитами тропинке прямо к забору, к Володе, и руки его протянуты вперед. Более отвратительного и пугающего зрелища Ленька в своей жизни не видел. До забора Любителю оставалось добежать метра три, как вдруг Володя, сидевший до этого на заборе неподвижно, как китайский император на троне, исчез, спрыгнув вниз. Раздался крик отчаяния, какие-то бессвязные призывы. Любитель, то ли плача, то ли бранясь, кинулся к воротам, распахнул их и скрылся за ними. Ленька слышал лишь его удаляющийся крик.
        Кошмарик обалдело смотрел на двор. Он уже жалел о том, что пришел в это логово, в замок Синей Бороды, жалел, что ради денег стал дразнить этого страшного человека. Сейчас он был прикован к окну, боясь, что появится маньяк, волокущий упирающегося и кричащего Володю. Кошмарик понимал, что, воспользовавшись отсутствием Любителя, он может беспрепятственно покинуть его дом, но Леньку удерживало то, что он еще не договорился с Любителем о сделке.
        «Неужели и я когда-нибудь свихнусь на этом золоте и буду кричать, как последний псих: „Желтого! Желтого!“» — с омерзением подумал Кошмарик, впервые в жизни усомнившись в том, что деньги могут сделать человека счастливым.
        И тут в проеме ворот появился Любитель. Его волосы беспорядочно падали на лоб, на лице были страдание и мука, когда он, пошатываясь, шел к дому.
        — Не догнал!  — произнес он со скорбью в голосе, когда вошел в зал, и Кошмарик каким-то комариным, тонким голосом пропищал:
        — Ничего, еще догонишь. Так когда мне тебе монету принести? Хочешь завтра?
        — Нет, не завтра!  — твердо и мрачно сказал любитель.  — Сегодня! Через два часа я буду ждать тебя на горе, там, где летали дельтапланы! Ты обязательно придешь! Я принесу тебе деньги…
        Дверь была открыта, и Кошмарик тенью выскользнул на крыльцо, вышел за пределы домовладения и в каком-то чаду стал карабкаться вверх по тропе. Еще не поднявшись на самую вершину, он услышал донесшееся из кустов:
        — Мен, почем у вас монеты для маньяков?
        Желтое пятно ярким фонарем светилось между веток. Это был Володя.

        Немецкий подзатыльник

        Кошмарик шел стремительно — Володя даже не поспевал за ним. Шел и молчал, весь бледный и напряженный, носик его стал еще острее, так что в профиль Ленька напоминал то ли грача, то ли дрозда, нахохлившегося на ветке под дождем. Пошел же Ленька не в сторону дома, а на гору. Володя несколько раз пытался привести его в чувство, но тот словно окаменел — ни гугу. Так дошли они до останков дворца Марии Федоровны. Ленька перескочил через груду кирпичей и уселся на кочку, обхватив себя руками под коленками и положив на них голову. В этой позе он был очень похож на Аленушку, сидящую на берегу, и это рассмешило Володю. Он был очень горд своей придумкой, в результате чего маньяк совсем себя раскрыл.
        — Через два часа я должен с ним встретиться, здесь, на горе, только я не пойду к нему,  — скороговоркой неожиданно выпалил Кошмарик и снова замолчал.
        — Он что… напал на тебя?  — осторожно спросил Володя.
        — Считай, что напал. Если бы не ты, не знаю… Я ведь раскрутил его в разговоре, он признался, только не знаю, будет ли это милицией учтено…
        Кошмарик достал плейер, перемотал пленку к началу, и полился длинный нудный разговор художника-маньяка с подростком, явившимся в его дом, чтобы уличить того в тяжких преступлениях. Записалось все отлично, даже дикие крики Любителя: «Желтого! Желтого!», но Володя, прослушав пленку, неопределенно пожал плечами:
        — Кроме его фразы «А ты еще сомневался?», ничего для суда интересным быть не может. Где доказательства? Он скажет — я шутил, я играл, я пугал, не мой голос, скажет он в конце концов! Конечно, ты можешь попугать этого психа тем, что отдашь кассету в органы, но там тебе скажут то же, что и я.
        — А рана на его ноге? Я же видел, как он прихрамывал.
        — Подумаешь — на гвоздь напоролся, на кухне картошку чистил и нож сорвался, да мало ли что еще можно придумать.
        — Одеколон?
        — Сам же говорил — не улика!
        — Да, все правильно!  — с горечью воскликнул Ленька, ударяя кулаком по колену.  — Выходит, я напрасно к нему ходил? Выходит, не получить мне пятьсот баксов?!  — Кошмарик смотрел на Володю глазами полными слез, и Володе стало жаль друга.
        — Не получить, забудь о них, но сумасшедшего этого мы поймать должны. Мы, и только мы! Мы должны взять его в тот момент, когда он снова за свое дело примется! Мы доставим его констеблю и скажем: «Господин лейтенант, наденьте на этого типа наручники — он напал на этого пацана, и еще мы знаем, что он нападал на того-то, того-то! Вот доказательства!» И тогда мы все подробно опишем, что знаем, и даже заставим Любителя снять штаны и показать рану на правом бедре, как раз на уровне моей опущенной руки! Мы сделаем это, Леня, а то меня в Питере совесть сожрет, понял?!
        Кошмарик был просто оглушен горячей речью друга. Ему было тяжело согласиться с тем, что пятьсот долларов, на которые он так рассчитывал, ему по достанутся, а поэтому все недовольство перенеслось сейчас на гада-маньяка, будто это именно он и лишил его богатства.
        — Ладно, будем брать психа. Как ты хочешь это сделать? Снова меня к нему на фазенду запустишь? Фиг, не пойду!
        — Не пойдешь ты к нему, и на горе с ним встречаться не будешь!
        Так заявил Володя и стал снимать с себя футболку, джинсы, потом подошел к завалу из кирпичей, закрывающему вход в подвал, и отвалил их в сторону. Спустя пять минут, не заботясь о факелах, он спустился в подвал. Он очень хорошо помнил, где оставил ящик с гранатами, а поэтому быстро разыскал его, но весь ящик брать не стал. В темноте нащупал только две гранаты и понес их к проему.
        — Держи-ка, да поосторожней, не стукни о камень!  — подал Володя Леньке гранаты, а потом, забравшись на кучу мусора, наваленного в прошлый раз, выбрался из подвала.
        — Ты че,  — смотрел на него Кошмарик, когда друг молча стал одеваться,  — Любителя этого хочешь гранатой подорвать?
        — Нет, не хочу,  — серьезно ответил Володя. Они мне… вернее, тебе для другого нужны. Садись и слушай.
        Они уселись на кирпичи, гранаты лежали у их ног. Володя, понимая огромную важность предстоящих событий, понимая, что на ошибку он не имеет права, глухо, чужим голосом заговорил:
        — Я про то, что маньяк на желтое реагирует, совсем недавно догадался. Футболку эту быстро купил, а если бы не догадался?
        — Ладно, не хвались! Говори дальше!  — потребовал Ленька, видя, как взвинчен Володя. И тот продолжил:
        — Ну так вот, через час мы пойдем на косогор, он чем-то притягивает к себе нашего Любителя, и я сяду там, будто любуюсь видом. Буду сидеть в этой футболке. Ты возьмешь обе гранаты и спрячешься в кустах — помнишь, там неподалеку густые кусты начинаются.
        — Хорошо, спрячусь. Дальше что? Появляется Любитель, и я его мочу гранатой?
        — Слушай, не треплись, а?  — поморщился Володя.  — Дело-то серьезное. Ты никого не мочишь, но внимательно следишь за нами, вернее, за этим шизиком. Он сейчас сам не свой, взволнован — еще бы, я его так завел! Если б я не по кустам бежал, он бы, может, меня догнал! Ну вот, появляется наш псих, подходит ко мне и…
        Когда Володя дошел до этого места, то невольно вспомнил свою первую встречу с душителем и не мог продолжать — ему стало страшно.
        — Ну, подходит он, значит, к тебе и говорит: «А почему это, молодой человек, вы посмели надеть футболку любимого цвета китайских императоров?» Так, что ли?
        Шутка Кошмарика вернула Володе самообладание.
        — Думаю, он сразу набросится на меня. Я, конечно, буду готов к этому и постараюсь так напрячь шею и нагнуть подбородок, что задушить меня быстро он не сможет!
        — Ну так медленно задушит,  — вякнул Кошмарик.  — Ему так даже интересней.
        — Не задушит!  — зло посмотрел на друга Володя.  — Ты не дашь ему меня задушить.
        — Значит, я вас обоих подорву гранатой. Тогда ты на самом деле не будешь задушен — тебя убьет осколками!
        — Слушай, брось ты свой черный юмор, не до шуток!  — взмолился Володя.  — Когда ты увидишь, что он схватил меня, рви у гранаты кольцо и бросай ее вниз, под гору! Через несколько мгновений она взорвется, Любитель от неожиданности выпустит меня, а ты выйдешь из кустов с другой гранатой в руке и пойдешь к нему. Только что бы тебе сказать ему такое, пострашнее?
        — Вот что — руки вверх, проклятый фашист! Не двигайся, а то я в натуре замочу тебя!
        — Что ж, можно и так, только говори это сурово, со злостью в голосе и гранатой эдак крути в воздухе, только смотри не урони. Ну что, согласен?
        Где-то в глубине души Володи теплилась подленькая надежда, что Кошмарик не решится, испугается и откажется, но тот, подумав, подергав себя за нос, точно в нем он хотел найти недостающую решимость, сказал:
        — Ладно, сделаю все, как ты придумал. План твой довольно уматный. Может, прорепетируем на месте?
        — Конечно, пойдем туда! Займем позицию, а то вдруг Любитель захочет раньше тебя прийти, чтобы до совершения сделки полюбоваться окрестностями. Идем!
        — Сичас! Только гранаты бы надо в тряпочку завернуть — попадется навстречу дачник, так испугается, что в штаны наложит.
        Они осторожно пошли к назначенному Любителем месту, боясь, что он их уже ждет, но, к удовольствию ребят, там никого не оказалось. Друзья сразу договорились, где каждый будет находиться. Володя должен сидеть метрах в пятнадцати от дороги, спиной к ней, а Кошмарик устроится в кустах орешника, в двадцати шагах от другана. Он залез в них, прикинул, что если бросит гранату под углом вниз, то она разорвется метрах в тридцати от Володи и душителя, не причинив им вреда,  — от осколков их защитит выступ на скале горы. Место было удобным еще и потому, что идти до Любителя, приступившего к своему черному делу, было недолго — через пару секунд Ленька бы уже стоял рядом с ним, угрожая второй гранатой.
        До назначенного срока оставалось еще полчаса, но Володя сказал:
        — По местам! Боюсь, не пришел бы он раньше!
        — По местам так по местам,  — направился к кустам Кошмарик, но друг окликнул его:
        — Леня…
        — Ну, чего тебе?  — полуобернулся Кошмарик.
        — Ты гляди не опоздай,  — в просьбе Володи слышалась почти мольба, и Ленька, уловив ее, чуть капризно бросил:
        — Да не мандражируй ты… лох домашний!  — Он уже забыл, как сам трясся, выйдя из дома Любителя.
        Володя, слыша, как зашуршали кусты за прятавшимся в укрытие Ленькой, сел на сухую траву нагретого солнцем спуска. Перед ним развернулась спокойная, мирная даль, которая казалась ему сейчас особенно притягательной, потому что там, сзади, таилась смертельная опасность. Именно сейчас он ясно понял: не будь заключенного позади него зла, он бы никогда не оценил прелести лежащего перед ним мира. Когда за его спиной раздался тихий хруст травы под чьими-то ногами, Володя не испугался. Он только напрягся и прижал подбородок покрепче к своей груди. Шаги приближались, и скоро шуршание травы, становившееся все громче, напоминало ему треск ломаемых бульдозером бревен. Но Володя был ко всему готов, поэтому, когда холодные пальцы, крепкие и жесткие, как клещи, сдавили ему шею, он, сопротивляясь всем телом чужой силе, не испугался. Он лишь ждал, когда раздастся взрыв…
        …Кошмарик заметил приближающегося Любителя, когда тот еще мелькал метрах в пятидесяти от косогора. «Чувак, все ништяк!  — подбодрил себя Ленька, чувствуя между тем, как колени его начали стучать друг об друга.  — Ну, ну, поближе, поближе, не боись!»
        Любитель, как видно, не ожидал того, что увидел на условленном месте. Кошмарик видел, что он остановился как вкопанный, устремив на желтую футболку жадный взгляд. Казалось, он боролся со страшным искушением, и Ленька увидел, что мужчина чуть повернулся, чтобы уйти прочь, но развернулся вновь, не в силах побороть преступное желание убить, у которого давно был в рабстве. Он на цыпочках стал приближаться к Володе.
        Кошмарик, ожидая развязки, с бешено стучащим сердцем, видел, как Любитель шел, высоко поднимая ноги с вытянутыми носками, руки его были протянуты вперед, пальцы растопырены и скрючены в суставах, рот приоткрыт, а голова тоже вытянута вперед. Если бы этот человек хотел поймать бабочку или схватить за уши сидящего зайца, то все его движения показались бы смешными и нелепыми. Но Кошмарик знал, что нужно этому человеку, а поэтому его походка и движения вызывали одно лишь омерзение, и Ленька вложил в кольцо гранаты большой палец левой руки.
        Когда маньяк уже обхватил шею подростка, Кошмарик понял, что пора действовать. Резкий рывок пальца — и кольцо упало к его ногам. Размахнувшись и стараясь бросить гранату подальше, он мощно двинул плечом: крутнувшись несколько раз в воздухе, граната полетела вперед, шмякнулась на землю и покатилась вниз. Ленька смотрел, как катилась она, все удаляясь и удаляясь, пока не скрылась из виду, а взрыва не было…
        — Что случилось?  — не понял он.  — Где взрыв? Что делать?!
        Он тут же осознал, что произошло нечто ужасное, незапланированное. Он посмотрел на Любителя и Володю. Он не видел, что душитель, услышав тупой звук от падения гранаты, посмотрел в ту сторону, но, ничего не разглядев, вновь уставился в затылок Володи, который сопротивлялся, теперь уже цепко схватив душителя руками за обе его руки. Между тем в глазах его начало темнеть, он все еще ждал, когда раздастся взрыв, но взрыва все не было…
        «Нужно рвать вторую гранату!  — металась мысль Кошмарика.  — Он его задушит!»
        Но лишь сомнение в том, что и эта граната может покатиться с горы такой же безобидной колотушкой, заставило Леньку действовать иначе.
        Из кустов он вылез тихо и, стараясь ступать так же осторожно, как душитель, зашел к нему со спины. То ли Кошмарик на самом деле двигался так бесшумно, то ли маньяк весь ушел в свои ощущения, но Ленька, неотрывно глядевший в затылок душителя одновременно с ненавистью и холодным расчетом, приблизился к преступнику за какие-нибудь семь секунд. Затылок маньяка становился все больше, совсем приблизился и, казалось, заслонил от Леньки весь мир. Кошмарик взмахнул рукой и опустил немецкую гранату с длинной деревянной ручкой прямо на ненавистную голову. Когда душитель, издав какой-то короткий сдавленный звук, свалился прямо на Володю, Кошмарик, оттолкнув маньяка в сторону, перевернул друга на спину. Он стал похлопывать его по щекам и, увидев, как они начинают розоветь, а запекшиеся губы шевелиться, сказал Володе, борясь с накатившими, совсем незваными рыданиями:
        — Вовчик, ты че, ты че?! Очухайся! Тебе от Кости Кинчева привет! Он нас с тобою на концерт зовет. Поедем?

* * *

        Два друга и Володины родители стояли на платформе с чемоданами и ждали электричку. Кошмарик курил, Виктория Сергеевна отгоняла от лица сигаретный дым, стараясь делать это незаметно. Володя смотрел на гору, опершись локтями на прохладный металл ограждения. Ему было жалко, что они уезжают отсюда на неделю раньше срока.
        — Слушай,  — сказал ему тихо Кошмарик,  — а мне что-то жаль отбывать в Питер. Теперь-то можно было поболтаться, рыбку половить, на дискотеку сходить. Здесь же дискотека есть, ты знаешь?
        Кошмарик будто угадал чувства Володи, и тот посмотрел на друга с уважением:
        — Конечно жаль, но мне бы здесь было уже скучно.
        — Это потому, что душителя арестовали?  — изумился Кошмарик.  — Ну тогда ты, Вовчик, сам шизоид! Он же тебя чуть к Богу на небо не отправил!
        — Ты не понимаешь!  — махнул рукой Володя.  — Просто я здесь такую штуку понял… понял, что по-настоящему оценить добро можно только столкнувшись со злом, а когда мы этого психа сдали, все вроде пресно стало…
        Кошмарик затушил окурок прямо об ограждение и удивленно покачал головой:
        — Да, Вовчик, еще какой ты шизоид, если такие вещи стремные говоришь! Добро, значит, без зла не существует? Ну шиз! Ну шиз!
        Подошла электричка. Забрались в вагон. Поезд тронулся, и Володя, сидевший у окна, смотрел на удаляющуюся гору. Она становилась все меньше и меньше, покуда не стала по ходить на какой-то невзрачный пригорок.
        На душе Володи было тепло и спокойно.
        notes

        Примечания

        1

        О приключениях Володи и Кошмарика читай в романах С. Карпущенко «Рыцарь с железным клювом», «Операция „Святой Иероним“», «Стальной кит — повелитель мира».

        2

        Поезд (от англ. train). (Примеч. ред.)

        3

        Фишка на слэнге означает — стоящая вещь. (Здесь и далее примеч. автора.)

        4

        Здесь — представление.

        5

        Здесь — представление.

        6

        Здесь — такой большой ошибки, просчета.

        7

        Марка мотоцикла.

        8

        Лидер группы «Алиса».

        9

        Крошить батон — приставать, наезжать.

        10

        Таблетка

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к