Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Карпенко Галина: " Клятва На Мечах " - читать онлайн

Сохранить .

        Клятва на мечах Галина Владимировна Карпенко

        Галина КАРПЕНКО
        КЛЯТВА НА МЕЧАХ

        БЫЛ МЕСЯЦ АВГУСТ

        Уже полны лукошки. Дед с внуком притомились — из дому вышли за клюквой с солнышком; время к обеду, а уходить не торопятся. Скоро погаснут последние ясные дни. Начнётся непогода: закружит по лесу северный ветер, в оврагах и на болотах будут ночевать первые заморозки, почернеет ягода А пока — благодать!
        — Давай, Василий, передохнём!
        Дед присел на пенёк, вытянул больную ногу. Тихо на поляне.
        Василий шарит в сухом орешнике. Орехи брали, брали, да разве все оберёшь? Вот оно, целое побуревшее гнёздышко! Вот ещё… ещё.
        И вдруг из кустов на поляну выскочил заяц.
        Встал столбиком, потом — прыг-прыг, будто его и не было.
        — Видал?  — сказал дед.  — Небось с наших огородов прискакал. Набил себе пузо капустой да задремал, а ты его растревожил, косого!.. Вот порубят кочаны, он тогда зубы на полку. Будет осину грызть. Беспечный зверь, не запасливый!
        Дед на зиму укутывает яблони еловыми ветками, и стоят яблони до весны в колючих валенках. Сунется заяц, окорябает нос, а не доберётся до сладкой яблоневой коры. Пусть в лесу ищет себе пропитание. Яблони не про него посажены да выхожены.

        * * *

        По дороге домой деда с внуком нагнал их новый знакомый Пётр Николаевич Бодров.
        Пётр Николаевич заглянул в лукошки, позавидовал:
        — А мне всё не удаётся в лес вырваться. Вот приедет моё семейство, может, тогда!..
        — Кто да кто прибудет?  — спросил дед.
        — Жена, сын Алёшка. Сын Алексей приедет!  — Бодров остановился, закурил и зашагал с ними рядом.
        — Сколько сыну годов?
        — Наверное, они ровесники. Тебе сколько?  — спросил Пётр Николаевич у Василия.
        — Мужик уже, десятый год,  — ответил за внука дед.
        Василий и сам мог бы ответить, да помешал орех — крепкий попался, никак не разгрызёшь.
        Пётр Николаевич разглядывал Василия-младшего — тоже как орешек. Рыжеватый, в плечах широк, глаза задорные.
        — Помощник растёт?
        — А как же,  — ответил дед,  — опора!
        Тяжёлые грузовики, гружённые брёвнами, спускались караваном к мосту, чтобы переправиться на тот берег.
        — Ну, мужик, до встречи!  — Бодров пожал руку деду, внуку Василию и поспешил за грузовиками.
        А дед с Василием пошли тропкой через луг в свою деревню Федосеньку.

        НА ТОМ БЕРЕГУ

        На том берегу — новый посёлок. Там начали строить завод и ставят дома для тех, кто будет на этом заводе работать. Из Федосеньки тоже кое-кто перебирается на новое место.
        — Может, и нам перебраться?  — спросила деда невестка.  — Мне на работу ближе, а Васеньке — в школу.
        — Эту избу мой дед ставил. Она ещё сто лет простоит. А в школу бегать — у Васеньки ноги есть,  — ответил дед.
        В Федосеньке тихо, только сороки стрекочут. А на том берегу бульдозеры роют котлован. По узкоколейке со станции подвозят бетон, плиты, трубы.
        Василий со своими дружками бегали смотреть на рабочих в касках, похожих на солдат, на машину, которая тяжело ухала в котловане: похоже было на взрывы боя.
        Вскоре котлован обнесли забором, и мальчишкам запрещали подходить к нему.
        — Правильно!  — сказал дед.  — И без того найдёте, где себе шею сломать! Народу, когда тот работает, мешать не следует…
        — Разве мы мешали?  — обиделся Василий.  — Мы глядели, и больше ничего.
        А дед своё:
        — Глядели!.. Глядели… Один Федот разинул рот, а другой Федот сани ладил. Сладил сани, коня запряг да поехал. А тот Федот всё разинувши рот стоит, пока к нему в рот воробей не залетит…
        — Это про что?
        — Про что? Мне мой дед присказку такую внушал, когда топором тесать учил.
        Дед тоже ходил в посёлок: помогал ставить дома.
        — Федосеньские, они — плотники, пильщики да резчики. Они не только Вологду, Петербург строили,  — рассказывал дед.  — Про это даже в истории написано.
        Сам Василий Андреевич мастер не только сруб поставить и крышу над ним поднять. Он ещё украсит свою работу. Стоит готовый дом, поблёскивает окошками, на крыше — конёк, на окошках резные ставни, наличники.
        Красота, загляденье!
        А Василий Андреевич говорит:
        — Поглядели бы, как мой дед резал узоры. Я его превзойти не смогу.
        — Сможешь! Сможешь! У тебя тоже красиво получается!  — хвалит Василий деда.
        — Нет, не та песня!
        Когда дед вырезает узор, то подолгу глядит на ветхие ставни, на потемневшие от времени деревянные кружева.

        ЧИЛИКИНА

        Василий носит деду в посёлок обед. Конечно, дед мог бы ходить в рабочую столовую, но когда он ест домашнее, то приговаривает: «Так-то оно лучше». Пока дед обедает, Василий заглядывает на соседний участок, где живёт Наталья Чиликина.
        Наталья — тоже приезжая, но она прошлую зиму уже ходила в школу.
        Василий помнит, как она появилась: сапожки красные, лента васильковая, свитер в клеточку, в крапинку.
        Чиликина внесла смятение… И говорила она как-то нараспев, громко, чтобы все слышали: «У нас в городе…», «У нас в городе…»
        — Расскажи нам про город, где ты жила,  — попросил её учитель Иван Мелентьевич.
        — Город…  — начала она,  — он большой, город.
        И ничего больше про родной город не рассказала.
        — Зачем хвастала?  — попрекнул её Василий.
        Чиликина не смутилась.
        — Небось сам ни разу в городе не бывал,  — сказала она.  — Подумаешь, федосеньский!..
        Чиликина будто сторожит Василия.
        — Пришёл!  — кричит она.  — Я тебя ещё на мосту увидала: топ-топ-топ, идёт с кастрюлечкой!
        Василий носил деду обед в старом военном котелке. Но он не стал объяснять это Наталье.
        Отец у Чиликиной шофёр. Иногда Василий возвращается в Федосеньку в кабине его самосвала.
        — Я тоже хочу прокатиться, я тоже!  — просит Чиликина. Но её отец — мужчина угрюмый — хлопает дверцей перед её носом.
        — Василию по дороге, а тебе — баловство,  — говорит он.
        И Василий катит в кабине до самого дома.
        Когда нет самосвала, Василий домой не торопится. Он строит из чурок крепости и дворцы, которых сам никогда не видал.
        — Как у тебя красиво получается,  — говорит Наталья.
        Василий не знает, что, когда никого на участке нет, она громит всё, что, он построил, превращая дворцы в руины. А потом ахает: «Ах, ах, кто же это поломал?» И просит Василия:
        — Построй! Построй ещё!
        Но однажды Василий её уличил. И ничего в этот день не стал строить, как она его ни просила.
        — Что же ты не можешь уважить барышню?  — упрекнул его дед и сколотил Наталье крохотную скамеечку, которую Наталья унесла с торжеством, но спасибо не сказала.
        А дед пошутил:
        — Будешь к барышням без уважения, они за тебя замуж не пойдут.
        Дед пошутил, но Наталья, хотя и не слыхала шутки, перестала восторгаться дворцами.
        — К нам скоро соседи приедут!  — сказала она Василию.  — К нам приедут, а к вам нет!..

        НА СЕВЕР СПЕШИЛ ПОЕЗД

        Далеко от нового рабочего посёлка, от деревни Федосеньки спешил поезд.
        — Ты не озяб?  — спрашивает Алёшу мама.
        Она укрыла его своим пушистым шарфом. В поезде холодновато.
        Не раскрывая глаз, Алёша трётся щекой о мамину руку: «За ушком, за ушком…» Мама поглаживает его за ушком лёгкими пальцами. Алёша жмурится — он любит, когда мама его так поглаживает.
        Они едут к папе. Пройдёт ночь, и он их встретит.
        Стучат колёса, выбивают свою чечётку, покачивается полка, на которой лежит Алёша. Тепло, уютно под маминым пушистым шарфом.
        Когда они ехали днём, Алёша смотрел в окно. Лес за окном был жёлтый, зелёный и красный. Он летел мимо поезда хороводом. И хоровод разрывался только тогда, когда они проезжали большие и маленькие станции.
        На маленьких станциях поезд не замедлял хода. Алёша даже не успевал прочитать, как они называются.
        К вечеру лес погасил свои краски и слился с темнотой. В темноте не видно было станций, только иногда пролетали то огни, то огоньки.
        — Теперь до утра будем ехать почти без остановок,  — сказал проводник. Он унёс пустые стаканы, пожелав им спокойной ночи.
        — Как же мы будем спать?  — волновался Алёша.  — Мы прозеваем свою станцию.
        — Наша станция — самая последняя,  — сказала мама.  — Поезд остановится и дальше не пойдёт…
        Последняя станция встретила поезд солнцем и утренним морозцем.
        На перроне Алёша сразу увидел папу. Папа махал им шапкой и кричал:
        — Ура! Приехали!
        — Петя, а чемоданы?  — смеялась мама.
        Папа схватил их обоих в охапку, а про чемоданы забыл. Но вот они катят в машине, чемоданы в багажнике.
        — Сейчас я привезу вас в наш дом!  — радуется папа.
        Как они друг без друга соскучились!
        — Петя, а ты похудел,  — говорит мама.
        Алёше тоже кажется, что папа стал немножечко другой. Только глаза те же — синие, весёлые.
        — Я просмолился, подобрался — на работу пешочком, не в машине, не в троллейбусе,  — отвечает папа.
        — Ты не болен?  — спрашивает мама.  — Я всё время за тебя беспокоилась.
        — Болеть здесь не полагается,  — отвечает папа.
        Алёша смотрит на папу. Конечно, он здоров. Он просто стал ещё красивее.
        — А сейчас… ты совсем загорелый,  — говорит Алёша.  — У тебя даже нос облупился.
        — Что верно, то верно…  — Папа опускает в машине стекло.  — Дышите, братцы-кролики!
        И в машину вливается хвойная прохлада.
        Машина тормозит.
        Папа распахивает калитку. Они идут по дорожке. Поднимаются по ступеням и входят в тёплый, солнечный дом.
        Вот он какой! Крепкий, бревенчатый, с широкими окнами, с печами, в которых будет долго держаться тепло.
        — А дымоходы! Ты посмотри, Оленька, какие дымоходы!
        Папа взбирается на табуретку и показывает маме тяжёлую вьюшку — не будет ни дыма, ни угара.
        Маме дом очень понравился. Просторно, светло.
        — Прелесть какие кладовочки! Можно на всю зиму запасти картошки, капусты.
        В сенях стояли кадушки.
        — Какие огромные! Надо бы поменьше,  — сказала мама, посмотрев на самую большую.
        — Водопровода пока нет. Буду таскать воду — сорок вёдер входит.
        Папа поднял крышку. Бочка была полна.
        Алёша тоже обошёл дом. Он так же, как мама, гладил смоляные бревенчатые стены, заглядывал в печи, в кладовки и в кадушку на сорок вёдер.

        * * *

        Мама повесила на окнах занавески, постелила на трёх раскладушках постели. На столе она расстелила скатерть и поставила букет из пёстрых листьев.
        — Постепенно устроимся,  — сказала она.  — Но прежде всего надо узнать про школу.
        Конечно, школа — это самое важное.

        НОВАЯ ШКОЛА

        На другой день Алёша с мамой пошли в школу.
        — Подожди здесь,  — сказала мама.
        И Алёша остался на школьном крыльце.
        Он очень хотел поехать к папе. Он даже отмечал дни в календаре крестиками. Но — новая школа?
        Знакомиться с новой школой было боязно. К своей старой, где он учился уже два года, он привык. А здесь… какая она, новая школа?
        Новая школа так же, как их новый дом, была деревянная. Над её крыльцом — красный флажок. Кто здесь будет у него, у Алёши, товарищем?
        Первый, кто его встретил в новой школе, был Василий Кижаев.
        Он появился на крыльце — рыжеватый, быстрый, в штанах на лямках.
        — Чего глядишь?  — сказал Василий и, помолчав, спросил: — В какой класс будешь ходить?
        — В третий.  — ответил Алёша.
        — Значит, в наш,  — сказал Кижаев.  — Какой вам дом поставили, видал? Двери, крыльцо, наличники мой дед делал. Мой дед всё может!.. А у тебя кто дед?
        — Мой дедушка?  — Алёша растерялся.  — Он был… он служил… в учреждении…
        Но Василий не стал больше расспрашивать про дедушку.
        — Я твоего отца знаю,  — сказал он.  — Дед говорит про него: «Правильный мужик»… Долго будете у нас жить?
        — Не знаю.  — Алёша действительно не знал.
        — А мы тут испокон веку живём!  — Кижаев даже присвистнул.  — Испокон веку!.. Понял? Я — федосеньский.
        Кижаев смутил Алёшу вопросом про дедушку, но он похвалил папу.
        — Я не знаю, сколько мы здесь проживём…  — попытался объяснить Алёша.  — Наверное, пока не построят завод.
        — А собака у тебя есть?
        Алёше пришлось сознаться, что собаки у него нет.
        Разговор иссякал. И вдруг… появилась девочка в франтоватой курточке, из-под шапочки косичка.
        — Вот он, новенький,  — сказал Василий.  — Хочешь, я его поборю?  — Он прижал к груди кулаки и стал прыгать перед Алёшей: — Сразимся! Сразимся!
        — Может, он не хочет сражаться!  — сказала Чиликина. Это была она.
        Алёша сражаться не хотел.
        — Зачем ему с тобой связываться?  — стрекотала Чиликина.
        — Испугался,  — сказал Василий, но не отступил.
        В это время открылась дверь, и чья-то рука выставила на крыльцо ведро с краской.
        Василий мгновенно опустил кулаки и спрятал их за спину.
        Вместе с Алёшиной мамой на крыльцо вышел человек в клетчатой ковбойке, в бумажном колпаке.
        Он сунул кисть в ведро с краской, вытер руку и протянул её Алёше.
        — Давай, друг, знакомиться… Вот видите,  — сказал он маме,  — у них уже полное понимание, контакт. У ребят, у них, как у муравьев, антенны-усики… С приездом!
        Алёша стоял молча.
        — Что же ты? Это твой учитель, Иван Мелентьевич.
        Маме было неловко за сына.
        — Что же ты, Алёша?
        — Здравствуйте,  — ответил Алёша.
        — Как тебе твои однокашники?  — спросил Иван Мелентьевич.
        Однокашники преобразились.
        Кижаев уже не был похож на Тараса Бульбу, который предлагал Алёше померяться силой. А Наташа Чиликина молчала и очень вежливо улыбалась.

        * * *

        В сопровождении Кижаева и Натальи Алёша с мамой возвращались из школы.
        Мама была довольна, что они застали в школе учителя — он же был завучем и классным руководителем.
        — Он что же — сам все парты красил?  — удивлялась мама.
        — Не, не все,  — объяснил Василий.  — Он с родителями. Мой дед тоже красил.
        — А завтра будут окна мыть. А кто не придёт — с того два рубля,  — сообщила Наталья.
        В руках у Василия, невесть откуда, появилась хворостинка. И он стал ею хлестать ржавую крапиву: жжик! Жжик! Наталья одна старалась поддерживать разговор.
        — Вы навсегда приехали?
        — Посмотрим,  — сказала Алёшина мама,  — как всё сложится.

        * * *

        На следующий день мама сама пошла в школу мыть окна.
        — Неудобно откупаться…  — сказала она.
        Она вернулась домой вместе с Наташиной бабушкой. Они жили рядом, только заборчик разделял их дома.
        — Ваш Алёшенька — стеснительный, а Наташенька — очень даже приветная… Устраивайтесь, устраивайтесь,  — приговаривала Натальина бабушка.
        И она всё допытывалась у Алёши, хочет ли он водиться с её Наташенькой.

        СЛАВНАЯ ДЕВОЧКА

        До начала занятий была ещё целая неделя.
        Наталья появлялась с утра каждый день: сначала за забором, потом каталась на их калитке. Потом оказывалась в их палисаднике.
        — Ой! Мой мячик к вам перелетел!
        Алёша вместе с нею обшаривал кусты. Но мячика не находили.
        — Вот такой чёрненький, маленький! Ой, куда же он закатился?
        Поахав, постонав, Наталья вынимала мячик из своего кармана.
        — Я тебя разыграла. Я понарошку. Давай об стенку. Чур, я первая!
        Игра не состоялась.
        — Что же ты с нею не стал играть?  — спросила мама.
        Алёша молчал.
        — Может быть, ты пригласишь её к нам пить чай?  — предложила мама.
        Наталья пришла без приглашения.
        — Входи, входи,  — сказал Пётр Николаевич.  — Входи, царевна Моревна! У нас нынче пирог!
        Наталья выпила чаю, съела дольку пирога.
        — Вкусно?  — спросила мама.
        — Я больше с клюквой люблю. Знаете, какие наша бабушка печёт пироги!..
        Наталья даже причмокнула. И Алёше стало жалко румяную дольку, посыпанную толчёным сахаром.
        Мама на Наталью не обиделась. Обиделся Алёша. Он помогал маме сторожить пирог. Он бегал, смотрел на часы, когда пройдёт сорок минут.
        «Уже! Уже!» — закричал Алёша.
        Пирог не осел, не пригорел, ровно подрумянился.
        «Я загадала,  — созналась мама.  — Удастся первый пирог на новоселье — будет у нас всё хорошо».
        «Ещё как удался!  — ликовал папа.  — Всем пирогам пирог!»
        А Наталья — про клюкву!
        Алёша смотрел на её нос в веснушках, на косичку с заколкой «божья коровка». Зачем пришла? Сидит, дует на блюдечко.
        — Подумаешь, с клюквой! Может, с пауками… С грибами волнушками, с дохлыми лягушками…
        — Алексей!  — строго сказал папа.
        Алёша замолчал.
        — Пусть,  — сказала Наталья.  — Он от зависти придумал «грибы волнушки». Пусть дразнится.

        * * *

        — Зачем ты её обидел?  — спросила мама, когда Наталья ушла.
        — Она нарочно обиделась…
        — Как это нарочно?
        — Нарочно,  — настаивал Алёша и рассказал: — У нас в заборе есть оторванная планочка. Она, Наталья, через эту дырку за мною подглядывает.
        — Зачем?
        — Не знаю. Кижаев пулял в неё через эту дырку шишками.
        — При чём здесь Кижаев?
        — А при том, что она теперь с ним не водится.
        — Чепуха какая-то. Что ты выдумываешь?  — рассердилась мама.  — Не выдумывай, пожалуйста!
        — Она теперь хочет водиться только со мною!  — И Алёша запел громко-прегромко: — С грибами волнушками, с дохлыми лягушками!
        — Перестань! Я прошу тебя… За столом ты вёл себя возмутительно!  — Мама уже сердилась по-настоящему.
        — Оля,  — сказал Пётр Николаевич,  — Алёшка, наверное, просто хотел пошутить. С соседями надо жить в мире. Понимаешь?  — Отец уже обращался к Алёше: — По-моему, она славная девочка.
        Алёша повис у папы на шее:
        — Давай сразимся! Давай сразимся!
        — Что это ты, сын, больно разошёлся?.. Знаете что, братцы-кролики? Пойдёмте погуляем. Поглядим на окрестности!..
        Втроём они шли по высокому берегу. С него был виден лес и деревня Федосенька.
        — Федосенька. Название какое ласковое. Федосенька,  — повторила мама.
        Лес за Федосенькой стоял тёмной стеной, а Федосенька светилась на солнце. Было слышно, как в деревне горланили петухи. По высокому берегу вилась тропинка. Они шли по ней далеко, за посёлок, куда бежала речка.
        — Река эта быстрая, коварная,  — объяснял папа.  — Если она выпрыгнет из берегов в половодье — управу на неё найти трудно. Мы прежде всего построили новый мост.
        Папа смотрел на реку и думал о своей стройке. Мама любовалась далями.
        Алёша, глядя на быструю реку, вспоминал, как его встретил в новой школе Кижаев. Где он там живёт, в своей Федосеньке?.. Потом он вспомнил про Наталью и вдруг спросил:
        — А почему она славная?
        — Кто?  — не понял папа.
        — Наталья Чиликина!

        ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

        Наступил первый школьный день.
        — Что ты волнуешься? Хочешь, я тебя провожу?
        Алёша очень хотел, чтобы мама была рядом, но отказался:
        — Я не первоклашка, до школы пять минут.
        За калиткой появилось что-то белое, готовое улететь. Это трепетал прозрачный бант.
        — Здравствуйте!  — сказала Чиликина.
        — Какая ты нарядная!  — Алёшина мама была очень довольна, что у Алёши, который робеет (мама знала, что он робеет), такая смелая попутчица.
        Мама поправила сыну воротничок и ещё раз дотронулась до его руки. Рука была холодная.
        — Побежим!  — предложила Наталья.
        — Бежать не надо, времени у вас ещё много. Ты ему по дороге расскажи лучше про ваш класс…
        Алёшина мама не сказала, что Алёше быстро бегать нельзя. Она скажет это в другой раз. А сегодня она всё-таки проводила их до конца тихой улочки.

        * * *

        Алёша с Натальей шли по опавшим листьям, по осенним лужицам не торопясь. Наталья болтала. Алёше было всё равно, про что она болтает. Ему хотелось её перегнать или, наоборот, отстать.
        — Мы опоздаем. Что ты идёшь еле-еле?  — сказала Наталья и побежала вприпрыжку.
        Алёша пошёл быстрее. Они не опоздали, но класс уже был полон.
        Иван Мелентьевич взял Алёшу за руку и подвёл его к парте, за которую села Наталья.
        Зазвенел звонок.
        — Ребята,  — сказал учитель,  — в нашем классе будет учиться Алёша Бодров. Ваш новый товарищ.
        Алёша чувствовал, что все на него смотрят, все. А он смотрел только на свой ранец. Он держал ранец в руках и не поднимал глаз.
        — Наташа будет над ним шефствовать. Ты возьмёшь шефство, Наташа?
        — Возьму.  — И Наталья подвинулась: — Пусть садится.
        Иван Мелентьевич вернулся к столику перед классной доской. А Бодров продолжал стоять.
        — Садись, садись,  — зашептала Наталья.  — На тебя все глядят. Садись!
        Алёша сел.
        Если бы Иван Мелентьевич обернулся, если бы он обернулся и спросил:
        «Ты не доволен? Ты не хочешь сидеть с Чиликиной?»
        Он угадал бы. Хотя Алёша, наверное, промолчал бы.
        — Что же ты ранец не открываешь? Доставай ручку,  — шептала Наталья.  — Доставай тетрадки.
        Алёша раскрыл ранец, достал ручку и тетрадь.
        — Начнём с того,  — сказал Иван Мелентьевич,  — что выберем старосту.
        Выберем старосту! Тишины как не бывало. Кижаева!.. Дуньку!.. Кислякова!.. Терентьева!..
        Чиликина встала и подняла руку.
        — Бодрова,  — сказала она,  — я предлагаю Бодрова!
        Алёша уцепился за парту, точно она понеслась вскачь. А Чиликина спокойно села — парта стояла на месте. Только у Алёши колотилось сердце.
        — Кижаева!! Кислякова!  — шумели в классе.  — Ваньку Сысоева! Кижаева!..
        Иван Мелентьевич терпеливо ждал, когда прекратится перечень кандидатур. Были названы почти все. Тогда Иван Мелентьевич сказал:
        — Довольно! Теперь стоит подумать, кого нам действительно выбрать.
        Из-за парты поднялся мальчик.
        — Что ты хочешь сказать, Кисляков?
        — Давайте я буду собирать тетрадки, отмечать дежурных, а старостой не буду. Меня не надо выбирать. Я прошлый год был старостой, а Кижаев кричал, чтобы меня долой!
        Кисляков уныло кончил. Видно, ему не хотелось расставаться со своею должностью.
        — Всё. Я понял. Садись,  — сказал Иван Мелентьевич и спросил: — Кижаев! Может, ты хочешь быть старостой?..
        Кижаев сидел впереди Алёши. Совсем рядом.
        — Не,  — ответил Кижаев.  — Я не хочу.
        — Вот те раз! Почему?  — поинтересовался учитель.
        — Неохота. Давайте Дуньку выберем.
        — Дуню,  — поправил Иван Мелентьевич.
        «Сейчас меня спросит…» — Алёша замер. Он смотрел на кижаевский затылок. Он тоже ответит, как Кижаев: «Мне неохота, мне неохота». Алёша уже был готов подняться. Но Иван Мелентьевич не предложил ему быть старостой. Он молча походил по классу и сказал:
        — А что, если мы действительно выберем Дуню?
        — На меня Кисляков будет обижаться,  — откликнулась Дуня.
        Алёша её не видел. Дуня, наверное, сидела сзади.
        — Пусть обижается!  — закричал Кижаев.
        Оказалось, что старосту выбрать нелегко. Страсти не утихали. Иван Мелентьевич не пощадил самолюбия Кислякова:
        — Если даже Кисляков будет на тебя обижаться, то это не причина отказываться,  — сказал он Дуне.  — Как по-твоему?
        — Подумаешь, Кисляков!  — опять закричал Кижаев.
        Класс пошумел, подумал, и старостой выбрали Дуню.
        Иван Мелентьевич попросил её раздать учебники и предупредил:
        — Прошу на книгах не расписываться. Оберните их чистой бумагой и берегите. Вслед за вами по этим книгам будут учиться другие.  — Иван Мелентьевич поднял над головой растрёпанную, лохматую книжку.  — Я представляю себе восторг того, кому достанется такое сокровище!
        Дуня быстро справилась с делом.
        — А теперь,  — сказал Иван Мелентьевич,  — проверим, что сохранилось за лето в ваших светлых головах.  — Он оглядел класс.  — Кисляков! Попрошу к доске.
        Кисляков бойко написал условия задачи: поезд вышел со станции навстречу другому поезду со скоростью… В задаче спрашивалось: где они встретятся, если второй поезд идёт со скоростью…
        Мел в руках Кислякова крошился. А поезда ещё не сдвинулись с места.
        — Соображай, Кисляков, соображай!  — Иван Мелентьевич ходил по классу, заглядывал в тетради.
        — Молодец!  — сказал он Алёше Бодрову.
        Чиликиной он ничего не сказал, но Алёшину тетрадь прикрыл от неё ладонью.
        На помощь Кислякову вызвались охотники.
        — Терпенье, друзья, терпенье!.. Ну, так как же?
        Учитель Кислякова не торопил. Он ему советовал:
        — Кисляков, попробуй рассуждать вслух.
        Кисляков задумался. Но рта не раскрыл.
        — Делать нечего, надо тебе помочь.
        Чиликина так же, как и другие, подняла руку.
        — Что ты можешь предложить?  — спросил её Иван Мелентьевич.
        — Надо сначала всё сложить, а потом помножить,  — выпалила Наталья.
        — Почему?
        — Потому…  — Наталья запнулась.  — Может, сначала помножить, а потом сложить?
        — Откуда ты это взяла? Этого не надо делать,  — шептал Алёша.  — Что ты выдумываешь?
        Наталья его не слушала. Она улыбалась.
        — Кижаев, может, ты нам поможешь?  — сказал учитель.
        Кижаев пошёл к доске. Он стёр кисляковскую путаницу и, не рассуждая вслух, повёл поезда со скоростью… Поезда встретились.
        — Встретились и погудели,  — сказал Кижаев, подчёркивая ответ.
        Алёша представил себе, как здороваются поезда, и ему стало весело.
        Задачи становились всё интереснее, и учитель всё больше и больше нравился Алёше Бодрову. На кого он похож? Молодой, ласково шутит, объясняет всё очень спокойно. Не делает замечаний. Он же мог сказать Кислякову: «Садись, если ты ничего не знаешь!» А он сказал: «Надо тебе, Кисляков, помочь».
        У доски решает задачу Дуня.
        В океане плывут корабли: грузовой и пассажирский. Они плывут в Гавану. Какой из них первый войдёт в кубинский порт? Пассажирский плывёт быстрее. Но в океане возможен шторм. На мостике пассажирского корабля очень опытный капитан. Он не боится шторма.
        На куртке учителя блеснули золотые нашивки. Он отдаёт распоряжения. Он не боится шторма. Пусть огромные волны преграждают ему путь. Капитан спокоен.
        Капитан смотрит на часы.

        * * *

        На перемене к Алёше подошёл Кижаев. Не взглянув на Наталью, он спросил:
        — Чего она будет над тобой шефствовать?
        Алёша не нашёлся сразу что ответить.
        — Я же не сам. Меня с нею посадили,  — объяснил он.
        — Я бы с ней ни за что не сел,  — заявил Кижаев,  — хоть она тресни!..
        — Ну и пожалуйста,  — обиделась Наталья.  — Могу пересесть. А тебе, Кижаев, завидно! Я вот возьму и пожалуюсь Ивану Мелентьевичу.
        — Чего?  — Василий даже свистнул.  — Беги, жалуйся.
        Кижаев больше не задавал вопросов Алёше и не глядел на Наталью, которая гордо восседала рядом с новеньким.

        КИЖАЕВ

        — Ты помнишь мальчика, который рубил крапиву?  — спросил Алёша у мамы.  — Это Кижаев.
        — Ты сидишь с ним за одной партой?
        — Нет, меня пока посадили с Наташей.
        — Почему пока?
        — Я не знаю.
        Алёша сказал «пока», потому что надеялся: может, Чиликина от него откажется или он сам переберётся за другую парту.
        — Так что же этот Кижаев?  — спросила мама.
        И Алёша рассказал ей, как после уроков Иван Мелентьевич принёс петуха.
        — Понимаешь, красивый петух… Вот такой!  — Алёша развёл руки.  — Он сделан из жести. Он — флюгер. Он будет поворачиваться и показывать, откуда дует ветер. Иван Мелентьевич сделал его сам. Он его счеканил!.. А ещё для этого петуха — только, наверное, раньше — он устроил на крыше шпенёк… Понимаешь?.. «Мы его сейчас туда водрузим»,  — сказал Иван Мелентьевич. Он хотел сам лезть на крышу, А Кижаев сказал: «Давайте я!» И полез…  — Алёша продолжал с восторгом: — Полез по лестнице, и Иван Мелентьевич ему не запретил. Кижаев долез до самой крыши, посадил петуха на шпенёк. Теперь у нас свой флюгер!
        — Какой выдумщик у вас Иван Мелентьевич!  — похвалила мама.
        А сын видел перед собою Кижаева, одного Кижаева. Вот у всех на глазах Кижаев взбирается по лестнице. Он держится за лестницу только одной рукой — в другой руке у него чеканный петух головой вниз, с золотым гребешком. Иван Мелентьевич стоит на земле, поддерживает лестницу и спрашивает:
        «Василий, ты видишь шпенёк?»
        «Ага!»
        Василий шагает по покатой крыше.
        «Теперь насаживай!.. Свободно вращается?» — спрашивает учитель.
        Ветер легко поворачивает флюгер и треплет Кижаеву волосы.
        Кижаев не спешит спускаться на землю.
        «Отсюда озеро видать и запруду!» — сообщает он.
        Алёша не смотрит на вращающегося петуха. Он не сводит глаз с Кижаева, который оглядывает окрестности.
        «Ну спасибо, Василий!» — говорит Иван Мелентьевич.
        И Кижаев спускается вниз.
        Вместе с ребятами он тащит лестницу под навес. А Иван Мелентьевич любуется своим творением.
        «Каждый из вас может соорудить нечто подобное у себя дома»,  — говорит он.

        * * *

        — Какой же флюгер будет у нас, на нашем доме? — спрашивает мама.
        — Я ещё не придумал, — отвечает Алёша.
        Он и не пытался ничего придумывать.
        Вечером, когда с работы пришёл папа, мама ему стала рассказывать про первый школьный Алёшин день, про Ивана Мелентьевича. И про флюгер.
        Алёша прервал её упрёком:
        — Ты разве забыла, кто лазил на крышу?
        — Кто же лазил? — спросил Пётр Николаевич.
        — Кижаев.
        — Отважный человек, — сказал папа.
        — Конечно, отважный! Никто, кроме Кижаева, не смог бы взобраться так высоко. Никто!

        * * *

        Алёша сам никогда не лазил по крышам. Он не знает, что для Кижаева это дело привычное. Мало того, Кижаеву даже попадает, если он влезет на крышу без надобности.
        «Я тебе побалую!  — ворчит на него дед.  — Гляжу — шастает вокруг трубы! А зачем?..»
        «Кот там»,  — оправдывается Василий.
        «Кот без тебя спрыгнет. Нечего озорничать, крыша — не ветла!»
        Алёша ещё не знает, как Василий лазает по деревьям!
        Один раз Василий полез на ветлу к сорочьему гнезду. Ребята спорили — не долезть. А он полез. Ободрался, разорвал штаны. Потом дед его стыдил, обзывал разбойником и даже хотел отхлестать хворостиной. Этого Алёша не знает, как не знает и других доблестей Василия Кижаева…
        В тот вечер, ложась спать, Алёша радовался: он завтра пойдёт в школу, увидит Кижаева, и если тот опять спросит, зачем он сидит с Чиликиной, Алёша скажет: «Я очень хочу сидеть с тобой. Давай попросим Ивана Мелентьевича!» — «Давай!» — согласится Кижаев.

        * * *

        Уже во сне, пыля босыми пятками, Алёша мчался по дороге за Кижаевым.
        «Айда! Айда!» — кричал Кижаев.
        И Алёша бесстрашно прыгал вслед за Василием через глубокие канавы, заросшие крапивой.

        ВЕСЁЛЫЙ ПАРАД

        Утром Алёша шёл в школу вместе с Натальей. Наталья осуществляла своё шефство с первого дня. Ей поручили — она выполняет. Алёша не слушал, что она говорила. Ему было важно поскорее увидеть Кижаева.
        — Идут! Идут!  — закричал кто-то.
        Дверь в класс распахнулась. Что там творилось! Алёша остановился на пороге.
        — Тара-бум-бум!!  — играли на губах федосеньские.
        Наталье это даже понравилось. Ещё бы, Кижаев её встречает, держит на плече палку, как ружьё.
        — Тара-бум! Тара-бум!
        Кижаев смешно промаршировал и отдал Алёше честь.
        А федосеньские ещё громче:
        — Бум! Бум-бум!.. Тара-бум!..
        — Умора!  — хохотала Наталья.
        Алёше было не смешно. Алёша не узнавал Кижаева, который стоял перед ним навытяжку.
        От неожиданного, нелепого шума у Алёши кружилась голова.
        Кижаев мешал Алёше подойти к парте.
        «Пожалуйста, пусти»,  — хотел ему сказать Алёша. Но в классе появился Иван Мелентьевич, и всё стихло.

        * * *

        Разговор в учительской шёл с глазу на глаз.
        — Кто тебя надоумил?  — возмущался Иван Мелентьевич.
        Кижаев не чувствовал своей вины.
        — Я же понарошку.
        И только после того, как Иван Мелентьевич ему разъяснил, что нет ничего гнуснее, чем насмешка над тем, кто её не заслужил, Кижаев признался:
        — Разве я над новеньким насмешничал? Я над Чиликиной.
        — Зачем?
        — Чиликина больно воображает. Я бы на месте этого Бодрова под её начало не пошёл! Ни за что! Хоть она тресни!
        Несмотря на такое откровенное признание, учитель не простил Василию его глупой шутки. Наталья? С неё как с гуся вода. А новенький оскорблён.
        — Поглядел бы я на тебя, очутись ты на месте Бодрова,  — сказал Иван Мелентьевич.  — И учти: если ещё раз увижу такое, считай, что ты больше не мой ученик. Понятно?
        «Не мой ученик!» Такого Иван Мелентьевич ему не говорил ещё никогда.
        — Имей мужество помириться с Бодровым,  — сердито сказал учитель напоследок.
        Вернувшись в класс, Василий поглядел на Алёшу, который сидел не поднимая головы. И ему очень захотелось сказать: «Ну-ка, Бодров, подвинься маленько», и сесть с ним рядом.
        Но он плюхнулся за свою парту и даже не обернулся.
        Алёша не читал. Он просто уткнулся носом в книгу. Он ещё не совсем разобрался в игре, которую придумал Кижаев. Но если бы Кижаев затеял её опять, Алёша сразу бы убежал домой, убежал бы без всякого разрешения.
        — Ему знаешь как влетело?  — шептала Чиликина.
        Алёша не хотел знать…

        * * *

        Алёша вернулся домой сумрачный.
        — Что было сегодня в школе?  — спросила мама.
        — Ничего.
        — Как это ничего? У вас не было уроков?
        — Были. Иван Мелентьевич нам объяснял.
        — А потом?
        — А потом я пошёл домой.
        — А твой Кижаев?
        — Кижаев тоже пошёл домой.
        Алёша не мог рассказать маме о том, как Кижаев командовал парадом и как ему хотелось убежать домой и никогда больше в школу не возвращаться.

        КТО ТЕБЕ ПО ДУШЕ?

        Прошла почти делая неделя. Кижаев вёл себя тихо — не нарушал мира даже с Кисляковым. Но всё было напрасно: Иван Мелентьевич его просто не замечал. Не замечал — и всё. Кижаев искал виноватого. И так выходило, что виноватым был совсем не он, а Бодров. Если бы Василий был на месте Бодрова, он бы раскидал ребят, наподдал всем по очереди, и Иван Мелентьевич ничего бы не заметил. А Бодров шёл молчком, как связанный.
        Но постепенно уверенность покидала Василия. «Имей мужество помириться с Бодровым»,  — сказал ему Иван Мелентьевич.
        А как помириться?
        Василий, встречаясь со строгим взглядом учителя, опускал виноватую голову, но решиться на первый шаг к примирению не мог. «Чего я ему скажу, Бодрову?» Он не знал, что Алёша только и думает о том, чтобы заговорить с Кижаевым. Ему просто необходимо с ним поговорить. Сколько раз он хотел подойти к Василию и сказать: «Ты думаешь, я на тебя обижаюсь? Я уже давно не обижаюсь». Но всё никак не может решиться. Ему казалось, что Кижаев буркнет в ответ: «Обижайся сколько хочешь! Мне-то что!»
        Но сегодня он обязательно подойдёт и скажет: «Иван Мелентьевич был бы рад, если бы мы с тобой подружились».

        * * *

        Иван Мелентьевич действительно так сказал.
        Алёша шёл домой один, и его нагнал Иван Мелентьевич.
        — Ну, как живём?  — спросил Иван Мелентьевич.
        — Хорошо.
        Учитель внимательно смотрел на Алёшу, который старался шагать с ним в ногу.
        — Привыкаешь?
        — Привыкаю.
        — Кто же тебе из наших ребят по душе?
        — Кто по душе? Кижаев.  — Алёша ответил не задумываясь.
        Иван Мелентьевич помолчал, а потом сказал:
        — Я был бы рад, если бы вы подружились.
        А Кижаев об этом ничего не знал!
        «Я просто его сначала спрошу о чём-нибудь,  — решил Алёша.  — Зачем вспоминать — обиделся, не обиделся… А потом, когда мы поговорим, позову его к нам домой, а уж потом расскажу, что сказал Иван Мелентьевич. Нельзя же не разговаривать целый год».

        * * *

        Кижаев строгал какой-то прут. Наверное, он был ему нужен, этот прут.
        — Это будет удочка?  — спросил Алёша.
        — А тебе что?
        — Ну как что?  — растерялся Алёша. Он покраснел и стал улыбаться, хотя ему этого не хотелось.
        Кижаев продолжал строгать.
        — У нас на удочку не ловят. У нас верши ставят.
        Верши. Пусть верши… Кижаев с ним заговорил. Теперь надо продолжить разговор. Но ни один из вопросов, которые приготовил Алёша, не приходил ему на ум.
        — У моего деда есть верши. Он места знает, мой дед.
        Кижаев не только заговорил. Он ему, Алёше, рассказывает, как его дедушка ловит рыбу. И было бы всё, наверное, замечательно, если бы Василий, взглянув на Алёшу, не сказал усмехаясь:
        — Чудо-юдо! Какая же это удочка? На удочку орешину надо!
        Василий не мог скрыть своего пренебрежения к новенькому: «Чудо-юдо!»
        «Зачем я ему плёл про какую-то удочку? Надо было просто сказать: «Знаешь, Кижаев, что нам посоветовал Иван Мелентьевич?..» И сказать ещё: «Приходи ко мне домой, у меня есть шахматы, они не простые, они магнитные, в них можно играть на корабле в самый сильный шторм. У меня есть…»
        Молчание продолжалось. Всё, всё потеряно.
        — Держи!  — вдруг сказал Василий и взмахнул прутом.
        Алёша не понял.
        — Держи!  — повторил Василий.
        Алёша ухватился за гибкий прут, как за якорь спасения…
        Совсем рядом раздался голос Ивана Мелентьевича:
        — Вот вы, оказывается, где!
        Алёша продолжал держать прут обеими руками и на вопросы учителя лепетал в ответ что-то про удочку и орешину.
        Зато Василий, получив от учителя задание, сорвался с места и помчался быстрее, чем сказочный скороход.

        БУЯН

        На следующий день утром Алёша очень спешил. Обжигаясь, он пил молоко и выбежал за калитку гораздо раньше, чем появилась Наталья. Она его догоняла бегом.
        Когда они вошли в класс, Кижаева ещё не было. Может, он заболел?..
        Кижаев появился вместе со звонком, опередив Ивана Мелентьевича, наверное, на одно мгновение. Он даже не успел сесть на место, как вошёл учитель.
        Василий был чем-то озабочен. Но чем — выяснить уже не было возможности.
        Когда прозвенел звонок на большую перемену, Кижаева будто вихрем сорвало. Куда он убежал?
        Об этом первая узнала Чиликина.
        — Собаку привёл! Собаку привёл!  — закричала она.  — Иди скорее!
        И Алёша побежал за ней на школьную площадку.
        Посреди площадки, окружённый ребятами, Кижаев водил на верёвке щенка. Щенок шлёпал лапами прямо по лужам и даже пробовал скакать.
        — К ноге! К ноге!  — останавливал его хозяин и тянул за верёвку.
        — Он не породистый,  — сказал Кисляков.  — У породистых хвоста нет и уши не такие.
        Кижаев даже не поглядел на Кислякова. Подумаешь, нет хвоста!
        — Собаченька, собаченька, дай погладить…
        — Уши какие! Конечно, породистый! Умный! Он охотничий!
        — Сидеть!  — приказал Василий.
        Щенок растопырил лапы и плюхнулся на пузечко.
        — Лежать!  — поправился Кижаев.  — Лежать!
        Щенок сел. Он оглядывался, приподняв одно ухо, и вдруг заскулил.
        — Есть хочет!
        — Боится.
        — Подумаешь, какой дрессированный!  — Чиликина не могла унять смеха.  — Какой он охотничий? Бобик он блохастый!
        Кижаев рассвирепел:
        — Молчи, Чиликина! Нет у тебя собаки — и молчи! А то…  — Кижаев сжал кулаки.
        — А на кой мне бобик!  — защищалась Чиликина.
        — Он Буян!
        Неизвестно, чем бы закончилась словесная перепалка, но прозвенел звонок. Кижаеву надо было успеть водворить Буяна в сарай, где он сидел до перемены. Ребята его ждали и опоздали на урок. Даже Чиликина плелась последней.
        — Садитесь,  — сказал Иван Мелентьевич.
        Учитель не стал выяснять причину коллективного опоздания. Но после урока спросил:
        — Чей это симпатичный псина? Пришёл наниматься к нам в школу сторожем?
        — Сознается или не сознается?  — шептала Чиликина прямо Алёше в ухо.
        — Мой!  — громко сказал Кижаев.  — Я привёл!
        — Очень симпатичный, очень!  — улыбнулся Иван Мелентьевич.
        К досаде Чиликиной, Иван Мелентьевич не сделал Василию никакого выговора. Он даже пошёл с ним в сарай, сам выпустил Буяна и попросил у него лапу:
        — Ну что же ты, друг? Лапу! Лапу!
        Буян не понял.
        — Я его ещё не обучил,  — оправдывался Кижаев.
        — Как же так? Порядочный пёс первым делом должен отвечать на приветствие. И потом, надо ему надеть ошейник. Разве можно такого красавца водить без ошейника, на верёвке?  — Иван Мелентьевич гладил Буяна.  — Хороший, хороший! А ты, хозяин, намотай на ус! Прежде чем демонстрировать такого замечательного пса, посоветовался бы с дедом. Небось без спросу увёл со двора?
        — Ага, без спросу. Я у него после спрошу.
        Кижаев взял Буяна на руки, и тот его облизал.
        Алёша тоже любовался Буяном. Он даже не пошёл из школы своей дорогой, он побежал за федосеньскими к мосту.
        — Куда? Куда?  — всполошилась Чиликина.
        — Он заблудился!  — закричал Кисляков, размахивая сумкой.  — Он заблудился!
        Алёша точно прирос к месту. Он мог бы объяснить, что он вовсе не заблудился. Он идёт вместе с ними — он бы всё объяснил, если бы его спросил Кижаев. Но Кижаев не обернулся, а, наоборот, прибавил шагу.

        * * *

        У Кижаева уже есть товарищи. Зачем ему Алёша? Кижаев не понимает, как это быть новеньким.
        Федосеньские, они все вместе пошли в школу в первый класс, а Кисляков, тот даже сидит вместе с Кижаевым за одной партой.
        — Ты знаешь, что я придумала: в воскресенье ты приглашаешь Наташу и Кижаева к нам на пирог,  — сказала мама, когда Алёша пришёл из школы.
        Наташу и Кижаева?!
        — Их нельзя пригласить.
        — Почему?
        Алёша не мог себе представить, что Наталья и Кижаев будут вместе чинно сидеть за столом.
        «Если ты ещё раз обзовёшь моего Буяна,  — сказал Кижаев Чиликиной,  — я прикажу ему, и он не пожалеет тебя, так и знай!»
        Алёша слыхал это сам.

        УЧИТЕЛЬ

        Иван Мелентьевич, конечно, ничего не знал про воскресный пирог. Он пришёл без всякого приглашения.
        — Педагогу полагается знать, как живут его ученики,  — сказал он.
        Он посмотрел Алёшины книги, Алёшин письменный стол. Но больше всего ему понравились Алёшины рисунки.
        — Это с натуры?
        — Да,  — ответил Алёша.  — Это выпал первый снег, а рябину ещё не склевали птицы. Я проснулся — везде, везде снег. Очень красиво! А это лыжный след.
        Иван Мелентьевич долго и очень внимательно рассматривал рисунок.
        — Ты старался нарисовать тени и свет… Это трудно.
        Алёша уже хотел показать учителю свой театр. Но мама пригласила Ивана Мелентьевича за стол.
        — К сожалению, надо спешить,  — отказывался учитель,  — надо купать Татьяну.
        Но мама настояла на своём, и учитель остался пить чай с пирогом.

        * * *

        Кто такая Татьяна, папа и мама уже знали. Однажды Алёша прибежал из школы бегом, несмотря на строгий запрет не бегать. Он спешил. Он должен был спешить, чтобы принести как можно скорее удивительную весть:
        — Мама, Иван Мелентьевич… У Ивана Мелентьевича родилась дочка. Ребёночек! Мы все её видели! Он с ней гулял! Мама, мы хотели его поздравить, а Кижаев сказал: «Мы сначала спрячемся».

        * * *

        В тот день в школьном саду, за стеной смородиновых кустов, ребята сидели в засаде. Они ждали терпеливо и долго. Но вот в доме, где живёт учитель, открылась дверь и, щурясь на яркое солнце, появился Иван Мелентьевич.
        Иван Мелентьевич шёл — нет, он ступал, держа в голубом тёплом свёртке свою беспомощную, дорогую радость. И вдруг…
        — Скорей! Скорей!  — сказал Кижаев.
        И учитель мгновенно очутился в плотном кольце.
        — Откуда вы, братцы?  — Иван Мелентьевич говорил непривычно тихо.  — Бегите, братцы, по домам! А то она проснётся!  — Он покрепче прижал к себе свою дочь.  — Бегите…
        Кольцо не разомкнулось. Оно стало ещё теснее.
        — Кто там?  — спросил Кижаев тоже шёпотом.
        — Её зовут Таня… Бегите, бегите по домам!
        В свёртке раздался писк, и ребята убежали.
        — Ура! Ура!..  — кричали они уже за изгородью сада.  — Ура! У Ивана Мелентьевича…

        * * *

        — Ты знаешь, когда мы выскочили из засады…  — рассказывал Алёша маме.
        — Зачем вы прятались, чудаки?  — Мама вытирала полотенцем вспотевшего сына.  — Зачем засада?
        — Как зачем? Мы хотели его поздравить. А Кижаев сказал: «Мы сначала спрячемся…»

        * * *

        — Я был очень тронут! Вы бы видели этих команчей. Я не предполагал, что Татьяна произведёт на них такое впечатление!..  — сказал Иван Мелентьевич.
        — С ребёнком много хлопот!  — Алёшина мама протянула Ивану Мелентьевичу стакан чая и, поглядев на Алёшу, добавила: — Когда мы купали Алёшу, это было целое событие.
        — И у нас то же!
        Оказывается, Иван Мелентьевич топит ради этого печи во всём доме, греет воду.
        — Мы, может быть, поступили смело, что оставили её здесь на зиму. Может быть, ей было бы лучше в городе, у бабушки?..  — сказал Иван Мелентьевич.
        — Что вы! Родительские заботы нельзя перекладывать ни на кого!
        И Алёша слушал, как его папа и мама с ним возились, когда он родился: они не спали ночи, они приходили в ужас, когда он чихал. А он ещё смел задавать беспричинного ревака.
        — Ему, видите ли, было скучно… Отойдёшь — ревёт, подойдёшь — молчит…  — рассказывал папа.
        Иван Мелентьевич только поддакивал: «И у нас то же самое».
        Алёше очень хотелось, чтобы Иван Мелентьевич посидел у них подольше, посмотрел его театр. Но он даже не успел попросить его об этом.
        — Время, время! Если бы в сутках было сорок восемь часов!  — пожаловался Иван Мелентьевич.

        УЧЕНИКИ

        В школе светится только одно окно: Иван Мелентьевич проверяет тетради. Перед ним тетрадь Кислякова.
        «Хочу быть лётчиком, хочу летать»,  — пишет Кисляков.
        Иван Мелентьевич старается представить себе Кислякова в лётном комбинезоне у самолёта.
        «Что же ты не взлетаешь, Кисляков? Что же ты не летишь?»
        «Не знаю»,  — лётчик Кисляков разводит руками.
        Иван Мелентьевич сердито листает тетрадь, в которой полно ошибок, и с досадой откладывает её.
        На столе тетрадь Чиликиной. Закладка в тетради на голубой ленточке. Из тетради вырван листок.
        Иван Мелентьевич запрещает вырывать страницы. Он должен знать, что именно не давалось ученику. «Хитрушка эта Чиликина! Думала, я не замечу. Если её спросить, куда делась страница, она сначала будет смотреть не моргая: «Не знаю, не знаю». Потом начнёт оправдываться. Она терпеть не может быть виноватой. Чиликина даже попытается свалить вину на другого: «Бодров меня толкнул! Он вообще ко всем пристаёт».
        «Нет, Чиликина, не Бодров тебе помешал». Иван Мелентьевич был бы рад, если бы его новый ученик толкался, кричал, если бы ему можно было бегать наперегонки, как всем другим.
        Перед Иваном Мелентьевичем тетрадь Дуни Новиковой.
        Дуня не вырвет из тетради листок, она не сотрёт и не спрячет ошибку. «Дунька знаете кем будет?  — говорит Кижаев.  — Она будет всех лечить — людей, зверей. У них собака Пальма ощенилась, а отец хотел щенят — в речку… А Дунька знаете что сказала: «Только посмей! Уйду из дома, и не ищи меня!» Вездесущий Кижаев всё знает. Кижаев! Вот с кем у Ивана Мелентьевича больше всего хлопот! Казалось бы, толковый ученик, но как узнать, какие у него в голове планы, что он выкинет в следующую минуту?
        «Василий, зачем тебе понадобилось лезть за осиным гнездом?»
        «Интересно было поглядеть, как там у них всё устроено»,  — отвечает Василий. Нос и щёки у него распухли. А глаза счастливые.
        «Мало тебе досталось!  — сердится учитель.  — А что, если бы я тебя вовремя не увидел? Закусали бы они тебя окончательно!»
        Василий слушает с недоверием. Но с опаской обходит теперь гнездо, которое по-прежнему висит серым куколем под крышей сарая на школьном участке.
        «Начнутся морозы, тогда опять погляжу!» — думает Василий.
        Иван Мелентьевич не может долго сердиться на Василия. А тот после какой-нибудь провинности вдруг его обрадует.
        «Что у тебя в шапке, Василий?»
        Учитель заглядывает в глубину шапки. Там копошится что-то живое.
        «Из гнезда выпал. Отнесу деду, будем кормить».
        Тетрадь Кижаева не блещет чистотой.
        На полях портрет Кислякова. И подпись: «Это — ты!» А рядом — клюшка, которой может позавидовать олимпийский чемпион. Иван Мелентьевич подчёркивает рисунки на полях тетради и пишет красным карандашом: «Ошибок нет, но тетрадь грязная».
        И всё-таки Иван Мелентьевич доволен Кижаевым. Василий сдержал своё слово, постарался искупить свою вину перед Алёшей Бодровым. Учитель видел, как они мирно разговаривали. Правда, он не знал о том, что не Кижаев, а Бодров первый подошёл к Василию.

        АЛЕШИНЫ ВЕЧЕРА

        — Алёша, родной, не скучай!  — говорит мама, уходя на работу.
        Мама работает в библиотеке. Когда они приехали, она не думала сразу идти работать. А пошла в посёлок, зашла в библиотеку и застряла там на весь день. Когда вернулась, рассказала:
        — Мне так обрадовались, что и речи быть не может о том, чтобы повременить. Жаль только, что работа вечерняя. Как Алёша будет по вечерам один?
        — Буду стараться приходить пораньше,  — пообещал папа.
        Но пораньше у него не получалось.
        — Алёша,  — просила мама каждый раз,  — сделаешь уроки, иди гулять. Только, пожалуйста, гуляй около дома. Походите с Наташей на лыжах.
        С Наташей на лыжах…
        Алёша знал, что всё будет по-другому. Уроки он выучит, а вот потом…
        Потом он выйдет гулять. Он опустит у шапки уши, как просила его мама, и будет ходить на лыжах у самого дома.
        А Наталья помашет ему пёстрой варежкой: «Пока! Пока!» — и убежит на гору, где катаются все ребята.
        Когда она вернётся, Алёша будет уже давно дома. Наталья постучит в дверь, а потом будет нарочно просить волчьим голосом: «Козлятушки, ребятушки!..»
        Он ей откроет.
        Наталья отряхнёт снег в сенях. А войдя в комнату, развесит без спросу сушить, поближе к жаркой печке, носки, варежки, рейтузы. И начнёт хвалиться:
        — Знаешь, как на горе было здорово!
        Алёша не станет её расспрашивать.
        Тогда Наталья заберётся с ногами на тахту.
        — Ну что же? Если не хочешь разговаривать, посмотрим картиночки.
        Наталья будет листать журнал «Огонёк» или мамину «Работницу», где на последней странице разные платья для девочек.
        — Славные фасончики. Тебе нравится?
        — Нравится,  — ответит Алёша не глядя, чтобы она отстала от него. Он будет укреплять фигурки актёров на крохотных дощечках. Или раскрашивать и клеить свой театр.
        — Всё клеишь и клеишь,  — скажет Наталья, когда ей надоест рассматривать журналы.  — А когда будешь представлять?
        Алёша знает когда, но он не позовёт Наталью. Может быть, Наталья и без всякого приглашения сядет в единственное кресло в единственном ряду. Но разве он решится играть для неё спектакль?
        «Кто этот чудной, длинный?» — спросит Наталья про благородного рыцаря Дон Кихота. Разве она будет сочувствовать Дон Кихоту, когда он направит своё копьё на злого волшебника Ферестона и произнесёт чудесные слова: «О нет, проклятый Ферестон. Не остановят меня твои проделки, злейший из волшебников! Ты обрушился на книги, простак! Доблестные рыцари давно перешли из книг в моё сердце. Вперёд! Вперёд! И ни шагу назад!..»
        Наталья может расхохотаться, услыхав такую речь. Тогда рыцарь Печального Образа огорчится и скажет: «Ах, Алексей, чудак. Зачем тебе понадобилось рассказывать этой румяной девице про наши с тобой подвиги? Разве ты забыл, что она не пожелала со мною познакомиться?»
        Алёша помнит, как он предложил Наталье читать его книги:
        — Смотри, у меня целая полка. Всё мои книги. Мы мебели никакой не привезли, а книги… все.
        Наталья тогда из вежливости взяла в руки «Путешествие на Кон-Тики».
        Книгу она принесла через два дня.
        — Уже прочла?  — удивился Алёша.  — Ты быстро читаешь.
        — Очень,  — подтвердила Наталья.
        — Понравилось?
        — Не совсем. Дай что-нибудь ещё.
        И Алёша великодушно протянул ей любимого «Дон Кихота».
        — Это про что?  — спросила Наталья.
        — Это? Это доблестный…
        Но Наталья его перебила:
        — Дай мне лучше знаешь чего… Дай мне книжку… Я забыла название. Девочки говорят — очень смешная.
        — У меня нет очень смешной,  — ответил Алёша. Он поставил томик о славном добром рыцаре на место и ничего ей больше не предложил.
        Разве можно для такой Натальи поднять занавес и начать представление?
        Правда, один раз она помогла ему. Наталья терпеливо ждала, пока Алёша вденет нитку в игольное ушко. Но когда он начал сшивать занавес, она сказала:
        — Разве так? Давай я!
        У неё сразу дело пошло на лад. Стежок за стежком, стежок за стежком.
        — Видишь? Шов ровный, совсем не морщится. А был бы у меня напёрсточек…
        Алёше очень хотелось, чтобы занавес не морщился. И поэтому он сказал:
        — Замечательно у тебя получается!
        Наталья расцвела.
        — А там, где вы раньше жили,  — расспрашивала она,  — ты тоже клеил разных куколок?
        — Каких куколок? Это театр! Это действующие лица!
        И Алёша убрал актёров от неё подальше.
        — Действующие! Бумажные!.. Какие они действующие? Я люблю, чтобы всё было по-настоящему!  — Отложив занавес, Наталья вышла на середину комнаты и, уперев руки в бока, топнула ногой: — Танец «гопак»!
        Размахивая руками, Наталья закружилась и запела:
        — Ля-ля-ля!.. Хлопай!  — потребовала она.  — Я буду на ёлке танцевать гопак!
        Алёша не похвалил Наталью, и она надулась:
        — Подумаешь — театр. Не буду больше шить.
        Обычно они сидели в разных углах и молча ждали, когда придёт Наташина бабушка. Алёша знал, что, когда до её прихода останется несколько минут, Наталья начнёт ныть:
        — Не выдавай меня, не выдавай! Не говори, что я была на горе… Не скажешь? Дай мне честное слово…
        Он её не выдаст. Зачем ей ещё честное слово? Алёше хочется распахнуть дверь, швырнуть Наталье её шапку, её пёстрые варежки из козьей шерсти.
        В дверь стучит Натальина бабушка. Наталья бежит ей открывать сама.
        Не дожидаясь бабушкиных расспросов, она радостно кричит:
        — Мы гуляли! Потом играли в театр! Знаешь, как здорово!
        — Ах вы умники!  — будет хвалить их бабушка.  — Ах вы мои хорошие!
        Бабушка начнёт разогревать Алёше ужин. Он может разогреть его сам. Подумаешь — поставить на плитку.
        — Нет уж,  — скажет бабушка,  — если я пришла, то не суйся.
        Она будет разогревать Алёше ужин и расхваливать свою внучку Наташеньку.
        — Я тоже была в детстве очень отзывчивая. Бывало, в школе одна лепёшки не съем. Непременно с кем-нибудь поделюсь.
        Алёша никогда бы не взял у Натальи половину лепёшки. Если бы она даже его очень просила: «Попробуй! Попробуй!» Он выполняет только одну её просьбу: «Ты меня не выдавай. А то мне попадёт!»
        Он её не выдаёт. Он даже не возражает маме, когда она тоже хвалит Наталью.
        — Я так рада, что ты дружишь с Наташей.
        Алёше не хочется огорчать маму — пусть думает, что он не скучает.

        ПРО СВЕРЧКА

        Если бы вместо Натальи, мечтает Алёша, к нему приходил Кижаев. Пусть бы он тоже сначала бегал на гору, а потом, как накатается на горе, приходил бы к нему. Алёша сразу бы узнавал его шаги и сразу бы открывал ему дверь. Он давал бы ему папины тапочки, а валенки ставил бы сушить на печку. Они пили бы с Кижаевым чай, а потом… потом до позднего вечера разговаривали. Алёша бы ему рассказывал, а Кижаев слушал бы его и не перебивал… Вот ему бы Алёша показал свой театр. Он даже уступил бы ему роль Дон Кихота, а сам бы изображал Санчо Пансу. Он бы поспевал за ним следом на своём сером осле и просил: «Сеньор, скажите мне хоть одно слово на рыцарском языке, и более счастливого, чем я, человека не отыщется на всей земле!»
        Алёша, конечно, видит Кижаева в школе. Он видит его каждый день и завидует мальчишкам, которые ватагой его сопровождают. У них всегда свои дела.
        — Чур, я меняюсь!  — кричит Кижаев, выбегая из школы, и ставит на дорогу свой портфель.
        Алёша не раз старался через мальчишечьи спины разглядеть, чем они там меняются. Ему, Алёше, очень хотелось тоже чем-нибудь поменяться с Кижаевым. Он даже притаскивал из дома разные сокровища: диск из плексигласа, значки, закладку для книг.
        — А на кой она?  — спросил Кижаев про самую красивую закладку.
        — Как на кой? Читаешь книжку. Не дочитал — заложил страничку, не будешь её искать.
        Кижаев повертел в руках закладку с серой длинноногой цаплей.
        — Чего тебе за неё?
        — Ничего, бери так,  — поспешил Алёша.  — У меня есть ещё такая. Правда-правда.
        — Если за так, тогда не надо,  — сказал Кижаев. И не взял закладку.
        Длинноногая цапля из настоящих серых пёрышек не прельстила его.
        — Мне бы провода. Провод у тебя есть?
        И Алёша выклянчил у папы разноцветный кусок провода, которым Кижаев обмотал свою клюшку.
        За провод Алёша получил три шурупа и почти несломанную отвёртку.
        — Откуда ты притаскиваешь в дом всякий хлам?! Что за привычка подбирать всякий мусор?  — сердилась мама.
        — Это не мусор. Это мне нужно.
        И Алёша, отчистив ржавые шурупы наждаком, положил их в старый пенал, укутав ватой.
        Но скоро обмены прекратились, у Кижаева вспыхнула новая страсть.
        — Слышишь?  — спросил он Алёшу и приложил ему к уху круглую жестяную коробочку.
        — Нет, не слышу,  — сознался Алёша.
        Кижаев не открыл ему своей тайны.
        — У него в коробке сверчок,  — сказала Наталья.  — Знаешь, как трудно поймать сверчка? А Кижаев поймал.
        — Ты его выпусти,  — посоветовал Василию Иван Мелентьевич.  — Будет у нас в школе жить сверчок.
        — А удерёт?
        — Не удерёт, у нас тепло.
        — А есть чего будет?
        — Капустный лист.
        Но в жестяной коробочке из-под леденцов сверчка не оказалось.
        — Он был, я сам видел,  — уверял Кижаев.  — Был, цвиркал. Вот Наталья слыхала.
        — Выпрыгнул, наверное, твой сверчок, а ты и не заметил! Услышим,  — утешал Иван Мелентьевич.  — Если запоёт, то здесь выпрыгнул. Надо прислушиваться. Может, приживётся.
        Сверчок не запел.
        И Кижаев отдал пустую коробку Наталье.
        Наталья, Наталья, где у тебя заветная коробочка?!
        — Мама,  — спросил Алёша,  — что бы ты делала, если бы у нас в доме поселился сверчок?
        — Пусть бы жил,  — ответила мама.
        — А ты бы ему радовалась?
        — Ну, как тебе сказать… Я об этом не думала.
        — Не думала про сверчка? Он знаешь какой? Совсем чуточный, серенький. Он сидел бы за печкой…
        И Алёша представил себе, как сверчок, тот, который ускакал от Кижаева, ищет дорогу к их дому… Вот он скачет по снегу, вот прыгнул через порог. Сидит, дрожит, перебирает сухими крылышками, лапками. А папа придёт с работы, откроет дверь — сверчок прыг за печку! А ночью оттуда — цвирк! цвирк!
        «У нас твой сверчок живёт»,  — скажет Алёша Кижаеву.
        «Ну да?!»
        «Правда, живёт за печкой. Приходи!»
        Кижаев придёт, и они вдвоём, в тишине, будут слушать пение сверчка.

        С ПАПОЙ НА ЛЫЖАХ

        Дома тихо. Сверчок не поёт. Но вот стукнула дверь. Это папа. Он сегодня вырвался с работы пораньше, чтобы походить с Алёшей на лыжах.
        — Собирайся, сын!
        — Сейчас, сейчас!  — Алёша разыскивает свою фуфайку.
        Мама старается ему помочь.
        — Оля!  — останавливает её Пётр Николаевич.  — Алексей прекрасно справится сам.
        — Я готов!  — Папу сердить не надо, а то он возьмёт лыжи и уйдёт один.  — Я готов! Я готов!  — кричит Алёша.
        И вот они уже скользят по скрипучему снегу. Они идут на лыжах по всем правилам, так, как рекомендовали врачи, когда у Алёши была операция на сердце. Надо постепенно увеличивать нагрузку.
        «Ваш сын теперь не будет лишён детских радостей. Но всё придёт постепенно, не сразу»,  — говорил врач.
        — Не торопись, не торопись!  — приговаривает Пётр Николаевич.

        * * *

        Они делают уже второй круг. Алёша упорно переставляет палки — и раз и два, и раз и два!..
        Пётр Николаевич смотрит Алёше вслед. И раз и два! Алёша идёт неровно — то споткнётся, то лыжи у него носом вверх. Петру Николаевичу хочется взять Алёшку на руки, прижать к себе крепко-крепко, сказать ему: «Алёшка, наберись терпения, и всё будет хорошо!»
        «Постепенно, не сразу»,  — вспоминает Пётр Николаевич и говорит:
        — Хватит, сын, передохнём маленько.
        Алёша послушно останавливается.
        — Отдохнём, а потом устроим соревнование — кто кого. Идёт?  — Пётр Николаевич старается улыбнуться.
        — А тебе не надоело со мною соревноваться?  — спрашивает Алёша.
        Он не принимает шутки. Он знает, что папа может, наверное, сто раз убежать и вернуться обратно, пока он будет ползти черепашьим шагом. Зачем он ему предлагает соревнование?
        — Вы же мне ничего не разрешаете! Как я буду тебя перегонять?  — Губы у Алёши дрожат.  — Вы мне сами ничего не разрешаете!
        Пётр Николаевич молчит: необдуманно пошутил, зря.
        — Если бы тебе так? Если бы тебе всё запрещали?! Вы мне всё запрещаете!  — продолжает твердить Алёша.
        Пётр Николаевич растерян. Он старается успокоить Алёшу. Но Алёша не слушает, что ему говорит отец. Он не может остановиться. Он повторяет и повторяет дребезжащим голосом:
        — Ничего, ничего не разрешают… Даже физкультуру… Я больше не буду ходить тихим шагом! Надо мною в школе и так все, все…
        Алёша не договаривает. Он закрыл руками лицо. Если его не поддержать, он может упасть в снег.
        — Родной мой!  — И Пётр Николаевич опустился перед ним на колено.  — Родной мой! Кто над тобой смеётся?  — Пётр Николаевич старается заглянуть сыну в глаза. Он видит, что Алёша собирает все свои силёнки, чтобы удержать слёзы.  — Кто над тобой смеётся?!  — Папе трудно говорить. Он гладит Алёшу по щеке.  — Родной мой! Кто смеётся?!
        — Никто.  — Алёша не смотрит на отца.
        — Ты же сам сказал!
        — Это было один раз… Это было один раз. Мы играли в снежки. Я тоже играл. Я неправильно нападал… Вот и всё…
        — Ты неправильно нападал?
        Папа понимает: что бы ни говорил Алёша, над ним смеялись, смеялись над его робостью, неловкостью…
        Пётр Николаевич взваливает две пары лыж на плечо и крепко берёт Алёшу за руку. Они идут к дому.
        Почему папа молчит?
        — Ты думаешь, меня не принимают играть?  — спрашивает Алёша.  — Меня принимают. Я сам не хочу. Мне неинтересно.
        — Мы с тобою потренируемся,  — обещает папа.  — Снежки — очень хорошая игра.

        ДОМА

        Алёша и мама дома. Они топят печь. Раньше, в городе, где они жили, Алёша никогда не видел печки. А сейчас они сидят перед открытой дверцей и смотрят, как, потрескивая, догорают дрова.
        — Мы с тобой как в «Белоснежке»,  — говорит Алёша.  — Помнишь, Белоснежка убрала дом, вымыла посуду, приготовила ужин. Гномы придут домой, в доме тепло… Мы с тобой! Мы с тобой! А может быть… мы с тобой в Антарктиде? На самой холодной точке… на самой холодной… Помнишь, мы читали?
        Чего бы не сделала мама, лишь бы Алёше было хорошо! Её мальчик, её большеглазый мальчик…
        — Зачем ты щуришься?  — спрашивает она.
        — Я прицеливаюсь. Сейчас я попаду в цель.
        — Что ты придумываешь?
        — Погоди, мама, сейчас!  — Алёша умеет играть один.  — Мама, не шевелись! Мы с тобой у костра. К нам подкрадывается пантера! Ты не бойся!
        — Я затаилась,  — шепчет мама.  — Я не боюсь…

        * * *

        Ещё вчера Иван Мелентьевич предупредил:
        — Завтра вечером приходите с коньками. Я вас буду учить кататься. Кататься, а не резать понапрасну великолепный лёд.
        — А Бодров?  — Чиликина успевает с вопросом «быстрее молнии».
        — Если Бодров захочет, он побудет вместе с нами, подышит,  — отвечает учитель.  — Только ты оденься потеплее — на реке холодно,  — советует он Алёше.
        Алёша не пошёл на реку.
        Ему лучше побыть дома, с мамой.
        Он смотрит, как в печной дверце пляшут синие, красные огоньки, как потрескивают, горят сухие дрова, превращаясь в золотую россыпь.

        * * *

        Сквозь заросли, где затаилась пантера, блестит скованная льдом река.
        Можно раздвинуть ветки и поглядеть, как Иван Мелентьевич, заложив руки за спину, скользит на коньках, а за ним вереницей его ученики.
        Нет, нет! Алёша скорее опускает тяжёлую ветку. Иван Мелентьевич может обернуться. Он может спросить: «Бодров, ты почему не с нами?»
        Река исчезает, и заросли — тоже.
        Потрескивает жаркая печь.
        — Можно мне пошевелиться?  — спрашивает мама.  — Где пантера?
        — Можно. Пантера скрылась,  — разрешает Алёша.
        Мама берёт в руки кочергу.
        — Дай я!  — попросил Алёша.  — Я потихоньку, потихоньку. Волшебная кочерга!  — Алёша старательно сдвигает угли.  — Это драгоценные камни рассыпаны в пещере, где живут гномы. Я Великан. Я помогаю гномам!
        — Только осторожнее,  — говорит мама.
        Напрасно маленькие гномы кидаются в сизый дым. Чёрная головешка продолжает чадить.
        — Ты видишь, они не могут с нею справиться. Эта головешка очень коварная,  — говорит Алёша.  — Это Чародейка. Она просто превратилась в головешку и хочет изгнать гномов из доброго царства. Но ей это не удастся. Я сейчас с нею расправлюсь. Смотри! Раз!  — И Алёша разбивает головешку кочергой.  — Ой-ля-ля!
        Ликующие гномы пляшут на золотых угольках и машут красными колпачками.
        — Мама! Ты видела, как Чародейка вспыхнула и сгорела от злости?!  — Алёша поднимает кочергу над головой.  — Ой-ля-ля! Я Великан!..
        Мама не улыбается.
        — Поставь на место кочергу,  — говорит она.  — И перестань прыгать!
        Мама поднимает с Алёшиного лба влажную прядь. Наверное, она зря разрешила ему махать кочергой… Она глядит на сына с тревогой.
        — Пожалуйста!  — Алёша протягивает маме руку.  — Пожалуйста! У меня ровный пульс. Считай, считай! Вот видишь! Я ничуточки, ничуточки не устал!
        Мама встаёт на скамеечку и закрывает тяжёлой вьюшкой трубу.
        — Вьюшка-юшка!  — распевает Алёша.  — Пусть кто-то катается на коньках, а я топил в сказочном царстве печь. Разве это менее важно?  — На Алёшу нашло озорство: — Вьюшка-юшка! Юшка-вьюшка!.. Скоро придёт папа, и будет королевский ужин. Ой-ля-ля!..

        * * *

        Папа пришёл не один. С ним — Прокоп.
        Прокоп Евстигнеевич работает на стройке папиным помощником. Они вместе кочуют с одного строительства на другое.
        — Вот это натопили,  — говорит Пётр Николаевич.  — Сегодня, братцы-кролики, знатный мороз!  — Он прикладывает ладонь к горячей печке.
        — Угадай!  — кричит Алёша.  — Угадай, что мы испекли!..
        На столе печёная картошка с чуть-чуть подгорелой тонкой шкуркой.
        — Вот это да!  — Папа потирает руки.  — Вот это да! Братцы-кролики, у нас замечательная жизнь!
        — Ну-ка, Алексей, покажись,  — требует Прокоп, и Алёша встаёт во фронт, руки по швам.  — Гляди-ка, тебя не узнать!.. Вот что значит воздух! Держи!
        — Вы сами его смастерили?  — спрашивает Алёша, рассматривая подарок; подарок немудрёный — деревянный пенал. А откроешь крышку и ахнешь — столько в нём отделений!  — Сюда надо класть карандаши. Сюда — ручку. Сюда можно марки.  — Алёша распределяет своё хозяйство.
        — Всё можно!  — смеётся Прокоп.  — Я за ним в Америку пешком ходил. Туда и обратно десять дней. Оттуда и принёс…

        ЗВЕЗДНЫЙ ВЕЧЕР

        Ясный, звёздный вечер. Алёшина мама возвращается с работы. Сзади слышны шаги. Позванивая коньками, Ольгу Михайловну нагоняет Наталья.
        — Ой, это вы?  — вскрикивает она.
        — Добрый вечер, Наташа!  — Ольга Михайловна обнимает Наталью за плечи и говорит тихо: — Ты посмотри, Наташа, какие звёзды!.. Ты читала сказку про Большую Медведицу? Про девочку и звёздный ковш?
        — Я всё читала,  — отвечает Наталья. Она не очень-то задумывается над своим ответом.
        — Как это всё?
        — Всё,  — повторяет Чиликина.
        Она уже не смотрит на звёзды. При чём здесь Большая Медведица? Наталья поскорее хочет сообщить, что на реке не было не только Алёши, но и Василия Кижаева.
        — Он разорвал цепь, и Иван Мелентьевич его прогнал!  — сообщает Чиликина с торжеством.
        — Какую цепь?
        Наталья замолкает. Ей не хочется признаваться, как всё произошло. Когда Иван Мелентьевич велел всем, кто стоит на льду, покрепче взяться за руки, Кижаев выдернул свою руку из её руки. Наталья за него уцепилась, а он не захотел. Он её не стукнул. Он просто выдернул руку — и всё. А она закричала: «Ой, ой, Иван Мелентьевич, Иван Мелентьевич!..»
        — Он его прогнал!  — повторяет Наталья.
        — Печально.
        — Ничего не печально! Мы без Кижаева катались по-фигурному!  — И Чиликина, не надевая коньков, прямо в валенках сделала пируэт.
        — Прекрасно.
        — И ещё вот так!  — Наталья развела руками, стоя на одной ноге.
        — Очень хорошо. А тебе не жалко Кижаева?  — спрашивает Ольга Михайловна.  — Вы все катались, а он — нет.
        — Подумаешь! Мы и завтра без него будем кататься!
        В глазах у Натальи никакого сожаления.
        — Он знаете какой, этот Кижаев!..
        Ольга Михайловна останавливается у своей калитки, и Наталья ждёт, когда она скажет: «Наташа, зайдём к нам!» Наталья даже берётся за щеколдочку. Но Ольга Михайловна молчит. Она смотрит на девочку, которая сидит с Алёшей за одной партой, с которой Алёша проводит долгие вечера.
        — Скажи, Наташа,  — спрашивает Ольга Михайловна,  — тебе скучно с Алёшей? Признайся, скучно?
        — Почему скучно? Приду посижу. Жалко, что ли!
        Наталья отвечает уклончиво. И вдруг спохватывается: может, Бодров рассказывал матери о том, что она и не думает с ним гулять, кататься на лыжах вокруг дома? Конечно, рассказывал. Не зря же Ольга Михайловна сказала: признайся!
        — Я пойду, ладно?  — говорит Наталья.
        Она звякнула коньками и, не простившись, ушла.

        * * *

        Кижаев в тот вечер не видел звёзд. Понуро брёл он домой. Иван Мелентьевич его прогнал, и это было несправедливо. Дело не в том, что все катаются на реке без него. Он сам может прокатиться «ласточкой» не хуже Ивана Мелентьевича. Ему было обидно, что Иван Мелентьевич поверил не ему, а Чили-киной!
        — Почему же она кричит, если ты её не трогал?  — спрашивал учитель.
        Кижаев молчал. И пожалел, что не стукнул Наталью. Надо, надо было стукнуть. Было бы не так обидно. Он теперь и близко к ней не подойдёт, к этой Чиликиной! И никто не заставит его взять её за руку!
        — Что-то рано сегодня?  — спросила мать, когда Василий вошёл в дом.  — Нагулялся, накатался?
        Василий не отвечал.
        — Небось нашкодил?  — сказал дед.
        Дед насыпал на бумагу табак, свернул цигарку.
        — В молчанку будем играть или как? Чем нынче народ удивил?
        Василию было неохота рассказывать, что произошло на реке, и он пообещал:
        — Я тебе завтра расскажу.
        — Ну что ж, завтра так завтра. Утро вечера мудренее.

        ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ

        Алёша срывает с календаря листок за листком. Вот уже три месяца, как он ходит в школу. Он по-прежнему сидит за партой с Чиликиной.
        Кижаева это совсем не трогает. Ему, наверное, всё равно — сидит за его спиной Алёша Бодров или нет.
        Иногда, но это бывает очень редко, Кижаев с любопытством слушает Бодрова. Иван Мелентьевич не часто вызывает Бодрова к доске.
        Бодров всегда готов к ответу. Он всегда выполняет домашние задания.
        — Чего задали-то?  — спрашивает Кисляков у Кижаева.
        А тот другой раз и сам не знает.
        Иван Мелентьевич будто в воду глядит.
        — Кижаев, попрошу к доске.
        К доске Кижаев не идёт — чего зря около неё топтаться, он не Кисляков. И на потолок Кижаев не глядит: ничего на потолке не увидишь.
        — Я не выучил,  — признаётся он.
        — Что же так?
        — Иван Мелентьевич, я завтра выучу,  — обещает Василий.
        А Иван Мелентьевич будто не слышит и обращается к другому.
        Вот и сегодня — было задано на дом выучить стихотворение. «Ну-ка спросит меня?» — с тоской подумал Кижаев.
        Но Иван Мелентьевич его не спросил. Он сразу вызвал Бодрова.
        — Алёша Бодров прочтёт нам стихотворение Александра Сергеевича Пушкина.
        — Какие стихи Пушкина ты ещё знаешь?  — спросил учитель, когда Алёша кончил читать стихотворение.
        — Я люблю «Зимнее утро»,  — ответил Алёша.
        — Ты его можешь прочесть?
        — «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась»?  — спросил Алёша.
        Кижаев обернулся.
        Какое слово знакомое — «вечор». Вечор Василий с дедом ходили на речку — поглядеть, схватило ли лунки льдом.
        Василий слушал. Вот и дальше будто про них.

        А нынче… погляди в окно:
        Под голубыми небесами
        Великолепными коврами,
        Блестя на солнце, снег лежит;
        Прозрачный лес один чернеет,
        И ель сквозь иней зеленеет,
        И речка подо льдом блестит.

        Кижаев сидит, подперев щёку. Слушает. Очень в стихах похоже на их Федосеньку: река, лес, кто-то дрова из лесу везёт.
        Кижаев повторяет про себя за Бодровым строку за строкой.
        — Спасибо,  — сказал Иван Мелентьевич, когда Бодров замолчал. И спросил: — Алёша, у тебя дома есть книги Пушкина?
        — Да,  — ответил Бодров.  — Моя мама…
        Мама читает ему стихи, рассказывает о Пушкине, о том, как он подолгу жил в Михайловском. Дом у него был простой, деревянный. В нём тоже топили печи. Проснётся Пушкин утром — «…вся комната янтарным блеском озарена. Весёлым треском трещит затопленная печь». Пушкин любил ездить верхом, и Алёша радовался, когда Пушкину подводили коня:

        Ведут ко мне коня; в раздолии открытом
        Махая гривою, он всадника несёт,
        И звонко под его блистающим копытом
        Звенит промёрзлый дол и трекается лёд.

        Вернётся домой он в сумерках, сядет у камелька. Начнёт сочинять стихи или будет читать книгу, а может быть, в тишине будет думать… вспоминать своих друзей.

        * * *

        Иван Мелентьевич, заложив руки за спину, ходил по классу. И вдруг спросил:
        — А что, если бы Александр Сергеевич Пушкин вошёл к нам?..  — Учитель оглядел ребят. Вот какая мысль пришла ему в голову! Вдруг — Пушкин!..
        В классе стало совсем, совсем тихо.
        Алёша представил себе: открывается дверь. На пороге — Пушкин в тёплом сюртуке, без шляпы, на курчавых волосах снег. Он прискакал из Михайловского. Алёша даже представил, как Пушкин сядет на стул, предложенный ему Иваном Мелентьевичем.
        — Ну и что?  — раздался громкий голос Чиликиной.  — Ну и что?
        — Урок окончен,  — поспешно сказал Иван Мелентьевич.

        В СНЕЖКИ!

        Снег падал, наверное, всю ночь. Он лежит повсюду: на деревьях, на заборах, на крышах домов — свежий, пушистый, голубой.
        Около школы ребята играли в снежки.
        — Окружай Бодрова!  — кричит Кисляков.  — Окружай!
        Алёша зажмурился. Он ждал: вот-вот на него обрушится снежный шквал.
        Но такого не произошло. Когда он открыл глаза, рядом с ним стоял Кижаев.
        — Пошли!  — сказал Кижаев.
        Это он вывел Алёшу из окружения, это он защитил его.
        — Ну их!  — сказал Василий и спросил: — «Друг милый…» А как дальше?
        — Что дальше?  — не понял Алёша.
        — Как у Пушкина дальше? Я забыл…
        «Друг милый»! Кижаев спрашивал Алёшу про стихи, но он защитил его, он ему сказал «друг милый…»!
        В этот день в школе Алёше было очень хорошо.
        Он всё ждал перемены: может быть, на перемене Кижаев опять о чём-нибудь его спросит? А может быть, Кижаев скажет: «Айда с нами играть в снежки!» И объявит всем: «Слушай команду Бодрова! Бодров теперь командир!»
        На перемене играли в снежки. Алёша смотрел на игру в окно. Он даже не вышел на школьный двор.
        Кижаев про него не вспомнил и командиром был сам.
        Но Алёша на него не обижался. Пусть Василий играет сколько ему угодно. Алёша даже хвалил Кижаева, когда тот ловко попадал в цель. «Здорово, здорово!» — повторял он про себя. Какой Василий молодец!
        Теперь всё будет по-другому: теперь Кижаев всегда будет с ним заодно. Это не значит, что Кижаев без него шагу не ступит. Ничего подобного. Алёша понимает, что Кижаев будет делать всё, что хочет, у него много всяких своих дел. Но советоваться он будет только с ним.
        «Ты не возражаешь, если я с ребятами сбегаю к проруби?» — спросит Кижаев.
        «Пожалуйста, беги,  — скажет Алёша.  — Только смотри осторожнее!»
        «Ладно,  — скажет Кижаев.  — Я сам знаю».
        Конечно, Кижаев знает сам, но друг должен о нём заботиться.
        «Друг милый…» Алёша был счастлив. Он не обиделся на Кижаева, когда тот, не посоветовавшись с ним, позвал Кислякова, и они куда-то убежали, как только прозвенел последний звонок.
        «Я завтра у него спрошу, куда он убежал»,  — решил Алёша.
        Дома Алёшу ждал папа. У него, оказывается, был свободный день.
        — Сегодня такой снег, что просто грех не играть в снежки. Небось в школе играли?  — спросил он.
        — Играли,  — ответил Алёша. И стал рассказывать, как Кижаев был командиром снежной крепости.  — Он так пулял!
        Пётр Николаевич смотрел на сияющего сына и даже не мог предположить, что Алёша только смотрел, как играют другие, а сам не бросил ни одного снежка.
        — Пожалуй, мы вечерком тоже сразимся?  — предложил папа.
        — Давай!
        Но в снежки им играть не пришлось. Прибежал Прокоп: папу вызвали на стройку.
        Весь вечер Алёша думал о Кижаеве. Он представлял себе, как они с Кижаевым ведут снежный бой и побеждают Кислякова.

        ЗНАЙ И ПОМНИ

        После ужина дед лечил щегла, которого недавно цапнул кот. Дед смазывал щеглу больное крыло облепиховым маслом, толок ему сухую черёмуху. А виноватый кот сидел тихо под лавкой и слушал, как дед ворчит на неразумного певуна.
        — Задумался! Распустил перья! А если бы кот тебя целиком заглотал? Пуху бы не осталось! Другой раз будь настороже! Нечего глаза-то прикрывать! Кот — он и есть кот. Хищник!
        Василий налил хищнику молока. А дед прикрыл клетку со щеглом и понёс его в свой «блиндаж», в свою светёлку. Василию вход в светёлку запрещён.
        Дед не любит, когда у него хозяйничают.
        «Ты как побываешь здесь, так чёрт ногу сломит!» — сердится он на Василия, а сейчас позвал сам:
        — Василий, ну-ка подымись ко мне!
        Василий — скок-скок по лестнице. Вот он.
        Дед умащивался на лежанке.
        — Пособи-ка, внук! Закрой ставень!
        Василий закрыл ставень, прикрыл деду ноги шубейкой.
        — Буяна накормил?
        — Ага.
        Дед подвинулся к стене, и Василий притулился с ним рядышком.
        — Ты, дед, вроде поменьше стал?!
        — Усыхаю. Зато ты в рост идёшь! Вишь, плечи-то распрямил! Давай, богатырь, с тобой поговорим.
        Дед говорит не спеша: будто подержит слово на ладони и поставит в ряд.
        — Слушай, Васька, и запоминай. Ты всё с ватагой, всё с озорством да с гиком. А тебе бы одного, да головастого! Нет у тебя головастого товарища!
        — Какого ещё головастого?  — насупился Василий.
        — А такого, с которым можно по душам…
        — У меня много товарищей,  — не сдаётся внук.
        — В том-то и дело, что много, и все — как сквозь решето. Я к чему тебе это говорю? К тому, что ты у меня один. Вот не будет меня годов через десять, тогда вспомнишь, о чём я тебе толковал.
        — Дедунь…
        — Обожди, слушай… Я знаю, что значит друг-товарищ. Без товарища никак нельзя.
        Дед вздохнул, пошарил по лавке:
        — Что ты будешь делать, опять забыл!  — и послал внука за кисетом.
        Василий мигом слетал вниз. Положил перед дедом кисет:
        — Вот, дедуня, кури.
        Но дед не закурил.
        — Я тебя не браню,  — вздохнул он.  — Я тебе сердечно внушаю.
        Василий приготовился слушать дальше, но внизу хлопнула дверь: это пришла с работы мать.
        — Иди встреть,  — сказал дед.  — А я немножко вздремну.
        Дед повернулся к стене. Спина у деда усталая.
        — Дедунь!  — позвал Василий.
        — Иди, иди!  — отозвался дед.  — Иди, дай передохнуть!
        Василий потихоньку спустился вниз, стал помогать матери разбирать сумки. В свёртке был лыжный костюм.
        — Это кому?
        — Тебе,  — улыбается мать.
        — «Тебе» да «тебе»! А деду?
        — И дедушке. Вот!
        Мать поглядела на Василия и положила к пачке табаку пёстрый шарф.
        Когда вскипел самовар, дед спустился пить чай.
        — Зарплату получила,  — сказала мать и разложила перед ним подарки.  — Васеньке обнова. Цвет приятный.
        — Нешто он именинник?  — спросил дед.  — Не часто ли обновки-то?
        — У всех ребят шерстяные, с полоской…  — оправдывалась мать.
        — Мало ли что у всех!  — Дед помял в руках штаны.  — Протрёт, небось новый побежишь покупать?
        Табак дед похвалил:
        — Табачку — хорошо. А это…  — Дед отодвинул шарф: — Спасибо, носи сама.
        Мать накинула шарф на плечи, подошла к зеркалу.
        Из-за самовара на неё глядел Василий.
        — Чего ты?  — смутилась мать.
        — Носи, носи,  — повторил дед.  — Вещь подходящая.
        — Может, когда наденете?
        — Куда мне?.. У меня что-то сегодня нога мозжит! Наверно, к непогоде. Надо бы на ночь протопить.
        Мать засуетилась, стала колоть щепки на растопку, а Василий пошёл в сенцы за дровами.
        В сенцах было темно. Василий распахнул дверь во двор.
        По небу шли тучи. Из-за туч светила краешком луна, будто пряталась от невиданных зверей. А они шли по небу косматым стадом, подгоняемые ветром.
        Василий набрал полешек и вернулся.
        — Как там?  — спросил дед.  — Ветер.
        — Вот и я говорю…  — Дед поднялся из-за стола. Заскрипели ступеньки.
        — Ложись и ты, сынок,  — сказала мать.  — Что-то вы нынче у меня невесёлые!
        Василий как положит голову на подушку, так до утра и не повернётся. А тут — не спит.
        Закроет глаза, а перед ним дед. «На кой дедушке шарф?  — думает Василий.  — Вот вырасту, заработаю, куплю ему, чего захочет». В дрёме перед Василием кружатся яркие футбольные мячи, настоящие бутсы, гантели, медовые пряники.

        ЗАПАСНОЙ ИГРОК

        — Хочешь в мою команду?  — спросил Кижаев.
        Алёша растерялся:
        — Ты понимаешь, я никогда не был ни в какой команде.
        — Ну и что ж из этого!  — сказал Кижаев.  — Если не отказываешься, я тебя беру. Будешь запасным! Запасной игрок!

        * * *

        Весь вечер Алёша расспрашивал папу про правила игры на хоккейном поле. Папа отвечал. А потом спросил:
        — Почему тебя это так интересует?
        Разве Алёша мог скрыть, что он теперь в кижаевской команде?
        — Понимаешь, я не просился. Он сам меня записал. Сам подошёл и записал.
        — Всё это хорошо,  — сказал папа.  — Но не рано ли тебе бегать с клюшкой?
        — Я не буду бегать. Я же запасной!.. Папа! Самое главное — у меня нет клюшки!
        Алёша был счастлив. И Пётр Николаевич не решился его огорчить.
        — За клюшкой дело не станет,  — сказал он.  — Будет у тебя клюшка. Но прежде всего надо уверенно стоять на коньках. Я сам тебя поставлю на лёд. Недаром я был призёром. Запасной ты или не запасной, без коньков дело не пойдёт.
        Алёша знает, что у папы есть конькобежный приз: красный вымпел, а на нём серебряные коньки.
        — Был ещё кубок,  — вспоминает папа.  — Но где он, не помню.
        — Не помнишь, где кубок?! Тебя же наградили!
        — Это было очень давно.
        — Всё равно, всё равно! Я буду беречь все награды!.. Папа! Он был хрустальный — кубок?
        — Алёша, отстань! Я работаю!

        * * *

        На столе зелёная лампа. От неё светлый круг. Это стадион…
        Алёша жмурится. Как много света! Он тоже будет на пьедестале. Да, на пьедестале! А что особенного? Может, Кижаев вручит ему приз?!
        — Алёшка, тебе пора спать,  — говорит папа.  — Пей молоко, а то придёт мама, и нам с тобой влетит! Почему ты пьёшь из кастрюли?
        — Это кубок!  — кричит Алёша.  — Это огромный золотой кубок! Я победил, и меня наградили!
        Папа не разделяет Алёшиного торжества.
        — Я тебя очень прошу — угомонись. Ты мне мешаешь!
        Папе мешать нельзя. Шлёпая тапочками, Алёша идёт умываться.
        Для умывания ему приготовлена вода в кувшине, но он черпает холодную воду из кадушки. Он теперь не только умываться, он будет обливаться холодной водой с ног до головы.
        «Папа сам поставит меня на лёд,  — скажет Алёша Кижаеву.  — Я не подведу твою команду!»
        А вдруг папа не успеет купить коньки? Клюшку папа может сделать сам. У Кижаева тоже самодельная клюшка. А коньки?
        Алёша ворочается в постели.
        — Что ты вертишься, тебе неудобно?  — спрашивает папа.
        — Мне всё очень удобно,  — отвечает Алёша.  — Я только хочу спросить… ты скоро поедешь в город?
        — В город? Я пока в город не собираюсь.
        Папа! Неужели он не понимает, что в город надо ехать как можно скорее!..
        — А как же коньки?
        — Ах, коньки! У тебя тридцать четвёртый размер?  — Тридцать пятый! Конькобежные надо надевать на шерстяной носок.
        — Не волнуйся! Всё будет в порядке! А сейчас спать! Спать!
        Пётр Николаевич укрывает сына одеялом и идёт к своим чертежам.
        Луч от зелёной лампы светит в приоткрытую дверь.
        Тревоги не покидают Алёшу.
        А вдруг Кижаев забудет, что он его записал? Или скажет: «Я же понарошку тебя записал, а ты поверил, Вороний нос?»
        Наверное, ни один запасной игрок так не волновался, как Алёша Бодров.

        БЕДА

        Было морозно, ветрено. Алёша на свитер надел пальтишко и застегнулся на все пуговицы.
        — Может, сегодня не стоит тебе гулять?  — утром сказала мама.
        — Я немножко,  — пообещал ей Алёша.
        Он был ещё на крыльце, когда увидел Наталью.
        — Пока, пока!..  — пропела Наталья. Она даже не зашла в палисадник. Она махала ему пёстрой варежкой из-за калитки.  — Пока! До скорого!.. Там, на горе, такой тарам-плин!..  — Наталья захлебнулась незнакомым словом.
        — «Тарам-плин»!  — передразнил Алёша.
        И вдруг:
        — Приветик, Вороний нос!
        Рядом с Натальей стоял Кижаев. На нём новый лыжный костюм — пушистый, синий, с белой полоской и синяя шапка с помпоном.
        — Похвастайся, похвастайся!..  — сказала Наталья.
        Кижаев улыбался: ещё бы, такой красивый костюм!
        — Айда с нами!  — позвал он Алёшу.
        — Сейчас… сейчас!..  — и Алёша стал торопливо завязывать шапку.
        — Зачем ты его зовёшь?  — рассвирепела Наталья.  — Ему нельзя!
        — Кто сказал? Почему нельзя?
        — Он сам знает почему.  — Наталья, прищурившись, смотрела на Алёшу кошачьими глазами.
        — А ну её!  — И Кижаев двинулся по лыжне.  — Айда!.. Айда!..
        Алёша, не раздумывая, тоже зашмыгал лыжами.
        Кижаев не спешил. Он оглядывался:
        — Давай! Не робей, хиля!.. Помаленьку! Помаленьку!
        Алёша старался не отставать.
        «Конькобежцы должны уметь ходить на лыжах»,  — говорит папа. Он пока ещё не собрался в город за коньками. А Кижаев ничего не передумал, ничего не забыл, даже заехал за ним, позвал его.
        Алёша шёл на лыжах по дороге, а Наталья тащила свои саночки по обочине и продолжала ворчать:
        — Вот увидишь, Бодров, тебе влетит! Ты думаешь, без тебя не обойдутся? Ещё как обойдутся!
        Алёша не отвечал. Зачем с нею связываться? И в конце концов, почему он должен ей подчиняться?
        А Наталья грозила:
        — Вот я скажу твоим родителям!
        Упоминание о родителях, может быть, остановило бы Алёшу, если бы Наталья вдруг не расхохоталась:
        — Умора! Умора! На гору собрался!
        Кижаев обернулся: чего это она так разошлась?
        А Чиликина не унималась:
        — Вернись, чемпион!
        Алёша изо всех сил отталкивался палками, скользил по лыжне. Вернуться? Нет. Разве он мог вернуться, если идёт вместе с Кижаевым?.. И хохочущая Чиликина его перегнала.
        Они были уже далеко от дома, когда Алёша стал уставать. Ему хотелось остановиться, развязать шапку. Но он боялся, что Кижаев ему скажет: «Эх ты, хиля-миля, сдаёшься? Если сдаёшься, поворачивай обратно!..»
        Алёша продолжал догонять Кижаева. Он вспотел, когда поднялся на вершину горы.
        — Долез?  — спросил его Кижаев и подвинулся, чтобы Алёша мог встать с ним рядом.
        Алёша тяжело переводил дыхание. Ему было боязно стоять на ледяном краю. Он хотел от него оттолкнуться, отодвинуться подальше. Но его тянуло к самому краю.
        — Гляди, хиля! Сначала я, а ты за мной!
        Кижаев присел и помчался вниз. Он что-то кричал. Наверное, что-то смешное.
        Алёша зажмурился. Палки у него в руках будто растаяли. Ему стало не за что держаться. И вдруг лыжи тронулись с места. Под ноги полетел крутой накатанный спуск. Только бы удержаться!.. Только бы не упасть!..
        Алёша взмахивал непослушными палками. Его подбросило, в ушах раздался звон… Звон стал уплывать дальше, дальше, и наступила тишина…
        Василий видел, как Алёша упал. Упал раскинув руки и не встал, даже не пошевелился.
        — Эх, ты, хиля-миля!..  — крикнул Кижаев.  — Вставай, поднимайся!
        Кижаев подъехал, протянул Бодрову руку. Но тот не видел его руки.
        Василию стало страшно, и он. молча полез обратно на гору. Он слышал за спиной чьи-то голоса. Но не оборачивался. Он лез всё выше и выше, пока не долез до вершины и не спрятался за сугробом.

        * * *

        У подножия горы лежит Алёша. Из рассечённой губы к подбородку, за воротник пальто стекает кровь — тонкий, кровавый шнур. Наталья старается подложить Алёше под голову его шапку.
        К горе уже бегут люди.
        — Мальчик-то чей? Чей мальчик?
        — Бодров,  — ответил кто-то из ребят.  — Из нашей школы!
        — Сын Бодровых,  — подхватили взрослые.
        Они расступились перед грузной, седой женщиной. И Наталья кинулась навстречу бабушке.
        На голове у бабушки пуховая шаль, а на ногах домашние тапочки.
        — Наташенька, Наташенька моя!  — приговаривала бабушка. Она прижимала внучку к груди.  — Наташенька моя! Как же это случилось?

        * * *

        Распахнув шубу, врач опустился на снег рядом с Алешей. А когда поднялся, сказал санитарам:
        — Теперь осторожно кладите его на носилки…
        Врач никого не расспрашивал, как это случилось.
        Он умчал Алёшу Бодрова на самой отчаянной скорости. Машина с красным крестом предупреждала сиреной, чтобы ей никто не мешал на пути. Вот она домчалась до поворота и скрылась за берёзовой рощей.

        * * *

        — Кто вызвал «скорую помощь»?  — спрашивали прохожие, окружившие бабушку и внучку.
        — Она сама… «Скорая помощь» мимо ехала…
        — Это Бодровых, наших соседей Бодровых. Они с нами живут, рядом!..  — повторяла бабушка.
        Бабушка взяла внучку за руку и пошла по снегу в тапочках на босу ногу. А за нею те, кто расспрашивал и сочувствовал.
        — Не реви,  — сказала бабушка Наташе.
        Бабушка уже успокоилась: цела, невредима её Наташа! Они шли к дому, где жил Алёша Бодров.
        — Я не пойду, я не пойду туда!  — Наталья выдёргивала руку из бабушкиной руки.
        А бабушка продолжала идти.
        Вот он, дом. Перед домом — палисадник. Калитка на щеколдочке.

        * * *

        На горе уже никого. Только на её вершине за высоким сугробом сидел Василий. Он дул на озябшие руки. Он спешил, спотыкался, чтобы поскорее спрятаться, чтобы его никто не видел, не расспрашивал.
        И вдруг чьи-то шаги скрипят по снегу. Ближе, ближе, уже совсем рядом.
        — Почему, гвардеец, сбежал?..  — сурово спросил дед.

        * * *

        Войдя в дом, дед приступил к допросу немедля:
        — Почему схоронился? Может, толкнул его?
        — Я его не толкал. Я только подначивал!
        Дед стал расстёгивать пряжку ремня.
        — Вот я тебе сейчас врежу. Что значит — подначивал?
        Дед опустился на стул. Он тяжело дышал, будто пробежал долгие вёрсты.
        — Если я узнаю, что не так…
        Дед больше ничего не сказал, но Василий понял: если бы он толкнул Бодрова, ему не было бы никакого прощения.
        Случалось, дед хлестал его, и за него даже заступалась мать. Дед хлестал не больно и редко. А мать всё равно выговаривала: нельзя так воспитывать ребёнка! Дед отмахивался: ишь ты, ребёнок! Наел ряшку на пряниках! Он всё понимает, этот ребёнок… А если понимает, должен держать ответ! Василий действительно понимал, чего делать не следует. Понимал, что не надо было лезть за табаком в дедов кисет, не надо было открывать клетку со щеглом. Табак рассыпался по полу. Щегол улетел. И Василию было жалко себя и деда. Но таким, как теперь, Василий деда ещё не видел.
        — Посмотри мне в глаза,  — потребовал дед.  — Если не толкал, то как же он сорвался?
        — Он не сорвался. Он сначала поехал сам. Сам поехал. А на бугре…
        Василий замолчал. Перед ним встал ледяной бугор, на котором подпрыгивали сани, и лыжники взлетали, будто на трамплине. Даже у опытных лыжников захватывало дух, но они благополучно достигали подножия. И уже спокойно, долго катились по снежной равнине.
        — Бодров… он тоже…
        — Что тоже?..
        — Он на бугре… его подбросило, и он упал. Упал, а не поднялся…
        Василий говорил правду.
        — Он же хилый… зачем мне его толкать?
        — Как ты сказал?  — Дед смотрел на внука в упор.
        — Хилый,  — повторил Василий.
        — Хилый, говоришь? Ну что же, богатырь! Твоя сила.
        Дед сидел молча. Но лучше бы он его отхлестал. Лучше бы бранил, грозил, топал ногами.
        Потом он поднялся, стукнул дверью и ушёл, не сказав куда.

        ПРО РЯДОВОГО ШМЕЛЬКОВА

        «Ну что же, богатырь! Твоя сила»,  — усмехнулся дед, а сам даже не посмотрел на него.
        «Сильный слабому опора. Силой только глупый бахвалится. Наш Шмельков был не богатырь, а мы все его уважали, все берегли»,  — говорил дед.
        Вот почему Василий вспомнил про Афанасия Шмелькова, гвардии рядового. У деда есть фотография. На обратной её стороне написано чернильным карандашом: «Память о боевых днях». На фотографии Шмельков стоит в пилотке, руки по швам. Шинель ему велика, и сапоги, наверное, тоже велики.
        «Кто это?» — спросил Василий.
        «Не видишь? Солдат. Герой»,  — ответил дед.
        «А звёздочка геройская у него где?»
        «Не было у него звёздочки».
        Когда Василий потихоньку проникает в дедов «блиндаж», он каждый раз глядит на фотографию.
        «Как же ты спас моего деда, Афанасий Шмельков, гвардии рядовой? Как ты его вынес? Ведь ты хилый! Мой дед, он тяжёлый, он же выше тебя!»
        «Выше, гораздо выше. Но ты знаешь, я как-то об этом не думал. Я полз и тащил. Я же не мог бросить товарища»,  — сказал бы Шмельков… если бы мог.
        Шмельков стоит без оружия, выставив вперёд левую ногу в большом сапоге.
        «Шмельков, на тебе чужие сапоги?»
        «Нет. То есть теперь они мои. Мне их дали взамен моих, старых. У меня очень болели ноги. Я их натирал в кровь, они распухли. Вот твой дед и раздобыл мне другие сапоги. Я настелил в них листьев, ногам стало легче».
        «А почему ты не пошёл в санбат?»
        «Видишь ли, нам всем очень важно было идти вперёд».
        «На память о боевых днях»,  — перечитывает Василий надпись на фотографии ещё и ещё раз.
        Василий осторожно ставит фронтовую фотографию на место. Вернётся дед, ещё отругает: «Зачем трогал, что тебе не положено?!»
        «Шмельков — не богатырь, а воевал отлично. Правда, на марше — пехота всё пешком,  — на марше он уставал,  — рассказывал дед.  — Мы по очереди несли его снаряжение: вещевой мешок, боеприпасы, автомат. Бывало скажешь: «Обопрись на меня, Афанасий…»
        «Если бы Шмельков не смог съехать с горы,  — думает Василий,  — дед бы не сказал ему: «Эх ты, хиля-миля!» Дед бы ему сказал: «Обопрись на меня, Афанасий, и осторожно свёл бы его с горы по боковой, не скользкой тропе».

        ЗА БЕРЁЗОВОЙ РОЩЕЙ — БОЛЬНИЦА

        В больничной палате горит ночник, у кровати Алёши Бодрова дежурит сестра. Она меняет Алёше компрессы и смотрит на капельницу. У мальчика уже ровнее пульс, глубже дыхание. Он не спит, он в забытьи.
        Только поздно ночью Алёша очнулся. Чей-то ласковый голос пел про коней: «Стояли кони у ворот, стояли кони у ворот…» Пел, будто убаюкивал: «Спи… спи…»
        — Мама!  — позвал Алёша почти неслышно, одними губами.
        Над ним склонилось незнакомое лицо.
        — Меня зовут Катя. Я не мама. Я сейчас позову Бориса Сергеевича.
        Сестра побежала за доктором. А Алёша ухватился за конскую гриву, и конь понёс его далеко-далеко, мягко ступая копытами.
        — Он открывал глаза. Он позвал маму,  — уверяла сестра.
        Борис Сергеевич взял в свою большую руку — Алёшину, маленькую, влажную, и стал смотреть на часы.
        — Молодец!  — сказал он.  — Теперь пусть спит!  — Он тихо прикрыл за собою дверь.
        А сестра опять села на табуретку у Алёшиной постели. Она стала свёртывать стираные бинты в тугие валики, а чтобы не задремать, снова запела про коней, которые стоят всю ночь у ворот.

        * * *

        Алёшины отец и мама только под утро вернулись домой. «Идите и успокойтесь»,  — сказал Борис Сергеевич. Он издали разрешил им посмотреть на спящего сына.
        — Может, мне остаться?  — спросила мама.
        Но Борис Сергеевич повторил строго:
        — Идите домой. Теперь всё хорошо.
        По дороге они не сказали друг другу ни слова. Но когда Алёшина мама вошла в дом, увидела Алёшину пустую постель, она села на неё и горько заплакала.
        Пётр Николаевич не стал её утешать. Он понимал: разве можно утешить, если с сыном такая беда?
        Папа долго искал спички, растапливал печку, гремел чайником. Потом нашёл в шкафчике коробку с чаем. А мама плакала и плакала.
        — Оля!  — не выдержал Пётр Николаевич.  — Врач сказал, что всё хорошо.
        — Он бессердечный, этот врач, не разрешил мне остаться…
        Уже было совсем светло, а в доме у Бодровых горел свет. Пётр Николаевич забыл его погасить.
        Он всё-таки заставил жену выпить чаю и прилечь, а сам умылся водой с колючими льдинками и ушёл на работу.

        * * *

        Бессердечный Борис Сергеевич с работы не уходил. Он прикорнул в больничной дежурке на часок, приказав строго-настрого: «Если что, будить немедленно». Но всё было спокойно, и Борис Сергеевич передохнул.
        Утром в дежурке зазвонил телефон.
        — Я вас слушаю,  — сказал Борис Сергеевич.
        Он слушал внимательно и ответил кратко:
        — Ночь прошла спокойно.  — И ещё раз терпеливо повторил: — Спокойно прошла ночь… Когда можно прийти? В четыре часа.
        Из труб низеньких больничных корпусов поднимался дымок — в больнице топили печи.
        В открытые форточки было слышно, как на кустах вербы весело свистят синицы.
        Сестра умыла Алёшу и теперь кормила его манной кашей. Доктор не стал им мешать. Он молча постоял у двери. Катя говорила, что если Алёша будет хорошо есть, то скоро поправится. А после завтрака придёт доктор, которого надо непременно слушаться.
        — Кто придёт?  — переспросил Алёша.
        — Как кто?  — удивилась сестра.  — Доктор. Он будет тебя лечить.
        Доктор, довольный тем, что Алёша ест кашу, пошёл дальше. А Катя продолжала рассказывать:
        — После обеда к тебе придут папа и мама. Они сидели в больнице почти всю ночь. Только недавно ушли.
        — И мама ушла?  — не поверил Алёша.
        — Она ушла за мандаринами. Ты любишь мандарины?
        Но Алёша не ответил. Он изо всех сил старался есть кашу.
        — Вот хорошо, вот замечательно!..  — приговаривала Катя.

        * * *

        Борис Сергеевич тоже хвалил Алёшу. Он докладывал о нём главному врачу:
        — Мальчик упал с горы. Серьёзных травм нет. И сейчас он молодцом! Но меня беспокоит его сердце.
        Главный врач внимательно слушал.
        — Ну что же,  — сказал он,  — пойдём, Боря, поглядим твоего больного.
        Навстречу врачам по коридору бежала сестра Катя.
        — Всё было хорошо… всё было хорошо…  — лепетала она.  — А сейчас…
        Борис Сергеевич её не слушал. Он уже бежал.
        В палате, на подушках, навзничь, в холодном поту, Алёша Бодров.
        Прошёл, наверное, целый час, пока врачи смогли, наконец, оставить Алёшу на попечение сестры.

        * * *

        — Какой меня будет лечить — большой или маленький?  — спросил Алёша сестру.
        — Высокий,  — ответила она.  — Борис Сергеевич.
        — А зачем меня лечить?
        — Как зачем?.. Ты почему к нам попал? Не помнишь? Ты же упал с горы.
        — Я?.. Я упал с горы?  — Алёша всхлипнул.
        — Мы больше с тобой не будем разговаривать,  — сказала Катя.  — А если начнёшь себя распускать, у тебя поднимется температура. Давай-ка проверим.
        Сестра стряхивает термометр и ставит его Алёше под мышку.
        — Держи крепче, прижми руку и не шевелись… О чём ты плачешь? Где у тебя болит?  — допытывается сестра.
        — Нигде,  — отвечает Алёша.
        Алёша вспомнил: они вместе с Кижаевым стоят на вершине горы. Алёша не смотрит вниз — у него кружится голова.
        «Сначала я, а ты — за мной!» — кричит ему весёлый Кижаев.
        А дальше?..

        ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР

        Воскресенье. Учитель проверяет в учительской тетради, готовится к урокам на завтра. Голова тяжёлая: ночь спал плохо, а утром был в больнице.
        В дверь стучат.
        — Кто там?
        На пороге дед Василия Кижаева.
        — Прошу прощения, если помешал. Хочу узнать: как там в больнице, что врачи сказали?  — спрашивает дед.
        — Положение у мальчика пока серьёзное, но доктора надеются, что всё обойдётся…
        — Ну что ж, дай-то бог! А я поговорить к вам пришёл…
        Нелёгкий у них разговор. Василий Андреевич не рассказал учителю, как его внук спрятался за сугроб: кто его знает, вдруг испугался. Это можно понять. Страшно не это. Василий назвал Бодрова «хилей» — вот что испугало деда.
        — «Он же хилый, зачем мне его толкать?» Понимаете, сам мне такое сказал!  — У Василия Андреевича дрожат руки.  — Он его не толкнул. Я Ваське верю. Но мог толкнуть? Как по-вашему?
        — Вы, Василий Андреевич, берёте исключительный пример, исключительные обстоятельства… Кого же можно винить в том, что случилось? И ваш внук…
        — Мой внук — моя тревога. Василий не толкнул. Но он верховод. А если рядом с ним не такой бойкий, как он сам? Если кому помочь надо? Что же, это его не касается? Лишь бы своя «шапка набекрень»? Какое может быть ему оправдание?
        — Василий мог вам так сказать. Он, может быть, не раз так говорил и Алёше Бодрову — дети не всегда добры. Алёша учится у нас первый год. Мальчик действительно физически слаб. Вы знаете, что мне не раз случалось разнимать затеянные вашим внуком драки. Василий, не задумываясь, может пустить в ход кулаки. Но чтобы он дрался с Бодровым — этого я не замечал.
        — Можно словом ударить, а не кулаком,  — настаивает дед.  — Словом ещё больнее. Этого тоже не замечали?
        Взгляд у Василия Андреевича строгий.
        — Не припомните?
        Иван Мелентьевич помнит. Разве он может забыть, как Василий устроил нелепый парад!
        — Дети не всегда добры,  — ещё раз повторяет учитель.  — Я, наверное, тоже недостаточно уделял Алёше внимания, учится-то он хорошо, его не надо подтягивать.
        — Разве дело в арифметике? Товарища уважать надо! Хиля, это что такое?
        — Дети дразнятся,  — говорит с огорчением учитель.
        — Вот я ему подразнюсь!  — обещает Василий Андреевич.
        Учитель не сомневается, что дед может привести свою угрозу в исполнение, а потому советует:
        — Вы с ним лучше поговорите по душам. Не теперь, не сразу. Найдите время. Он у вас честный парень, он всё поймёт, уверяю вас.
        — Я от каждой беды сам не свой. С войны пришёл не раз раненный, из кусков сшитый. Вот живу, цигарки скручиваю. А сына единственного потерял в мирный год. Теперь вот внука ращу. За него должен ответ держать… С сыном несчастье случилось, и я теперь от каждой беды сам не свой,  — повторяет дед, горестно качая головой.

        ПЕРЕМИРИЕ

        Не долог зимний день. В окошках уже горит свет. Василий продышал в окне не одну проталину. Неужто дед и сегодня с ним не заговорит?
        Скрип-скрип!..  — дедовы шаги. В сенях повизгивает Буян.
        — Хозяин-то твой где? Где твой хозяин?  — спрашивает дед у Буяна.
        Ещё несколько дней назад Василий, наверное, спрятался бы за печь или в простенок и там, за цветной занавеской, давясь от смеха, слушал бы, как дед приговаривает:
        — Куда же он подевался, хозяин твой?
        Василий не спрятался. Он распахнул дверь настежь и сказал, не дожидаясь, когда дед шагнёт через порог:
        — Я здесь! Дома! Дед, я на твоего Шмелькова глядел без позволения!
        Дед сел на лавку, и Василий кинулся помогать ему стаскивать валенки.
        — Полегоньку, полегоньку!
        — Я тебя, дедуня, ждал, ждал!
        — Вот я и явился.
        Василий раздул самовар, и они с дедом принялись хозяйничать. Дед не любит кипятить чай на плитке.
        — Никакого в нём вкусу, никакого удовольствия!
        То ли дело самовар либо котелок, как бывало на фронте!  — говорит он.  — Заварим зверобою — и готовься к бою! Вот это чай!
        — А Шмельков такой чай любил?  — допытывается Василий.
        — И Шмельков любил,  — отвечает дед.  — Чай травяной полезный.
        — А с чем вы пили чай? С сахаром?
        — Когда с сахаром, а когда вприглядку.
        Дед снял с самовара трубу.
        — Закипел. Заговорились с тобой, чуть не прозевали. Тащи, Василий, заварочку.
        Василий рад примирению. За то, что в «блиндаж» лазил, дед его не забранил. Разговаривает, будто и не сердился целых два дня.
        — Вот она, заварочка! Вот чайничек.
        Внук помогает деду: достаёт блюдца, чашки. Дед режет хлеб.
        Они садятся вдвоём за стол.
        — А когда Шмельков с фронта вернулся, кем он стал?  — спрашивает Василий.
        — Помер он. Сердце у него устало воевать. А когда воевал — не жаловался.

        * * *

        «Не надо было спрашивать про Шмелькова»,  — подумал Василий.
        Дед сейчас отодвинет свою чашку с алой розой, поднимется к себе наверх, и кончится примирение.
        Но дед не ушёл.
        — Я был в школе,  — сказал он.  — Бодров сидит с тобой рядом?
        — Ага.
        — Учитель сказал — положение у него тяжёлое. Это у тебя чирий вскочит — всех святых выноси! А у него — тяжёлое положение.
        Василий давно ничем не болел. И чирий у него вскочил, когда он был ещё совсем маленьким. Но обижаться на деда он не будет.
        — Ты припомни… Бодров — он в школе когда-нибудь жаловался?  — спросил дед.
        Бодров не жаловался. Он никогда не жаловался. Он только говорил, когда Василий к нему приставал:
        «Чего ты хочешь? Победить меня? Я же на тебя не нападаю!»
        Разве мог Алёша на него, на Василия, напасть?
        — Задумался, гвардеец?  — Дед с грустью смотрит на внука.
        Василий молчит. Он видит перед собою Бодрова. Стоит Алёша в своём коротком пальтишке на вершине снежной горы, у самого края. Зажмурился и боится поглядеть вниз.
        Если бы Василий сказал ему: «Обопрись на меня. Передохни немного»…

        РЯДОМ — МАМА

        — Жду, жду!  — Борис Сергеевич предлагает сесть Алёшиным родителям и сам опускается в глубокое кресло. Он глядит на Алёшину маму, на её измученное лицо.
        Мама мнёт мокрый от слёз платок, и Алёшин папа говорит:
        — Доктор! Может быть, нам с вами поговорить вдвоём?
        — Нет, зачем же? Мама очень нужна. Я должен о нём знать как можно больше, как можно подробнее. Расскажите, после операции на сердце были у него приступы? Как часто?..  — Борис Сергеевич слушает внимательно.  — Так, так… Дальше…
        Мама подробно отвечает на все вопросы.
        — Сейчас вашему мальчику необходимо помочь.
        Он должен быть прежде всего спокоен. Совершенно спокоен. Я дам вам разрешение быть около сына.
        Глаза у мамы полны слёз.
        Борис Сергеевич пишет записку.
        — Оля,  — говорит Пётр Николаевич,  — я тоже смогу дежурить.
        — Нет, нет!  — Ольга Михайловна прячет в сумочку мокрый платок. Ей жалко Петра Николаевича, но решение принято.  — У тебя работа. Ты будешь нас навещать.
        — Вы будете их навещать,  — подтверждает Борис Сергеевич.
        Разве это Алёшина мама плакала так горько и безутешно? Разве это её боялся привести в больницу Алёшин папа?
        Теперь не он, а она его утешает:
        — Ну что ты, Петя! Всё будет хорошо, вот увидишь… Всё будет отлично. Алёша будет со мной.  — Ольга Михайловна сжимает в руке записку. Она торопится.  — Я пойду, Петя!
        Алёшин папа ещё долго смотрит в глубину коридора, где за поворотом скрылась Алёшина мама.

        * * *

        Горит синий ночник. У постели Алёши Бодрова сидит сестра. Это другая сестра, не Катя. «Хочешь попить?» — спрашивает она и подносит к Алёшиным губам ложечку. Пахнет мандарином. Алёша, не открывая глаз, проглатывает прохладное, ароматное питьё. Сестра ласково гладит его за ушком.
        Мама! Это мама сидит рядом в белом халате, в белой косынке. Мама! Алёша прижимается к маминой руке.
        — Ложись на правый бочок,  — шепчет мама,  — вот так.
        — Ты никуда не уйдёшь?  — спрашивает Алёша.
        — Никуда.
        — И завтра?
        — И завтра…

        КОВАРНАЯ ЗАЩИТА

        Василий Кижаев идёт в школу. Он не торопится, потому что выходит из дома загодя. Дед сам смотрит на часы, пока внук одевается, умывается.
        «Пора, гвардеец!  — скажет дед. И тут — хочешь не хочешь — выходи на мороз.  — Ничего, добежишь полегоньку, не сто вёрст!»
        Конечно, не сто. Разве где-нибудь ходят в школу за сто вёрст?
        На мосту мороз крепче. Ветер со всех сторон. Хорошо, когда нет метели. В метель даже близко ничего не видать. Правда, в сильную метель Василия провожает дед.
        «Может, сегодня и учиться не будут, никто не придёт?» — говорит внук.
        Дед стоит на своём: «Не будет ученья, обратно пойдём. Не развалишься. Наше дело — прибыть вовремя».
        С моста видна роща, за рощей — больница.
        Василий идёт через новый посёлок.
        В школу ещё рано, и он сворачивает в боковую улочку. Вот дом, где живут Бодровы. Калитка на щеколде. Окна в ледяных росписях. «Не топят, наверное…» От калитки к дороге следов не видать — ни больших, ни маленьких.
        Кижаев задумался. Не заметил, как из соседней калитки появилась Наталья. С того дня, как упал Алёша с горы, Чиликина в школе не показывалась. «Больна»,  — отмечала Дуня в журнале. Может, правда, у неё была ангина?
        — Выздоровела?  — спросил Кижаев.
        — Выздоровела!  — Наталья отвечает бойко, очень бойко.  — А тебя небось обсуждали?
        — Кто меня обсуждал?  — удивился Василий.
        — А за Бодрова?  — Наталья старается заглянуть ему в глаза.  — Ты не бойся, я никому не скажу.
        — Чего не скажешь?
        — Может, я не слыхала, как ты его звал на гору: «Айда! Айда!» Не слыхала — и всё.
        Василий смотрит на Наталью, которая предлагает ему коварную защиту. Ему хочется дать ей по шее.
        — Почему не слыхала? Я громко звал. Всё правильно. Говори!
        Наталья опасливо перешла на другую сторону.
        — Подумаешь — «говори».
        Наталья еле тащится в своих красных сапожках. А Кижаев уже далеко шагает, не оглядывается.
        Нет, теперь он не простит Чиликину. Пусть заливается слезами: «Кижаев, давай помиримся, я на тебя не обижаюсь, я осознала!» Так было, и не один раз. Он, правда, и раньше не протягивал ей руки. Он просто, бывало, слепит снежок, запустит его подальше и закричит что есть мочи: «Чили-чили-чикалочки, проехали на палочке!»
        Наталья расхохочется — вот и помирились.
        «Чили-чикалочка…» Нет, теперь он её не простит.

        * * *

        — Дуня,  — попросил перед началом урока Иван Мелентьевич,  — составь, пожалуйста, список, кто хочет навещать Алёшу Бодрова.
        — А когда идти?  — сразу спросила Чиликина.
        — Я узнаю,  — ответил Иван Мелентьевич. Он повесил на доску рассказ в картинках о том, как зимуют звери, и предложил: — Я тебя давно не вызывал, Наташа. Может быть, ты пойдёшь к доске?
        Чиликина сначала встала, а потом села и сказала:
        — Я не могу. Мне очень жалко Бодрова.
        — Давайте я пойду,  — вызвался Кисляков. И начал рассказывать про ежа, который всю зиму спит.
        Кижаев не слушал Кислякова.
        Он вдруг вспомнил, как запустил на парту Бодрову шерстяной катыш на нитке и зашипел: «Мышь! Мышь!» Бодров не испугался. Завизжала Наталья, нарочно завизжала — она видела, что это шерстяной катыш.
        «Ты знаешь, кто панически боится мышей?» — спросил Бодров у Василия.
        «Кто?»
        «Слон».
        Василий подумал, что Бодров шутит. Но на следующий день он принёс книгу про слона, который разрушил клетку, когда в неё забежала мышь.
        «Слон перед мышью совершенно беспомощен,  — объяснил Бодров.  — Мышь забирается в складки его кожи, между пальцев на ногах. Там даже у слона тонкая кожа. И слон не может стряхнуть мышь».
        Василий помнил, что Бодров, возвращая ему катыш, сказал:
        «Слона жаль. А тебе?»
        «Чего его жалеть, слона, если он не может виться с мышью?! Смех один!»
        Бодров с ним спорить не стал. Он вообще не спорил.
        «Смешного мало»,  — сказал Бодров и захлопнул книжку.
        Василий очнулся. Рядом стоял Иван Мелентьевич.
        — Мы все беспокоимся об Алёше,  — говорил он Чиликиной.
        Василий понял, что Наталья не проняла учителя своей жалостью. На перемене Дуня составила список — он был большой: весь класс хотел навещать Бодрова.
        — Я пойду первая. Я над ним шефствовала, поэтому я имею право!  — кричала Чиликина.
        И Дуня, чтобы от неё отвязаться, записала её первой.
        — Думаешь, от этого ему легче станет?
        Себя Дуня забыла записать. Иван Мелентьевич тоже этого не заметил. Кижаев в списке был не первым. Когда ещё до него дойдёт черёд! Переходя через мост, он подолгу глядит на берёзовую рощу. За ней — больница. Дорога до рощи Кижаеву известна. Дальше он никогда не бывал, но он найдёт.

        БОРИС СЕРГЕЕВИЧ

        Борис Сергеевич вошёл в палату и присел к Алёше на постель.
        — С добрым утром!.. Гляди, Алексей, на мой палец!  — Доктор поднял палец вверх, отвёл его в сторону, опять поднял вверх.  — Молодец! Хорошо. Теперь давай я тебя послушаю.
        У Бориса Сергеевича в руках резиновая трубка. Два её конца он вставил себе в уши, а круглую штуковину, похожую на телефонную мембрану, приложил к Алёшиной груди.
        — Подышим… А теперь задержи дыхание… Молодчина, Алексей.
        — У меня ничего не болит!  — объявил Алёша.
        — Ой ли?
        — Правда ничего. Вы долго будете меня лечить?
        — Долго,  — ответил Борис Сергеевич.  — Целый месяц!
        Он очень внимательно посмотрел на Алёшу.
        — Нам с тобой не придётся скучать. Мы с тобой будем очень заняты. Скажи, пожалуйста, у тебя есть любимое занятие?
        — Я люблю собирать спичечные коробки!  — выпалил Алёша. Он почему-то не решился рассказать доктору про свой театр.
        — Оказывается, у нас с тобой одно и то же увлечение!.. У тебя есть такой?  — Борис Сергеевич извлёк из кармана спичечный коробок.  — Бери, у меня таких два…

        * * *

        На спичечном коробке воздушный гимнаст, держась мускулистыми руками за кольца, делает стойку.
        У Алёши такого коробка не было. У него вообще никакого не было — он и не думал собирать коробки. Это Кижаев собирает.
        «Я буду собирать коллекцию! Спички — вам, коробки — мне!» — объявил Кижаев в школе.
        Первый коробок ему принесла Наталья. «Всё равно выбрасывать»,  — сказала она.
        На коробке была изображена зобастая птица с большим клювом, под клювом — мешок.
        «Это пеликан»,  — объяснил Алёша Кижаеву.
        На другой день, когда Борис Сергеевич пришёл проведать Алёшу, он первым делом выгрузил из карманов полдюжины коробков.
        Алёша лежал лицом к стенке.
        — Будем здороваться?  — спросил Борис Сергеевич.
        Ему сказали, что Алёша плохо спал.
        Алёша повернулся, посмотрел исподлобья, хмуро.
        — Ты мне хочешь что-то сказать?
        У Алёши дрожали губы.
        — Это не я,  — сказал он,  — это Кижаев собирает коробки. Вот, возьмите.  — Он вытащил из-под подушки злополучный коробок.
        Алёша мучился, просыпаясь ночью: «Зачем я обманул? Зачем взял у доктора коробку?»
        — Собирает Кижаев? А кто такой Кижаев?
        — Кижаев? Он очень сильный. Вы знаете, какой он выносливый!.. У него есть собака. Он очень здорово бегает на лыжах. Он…
        — Прекрасно!  — сказал Борис Сергеевич.  — Прекрасно! Когда он к тебе придёт, твой Кижаев, я буду очень рад с ним познакомиться…
        — Вы понимаете, он может не прийти…  — спохватывается Алёша.
        — Почему?
        — Он может подумать, что вы его не пустите…
        — Мы немножечко повременим, и я разрешу Кижаеву тебя навещать. Непременно,  — пообещал Борис Сергеевич.
        «Борис Сергеевич, конечно, сдержит слово. Был же на свете доктор, который посоветовал пригласить к больной девочке слона. Кижаев не слон…» И Алёша говорит вслух:
        — Вы читали рассказ про доктора и слона? Разве можно пустить в больницу слона?
        — Представь себе, что можно!

        ТОРЖЕСТВЕННОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

        Учитель звонит Борису Сергеевичу каждый день.
        — Простите, доктор, но дети не дают мне покоя. Я, разумеется, буду вместе с ними, и мы не нарушим никаких правил.
        — Хорошо, приходите.
        В назначенный день Борис Сергеевич вышел навстречу ребятам. Их было четверо: три мальчика и девочка, которая солнечно улыбалась.
        — Кто же из вас Кижаев?  — спросил Борис Сергеевич у мальчишек.
        Мальчишки молча переглянулись.
        — Он что, захворал, Кижаев?
        — Он совсем здоров, только мы в первую очередь, а он — потом,  — объяснила, улыбаясь, девочка.
        Борис Сергеевич помрачнел.
        — Мне придётся вас огорчить,  — сказал он учителю.  — Вас я пропущу, а дети придут в другой раз: у нас непредвиденный карантин.
        — Гостинцы, гостинцы!  — Девочка протягивала корзиночку.  — Скажите, что от Чиликиной!
        — Гостинцы ты принесёшь в следующий раз! Пошли,  — говорит Борис Сергеевич учителю.  — Он ждёт.
        По дороге в палату Борис Сергеевич инструктировал Ивана Мелентьевича:
        — Прошу вас, помните: с вами не приходили никакие мальчики и никакие девочки. Весь класс передаёт привет!  — Борис Сергеевич открыл дверь и первым шагнул в палату.  — Алексей, к тебе пришёл учитель. А ребята придут в другой раз.
        Алёша разглядывал Ивана Мелентьевича спокойно: может, он сегодня именинник, Иван Мелентьевич? В новом костюме, красивый галстук.
        Алёша слушал, как Иван Мелентьевич передаёт ему привет от ребят и подробно рассказывает о событиях в классе, как кто оканчивает учебную четверть.
        — Ты нас догонишь, Алёша, я в этом не сомневаюсь… Ты знаешь,  — продолжает он,  — Дуня составила список, кто тебя будет навещать.
        — А Кижаев?  — спрашивает вдруг Алёша.
        — Ну конечно…
        — Я должен, к сожалению, извиниться,  — говорит Борис Сергеевич, взглянув на часы.
        Иван Мелентьевич не стал возражать.
        — Подчиняюсь, подчиняюсь. Спасибо за разрешение! Что же, Алёша, передать классу?
        — Ничего. Я скоро выздоровлю. До свиданья.
        Иван Мелентьевич совсем не так представлял себе встречу с Алёшей. Разговор у них не получился. Алёша с трудом скрывал волнение. А как он на него смотрел, когда спросил про Кижаева.
        Кижаева! Вот кого ждал Алёша Бодров!

        * * *

        Борис Сергеевич возвратился в палату.
        — Ну вот,  — сказал он,  — в следующий раз твой Кижаев возглавит уже многочисленную делегацию.
        — Что вы!  — Алёша, усмехаясь, свинчивал и развинчивал подаренную учителем самописку.  — Что вы! Кижаев не умеет возглавлять…
        В дверях появилась санитарка:
        — Борис Сергеевич, вас срочно!
        — Сейчас!.. Алексей, я, вероятно, нынче буду дежурить. Тогда потолкуем.
        Борис Сергеевич уже на ходу оглядывается.
        — Ты меня жди! Я что-нибудь придумаю с твоим Кижаевым!
        Не надо ничего придумывать. Зачем? Кижаев не придёт — и всё. Он теперь никогда не придёт и не позовёт Алёшу ни на какую гору.
        «Зачем мне с тобой связываться,  — скажет он,  — когда ты, Вороний нос, не можешь съехать с горы по-человечески!»
        «Разве я знал, что упаду? Это потому, что в первый раз. Я так покачусь, когда выздоровлю! Я ни капельки не испугаюсь. Я так покачусь!..» — «Нет уж,  — скажет Кижаев,  — хватит, хиля-миля!»
        Алёша не сдерживает слёз. Лучше бы не приходил к нему Иван Мелентьевич, не рассказывал про список…

        * * *

        — Ну вот! Всегда эти посетители одно только расстройство!  — ворчит сестра Катя.  — Перестань плакать! Сейчас примем лекарство. Ну! Раз, два, три!..
        — Ко мне вечером придёт Борис Сергеевич. Он обещал.
        — Мало ли что — обещал! Будем мыться, готовиться к ужину, а потом — спать.
        — Он всё равно придёт!  — настаивает Алёша.
        Сестра разбавляет в тазу горячую воду.
        — Борис Сергеевич,  — говорит она,  — сегодня очень устал. Я просто не знаю, как он выдержал! Такой был трудный, сумасшедший день! И если ты не хочешь его огорчать, то, пожалуйста, слушайся.
        Алёша умывается и послушно пьёт лекарство. Он долго не может уснуть.

        У НАС НЕ ЦИРК

        Борис Сергеевич действительно очень устал. Он вместе с главным врачом делал срочную операцию.
        Когда больного сняли со стола и увезли в послеоперационную, главный врач сказал:
        — Вот это была работёнка! Ты, Боря, виртуоз! Я помню, на фронте у меня был точно такой же случай…
        У Бориса Сергеевича сейчас одно желание — глотнуть свежего воздуха. Накинув на плечи пальто, он вышел в больничный двор.

        * * *

        У одноэтажного корпуса от окна к окну перебегал мальчишка, приложив руку к глазам козырьком.
        Что за шалость, что за любопытство?..
        — Мальчик!  — окликнул его Борис Сергеевич.
        Мальчишка не убежал. Он выбрался на тропу и, засунув руки в карманы, направился к воротам.
        За ним бежала собака.
        — Погоди, ты зачем пожаловал?
        Борис Сергеевич преградил ему дорогу.
        — А что?  — спросил мальчишка.  — Нельзя?
        — Нельзя! Ты кого искал?
        — Никого. Я так…
        — Как это так?
        Мальчишка перестал отвечать. Он не хныкал, как бывает: «Отпустите меня, отпустите». Он шёл с Борисом Сергеевичем рядом, шёл спокойно.
        — Кто у тебя в больнице?
        — Я так, просто глядел.
        Они были уже у ворот.
        — Если так, то это тебе не цирк,  — сказал Борис Сергеевич.  — У нас — больница.
        — Буян!  — крикнул мальчишка, и лохматый псина выбежал на дорогу. Мальчишка остановился.
        — Иди, иди, я тебя не задерживаю.
        Борис Сергеевич дальше ворот не пошёл. И мальчишка не торопился. Он шёл вслед за Буяном.
        Только когда они скрылись, Борис Сергеевич догадался: «Это Кижаев! Василий Кижаев!»

        * * *

        Кижаев пришёл в больницу сам. В больничном дворе он заглядывал в каждое окно. Видел койки. На койках люди — кто лежит, кто сидит. Видел одного мальчишку с завязанными ушами. Наверное, приехал издалека. Был он почему-то злой и погрозил Кижаеву кулаком.
        Василий не думал о том, что он скажет Бодрову, когда его увидит. Он просто хотел его повидать, а повидать не пришлось. Обидно было. А длинный, в пальто, накинутом на плечи, сказал ему про цирк — наверное, подумал, что Василий просто-напросто дурачок какой-то.
        Василий шёл по дороге не оглядываясь.
        — Домой!  — крикнул он Буяну.
        Буян сначала радовался — домой идём! Даже прыгал. Но когда Василий свернул от моста на незнакомую дорогу, Буян заскулил, поджал хвост и нехотя поплёлся за хозяином.
        Василий шёл, шёл, и вдруг прямо перед ним появился дед.
        — Так…  — сказал Василий Андреевич, оглядев внука.  — Цел, невредим. Почему же ты, Сусанин, не в ту сторону пошёл?
        Дед спрашивал строго. Василий молчал.
        — Ну что ж, повернём к дому,  — сказал дед.  — Время позднее. Погода неподходящая.
        Буян, как услыхал «к дому», поднял уши и побежал впереди.
        Только когда поднялись на крыльцо, дед стал выговаривать:
        — Темно, а я тебя с обеда ищу! О матери ты подумал? Она — «Васенька, Васенька», а ты?.. Я тебе ещё устрою разъяснение!..
        Мать хлопнула форткой и отворила дверь.
        — Пришли!.. А я обед грею, грею… Жду, жду… Озяб?  — спросила она Василия.
        — Ты бы меня пожалела,  — сказал дед.  — Чего ему, твоему Васеньке, сделается?
        Мать засуетилась, захлопотала. Налила им горячих щей.
        — Гляжу, понимаешь,  — рассказывал дед за столом,  — идёт, гуляет, без дружков, без товарищей…
        — Я не гулял.
        — Заплутал, значит?
        — Не заплутал. Я один хотел идти,  — сказал Василий.
        Дед больше не расспрашивал.
        Видно, была у внука причина. Потом сам скажет.
        А за дверью скрёбся Буян.
        — Не кормлена собака?  — Дед поднялся из-за стола.
        Но Василий его опередил. Он впустил Буяна в дом и выдвинул из-под лавки плошку.

        НА ЛИСУ

        После бурной, метельной ночи наступило тихое солнечное утро.
        Василий, когда вышел на крыльцо, даже зажмурился от солнечного света.
        Во дворе, у поленницы, дед колол дрова. Дрова были сухие, и полешки раскалывались звонко, сразу.
        Бросив колун, дед присел на чурбан, вынул самодельный кисет и стал свёртывать цигарку.
        — Как гуляем, отдыхаем, шалопайничаем?..  — сказал дед, увидев на крыльце внука.
        — Каникулы небось,  — сказал Василий.
        — Ишь ты! Подсоби-ка мне, каникулы!..
        Пока дед курил, Василий укладывал полешки.
        — Ровней, ровней!  — командовал дед.  — А теперь распилим с тобой вот эту, корявую!..
        На козлах лежала берёзовая слега.
        Дед поплевал на руки и взял пилу.
        — Берись! На себя тяни, а потом отпускай помаленьку…
        Василий пилил не первый раз. Но слега была корявая, и пила шла неровно.
        — Передохнём?
        Василий потянул пилу на себя.
        — Ну что же…  — сказал дед.
        И они распилили корявую без передышки.

        * * *

        — Ты, гвардеец, ложись нынче пораньше. Я тебя завтра возьму на лису…  — сказал дед.  — А может, у тебя культурное мероприятие?
        — Какое мероприятие!  — Василий не мог скрыть радости.  — Я тебе сумку понесу, я котелок!..
        — А как же?  — сказал дед.  — Если порожняком скакать, то зачем ты мне нужен?

        * * *

        На лису пошли втроём: дед, Василий и Буян.
        — С полем, Андреич, будем ждать,  — сказал сосед, который тоже спозаранку шёл к лесу.
        Сосед их обогнал. Они шли не торопясь.
        — В лес надо входить степенно,  — говорил дед.  — Надобно ему поклониться. Он нас, как родных, встречает, а потому ему от нас уважение.
        В лесу на ветвях лежал снег. Заденешь ветку — осыплет снегом, и по макушке хлопнет, и за шиворот угодит.
        — Ты аккуратно шагай, чтобы тебя не видать, не слыхать, а то не только лису, ежа разбудишь,  — ворчал дед.
        И Василий старался идти по дедовым следам. Дед — шаг, Василий — два. Тропинок под снегом не видать. Как их дед угадывал? Чуть в сторону — и в сугроб угодишь!
        — Где идём?  — спросил дед.
        — Где?.. В лесу.
        — Где именно?
        Василий молчал.
        — Память короткая! Где мы с тобой осенью клюкву брали?
        Разве узнаешь под снегом болото, где они бродили осенью с лукошками?
        — Здесь,  — сказал дед и поворошил снег палкой.  — В лесу всё примечай: где ты прошёл, где зверь, а где какой-нибудь неизвестный. Как в разведке… Понял?
        Василий стал глядеть по сторонам.
        — Чего головой вертишь? Ты под ноги гляди, а когда требуется — оглянись, сообрази… Собака-то твоя где?
        За сугробами послышался пискливый лай.
        — Буян! Буян!  — закричал Василий.
        Дед на него цыкнул:
        — Нешто в лесу кричат? Нешто это положено? Если твой Буян стоящий, он тебя по нюху обязан обнаружить. Ты для него на всей земле — единственный. Какой же он умный, если потеряет хозяина?.. Буян ластился, вертел хвостом. И Василий зашептал:
        — К ноге, к ноге…
        Буян, наверное, натерпелся страху и дальше уже не отставал, хотя приходилось нырять в сугробы по уши.

        * * *

        По невидимой тропе они вышли на поляну.
        — Привал,  — сказал дед.
        Он вытащил из сугроба прошлогодний лапник, смёл снег с поваленного дерева.
        Василий смотрел, как дед скручивает цигарку, как поглядывает на еловые маковки. Когда же он начнёт охотиться на лису?
        — Шишек нынешний год мало. Белка ушла. Белка, она корм должна иметь. Корма нет, не проживёшь.
        Что белки ушли, про это и Василий знал — им в школе рассказывал Иван Мелентьевич.
        — Ты вот что,  — сказал дед,  — ты с собакой оставайся здесь, а я пошукаю, сделаю круг, разведаю… Рыжая, она с норовом.
        Дед не спросил: «Может, боязно оставаться?» Взял свою палку и пошёл.
        «Далеко от дома зашли»,  — подумал Василий. И ему стало жутковато. Выйдет на поляну волк — что делать?
        Но вокруг было тихо. Буян, пригревшись, спал у него на коленях и во сне повизгивал.
        Время шло. Дед не возвращался. Василий уже поглядывал на мешок, в который мать положила им сало и пироги. Дед скрылся, будто его не было. Куда пропал?
        Треснула ветка, заворочался Буян. «Затаись!» — Василий варежкой зажал собачью пасть.
        По снегу шла большая птица в лохматых штанах. Раскинув крылья, она вытянула шею, прислушалась. Мешок с пирогами сполз с бревна. Птица тяжело поднялась и зашумела в колючих ветвях.
        Василий перевёл дыхание. Глухарь — не волк! Ну как за птицей выйдет на поляну зверь?
        Снег на поляне стал голубеть. Пальцы на ногах застыли. Василий с Буяном сидели в обнимку.

        * * *

        Дед воротился неслышно, так же, как ушёл. И сразу забранился:
        — Кто же спит на холоду? Развязывай паёк!
        — А лиса?
        — Ушла, чтоб её!.. В норе нет, вокруг нет… Спугнул кто-нибудь. Теперь до ночи её не жди.
        Дед достал пироги. Они были ещё тёплые. Мать их закутала в старый полушалок.
        — Молодец, гвардеец, не аукался,  — похвалил дед внука.
        — А чего?  — сказал Василий.  — Я бы дотемна ждал.
        — А в темь?
        — Сигнал бы подал. Может, ты заблудился?
        — Всё правильно. Выручай деда.
        Обратно из леса шли уже знакомым путём, и Буян бежал впереди хозяев.

        * * *

        Мать их ждала. Она прибралась, вымыла полы и поставила самовар.
        — Скоро ночь на дворе, а вас всё нет.
        — Была бы лиса на месте, мы, может, под утро воротились. А так я только даром ногу натрудил,  — пожаловался дед.
        Он обтёр ружьё — чистить его не надо, он из него не стрелял,  — обтёр и унёс в свою светёлку.
        — Как там, в лесу?  — спросила мать.  — Хорошо?
        Василий хотел ей рассказать, как они с Буяном ждали деда, как видели глухаря. Но он разомлел от горячего чая и, уронив голову на стол, заснул.

        В ШКОЛЕ ЕЛКА

        На ледяной горе с утра гомон.
        — Где пропадаешь?  — спросила Наталья Василия. И покатила мимо него на своих лёгких саночках.
        Василий не ответил — будто она не его спрашивала. Они встретились на горе, и им обоим вспомнилось одно. Наталья даже хотела похвалиться Кижаеву, что Иван Мелентьевич обещал взять её в больницу в следующий раз. Но смолчала. А Василий поглядел вниз, скатился с горы без «гику-шику»: «Сторонись! Задавлю!» — и поехал на речку. Там ребята гоняли шайбу, и он встал вратарём.
        Игра была в самом разгаре, когда на мосту показался грузовик.
        — Ура! Елку везут!!  — закричали ребята и полезли на берег.
        С клюшками на плече они бежали за ёлкой. А ёлка, свесив маковку через открытый борт грузовика, мела перед ними снег.

        * * *

        Стоп! У школы ёлку встретил Иван Мелентьевич.
        Он вместе с водителем грузовика взял ёлку за комель.
        Ребята ухватились за вершинку, и, шурша замёрзшими лапами, ёлка вплыла в школьный зал.
        Прежде чем она поднялась на крепкой крестовине во весь рост, Иван Мелентьевич прикрепил на её маковку лучезарную звезду.
        В тепле на еловых ветвях стали таять льдинки, и по всей школе разлилось праздничное смолистое дыхание.

        * * *

        На другой день у ёлки был концерт. Даже Кижаев принимал в нём участие. Он пел в хоре.
        Хор пел «Калинку», «Цып-цып».
        — Ещё, ещё!  — требовали родители, сидевшие на почётных местах.
        — Мы споём старую армейскую песню,  — сказал Иван Мелентьевич. Он руководил хором.

        Вьётся в тесной печурке огонь,
        На поленьях смола, как слеза…  —

        пел Василий вместе со всеми.
        Эту песню он знал давно. Её поёт мать: «На поленьях смола, как слеза…»
        Она поёт тихо.
        «Пой в голос!  — требует дед.  — Сколько мы в этих землянках дум передумали! Сколько тоски пережили…»
        Хор повторил песню. А потом был перерыв.
        — После антракта продолжим наше веселье!..  — громко объявил Иван Мелентьевич.
        Веселье! Веселье! Размалёванные маски затопали, закружились вокруг ёлки. Наталья Чиликина плясала гопака: руки в боки — ля-ля-ля! ля-ля-ля!
        Кижаев больше ни в чём не участвовал.
        «Если бы с Бодровым не случилась беда, он бы читал стихи!»

        Прозрачный лес один чернеет
        И ель сквозь иней зеленеет…  —

        вспомнил Василий.
        И ему стало скучно. Он хотел было помочь Ивану Мелентьевичу зажигать бенгальские огни. Но учитель сказал:
        — Василий, прошу, ничего не трогай. Ты непременно что-нибудь подожжёшь!

        ГОСТИНЕЦ

        Василий пришёл домой и стал делить свой гостинец:
        — Это маме, это тебе, это мне.
        С гостинцем пили чай.

        * * *

        Мать перетирала чашки. Василий разглаживал конфетные фантики. Дед молча взял со стола газету, кисет и поднялся по скрипучим ступеням к себе в «блиндаж».
        — Василий!.. сверху крикнул он.  — Очки забыл. Принеси, не разбей!
        Василий принёс очки в целости. Дед раскрыл газету.
        — Вот опять фронтовые воспоминания. Надо прочесть. Скоро про войну только в газетах да в книжках читать будут, а рассказывать будет некому. Ну-ка дай я тебя за вихор потяну, новое поколение!
        Василий нагнул голову. Дед потянул его за вихор.
        — Иди ложись спать.
        Василию спать ещё не хотелось.
        Он примостился рядом с дедом на лежанке.
        — Давай, дед, поговорим…
        — Давай. Про что говорить будем?
        — Про что-нибудь.  — Василию лишь бы в «блиндаже» остаться.  — Ты когда-нибудь раньше получал гостинец?
        — Получал.
        — С ёлки?
        — У нас про ёлку в деревне разговору не было. Я эту ёлку в глаза не видел,  — усмехнулся дед.
        — А гостинец откуда?
        — Отец у меня с умом был… Повёз он в город дрова. Время было трудное, голодное. Он повёз дрова на соль менять. Соли и той в деревне не было. Приехал, привёз соли, спичек, матери мыла кусок. Уж она рада была, так рада…
        — А тебе?
        — Мне?.. Я меньшой был, а всего нас было шестеро…
        — Тебе-то что привёз?  — торопил Василий.
        — Вынул отец из-за пазухи узелок, говорит матери: «Я ребятам гостинчик выменял». Те, кто постарше, гадать начали: «Жамки? Сахар?» Отец говорит: «Нету здесь ни жамок, ни сахару. В городе хлеба нету, какие жамки?» Развязал узелок, а в нём — гвозди. Я попросил: «Дай, батя, мне гвоздок». Отец поглядел на меня, завязал узелок и сказал: «Вот тебе, Вася, береги. Ни один гвоздок чтобы зря, на баловство, не пошёл. Тогда будешь, как я, плотником. Тогда у тебя и гвоздей, и сахару, и жамок будет сколько хошь. А сейчас каждый гвоздь — золото».
        — Гвозди золотые?  — удивился Василий.
        — Золотые. Прежде чем гвоздь-то вбить, думаешь-думаешь, бывало…
        — А потом, потом-то что?
        — Чего потом?.. Стал я, как отец, плотником. Вот тебе и всё… Теперь всего много — и сахару, и жамок, и гвоздей… Вот тебе и гостинец.
        — А хоть один-то, хоть один гвоздь сохранил?
        — Почему один? Все целы… Мой отец крыльцо сколачивал. Развалилось у нас крыльцо. Отец работал, а я ему гвозди подавал… Помню, не хватило гвоздей: ещё бы десяток-другой. Он и говорит: «Тащи, Вася, свой узелок. Работу бросать нельзя». Я узелок на полатях схоронил. Полез, принёс. А самому жалко. Отец поглядел, похвалил меня.
        — За что похвалил?
        — За то, что сберёг, что гвозди зря на баловство не разбросал. Пятнадцать гвоздей в узелке было. На нашем крыльце — мой гостинец.
        — Что же, он тебе, кроме гвоздей, ничего и не привозил?  — не унимался Василий.
        — Привозил. Одёжу привозил, сапоги. Забыл я — ещё чего, а про гвозди помню.
        Дед натянул на ноги старую шубейку.
        — Иди-ка, гвардеец, спать. И свет погаси… Задремал я…
        Василий щёлкнул выключателем и потихоньку спустился вниз.
        Уже темно, а то он вышел бы на крыльцо, поглядел бы на золотые гвозди.

        ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

        Утром сестра Катя помогает Алёше умыться. Это не просто: у Алёши ещё ограничены движения.
        — Не торопись, пожалуйста… Теперь будем завтракать.
        — Борис Сергеевич пришёл?
        — Нет,  — отвечает Катя.
        — Почему?
        — Надо и доктору отдохнуть. Он знаешь сколько не отдыхал? Целый месяц без выходных! Ты вот лежишь один в палате, а у нас пятнадцать палат. Семь тяжёлых. Он один почти всех тащит… Я просто удивляюсь, как у него времени хватает с тобой тары-бары разводить!
        — Какие тары-бары?  — Алёша бледнеет и роняет ложку.
        И вдруг… Вот он, Борис Сергеевич!
        — Как живём?
        Борис Сергеевич приложил свой стетоскоп к Алёшиной груди. Алёша дышал, не дышал, а сам разглядывал доктора.
        — Почему вы пришли? Вы хотели отдыхать!  — спрашивает Алёша.
        Борис Сергеевич запахивает ему пижамку.
        — Молодец, Алексей! Я не зря к тебе спешил…
        — Смотрите, я сегодня съел целый сырник!
        Алёша просто не знает, чем обрадовать Бориса Сергеевича: он к нему спешил.

        * * *

        — Вот что, Екатерина Гавриловна,  — говорит Борис Сергеевич, прикрыв в палату дверь.  — Я всё слыхал. Вам известно про эмоции — положительные и отрицательные?
        — Я знаю,  — шепчет Катя.
        Она совсем не рада, что Борис Сергеевич назвал её Екатериной Гавриловной.
        — Для Бодрова очень важны положительные эмоции. И вам, как будущему врачу…  — продолжает Борис Сергеевич.
        Катя готова заплакать. Но Борис Сергеевич не собирается её утешать.
        Он идёт в другую палату — выслушивать, перевязывать и прежде всего спрашивать своих подопечных:
        — Как живём?

        * * *

        Как живём? День за днём течёт уже привычная жизнь. И Алёша тихо скучает.
        — Давайте передвинем его кровать,  — предложила сестра Катя.  — А то он смотрит на пустую стенку. Чего хорошего?
        Катя права. Борис Сергеевич сам передвинул Алёшину кровать. Почему это раньше не пришло ему в голову?
        — Так тебе лучше?  — спросила Катя.
        — Да,  — ответил Алёша.
        — Ты смотри, какая красота, Смотри, какие сосульки!
        Сосульки сверкали ослепительно.
        На карнизе птица с жёлтой грудкой, в бархатной шапочке.
        — Хорошенькая, нарядная,  — приговаривает Катя.
        Алёша на синицу не смотрит.
        — Это совершенно закономерно,  — успокаивал Алёшину маму Борис Сергеевич.  — Организм сам себя щадит, чрезмерная активность ему пока не по силам. Меня не тревожит его состояние.
        Это была правда и не совсем правда.
        Борис Сергеевич тревожился и требовал от Алёшиной мамы:
        — Старайтесь порадовать его. Приносите ему книги. Он любит читать?
        — Он любит играть в свой театр,  — говорит Алёшина мама.  — Но это очень громоздко!
        — Тащите театр!

        ЛЮБИМЫЙ ТЕАТР

        И вот наступает день, когда Алёше разрешают сидеть.
        Около его кровати, на полу, уже стоят тапочки. Скоро ему разрешат ходить. Мама ждёт и боится этого дня.
        — Он окрепнет, будет ходить. И даже бегать,  — обещает Борис Сергеевич.
        На подоконнике стоит мельница. На ней повисли холщовые крылья. Дон Кихот и Санчо Панса лежат в коробке. По всему видно, что сеньор из Ламанчи не собирается взгромоздиться на своего Росинанта, чтобы отправиться навстречу невзгодам.
        — Ты не играешь? А я пришёл на репетицию,  — говорит доктор.
        — Нет,  — отвечает Алёша,  — мне пока не хочется.

        * * *

        На тумбочке у Алёшиной кровати, в цветном стакане, стоят берёзовые ветки. На них — бугорки почек.
        — Они набухнут, появятся серёжки, листики,  — говорит мама.
        Она меняет воду в стакане и принимается за вязанье.
        — Я вяжу тебе новый шарф.
        — Зачем? Весной не нужен шарф. Я буду ходить нараспашку. Как все!
        «Я буду грызть сосульки»,  — сказал бы Алёша. Но он не хочет пугать маму.
        — До весны ещё далеко. Ещё будут метели, ещё будут морозы,  — говорит мама.  — Может, и пригодится шарф. Хочешь, я тебе почитаю вслух?
        — Я почитаю сам. А ты вяжи, вяжи…
        О чём он думает? Держит перед собой книгу и не переворачивает страниц…

        * * *

        — Ну-с, молодой человек, как вы спали?  — спрашивает главный врач. Он пришёл вместе с Борисом Сергеевичем.
        — Хорошо.  — Алёша откладывает книгу.
        — Что мы читаем?
        Алёша не отвечает.
        — Я ему принесла книгу только сегодня.  — Алёшина мама растеряна. Сын не прочёл даже заглавия.
        — Так…  — Главный усаживается поудобнее и вынимает из кармана удивительные часы. Они с крышкой. Крышка открылась со звоном…
        Алёша лежит послушно. Он глубоко вздыхает, задерживает дыхание.
        Он первый раз видит такие часы.
        — Хочешь посмотреть?  — спрашивает главный, проследив за его взглядом.
        Алёша прикладывает часы к уху.
        — Они звонят только тогда, когда открываются?
        — Только тогда.
        Алёша больше не задаёт вопросов.
        — Возьмите,  — говорит он, возвращая часы.  — Спасибо.

        * * *

        — Мне он не нравится: вялый, безучастный,  — сказал главный врач, когда они вернулись в кабинет.  — Может быть, положить к нему соседа?
        — У нас сейчас нет в отделении детей…
        — А взрослого?
        — Я подумаю…
        Думать Борису Сергеевичу долго не пришлось.

        ЧЕЙ ЭТО ЧЕРНЫЙ НОС?

        Дежурство у Бориса Сергеевича прошло без огорчений. Можно наконец передохнуть, почитать.
        Впереди ещё долгая ночь.
        Борис Сергеевич устроился в кресле, раскрыл журнал. И вдруг стук в окно.
        Что за чертовщина? Кто это лохматый за стеклом? Чей там чёрный нос?
        — Шляются тут, безобразничают!  — раздался голос санитарки.
        Чёрный нос исчез.
        — Впустите их!  — распорядился Борис Сергеевич.
        Перед ним в больничном коридоре стоял Василий Кижаев.
        Борис Сергеевич не сомневался, что это именно он.
        — Собаку, пожалуйста, оставь здесь. Никто её не тронет! Оставь, оставь. Идём со мной.

        * * *

        Кижаев едва успевал за доктором.
        — Смотри! В щёлку!
        На дверной шторке загнут уголок. Кижаев увидел кровать, на тумбочке стакан с берёзовыми ветками.
        — Алексей уже спит,  — сказал Борис Сергеевич.  — Но я надеюсь, ты ещё придёшь?
        Борис Сергеевич не сразу отпустил Кижаева. Он привёл его к себе в дежурку.
        С Кижаевым непременно надо поговорить обстоятельно, Кижаев ему может помочь, если поймёт, чего от него хотят.
        — Алексей мне о тебе много рассказывал. Ты учишься с ним в одном классе?
        — Ага…  — ответил Кижаев.
        Он нетерпеливо поглядывал на дверь и на вопросы больше не отвечал. Борис Сергеевич не выдержал:
        — Если то, что я говорю, не имеет к тебе отношения, то можешь идти!.. Можешь идти!  — повторил Борис Сергеевич.
        Кижаев мгновенно сорвался с места.
        «Почему я так на него понадеялся, на этого Кижаева?  — досадовал Борис Сергеевич.  — Что он может понять? Любопытный мальчишка. Изображает разведчика — и только. А мой подопечный в него влюблён. Я сам в школе ходил следом за одним дылдой. Завидовал — он выжимает штангу, а я нет. Возможно, это такой же случай».
        А Кижаев, путаясь в халате, спешил в раздевалку. Санитарка, приговаривая: «Стой смирно, не рвись!» — развязала ему на халате тесёмочки, и он, нахлобучив кое-как шапку, вырвался из её рук.
        Первым делом он освободил из тёмного тамбура Буяна:
        — Айда!
        С Буяном они наперегонки побежали по сугробам. Скорее, скорее!
        На дороге Василий отдышался, но не оглядывался. Кто его знает, этого доктора? Может, он про то, что на горе было, хотел выспросить? А чего выспрашивать?
        Василий в школе да со своими дружками бойкий, а тут испугался.
        Хорошо хоть, на Бодрова удалось поглядеть.
        Бодров спал, когда Василий глядел на него в щёлочку. Но всё равно он его видел.
        Нет, теперь дудки! Теперь он больше не попадётся на глаза этому доктору!
        Буян бежал по знакомой дороге, помахивая хвостом. Он, наверное, тоже перетрусил в тёмном больничном тамбуре и сейчас подпрыгивал перед хозяином, ластился и даже лаял на радостях.

        * * *

        Дома, уже лёжа в постели, Василий припомнил всё, что ему говорил доктор.
        «Алексей уже молодцом,  — говорил доктор,  — только скучает».
        «А то нет! Конечно, скучает. В больнице кто хочешь соскучится». Василий дня бы в ней не прожил. Как бы его ни умасливали, чем бы ни заманивали.
        Непонятные, беспокойные сны тревожили в ту ночь Василия Кижаева.

        КЛЯТВА НА МЕЧАХ

        Перед уходом с дежурства Борис Сергеевич зашел к своему подопечному.
        Подопечный расправлялся с манной кашей.
        — Добрый день! Как дела?
        — Очень хорошо! Очень хорошие дела!  — Алёша, улыбаясь, поглядывал на окно.
        Что там в окне?

        * * *

        В окне красовался приклеенный снаружи призыв: «Скорей здоровей!» Под буквами, написанными красным карандашом, два перекрещённых меча.
        Алёша ждал, когда же Борис Сергеевич подойдёт к окну и спросит: как это понять?
        Но этого не произошло.
        — Давай-ка я тебя послушаю!  — И как ни в чём не бывало он приложил к Алёшиной груди стетоскоп.  — Повернись!.. Отлично! Задержи дыхание…
        Пока Алёша сидел к нему спиной, Борис Сергеевич, конечно, смотрел в окно. Алёша не подозревал такой хитрости.
        — Дыши! Дыши!..  — повторял Борис Сергеевич.
        — Вы ещё долго будете меня слушать?
        Алёша знает, что нужно молчать, когда Борис Сергеевич слушает его сердце. Но сегодня, сегодня… Неужели он ничего не увидит?
        — Хватит!  — Борис Сергеевич похлопывает Алёшу по спине.  — Одевайся!
        А сам присаживается к тумбочке и что-то пишет.
        Как долго он пишет!
        — Держи!
        На вырванной страничке из блокнота — два перекрещённых меча!
        Алёша готов вскочить! Он готов встать на голову вверх ногами.
        — Спокойно, спокойно,  — говорит Борис Сергеевич.  — Я его пущу, твоего Василия, если он изволит прийти.
        — Он изволит, он изволит!  — торопится уверить Алёша.
        — Посмотрим. На всякий случай я выпишу ему пропуск, но только при условии…  — Борис Сергеевич старается быть строгим.  — Прежде всего ты обязан не нарушать нашего с тобою режима.
        — Я не буду нарушать!..
        — Изволь после обеда спать.
        — Я буду спать. Я… знаете что, я попрошу за обедом добавочку,  — обещает Алёша и лукаво улыбается.
        — Проверю.
        Борис Сергеевич смотрит на пустые тарелки, за которыми пришла после завтрака санитарка.
        — Он у нас сегодня золотой,  — говорит она.
        — Прекрасно! Я, кажется, разрешу навестить его некоему посетителю, если тот будет точным,  — говорит Борис Сергеевич. У него всё-таки сомнение, поэтому и оговорка.
        — Он очень точный! Он даже в школу приходит раньше всех. Ещё никого-никого нет. Вы знаете, он…
        — Не размахивай руками!  — останавливает Алёшу Борис Сергеевич.  — Я всё понял. Я обещал, и я выпишу пропуск.
        Разве есть ещё на свете такой доктор?!
        — Два меча — это клятва!  — говорит Алёша.  — Если вы мне поклялись, я буду верить вам всю жизнь!
        Борис Сергеевич понимает свою ответственность за клятву. Он от неё не отступит. Ну, а если Кижаев забудет про два меча? Заиграется с ребятами и не придёт?

        * * *

        Борис Сергеевич ждал Кижаева весь следующий день. Он даже спрашивал у санитарки — не приходил ли мальчик с собакой? Уже под вечер он зашёл в палату.
        Алёша встретил его как заговорщик:
        — Он приходил!
        — А пропуск?
        — Он приходил без всякого пропуска…
        На окне вместо призыва «Скорей здоровей!» красовался собачий портрет. С внутренней стороны тоже белела бумажка.
        — Можно?  — спросил Борис Сергеевич и, получив Алёшино разрешение, попытался ознакомиться с ответным посланием.
        — Очень крепко приклеено,  — сказал Алёша.  — Екатерина Гавриловна приклеила его клеем.
        — Ах вот оно что!
        Борис Сергеевич уже протянул руку к кнопке.
        — Она только приклеила, и больше ничего,  — заступился Алёша за сестру Катю.  — Я её очень попросил. Вы знаете, я уже думал, что он не придёт. И вдруг скребётся. Я его даже не узнал. Он пришёл совсем в другой шапке. Я думаю — зачем он замаскировался? А Кижаев мне говорит…
        — Вы вели переговоры?
        — Вот так… Я не вставал с постели, честное-пречестное! Вот так, смотрите! Вам понятно?..
        — Не совсем.
        — Это же очень просто.  — Алёша удивлён: Борис Сергеевич не может понять такого простого слова — АЙДА!
        Уходя домой, Борис Сергеевич свернул на боковую тропинку. Надо было подойти совсем близко к окну, чтобы разглядеть в вечерних сумерках нарисованного долговязого человека в кургузом докторском халате, в шапочке набекрень.
        «Это я. Но почему у меня одно ухо?» Под рисунком была подпись. «Мой доктор. Он меня лечит каждый день! Он самый, самый хороший!» — прочёл Борис Сергеевич.
        Завтра сестра Катя смоет это признание. Она постарается смыть его пораньше утром, до обхода главного врача. А то вдруг главный спросит: «Это что за картинная галерея?» Алёшина сообщница! Он с нею ещё поговорит… с этой Катей.
        И хотя по воле простодушного художника Борис Сергеевич был изображён одноухим, он был в самом замечательном настроении.

        * * *

        — Что случилось, Боря? У тебя счастливые глаза! Как твой Алёша?  — спросила мама Бориса Сергеевича, когда он появился дома.
        Сердечных тайн не выдают. И поэтому Борис Сергеевич ответил милой шуткой:
        — Могу тебе сообщить: Алексей начал рвать простыни — он втайне вяжет лестницу, готовится совершить побег! Но я закрываю на это глаза. Я даже знаю его сообщника, но не хочу предупреждать событий…
        — Я спрашиваю серьёзно,  — обижается на него мама.  — Вспомни, ты сам говорил, что мальчик стал вялым, что он плохо ест…
        — Всё, всё правда. Ты, родная, не представляешь, как трудно лечить детей. Например, вдруг заболел бы Кижаев?
        — Какой Кижаев?
        Мама Бориса Сергеевича обеспокоена. Сейчас не нужно расспрашивать Борю — он только что вернулся с работы. Может, ей показалось, что у сына счастливые глаза?.. На работе у врача не только удачи.

        * * *

        Борис Сергеевич внимательно разглядывает себя в зеркале: действительно, одно ухо как будто больше другого…
        Надев вязаную шапочку, Борис Сергеевич выдёргивает из-под кота Фильки свой свитер.
        — Мама, я пройдусь,  — говорит он.  — Сегодня чудесный вечер!

        * * *

        Над тёмным лесом луна. От её света искрится снег. Отталкиваясь лыжными палками, доктор легко бежит по дороге.
        Трудно лечить детей. Но если о тебе говорят: «Мой доктор… Он самый, самый хороший»?!
        Борис Сергеевич ускоряет шаг и взбирается на ледяную гору. Он летит по крутому скату.
        На горе — никого… Никто не любуется смелым лыжником. Только луна медлит опуститься за лес.
        А Борис Сергеевич опять и опять поднимается на вершину и летит с горы, лихо подскакивая на бугре…
        Неужели этот отчаянный большой мальчик — взрослый человек и даже доктор?

        ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ

        Василий Кижаев не воспользовался пропуском.
        — Он аккуратно является каждый день без всякого пропуска,  — рассказывает сестра Борису Сергеевичу.
        — Очень хорошо.
        У Бориса Сергеевича задача — не помешать Кижаеву. Он даже не расспрашивает Алёшу о тайных свиданиях. Да и Алёша уже не всегда подробно рассказывает о том, какие ему приносит Кижаев новости.
        Совсем недавно Алёша попросил:
        — Потрогайте, пожалуйста, мои мускулы. Наверное, мне уже пора гулять по воздуху?
        — Молодец! Скоро отправишься гулять. Но пока ещё повременим.
        Борис Сергеевич понимал, что Алёшина просьба продиктована Кижаевым.
        «Как бы поговорить с этим Кижаевым? Что, если для него свидания с Алёшей просто интересная игра? А дальше?»
        Выпишется Алёша из больницы, Кижаеву не надо будет проникать в запретную зону, изобретать письма, рисовать мечи… Появится у Василия другая тайна. А что будет с Алёшей?
        Надо что-то придумать, надо обязательно поговорить с Кижаевым, но пока Борис Сергеевич ничего придумать не мог.

        * * *

        — Боря! Тебя давно ждут,  — сказала мама, когда он вернулся с работы.
        Борис Сергеевич не поверил своим глазам: на табуретке в прихожей сидел Василий Кижаев.
        Василий смотрел на доктора исподлобья и мял в руках шапку.
        Ну-ка он рванётся к двери и исчезнет?
        — Здравствуй! Здравствуй!  — сказал Борис Сергеевич как можно приветливее.  — Я очень рад. Раздевайся, поговорим.
        Кижаев продолжал терзать свой заячий треух и говорил что-то невнятное. Борис Сергеевич всё-таки разобрал:
        — Стонет… На ногу ступить не может… Звать врача не велит.
        — У кого болит нога?
        — У деда болит,  — ответил Василий уже более внятно.
        — Где дед живёт?
        — В Федосеньке.
        — Ну что же, очень хорошо, навестим твоего деда.
        — Дед заругается,  — сказал Кижаев теперь уже громко и вполне членораздельно.
        — Ты, пожалуйста, посиди, подожди, а я сейчас,  — сказал Борис Сергеевич.
        Василий молча смотрел, как Борис Сергеевич укладывает свой чемоданчик.
        — Ну, пошли!
        Борис Сергеевич и Василий шли рядом, а когда от речки свернули на федосеньскую тропу, то Кижаев пошёл впереди.
        — Осторожнее! Упасть можно!  — предупреждал он.
        Тропа действительно была скользкая и горбатая.
        У крыльца Василий сказал:
        — Стучите громче!  — А сам будто растаял: ни на ступеньках, ни на крыльце его не было.

        * * *

        Опираясь на костыль, Василий Андреевич открыл дверь.
        — Я к вам,  — сказал Борис Сергеевич.
        Дед смотрел неприветливо.
        — Я к вам, я врач,  — повторил Борис Сергеевич. Дед впустил его в дом.
        — У вас и без меня забот много,  — ворчал он.  — Полегчало, я бы и сам пришёл… Кто же побеспокоил вас?
        Борис Сергеевич осторожно мял отёкшую ногу:
        — Так, понятно, понятно…
        — Прошу прощения,  — продолжал настаивать дед,  — хочу знать, кто побеспокоил?
        — Никто, никто меня не беспокоил! Я обязан вас наблюдать. Буду приходить — ногу непременно надо лечить.
        — Ну, если обязаны, приходите.
        Взгляд у деда уже не такой колючий.
        — Нога моя уже какой год болит. В половодье мозжит — сил нет, хоть криком кричи!
        — Обязательно надо лечить!
        Деду Борис Сергеевич по душе. Другой бы выписал ветерану войны рецепт, пожелал здоровья — и до свидания, а этот не торопится. Сидит расспрашивает, слушает старика.
        — Собирался я нынче весной на тягу, на вальдшнепа,  — рассказывает Василий Андреевич.  — Да, видать, не получится. Птица мне ни к чему, птицу я бы не стрелял. Я после войны никакого убийства не терплю. А с ребятишками в лес. Внуку обещал. Где он запропастился?.. Васька!  — крикнул дед.
        Наверху послышались шаги, и на лесенке, что ведёт в дедов «блиндаж», появился Василий.
        — Ты нешто дома?
        — Ага!
        Борис Сергеевич встретился взглядом с Василием: «Как он проник в дом?»
        — Если дома, то ставь самовар,  — приказал дед.  — Прошу, доктор, уважить!

        * * *

        Василий хозяйничал расторопно.
        На столе появились чашки, блюдца; вчерашние лепёшки, тёртая клюква.
        Василий Андреевич оглядел стол:
        — Чем богаты!
        За чаем Василий с опаской поглядывал на Бориса Сергеевича. Ну-ка он выдаст его военную хитрость?
        Но Борис Сергеевич как ни в чём не бывало хвалил брусничную заварочку, клюкву, лепёшки, слушал дедовы байки.
        После чаепития собрался уходить.
        — Спасибо за угощение!
        Василий тоже стал одеваться. Они с Буяном пошли провожать доктора.
        На мосту Василий сознался:
        — Я бы ни за что сам за вами не пошёл. Это меня Алёшка надоумил: «Позови да позови». Я и послушался. Алёшка, он головастый.
        Борис Сергеевич понял, что положиться на Василия Кижаева можно и разговаривать об Алёше уже ни к чему.
        — Скоро Алёшку домой?  — спросил Василий.
        — Скоро!  — Борис Сергеевич крепко пожал Василию руку.
        Он пошёл дальше один, а Василий с Буяном побежали обратно в Федосеньку наперегонки.

        АЛЕШИНО ВОЗВРАЩЕНИЕ

        — Ну вот мы с тобой и расстаёмся!  — говорит, улыбаясь, Борис Сергеевич.
        — Почему расстаёмся?  — Алёше трудно произнести это слово.  — Разве я вас больше не увижу?
        — Ну что ты, я к тебе буду приходить! Придёшь и ты ко мне… У меня очень добрая мама. Много книг… Почти дрессированный кот…
        — А можно, мы придём вдвоём?
        — Конечно, вы придёте вместе…
        Если бы Борис Сергеевич учился в школе, ещё неизвестно, с кем бы Алёша хотел сидеть за партой — с ним или с Кижаевым?
        — Я доволен твоим состоянием,  — говорит Борис Сергеевич.  — На прощание я тебе дам устный рецепт. Слушай внимательно. Ты просыпаешься и говоришь: «С добрым утром!» — маме, папе и себе. Потом…  — Борис Сергеевич раздвинул циркулем длинные ноги, прижал руки к плечам: — И раз, и два!
        Алёша повторяет за ним уже знакомые упражнения.
        — Я уверен, Алексей: всё будет хорошо.

        * * *

        — Бодрова выписали! Бледный-бледный. Худой-худой…  — рассказывает Наталья.
        Иван Мелентьевич слышит этот разговор. Наташа Чиликина переполнена новостью, которую она сообщает всему классу.
        — Ты сама его видела?  — спрашивает Дуня.
        — Сама.
        Наташа повторяет свою новость:
        — Бодрова прямо узнать нельзя! Просто… узнать нельзя!..
        — Наташа,  — просит учитель,  — зайди, пожалуйста, после уроков ко мне.
        И вот Чиликина в учительской.
        — Наташа,  — говорит учитель,  — я тоже навещал Бодрова. Вчера. Бодров первое время не будет посещать школу, но нужно будет ежедневно передавать ему школьные задания.
        Наталья слушает молча.
        — Если ты не сможешь, то это будет делать Кижаев — он всё равно бывает у Бодрова каждый день.
        — Пожалуйста… Пусть носит Кижаев,  — говорит Наташа.  — Я после школы хожу с бабушкой лечить зуб.
        Она не отстаивает своего права на шефство, говорит: «Пожалуйста!»
        — Ты, может, потом поможешь Кижаеву?
        — Нет уж, пусть Кижаев один справляется, если ему надо.
        Глаза у Натальи ясные, прозрачные. Ей жалко, что никто не видит, как она гордо выходит из учительской.

        * * *

        Уже давно запломбирован зуб, а Наталья ещё не была у Бодровых.
        Отодвинув сломанную штакетину в заборе, Наташа видит Василия Кижаева. Василий пришёл к Бодрову не один. Он привязывает на крыльце Буяна.
        — Ждать! Ждать!..
        Наташа слышит, как стукнула дверь. Теперь Кижаев, наверное, уже передаёт Бодрову школьное задание. Чего же он не выходит, не отвязывает Буяна?
        В доме Бодровых, в широком окне за занавеской, две тени: быстрая, вихрастая — Кижаева и другая, с круглыми ушками,  — Бодрова. Обе тени размахивают руками. «Вот возьму сейчас и тоже приду». Но Наташа даже не поднимается. Она смотрит, как Бодров садится за стол, и Кижаев приносит чайник. Подумаешь, хозяйничает! Сидит, пьёт чай…
        Наташа не отпускает штакетину. Она видит, как Кижаев держит в руках блюдце, как дует, вытянув губы, чтобы чай поскорее остыл. И ей очень хочется подойти к крыльцу, постучать в дверь, не дожидаясь, распахнуть её настежь.
        Войти и удивиться: «Кижаев, почему ты здесь? На этом стуле всегда сижу я…»
        «Правда, Кижаев, она всегда здесь сидит»,  — скажет Бодров.
        Кижаев нахлобучит шапку и уйдёт.
        «Как я рад, что ты пришла,  — скажет Бодров.  — Я тебя очень ждал, Наташа. Ты похожа на Герду!.. Знаешь, мне надоел этот Кижаев».
        «Тогда больше не пускай его»,  — скажет Наташа.
        И Бодров её послушается:
        «Хорошо, я его больше не пущу».
        Наташа отодвигает штакетину пошире. Можно свободно пролезть в соседний палисадник, пойти по тропочке. Но Наташа не двигается.
        «Это мой, мой стул»,  — твердит она про себя.
        За занавеской очень весело. Кижаев рассказывает, наверное, что-то смешное. Бодров даже в ладоши хлопает.
        «Хлопай! Хлопай! Вот сейчас придут родители — и вам с Кижаевым влетит: вы так уроки учите, да?»

        * * *

        Рядом слышны шаги и голос Ольги Михайловны:
        — Петя, смотри! У нас Вася!
        Чего это она так радуется: «У нас Вася!» Наташа отпускает штакетину.
        — Наташа! Наташа!  — зовёт бабушка. Оглядываясь на яркое окно, Наташа идёт к своему дому.

        ПРО ХОМЯЧКА

        Хомячка Алёше принёс Прокоп.
        Зашёл вроде по делу, повесил на вешалку тулупчик. Он часто заходит к Петру Николаевичу. И если того ещё нет, говорит: «Ничего, я подожду». Усядется на табуретку, достанет книжечку, карандаш и начнёт чего-то подсчитывать. А когда придёт Пётр Николаевич, они поговорят о стройке, какие нужно завезти материалы, и Прокоп уходит.
        — Папы ещё нет,  — сказал Алёша.
        — А я нынче не к нему.
        Прокоп прошёл в комнату и поставил перед Алёшей фанерный ящичек.
        — Что это?  — спросил Алёша.
        — Зверь. Гляди-ка!
        Прокоп отодвинул стенку ящичка. На сенной подстилке в нём сидел хомячок.
        — Вон какой! Я ему провианту вволю насыпал! Смотри! Пузечко набитое.
        Прокоп ласково поднял хомячка, и тот замер столбиком, прижав лапки.
        — Смирно стоит, как на часах!
        — Что же он ест?  — спросил Алёша.
        — Всё, что полагается: зерно, орехи. Всё в натуральном виде. Сушёную ягоду обожает.
        Прокоп достал из кармана горсть сухих ягод.
        — Вот ему добавочек!
        Алёша осторожно погладил хомячка пальцем, и тот зажмурил черничные глазки.
        Ольга Николаевна не отказалась от хомячка, но и не очень ему обрадовалась.
        — Алёше, пожалуй, будет хлопотно,  — сказала она,  — нас весь день дома не бывает.
        — А ты поди достань такого! С таким понятием!  — возразил Прокоп.
        Хомячок, сидя на его доброй ладони, быстро-быстро жевал, держась за свои щёчки.
        — Ишь как уплетает!
        Вот так и появился в доме Бодровых новый житель.
        Живой лесной зверь…
        — Приживётся или не приживётся?  — беспокоился Алёша.
        — А куда ему деваться? Сейчас зима. Сейчас ему за печкой одно спасение,  — сказал Василий.
        А когда Алёша рассказал, как хомячок грыз морковь, Василий не удивился.
        — Подумаешь, морковь! Он в неволе и редьку будет хрупать.
        — У вас тоже щегол. У вас тоже в неволе,  — обиделся Алёша за хомячка.  — Он же не знал, что его поймают!
        — Дед щегла не ловил. Он его от вороны отбил. Наш щегол без хвоста. Ему бы на воле каюк!  — сказал Василий.  — Его наш кот и то цапнул. Он с дурью, щегол.
        Василий постучал по ящичку. Хомячок юрк — и закопался в сене.
        — Видал! Этот бы не пропал. Этот гладкий. Он от кого хочешь схоронится… По мне бы,  — сказал Василий,  — не надо никого ловить. Пусть бы жили в лесу и жили.
        — В зоопарках тоже живут звери.
        — И в зоопарке неправильно.
        — А как же их изучать? Например, жирафа?  — спрашивает Алёша.
        — Если он живёт в Африке, пусть в Африке и изучают.
        — Ты знаешь,  — говорит Алёша,  — мне мама в больнице читала книгу. Про учёных. Как они наблюдали львов — целую львиную семью. Там снимки…
        — Книжка где?
        — Мы спросим у мамы. Она скоро придёт.

        * * *

        Алёшина мама обёртывает книгу про львов в чистую бумагу.
        — Я знаю, что ты аккуратен,  — говорит она Васе,  — но у меня такое правило.
        — Я её ещё раз оберну,  — обещает Василий.

        * * *

        Алёша с мамой сидят на скамеечке перед печкой.
        — Ты знаешь,  — говорит Алёша,  — мы с Кижаевым решили: когда мы кончим школу, мы поступим в один институт.
        — В какой же?  — интересуется мама.
        — Мы будем изучать животный мир.
        — Вася хочет быть зоологом?
        Мамин вопрос заставляет Алёшу сделать оговорку:
        — Кижаев хочет быть разведчиком. Он будет знать, где самые неприступные места, где самые дремучие заросли. А потом по его следам будут пробираться остальные. И я тоже. Мы будем работать в заповеднике. Охранять и изучать природу.
        — Ну что же,  — соглашается мама.  — Пройдёт много лет, и вполне возможно, всё будет так, как вы задумали.
        — Конечно!  — ликует Алёша.  — Мы уже обо всём договорились. Очень важно договориться, правда?
        Давно ли у Алёши были сомнения? Давно ли он мечтал о задушевных разговорах с Васей Кижаевым?.. А теперь… Совсем недавно Василий сказал:
        — Пиши: «Даём друг другу самое честное слово — дружить сто лет!» Написал? Теперь положим эту записку в гильзу от боевого патрона, зароем её в землю и будем про это знать ты и я!
        Алёша даже не спросил — зачем в гильзу? Зачем зарывать? Он со всем согласен.
        Важно, чтобы всё исполнилось.
        Только вот гильзу надо выпросить у дедушки.

        * * *

        Уже ночь. В доме Бодровых тихо. Слышно, как в ящичке шуршит хомячок. Пошуршал, пошуршал — и замолк. Наверное, тоже заснул.

        «ЕЩЁ ДУЮТ ХОЛОДНЫЕ ВЕТРЫ…»

        «Ещё дуют холодные ветры…» А на земле проталины. Солнечных дней мало, небо в сплошных облаках. И вдруг в небе тоже вроде проталина…
        Солнце сначала проткнёт лучом серую наволочь, потом покажется, улыбнётся и пригреет.
        На солнышке хорошо! Если солнце не прячется, можно посидеть на завалинке.
        В деревне Федосеньке завалинки берегут. Террасу пристроят, а завалинки целы.
        — На нашей завалинке ещё мои старики сиживали,  — говорит Василий Андреевич.  — И я погреюсь.
        Василий Андреевич вышел в валенках. На валенках — галоши. Невестка уговорила его надеть шубу:
        — Что же, что солнышко? Ещё снег лежит, не везде стаял.
        На завалинке тепло. А за домом — сугроб. Вот вернётся к обеду Василий, раскидает его лопатой.
        Василий к обеду явился не один. Пришёл с Алёшей, а позади них — девочка.
        — Мы к вам по очень важному делу. Вы сейчас всё увидите!.. Развязывай, развязывай,  — торопит Алёша Василия.  — Мы вам его принесли, вы разрешили…
        Девочка стоит молча, в разговор не вступает.
        — Ты чья, барышня? Что-то я тебя не признаю,  — спрашивает Василий Андреевич.
        Наташа всё бы рассказала, напомнила, чья она и почему пришла. Но ей наказано строго-настрого: «Будешь много говорить, больше с нами не пойдёшь никуда…»
        Вот и стоит молчит. Поглядела на Василия. Сказала тихо:
        — Здравствуйте.
        — Здравствуй, здравствуй,  — ответил Василий Андреевич.
        Он ждёт, когда внук развяжет белый узелок.
        — Вы знаете…  — говорит Алёша,  — Борис Сергеевич его осматривал.
        — Что сказал?
        — Ему нужны витамины, но не как человеку…  — Алёша достал из берестяного короба хомячка.  — Видите, у него плешинки на спине… на голове…
        — Он как мышь, только побольше,  — говорит Наталья про хомячка.  — Правда?
        — Мышь да не мышь.  — Дед осматривает хомячка, и тот, зажмурившись, дрожит.  — Ну чего ты, чего, кто тебя тронет?  — приговаривает Василий Андреевич. Он заглядывает хомячку в рот и щупает пальцем острые резцы.  — Сточить надобно, а то чем ему витамины-то есть? Ему же грызть — боль непереносимая… Потеплеет, начнёт разворачиваться лист, тогда непременно надобно его в лес…
        — Вы так думаете?
        Алёша прижимает к себе хомячка.
        — Небось он не пропадёт. Сразу свистнет дружка. И будет ему и дом, и аптека,  — утешает Алёшу дед.

        * * *

        Солнце скрылось, и мать Василия позвала всех обедать.
        Алёша у Кижаевых не первый раз. А Наталья застеснялась.
        — Не слышишь?  — сказал ей Василий.  — Мать обедать зовёт. Тебя что, отдельно приглашать?
        Наталья послушно вытерла сапожки о половичок и тоже вошла в дом.
        На столе чугунок со щами, городские тарелки, а ложки деревянные.
        Васина мама подала Алёше ложку в звёздочках, чешуйках, с рыбьим хвостом.
        — Это твоя, ты уже хлебал ею,  — сказал Василий Андреевич и стал резать хлеб.

        НАСТУПИЛ МЕСЯЦ МАЙ

        Давно растаяла ледяная гора.
        На холме зеленеет трава. Расцвели «баранчики».
        Алёшина мама вымыла и раскрыла окна.
        — Прелесть какой сегодня день!
        Алёша с Васей и Натальей отправились в лес.
        Иван Мелентьевич на школьном участке окапывает смородиновые кусты. На солнце, в голубой коляске, его дочь Татьяна.
        — Куда вы, братцы?  — окликает он ребят.
        — Здравствуйте!  — отвечает Алёша.  — Мы идём выпускать хомячка!
        — Тебе разрешили?  — спрашивает Иван Мелентьевич Алёшу.
        — Конечно!!!
        — Угу… Угу…  — слышится из коляски.
        «Зачем я задал такой вопрос!» — досадует учитель. А тройка его учеников уже на опушке.
        — Почему ты не взял Буяна?  — спохватился Алёша.
        — Он же охотничий,  — отвечает Василий.  — Он бы нам всё дело испортил. У него знаешь какой нюх! Дед ни в коем случае не велел…
        — Он бы цапнул хомячка — и поминай как звали!..  — говорит Наталья.

        * * *

        Тихо в лесу. На вырубках, на полянах даже жарко.
        Василий идёт впереди.
        — Его надо в тенёк… Вот сюда.
        Василий остановился у молодого ельника. Рядом с ельником — раскидистый дуб. На нём ещё нет листвы, а под ним, в сухой траве,  — прошлогодние жёлуди.
        — Вот сюда!
        Василий берёт хомячка в руки.
        — Эх, ты!..
        — Ему, наверное, страшно?  — говорит Алёша.
        — Ничего, пусть храбрится.
        Василий опускает хомячка на жухлую листву.
        — Ну, скрывайся! Беги!..
        Хомячок пошуршал листьями и затаился.
        — Шугани его!  — Попросил Василий Наталью.  — Только осторожно, не пугай!..
        А хомячок уже стоит столбиком.
        — Почуял свободу,  — шепчет Алёша.  — Отойдём!
        А хомячка уже нет.
        — Он обратно в короб залез!  — кричит Наталья.
        — Не может этого быть!
        — Залез, залез, испугался!
        Кижаев трясёт пустой дом хомячка.
        — Ушёл!  — Василий на всякий случай приподнимает еловую ветку.  — Ушёл! Он первым делом свистнет дружка,  — вспомнил он слова деда.
        — А если дружок его не услышит?  — сомневается Алёша.
        — Не может этого быть. Дед всё знает… Смотри, в этой низинке мы с дедом брали клюкву. Теперь осенью с тобой пойдём!
        — Подумаешь — клюква!  — усмехается Наталья.
        — Знаешь что!..  — Василий только на неё взглянул, и Наталья поняла.
        — Бабушка тоже клюкву…  — залепетала она.  — И грузди… и…
        Василий ее уже не слушает.
        — Давай сразимся!
        У Алёши и Василия в руках прошлогодние ветки.
        — Раз!.. Раз!..
        Алёша не уступает.
        — Твоя взяла,  — говорит Василий.
        А у Натальи того и гляди сорвётся с языка: «Кижаев понарошку сражался. Понарошку, я видела…»
        Но она молчит… Она рвёт медуничку — синюю, розовую. Первый букет из весеннего леса!
        Тихо в лесу… Закачалась ветка берёзы. Слетела с берёзовой серёжки пыльца.
        Уже далеко позади низинка, где собирали клюкву.
        Лесная тропа выводит ребят на широкую просеку.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к