Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Карелин Лазарь: " На Тихой Улице " - читать онлайн

Сохранить .

        На тихой улице Лазарь Викторович Карелин

        События рассказываемые в этой повести, происходят в наши дни, на старой московской улице. Предоставленный самому себе, школьник Коля Быстров попадает под дурное влияние. Молодой народный судья Алексей Кузнецов, взрослые и юные друзья Быстрова помогают мальчику стать на верный путь в жизни.

        Лазарь Карелин
        На тихой улице
        

        

        1

        Над улицей прошел дождь, короткий и обильный. В воздухе запарило, легкий туман поднялся над лужицами в асфальтовых вмятинах и по сгибам кровель. Солнце, точно спеша просушить землю, начало греть еще ретивее. И уже через несколько минут только по темным дворам да затененным подворотням, где земля подсыхала медленнее, можно было угадать, что прошел дождь.
        Девочка лет десяти, старательно хмуря брови, быстро шла посередине неширокой тихой улицы. Девочка была стройная и тоненькая. Густой загар лежал на ее длинных, с острыми коленками ногах и на курносом веснушчатом лице. Девочка хмурилась, но синие ее глаза озорно поглядывали из-под белесых бровей, а смешливые губы вот-вот готовы были улыбнуться. Не так-то просто было хранить озабоченное выражение на лице в это солнечное, ясное утро.
        Перейдя улицу, девочка вошла в глубокий туннель, ведущий во двор высокого старого дома.
        Двор дома был большой и занятный. В иное время девочка обязательно задержалась бы, чтобы посмотреть на игравших в лапту мальчишек, или на то, как толстая женщина с ожесточением колотит палкой по огромному ковру, или уж хотя бы на то, как какой-то парнишка расстреливает камнями поставленную у стены бутылку. Но сейчас она едва взглянула на все это и только презрительно скривила губы.
        — Мазила!  — громко сказала она, проходя мимо паренька, который никак не мог попасть камнем в бутылку.
        Сказала и даже не оглянулась.
        В самом дальнем углу двора, где сгрудились полуразвалившиеся клетушки сараев и земля была завалена ржавыми кусками железа, разбитыми ящиками, досками, кучами строительного мусора и битого кирпича, девочка увидела высокого, худощавого мальчика в белой майке и спортивных, забранных у щиколоток брюках. Он стоял прямо и неподвижно, напряженно глядя в пролом стены, через который во двор проникал далекий шум улицы — разноголосица автомобильных сирен и монотонный шаркающий звук шагов. Мальчик был хмур и задумчив.
        — Здравствуй, Коля,  — подходя, робко окликнула его девочка.  — А я боялась, что ты не придешь.
        Коля вздрогнул и оглянулся.
        — Здравствуй, Настя,  — храня все ту же задумчивость, сказал он.  — Ну, что тебе?
        — Да я…  — Тут Настя смутилась, зачем-то быстро дотронулась руками до своих перевязанных красной ленточкой косичек и уже было открыла рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не сказала.  — Давай посидим,  — помолчав, предложила она.
        — Давай.

        Коля хмуровато улыбнулся, и от этой скулой улыбки смуглое лицо его вмиг преобразилось, посветлело. Темная полоска над губой весело изогнулась и поползла вверх. Сверкнули зубы, и искорки смеха забегали в глубине больших карих глаз.
        Коля приподнял с земли пустой ящик и поставил его перед Настей:
        — Садись!
        — Ох, что же теперь будет?  — поерзав на шатком сиденье, как бы невзначай обронила Настя. Она украдкой, из-под руки, взглянула на своего приятеля.
        — Не знаю,  — мрачно отозвался Коля.  — А что?
        — Да ты не бойся,  — поспешно сказала Настя.  — Хочешь, я вас помирю? Хочешь?
        — «Помирю»?!  — с угрозой в голосе переспросил Коля.  — За этим ты меня и вызывала?
        — За этим!  — Настя в возбуждении соскочила с ящика.
        Наконец-то она сказала те самые слова, ради которых решилась сегодня чуть свет позвонить Коле Быстрову по телефону! Коля был старше ее почти на целых четыре года, и Настя, хоть и считала его самым большим своим другом, еще ни разу не звонила ему, чтобы вот так просто взять да и сказать, в телефонную трубку: «Коля, ты? Это я, Настя. Ты знаешь, ты выходи сейчас во двор… Ну туда, к сараям. Прямо сейчас, хорошо?» — «Ладно, иду»,  — коротко и, как показалось Насте, сердито ответил Коля.
        И пришел.
        Но только сейчас, когда самые трудные для нее слова были произнесены, девочка по-настоящему поняла, какая большая беда случилась с ее другом. И, уже не утешая Колю, а лишь делясь с ним своими печальными новостями, она стала рассказывать:
        — Ты знаешь, ты ведь Володьке руку сломал. Я сама видела. Рука вся в гипсе, а пальцы белые-белые и не шевелятся. Он теперь и на скрипке играть не сможет и в волейбол…
        — Я ему руку не ломал,  — бледнея и очень тихо сказал Коля.  — Чего ты болтаешь? Я его только раза три и стукнул всего. За дело!
        — Да, а он вот упал, и прямо на руку. Нет, теперь вас не помиришь!  — горестно вздохнула Настя.  — Ну зачем ты все на кулаки да на кулаки!  — упрекнула она.  — Ведь не на войне же…
        — А он зачем?  — дрогнувшим от горькой обиды голосом крикнул Коля.  — Ты знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что я вор! Понимаешь — вор!..
        — Да ну?!  — изумилась Настя.  — Как же это он?
        Не дождавшись ответа, она подошла к Коле и тихонько дотронулась рукой до его плеча:
        — Может, ты взял у него что-нибудь поиграть, а он…
        Коля отрицательно мотнул толовой.
        — Может, ты пошутил, спрятал что-нибудь?
        И снова Коля отрицательно, печально мотнул головой.
        — Тогда это он не подумавши,  — убежденно произнесла девочка.  — Я когда что-нибудь глупое брякну, мне мама всегда говорит: «Это ты не подумавши».
        — Не подумавши?  — вспыхнул Коля.  — Да за такие слова!..  — Пальцы его сжались в кулаки, а худощавое, стройное тело напряглось от гневного возбуждения.  — Эх, да ты мала, тебе не понять!  — с отчаянием отвернулся он от Насти.
        — А ты большой, да?  — вдруг коротко всхлипнула девочка.  — На тебя вот теперь Володькина мать в суд подала. Вот какой ты большой…
        — В суд?  — не веря Насте, порывисто шагнул к ней Коля.  — На меня?!
        — Не на меня же!  — мстительно сказала Настя.  — На маленьких не подают.  — Глянув на Колю, она тут же раскаялась в своих словах.  — Коля, Коленька, что с тобой?
        Коля Быстров, ее большой, сильный и добрый друг, прижавшись головой к стене сарая, громко всхлипывал.
        — Коля, ты плачешь?  — с изумлением и страхом прошептала Настя.
        Но нет, Коля не плакал. Насте, видно, это лишь показалось. Он и к сараю больше не прижимался, а стоял прямо, с вытянутыми вдоль туловища руками, и глаза его были совсем сухие, разве только чуть-чуть красные.
        — Ну и пускай, пускай судят!  — глухо сказал он.  — Если бы жив был мой отец, он бы не позволил. Я…
        Коля не договорил. Невидящими глазами смотрел он на Настю. Мыслями он был сейчас далеко-далеко отсюда.
        Что виделось ему? Какая обида наполняла все его существо? Какие горькие мысли, какие решения теснились в его голове? Ничего не знала об этом Настя. Она знала лишь одно: с ее другом стряслась беда, а помочь ему она не может.
        — Ты вот что… ты не горюй, Настя,  — внезапно услышала она совсем будто спокойный голос Коли.  — И если я… ну, если уеду куда-нибудь, так ты… ты не удивляйся…  — Коля беспечно улыбнулся.  — Понятно?
        — Нет,  — качнула головой Настя.  — Нет, ничего мне не понятно.  — Она во все глаза смотрела на Колю.
        А он, возбужденный, повеселевший, точно сейчас вот должна будет начаться какая-то увлекательная игра, уже отходил от девочки, направляясь к видневшемуся невдалеке гаражу, из которого, оглашая двор басовитыми гудками сирены, медленно выезжала машина.

        2

        За распахнутым окном виднелись ряды зданий и далекая площадь, вдруг приблизившаяся к окну сверкнувшими на солнце стенами высотного дома.
        Алексей Кузнецов, молодой человек лет двадцати шести, в белой рубахе с расстегнутым воротом, стоя у окна, глядел по сторонам, вдыхая утренне свежий, еще не прогретый солнцем воздух. Он был невысок, но ладно сложен и широк в плечах. Лицо Алексея с задиристым изломом бровей, с прямым коротким носом и чуть проступающими на щеках твердинками скул дышало здоровой, уверенной в себе молодостью, светилось приязнью и внимательным интересом ко всему, что открывалось сейчас его взору.
        А за окном, как старые знакомые, в привычном глазу порядке разместились крыши и стены домов, и каждая заплатина на кровле, каждый след от дождевого потека на соседской ограде или это вот причудливое пятно вдоль карниза, издали похожее своими очертаниями на бредущего куда-то старика с палкой,  — все рождало общую душевную примету родной улицы, той самой улицы, на которой ты родился, вырос и живешь по сей день. Даже этот высотный дом, чьи беломраморные стены возникли здесь всего лишь несколько месяцев назад,  — даже он не казался новичком, может быть, потому, что вырос у всех на глазах — от первой балки каркаса до сверкающего шпиля — и, ровесник самых маленьких обитателей улицы, стал ее юной, главной приметой.
        Глядя на этот дом, щедро высвеченный ярким поутру солнцем, Алексей невольно залюбовался им, но вместе с чувством изумления, которое всякий раз приходило к нему, когда он глядел на своего величественного соседа, сейчас его охватило внезапное чувство горечи, душевной боли, и память подсказала, отчего пришло к нему это чувство. Подумалось: «Отец этого не увидел…»

        Двенадцать лет назад таким же, как и сегодня, солнечным летним утром Алексей узнал о гибели отца. Инженер-строитель Николай Кузнецов в первые же дни войны добровольцем ушел на фронт. Он погиб в боях за Сталинград.
        Алексей любил отца. Он звал его, как звала и мать, Колей и сызмальства привык считать своим первым товарищем. Да так оно и было на самом деле: не было случая, чтобы отец подвел сына, а сын подвел отца в трудные минуты жизни. Их было много, этих трудных минут. И первый урок плавания, когда, сброшенный отцовской рукой с лодки, Алеша должен был либо «погибнуть», либо поплыть. И первая ссора с приятелем, когда отец, поступив «по справедливости», встал на сторону не сына, а его противника. И, наконец, первый «мужской» разговор между сыном и отцом о будущем, о выборе профессии, когда перед неумолимыми отцовскими доводами в пух и прах развеялись все Алешины мальчишеские мечты о жизни, полной приключений, и впервые запали в сознание мальчика отцовские слова: «Помни, сын, человека делает труд».
        Маленький Алексей гордился отцом, хотя и знал его слабости и осуждал за любовь к чертежам и всяким там строительным расчетам в ущерб даже таким серьезным занятиям, как катание с гор на лыжах или хождение в кино на фильмы «про войну». Когда же отец пришел домой в военной форме, когда, неумело поднеся руку к пилотке, откозырял жене и очень весело и молодцевато отрапортовал: «Солдат Московского ополчения Кузнецов явился по вашему приказанию!» — сердце мальчика преисполнилось такой гордости за отца, что, казалось, еще секунда — и он, сын солдата, разревется от восторга и умиления, как девчонка.
        И вот отца не стало. Алексею было четырнадцать лет, когда он узнал о его гибели. Что мог он сделать в свои четырнадцать лет, как должен был поступить, когда суровая правда слов на воинском извещении: «Пал смертью храбрых»,  — дошла наконец до его сознания? Алексей бросился в военкомат, стал требовать, чтобы его послали на фронт, в ту самую часть, где погиб отец. Его отослали домой. «Не дорос еще,  — сказали ему.  — Подожди, успеешь».
        Но, мальчуганом встретив Отечественную войну, взрослея и мужая в военные годы, Алексей так и не успел встать в солдатский строй защитников Родины…
        — Алексей Николаевич, ловите!  — послышался вдруг озорной мальчишеский голос, и откуда-то из глубины улицы к окну взлетел футбольный мяч.
        Алексей ловко подхватил его и, перегнувшись через подоконник, отослал вниз — туда, где, задрав головы, стояли в ожидании два вихрастых паренька.
        — И это судья-то!..  — входя в комнату, с упреком сказала немолодая, с заметной сединой женщина.  — А если стекло выбьешь? Ведь за это штрафуют.
        — Штрафуют, мать, штрафуют,  — смеясь, отозвался Алексей.  — А как же…
        — Ну вот! А ты еще и пример показываешь. Судья, милый мой, должен особый надзор за собой иметь. Серьезность — вот что ему к лицу.

        Мать внимательно и чуть насмешливо взглянула на сына, а руки ее, узловатые, морщинистые, больше, чем седина в волосах, говорившие о ее возрасте, уже принялись что-то прибирать на сыновнем столе, уже потянулись к тряпке и без помощи глаз, точно на ощупь, отыскали маленький косячок пыли на книжной полке.
        С приходом матери в комнате Алексея все как-то разом обрело свое место и открылось взгляду, повествуя о простом и спокойном укладе жизни трудовой, скромно живущей семьи. Серенькие чистые обои заметно выцвели от времени, и блеклые цветочки на них казались старомодными, давнишними, как старомодной и давнишней была тюлевая занавеска на окне, хотя и по-молодому топорщились ее скованные крахмалом складки.
        Обои, и занавеска, и домотканая дорожка через всю комнату — это было от родителей, было памятно с детства. Вместительные полки с книгами, письменный стол, прибранный и широкий, такой, что стоит не для мебели, а для работы, а над столом фехтовальная маска и рапира — это завел здесь, сын.
        Чисто и как-то по-настоящему обжито было в небольшой комнате Алексея, где иные приметы — шрам от перочинного ножа на спинке стула, чернильное пятно, намертво въевшееся в вытертый коврик, потемневшее от времени зеркало на стене — говорили о том, что здесь, в этой комнате, год за годом проходила жизнь Алексея, простая и ясная, но, должно быть, совсем не легкая жизнь, когда каждая вещь в доме на учете и призвана служить людям сверхсрочную службу.

        Мать подошла к окну. Став рядом с сыном, она поглядела туда же, куда и он.
        — Смотри, сколько здесь перемен с тех пор, как погиб наш отец,  — негромко сказала она.
        Алексей поднял голову, но посмотрел не в окно, а на мать, в ее лицо — грустное, неожиданно испугавшее его новыми морщинами вокруг рта и усталым прищуром глаз.
        — Да, да,  — понимающе кивнула мать.  — Переменилась и я… Правда, не так, как всё вокруг,  — не к лучшему, но стоит ли печалиться об этом, Алеша!  — Она улыбнулась и провела ладонью по глазам сына, совсем так, как делала это давным-давно, когда он был еще мальчуганом и, не желая спать, приставал к матери со своими бесконечными «зачем» да «почему».  — Приходит время, и люди стареют.  — Медленно проведя ладонью по лицу сына, она опустила руку на его плечо.  — Знаешь, вспоминая в эти дни об отце, я вдруг подумала: «Ну, а как наш сын? Таким ли он стал, каким хотел его видеть отец?» Вот я учительница, и не год, не два — тридцать лет. А не привыкла. Иду на урок азбуку втолковывать, а сердце нет-нет, да и прыгнет тревожно, точно это мой первый в жизни урок начинается… Вот ведь как… Ну, а ты? Судья! Над людьми! Понимаешь ли ты, как много тебе дано?
        Алексей ничего не ответил и лишь тихонько наклонил голову.
        Мать же, точно пожалев, что высказала сыну свою затаенную тревогу, улыбнулась и по-учительски нарочито строгим голосом стала выговаривать ему за какие-то сущие пустяки:
        — Вчера смотрю, а он собрал целую ораву на дворе и давай их этому…  — она покосилась на рапиру,  — фехтованию обучать! А если глаз кто выколет? И это судья! Нет, забываешься ты, Алексей, вот что!  — уже без улыбки, с осуждением взглянула она на сына.
        — Виноват, виноват,  — обнимая ее за плечи, сказал Алексей.  — И верно, забываюсь.
        — То-то. Ведь никакого покоя не стало! Только и слышишь: «Вон идет мать судьи Кузнецова» да «Вон стоит мать судьи Кузнецова»… Ну иду. Ну стою. Невидаль какая! Так нет — разговоры разговаривают. Уважение! Как же! А ты вот мяч с огольцами перебрасываешь!
        Мать умолкла и, желая о чем-то спросить сына, но не решаясь на это, в замешательстве отошла к столу.
        — Слышь, Алексей…  — наконец неуверенно произнесла она.  — Ведь вот люди-то обращаются ко мне, советуются…
        — О чем, мама?  — снова оборачиваясь к окну, рассеянно спросил Алексей.  — Смотри-ка, смотри, точно и веса в нем нет — летит!  — с восхищением воскликнул он, разглядывая сверкающие на солнце стены высотного дома.
        — Да вот, к примеру,  — не слушая сына, продолжала мать,  — женщина тут одна ко мне обратилась…
        — И что же?  — Алексей с увлечением следил за тем, как стайка голубей, снявшись с карниза его дома, тянула и тянула ввысь, туда, где в безоблачном, жарком небе блестела, венчая высотный дом, островерхая башня.
        — Уж больно человек-то она хороший…  — как бы невзначай заметила мать.
        — Нет, не дотянут!..  — с сожалением сказал Алексей, следя за кружащими голубями.  — Хороший, значит, человек?
        — Очень!  — воодушевилась мать.  — Да и знаю я ее без малого тридцать лет. Это еще когда тебя и на свете-то не было…
        — Старые, выходит, знакомые?
        — В том-то и дело. Ну как такому человеку не помочь, подумай! Вот я и решила тебя попросить…
        — Попросить?  — внезапно потвердевшим голосом сказал Алексей.  — Как же прикажешь тебя понимать? Или, может быть, теперь уж не я, а ты забываешься?
        — Да что ты, Алексей!  — Мать растерянно смотрела на сына.  — Ведь я только хотела… Ты теперь судья, ты можешь…
        — Верно, судья,  — уже мягко и чуть насмешливо, совсем так же, как мать, щуря морщинки возле глаз, отозвался Алексей.  — Вот потому-то и хлопотать тебе, матери судьи, за всяких там своих старых знакомых никак нельзя.
        Почувствовав неловкость за свои, возможно, слишком резким тоном сказанные матери слова, Алексей примирительно ей улыбнулся.
        — Чего уж там!  — сердито сказала она.  — Виновата, признаю.
        Не понять было, на кого она сердится: на сына ли за то, что сделал ей выговор, или на себя, за свое неуместное заступничество.
        — Ну, мне в суд пора,  — сказал Алексей.
        Сняв со стула пиджак, он поспешно вышел из комнаты.
        А мать, проводив его взглядом, вдруг чему-то негромко рассмеялась, будто разговор с сыном не огорчил, а, наоборот, очень ее порадовал.

        3

        На улице было тихо и знойно. Казалось, жаркое солнце расплавило стекла домов — так нестерпимо для глаз сверкали они, вот-вот готовые излиться горячими ручейками из оконных ниш на асфальт.
        Здесь было безлюдно, но рядом, в том месте, где улица неприметно сливалась с центральной магистралью, суматошно звучали сирены машин и в пролетах между зданиями, повинуясь зеленым и красным вспышкам углового светофора, нескончаемо двигался широкий людской поток.
        Алексей вышел из подъезда своего дома. Встреченный плотной стеной уличного зноя, он начал стягивать с себя только что надетый пиджак.
        Дом, где жил Кузнецов, выделялся среди старых домов на этой тихой московской улице своей величиной. Его серый фасад, оживленный большими, из цельного стекла окнами, занимал почти весь квартал. Причудливые лепные украшения венчали многочисленные подъезды. Такие дома некогда называли «доходными».
        Улица была неширокая, и, чтобы достичь взглядом верхнего этажа дома, Алексею пришлось закинуть голову. А там — в одном из окон — уже появилась мать. Она помахала сыну рукой и что-то крикнула ему, но он не расслышал ее слов.
        — Хорошо, хорошо, позавтракаю!  — на всякий случай негромко отозвался Алексей.  — Ладно, ладно, приду пораньше!
        Переложив с руки на руку мешавший ему пиджак, он наконец небрежно кинул его на плечо. Легкой, по-спортивному пружинящей походкой он быстро зашагал по тротуару, придерживаясь узенькой затененной полоски, что тянулась вдоль стен.
        — Почтение Алексею Николаевичу!  — приподнимая фуражку, приветствовал его седоусый, степенный дворник.
        — Здравствуйте, Иван Петрович,  — дружески кивнул ему Алексей.
        — Стало быть, в суд?  — спросил старик, с уважением глядя вслед Кузнецову.  — Вершить правосудие?
        — Вершить, вершить!  — весело сказал Алексей.
        — Зайду послушаю,  — посулил старик.  — Любопытствую насчет судьбы людей.
        — Заходите, милости прошу,  — уже издали обернулся Алексей.
        — Да и я как-нибудь заскочу,  — неожиданно услышал он чей-то голос, хотя поблизости никого не было видно.  — Как же, занятно посмотреть, как сосед Кузнецов сроки раздает.
        У тротуара с поднятым капотом стояла поблескивающая на солнце легковая машина. Алексей заглянул в машину, но там было пусто.
        — Да здесь я, здесь!  — снова раздался хрипловато-насмешливый голос, и Алексей встретился глазами с человеком в матросской тельняшке, лежавшим на спине под передним мостом машины.
        — А, Симагин!  — опускаясь на корточки возле шофера, сказал Кузнецов.  — Что, авария?
        — Она самая…  — сокрушенно вздохнул шофер, и в узеньких щелках его глаз зажглись лукавые огоньки.
        — Ну-ка, в чем тут у тебя дело?  — Алексей невольно для себя потянулся рукой к машине.
        — Да ни в чем — профилактикой вот занялся, пока хозяйка нос пудрит,  — равнодушно отозвался Симагин.
        Он выбрался из-под машины и встал на ноги.
        Поднялся и Кузнецов:
        — А говоришь — авария!
        — Да разве я про машину?  — Симагин в сердцах швырнул зажатые в кулак концы в кабину.
        Он был высок, худощав, горбил покатые плечи. Русая прядь вольготно лежала у него на лбу, отчего все лицо его с острым с горбинкой носом и узенькими щелочками веселых глаз казалось насмешливо-лукавым.  — Что машина! У меня и не такие балалайки скрипками пели! О жизни, о судьбе своей слезы лью,  — горестно сказал он.  — Да… Кручу, брат, баранку.

        — Ну что ж, работа неплохая,  — заметил Алексей, с интересом разглядывая машину.
        — А жить на что?  — раздраженно спросил Симагин.  — Теперь что ни сопляк — то водитель, что ни студент — то с машиной. Ты-то, судья, еще не завел себе?
        — Нет,  — с сожалением вздохнул Алексей,  — Куда мне!
        — Заведешь,  — усмехнулся Симагин.  — Ишь, как глазами прилип! Вот я и говорю: кому не лень, тот и водитель, А я пока на «Волну» перешел, доездился!  — Симагин достал из кармана пачку папирос, протянул ее Кузнецову: — Ну-ка, закури шоферских-то.
        — Не курю,  — качнул головой Алексей.
        — Что так? Девичий румянец бережешь?  — рассмеялся Симагин.  — Впрочем, это дело хорошее, И мне врачи не велят, а не могу — привычка. В инвалиды зачислили врачи-то — ранение, контузия. Насилу до баранки допустили. Хватит, мол, отработал.  — Симагин с откровенной усмешкой смотрел на Кузнецова.  — А что кусать? В судьи вот разве податься?
        — А выберут?  — в тон ему спросил Алексей.
        — Так ведь что ж, биография у меня прозрачная отца не знаю, мать не припомню…
        — Куда уж прозрачнее!
        — Войну прослужил на Балтийском флоте.
        — И это плюс.
        — Контужен.
        — Совсем хорошо.
        — Да ты, никак, шутишь, товарищ судья?
        — Да ведь и ты не всерьез, товарищ шофер?
        — Похоже, что так,  — добродушно рассмеялся Симагин.

        В это время хлопнула дверь подъезда, и Симагин, обернувшись, торопливо накинул на плечи замасленный флотский китель с неожиданно белым целлулоидным подворотничком и до блеска начищенными медными пуговицами.
        К машине широкой, твердой походкой шла высокая полная женщина. Следом за ней лениво брел паренек лет тринадцати с забинтованной, на перевязи рукой. Он был очень похож на мать, но все в его розовощеком лице со вздернутым носом и капризно изогнутыми пухлыми губами еще не нашло своих окончательных черт, еще способно было к перемене. Пока же и при беглом взгляде о мальчике можно было сказать: балованный сынок.
        Еще на ходу, коротко кивнув поклонившемуся шоферу, женщина начала распоряжаться, роняя громкие, торопливо произносимые слова:
        — На перевязку, а потом в суд!  — Это к шоферу.  — Воля, сегодня ты сядешь со мной!  — Это к сыну.  — И не спорь, пожалуйста! Вот к чему приводят все эти твои шоферские увлечения!  — И снова к шоферу: — Симагин, что с машиной? Надеюсь, мы можем ехать?
        — Все в порядочке, все в порядочке!  — поспешно опуская капот, отозвался Симагин. Кстати, Ангелина Павловна, вам к судье, а судья-то — вот он.
        — Вы судья?  — Ангелина Павловна порывисто обернулась к Алексею.
        — Совершенно верно, судья,  — кивнул Алексей, отмечая про себя, что, видимо, движениям этой женщины вообще свойственна этакая тяжеловесная порывистость, как голосу — громкость, а словам — повелительное наклонение.  — Только здесь я не принимаю.  — Улыбнувшись, Алексей повел вокруг себя рукой, давая понять, что улица не самое подходящее место для беседы с судьей.
        — Вы очень молоды для судьи,  — устремляя на Кузнецова пристальный, строгий взгляд, решительно заявила Ангелина Павловна.  — Ах да, да, теперь я вспоминаю… Когда мы с Гриней… Гриня — это мой муж… ознакомились с вашей биографией, я сразу же сказала: слишком молод. Правда, я голосовала за вас, но год вашего рождения… чуть ли… чуть ли не…
        — Тысяча девятьсот двадцать шестой,  — подсказал Кузнецов.
        — Да-да, вот именно! Этот год все время стоял перед моими глазами.
        — Согласитесь,  — смеясь, сказал Алексей,  — что у меня нет серьезных оснований сетовать на свой возраст.
        — Да, но зато у меня есть основания. И не только у меня одной…
        — Вот как? Простите, но мы даже незнакомы,  — сухо заметил Кузнецов и представил себя со стороны — каким стоял он сейчас перед этой чем-то раздраженной женщиной: в рубахе с расстегнутым воротом и завернутыми рукавами, с пиджаком, переброшенным через плечо. Но отступать уже было поздно. Тогда, словно разговор этот происходил не на улице, а у него в кабинете, Алексей выпрямился и, представляясь, назвал себя: — Алексей Николаевич Кузнецов.
        — Ангелина Павловна Мельникова,  — внушительно произнесла женщина.  — Вижу, вижу, что эта фамилия вам ничего не говорит, а между тем…
        — Напротив, ваша фамилия говорит мне очень многое,  — возразил Алексей.  — Вы жена профессора Мельникова, хирурга Григория Семеновича Мельникова, который оперировал и спас мою мать.
        — Ах да, да, Гриня рассказывал мне что-то об этом. Вот видите, он спас вашу мать. Он спас и спасает сотни человеческих жизней, а тем временем его единственного сына избивают, калечат, преследуют хулиганы. Вот, полюбуйтесь!  — Мельникова повела глазами в сторону сына, который, стоя возле машины, со скучающим лицом бил носком ботинка по упругой покрышке переднего колеса.  — Он избит, у него серьезно повреждена рука. Понимаете ли вы, что это значит: у мальчика, делающего замечательные успехи в игре на скрипке, сломана рука! Я в отчаянии. Через две недели ему предстоит выступать в школьном концерте, а он не может пошевелить даже пальцем.
        — «Концерт, концерт»!  — досадуя на мать, неожиданно вступил в разговор Володя.  — Тут игры на кубок района на носу, а ты про концерт!
        — Замолчи! Сейчас же замолчи про этот свой отвратительный волейбол!  — прикрикнула на сына Мельникова.  — И запомни: с этим покончено раз и навсегда. Довольно, урок получен! И если ты останешься на всю жизнь калекой, то… то…

        На глазах у Ангелины Павловны появились слезы, и гневное, осуждающее выражение исчезло с ее лица. Теперь перед Алексеем стояла глубоко огорченная, растерявшаяся мать, которая обращалась к нему, судье, за помощью и сочувствием.
        — Мы подали в суд на хулигана,  — тихо сказала она.  — Нельзя же так… Я уже не говорю, что неделю назад нас страшно обокрали,  — нет, об этом я уже не говорю. Но бить, бить моего мальчика я не дам никому!
        — Успокойтесь, Ангелина Павловна.  — Кузнецов участливо взглянул на Мельникову.  — Ко мне еще не поступало ваше заявление, но обещаю, что…
        — А я не хочу, не хочу никакого суда над Колькой Быстровым!  — с внезапной горячностью крикнул Володя.  — И я просил тебя, мама, не подавать никакого заявления! Зачем ты подала? Ну зачем ты это сделала?
        На мальчике не было лица, он стал бледным, глаза его гневно сузились.
        — Но как же, как же я должна была поступить?  — растерянно спросила мать.  — Сегодня тебе сломают руку, завтра, может быть…  — Она умолкла и беспомощно повела плечами.  — Ведь кто-то же должен обуздать хулигана! Последнее время на нашей улице делается бог знает что!.. Вы судья, товарищ Кузнецов, и ваш долг — бороться с этим, избавить нас от этого ужаса.  — Мельникова сделала порывистое движение к машине.  — Воля, поехали, мы опаздываем на перевязку!
        Она бережно подсадила сына в кабину и, не взглянув более на Кузнецова, захлопнула за собой дверцу.
        Машина медленно развернулась. Поравнявшись со все еще стоявшим на месте Кузнецовым, Симагин высунулся, сочувственно кивнул ему головой.
        — А ведь и в судьях не сладко ходить…  — донеслись до Алексея обращенные то ли к нему, то ли к Мельниковой слова шофера.

        4

        В конце той же улицы, на которую выходил дом Кузнецова, чуть отступая в глубь тротуара, стоял старинный двухэтажный особняк. Своим главным входом он был обращен не на улицу, а во двор, где в тени старого тополя притулилась тележка продавщицы газированной воды и вдоль каменной ограды были расставлены длинные садовые скамьи. Здесь, у тележки и на скамьях, собралось довольно много народу. Слышался негромкий говор, заглушаемый веселым шипением водяной струи и звоном стаканов.
        Возле тележки, высоко подняв в руке стакан с шипучей влагой, стоял большой, грузный человек в широком фланелевом пиджаке и с тяжелой тростью, картинно закинутой на плечо.
        — Маша!  — густым, проникновенным басом говорил он, обращаясь к толстой пожилой газировщице с круглым добрым лицом.  — Маша, я взываю к твоей совести, к разуму, к твоему чувству долга, наконец! Одумайся! Перед входом в здание народного суда и на глазах у многочисленных свидетелей ты вновь свершила свой грубый недолив.
        — Вам нельзя сладкое, Валентин Леонтьевич,  — спокойно возразила Маша.  — С вашим диабетом такая страсть к сиропу — преступление.
        — Ну вот, преступление!  — обращая смеющиеся глаза к соседям по очереди, воскликнул Валентин Леонтьевич.  — А самоуправством заниматься не преступление? Мне, видите ли, нельзя сладкое, моему коллеге адвокату Петрову нельзя много воды…
        — У него сердце,  — сказала Маша,  — вы же знаете!.. Ох ты, боже мой!  — неожиданно всплеснула она руками.  — Березка-то эта зачем сюда пожаловала?

        Молодая девушка, в строгом сером костюме, быстрая, ясноглазая, с завитками светлых волос, что и в ветер и в безветрие норовят выбиться из прически, торопливо вошла во двор и остановилась, в замешательстве оглядываясь по сторонам.
        — Вам куда, гражданочка?  — участливо окликнула ее Маша, словно наперед зная, что с девушкой приключилась какая-то неприятность.  — Неужто в суд?
        — Да, мне нужно повидать судью Кузнецова,  — кивнула девушка.  — Скажите, пожалуйста, как к нему пройти?
        — Развод, не иначе!  — громким шепотом произнесла Маша. Забыв о своих стаканах, она сокрушенно подперла рукой щеку.
        — Позвольте, позвольте, я вам все сейчас объясню,  — поспешно подходя к девушке, учтиво приподнял шляпу Валентин Леонтьевич.  — Адвокат Тихомиров.
        — Лена Орешникова.
        — Ага, Орешникова! Ну вот, дорогая моя товарищ Орешникова, во-первых, на наше с вами счастье, у судьи Кузнецова сегодня неприемный день, а во-вторых…
        — Неприемный?..  — разочарованно протянула Лена.  — Но почему же на наше с вами счастье? Он мне очень нужен.
        — Знаете ли…  — И адвокат взял Орешникову под руку тем простым, свободным движением пожилого человека, которого не поймут худо и не сочтут фамильярным за эту его короткость на первых же минутах знакомства.  — Когда идешь к судье вот с этакими плотно сжатыми губами,  — адвокат, с поразительной точностью подражая девушке, сделал такое же, как у нее, озабоченное лицо,  — то в такие минуты бывает очень хорошо повременить и подумать — авось беда-то и не так велика.
        — Да вы, собственно, о чем, товарищ Тихомиров?  — улыбнулась Лена.  — Мне действительно нужен судья, и я все уже обдумала.
        — Скажите, это не развод?  — шепотом спросил адвокат.
        — Развод?  — рассмеялась девушка.  — Но я даже не замужем.
        Кивнув оторопевшему адвокату, она быстро вошла в здание суда.

        5

        Истертые временем пологие ступеньки привели Орешникову в длинный коридор с чинно шествующей уборщицей и секретаршей, выскочившей из дверей какой-то комнаты, казалось, лишь для того, чтобы скрыться через мгновение в комнате напротив.
        Лена быстро нашла дверь с дощечкой «Судья 3-го участка А. Н. Кузнецов» и вошла в приемную.
        — Доложите, пожалуйста, товарищу Кузнецову: старшая пионервожатая десятой мужской средней школы Орешникова,  — сказала она, обращаясь к сидевшей за столом женщине.
        — Товарищ Кузнецов на судебном заседании, и вообще сегодня неприемный день,  — рассеянно выслушав ее, сухо объявила женщина.
        Она неодобрительно посмотрела на девушку, на ее нарядный костюм и новые туфли, и под этим холодноватым, по-женски проницательным взглядом уже немолодой, с бесцветным лицом секретарши Лене стало как-то не по себе и вспомнились утренние колебания: надевать или не надевать для посещения судьи свой лучший костюм и новые туфли.
        «Ведь говорила же — не наряжайся!» — с досадой подумала она, чувствуя, как недавняя решимость обязательно повидать судью покидает ее. И все в этой слишком уж скромно обставленной комнате, с такой под стать мебели сухой секретаршей, как бы подтверждало ее сомнения: «И незачем было приходить. Здесь суд. Здесь даже секретарши смотрят по-особенному — сурово и неодобрительно. Поворачивайся и поскорей уходи».
        Но Лена не очень-то любила поворачиваться и уходить, так ничего и не добившись. Да и эта постная женщина за столом положительно начинала ее злить.
        — Ничего, я подожду,  — с вызовом глядя на нее, сказала девушка.
        — Но я же объяснила вам: сегодня неприемный день. Приходите завтра.
        — Завтра? Ну нет, завтра я не могу.  — Лена заметила, как удивленно расширились глаза секретарши, и, довольная, что хоть чем-то расшевелила ее, перешла в наступление: — Если здесь нельзя ждать, то я подожду в коридоре. И вообще,  — это «вообще» она произнесла совсем как секретарша: высокомерно-протяжно,  — почему у вас тут так хмуро? И мебель какая-то скучная, и вот занавески пыльные…
        — Как?!  — оторопев, воскликнула женщина.  — Это приемная судьи, гражданка!  — взорвалась она.  — Здесь суд, а не театр. Ясно? И ждать в неприемные дни здесь нельзя. Я занята, мне работать надо.
        — Ну и что ж, что суд?  — невозмутимо заметила Лена.  — В суде как раз и должно быть светло, чисто, просторно. Разве я неправа?  — Она вежливо, благожелательно смотрела на секретаршу.  — А эти занавески… Неужели так уж трудно вам было их постирать?
        Разговор был окончен. Лена не стала ждать гневных слов, которые уже готовы были сорваться с губ вскочившей со стула женщины, и вышла в коридор, тихонько прикрыв за собой дверь.
        «Ну вот, всегда я так!  — смеясь и досадуя на себя, подумала она.  — Наговорю людям бог знает чего, а потом лезу к ним со своими просьбами».
        Она прошлась по коридору, раздумывая над тем, стоит ли ждать, когда освободится Кузнецов, и сколько, собственно, ей еще придется ждать.
        В конце коридора за чуть приоткрывшейся дверью послышался чей-то громкий, срывающийся на крик голос. Лена заглянула в просвет между дверными створками.
        Она увидела довольно большую комнату, тесно заставленную тяжелыми, дубовыми скамьями, а в глубине ее — длинный стол, покрытый суконной скатертью, и массивные кресла с высокими, украшенными гербами спинками.
        За столом, в самом высоком кресле, сидел Алексей Кузнецов, тот самый Алеша Кузнецов, которого Лена хорошо помнила еще по школе, когда он, ученик десятого класса, стал пионервожатым их отряда.
        Трудно было поверить, что этот суровый и очень взрослый человек — таким сейчас представился девушке Алексей — и есть их бывший вожатый, их Алеша Кузнецов, которого ребята любя называли между собой «Кузнечиком», не столько за его фамилию, сколько за легкую, чуть подпрыгивающую походку и за легкий же, веселый нрав первого в школе спортсмена и озорника.
        Трудно было поверить, что седой полковник и пожилая женщина, в которой Лена узнала учительницу из соседней школы Иванову, что оба эти уважаемых человека сидят по правую и по левую руку Кузнецова, а он — председательствующий — спокойно разбирается в чем-то чрезвычайно важном, что сейчас здесь происходит.
        Внушительного вида пожилой мужчина, стоя перед судейским столом, что-то кричал, с возмущением глядя на Кузнецова.
        Лена прислушалась.
        — Не вам меня учить уму-разуму, товарищ судья! Вы мне в сыновья годитесь…  — услышала она и испугалась, что Кузнецов смутится от этих резких слов, не сумеет должным образом на них ответить.
        И действительно, Кузнецов как-то неуверенно провел рукой по лбу, а потом, склонив голову, начал перелистывать лежавшие перед ним бумаги.
        «Промолчал!» — огорчилась Лена.
        Мужчина же перед судейским столом все возвышал и возвышал голос:
        — Да, сердцу не прикажешь, товарищ судья. И двадцать лет совместной жизни еще не доказательство прочности семейных уз. Поверьте мне, коль скоро я пошел на развод…
        Тут Лена увидела сидевшую в первом ряду женщину, которая всякий раз, когда мужчина особенно возвышал голос, вздрагивала и, как бы соглашаясь с ним, печально кивала головой. Глядя на ее измученное лицо, Лена догадалась, что здесь сейчас слушается дело о разводе и что крикливый мужчина почему-то обязательно хочет развестись со своей женой, а той горько, стыдно и больно от его слов, от его резкого голоса, от всей его вызывающей манеры держать себя.
        «Да осади же его!  — чуть не вслух подумала Лена, загораясь возмущением против крикливого мужчины и недоумевая, почему Кузнецов так спасовал перед ним.  — Уж я бы сказала! Я бы ему сказала!»
        Она подалась вперед и, не замечая этого, оказалась на пороге отворившейся двери.
        — Ну, довольно…  — вдруг услышала она совсем негромкий голос, сразу даже не поняв, что это заговорил Кузнецов.
        По мере того как он говорил и слова его доходили до ее сознания, она с радостью убеждалась, что именно так и следовало ему говорить с этим громкоголосым гражданином, именно так — убийственно спокойно и жестко, а вовсе не так, как хотела говорить она: накричать, обругать, да не просто, а самыми обидными словами, какие только могли прийти ей сейчас в голову.
        — Ваши доводы, гражданин Винокуров, очень убедительны,  — говорил Кузнецов.  — Но, если верно, что двадцать лет совместной жизни еще не доказательство прочности семьи, следовательно верно и то, что пятнадцать лет отцовства еще не доказательство вашей привязанности к дочери.
        — Но помилуйте!  — воскликнул Винокуров.
        — Нет уж, это вы нас помилуйте!  — с внезапной запальчивостью оборвал его Алексей, но тут же, заметив удивленные взгляды народных заседателей, снова взял себя в руки и уже спокойно, даже подчеркнуто спокойно, продолжал: — Мы достаточно долго выслушивали ваши рассуждения и о том, что сердцу не прикажешь, и о том, что вы росли, а жена не росла. Словом, мы уже достаточно хорошо познакомились с вашими взглядами на семью. Но теперь речь идет не о ваших взглядах, а о судьбе вашей дочери: кто будет воспитывать ее — мать или отец, точнее — хорошо зарабатывающий, высококультурный отец или же больная, отставшая от жизни мать…
        — Я вижу, что вы явно предвзято ко мне относитесь, товарищ судья!  — с возмущением сказал Винокуров.  — Между тем суд обязан рассматривать дела совершенно беспристрастно.
        — Да, совершенно беспристрастно,  — поднимаясь со своего места и укладывая разложенные на столе бумаги в папку, сказал Алексей.  — Мы так ваше дело и рассматривали. Более того: мы только тем и озабочены, чтобы сохранить вашу семью. Но…  — Алексей замолчал и, медля объявить об окончании судебного заседания, выжидающе посмотрел на Винокурова. Он ждал, что тот захочет еще что-то сказать, давал ему последнюю возможность одуматься.
        Винокуров не понял Кузнецова и остался верен себе.
        — Предупреждаю, что, если ваше решение не будет в мою пользу,  — внушительно заявил он,  — я обжалую его как незаконное…
        — Да только ничего у вас из этого не выйдет!  — не сдержавшись, крикнула Лена и замерла, прихлопнув рот ладонью.
        Все, кто был в зале, оглянулись на нее.
        — Дело слушается при закрытых дверях, гражданка!  — строго сказал Кузнецов, но в глазах его зажглись веселые огоньки, сразу же напомнившие Лене прежнего Алешу Кузнецова.  — Попрошу вас оставить зал.
        Красная от смущения, девушка перешагнула порог. Захлопнув дверь, она снова очутилась в коридоре.
        — Ну и ну!  — только и могла произнести она, прикладывая ладони к разгоряченному лицу.
        — Что вы еще такое тут натворили?  — неожиданно послышался ехидный голос секретарши, и Лена, отняв руки от лица, увидела ее перед собой.
        — Ох, и не говорите!  — как старой своей приятельнице, доверительно сообщила она.  — Меня, кажется, выгнали.
        — Поздравляю вас!  — торжествующе воскликнула секретарша.  — Это вам, гражданочка, не клуб, а народный суд!  — Не взглянув даже на Лену, она устремилась куда-то по своим неотложным делам.
        Да, это был суд. Лена не успела сделать еще и шага, как в противоположном конце коридора появилась странная группа: два милиционера, в ногу погромыхивая каблуками сапог, вели перед собой молодого парня с заложенными за спину руками. У парня была наголо острижена голова, за небрежно расстегнутым воротом рубахи проглядывал синий крап татуировки.
        Лена прижалась спиной к стене, но коридор был неширокий, и парень прошел совсем близко от нее. Глаза их встретились. Насмешливая улыбка тронула губы парня.
        — Не бойсь, девонька,  — с развязной веселостью сказал он,  — не трону…
        Парень и милиционеры прошли, а Лена долго еще стояла вот так — плотно-плотно прижавшись спиной к стене, с поднятыми к лицу руками.
        Да, это был суд. Мужество окончательно покинуло девушку. Все было здесь незнакомо, необычно для нее. Вот даже Алексей Кузнецов, к которому она шла, рассчитывая, что с ним ей будет почти так же легко говорить, как когда-то, в школьные времена,  — этот ее бывший пионервожатый, став судьей, неузнаваемо переменился. Только теперь Лена вспомнила, что она очень давно не встречалась с Алексеем. Вспомнила и о том, что Евгения Викторовна, Колина классная руководительница, решительно возражала против ее намерения идти в суд, А уж кто, как не Евгения Викторовна, мог лучше посоветовать Лене, как ей следует поступить! Так нет же, решила сделать по-своему!
        Воспоминания о событиях и волнениях последних дней внезапно нахлынули на девушку.
        Еще совсем недавно она и не помышляла о работе пионервожатой. Она была студенткой педагогического института, перешла на третий курс, а на каникулы ездила к тетке, жившей в таежном уральском городе, где было так замечательно, что и домой не тянуло. Но вдруг пришла телеграмма от матери: «Приезжай, заболел отец»…
        Старый мастер, модельщик Орешников, тридцать лет проработавший на автозаводе, в цехе, где заводские чудодеи первыми находили формы тех самых машин, которые затем делал весь завод, должен был выйти на пенсию.
        — Сердце!  — многозначительно сказал ему заводской врач,  — Второй звоночек, любезнейший Михаил Афанасьевич. Предписываю покой, покой и благодушие.
        И вот в маленькой квартире Орешниковых навсегда умолк старый, похожий своим хриплым звоном на далекий гудок фабричной трубы будильник, который еще недавно поднимал всю семью ровно в шесть часов утра.
        Михаил Афанасьевич тяжело переносил вынужденное безделье. Многолетняя привычка к труду, к заводу, к своему универсальному верстаку, на котором он умел, по его словам, делать все, что мечте угодно, не отпускала старика. И, хотя будильник молчал, каждое утро ровно в шесть часов слышала Лена из своей комнаты сердитое покряхтыванье отца, видно снова и снова вспоминавшего, что спешить ему уже некуда.
        В семье Орешниковых Лена была самой младшей.
        «Моя меньшая»,  — ласково говорил о ней отец, когда знакомил дочь с кем-нибудь из своих заводских приятелей.
        Но теперь меньшая в семье оказалась ее главой: старший брат, Василий, служил пограничником где-то в Средней Азии, а младший, Степан, недавно окончивший горный институт, уехал работать в Кузбасс.
        Переход Михаила Афанасьевича на пенсию, его внезапная немощь резко изменили привычный уклад семьи. Растерялась мать, привыкшая всегда и во всем полагаться на мужа, сдал и как-то сразу постарел отец.
        Братья были далеко, и Лена поняла, что ответственность за стариков ложится на нее. Особой нужды бросать институт и поступать на работу все же не было, но девушка решила, что ей обязательно надо найти работу. Это ее решение, подкрепленное молчаливым одобрением матери, совпало с неожиданным предложением Валентина Александровича Зорова, директора школы, в которой Лена еще совсем недавно была ученицей, стать старшей пионервожатой.
        Валентин Александрович полагал, что Лене, как будущему педагогу, очень полезно поработать год-другой вожатой, тем более что бросать институт из-за этого ей не придется. Зоров обещал помочь девушке перейти на заочный курс и действительно помог.
        Итак, она учится и работает, и не просто где-нибудь, а в школе, среди ребят, знакомясь на практике со всем тем, что ждет ее в будущем, когда она получит диплом педагога. Все как будто бы складывалось самым лучшим образом. Но Лена, едва приступила к работе, столкнулась сразу со столькими трудностями, что даже и не успела как следует порадоваться тому, как все удачно у нее получилось.
        Меньше всего думала она, что ее работа пионервожатой может быть хоть как-то связана с судом, что ей понадобятся совет и помощь судьи. Но вот она в суде…
        Мысли девушки были прерваны появлением в коридоре Винокурова. По тому, как стремительно прошел он мимо нее, сердито бормоча что-то себе под нос, Лена заключила, что суд вынес неугодное ему решение.
        Она подошла поближе к дверям зала, и, когда в коридор вышла жена Винокурова, печальная, с низко опущенной головой, девушка с участием заглянула ей в глаза, но ничего не спросила, поняв, что женщине сейчас не до разговоров.
        Наконец в коридор вышел Кузнецов.
        — Ну что?  — позабыв даже поздороваться с ним и не думая о том, узнал он ее или нет, быстро спросила Лена.  — Как вы решили?
        — По-вашему,  — устало улыбнулся Алексей, внимательно приглядываясь к лицу девушки.  — Позвольте, позвольте, а ведь мы где-то встречались…
        — И не раз,  — рассмеялась Лена.
        — Но где же?  — Алексей задумался и тоже начал смеяться, смущенный тем, что никак не может вспомнить, где он видел раньше эту девушку.
        — Я вам сейчас напомню,  — сказала Лена.  — Я Лена Орешникова. Я была пионеркой в том самом отряде, где вы были вожатым, я училась в той самой школе, где и вы, но только на шесть классов младше.
        По мере того как Лена говорила, лицо Алексея расплывалось в радостной улыбке, и видно было, что он наконец узнал ее.
        — Вспомнили?.. Что, переменилась? К худшему?  — смеясь, спросила девушка.
        — Леночка Орешникова!  — радостно пожимая ей руку, воскликнул Алексей.  — Ну конечно же, переменились! И пожалуй… Впрочем, судье в его рабочие часы говорить комплименты не положено.
        — А у меня к вам дело, Алексей Николаевич,  — становясь серьезной, озабоченно сказала Лена и почувствовала, что всем ее колебаниям пришел конец и она очень правильно сделала, что решилась обратиться за помощью к Кузнецову.
        — Дело? Хорошо, тогда зайдем ко мне в кабинет.
        Алексей ввел Лену в приемную. Не замечая недоуменных взглядов секретарши, он отворил перед девушкой дверь кабинета.

        6

        Они стояли друг перед другом — широкоплечий, сутулящийся за письменным столом Алексей и стройная, тонкая девушка, украдкой скосившая глаза на свое отражение в настольном стекле. Завитки светлых волос снова выбились из ее прически.
        — Садитесь, Орешникова, и рассказывайте, что у вас ко мне за дело,  — сказал Алексей.
        Лена оглянулась, куда бы ей сесть, и, не решаясь погрузиться в глубину широкого кожаного кресла, примостилась на его ручке.
        — Знаете, за судейским столом вас просто невозможно было узнать,  — давая себе время собраться с мыслями, сказала она.
        — Да и я вас не сразу узнал,  — взглянул на Лену Алексей.
        Он сел за стол и принялся читать какой-то документ терпеливо ожидая, когда Орешникова заговорит о своем деле.
        — Алексей Николаевич,  — наконец начала она,  — я решила прийти к вам после долгих колебаний и, пожалуй, только потому, что и сейчас чувствую себя вашим школьным товарищем. Ведь школьный товарищ, даже если он и судья и даже если ты пришел к нему с какой-нибудь глупостью, не выставит тебя за дверь. Не правда ли?
        — Надеюсь, что так,  — заметил Алексей, подумав, что вот сейчас этот его «школьный товарищ», которого он помнил быстроглазой, дерзкой на язык непоседой девчонкой, что эта теперь уже совсем взрослая Леночка Орешникова станет путано объяснять ему что-то, и скорее всего о деле, где часто будет слышаться гневное «он». И Алексею стало невесело от мысли о предстоящем разговоре. «Ну зачем она пришла именно ко мне?» — подумал он, бессознательно противясь необходимости узнать от Лены какие-то новые подробности ее жизни, которые, должно быть, совсем не вязались с памятным ему светлым образом девочки из его пионерского отряда.
        — Не смотрите на меня так сурово!  — вспыхнула Лена, точно угадав, о чем думает сейчас Кузнецов.  — Я не просителем к вам и не по личному делу.
        — Вот как?  — воскликнул Алексей, искренне радуясь, что его предположения не оправдались.  — Не по личному?
        — Нет,  — тряхнула головой Лена и рассмеялась, вспомнив свой мимолетный разговор с адвокатом Тихомировым.  — Скажите, ведь суд, наш суд,  — девушка снова стала серьезной,  — может же он вмешаться в судьбу человека, даже если как будто бы ничего страшного и не произошло, если человека как будто бы не за что и судить?
        — «Как будто бы»?  — переспросил Алексей.
        — Да…  — не совсем уверенно подтвердила девушка.  — Вот с этим «как будто бы» я и пришла к вам, Алексей…  — Она назвала его просто по имени, как называла когда-то, еще в школе, и смутилась, почувствовав неуместность такого обращения к судье.  — Ведь я теперь пионервожатая и в той самой школе, где мы учились,  — поспешно сказала Лена, как бы оправдываясь перед Кузнецовым за свою оговорку.  — Алексей Николаевич…
        — Что, Леночка?  — рассмеялся Алексей, с интересом глядя на девушку и удивляясь, как переменилась она за те несколько лет, которые он ее не видел.
        — Ну, тогда и я вас буду звать по имени,  — облегченно вздохнула Лена.  — Просто удивительно, как трудно привыкнуть к тому, что вы теперь судья!
        — А вы — пионервожатая.
        — Да в том-то и дело, что я никакая еще не пионервожатая,  — огорченно сказала девушка.  — Ничего-то у меня не получается!
        — Это почему же?

        — А вот послушайте… И месяца нет, как я стала вожатой. Сейчас каникулы, большинство ребят в лагерях или уехали с родителями на дачу, и я, приступая к работе, думала, что у меня будет время пооглядеться. Да не тут-то было! Оказывается, каникулы самое трудное время для школьных работников, которые остаются с ребятами в городе. Почему? А потому, что ребята за лето отвыкают от школы, от привычного им коллектива, часто предоставлены самим себе…
        — А родители?  — спросил Алексей.
        — Вот-вот, из-за этих самых родителей я к вам и пришла,  — сказала Лена.  — Совсем еще недавно мне казалось, что пионерская работа — это дело общественное: работа с детьми, с учителями — и только. И, когда я проходила мимо этого вашего дома, я и в мыслях не имела, что когда-нибудь мне понадобится сюда прийти. Зачем? Суд казался мне чем-то особенным в жизни нашего общества, чем-то таким, что никогда не войдет в круг моих интересов.
        — А оказалось, что это не совсем так?  — внимательно глядя на девушку, спросил Алексей.
        — Выходит, что не так…  — Лена помолчала.  — Как хорошо вы осадили этого Винокурова!  — внезапно вспомнила она.  — Он, конечно, скверный, черствый человек, но… Но вот и нет больше семьи Винокуровых.
        — Да,  — невесело усмехнулся Алексей.  — Сердцу, видите ли, не прикажешь…
        — Какое там сердце!  — запротестовала Лена.  — Нет, я неправа: чувство, сердце — в этом-то все дело.  — Неожиданно Лена поднялась и, выпрямившись, зазвеневшим от волнения голосом сказала: — А вот и еще одна семья… Что ж, тоже ссора, ожесточение, развод? А то, глядишь, и того хуже — руки за спину и в тюрьму?
        Подражая парню, который встретился ей в коридоре суда, девушка сделала несколько быстрых шагов по комнате, сгорбившись и закинув за спину руки.
        — Что это?  — поднялся Кузнецов.
        — Сейчас я видела такого,  — тихо произнесла Лена.  — Пустые глаза, кривая усмешка. Вор?.. Убийца?.. Как это могло случиться, Алексей? Кто допустил? Кто виноват? Ведь парню не больше восемнадцати лет!
        — Не знаю, Лена. Суд установит.
        — Суд? А это уже не поздно, раз суд?
        — Бывает, что и не поздно.
        — Тогда скажите, Алексей: если в семье неблагополучно, если из-за этого неблагополучия с хорошим до недавнего времени мальчиком начинают твориться скверные вещи и если перепробованы все средства воздействия, какими располагаем мы, комсомол,  — скажите, могу ли я обратиться за помощью к судье?
        — Да, конечно.
        — Так вот, я хочу рассказать вам про одного паренька, которому, по-моему, сейчас очень худо. А как помочь ему, я и не знаю. Коля Быстров…
        — Так, так…  — с интересом сказал Алексей.
        — Вы его знаете?
        — Наслышан. Впрочем, мы ведь живем с ним в одном доме.
        — Да, в доме, где несколько тысяч жителей.
        — И все-таки я его знаю.
        — Ну, а я хоть и не живу с ним в одном доме, теперь наслышана о нем, пожалуй, куда больше вашего,  — продолжала Лена.  — Несколько месяцев назад мать этого мальчика второй раз вышла замуж. Его отец, военный моряк, погиб в годы Отечественной войны. Новый муж, насколько можно судить со стороны, человек неплохой. Вот вам его характеристика по отзывам сослуживцев: хороший производственник, общественник; кажется, по-настоящему хорошо относится к своей жене и, кажется, серьезно относится к своим обязанностям отца. Он так и называет пасынка — сыном.
        — Так что же вас беспокоит, Лена?
        — А вот мальчик после замужества матери стал неузнаваем. Мне рассказывала о том, как вел он себя последние месяцы в школе, его классная руководительница, Евгения Викторовна. Вы ее, наверно, помните?
        — Еще бы!  — утвердительно кивнул Алексей.  — Строгая была женщина, но справедливая.
        — Она и теперь такая, хоть и сильно постарела,  — заметила Лена.  — Евгения Викторовна рассказала мне, что Коля Быстров, хороший парень, с отличными задатками, отличный ученик, спортсмен, стал превращаться, попросту говоря, в хулигана. Драки, пропуски занятий, грубые выходки… Ну, а сейчас, летом, он окончательно отбился от рук.
        — И вам думается, что всему виной его отчим?  — спросил Алексей.
        — Просто не знаю, что и сказать,  — огорченно вздохнула Лена.  — Ведь отчим-то хороший человек. «Хороший человек» — так говорят о нем и соседи по квартире.
        — Кстати, вот заявление,  — сказал Алексей, указывая глазами на лежавший перед ним листок.  — Заявление от матери Володи Мельникова, избитого Быстровым.
        — Значит, она все же подала в суд?  — испуганно спросила Лена, и на лице ее отразилось искреннее огорчение.  — Мы с Евгенией Викторовной так этого боялись…
        — Но и вы пришли в суд,  — задумчиво глядя на девушку, сказал Алексей.
        — Да, пришла. Но заявление Мельниковой — это уже то, что может вас заинтересовать, а мой сбивчивый рассказ — ну что это, как не признание своей беспомощности? Помогите, а в чем — я и сама не знаю!
        — Попробуем, Лена, помочь друг другу,  — помолчав, сказал Кузнецов, мысленно связав сейчас и свою утреннюю встречу с Мельниковой и свой разговор с Леной в одну, еще пока неясную для себя задачу, над которой, он чувствовал это, ему нельзя не призадуматься.  — Хотя как будто бы дело ваше и впрямь можно было бы решить без суда.  — Он усмехнулся: — Вот и опять это «как будто бы»…
        — Я очень рада, Алексей, что нашла у вас сочувствие,  — сказала Лена.
        — Признайтесь, Лена,  — улыбнулся Алексей,  — вы не прикладывали руку к этому моему предстоящему выступлению в клубе домоуправления? Вот и тема такая неожиданная: «Наши дети»…
        — Разве только чуть-чуть,  — рассмеялась Лена.  — Мне подумалось, что будет очень хорошо, если судья выступит перед своими избирателями с беседой о детях.
        — Да, пожалуй. Но говорить о детях с позиций судьи — дело нелегкое… Эх, и задали вы мне работу! Вторую неделю готовлюсь!..
        — Смотрите! Смотрите!  — Протянув вперед руку, девушка подбежала к окну.
        А за окном, через двор суда, к обитому железом автобусу с единственным зарешеченным оконцем шел под конвоем двух милиционеров тот самый парень, о котором только что рассказывала Лена Кузнецову. Как и в коридоре суда, он шел не спеша, вразвалку, с независимым видом поглядывая по сторонам, но его судорожно сцепленные пальцы за спиной и эта вот болезненная сутулость юношески крепкой спины никого и ни в чем не могли обмануть.
        — Да как же это?..  — подавленно произнесла Лена, с глубоким огорчением глядя на подошедшего к ней Алексея.  — Ну, а Быстров?.. Неужели и его будут судить?..
        — Не знаю,  — сказал Алексей, провожая глазами, медленно отъезжавшую от здания суда арестантскую машину.  — Ничего еще пока не знаю…
        Лена вдруг заторопилась, поспешно протянула Алексею руку и пошла к дверям. Стоя у окна, Алексей увидел, как Лена вышла из суда. Он долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом соседнего дома.
        Отворилась дверь, и в комнату быстрой, уверенной походкой вошла высокая пожилая женщина. На ней был коричневый форменный костюм с прокурорскими погонами; забранные на затылке в тяжелый пучок волосы отсвечивали сединой. Приглядеться к этой женщине — простое, доброе лицо, усталые морщинки возле глаз, по-доброму круглый с ямочками подбородок. Но если повнимательнее заглянуть в ее глаза, спокойные, твердые, то возникшее было сравнение с пожилой домашней хозяйкой, которая умеет готовить вкусные кушанья и заботиться о рубашках своего подросшего сына, исчезнет, и вы невольно внутренне подтянетесь под ее суровым, проницательным взглядом. Если же не поддаться первому впечатлению от доброго подбородка и усталых морщинок и не удивиться суровому взгляду и прокурорским погонам на плечах этой женщины, то перед вами возникнет ее подлинный образ — человека большого жизненного опыта, много повидавшего хорошего и плохого, женщины из тех, которые только у нас смогли выйти за рамки привычных семейных забот и стать общественными деятелями.
        — Ну, что же вы, Алексей Николаевич!  — громким, резковатым голосом заговорила она.  — Опять напоминать вам, что время завтракать?
        — Виноват, виноват, Вера Сергеевна, иду.
        — Последний раз выступаю в роли вашей няньки!  — с напускной строгостью сказала Вера Сергеевна.  — И то исключительно из уважения к вашей матери: просила меня последить, чтобы ее Алешенька не забывал завтракать и обедать. А ее Алешенька принимает в неприемные дни каких-то молоденьких девушек.
        — Старшую пионервожатую из десятой школы,  — заметил Алексей.
        — И что же из этого следует?
        — Кстати, Вера Сергеевна,  — склонился над своим столом Кузнецов,  — как с делами о квартирных кражах в доме номер шесть?
        — Пока что ничего нового. Такое впечатление, Алексей Николаевич, что кражами в вашем доме — ведь это, кажется, дом, где вы живете?  — занялись весьма опытные преступники. Этакий, как говорит наш следователь Беляев, «лихой почерк», и причем один и тот же почерк, у авторов всех этих преступлений.
        — И в том же доме,  — негромко, как бы раздумывая вслух, произнес Кузнецов,  — стали наблюдаться случаи хулиганства, драки, детская безнадзорность.  — Он протянул прокурору заявление матери Володи Мельникова: — Вот, почитайте. И вот еще.

        Алексей подошел к стенному шкафу. Достав папку с бумагами, он положил ее на стол.
        — Ну-ка, ну-ка,  — торопливо присела к столу Вера Сергеевна.
        Несколько минут она молча медленно листала бумаги в папке, потом, не поднимая головы, озабоченно сказала:
        — Ох, и не люблю я все эти мальчишеские истории!
        — В них и разобраться-то толком нельзя,  — отозвался Алексей.  — Вот, например, случай с Быстровым. Почему избил он своего друга? За что? Просто хулиган — и только?..
        — Просто хулиганов не бывает,  — сказала Гурьева.  — Для судьи да для прокурора просто так вообще ничего не бывает, дорогой Алексей Николаевич.
        — Это верно,  — кивнул Алексей.  — Выходит, мальчишки подрались, а нам голову ломать?
        — Выходит, что так,  — усмехнулась Гурьева.  — Мальчишки подрались, а у судьи Кузнецова новая забота.  — Она отодвинула от себя папку, с досадой прихлопнула ее своей тяжелой, сильной рукой.  — Не слишком ли распухла у нас эта летопись ребячьих невзгод?
        — У меня этих папок с невзгодами целый шкаф,  — сказал Алексей.  — На любой возраст.  — Он вдруг порывисто шагнул к Гурьевой.  — Да кто я такой, Вера Сергеевна, чтобы судить да рядить обо всех этих невзгодах?  — упавшим голосом произнес он.  — Ну, Быстрова я еще рассужу — сам был таким, а вот его отчима, мать, всех этих молодых и старых, бывалых и умелых — как мне с ними-то быть?
        — Ответ вроде и не труден, Алексей,  — внимательно взглянув в грустное лицо Кузнецова, сказала Гурьева.  — Если уж попали все эти люди в суд, должен ты их судить. И, как у нас говорят, кого осудить, кого осадить, а кого домой отпустить.
        — В том-то и дело — кого да как. Ответ не труден, да трудна задача.
        — А закон, а совесть твоя, а все, чем жил до нынешнего дня? Разве это не помощники твои, Алексей?.. Молод? Опыта мало? Верно, жизненный опыт в нашем деле нужен. Да только как его измерить, этот самый опыт? Вот я старуха, и опыта жизненного у меня хоть отбавляй, а всякое новое дело для меня в диковину. И хорошо это: значит, могу еще работать. А как начну новые дела под старые решения подгонять, как начну рыться в памяти да выискивать эти самые прецеденты, так нужно мне будет подавать в отставку.
        — А мне и рыться не в чем,  — сказал Алексей.  — Свод законов, двадцать семь лет, прожитых без особых, прямо скажем, приключений,  — вот и весь мой судейский багаж.
        — Да так ли это?  — несогласно качнула головой Вера Сергеевна.  — Одно-то приключение в твоей жизни, что ни говори, особенное.
        — Какое же?
        — А то, что выбрали тебя народным судьей.
        — Да, это верно — вся жизнь у меня с того дня как новая.
        — Ну вот,  — улыбнулась Гурьева.  — А кто ты такой, собственно, что народ доверил тебе быть над ним судьей?
        — В том-то и дело, что я никто не такой.
        — Будто бы? Выходит, народ ошибся, когда выбирал тебя?
        — Может, и ошибся. Мне судить об этом трудно.
        — А ты и не суди. Ты работай. Как долг велит. Как сердце подсказывает.  — Голос Гурьевой стал строже: — Вот лежит у тебя на столе бумажка: подросток Николай Быстров — хулиган. Подумай-ка, судья, пустяк это или нет?
        — Не пустяк,  — сказал Алексей, невольно став собранней под строгим взглядом старой женщины.
        — Нет, не пустяк. По наклонной плоскости пошел паренек. «А ну-ка, стой! На руку, держись!» Это ты должен сказать ему, Алексей Николаевич. Ты — народный судья.  — Гурьева испытующе смотрела на Алексея.  — Понял?
        — Понял, Вера Сергеевна.
        — Все ли, Алексей? Знаешь ли, что значит этот вот вихрастый драчун для матери? Знаешь ли, какое горе сейчас в семье у Мельниковых?
        — Догадываюсь…  — неуверенно сказал Кузнецов.
        — Ну-ну, догадывайся.  — Насмешливые морщинки привычно разбежались по лицу Гурьевой.  — Одно скажу: нет для меня дел труднее и горше, чем эти вот ребячьи дела…  — Вера Сергеевна протянула руку к телефону.  — Следователя Беляева,  — сказала она, набрав номер.  — Константин Юрьевич? Здравствуйте, говорит Гурьева. Ну, что нового у вас по дому номер шесть?..
        — Здравствуйте, Вера Сергеевна,  — четко и неторопливо произнося слова, сказал в телефонную трубку следователь Беляев. Он сидел у себя в крошечном кабинетике за широким письменным столом, на котором, кроме листка бумаги и стопки книг, лежала лишь красная шелковая ленточка из тех, что заплетают в косы девочки-подростки.  — Что нового по дому номер шесть?..
        Беляев осторожно взял со стола красную ленточку и стал задумчиво разглядывать ее, не спеша накручивая на палец. Рука у него была тонкая, нервная, и весь он был сухой, костистый, с острым прищуром глаз и упрямым, выдвинутым вперед подбородком. Манера говорить медленно, точно взвешивая каждое слово, и подчеркнутая медлительность движений разительно не вязались с подвижно-нервным его лицом — лицом человека, от которого ждешь быстрой речи, стремительных жестов, громкого голоса.
        — Новостей пока маловато, Вера Сергеевна,  — сказал Беляев.  — Вот разве что ухватился за очень тоненькую ниточку…  — И он разгладил на столе своими нервными пальцами красный шелковый лоскуток.  — Случай оказался не из простых, но через несколько дней надеюсь все же явиться к вам с докладом…
        Беляев опустил трубку и задумался, припоминая наиболее важные подробности дела, из которого он должен был сложить для себя ясную картину всего преступления.

        7

        С неделю назад Беляева вызвали осмотреть только что обворованную квартиру в доме номер шесть — самом большом доме его района.
        — Бывает, бывает,  — спокойно сказал он по телефону, услышав тревожный голос работника уголовного розыска.  — Экая невидаль — квартирная кража!  — Но сам встревожился, поймав себя на мысли: «Третья кража за месяц в одном и том же доме, а воры не пойманы».  — Хорошо, сейчас приду…
        Через минуту следователь уже входил в подъезд дома. Поднявшись на площадку четвертого этажа, он увидел полурастворенную дверь с медной дощечкой: «Профессор Григорий Семенович Мельников». На площадке не было ни души. Только ветер, мотая из стороны в сторону входную дверь, производил странный, лязгающий звук, когда непонятно почему торчавшие наружу многочисленные язычки запоров ударялись о край стены.
        Внимательно осмотрев развороченные замки, но не коснувшись их, Беляев вошел в квартиру.
        В передней его встретил молодой человек с озабоченным, нахмуренным лицом.
        — Третий случай в этом доме за месяц,  — сказал он.  — Надо же улучить такое время, когда никого не было дома!
        — Значит, хорошо были осведомлены,  — не спеша оглядываясь по сторонам, заметил Беляев.  — Собаку вызвали?
        — Вызвал. Но…  — Молодой человек безнадежно махнул рукой.  — Что может сделать собака, когда здесь побывали уже все соседи, домоуправ, дворники и каждый что-нибудь да тронул пальцем! Хотите осмотреть?
        — Пройдем.
        Беляев и молодой человек вышли из передней в коридор, где толпились, громко шепчась между собой, жильцы дома. Завидев Беляева и работника уголовного розыска, все разом умолкли.
        — Говорить не возбраняется, и даже в полный голос,  — насмешливо процедил свои, как всегда, неспешные слова Беляев.  — А вот входить в обворованную квартиру всем домом не следовало бы.
        — Да что же это, товарищи!  — возмущенным шепотом произнесла одна из женщин.  — Что же у нас в доме творится?!
        — Свои кто-нибудь, не иначе!  — зазвучал чей-то уверенный бас.
        — Свои?!  — накинулась на соседа женщина.  — Так не вы ли, Петр Петрович?
        — Грубо, грубо шутите, любезнейшая.
        — Ну, так, может быть, я или вот Марья Васильевна?  — не унималась женщина.
        — Грубо, грубо шутите.
        — Ах, шучу? А вы не клевещите, не клевещите! Тоже мне прозорливец: «свои»!.. Да мы тут по тридцать лет друг друга знаем, любезнейший! Хотя бы я вас или вы меня…
        — Знаем, знаем,  — миролюбиво подтвердил бас.  — А все же… квартирка-то…
        Беляев постоял, послушал, что говорят между собой жильцы, сочувственно покивал, как бы соглашаясь со всеми их предположениями, и только после этого приступил к осмотру квартиры.
        В первой по коридору комнате все, казалось, было на своем месте. Но опытный глаз следователя сразу же отметил чуть выдвинутые ящики комода, распахнутые поспешной рукой створки шкафа, оброненную впопыхах посреди комнаты коробку из-под папирос.
        Привычно и четко начала вырисовываться для Беляева картина недавнего ограбления.
        — Дверь взломана не без опыта,  — сказал он, обращаясь к работнику уголовного розыска.  — А главный замок отомкнут подобранным ключом. Так?
        — Так.
        — Причем сложным ключом.
        — Совершенно верно, замок с небольшим секретом.
        — Для нас с вами,  — усмехнулся Беляев.  — Для воров же, как видите, замок секретов не имел.
        — Итак, Константин Юрьевич?..  — вопросительно взглянул на следователя работник уголовного розыска.
        — Не будем спешить с выводами,  — проходя в следующую комнату, сказал Беляев.  — Пусть пока говорят сами преступники.

        В соседней комнате тоже как будто все было на своих местах, но и здесь многое казалось необычно и странно для глаз. Едва заметные приметы внесенного чужими руками беспорядка встречались на каждом шагу.
        «У воров — вот только неясно еще, много ли их здесь орудовало,  — времени было в обрез,  — отметил про себя Беляев.  — Они спешили. Они то и дело подбегали к окну, чтобы выглянуть во двор: складки занавесок и сейчас хранят следы порывистых движений рук».
        — Времени у них было в обрез,  — вслух сказал Беляев.  — Так они думали, но они ошиблись. Вот и мы уже здесь, а хозяев все нет.
        — Просто спешили, как всякий вор спешит,  — заметил молодой человек.
        — Так-то оно, так,  — с сомнением протянул Беляев.  — Я знавал домушников, которые, уложив вещички, принимали ванну и только после этого покидали обворованную квартиру.  — Беляев, посмеиваясь, медленно прохаживался по комнате.  — А это что такое?
        Он сделал несколько быстрых шагов, нагнулся и поднял с полу небольшой плоский камень. Взгляд следователя с камня тут же перешел на окно. Окно было открыто, а на подоконнике, чуть пошевеливаясь на ветру, лежала красная шелковая ленточка.
        Осторожно, кончиками пальцев, взял Беляев ленточку и положил ее рядом с камнем к себе на ладонь.
        — Да…  — помедлив, сказал он.  — Выводы делать нам еще рано…

        8

        Алексей вышел из здания суда, когда на улице уже сгустились сумерки. Спал зной, стало больше пешеходов.
        Алексей особенно любил свою улицу в эти сумеречные часы, когда все вокруг, такое знакомое и привычное, обретало нежданные очертания, то напоминая что-то из детства, а то и удивляя своей новизной.
        Стены домов, окрашенные потемневшими в сумерки красками, словно потяжелели и попридвинулись друг к другу. Но солнце, уже скрывшееся за высокими крышами, нет-нет, да и проглядывало сквозь решетки оград, кладя на матовую поверхность асфальта свои мягкие под вечер лучи. Не стало видно потрескавшихся стен, щербатых карнизов, пыли на стеклах. И все как-то посерьезнело кругом, открывая взору неяркую, но глубокую красоту старой московской улицы, где в одном ряду стоят и дома-новостройки и такие, что были возведены здесь в прошлом и в позапрошлом веке.
        Алексей не торопясь шел к своему видневшемуся вдали дому, по привычке растягивая недолгий путь, чтобы можно было пооглядеться и отойти мыслями от дневных служебных забот. Неожиданно совсем рядом с ним раздался оглушительный свист, и из переулка вынеслась стайка ребят-велосипедистов. Они мчались по улице, свистя и перекрикиваясь. Впереди всех, низко пригнувшись к рулю, несся черноволосый паренек в белой майке и спортивных брюках. Приглядевшись, Алексей узнал в нем Колю Быстрова, которого давно уже заприметил среди ребят своего большого дома. Алексею нравились озорные, своенравные мальчишки, а этот смуглолицый, крутолобый парень был как раз из таких. Вот и сейчас чувствовалось, что ему доставляет удовольствие не столько быстрая езда, сколько этакая лихость, с которой он, нарушая все правила движения, петлял на велосипеде среди шарахавшихся в стороны пешеходов.
        — Легок на помине!  — вслух сказал Алексей, с интересом следя за Быстровым и тоненькой девочкой, которая изо всех сил накручивала педали, стараясь не отстать от Быстрова.

        И эту девочку Алексей уже не раз встречал во дворе дома, причем почти всегда в компании мальчишек.
        — Два сапога пара!  — усмехнулся он.
        Это была Настя. С округлившимися от страха и отчаянной решимости глазами на курносом лице, она ни за что не хотела отстать от своего лихого приятеля. Две туго заплетенные, перехваченные красной ленточкой косички смешно подпрыгивали у нее на затылке. Велосипедисты-ребята гнались за этой парой, пытаясь подражать им в замысловатых виражах, но ни у кого не выходило все это так ловко, как у Быстрова.
        Какая-то женщина, испуганно охнув, отскочила в сторону от пронесшегося мимо нее велосипедиста и выронила из рук сумку с провизией.
        — Как же так можно?! Безобразники!  — возмущенно крикнула она.
        А Быстров уже достиг конца улицы. Стремительно развернув велосипед, он понесся назад. Настя, высунув от усердия кончик языка и во всю силу своих прытких ног накручивая педали, едва поспевала за ним.
        Алексей, внимательно наблюдавший за гонкой ребят, неожиданно вышел на середину улицы и преградил Быстрову дорогу. Взвизгнул тормоз, черная полоса резины от проползших шин прочертила асфальт, и вот уже рука Алексея жестко легла на плечо мальчика.
        — А ну-ка, постой,  — сказал Алексей. Глаза его встретились с дерзким взглядом Коли.
        — Отпустите!  — вызывающе крикнул Коля.  — Я же вас не задел!
        — Еще как задел,  — спокойно возразил Алексей.  — Ну, давай поговорим.  — Легонько подтолкнув велосипед, он двинулся вперед обочиной тротуара, придерживая Быстрова за плечо.
        Настя, испуганно поглядывая на Кузнецова и петляя на медленном ходу рулевым колесом, поехала рядом.
        — Нечего мне с вами говорить!  — грубо сказал Быстров, избегая взглядов прохожих, остановившихся, чтобы посмотреть, что тут происходит.  — Я никого не задел!
        Ребята-велосипедисты, выстроившись гуськом, тихонько вели свои машины следом за Кузнецовым.
        — Это Кузнецов! Судья! Я его знаю!  — слышались тревожные мальчишеские голоса.
        — Николай Быстров?  — после недолгой паузы спросил Алексей у своего пленника.
        — Ну, Быстров.
        — Товарищ судья, но ведь он ничего плохого не сделал!  — горячо вступилась за приятеля Настя.
        Алексей взглянул на девочку и увидел такие веселые ямочки на щеках ее курносого веснушчатого лица, что даже сейчас, когда Настя была явно встревожена, ему показалось, что еще миг — и она рассмеется. А Быстров, хмурый, настороженный, наперед готовый к отпору, поглядывал из-под своих густых черных бровей угрюмо и отчужденно. Яркие, с мальчишеской белесой каймой губы его были плотно сжаты, отчего черты упрямства и замкнутости казались в мальчике не случайными. Едва взглянув на Быстрова, Алексей понял, что этого парня не так-то легко будет разговорить.
        — А я ничего плохого твоему другу делать не собираюсь,  — хорошенько рассмотрев Настю и Быстрова, сказал Алексей.  — Ну, а поговорить, пожалуй, не мешает.
        — О чем?  — спросил Коля.  — Я с вами не знаком совсем, а вы меня остановили. Пустите, я поеду.
        — Хорошо, поезжай,  — сказал Алексей, сняв руку с плеча мальчика.  — Ну, что же ты не едешь?
        — О чем разговор, товарищ Кузнецов?  — помедлив, спросил Быстров.
        — Вот видишь, ты и фамилию мою знаешь, а говоришь, что я для тебя совсем незнакомый человек.
        — Знаю. Что ж с того? В одном доме живем.
        — И я вас знаю!  — оживившись, сказала Настя.  — Только я не в вашем доме живу, а в семнадцатом, рядом со школой. Меня Настей зовут.
        — Вот и познакомились,  — ласково глянул на девочку Алексей.  — А я иду сейчас и вижу, какие-то сорванцы пугают своими велосипедами прохожих. Что, думаю, за народ? А оказывается, это Настя из семнадцатого дома и мой сосед Коля Быстров. Да еще вот эти голубчики!  — Алексей, не оглядываясь, взмахом руки указал на ребят которые по-прежнему тихонько ехали следом за ним.
        — Мы больше не будем!  — почувствовав по тону Кузнецова, что бояться его вроде нечего, повеселев, сказала Настя.
        — А как еще ездить?  — упрямо склонил голову Быстров.  — По-черепашьему?
        — Как еще ездить?  — вдруг резко произнес Кузнецов, строго взглянув в глаза мальчику.  — Об этом ты меня не спрашивай. Езда — это пустое…
        Поравнявшись со своим домом, Алексей свернул в глубокий арочный туннель, что вел во двор этого огромного здания, вмещавшего в себя столько жителей, сколько не наберется и в ином районном городе.
        Все так же петляя на медленном ходу рулевыми колесами, ребята въехали следом за Кузнецовым во двор. Двор был широк и просторен, но, стесненный со всех сторон высокими стенами, казался меньше своих действительных размеров. Посередине дворовой площади было разбито несколько клумб, чьими-то заботливыми руками посажены молодые липы. Эта часть двора привлекала глаз своей прибранностью, яркими пятнами цветов, негустой тенью молодых деревьев. Здесь со своими мамами и нянями гуляли крошечные обитатели дома, сидели на лавочках, ведя меж собой неспешные разговоры, старики.
        А чуть поодаль — двор точно сознательно был кем-то поделен на две части — виднелось несколько вкривь и вкось построенных сараев и гаражей, стояло с десяток легковых машин. Возле машин толпились ребята постарше. Они с интересом разглядывали автомобили и с видом заправских знатоков обменивались авторитетными суждениями, готовые по первому знаку любого из водителей опрометью броситься с ведром за водой или же подкачать спустивший баллон — словом, готовые на всякую столь милую их сердцу возню с машиной. И тут же, с риском выбить оконное стекло, несколько ребят перекидывались футбольным мячом, оглашая двор азартными выкриками: «Пас! Гол! Штука!»
        То и дело хлопали двери подъездов. Это возвращались с работы взрослые обитатели дома. Они торопливо пересекали двор, проходя мимо садика, мимо сараев и гаражей, привычно лавируя между игравшими в футбол ребятами, и видно было, что вся эта картина гомонливой жизни двора примелькалась им, перестала привлекать их внимание.
        Оглядывая сейчас двор, Алексей подумал, что и он, много лет прожив здесь, тоже не замечал ни этих вот полуразвалившихся сараев, ни грязи по углам, как, впрочем, не обратил внимания и на появившийся недавно посреди двора маленький садик. А вот теперь заметил.
        Молодые липы радовали дружным согласием, с которым принялись на бесплодной прежде земле двора. Цветы на клумбах напомнили что-то хорошее, памятное еще с детских лет, может быть, потому, что было среди них больше всего анютиных глазок — цветов нехитрых и знакомых даже самому закоренелому горожанину.
        Казалось, стоило лишь прикрыть ладонью глаза, как перед внутренним твоим взором промелькнут целые аллеи этих сине-желто-белых цветков, виденных и в московских скверах, и в загородных санаториях, и на клумбе перед входом в Дом пионеров — словом, всюду, где довелось тебе побывать и где привычный ритм жизни чуть притормаживался, точно вместе с цветами в жизнь человека неизменно входит минута раздумья, неосознанная радостная минута тишины и отдыха.
        Во всей своей убогой неприглядности представились сейчас Алексею грязные дворовые закуты, кучи строительного мусора, трухлявые сараи, подле которых, лишь подчеркивая их убожество, стояли новые, красивые автомобили.
        С внезапной болью в сердце припомнилось ему, как, бывало, мальчишкой целыми днями играл он среди этого мусора и запустения, среди всей этой дворовой завали, которая почему-то неискоренимо жила в их дворе. Вспомнились и игры тех ребячьих лет, что были под стать двору с его темными углами и лазами в лабиринт подвалов, с его неписаными законами и понятиями мальчишеской удали. Расшибалочка, пристенок, очко — игры на деньги, и первая папироска, и первое бранное слово,  — все вынес Алексей из этих дворовых закутов, предоставляя школе и семье вступать в единоборство со всем этим, говорить и убеждать, что это дурно, наказывать, если убеждения не помогали, называть неисправимым, если не действовали и наказания.
        А что бы лучше — взять да и ополчиться на темные углы, трактором перепахать дворовую заваль, закрыть, запретить, искоренить все, что, как грязное слово на стене, ранит душу ребенка!
        Чего проще… Но вот и сейчас шли мимо Алексея, возвращаясь с работы, взрослые обитатели дома, шли, торопливо пересекая двор, привычно лавируя между игравшими в футбол ребятами, и видно было, что всё здесь давно примелькалось им, перестало привлекать их внимание.
        С горечью и досадой на себя подумал Алексей, что и он, наверно, вот так же торопливо, с безразличным видом прошел бы сейчас через двор, если бы с полгода назад не был избран народным судьей. Звание это и то, что больше всего в жизни желал он сейчас оправдать доверие тысяч людей, сказавших в памятное ему утро: «Быть Алексею Кузнецову нашим народным судьей»,  — это высокое чувство ответственности и долга глубоко преобразило его жизнь, обострило зрение, заставило понять и увидеть многое из того, что еще недавно находилось за пределами его интересов.
        И вот, стоя в кругу притихших ребят, которые, глядя на задумавшегося судью, ждали, оробев, что же он с ними сделает, Алексей с внезапной отчетливостью представил, что станет он говорить в клубе, выступая перед своими избирателями с беседой о детях.
        А пока ему предстоял разговор с хмуроглазым, с упрямо набыченной шеей пареньком, который своим замкнутым, независимым видом, казалось, наперед обрекал на неудачу всякую попытку Кузнецова поговорить с ним откровенно, по душам.
        Алексей присел на крайнюю скамейку сада и кивком головы указал Быстрову место рядом с собой.
        — А вы поезжайте, ребята,  — сказал он приятелям Быстрова,  — только уговор: ездить, как полагается. Хорошо?
        — Есть, товарищ судья! Потихонечку! Будет сделано!  — радостно прогорланили мальчишки и, не очень-то вняв уговорам судьи, с гиком и свистом унеслись со двора.
        Алексей проводил их смеющимися глазами. Помолчав, он обернулся к Насте:
        — А ты что не поехала?
        — Я останусь,  — решительно сказала девочка, плотно усаживаясь на скамью.
        Две белесые полоски, призванные изображать на ее лице брови, сошлись к переносице. Настя была не на шутку встревожена. Испуганными глазами глядела она на своего друга, который, понурив голову, вычерчивал что-то веточкой на земле.
        — Хорошо, оставайся,  — сказал Алексей.  — Защитница!  — Он дружески похлопал Колю рукой по коленке: — Ну-ка, подними голову. Вот так и поговорим втроем: судья, ты и защитник.
        Быстров поднял глаза от земли, настороженно взглянул на Кузнецова.
        — А я кто же буду?  — затрудненно выговаривая слова, спросил он.  — Осужденный?
        — Пока что не осужденный и даже не подсудимый, а обвиняемый.
        — В чем?
        — В хулиганстве, Николай. Серьезное обвинение.
        — Нет, он не хулиган!  — вспыхнула Настя.  — Он…
        — А тебе, защитница, пока слово не положено. Помолчим, ладно?
        Девочка неохотно кивнула головой.

        — Да, так как же тебя иначе назвать?  — продолжал Алексей.  — Избил товарища, грубишь взрослым, дома отбился от рук, носишься, пугая людей, по улицам… Как же тебя иначе назвать, Николай?
        — Называйте как хотите!  — хмуро отозвался мальчик.  — Ну пусть хулиган.
        — Зачем ты это говоришь?  — снова не выдержала Настя.  — Володька тебя оскорбил, вот ему и попало. Пусть не задается.
        — Всем оскорбителям головы с плеч — так, что ли, товарищ защитник?  — без тени улыбки спросил девочку Алексей и обернулся к Коле: — Легко, легко ты соглашаешься на кличку «хулиган». Я, признаться, думал, что ты обидишься, поспоришь со мной, попробуешь возразить. Видно, нечего сказать-то в свое оправдание. Так?
        — Думайте как хотите!  — вскакивая со скамьи, крикнул Быстров.  — Можете судить, все равно!
        — А мы и судим,  — смиряя парня спокойным взглядом, сказал Кузнецов.  — Вот с Настей вдвоем и судим… Садись!
        Коля сел.
        — Так что же у тебя произошло с Володей Мельниковым?  — продолжал Кузнецов, движением руки удерживая собравшуюся было заговорить Настю.  — Вот ты избил его. И, судя по всему, основательно. Парень не может играть на скрипке, не может выступать в ответственной встрече на кубок района по волейболу…
        — Обойдемся без него!  — пробормотала Настя.
        — Это кто же обойдется?  — строго спросил Алексей.  — Я узнавал: Мельников — хороший игрок, и то, что он выбыл из строя, серьезно повредит команде. Ты подвел товарищей, Быстров, подвел школу. Подумай: оказывается, все споры, все обиды ты можешь разрешать только с помощью кулаков. Обидели тебя — в зубы, не согласились с тобой — снова получай. Что это такое?  — Алексей посмотрел на ребят, ожидая, что они ему скажут, но, так и не услышав ни слова в ответ, продолжал: — А человеческое достоинство, а гордость, а разум — все это прочь, все это не в счет, главное кулаки? Так? Ну скажи, на кого ты похож своими поступками?.. Молчишь? Хорошо, тогда пусть скажет твой защитник. Говори, Настя, защищай своего друга, если сумеешь.
        — Я скажу! Я скажу!  — задрожавшим от волнения голоском произнесла девочка.
        Ее косички, схваченные красной лентой, затряслись, и вся она как-то сжалась под тяжестью внезапной ответственности, которую возложил на нее этот самый что ни на есть настоящий судья.
        И оттого ли, что девочка сердцем поняла серьезность вопроса Кузнецова, или оттого, что было ей внове говорить со взрослым человеком с таким строгим именем — «судья», а может быть, потому, что слишком близко было ей все, что касалось судьбы Коли Быстрова, она почувствовала себя здесь, на скамейке дворового садика, так, точно и впрямь уже была на суде и впрямь должна была сейчас выступить с речью в защиту своего друга.
        — Вы ничего, ничего не знаете!  — едва сдерживая слезы, тихо сказала Настя, и ее маленькие, коричневые от загара руки сжались в каменные кулачки.  — Ничегошеньки вы не знаете!  — прикрикнула она на Кузнецова и даже топнула ногой. А потом вдруг дернула плечом и заплакала.
        — Да, не знаю,  — кивнул Алексей.  — А худо ведь, верно?  — Он сочувственно посмотрел на Быстрова.
        Чуть слышно, едва шевельнув губами, прошептал мальчик трудное для него слово признания: «Да!» — и, вскочив, побежал, забыв велосипед, прочь от скамьи, на которой сидели его строгий судья и его верная маленькая защитница.
        — Что же будем делать-то, а?  — обратился Алексей к Насте.
        — Я не знаю, не знаю!  — плача, ответила девочка.
        — Вот видишь, я не знаю и ты не знаешь, а помочь парню надо…
        — Обязательно!  — воскликнула Настя и блестящими от слез глазами с надеждой посмотрела на Кузнецова.

        9

        После разговора с Алексеем Лена направилась было в школу, которая находилась на той же улице, что и суд, но передумала и свернула в переулок, решив сперва побывать дома. Но она не дошла и до дома, опять свернула в переулок, пересекла узкий многолюдный Арбат и вошла в подъезд здания, в котором, судя по ярким афишам, помещался кинотеатр.
        Здесь, на площадке перед окошечками касс, Лена остановилась, вынула из кармана жакета маленькую пудреницу и быстро, как говорят наизусть, провела пуховкой по носу и подбородку. Потом, перехватив скучающий взгляд кассирши — в окошечко виднелись лишь ее сонные глаза да неестественно тонкие дужки бровей,  — Лена поспешно протянула ей деньги.
        — Один билет, пожалуйста,  — сказала она.
        — На какой сеанс?  — медленно пошевелила губами кассирша. Спешить ей было незачем: на площадке перед кассой стояла одна Лена.
        — На сейчас,  — сказала она.
        — «На сейчас» уже началось,  — пошутила кассирша.  — Да вам на какой, собственно, фильм?
        — Мне все равно,  — сказала Лена.  — Мне просто нужно пройти к Костюковой.
        — К нашей администраторше? Так зачем же, милая, для этого пятерку отдавать? Скажите на контроле, что вы к Костюковой, и вас пропустят.
        — Хорошо, я так и сделаю,  — кивнула Лена, продолжая стоять на месте.
        «Идти или не идти?» — вдруг заколебалась она.
        Нина Костюкова была старшей пионервожатой в той самой школе, где теперь вместо нее работала Лена. Нина же, уйдя из школы, стала администратором в кинотеатре.
        «Вообще-то я готовлюсь к поступлению в консерваторию, хочу стать певицей,  — покровительственно поглядывая на Лену, объяснила свой уход из школы Костюкова — рослая, яркая девушка с накрашенными губами, с самоуверенным, громким голосом.  — Ну, а пока приглашена администратором в кинотеатр.  — И, хотя Лена не спрашивала Костюкову, что это за работа, она, все так же покровительственно поглядывая на Лену, продолжала: — Дежурство через день. Это вам не круглосуточная возня с огольцами. Теперь смогу хоть вокалом заняться».
        Выходило, что Костюкова сама оставила работу в школе и была этим очень довольна. Но из разговора с директором школы Лена заключила, что дело обстоит не совсем так и что директор весьма охотно расстался со своей прежней пионервожатой.

        За какой-нибудь час передала Костюкова все дела Лене. Она привела ее в пустую пионерскую комнату, широким движением руки обвела голые стены и запыленные столы, на которых вперемешку валялись шахматные фигуры и костяшки домино, и сказала:
        — Владейте. Знамя, барабаны и тому подобное сейчас в лагерях.
        Затем они прошли на площадку перед зданием школы, где был установлен бильярдный стол, вокруг которого, лениво поколачивая киями по шарам, ходили два паренька, а еще два паренька так же лениво набрасывали на крючья металлические кольца. Кольца часто срывались и с протяжным, унылым звоном падали на землю. Да и все здесь, на этой летней площадке для игр, было унылым и безрадостным.
        — Развлекайтесь!  — снова широко поведя рукой, сказала Лене Костюкова. Помолчав, она несколько смущенно добавила: — Вот и всё… Лето… Большинство ребят за городом. Учителя тоже. Для нашей работы, так сказать, мертвый сезон.
        Она еще говорила Лене что-то о массовых мероприятиях, о том, что не худо бы собрать оставшихся в Москве ребят и пойти с ними в кино или еще куда-нибудь, но Лена уже слушала ее невнимательно.
        «В чем же, собственно, заключалась ваша работа вожатой в это, как вы говорите, мертвое время?» — хотела спросить Лена Костюкову, но, посмотрев в ее красивое, с насмешливо-пренебрежительным взглядом лицо, так и не спросила, решив, что в ответ на ее вопрос девушка просто еще раз насмешливо глянет на нее и усмехнется своими ярко накрашенными губами.
        Притихшая и расстроенная ходила Лена по школе вслед за Костюковой, молча выслушивала ее наставления и даже кивала головой, когда Нина говорила ей, что с ребятами главное — уметь себя поставить, что нечего давать им садиться себе на голову и что кого-кого, а ее ребята уважали.
        Так они и расстались — бывшая и новая пионервожатые — посреди пустой пионерской комнаты, и, когда за Костюковой затворилась дверь, Лена решила, что, наверно, секрет работы Нины заключался не в том, хорошо ли обставлена пионерская комната и площадка для игр, не в числе массовых посещений кино, а в том, как она вела себя с ребятами и что ребята, должно быть, действительно ее уважали.
        Лена даже невольно сравнила себя с Костюковой, которая явно выигрывала перед ней и своей уверенной манерой держаться и тем, как разговаривала, точно наперед зная, что ей никто и ни в чем не станет возражать.
        «Таких мальчишки любят,  — с огорчением подумала Лена.  — Ну, а я девчушка какая-то. Если и строгой прикинусь, так никто не поверит. Да, наверно, с ребятами у нее дружба»,  — заключила свои невеселые думы девушка.
        Но вот прошло всего несколько дней, и Лена обнаружила, что, кроме пустой пионерской комнаты да скучной площадки для игр, ей в наследство от Костюковой ровным счетом ничего не досталось.
        Можно ли было серьезно говорить об уважении ребят к своей бывшей вожатой, когда они ее почти не знали и на вопросы Лены о Костюковой многие недоуменно спрашивали: «А кто это такая?»
        «Лето»!.. «Мертвый сезон»!..  — с гневом вспоминала Лена слова Костюковой, с каждым днем все больше убеждаясь в нелепости этого заявления.  — «Самое трудное время»! Вот это, пожалуй, будет правильно».
        С помощью оставшихся в Москве на лето учителей и комсомольцев из старших классов Лена принялась налаживать работу.
        С чего начать, что считать главным, решить было не просто. Все казалось ей самым главным, все требовало пристального внимания.
        А время шло, и жизнь сама выдвигала свои требования — поспевай только решать всё новые и новые задачи, которые рождал буквально каждый час работы.
        Обязанности пионервожатого… Где они начинаются и где кончаются?
        Приступая к работе, Лена могла бы ответить на этот вопрос куда увереннее, чем теперь, проработав уже около месяца. И, думалось Лене, чем дальше будет она проникать в жизнь своих ребят, чем ближе узнает и сдружится с ними, тем труднее ей будет определить, в чем же, в конце концов, заключаются ее обязанности вожатой.
        Так, познакомившись с Колей Быстровым, приглядевшись к его жизни, Лена поняла, что судьба этого неразговорчивого паренька глубоко тронула ее, что она обязательно должна помочь ему, хотя и не знает, может ли и даже попросту имеет ли право принимать в жизни мальчика и его семьи столь пристальное участие, как это представлялось ей необходимым.
        Так, в поисках того, что же следует сделать для Быстрова, пришла она к решению обратиться за помощью в суд, хотя далеко не была уверена, что поступает правильно, хотя и знала, что рискует поссориться из-за этого с Евгенией Викторовной, классной руководительницей шестого, а с будущего года — седьмого класса «А», в который перешел Быстров.
        Но вот разговор с судьей уже позади, и сейчас, раздумывая, идти ей к Костюковой или нет, Лена еще раз сказала себе: «Правильно я поступила, очень правильно!» От этой мысли на душе стало хорошо и спокойно, и Лена почувствовала, что теперь она сможет осуществить и другое свое намерение: прийти к Костюковой и выложить ей все, что она про нее думает.

        В фойе никого не было. Видно, только что начался сеанс. Из зрительного зала до Лены донеслись приглушенные звуки бодрой, похожей на спортивный марш, музыки. Лена невольно ускорила в такт музыке шаги и, заметив это, рассмеялась.
        — Ну уж погодите, дорогая моя!  — громко сказала она, воинственно размахивая под музыку руками. Ей понравилось вот так громко произносить слова, прислушиваясь к своему незнакомо звучащему в пустом зале голосу.  — Уж погодите!..
        Следуя указаниям контролера, Лена должна была пройти через фойе и подняться на второй этаж, где находился кабинет директора и могла быть сейчас Костюкова.
        По пути внимание девушки привлекли стенды с большими фотографиями строящихся в Москве высотных зданий. Возле фотографии дома на Смоленской площади Лена остановилась. Дом здесь был снят вместе с прилегающими к нему улицами, и Лена сразу же нашла на фотографии свою школу, и здание суда, где она только что побывала, и большой старый дом, где жило так много ребят из ее школы и где жил судья Кузнецов.
        Вся улица с ее большими и маленькими домами занимала на снимке совсем крошечное пространство, и Лене странно было видеть ее такой, странно было представить, что это и есть та самая улица, на которой сосредоточены сейчас почти все ее жизненные интересы.
        — Подумать только!  — удивленно произнесла вслух Лена.
        — Вот бы квартирку там получить, да?  — услышала она за собой знакомый голос и обернулась.
        Перед ней стояла Нина Костюкова. Она была в нарядном, ловко сидящем платье, совсем такая же, какой Лена запомнила ее с первой встречи: медлительно-спокойная, насмешливая, со смуглым от загара лицом.
        Увидев ее, узнав и этот с нотками неизменного превосходства голос и эту насмешливую улыбку, Лена испугалась, что может оробеть перед Костюковой и не сумеет сказать ей того, что хотела.
        — Ну как же так можно, товарищ Костюкова!  — поспешно произнесла она.  — Вы же совсем не работали с ребятами! За что ни возьмись — везде прорехи. «Лето»!.. «Мертвый сезон»!.. Да ведь это же чепуха какая-то!
        — Вы что, на сеанс опоздали?  — нимало не смутившись от слов Лены, спросила Костюкова.  — Пойдемте, я проведу вас через служебный ход.
        — Нет, я не картину пришла смотреть,  — с недоумением поглядела на нее Лена.  — Я к вам пришла.
        — Ко мне?  — казалось, искренне удивилась Костюкова.  — Это зачем же? Ах да, чтобы сказать: «Вы же совсем не работали с ребятами!» Для этого и пришли?
        — Для этого,  — замечая, как начинает пасовать перед Костюковой, и злясь за это на себя, сказала Лена.  — А вы что же думали: развалили работу — и конец?
        — Ничего я, признаться, не думала,  — преспокойно разглядывая Лену, как бы нехотя возразила ей Костюкова.  — Ну согласна, вожатая из меня не получилась. Не гожусь в воспитатели, верно. Так ведь я и ушла.
        — Но почему, почему вам это все так безразлично?  — вспыхнула Лена.  — Кто вы такая, чтобы от всего отмахиваться? «Не гожусь»! «Ушла»! Да ведь вы же комсомолка, поймите! Комсомолка, а рассуждаете, как какой-нибудь старый-престарый часовщик!
        — Часовщик?  — удивилась Костюкова.  — Почему же именно часовщик?
        — Ах, ну просто вы очень похожи на одного моего знакомого часовщика,  — смущенно рассмеялась Лена.  — Удивительно, до чего похожи! Вот и улыбка такая же насмешливая, и смотрит на вас, точно наперед все знает. Снесла я ему недавно папины часы, так он повертел, повертел их в руках и говорит: «Увы, милая барышня, не все под силу даже мне. Увольте, часы эти исправить я не берусь».

        — А по-моему, честный ответ,  — сказала Костюкова.  — Вот и вы увольте меня, милая барышня. Увы, и так далее…
        — Нет, не уволю!  — окончательно поняв, что сбилась в своем разговоре с Костюковой куда-то совсем в сторону, сердито сказала Лена.  — А часы все-таки починили. И, увы, не многоопытный мастер, а мальчишка-ученик. Без лишних слов да насмешливых взглядов взял он у меня часы, посмотрел, подумал и велел приходить за ними через три дня.
        — И что же, тикают?
        — Тикают.
        — Ну, а какова у этой басни мораль?  — явно подсмеиваясь над Леной, спросила Костюкова.
        — А мораль…  — У Лены даже дыхание перехватило, так захотелось ей сказать сейчас Костюковой что-то очень хлесткое, обидное.  — А мораль та, что вы не комсомолка, а «увы» какое-то! Вот!
        Она повернулась и пошла к выходу, намеренно замедляя шаги, чтобы Костюкова не подумала ни с того ни с сего, будто она спешит уйти, желая оставить последнее слово за собой.
        — Послушайте, Орешникова!  — громко и от этого особенно уверенно прозвучал в пустом зале голос Костюковой.  — Вы что же, собираетесь быть педагогом, воспитателем?
        — Да!  — тоже громко отозвалась от дверей Лена. Это ее решительное «да» прозвучало сейчас в зале как- то по-особенному гулко и торжественно.
        — Значит, это ваше призвание?  — допытывалась Костюкова.
        — Да!
        — Любимая профессия?
        — Любимая!
        — А по-моему, выскочите через год-другой за кого-нибудь замуж, вот и все ваше призвание. Эх вы, маленькая учительша!..
        «Ну зачем я пришла к ней! Ну зачем!» — с отчаянием подумала Лена. Ей неудержимо захотелось вернуться и снова прямо в лицо крикнуть Костюковой свое дерзкое, свое уничтожающее «увы». Но она не сделала этого, а только изо всех сил громыхнула ни в чем не повинной дверью, на стеклянной створке которой просвечивалось странное слово «дохв».
        «Да ведь это же «вход», только навыворот!» — сообразила Лена, оглянувшись на захлопнувшуюся дверь.
        — Навыворот! Все-то у тебя навыворот, Нина Костюкова!  — раздельно произнесла она, выходя на улицу, где было много людей, много солнца, и сразу стало как-то легче на душе.

        Дом, где жила Лена Орешникова, стоял в совсем крошечном переулке. Даже не в переулке, а в тупичке, примыкавшем одной своей стороной к уже знакомой нам тихой улице.
        Подобно множеству ручьев просочились через обступившие этот тупичок дома извилистые ходы и переходы, по которым можно было пройти и на Арбат, и в сторону Смоленской площади, и к станции метро «Дворец Советов».
        Но это все были дороги пешеходные, и потому в тупичке редко когда можно было увидеть автомобиль; здесь было на удивление тихо, и его жители, не страшась городских помех, издавна занялись выведением в своих палисадниках и дворах разной цветочной разности, а всего больше сирени.
        По весне цвел этот тупичок и лиловой, и белой, и розовой сиренью, благоухал густым цветочным ароматом, и иной москвич, ненароком забредший сюда, оторопело и радостно вдыхал в себя запах цветов, дивясь, что не знал прежде о существовании этого сиреневого заповедника в самом центре Москвы.
        Отец Лены, Михаил Афанасьевич, слыл в своем доме главным садоводом. Уже давно, лет этак с двадцать назад, приохотился он в свободные от работы часы копаться у себя во дворе, высаживая да выхаживая цветочные кусты. Постепенно перед окнами квартиры Орешниковых — они жили в одноэтажном флигеле, выходившем окнами во двор,  — вырос целый сад.
        — Когда человеку за пятый десяток перевалило,  — объяснял свое увлечение Михаил Афанасьевич,  — обязательно нужно ему чем-нибудь таким заняться, что к природе близит.
        И вот, уйдя на пенсию, старик решил всерьез заняться своими цветами.
        — Ведь даже премии за садоводство людям дают,  — говорил он.  — Значит, это дело немаловажное. Да и то сказать — красота!
        Но, хоть и было это дело «немаловажное» и возня в саду занимала теперь у старика куда больше времени, чем раньше, он все же сильно скучал по своей работе, по верстаку, по запахам клея, свежей сосновой стружки, по терпкому, чуть пьянящему запаху лака.
        — Пенсионер сиреневый!  — вздыхал иной раз старик, откладывая в сторону лопату или садовые ножницы.  — Ну что ты все стрижешь да копаешь, когда это совсем не твое, брат, дело!
        — А какое же еще тебе дело запонадобилось?  — сердясь на него, спрашивала жена.  — И так день-деньской спины не разгибаешь. Прилег бы, отдохнул.
        — «Отдохнул, отдохнул»!  — ворчал старик.  — Да я теперь только и делаю, мать, что отдыхаю! Пенсионер Орешников-то у тебя иждивенец…
        Вот в такую именно минуту уныния и застала Лена отца, когда пришла домой, твердя про себя всю недолгую дорогу от кинотеатра до дома привязавшиеся к ней и до слез обидные слова Костюковой: «Эх вы, маленькая учительша!»
        Отец сидел на скамеечке под отцветающим кустом жасмина, и, видно, давно уже сидел вот так, сгорбившись, неподвижно: вся спина и плечи его были усыпаны белыми жасминными лепестками.
        Под этим белым покровом отец показался Лене совсем слабым и старым, и ей стало очень жаль его, и еще острей ощутила она обиду от своего незадачливого разговора с Костюковой.
        Она села рядом с отцом на скамеечку и тоже пригорюнилась, и первые белые лепестки жасмина, медленно опадая на землю, запутались в ее волосах.
        — Ну что, дочка, трудно тебе?  — спросил отец, вероятно спеша этим вопросом избежать точно такого же вопроса дочери, но только обращенного уже к нему.
        Был Михаил Афанасьевич не крупен фигурой, сухощав, с большими, по-рабочему сильными руками. В старике даже сейчас, когда он понуро сидел рядом с дочерью, машинально сжимая и разжимая пружинящие садовые ножницы, угадывалась этакая неуемная сила до всего имеющего касательство любознательного человека.
        — Да, трудно,  — сказала Лена.
        — Ну, рассказывай…

        У Лены не было секретов от отца. Так уж повелось, что она еще девчонкой делилась с ним всеми своими тайнами, ребячьими горестями и радостями. С матерью она была куда сдержаннее.
        «Отцова дочь!» — говорили о Лене друзья Орешниковых, хорошо знавшие порядки и обычаи этой на редкость дружной семьи.
        Привычка делиться с отцом своими сокровенными мыслями и планами не оставила Лену и когда она выросла. Вместе с отцом выбирала она свою будущую профессию, приняла решение поступить в педагогический институт. Отец советовал ей и в выборе друзей, помогал разбираться в том или ином жизненном явлении, когда у самой девушки недоставало опыта.
        И только решение поступить на работу Лена приняла самостоятельно, боясь, что, заговорив об этом с отцом, встретит его сопротивление.
        Михаил Афанасьевич, узнав, что дочь начала работать, промолчал, но обиделся. То, что он обиделся, Лена не могла не почувствовать: уже месяц, как она работала, а отец еще ни разу не спросил ее, что она делает, хотя обычно интересовался всякой малостью в ее жизни. И вот в первый раз за целый месяц отец заговорил с Леной о ее работе.
        — Сначала я просто обрадовалась: нашла работу, и всё,  — без какого-либо вступления, словно разговор у них об этом начался давно и отцу многое было известно, торопливо сказала Лена.  — Но потом… Знаешь, а ведь это очень серьезно — дети.
        — Рост — тут всего человека основа.
        — Да, основа. И ты вдруг к этой основе имеешь отношение. Подумай!
        — Мне ясно.
        — Так вот, я и решила: попробую, проверю, могу ли быть воспитателем, а нет — уйду.
        — Значит, нравится?  — испытующе глядя на дочь, заключил отец.
        — Трудно. Ну, и хлопотно очень,  — помедлила с ответом Лена.
        — Значит, не нравится?  — как бы передумав, кивнул отец.
        — Нет, что ты! Если я хоть какую-нибудь пользу принесу — ведь это так хорошо будет!
        — Значит, нравится? снова передумав, сказал отец.
        — Да что ты затвердил свое «нравится — не нравится»! Говорю, трудно мне!
        — А то и затвердил,  — рассердился отец,  — что если работу нашла не из-за лишней там десятки в дом, а по душе, то рад! Рад!  — Старик с ожесточением сжал в ладони скрипнувшие пружиной садовые ножницы.  — Эх, дочь, доченька, сердце-то сосет: не довел тебя, не доучил.  — И точно все, что говорила ему сейчас Лена, Михаил Афанасьевич слушал, думая о своем, он снова вернулся к началу их разговора: — Ну, рассказывай.
        — Понимаешь, папа,  — ободренная вниманием отца, оживилась Лена,  — если проводить всякие там сборы, ходить в музеи и кино, ездить за город и тому подобное, то это хоть и хлопотно, но не так уж трудно.
        — А что же тогда трудно?  — усмехнулся отец.  — По мне, свозить ораву ребят куда-нибудь в лес или на речку во сто крат труднее, чем весь этот двор ножницами вскопать.
        — Да, а вот главная трудность все-таки не в этом. Подумай, влияют же на человека годы, проведенные им в школе. Знания, которые он получает, школьные товарищи, учителя — все это, мне думается, вырабатывает в человеке те самые черты характера, с которыми должен он будет пройти через жизнь: честность, мужество, трудолюбие…
        — Фундамент,  — согласился отец.  — Верно говоришь.
        — Ну, а то, что был школьник пионером,  — что прибавит это в его жизни? Так просто, был-де лет до четырнадцати пионером, галстук носил красный, сидел порой на скучных сборах… И все?  — Лена на секунду умолкла, вопросительно взглянула на отца — интересно ли ему то, что она говорит?
        Но Михаил Афанасьевич ободряюще кивнул дочери, показывая своим серьезным видом, что слушает ее с большим вниманием.
        — Нет, не все!  — сама же ответила Лена.  — Пионер — это не пай-мальчик или пай-девочка, которых надо за ручку водить. Слово-то какое — пионер! Это значит — первый. Это значит — смелый…
        — Так, доченька, так.
        — Помню, когда я училась в младших классах, в пионерах куда лучше жилось.
        — Да то ведь в стародавние времена было,  — чуть заметно улыбнулся отец.  — А нынче-то как быть?
        — И нынче так же!  — горячо воскликнула Лена.  — Нужно, чтобы ребята почувствовали: и красный галстук на груди, и пионерская дружба, и слово пионерское — все это всерьез. Понимаешь: всерьез.
        — Понимаю,  — сказал Михаил Афанасьевич.  — Это чтобы не играть в пионера, а быть им. Всерьез! А как же — ребята народ самый что ни на есть серьезный.
        — Верно, не играть в пионера, а быть им!  — подхватила мысль отца Лена.  — Да, вот в этом-то и заключается трудность моей работы.
        — Значит, всерьез ее надо исполнять, дочь,  — сказал Михаил Афанасьевич,  — с душой! Всякая работа человека с душой любит. На что уж, скажем, доска — деревяшка, а тронь ее бездушной рукой — развалится.
        — С душой,  — согласилась Лена.  — Только что бы такое придумать для моих ребят, чтобы сразу их увлечь?
        — Придумать?..  — Михаил Афанасьевич с улыбкой глядел на дочь. И большая она уже и в институте педагогическом учится, а чуть шаг самостоятельный в жизни сделала — давай отец совет.  — Я, Ленок, в педагогике вашей ничего не смыслю…  — А сам уже смекал, видно, что-то, гася в глазах до времени вспыхнувший интерес.
        — Ну, говори, говори,  — затормошила его Лена.  — Вижу ведь — придумал.
        — Нет, придумать не придумал, а вспомнил — это верно,  — сказал Михаил Афанасьевич.  — Я, знаешь, Ленок, с малых лет в мастеровых. Читала небось, что в старые-то времена били нас, учеников сопливых, страшным образом. Не то сделал — в ухо. Плохо ступил — по шее. Это всё так. Это всё было. Но, смотри ты, даже из тех убойных лет сохранились у меня в памяти светлые минуты. Когда первый раз сам выточил на станке обыкновенную ножку для стола — вот тебе и светлая минута. И еще, когда в первый раз сам сделал и собрал для заказчика шкаф. Не какой-нибудь мудреный — из простых простой, а радость тогдашнюю до сих пор не забыл.  — Старик положил на колени дочери свою изрубленную морщинами руку.  — Труд,  — сказал он,  — мастерство — нет для человека в жизни большей радости.  — Михаил Афанасьевич ласково провел по руке дочери коричневыми от многолетней работы с деревом пальцами.  — Вот и думаю, надо тебе ребят своих делом занять, да таким, чтоб за сердце взяло. Тогда всё у вас и завертится. Станут твои ребята держаться друг за дружку, слово пионерское высоко оценят. Ведь ты об этом, я так понимаю, и печешься?
        — Об этом,  — с благодарностью улыбнулась Лена отцу, дорогому своему старенькому и мудрому человеку.  — А знаешь, папа, как тут одна девушка обо мне отозвалась?
        — Ну?
        — Что я из тех, которые спят и видят поскорее выскочить замуж, у которых на уме не работа, а только женихи.
        — Чепуха какая-то!  — сердито сказал Михаил Афанасьевич.  — Дура, наверно?
        — Да нет, пожалуй не дура,  — не сразу отказавшись от мстительного желания окрестить свою противницу этим прозванием, отозвалась Лена.  — Даже совсем не дура. А скорее…  — Лена обрадованно взмахнула рукой, найдя нужные слова, чтобы объяснить отцу, кто же такая, по ее мнению, была Нина Костюкова.  — Без души она человек, вот!
        — Это у которых доски в руках разваливаются, из этих?  — лукаво прищурился отец.
        — Из этих,  — рассмеялась Лена.
        Повеселев, она подняла голову и встретилась глазами с незнакомым ей человеком. Он стоял совсем близко от скамьи и спокойно, не отводя внимательных глаз, улыбался Лене.
        — Здравствуйте,  — сказал он, по-приятельски кивнув смутившейся девушке.  — Беляев… Константин Юрьевич…
        — Здравствуйте,  — сказала Лена, смятенно решая про себя, слышал ли этот человек ее разговор с отцом или нет.  — Вы к отцу?
        — Нет, к вам. Ведь вы — Лена Орешникова? Новая пионервожатая десятой школы?
        — Да…  — в замешательстве произнесла Лена, утверждаясь всё же в мысли, что этот незнакомец не слышал ее разговора с отцом.  — Правда, я еще такая новая, что и не знаю, можно ли мне так называться: пионервожатая.
        — Все сомневается,  — сказал, поднимаясь, Михаил Афанасьевич.  — Оказывается, не шуточное это дело — ребятней верховодить.
        — Что и говорить,  — серьезно согласился со стариком Беляев и протянул ему руку, снова назвав себя: — Беляев.
        — Михаил Афанасьевич. Не помешаю? Вы, я так думаю, из роно или в этом роде что-нибудь?
        — В этом роде.
        — Надо, надо, дорогой товарищ, заняться нашей улицей. Давно пора. Вот тут дочь мою к этому делу определили. Да где ей одной справиться — сама еще девчушка.  — Старик внезапно помрачнел и отчего-то сердито взглянул на Беляева.  — Согласилась. Надо, говорит, работать, раз отец на пенсию вышел.
        — Боитесь, что не справится?  — сочувственно всмотрелся в сердитое лицо Михаила Афанасьевича Беляев.
        — Боюсь,  — вместо отца печально ответила Лена.  — Вы из райкома?
        — Нет.
        — И не из роно?
        — Нет.
        — Может, вы из нашей школы? Только там я вас что-то не встречала.
        — Нет, я не из вашей школы.
        — Так кто же вы?
        — Следователь,  — сказал Беляев.

        10

        С недавних пор Коля Быстров с тягостным чувством встречал каждый воскресный день. Как и прежде, мать никуда не уходила по воскресеньям, а оставалась дома, с сыном, но это теперь его не радовало.
        Сегодня было воскресенье…
        Еще не проснувшись, Коля уже начал приготавливаться к тому, что ждало его в это утро воскресного дня, такое теперь безрадостное утро с праздничным названием — воскресенье.
        В полусне перевернулся он на спину, закинул руки за голову, невольно приняв позу насторожившегося, готового вскочить при первом же стуке в дверь человека. Глаза у Коли были полуоткрыты, в них туманился еще сон, но уже светилась и явь, и Колины ресницы трепетно вздрагивали, то смыкаясь, то вновь размыкаясь.
        Над его головой, в очень простой раме, сделанной, наверно, самим Колей, висела небольшая, написанная смелыми, рельефными мазками картина. На картине — морская буря, серые, пенистые волны захлестывают горизонт, и кажется, что маленький, тоже серый военный кораблик вот-вот будет затоплен громадиной волной.
        В полусне Коля привычно устремил взгляд на эту картину в своем изголовье, ресницы его то смыкались, то вновь трепетно оживали, и наконец глаза мальчика закрылись. Но зато начали жить только что неподвижные волны на картине, Колина комната наполнилась свистом ветра, ревом выбивающегося из сил мотора, соленые брызги обожгли лицо. И Коля уже не у себя в комнате, не в теплой постели, а на мостике торпедного катера. Он был не один здесь. В таком же, как и он, брезентовом плаще с поднятым капюшоном стоял рядом высокий, могучий в плечах моряк. Лицо моряка было спокойно, в глазах веселая усмешка. Ничего не боялся этот моряк — ни бури, ни вражеских самолетов, что показались на горизонте.
        «Отец!  — крикнул моряку Коля.  — Слева по борту три «мессера»!»
        «Вижу!  — кивнул моряк.  — Воздух! К бою… товьсь!»
        «Отец!  — снова крикнул Коля.  — Справа по борту корабль! Силуэт — вражеский крейсер!»
        «Вижу!  — кивает моряк.  — Торпеды к залпу!» — спокойно отдает он команду в переговорную трубу.
        Буря все нарастала, и все больше кружилось над головой «мессеров», серой громадой надвигался на катер вражеский крейсер. Но ничего не боялся моряк-капитан. И ничего не боялся рядом с ним Коля…
        Настойчивый стук донесся до слуха мальчика. Что это — очередь вражеского пулемета? Нет, что-то иное, не похожее ни на какие выстрелы, что-то тревожное и знакомое. И Коля проснулся. Да, сегодня было воскресенье…
        Едва проснувшись, Коля услышал за стеной звонкий, молодой голос матери, но, странное дело, голос этот показался ему чужим и совсем не веселым, точно там, в соседней комнате, говорила и смеялась не мать, а какая-то незнакомая женщина. Коля с тоской подумал, что вот сейчас откроется дверь и мать, как бывало по воскресеньям, вбежит в его комнату, затормошит, сдернет одеяло и заставит вставать, шепнув на ухо такие ласковые и такие теплые от дыхания слова: «Вставай, сын моряка! Живо! Подъем!»
        Страх, что это случится, что мать и впрямь войдет сейчас в комнату, вытолкнул Колю из постели. Он знал, что теперь, если бы мать и вошла к нему, все бы произошло совсем не так, как прежде. Не было бы ни этих теплых от дыхания слов, ни этой веселой возни — ничего. Ведь про него было сказано: «Николай уже не маленький…» И еще: «Лида, Лида, ты же мать, а не подружка своему сыну…» Или вот еще… Э, да мало ли всяких умных слов наговорил Колиной матери Дмитрий Алексеевич Титов, с тех пор как она вышла за него замуж!
        — Муж!  — торопливо натягивая рубаху, пробормотал Коля.  — У моей матери есть муж. Новый…  — Стиснув зубы, он громко сказал: — Совсем новенький!
        — Коля, ты встал?  — послышалось из-за дверей.  — Можно к тебе?
        Раньше мать никогда не спрашивала у сына, можно ли к нему войти. И это даже сердило Колю. А вот сейчас то, что мать постучала в дверь и не вошла, ожидая его ответа, показалось только новой обидой.
        «Чего же мне нужно?» — не отвечая матери, подавленный внезапным недоумением, растерянно и грустно подумал Коля. Все будто ершилось в нем, не нравилось, раздражало, казалось обидным. Порой отчаяние охватывало Колю — таким все в его жизни стало трудным, неясным, неуютным. А как жить дальше после того, что случилось, после того, как узнал, что над ним будет суд?
        Вспомнив об этом, Коля ощутил такое тяжкое беспокойство, что стало просто невмоготу.
        Отчим еще не говорил с ним о драке, о суде, хотя наверняка знал уже обо всем. Этот разговор предстоял. Когда? Может быть, сегодня, сейчас? Стоит только Коле выйти из своей комнаты, как он услышит спокойный, негромкий голос:
        «Итак, чем же ты еще порадовал нас с матерью, Николай?..»
        Нет, только не сейчас, не при матери этот разговор! Коля заметался по комнате, не зная, что ему делать, как избежать встречи с отчимом. А за дверью снова послышался голос матери:
        — Коля, что же ты молчишь? Можно к тебе?
        — Можно!  — крикнул Коля и, схватив полотенце, сам распахнул дверь.  — Я сейчас, я только умоюсь!  — забормотал он, не глядя на мать и отчима.
        Всего несколько шагов отделяло его от дверей в коридор. А там уж Коля знал, что надо делать. Не впервой. Бабка даст ему пару бутербродов, вздохнет раз-другой, да сама и выпроводит через черный ход на улицу: «Иди погуляй. Наказание мне с вами, истинный господь! Ну, ступай». И вдогонку: «Коленька, обед-то нынче в четыре. Смотри не опаздывай… Пирожки твои будут, с капустой… Ох, горе мне с вами!..»
        Но на этот раз все обернулось по-иному.

        — А где же твое «здравствуйте»?  — услышал Коля и остановился, пригвожденный к месту этими негромко сказанными и совсем не обидными словами.
        У окна в старом кресле-качалке — маленьким Коля играл в этом кресле в «бурю на море» — сидел отчим. Он был, как всегда по воскресеньям, в полосатой пижаме; тонкая сетка плотно облегала его мокрые, аккуратно зачесанные назад волосы; утренняя папироса, легко прихваченная пальцами, не спеша совершала свой путь от пепельницы к губам.
        Коля не знал, что за человек его отчим: хороший или плохой, красивый или уродливый, молодой или старый. Случилось так, что Коля, ничего еще не успев узнать и понять в Дмитрии Алексеевиче Титове, узнал вдруг, что мать выходит замуж и Титов будет теперь жить у них в квартире, будет называть его сыном, а Коля, если захочет этого, может называть Титова отцом.
        «Он хороший, он добрый,  — торопливо объясняла сыну Лидия Андреевна.  — Вот увидишь, вы станете друзьями».
        «Положительный,  — несколько осторожнее отозвалась о Титове бабушка.  — Самостоятельный…»

        Лидия Андреевна не хотела, чтобы сын стал свидетелем ее не так давно завязавшейся дружбы с Дмитрием Алексеевичем. Ей казалось, что она поступает верно, оберегая сына от всего, что выходило за пределы его жизни в семье — с ней, с бабушкой. Коля чтил память отца, и ему, конечно, было бы неприятно видеть дома чужого человека — чужого для него, но уже не чужого для матери.
        Лидия Андреевна и сама далеко еще не была уверена, что ответит согласием на предложение Титова. Прошлое, память о погибшем муже, сын, которому надо уже давать объяснения,  — все это порой казалось непреодолимой преградой на пути к тому новому, что сулило ей замужество.
        «Нет,  — думала она,  — надо воспитывать сына и жить, как сложилась жизнь…»
        Но Лидия Андреевна была еще молода, а все вокруг — и родные и знакомые — были так единодушны в своих советах, житейская мудрость которых сводилась к простому рассуждению: «Не век же тебе жить безутешной вдовой. Титов — человек серьезный, любит тебя. Да и ты к нему не безразлична. Решайся!»
        И решилась.
        Так и вышло, что берегла, берегла мать сына от всяких тревог, а потом взяла да и объявила:
        «Вот, сын, тебе новый отец. Он хороший, он добрый…»
        Потому-то и не знал сейчас Коля, что за человек Дмитрий Алексеевич Титов, какой он — хороший или плохой, добрый или нет. Даже какой он из себя, этот его отчим, не знал толком Коля. С первого же дня мальчик встретил отчима в штыки, с враждебностью подростка, у которого все либо так, либо эдак, который либо любит, либо ненавидит и уж если принимает в друзья, то со всей пылкостью доверчивой души, а нет, так не принимает вовсе.
        Титов не спеша поднялся с кресла и стал медленно прохаживаться по комнате — от окна к столу, от стола к окну, занятый, казалось, лишь тем, чтобы дым от папиросы уходил обязательно в окно, а пепел стряхивался в пепельницу.
        Высокий, суховато-прямой, с правильными чертами красивого лица, Титов даже в пижаме казался подтянутым, собранным в каждом своем движении.
        — Николай,  — глядя не на Колю, а на жену и вкладывая в свои слова должную многозначительность, сказал Дмитрий Алексеевич,  — мы с матерью всё знаем… Да, это уже серьезно, Николай…
        — Как же это ты, Коля?  — тихо сказала Лидия Андреевна.
        — А что вы знаете?  — дивясь своей смелости, спросил Коля.  — Что подрался, что в суд на меня подали — про это?
        — Коля!  — укоризненно прозвучал голос матери.
        — Продолжай, продолжай,  — спокойно и даже благожелательно сказал отчим.  — Подрался… Подали в суд… Ведь это же все сущие пустяки. Посадят в тюрьму или там в колонию для малолетних преступников — и это пустяки. Ну, а что тогда не пустяки?
        — Вы же не знаете, почему я его ударил,  — попытался возразить Коля, чувствуя, что должен хоть как-то объяснить все случившееся, что должен сделать это ради матери.  — Вы же не знаете…
        — И знать не хочу!  — жестко сказал Дмитрий Алексеевич.  — Парню твоих лет положено думать головой, а не кулаками. В твои годы я уже начинал работать. Тебе же дана возможность учиться, кончить школу, кончить институт. Надо ценить это, Николай. Ценить!
        — Дмитрий!  — протестующе взглянула на мужа Лидия Андреевна.  — Зачем же ты так…
        Она подбежала к сыну и, обняв его, притянула к себе.
        Коля был почти одного роста с матерью. Сейчас, когда они стояли рядом, стало видно, как похож мальчик на мать. И у него и у матери были густые вразлет брови, крупные губы, а большие карие глаза смотрели будто с одного лица. Даже завитки волос на висках, как бы по-разному ни приглаживали их мать и сын, укладывались на один и тот же манер. Но самым удивительным было это общее выражение лица, когда даже мимолетное движение в лице матери, словно в зеркале, отражалось на лице сына. Как же могло случиться, что эти два столь близких, родных человека отдалились друг от друга, что холод отчуждения сковал их чувства, омрачил, затруднил жизнь?
        Как-то само собой вышло, что мать и сын оказались сейчас заодно и против Дмитрия Алексеевича, хотя еще за минуту до этого Лидия Андреевна была во всем согласна с мужем и готовилась сурово отчитать сына.
        Теперь же она поняла — даже не поняла, а сердцем почувствовала, что не так, совсем не так надо было разговаривать с сыном. Все, что еще с вечера было решено с Дмитрием Алексеевичем, весь этот наперед продуманный разговор — сдержанный, строгий, чуточку иронический — никуда не годился.
        — Нет, позволь уж я сама!  — с внезапным раздражением сказала Лидия Андреевна мужу.  — Это мой сын, и я…
        — Но, Лида…  — попытался было возразить Дмитрий Алексеевич.
        — Нет, нет, если Коля и виноват, то я сама, сама!..  — крикнула Лидия Андреевна.
        — Изволь,  — сухо сказал Титов.  — В конце концов, ты права: это действительно твой сын.
        — Да, да, какой бы он плохой ни был! Понимаешь, какой бы он плохой ни был!
        Лидия Андреевна еще крепче прижала к себе сына, плечом отгораживая его от отчима.
        — Об одном лишь прошу тебя не забывать,  — делая несколько шагов в сторону жены, тоном искреннего участия сказал Дмитрий Алексеевич: — я не чужой тебе человек, и коль скоро твой сын…
        — Боже мой!  — тихонько обронила Лидия Андреевна.  — «Коль скоро…»
        — Нет, ты сегодня слишком раздражена,  — быстро сказал Дмитрий Алексеевич.  — Мы поговорим потом, когда ты успокоишься.  — Он пристально и печально глядел на жену.  — Ты несправедлива ко мне, Лида.
        Все это время Коля молчал и только слушал, не вдумываясь в слова, а лишь слыша боль и слезы в голосе матери.
        И мальчику стало нестерпимо жаль мать.
        «Это из-за меня, из-за меня она сейчас плачет!  — проносилось в его сознании.  — Вот они сейчас поссорятся.
        Из-за меня!» В эту минуту Коля великодушно прощал матери и то, что она любит Титова, и то, что забыла отца. Коля думал лишь, что всему виною он сам, что это он причиняет матери одно только горе.
        «Уеду! Буду жить один! Пускай их!» — горько и сладко думалось Коле, который впервые испытал это великое чувство всепрощения и был захвачен и подавлен его силой.
        — Уеду!  — шептали его губы, скользя по шелковой блузке матери. И Коля казался сейчас самому себе очень взрослым и очень несчастным.
        — Ну вот, с воскресеньицем вас!  — раздался от двери старческий, но громкий голос.
        Мать Лидии Андреевны, болезненно толстая и совсем седая и дряхлая женщина, пользовалась, видно, немалым уважением в своей семье. Едва лишь прозвучали эти ее укоризненные слова, как в комнате точно ветер дунул. Просветлел лицом и виновато закивал головой Дмитрий Алексеевич, а в глазах Коли и Лидии Андреевны промелькнула радость.
        — Ты вот что: ступай-ка умойся — да гулять,  — строго глянув на внука, приказала бабка.  — Нечего! День-то какой… А вам…  — она печально покивала в ответ Титову,  — а вам уж не знаю, что и посоветовать.
        — Речь сейчас не о нас, Анна Васильевна,  — сказал Титов.  — Речь идет о Коле.
        — Знаю, знаю я, о ком речь,  — возвысила голос Анна Васильевна.  — Ступай!  — Она подождала, когда Коля выйдет, и с нескрываемым осуждением добавила: — Много больно речей этих в нашей семье развелось, куда как много!
        — Что же делать-то теперь будем?  — быстро подходя к матери, почему-то шепотом спросила Лидия Андреевна.  — Ведь Коля…
        — А всё уж и сделали!  — в сердцах отстранила от себя дочь Анна Васильевна.  — Я вам не советчица!

        С трудом передвигая ноги, она прошла в комнату внука и вскоре вышла оттуда, неся в руках Колину куртку.
        — Вот, выпроваживаю, а куда — и сама не знаю,  — сердито сказала она, и ее открытое, старчески ясное лицо омрачилось.  — Разве это дело так жить?  — Тяжело дыша, она стала в дверях.  — Не родной он тебе, вот что!..
        Отмахнувшись от каких-то готовых уже сорваться с губ зятя слов, Анна Васильевна захлопнула за собой дверь.

        11

        Во дворе было столько солнца, что Коля сперва даже зажмурился и потом долго еще стоял с плотно смеженными веками. Но он не открывал глаза не из-за солнца, а потому, что так, зажмурившись, ему было легче увидеть давно уже нарисованную его воображением картину. Всё ту же картину, которую сегодня видел Коля во сне и которая часто рисовалась ему в мечтах,  — картина всегда новая и всегда о том же самом. Вот он в форме военного моряка стоит на палубе торпедного катера, а вокруг свинцовые волны, хмурое небо и ветер, ветер, ветер. Он стоит у штурвала и смотрит прямо перед собой, а там, впереди… На этом месте созданная Колиным воображением картина обычно исчезала, точно кто-то, протянув руку, заслонял ее от глаз. Дальше уже Коля додумывал по-разному. То представлялось ему, что он на катере вступает в бой с вражеским линкором, то видел он себя спасающим захваченных бурей рыбаков, то, скомандовав: «Самый полный вперед!» — смелыми бросками уходил от атаки целой эскадрильи бомбардировщиков. И всегда, что бы ни делал Коля на своем катере, незримым судьей его поступков был отец.
        Коля помнил его. Незадолго до своей гибели командир отряда торпедных катеров Владимир Быстров навестил семью. От этой краткой встречи с отцом у пятилетнего Коли осталось в памяти и мало и много… Отец носил его на руках. Он был сильный и ловкий. Курил трубку. У него был громкий голос, и он часто смеялся. Еще у отца были усы, от которых медово пахло трубочным табаком, а когда отец целовал сына, усы чуть-чуть кололись.
        Это было все, что осталось в памяти мальчика. Но время не стерло эти воспоминания, а, наоборот, углубило их, придав всякой мелочи значение целого открытия. Образ отца, дополненный рассказами матери, бабушки и его фронтовых товарищей, год за годом все полней открывался Коле, и уже не понять ему было, что он помнил, что узнал из рассказов, а что и сам домыслил о нем.
        Долго простоял Коля с закрытыми глазами, стараясь увидеть себя на палубе катера, чтобы плыть все вперед и вперед — навстречу увлекательным опасностям, но вместо привычной картины моря воображение рисовало сейчас нечто иное. То видел он себя снова дома, и в ушах начинал звучать печальный голос матери, то вспоминал разговор с судьей, то… Тут Коля открыл глаза. На мгновение солнце ослепило его, а потом он услышал голоса приятелей, которые кричали и махали ему, зовя сыграть в волейбол.
        Солнце светило, друзья были рядом и звали к себе, в кармане куртки лежали вкусные бабушкины бутерброды, и жизнь представилась Коле совсем не такой уж мрачной, как за минуту до этого.
        Колины товарищи играли в волейбол в узком проходе между глухой стеной дома и кирпичной стеной сарая.
        Это место двора называлось «заповедником». Никто из ребят не мог бы точно сказать, почему самый темный угол их двора получил такое название. Одно было известно юным обитателям дома: через «заповедник» ходить было небезопасно. Только самые отчаянные мальчишки свободно чувствовали себя в каменном коридоре «заповедника». Часто на лавочке, что стояла здесь у стены, располагались на отдых взрослые. Тогда на грязную доску лавки стелилась газета, а на нее выкладывалась нехитрая снедь и со звоном ставилась бутылка водки. Так уж повелось, что все случайные поллитровки, перепадавшие иной раз работавшим в доме малярам, полотерам или водопроводчикам, распивались на этой лавке.
        Все матери в доме как огня боялись «заповедника» и строго-настрого запрещали своим ребятам даже близко подходить к этому месту. Но мальчики постарше далеко не всегда подчинялись материнским запретам.
        Колины друзья были все народ мужественный, самостоятельный. Крепкие, рослые ребята, у которых уже и пушок над верхней губой потемнел, они считали себя полновластными хозяевами двора, да и всей улицы. И, конечно же, не было для них во дворе места интереснее, чем «заповедник». Здесь они чувствовали себя на короткой ноге со взрослыми, бывалыми парнями и оттого вырастали в собственных глазах.
        А взрослые, бывалые люди, что забредали сюда распить случайную бутылочку, то ли по легкомыслию, а то и просто по недомыслию подвыпивших людей частенько сами же и давали ребятам закурить, не стыдясь их, разнообразили свою речь бранными словами или же гоняли ребят за водкой, забыв, запамятовав о собственных детях, глупо полагая, что уж их-то дети здесь не появятся.
        Коля подошел к товарищам и сразу включился в игру. Кто-то подал ему мяч, кто-то принял его подачу, а суматошный кудрявый паренек, прозванный ребятами за смуглое свое лицо Цыганенком, как ни в чем не бывало торопливо пожал Коле руку и просительно шепнул:
        — Колька, подкинь! Буду гасить!
        Коля же, как и всегда в игре, только бровью повел: куда, мол, тебе, коротышке!  — и перебросил мяч долговязому флегматичному парню, который лениво поднял руку, лениво подпрыгнул и «вложил» мяч чуть ли не под самую сетку.
        — Есть, Сашок!  — радостно крикнул Коля, довольный удавшейся комбинацией, а еще больше тем, что все так просто и хорошо получилось, что ребята ни о чем его не спрашивают, не ругают и не сочувствуют — Коля боялся и того и другого,  — хотя наверняка уже знают обо всех его злоключениях.
        — Комбинационная игра!  — по-своему истолковав то, что Коля не внял его просьбе и отпасовал мяч не ему, а Саше, громко провозгласил Цыганенок.  — Пас как бы на меня, все меня блокируют, но я уклоняюсь и завершающий момент отдаю Дылде.
        — За что и получаю вознаграждение,  — заметил Сашок, с неожиданной для него быстротой шлепнув ладонью расхваставшегося приятеля по спине.
        — Порядочек!  — строго сказал Коля.  — Счет восемь — десять!
        Коля забыл сейчас все свои горести. Мяч летал и летал через сетку, игра становилась все упорнее, а разрыв в счете все увеличивался. Команда, где Коля был капитаном, проигрывала.
        — Четырнадцать — десять!  — горестно выкрикнул Цыганенок, потеряв мяч с подачи.  — Эх, я!..
        — Взять мяч!  — жестко произнес Коля, и все его тело напряглось в ожидании подачи.
        Он стоял у левого угла сетки, и мяч, посланный сильным ударом, шел прямо на него. Не оглядываясь, Коля чуть подался назад и принял мяч. Привычным движением рук он мягко подбросил его над собой и присел, давая игроку, который должен был стоять у него за спиной, место для удара. Но мяч, взлетев над сеткой, медленно покрутился в воздухе и, никем не тронутый, упал на землю.
        — Игра! Игра!  — радостно закричали ребята по ту сторону сетки.
        — Проиграли,  — уныло сказал Сашок.  — Кому же ты, чудак, пасовал?
        Коля молчал. В азарте игры он совсем забыл, что эта комбинация с выводом нападающего на мяч разыгрывалась им всегда с Володей Мельниковым.
        — Нет, не взять нам кубка без Володьки!  — убежденно сказал кто-то из ребят.
        И Коле показалось, что вся команда с укором смотрит сейчас на него.
        — А вы что, к месту все приросли?  — с вызовом спросил он.  — «Володька, Володька»! Тогда и играйте с вашим Володькой, если он вам так нравится!
        — Да ведь ты же ему руку сломал,  — сказал Сашок.  — Сам пасуешь, а сам руку сломал — усмехнулся он.
        — А тебе смешно?  — двинулся к приятелю с кулаками Коля.  — Получить хочешь, да?
        — Ну, бей,  — не сходя с места, спокойно сказал Сашок.
        И всем ребятам стало ясно, что он нисколько не испугался, а просто не хочет ввязываться в драку.
        Это спокойствие товарища мигом охладило Колю. Пальцы его разжались, и он, чувствуя, как краска стыда заливает его лицо, в замешательстве опустил голову, не зная, что же ему теперь делать, потому что он не умел вот так просто взять да и признать, что был неправ.
        — Перемена площадок,  — тихонько сказал Сашок.
        Но все ребята и по эту и по ту сторону сетки его услышали и стали поспешно меняться местами.
        — Спасибо,  — еще тише, чем Сашок, сказал Коля, не смея взглянуть на товарища. И радостно: — Цыганенок, готовься — буду выводить на тебя!
        — Финт?  — понимающе спросил Цыганенок.
        — Нет, взаправду.
        — Я — гасить?  — испугался маленький стратег.
        — Комбинационная игра,  — смеясь лишь глазами, сказал Сашок.  — Пас как бы на меня, все меня блокируют, но я уклоняюсь и…
        — По местам!  — крикнул Коля.  — Подача!
        И игра началась. Но тут же и прекратилась.
        По проходу, приближаясь к ребятам, шли Лена Орешникова, Ангелина Павловна Мельникова, дворник и невзрачного вида мужчина с утомленным, точно навсегда чем-то опечаленным лицом и странной манерой даже на ходу виновато разводить руками. Следом за этой группой, чуть приотстав, шла Настя.
        — Вот, полюбуйтесь — он уже тут и, нимало не смущаясь, играет со всеми в волейбол!  — послышался громкий голос Мельниковой.  — Дети!  — подходя, повелительно сказала она, обращаясь к примолкшим ребятам.  — Знаете ли вы, что Володе, вашему товарищу, этот вот хулиган сломал руку? И вы с ним играете? Да как же вам не стыдно!
        — Ангелина Павловна,  — хватая Мельникову за руку, которой та нацелилась на Колю, возмущенно сказала Лена,  — подумайте, что вы говорите!
        — Да, да, хулиган!  — еще более возвысила голос Мельникова.  — И его будут судить!
        — Но не мы и не здесь,  — спокойно, но как можно тверже сказала Лена.  — Я прошу вас, Ангелина Павловна, умерить сейчас свое возмущение и не мешать мне…
        Она не договорила. Медленно, согнувшись, как если бы к его ногам были привязаны пудовые гири, уходил Коля с площадки.
        — Быстров!  — окликнула его Лена.  — Коля!
        Но он даже не оглянулся.
        — Коля!  — позвал товарища Сашок.  — А как же тренировка?
        Коля не оглянулся и на голос товарища. Тогда Настя, не раздумывая, бросилась догонять своего друга. Поравнявшись с ним, она взяла его за локоть и что-то быстро-быстро заговорила, возбужденно размахивая свободной рукой. Так, вдвоем, они и скрылись за углом.
        — Вот и чудесно!  — провозгласила Ангелина Павловна.  — Все матери в нашем доме скажут мне только спасибо за то, что я прогнала этого хулигана.
        — А мать Быстрова?  — очень тихо спросила Лена.
        — Ну, знаете ли…  — презрительно скривила губы Ангелина Павловна.  — Что посеешь… Словом, вы меня понимаете…
        — «Словом»!  — не в силах сдержать себя, возмутилась Лена.  — Мне очень стыдно за вас, товарищ Мельникова!
        — За меня? Ну, знаете ли, если вы решили начать свою педагогическую деятельность с заступничества за хулигана, то вас ждет впереди…
        Лена не стала слушать, что, по мнению Мельниковой, ждало ее впереди. Она подошла к ребятам и, словно Мельниковой здесь и не было, весело оглядела их нахмуренные лица.
        — Будем ломать!  — сказала она, указывая рукой на кирпичную стену.  — Что это за место для игры в волейбол, этот ваш грязный «заповедник»? Ломать! Ломать! Надо очистить место для настоящей волейбольной площадки. Вот и домоуправ того же мнения.
        — Так ведь что ж,  — осторожно произнес мужчина с утомленным лицом и виновато развел руками,  — стену сломать нетрудно. Нетрудно, говорю. А вот как районный архитектор на это самоуправство посмотрит?.. Как посмотрит, спрашиваю?  — Домоуправ оглянулся на дворника.  — А, Иван Петрович?
        — Ясно как — не позволит,  — степенно отозвался седоусый Иван Петрович и, как бы в раздумье, легонько ковырнул прихваченным с собой ломом отвалившийся от стены кирпич.
        — А сам уж и разрушаешь!  — испуганно воскликнул домоуправ.
        — Разрушаю,  — со вздохом согласился Иван Петрович.  — Так ведь стена-то эта только помеха здесь.  — Внезапно разозлившись, он напустился на домоуправа: — Вам тут мусора не мести, битое стекло не убирать, пьяных не выпроваживать — вот вам архитектор и страшен! А у меня, как я есть старший дворник, этот «заповедник» вот где сидит!  — Иван Петрович весьма энергично похлопал себя по шее.
        — Архитектора беру на себя,  — смеясь, сказала Лена.  — Я смотрела — этой вашей стены и в плане нет.
        — От каретника осталась, если по-старинному назвать,  — пояснил Иван Петрович.  — Царей нет, карет нет, а стена угнетает.
        — Ломать, и всё тут!  — озорно крикнула Лена.  — Конец темным углам и всяким там «заповедникам»!  — Ее веселый задор передался ребятам.
        Сашок подбежал к Ивану Петровичу, выхватил у него из рук лом и первый ударил им в стену.
        — Конец «заповеднику»! Ломай! Вали!  — на разные голоса закричали ребята.

        А Цыганенок вскочил на лавочку, что стояла у стены, и, подражая ее частым посетителям, сказал басом:
        — Сволочь хозяйка, пятерки на пол-литра недодала!  — Тут Цыганенок с таким укором посмотрел на Ангелину Павловну, что та невольно приняла его слова на свой счет.
        — Возмутительно!  — гневно бросила она и быстро пошла к дому.
        — Дети!  — приплясывая на скамейке, крикнул ей вдогонку Цыганенок.  — Как вам не стыдно, дети!
        — И стыдно,  — серьезно сказала Лена, стягивая Цыганенка со скамьи.  — И тебе, и Саше, и всем вам.  — Она выжидающе смотрела на ребят, уверенная, что они ее поняли.
        Ребята молчали.
        — Знаете что, вы тут без меня начинайте,  — вдруг спохватившись, заспешил куда-то Сашок.  — Я скоро…
        Он передал лом Цыганенку и побежал.
        — Они, наверно, на велосипедах катаются!  — крикнул ему вдогонку кто-то из ребят.
        — Или у шофера своего сидят,  — предположил Цыганенок.  — Ох, и мировой же товарищ эта Настя! Вырастет — женюсь!
        После столь ответственных для себя слов Цыганенок степенным шагом подошел к стене и с ходу вонзил лом в закаменелый кирпич.
        Силенок у паренька было не много, но в движениях его чувствовалась такая решимость, что домоуправ только руками развел.
        — Пропадай моя головушка!  — уныло сказал он. И вдруг с неожиданным для него проворством отобрал у Цыганенка лом.  — Не позволю! Буду жаловаться! Беззаконие!..

        12

        Во дворе Колиного дома все было вроде на виду — смотри, если не лень. И все было самым обыкновенным, совсем таким же, как и во дворах других, подобных этому, старых и больших московских домов. Все было на виду, и ничто не задевало глаз, сделавшись привычной частью того целого, имя которому и есть двор. Скамейка у глухой стены, так верно названная кем-то «заповедник», была точно такой же или почти такой же, как и в других дворах, а развалюхи-сараи казались близнецами сараев на соседних улицах.
        Должно быть, и чувство, с которым жильцы дома мирились здесь со всем этим, было общим для жителей подобных домов: скоро, мол, в нашем дворе наведут порядок. Скоро? Да, скоро. Но вот когда? И кто будет наводить этот порядок? И еще один вопрос: а стоит ли нам ждать этого «скоро», не лучше ли самим взяться за дело и повытеснить со своих дворов всю эту заваль?
        Конечно же, лучше! Но, чтобы понять это, нужно отрешиться от равнодушия, нужно сбросить с себя оцепенение привычки и увидеть.
        Точно так же, как совсем еще недавно пришла эта зоркость к молодому судье Алексею Кузнецову, пришла она сейчас и к Лене Орешниковой. Ее жизненная задача была не столь велика, как у него, ее ответственность была меньшей, но это если сравнивать. А Лена не сравнивала себя ни с кем. Она просто стала совсем по-другому с недавних пор жить, чувствовать, смотреть, разговаривать. Отчего бы это? Не оттого ли, что встретился с ней как-то директор ее бывшей школы и предложил стать пионервожатой, а она согласилась? Да, оттого, что она стала пионервожатой. Оттого, что живет теперь не сама по себе и для себя, а еще и для других — вот для этих самых мальчишек и девчонок, которые множество часов своей ребячьей жизни вынуждены проводить здесь — на этом дворе. Тех самых мальчишек и девчонок, которые вовсе не так просто и беззаботно живут, как это еще недавно казалось Лене.
        Дойдя до середины двора, Лена Орешникова остановилась и еще раз все внимательно оглядела: Коли Быстрова не было и здесь. Лена обошла уже все соседние улицы, побывала в гараже у Симагина, заглянула во двор дома, где жила Настя,  — Коли не было нигде.
        — Куда же ты подевался, паренек?  — недоуменно проговорила Лена, уже теряя надежду отыскать Колю.  — И Насти тоже нигде нет… Ребята, где же вы?  — тихонько позвала она, стоя посреди двора, откуда так все хорошо было видно.
        Никто, конечно, ей не ответил. Да и некому было отвечать — никого сейчас здесь не было.
        Не зная, что же ей предпринять, Лена медленно направилась к подъезду, в котором жил Коля, хотя и была уверена, что дома его сейчас не застать. Она взялась уже было за дверь, как вдруг увидела долговязого Сашу, который, вбежав во двор, остановился у люка, некогда служившего для спуска в подвал дома каменного угля. Люк как люк, покрытый ржавчиной и заброшенный, с тех пор как дом перестали отапливать из собственной котельни, подключив к теплоцентрали. Лена только что прошла мимо этого люка и даже не взглянула на него — ход в подвал, да и только. А вот Сашок как раз возле этого хода и остановился, быстро глянул по сторонам и, как-то смешно присев на корточки, точно с горки, скользнул в подвал.
        — Сашок! Стой!  — крикнула Лена, подбегая к люку.
        Но Саши и след простыл. Только маленькое облачко пыли поднялось над отверстием люка и в лицо Лены пахнуло подвальной сыростью.
        Лена наклонилась и увидела привязанную к кольцу веревку и длинный железный полоз, уходивший в темную глубь подвала. Она прислушалась к гулкой подвальной тишине. Где-то далеко-далеко тускло мелькнул огонек.
        — Будь что будет!  — подбадривая себя, громко сказала Лена и тоже, присев на корточки и схватившись рукой за веревку, съехала по полозу вниз. Встав на ноги, она тотчас приметила мерцающий вдали огонек, и этот крохотный очажок света в кромешной тьме показался ей ярче самой яркой лампы у себя дома. Откровенно говоря, Лена не на шутку оробела, очутившись на дне подвала. Нерешительно, медленно, с протянутыми вперед, как у слепой, руками двинулась она на огонек.
        А там, где светился этот огонек, оказавшийся обыкновенной свечкой, прикапанной к ящику, стояли друг против друга Коля и Сашок. Тут же была и Настя. Настороженно вглядываясь в лица своих друзей, она все старалась отвлечь их внимание на себя и что-то даже пробовала рассказать им — что-то, должно быть, очень веселое. Но ни Коля, ни Сашок не обращали на нее никакого внимания. Они смотрели только друг на друга, и в стремительном наклоне их тел и во всей напряженности лиц, сжатых в кулаки рук чувствовалось, что между ними сейчас идет не шуточный разговор.
        — Как струна натянутая живешь!  — произнес после недолгой паузы Сашок.  — Я понимаю, тебе трудно, но и так тоже нельзя.
        — Ничего ты не понимаешь!  — горячо отозвался Коля.  — Тебе-то хорошо с родным отцом — вот ты и рассуждаешь! А попробовал бы, как я! Попробовал бы!.. Настя, пошли!
        Схватив девочку за руку, Быстров повернулся к товарищу спиной и шагнул в обступившую их темноту.
        Сашок не стал его удерживать.
        — Эх, Колька, Колька!  — огорченно сказал он, присаживаясь на краешек ящика.  — Трудный ты человек…
        — Сашок, что тут у вас?  — вдруг услышал он голос Лены и, вскочив, увидел ее перед собой.
        — Елена Михайловна, как вы сюда попали?!  — испуганно спросил мальчик.
        — А так вот…  — Лена стала жестами показывать, как съехала по доске в подвал, как брела вслепую на огонек.  — Что тут у вас?
        Свечной огарок выхватывал из темноты части полуразобранного парового котла со щитком измерительных приборов.
        И щиток и сам котел блестели, как новенькие,  — так хорошо были они начищены чьими-то усердными руками. На дощатой перегородке, примыкающей к котлу, висели большие морские карты. Тут же на подставке был установлен компас, а к врытому в землю столбу прикреплено колесо корабельного штурвала.
        — Ясно,  — сказала Лена, оглядев всё и даже проведя для верности по штурвалу ладонью.  — Военный корабль. Так?
        — Так.
        — Ну что ж, здорово,  — одобрила Лена.  — Все как на настоящем корабле.
        — Верно?  — оживился Сашок.  — Вы посмотрите, у нас и компас не какой-нибудь, а настоящий морской и карты тоже не просто географические.
        — Вижу, Сашок, вижу. Все у вас тут настоящее — и карты, и компас, и паровой котел. Одного только не хватает.
        — Чего же?
        — Воздуха. Не то чтобы морского, а самого обыкновенного, какой у нас во дворе имеется. И света. Нечего сказать, хороши моряки — ни света, ни воздуха! Подвальные жители — вот вы кто!
        — Зато здесь нам никто не мешает,  — сказал Сашок.  — Здесь у нас вроде как морской клуб. Ведь Колька, я, да и Цыганенок тоже готовимся поступить в морское училище. Вот мы здесь и занимаемся. Книжки по навигации читаем, путешествуем по слепым картам, ведем вахтенный журнал. У нас тут всерьез.
        — Всерьез…  — уважительно глядя на Сашу, повторила Лена.  — Вот ведь оно как — всерьез!
        — А вы думали, нам бы только в игрушки играть?
        Наверно, потому, что свет свечи все время колебался, лицо Саши в неярких бликах показалось Лене совсем взрослым. И то, что сказал он ей, показалось тоже очень серьезным. Дети! А вот поди ж ты — придумали для себя этот клуб, уединились, чтобы им не мешали, чтобы никто из взрослых не мог сбить их на игру, когда речь идет о настоящем, о мечте, когда очень важны именно настоящие карты, компас, книги, всё самое настоящее.
        Совсем простая мысль пришла сейчас Лене: ее ребята здесь не играют, а мечтают и их мечта вовсе не несбыточна, не сказочна, а вполне реальна — морское училище. Она вдруг поняла: вся ее работа, весь смысл ее работы совсем не в том, чтобы как-то развлечь своих ребят, придумав для них игру позанятнее, а в том, чтобы помочь им найти себя, поверить в себя и в свою мечту еще, возможно, задолго до того, как будет ими сделан первый самостоятельный шаг в жизни.
        Морской ли клуб, спортивная ли площадка, кружок любителей природы или авиамоделизма — все это не игра, все это всерьез.
        Именно так — всерьез!
        — Правильно!  — радостно сказала себе Лена, но это ее «правильно» прозвучало вслух, и Сашок решил, что она отвечает ему на его слова.
        — А как же!  — важно наклонил он голову.  — Мы ведь не маленькие — кому четырнадцать, а кому уж и пятнадцать. Гайдар в наши годы… он уже на гражданскую войну в наши годы ушел — вот оно как!
        — Правильно!  — повторила Лена, счастливая от пришедшего к ней чувства уверенности, которое всегда приходит к человеку, когда он начинает постигать свою трудовую задачу. А трудовой задачей для Лены Орешниковой были сейчас ее ребята — Коля, Сашок, Настенька, Цыганенок.
        — Ну, бери свечу, и пошли на воздух — дышать нечем.
        — И без свечи найдем,  — сказал Саша, задувая огонек.  — Это у нас не просто свеча, а кормовой фонарь,  — слышался уже в полной темноте его голос.  — Сюда, сюда, Елена Михайловна, давайте руку…

        13

        Алексей Кузнецов был молод. Но не только числом лет определялась эта его молодость. Невелик был и его жизненный опыт, рождающий зрелость ума и сердца. Простой и ясной для всех знавших Кузнецова представлялась его короткая жизнь.
        И все же именно на него пал выбор сотен людей, когда решали они вопрос, кто же должен быть их судьей, кому вверят они высокое право стоять на страже их интересов, обусловленных законами нашей жизни.
        Как случилось, что вместе со старым коммунистом Игнатьевым к бывшим фронтовиком, инвалидом Отечественной войны Смирновым, много повидавшими и пережившими на своем веку, был избран в судьи совсем молодой еще человек, лишь два года назад окончивший юридическую школу, а ныне учившийся на третьем курсе заочного отделения Юридического института? Не ошиблись ли избиратели, отдав свои голоса за Кузнецова, чья жизнь представлялась такой простой и короткой для тех, кто его знал?
        А знали Алексея многие. Сперва знали по школе, по работе в школьном комитете комсомола. Учителя любили его за прямой и открытый нрав, за упорство в учебе, за проявившуюся в нем сызмальства тягу к книгам. Ребята дружили с ним, ценя его верность слову, уважая за мальчишеское бесстрашие и ловкость в спортивных играх.
        Круг людей, знавших Кузнецова, значительно расширился, когда он стал работать инструктором райкома комсомола. Теперь уже не только школа, где он недавно учился, со всеми ее преподавателями и ребятами, не только тихая улица, на которой он родился и вырос, но и весь район — строители новых зданий и партийные работники, школьники и домашние хозяйки, молодые артисты прославленного на всю страну театра, что находился в районе, и девушки — мастерицы из ателье мод,  — всё новые и новые люди знакомились с невысоким юношей с открытым лицом, то мимолетно, а то и всерьез приглядываясь к нему, оценивая его и по словам и по делам.
        А потом по путевке райкома Алексей поступил в юридическую школу и, когда окончил ее, был направлен на стажировку в народный суд своего района.
        День за днем, год за годом проходила жизнь Кузнецова на глазах у людей.
        Но, может быть, именно за эту ясность и простоту его жизни, за то, что проходила она у всех на глазах, и не побоялись люди доверить совсем еще молодому человеку высокое право быть их судьей?
        Сам Алексей вряд ли мог ответить на этот не раз возникавший у него вопрос: «Почему избрали меня судьей?»
        Раздумывать над этим попросту не хватало времени. Всякое новое дело, которое слушалось в суде под его председательством, требовало от него напряжения всех сил. Работать было трудно. Что ни день — то новые люди, со своими нуждами, горестями, требованиями; что ни дело — то целый мир человеческих отношений, где далеко не все можно сразу распознать, где истина постигается в единоборстве, с часто преступной волей подсудимого, стремящегося обмануть суд, избежать заслуженного наказания.
        Судить без ошибок, судить так, чтобы виновный понес наказание, как бы хитер и изворотлив он ни был, а невиновный был оправдан, как бы ни были, на первый взгляд, велики выставленные против него улики,  — вот что составляло теперь главную цель жизни Алексея Кузнецова.
        — Должен ты накрепко запомнить, Алексей,  — сказал как-то Кузнецову Игнатьев, старый, опытный судья, советы которого Алексей принимал с благодарностью: — нет в работе судьи маленьких дел, как нет в работе врача маленьких болезней. От пустячного ушиба может развиться тяжелая болезнь. В пустячном судебном деле иной раз заключено крупное преступление. Вовремя залечил ушиб — вот человек и спасен. Вник в пустячное дело, задумался над ним, разобрался — глядишь, уберег человека, спас его от серьезного преступления.
        Эти слова Игнатьева и недавний разговор с прокурором Гурьевой пришли на память Кузнецову, когда он, собираясь идти из дома в клуб, где ему предстояло выступать с беседой о детях, делал последние пометки на разложенных перед ним листках.
        — А случай с Колей Быстровым?  — вслух спросил себя Алексей.  — Не такое ли это маленькое дело, в котором следует серьезно разобраться?..
        Неожиданно память принесла далекое воспоминание. Он — мальчишка — стоит у распахнутой двери, а перед глазами замусоренная лестница, краешек синего неба в лестничном окне и дряхлый старик с большой почтовой сумкой на плече.
        Это было в войну, в день, когда Алексей узнал о гибели отца.
        Обычно по утрам мать первая встречала старика почтальона, и уже от нее узнавал Алексей, есть или нет письма от отца.
        Отец писал часто, писал подробно, всеми помыслами оставаясь дома, в мирной жизни, с женой и сыном, с мечтами о мирной своей профессии строителя. О войне же он писал скупо. Алексей, помнится, сердился на отца за эту краткость в описаниях походов и сражений, в которых тот участвовал. Мать же радовалась каждому слову, уводившему ее от мыслей о войне, каждому напоминанию о прошлом, где не было этой неуемной тревоги за мужа, сына, за все, что слагалось для нее тогда в единый образ Родины.
        Сын не понимал матери. Он мечтал о подвигах, сетовал на то, что еще мал для службы в армии, завидовал своим на два — три года старше, чем он, товарищам.
        В тот день, заслышав на лестнице знакомые шаркающие шаги почтальона, Алексей успел раньше матери выбежать ему навстречу.
        «Есть? Нам есть?» — спросил он нетерпеливым шепотом. Он боялся говорить громко, чтобы не разбудить мать.
        «Вам?..  — Почтальон остановился и в задумчивости посмотрел на застывшего в ожидании ответа Алексея.  — Вот, брат ты мой, какие дела…»
        Алексея удивило, что старик тоже говорит шепотом, но он тут же решил, что это неспроста и что письмо есть.
        «Давайте!» — протянул он руку.  — Ведь есть же! Вижу, что есть!»
        «А вот и нет, нету!  — внезапно рассердился старик.  — Какие такие письма с войны! Там…»
        «Что-нибудь случилось, да?..» — услышал Алексей голос матери.
        Он обернулся. Он никогда прежде не видел мать такой встревоженной, такой бледной.
        «Вот, брат ты мой, товарищ Кузнецова…  — тихо и каким-то виноватым голосом сказал старик.  — С недоброй вестью я к вам…»
        Словно кто открыл сейчас перед Алексеем давным-давно читанную им книгу и заставил прочесть ее заново — повзрослевшими глазами, когда знакомое становится новым, а не примеченное раньше слово зажигает сердце. Так заново увидел он себя мальчишкой и первым на улице озорником и задирой. Так заново пережил он свое горе из-за того, что не был взят в армию, когда, узнав о гибели отца, кинулся в военкомат.
        Одна за другой вставали в его памяти картины прошлого: трудная жизнь на небольшое жалованье матери, свои попытки что-нибудь заработать, чтобы помочь ей, частые споры из-за того, кончать ли ему десятилетку или поступать на работу. Мать хотела, чтобы Алексей кончил школу, институт, хотя и нелегко ей было одной растить сына.
        Вспомнив все это, взглянув на прошлое повзрослевшими глазами, Алексей проникся глубоким уважением к матери. Он понял ее. Понял, ощутил ее горе, увидел такой, какой она была тогда,  — еще молодой, красивой, мужественно встретившей свою тяжкую утрату.
        Увидел он и себя, точно всю жизнь перелистал, машинально сжимая в руках вот эти свернутые в трубочку листочки, по которым собирался выступить сегодня в клубе. Догадался: с того самого дня, когда узнал о гибели отца, кончилось его детство.
        Задумавшись, Алексей вышел из комнаты в коридор.
        — Куда это ты?  — встретила его мать.  — Неужто в клуб? Ведь рано еще.
        — Пройдусь немного,  — сказал Алексей.  — Все в голове перепуталось, не знаю, что и говорить стану.  — Он показал матери свернутые в трубочку листки: — Вон сколько понаписал!
        — Ох, Алексей,  — озабоченно сказала мать,  — шутка ли — такая беседа! О детях… Да ведь ты и сам еще дитя…
        — Это только для тебя, мама,  — улыбнулся Алексей.  — А для других я, пожалуй, из детского возраста вышел.
        — Велик, велик, чего там!  — насмешливо сказала мать.  — А все же, о чем говорить будешь? Не худо бы тебе наперед с матерью обсудить. Ты судья, а я, как-никак, учительница. Дети — это уж по моей части.
        — А по моей?  — спросил сын.
        — Ты судья…  — с сомнением в голосе повторила мать.  — Ну ладно, иди. Мы с Евгенией Викторовной уговорились прийти тебя послушать. Из нашей школы и директор будет и еще кое-кто из учителей.
        — Ничего, пусть приходят,  — недовольно сказал Алексей.  — А вот ты-то зачем? Я не артист и не в театре выступаю, чтобы ходить смотреть на меня.
        — Был бы артистом, так, может, и не пошла бы,  — сухо заметила мать.  — Приду, не отговаривай.
        — Тебя отговоришь!  — усмехнулся Алексей.  — И в кого это у тебя, мама, такой характер строгий?
        — Да уж не в сына,  — рассмеялась мать.  — А вот ты в кого уродился такой самоуверенный, что с матерью и посоветоваться не желаешь? Ну-ка, ответь!  — Ласково подтолкнув сына к дверям, она отвернулась, чтобы Алексей не заметил проступивших у нее на глазах слез.
        — Мама,  — останавливаясь в дверях, сказал внезапно дрогнувшим голосом Алексей,  — спасибо тебе за всё…
        Мать быстро оглянулась, удивленная, тронутая, но сына уже не было в комнате.
        В клуб идти было еще рано, и Алексей решил побродить по арбатским переулкам, которые так хитро переплелись между собой, что, взятые вместе, образовали как бы городской лабиринт, давно, впрочем, изученный и распутанный Алексеем. Ему всегда было интересно бродить по этим живописным улочкам и переулочкам, где московская старина жила даже в их названиях: Плотников, Скатертный, Хлебный, где чуть ли не каждый дом был по-своему знаменит, имел свою историю.
        Алексей и не заметил, как вышел к набережной. Знакомая путаная тропа переулков сама вела его за собой.
        Вступив на широкое полотно Бородинского моста, Алексей в изумлении остановился. Мост невозможно было узнать — так раздался он в ширину. Раздалась и улица, исчезли ветхие домишки на набережной.
        Широко и нежданно открылся перед Алексеем его родной город. Открылся по-новому, но сразу стал близким и понятным смелостью своих линий, горделивым взлетом своих зданий и той дерзновенной простотой, с которой возникал он кирпич за кирпичом на глазах у изумленных людей.
        Казалось, самая заветная твоя мечта, не обедненная, не укороченная, рождалась вокруг, но только не ты, а другие сумели воплотить ее в жизнь. Это случилось потому, что совсем разные люди и совсем разными путями шли к одной цели.
        Да, именно такой хотел видеть свою Москву отец Алексея, инженер-строитель Николай Кузнецов. Но разве не такой же представлялась она и сыну, когда думал он о новой Москве?
        И в этом единстве осуществляемой советскими людьми мечты заключалось самое удивительное и, пожалуй, самое прекрасное, что увидел сейчас Алексей, стоя на мосту.
        Большая порожняя баржа, медленно продвигаясь по реке, подошла к устоям моста, и доски, которыми была устлана ее палуба, замелькали под ногами Алексея. Но ему показалось, что вовсе не баржа, а мост тронулся с места и поплыл над рекой, над городом. Ощущение полета было настолько велико, что не один Алексей, а все, кто находился на мосту и следил за проплывающей баржей, испытали это чувство. Взрослые притихли и удивленно переглянулись, а дети с радостными криками забегали вдоль перил.
        На мгновение все вокруг сместилось в глазах Алексея. Придвинулся и стал почти вровень с мостом высотный дом на Смоленской площади, а далекий, подернутый закатной дымкой университет на Ленинских горах точно выплыл из-за облака и встал на горе, поблескивая крохотными, как светляки, стеклами бесчисленных окон.
        Но вот баржа прошла, и ощущение полета, которым были захвачены все, кто стоял на мосту, исчезло. Взрослые и дети двинулись дальше — каждый по своим делам. Пошел вместе со всеми и Алексей — время было идти в клуб.

        14

        Немало потрудилась Лена Орешникова, собирая на встречу с Кузнецовым учителей из своей школы. Почти все они были в отъезде — кто проводил летний отпуск на юге, кто жил на даче и неделями не бывал в Москве.
        — Отдыхаем, голубушка, от наших разлюбезных мальчишек,  — сказала Евгения Викторовна, руководительница класса, в котором учился Быстров, когда Лена приехала к ней на дачу в Кратово.  — Десять месяцев в году все с ними да с ними, можно и отдохнуть.
        Но, когда Лена рассказала Евгении Викторовне последние новости про одного из ее «разлюбезных мальчишек» и про то, что Мельникова уже подала заявление в суд, старая учительница не на шутку встревожилась.
        Директор школы Валентин Александрович Зоров попытался было отговориться, ссылаясь на страдную пору школьного ремонта.
        — Какие там беседы, Леночка!  — сказал он.  — Вот белила раздобываю. И еще эту самую арматуру.
        — Белила! Арматура!  — не сдавалась Лена.  — А для кого, позвольте вас спросить, вы наводите в школе весь этот образцовый порядок?
        — Для ребят, для ребят!  — смеясь, сказал Зоров.  — Да вот еще и шифера не хватает,  — озабоченно заметил он.  — Знаете ли вы, Орешникова, что такое шифер?
        Лена не знала.
        — А я на старости лет должен знать. И про шифер и про арматуру. Между тем я биолог.  — Помолчав, Зоров уже серьезно взглянул на Лену: — Ну, что еще там стряслось с Колей Быстровым?
        — Суд,  — коротко сказала Лена.  — Парня будут судить…
        И вот в небольшой, со сводчатыми потолками комнате клуба вместе с жильцами дома, что пришли послушать судью, сидели сейчас и Евгения Викторовна, и Зоров, и даже молоденькая учительница рисования, которую Лена и уговаривать не стала. «Вы комсомолка, Аня»,  — только и сказала она ей, объяснив, в чем дело. А молоденькая учительница рисования, печально вздохнув, тут же при Лене позвонила какому-то Константину и, чуть не плача, суровым голосом заявила ему: «Нет, нет, нет, я не приду: у меня совещание с народным судьей…»
        В маленьком помещении клуба все были на виду, и Алексей, желая осмотреться, ненадолго задержался в дверях.
        Придерживаясь рукой за оконную раму, сидела на подоконнике Лена Орешникова. Возле нее, прислонившись к стене, стоял невысокий сухонький старик с подвижным лицом и по-молодому быстрыми, веселыми глазами, Алексей сразу, хотя и по далекому из-за разницы в годах сходству Лены со стариком, догадался, что это ее отец.
        Тут же, у окна, негромко переговариваясь, сидели Зоров, Евгения Викторовна и мать. Зоров был все таким же, каким помнил его Алексей еще по школе: очень худой, сутуловатый, с доброй рассеянной улыбкой, с привычкой вдруг сдернуть очки и, прищурившись, пристально глянуть на собеседника. Вот и сейчас Зоров снял очки, наклонился к Евгении Викторовне и сразу же горячо о чем-то с ней заспорил.

        Увидел Алексей и Ангелину Павловну Мельникову. Она сидела со скучающим выражением на лице, как бы давая всем понять, что ей, собственно, нечего тут делать и что она каждую минуту готова подняться и уйти.
        Пробираясь к столу, установленному на невысоком помосте — сцене, Алексей дружески здоровался то с одним, то с другим из своих соседей или просто знакомых. Выходило, что почти все, кто был сейчас в клубе, знали его, а он знал их. Седоусый Иван Петрович, степенно поздоровавшись с Алексеем, испытующе посмотрел на него. Дворник сидел насупившись, молча, всем своим серьезным видом показывая, что разговор предстоит нешуточный и уж кому-кому, а старшему дворнику дома поговорить с судьей о всяких там беспорядках и озорстве просто необходимо.
        Увидев Кузнецова, Лена крикнула ему через весь зал:
        — Алексей Николаевич, прямо и начинайте! Чего уж вас объявлять, когда вас и так все знают!
        — Прямо и начну,  — бодро отозвался Алексей, хотя чувствовал себя сейчас не так уж уверенно.
        Правда, заветные листочки с докладом были с собой, в боковом кармане пиджака, но читать доклад по бумажке Алексею не хотелось.

        С первых же слов, еще не освободившись от притягательной силы разложенных на столе листков с текстом выступления, Алексей обратил внимание на Настю, которая сидела прямо перед ним, в проходе у сцены, и не сводила с Алексея доверчивых, внимательных глаз. И эти лазоревой чистоты глаза девочки, одарившей его таким полным вниманием и доверием, помогли Алексею найти верный тон для своей беседы, заговорить свободно и просто, без поминутного заглядывания в конспект. Когда он говорил о безрадостной участи детей бедняков на Западе, рассказывал похожие на страшные сказки были из их жизни, в глазах девочки сверкали слезы участия, а когда, увлекшись, говорил о том, какой заботой и лаской окружены дети в нашей стране, глаза маленькой приятельницы Коли Быстрова светились такой радостью, что и Алексею передавалась эта радость и он сам начинал чувствовать, что говорит хорошо, с увлечением.
        Алексей сошел с помоста и стал рядом с Настей.
        — А ты зачем здесь?  — наклонившись к девочке, шепотом спросил он.  — Ведь моя беседа хоть и о маленьких, но для больших.
        — Мне нужно!  — Настя запрокинула голову и твердо посмотрела на Кузнецова.  — Очень! И потом, я не маленькая.
        — Ну хорошо, Настя,  — сказал Алексей.  — Если так уж нужно, оставайся.
        Рядом с Настей сидела бабушка Коли Быстрова. Лицо Анны Васильевны было печально, сложенные на коленях руки судорожно сжимали платок. Ока встретилась глазами с Кузнецовым и, здороваясь, кивнула ему. Алексей узнал ее, вспомнив, что часто встречал эту старую женщину во дворе своего дома, где она, сидя на скамеечке, неизменно что-то вязала, и что она приходится то ли по отцу, то ли по матери бабушкой Быстрову. Во взгляде ее Алексей почувствовал тревогу и нетерпение.
        «Чего замолчал? О внуке, о внуке моем скажи. С ним то как быть?» — требовательно спрашивали глаза Анны Васильевны.
        Да, теперь, когда вводная часть его беседы осталась позади, пришло время поговорить о самом главном, о том, что непосредственно волновало собравшихся здесь людей,  — об их собственных детях.
        — Наши дети…  — заговорил Алексей, но уже не со сцены, а оттуда, где стоял, опершись руками о спинку Настиного стула.  — Когда в райкоме партии посоветовали мне выступить перед своими избирателями с беседой на эту тему, я, признаться, сначала даже удивился. Казалось бы, есть столько важных вопросов, о которых надо в первую очередь поговорить с вами, товарищи. С этими вопросами вы обращаетесь к судье, к прокурору. Тут и большие и маленькие «заботы каждого дня: как разделить комнату, как обуздать разбушевавшегося соседа, определить право наследования или заставить нерадивого домоуправа починить крышу. Ну, а дети? Их воспитание, их судьба? Почему мы приходим в суд лишь тогда, когда думаем, что все общественные средства воздействия на ребенка исчерпаны, что суд должен наказать его — я говорю о детях, достигших четырнадцати лет,  — и если не исправить, то хотя бы оградить от общества, которое не сумело правильно воспитать маленького человека?
        Алексей поискал в зале свою мать, но так и не понял по ее мимолетному, едва задержавшемуся на нем взгляду, довольна она его выступлением или нет.
        — Часто, очень часто мы не умеем вовремя рассмотреть опасность,  — продолжал он.  — Проходим мимо первых тревожных признаков, которые, если бы мы всмотрелись в них, помогли нам своевременно прийти на выручку подростку, сбившемуся, как это принято говорить, с пути истинного. Обратимся хотя бы к нашему двору. Мы привыкли и к шуму на этом дворе и к озорству ребят. Нас порой не удивляет даже иная хулиганская выходка какого-нибудь паренька. Мы терпимо относимся к услышанной на улице брани, без особых раздумий даем прикурить мальчугану папироску, равнодушно наблюдаем за уличной потасовкой. Примелькалось, вошло в привычку, перестало задевать наше внимание, вызывать протест. Вот тут-то и кроется основная наша ошибка, когда, говоря о воспитании детей, мы полагаем, что воспитание само по себе, а весь этот быт улицы и двора, который впитывают в себя ребята, сам по себе. Часто мы проходим по улице, через свой двор, обеспокоенные лишь одним: а нет ли вот в этой компании курильщиков или драчунов нашего собственного ребенка? Нет — и мы идем мимо, успокоенные и безразличные к тому, что делают чужие дети. Опять
ошибка. Серьезная ошибка. Убежден, что нет и не может быть для нас чужих детей на улице.
        Алексей замолчал, отчетливо припоминая свой недавний разговор с ребятами, когда совсем по-новому взглянул он на давно примелькавшуюся ему гомонливую жизнь двора, когда вспомнил свое детство. Внимание его привлек беспокойно заерзавший на стуле Иван Петрович. Увидев, что Кузнецов смотрит на него, старик, как школьник за партой, потянул вверх свою заскорузлую, с растопыренными пальцами руку.
        — У вас вопрос, Иван Петрович?  — спросил Алексей.
        — Имеется,  — поднялся дворник.  — А скажи-ка нам, Алексей Николаевич, вот о чем… Как насчет телесных наказаний? Поясню. Если, скажем, созорничал какой-нибудь мальчишка — ну, стену там расписал или из рогатки по стеклам упражняется, так нельзя ли его вместо судов да пересудов слегка ремнем попотчевать? Попросту, на старинный манер? Как насчет этого, товарищ судья?
        — Ремнем или метлой, верно?  — улыбнулся Алексей.  — Да, средства убедительные. И, надо сказать, проверенные. Помните, Иван Петрович, вы как-то, лет пятнадцать назад, попотчевали меня метлой по спине?
        — Неужто попотчевал?  — удивился дворник.  — Вас, судью?
        — Тогда-то я еще судьей не был.
        — Экая оказия!  — смущенно сказал Иван Петрович,  — Ну, тот случай не в строку. А как вы вообще с этим вопросом — за или против?
        — Как потерпевший, честно скажу — против.
        — Так!  — недовольно произнес дворник.  — Так… А может, Алексей Николаевич, от той метлы по спине вы и человеком стали? Ведь в те времена горше вас озорника, почитай, на всей улице не было.

        По рядам давно уже шел веселый смешок, и даже Настя, сидевшая все время с таким серьезным, озабоченным лицом, не выдержала и рассмеялась.
        — Ну что ж,  — смеясь вместе со всеми, сказал Алексей,  — может быть, метла ваша мне и помогла. Коли так, то спасибо вам, Иван Петрович.
        — Ладно уж, нечего смеяться над стариком!  — с досадой сказал дворник.  — Вопрос мой серьезный. Это понять надо, А ремень-то, он учитель, да еще какой!
        И старик, провожаемый дружным смехом собравшихся в клубе жильцов, поднялся со своего места и пошел к выходу.
        — Куда же вы, Иван Петрович?  — окликнул его Алексей.  — У меня вопрос к вам заготовлен, а вы уходите!
        — Я покурить,  — буркнул от дверей старик.  — Отроду от ответа не убегал.
        Он достал из кармана жестяную коробочку из-под карамели и, зажав между толстенными пальцами крохотный лоскуток бумаги, стал крутить папироску.
        — Вот вы, Иван Петрович, говорили сейчас о том времени, когда я был чуть ли не самый большой озорник на всей нашей улице,  — посмеиваясь, сказал Алексей, направляясь по проходу к дверям, где сосредоточенно слюнил свою самокрутку дворник.  — Давно это было, лет пятнадцать назад, и многое переменилось за эти годы в нашей жизни, а вот двор наш каким был, таким и остался.  — Алексей подошел к окну.  — Посмотрите,  — сказал он серьезно.  — Всё те же кучи мусора по углам, те же развалюхи-сараи, темные закуты и дыры в подвал. И среди всего этого — дети!.. Вот разве только садик на бугорке — и вся новость за пятнадцать лет… Товарищи!..  — Алексей обернулся от окна, взглянул на мать, возле которой он сейчас стоял, мельком подумал: «Кажется, одобряет».  — Можем ли мы мириться и дальше со всем этим? Разве не ясно, что в воспитании ребенка одинаково важно и то, как живет он в семье, и то, как воспитывают его в школе, и, наконец, то, как влияет на него улица. Да, именно улица, двор, где он играет с товарищами, где часто он предоставлен самому себе…
        — Вот-вот — предоставлен самому себе!  — порывисто поднялась Евгения Викторовна, маленькая седенькая женщина с энергичным, в мелких морщинках лицом.  — Худо, когда мы начинаем устанавливать какие-то несуществующие границы наших обязанностей в деле воспитания детей: учителю — школа, родителям — дом. Тогда-то и образуется некая нейтральная зона, ничья земля, где часто не встретишь ни учителя, ни родителя. Тогда-то и получается, что главным инструментом воспитания в этой нейтральной зоне, которую мы называем улицей и двором, может стать метла дворника.  — Старушка насмешливо глянула на Кузнецова.  — Добро, если инструмент этот окажет свое благое влияние. Ну, а если нет?
        — Совершенно верно, Евгения Викторовна!  — громким своим голосом поддержала старую учительницу Мельникова.  — Когда ребенок предоставлен самому себе, то он неизбежно идет на улицу, во двор, встречается там с дурными явлениями, подвергается дурному влиянию.
        — Но я говорю вовсе не о том, чтобы не пускать наших детей на улицу!  — протестующе возвысила голос Евгения Викторовна.  — Смешно и нелепо, когда родители занимаются мелочной опекой своих ребят-школьников, не дают им и шагу самостоятельно сделать. Или вы хотите, Ангелина Павловна, чтобы ваш сын, как принц какой-нибудь, жил в мраморном замке? Нет, я говорю не о какой-то искусственной изоляции ребят от пресловутых опасностей двора и улицы, а о том, чтобы сообща покончить нам с этими пресловутыми опасностями там, где они есть.

        Алексей ждал, что Евгения Викторовна скажет еще что-нибудь, но она так же стремительно, как и поднялась, села на свой стул, сухонькая, прямая и строгая, как и с десяток лет назад, когда была она его классной руководительницей.
        — У меня вопрос к присутствующему здесь домоуправу,  — соскакивая с подоконника, сказала Лена Орешникова.  — Вот уже почти месяц, товарищи, как я добиваюсь, чтобы домоуправление вашего дома всерьез занялось благоустройством двора. Скажите, товарищ Князев, когда же наконец вы приступите…
        — Минуточку! Минуточку, товарищи!  — вынырнул откуда-то из задних рядов домоуправ.
        Он взошел на сцену не спеша, виновато развел руками и, усевшись за маленький председательский стол, громко постучал жестким ногтем по графину с водой.
        — Вы кончили, товарищ судья?  — спросил он у Алексея.
        — Да,  — сказал Алексей, довольный так вдруг свободно завязавшимся в зале разговором.  — Вот, кажется, товарищ Орешникова собирается нам что-то сказать. Послушаем ее.
        — Минуточку!  — сухо возразил Князев.  — Все по порядку. Какие будут вопросы к докладчику, товарищи? Задавайте вопросы в письменной и устной форме. Прошу!
        — Беру на себя смелость, товарищ Князев, несколько нарушить порядок и задать сначала вопрос не докладчику, а вам,  — сказала Лена, быстрыми шагами направляясь к сцене.
        — Ну что ж, спрашивайте,  — вздохнул домоуправ и снова виновато развел руками, наперед зная, что ничего хорошего ждать ему от вопроса Орешниковой не приходится.  — Только по существу, по существу беседы товарища судьи.

        — Я по существу и спрашиваю!  — не обращая внимания на жестикуляцию домоуправа, запальчиво сказала Лена.  — Когда же наконец мы приведем в порядок двор этого огромного дома, где живет так много ребят? Насадили десяток деревьев и успокоились! Напрасно! Успокаиваться-то рано. Взять хотя бы ваш знаменитый «заповедник». Почему до сих пор красуется посреди двора никому не нужная кирпичная стена? Почему скамейка возле этой стены стала каким-то филиалом пивной? Почему, наконец, когда я и ребята пришли разбирать эту стену, то не кто иной, как домоуправ Князев грудью стал на защиту этого злачного места? Скажите, товарищ Князев, за что так полюбился вам самый темный угол вашего двора?
        — Не мне, не мне, а архитектору района и иже с ним,  — прикладывая для пущей убедительности руки к груди, вкрадчиво сказал Князев.  — Я, товарищ Орешникова, домоуправ, а не самоуправ. Я, ежели хотите знать, все сараи бы во дворе пораскидал, да нет на то моей власти.
        — Так получите разрешение или хотя бы не мешайте другим.
        — Разрешение?  — усмехнулся Князев.  — Это другой разговор. Десяток резолюций да месяца три на хлопоты — и стены как не бывало.
        — Мы бы убрали эту стену без всякого разрешения. Нечего было мешать.
        — Стену бы вы убрали, дело ясное,  — грустно согласился Князев.  — Сломать стену — плевое дело, а вот кто в ответе бы остался? Князев, вот кто. Вам в мячик играть, а Князеву по шее получать. Нет, без разрешения не могу. Хоть убейте — не могу.
        — Не знаю уж, по разрешению или без него, но стену эту мы разберем,  — твердо сказала Лена.  — Верно, очень верно говорил здесь Алексей Николаевич: пообвыкли да пригляделись мы к тому, что делается вокруг нас, и порой не замечаем самых вопиющих безобразий…
        В это время, точно иллюстрируя слова Лены, во дворе раздались звон разбитого стекла, тревожные крики ребят и отчаянный женский возглас: «Опять выбили, ироды!»
        — А как же с внуком-то моим, с Колей?  — в воцарившейся тишине печально проговорила Анна Васильевна. Она с надеждой посмотрела на Кузнецова: — Вот говорите, что и для вас он не чужой, а судить собираетесь…
        Алексей, не зная, что ему сказать сейчас Анне Васильевне, медлил с ответом.
        — Да, да, вижу — многие упрекают меня за то, что я решила наказать Быстрова!  — возбужденно произнесла Ангелина Павловна.  — Но ведь у Володи сломана рука. Подумайте, у моего сына…  — Ангелина Павловна уткнула лицо в платок и заплакала.
        — Но как это случилось?  — недоуменно оглядываясь по сторонам, спросила Евгения Викторовна.  — Я же отлично знаю этих ребят. Быстров и Мельников всегда были неразлучными друзьями. Нет, просто ума не приложу…
        Права, тысячу раз права была Евгения Викторовна, заговорив о том, как вредно устанавливать какие-то границы для учителей и для родителей в деле воспитания ребят.
        «Верно, там, где проводятся такие границы,  — думала Лена,  — непременно случится какая-нибудь история вроде той, что произошла в жизни Коли Быстрова. Мальчик долгое время был предоставлен самому себе. Школа рассчитывала на семью, семья — на школу. И где-то буквально на пути между школой и домом Быстров оказался наедине со своим горем, со своей обидой, был лишен поддержки, совета взрослого друга».
        Выступление Алексея, его неожиданный для многих поворот разговора, когда во всем своем неприглядном виде возник перед глазами собравшихся в клубе жильцов двор их дома,  — все это не могло не найти здесь горячего отклика.
        Самые неожиданные ораторы выходили сейчас на сцену клуба. Попросила слова и Анна Васильевна. Должно быть, это было ее первое публичное выступление за всю жизнь. Страшно волнуясь, не зная, куда девать руки с дрожащими, точно перебиравшими петли вязания пальцами, Анна Васильевна рассказала о том, как она и еще несколько стариков высадили во дворе два десятка молодых лип, разбили несколько цветочных клумб. Анна Васильевна хотела рассказать собравшимся о своем горе, о беде, что стряслась с ее внуком, о Дмитрии Алексеевиче Титове, за которого недавно вышла замуж ее дочь, а рассказывала про деревья и цветы, но все понимали ее и сочувствовали ее горю.
        — Вот если б сил у нас, стариков, было побольше — заключая свое выступление, сказала Анна Васильевна, с укором поглядев на управляющего домом, который тут же с привычной готовностью развел руками. Впрочем, общее оживление коснулось и его. Он даже забыл на время про свою выразительную жестикуляцию и, разоткровенничавшись, признался собранию, что много лет кряду отпускались райсоветом на благоустройство их двора немалые деньги, да вот использовать эти деньги так и не сумели.
        — Не осваивали… виноват…  — умиляясь собственному чистосердечию, говорил Князев.  — Есть, есть за мной грешок, дорогие товарищи…
        Отец Лены, слушая все эти разговоры, только одобрительно похмыкивал себе под нос. Был он здесь человеком посторонним и выступать считал для себя неуместным.
        Но, видать, и его встревожила какая-то дума, и, словно прикидывая что-то, старик нет-нет, да и бросал быстрые взгляды в окно, за которым, погружаясь в вечерний полумрак, лежал во всей своей неприглядной красе огромный и шумный двор.

        15

        Пока в клубе продолжалось собрание, жизнь на дворе шла своим чередом.
        Солнце уже скрылось за высокими стенами, и во дворе быстро сгущались сумерки.
        Только лишь унялся шум, вызванный неудачным полетом мяча, отскочившим от ноги какого-то юного футболиста прямо в оконное стекло, как снова завязалась между ребятами жаркая схватка и снова азартные «Пас! Гол! Штука!» огласили воздух.
        Коля Быстров вышел из дверей своего подъезда, глянул в далекий угол двора, где возились около машин шоферы, и, не найдя того, кто был ему нужен, направился к проходу на улицу.
        — Сыграем?  — крикнул ему стоявший «в воротах» — между двух кирпичей — паренек с всамделишными вратарскими щитками на коленях.
        — Играй, играй, дыра!  — отмахнулся Коля.
        — Мастер спорта!  — обиженно сказал паренек.  — Зазнался!
        — Что?!  — метнул на него взгляд Быстров, собираясь проучить мальчугана за непочтительность, но раздумал и побрел дальше.
        Во двор, отрывисто сигналя, въехала машина Симагина. Коля увидел Симагина за рулем и побежал наперерез машине, уже тормозившей у дверей гаража.
        — Здорово! Как живешь?  — выходя из машины, дружески хлопнул рукой по плечу Быстрова Симагин.  — Ну, что нос повесил?
        Коля не ответил.
        — Да, брат, дела!..  — сказал Симагин, замыкая машину.  — В суд на тебя подала моя хозяйка. Заварил кашу. И чего это вы не поделили, дружки-пирожки? За что ты его?  — Симагин был весел, довольно щурил свои маленькие со смешинкой в зрачках глаза.
        Небрежно расстегнутый на груди китель и сдвинутая на затылок кепчонка с крохотным козырьком отлично довершали весь его облик — добродушного, простецкого парня из тех, кто так всегда нравится ребятам, особенно если такой вот хороший и простой парень умеет водить машину, да еще из бывших военных моряков.
        — Значит, было за что,  — не глядя на Симагина, отозвался Коля.
        — «Было, было»! Вот засудят, тогда будешь знать. Учти первую заповедь, парень: не попадайся! А ты, как куренок, сам голову подставляешь.
        — Николай!  — услышал вдруг Коля такой знакомый ему спокойный, негромкий голос.

        Мальчик обернулся и увидел приближающегося к нему отчима.
        Как и всегда, Титов был безукоризненно одет, подтянут, нетороплив. Как и всегда, движения его были легки и будто наперед продуманы до мельчайших подробностей: и этот вот приветственный кивок головой, которым он наделил Симагина — короткий, суховатый, и этот пружинистый шаг, и даже небрежно заложенная за спину рука. Спокойная улыбка, спокойный, приязненный взгляд, обращенные к мальчику, улыбка и взгляд, несколько не вяжущиеся с холодноватым «Николай».
        — Почтеньице Дмитрию Алексеевичу!  — приподнял свою замасленную кепочку Симагин.  — А мы тут с вашим пасынком по автомобильным делам беседуем.
        — С моим сыном,  — поправил Симагина Дмитрий Алексеевич.  — Николай,  — обратился он к мальчику,  — ну сколько же раз мы будем обсуждать один и тот же вопрос?
        И опять под его спокойным и вовсе не строгим взглядом Коле стало не по себе, и снова вспыхнуло в нем пригасшее было чувство враждебности к отчиму.
        — Через несколько дней начало занятий,  — продолжал между тем Дмитрий Алексеевич,  — а ты и не подумал взять в руки учебник и не подумал повторить кое-что из пройденного, хотя с немецким, например, у тебя явно неблагополучно.
        — Еще назанимается, назубрится,  — благодушно сказал Симагин.  — Эка беда — немецкий!
        — Вот именно, «эка беда»,  — не возвышая голоса, кивнул Дмитрий Алексеевич.  — Эка беда! На молодого человека подали в суд. Молодой человек озабочен стяжать себе лавры хулигана. Больше того, мой сын не желает…
        — Я не сын вам!  — чуть слышно произнес Коля.  — И я не хулиган… Я…
        — Ты сын моей жены, Николай,  — печально покачал головой Дмитрий Алексеевич.  — И поверь мне, мой дорогой…
        — Нет, я не хулиган!  — загораясь гневом, повторил Коля.
        — И поверь мне, мой дорогой,  — точно не слыша его слов, продолжал отчим,  — я был бы просто счастлив, если бы мог не тревожиться за твое скандальное поведение…
        Дмитрий Алексеевич снова, теперь уже на прощание, коротко и сухо кивнул Симагину и отошел, направляясь к выходу со двора.
        — Да… папаша тебе достался, прямо сказать, аккуратный,  — проводив Дмитрия Алексеевича насмешливым взглядом, покрутил головой Симагин.  — Так что же ты с немецким подкачал, дорогуша? Нехорошо!
        — Борис Федорович,  — с неожиданной страстностью в голосе сказал Коля,  — скажите, таких, как я, принимают в мореходное училище?
        — Таких, как ты? Нет. Маловат еще.
        — А если я очень попрошу? Расскажу, что отец мой был моряком? Если…
        — Как сына погибшего на войне героя?..  — в раздумье протянул Симагин.  — В Нахимовское, пожалуй, возьмут, а вот в мореходное рановато. А что тебя так припекло, парень? От суда бежишь? Не поможет. Суд тебя и в Одессе, и в Симферополе, и в Севастополе — везде достанет.
        — Как же, как же мне быть?  — потерянно спросил Коля.  — Неужели теперь все погибло и я не смогу поступить в мореходное училище?
        — С судимостью?  — Симагин прищурился, точно прикидывая шансы Быстрова на поступление в училище.  — Нет, брат, не примут.  — И, помолчав, добавил: — Вот разве что попробовать выручить тебя, поговорить с хозяйкой?
        — Не надо!  — вспыхнул Коля.
        — Да ты не ершись, не ершись, я дело говорю.  — Симагин задумчиво смотрел на паренька и вдруг, приняв какое-то решение, заговорил быстрым, убеждающим шепотом: — Так вот, с хозяйкой я обещаю тебе поговорить. Она со мной, прямо скажу, считается. Теперь второе — мореходное училище. Есть у меня кое-какие дружки в Одессе, и с этим можно будет наладить. Но только и ты цени, брат, мое такое отношение. Я вот на все для тебя готов: на мотоцикле ездить научил, в деньгах выручал, а ты пустяковой моей просьбы выполнить не желаешь.
        — Борис Федорович, да я ведь не отказываюсь,  — мрачнея и отодвигаясь от Симагина, сказал Коля.  — Хотите, я хоть каждый день буду вам машину мыть? Хотите, папиросы носить буду, пиво? Только не просите вы меня шпионить за людьми, не могу я этого. Ну не могу!
        — «Шпионить», «шпионить»! Слово-то какое выдумал!  — с досадой процедил сквозь зубы Симагин.  — Мне что нужно: узнать, когда в вашей квартире никого не будет, вот и все. А ты — шпионить!..
        — Зачем это вам, Борис Федорович?  — не сводя глаз с лица Симагина, спросил Коля.  — Зачем вам надо знать об этом?
        — Зачем?  — беспечно усмехнулся Симагин,  — Ну что ж, скажу. А то ты что-то глаза таращить стал, думаешь небось не то, что нужно. У вас в квартире инженер Луняков живет?
        — Ну, живет.
        — А дверь у него в комнате не запирается, точно?
        — Не запирается. У нас все жильцы в квартире дверей не запирают.
        — Как же, честность!  — кивнул Симагин.  — Выходит, к нему в комнату зайти ничего не стоит. Верно?
        — Без спроса, когда его не будет дома?  — удивленно спросил Коля.
        — В этом-то и весь фокус!  — успокаивая встревоженного мальчика, громко рассмеялся Симагин.  — А знаешь зачем? Затем, чтобы посмотреть, какой у Лунякова конструкции телевизор. Он, говорят, какие-то усовершенствования придумал. Интересно взглянуть…
        — А вы бы попросили его, Борис Федорович, он бы вам сам показал.
        — Показал бы? Черта с два! Мы с ним не в ладах, парень!.. Ну, теперь ясно, зачем мне нужно попасть в комнату к Лунякову?
        — Ясно.
        — Поможешь?
        Быстров отвел от Симагина глаза и не ответил.
        — Поможешь, спрашиваю? А уж я с хозяйкой поговорю… И насчет мореходного… Ну как? Чего молчишь?
        — Помогу,  — тихо сказал Коля.  — Ведь вы только посмотреть, правда?
        — А что же еще?  — казалось, искренне изумился Симагин.  — Ясное дело, взгляну — и до свиданья.
        Желая покончить с этим разговором, он быстро подошел к дверям гаража и, отомкнув их, движением руки пригласил Колю следовать за ним.
        Стоило лишь мальчику переступить порог гаража, как он сразу повеселел. Ярко вспыхнувшая под потолком лампа осветила множество самых удивительных и увлекательных предметов. Гараж у Симагина был оборудован с щегольской шоферской тщательностью. В каждой мелочи — в переносной с длинным шнуром лампочке, что висела у входа, в аккуратно расставленных вдоль стен строго по росту канистрах, в бесчисленном множестве до блеска начищенных инструментов, лежавших на специальных полках, полочках и подставках,  — буквально во всем чувствовалась здесь заботливая рука человека, хорошо знающего и любящего свое дело.
        — Вот, навел порядочек,  — с довольным видом оглядываясь по сторонам, сказал Симагин.  — Капитанский мостик, а не гараж! Блестит, а?
        — Блестит!  — восхищенно произнес Коля.  — Борис Федорович, а можно мне…  — Руки мальчика невольно потянулись к стоявшему у стены совсем новенькому, поблескивающему красным лаком мотоциклету.
        — Ага, разглядел!  — обрадованный эффектом, который произвел на Быстрова мотоциклет, усмехнулся Симагин.  — Игрушка, а не машина! Легкая, быстрая, тянет что твой трактор.  — Симагин испытующе взглянул на Колю.  — Небось станешь просить сейчас, чтобы дал прокатиться? А если помнешь или покарябаешь? Это ведь не старый драндулет, на котором я тебя ездить учил.
        — Не помну!  — с волнением сказал Быстров, осторожно дотронувшись руками до новеньких, будто затянутых в замшевые перчатки, рукояток руля.  — Честное слово… Я бы осторожно, по-тихому…
        — Ну ладно, выкатывай,  — выждав с минуту для пущей важности, великодушно разрешил Симагин.  — Так уж и быть, попробуй.
        Коля этого только и ждал. Через секунду мотоциклет был выведен из гаража, и мальчик, нетерпеливо выслушивая последние наставления шофера, готовился уже запустить мотор.
        — Значит, уговор наш помнишь?  — придержав Быстрова за плечо, спросил напоследок Симагин.
        — Помню,  — мрачнея, кивнул Коля.
        — Ну смотри! Я-то тебе ни в чем не отказываю, а ты — чуть о чем попрошу, сразу уж и нос в сторону.  — Симагин беспечно улыбнулся, желая показать Быстрову всю несостоятельность его сомнений, но беспечная улыбка, едва появившись на лице Симагина, тут же и исчезла. «Кто это?» — направил он настороженный взгляд на появившегося во дворе незнакомого ему человека.
        Через двор, спокойно, медленным шагом, словно и не замечая гонявших вокруг него мяч ребят, не слыша их пронзительных возгласов, шел следователь Константин Юрьевич Беляев. С видом человека, которому некуда спешить, он шел себе и шел длинным двором, изредка, будто бы без всякого интереса и внимания к окружающему, поглядывая по сторонам. Вот завернул он в садик, мимоходом наклонился над цветочной клумбой, мимоходом же помог какому-то карапузу встать на ноги, вежливо улыбнулся его встревоженной маме и двинулся дальше — к гаражам, к машинам, где стояли Симагин и Быстров.
        Все время, пока Беляев шел к ним, Симагин не спускал глаз с этого незнакомого и чем-то встревожившего его человека. Но вот Беляев стал против него, тщательно выбритый, с белым воротником рубахи, отложенным на ворот пиджака, с руками, глубоко опущенными в карманы аккуратно отутюженных белых брюк,  — мирный и скучный на вид гражданин с какой-нибудь тоже весьма мирной и скучной профессией. Да и наделил Беляев Симагина таким безразличным, скучающим взглядом, что у того разом исчезли колючие искорки в глазах.
        — Вот, приучаю парнишку,  — добродушно сказал Симагин, кивнув на Быстрова, в нетерпении переминавшегося с ноги на ногу возле мотоциклета.
        — Так, так,  — равнодушно обронил Беляев.  — Приучаете? А если машину разобьет?
        — Зачем же я ее стану разбивать?  — вызывающе взглянул на него Коля.  — Ездил, не в первый раз.  — И по-мальчишески, не удержавшись, похвастал: — Я и на автомобиле могу!
        — Ого!  — без всякого, впрочем, интереса воскликнул Беляев.  — Молодец, видно, ваш ученик?
        — Ничего парень,  — смеясь, сказал Симагин.  — Слушаться будет — толк получится…
        — Так, так,  — кивнул Беляев.  — Получится, значит, толк?..
        Он ненадолго задержал свой взгляд на лице Быстрова и медленно пошел назад в садик, уселся там на свободной скамейке, не спеша извлек из кармана коробку папирос, не спеша закурил.

        16

        В этот день Коле Быстрову так и не удалось хорошенько опробовать новый симагинский мотоциклет. Едва успел он сесть в седло и тронуться с места, как Симагин остановил его. Шофер снова был чем-то встревожен.
        — Погоди-ка,  — сказал он и, ссадив недоумевающего мальчика, подкатил мотоциклет поближе к дверям клуба.
        Там только что кончилось собрание. Его участники, оживленно переговариваясь между собой, стали выходить во двор.
        Симагин, делая вид, что чинит что-то в своей машине, остановился за столбом неподалеку от клубных дверей.
        — Вот, понимаешь,  — сказал он Коле и ткнул пальцем в мотор,  — перебои дает, надо проверить.  — Но, сказав это, он даже не взглянул на мотор. Все его внимание было сейчас направлено на появившихся во дворе Кузнецова и Орешникову.  — Не о тебе ли разговор?  — шепнул Симагин мальчику, давая понять, что если он и встревожен чем, так это только его же, Колиными, делами.
        Насторожился и Николай: рядом с судьей и пионервожатой он увидел свою бабушку и Настю, которая шла нога в ногу с Кузнецовым, а несколько поодаль от них шли домоуправ и какой-то незнакомый, сердитый на вид старик.
        — Да, наверно, обо мне разговор,  — сказал Коля.  — Жалуются…
        — Давай-ка послушаем,  — предложил Симагин, не спуская глаз с Кузнецова и его спутников.

        — Алексей Николаевич, Леночка,  — говорила в это время Анна Васильевна,  — зашли бы вы ко мне. Уж так мне нужно с вами поговорить, уж так нужно!..
        — Прямо сейчас?  — спросил Алексей.
        — Хорошо бы,  — кивнула Анна Васильевна.  — Дома никого нет, вот бы и поговорили.  — Она вышла вперед и открыла перед Кузнецовым и Леной дверь на лестницу.  — Отсюда, с черного хода, и поднимемся.
        Внимательно посмотрев в печальное лицо старухи, Алексей вспомнил свою недавнюю размолвку с матерью и догадался, что Анна Васильевна и есть та самая женщина, о которой хотела поговорить с ним мать.
        «Чем же я ей сейчас могу помочь?» — подумал он, но, не желая огорчать и без того подавленную горем женщину, с готовностью шагнул к дверям.
        — Папа,  — обернулась Лена, ожидая, когда отец и домоуправ подойдут поближе,  — я ненадолго задержусь.
        — Хорошо, хорошо,  — отозвался старик Орешников.  — Иди. И у меня тут тоже знакомый нашелся.  — Он глянул на домоуправа.  — Вот и живем мы с Князевым чуть ли не на одной улице и знаем друг друга давно, а встречаемся редко.
        — Занятой мы с вами народ, Михаил Афанасьевич,  — почтительно заметил домоуправ.
        — Это я-то занятой?  — усмехнулся Орешников.  — Нет, брат, я вроде тебя — отдыхающий.
        — «Отдыхающий» вроде меня? Это как же понимать прикажете?  — обиделся Князев.
        — Ну, я пенсионер, а ты лодырям пример — вот так и понимай,  — насмешливо сказал старик.  — Вон дворик-то какой выходил — любо-дорого посмотреть!  — Орешников потянул домоуправа за рукав.  — Пойдем-ка, брат, к тебе в контору да побеседуем,  — сказал он, увлекая Князева за собой.  — Есть дело.

        Придерживая дверь, Кузнецов пропустил вперед Анну Васильевну и Лену.
        — До свиданья, Настя,  — сказал он девочке, которая собралась идти вслед за ним.  — Будет и у нас с тобой еще разговор. Обязательно.
        Он вошел в дом, а Настя, решив, должно быть, что ей надо ждать, уселась на ступеньку подъезда.
        — Куда это твоя бабка их потащила?  — с раздражением спросил Симагин Колю, когда за Кузнецовым захлопнулась дверь.
        — Не знаю…  — протянул мальчик.
        — Ну-ка!  — повелительно сказал Симагин.  — Слетай за ними — посмотри, куда они пошли.
        — А как же мотоциклет?
        — Иди, говорят!  — подтолкнув мальчика, приказал Симагин.  — Я тебя буду в гараже ждать.
        Коля нехотя отошел от машины и побрел к подъезду.
        — Быстрей!  — крикнул Симагин.
        Мальчик вздрогнул от этого окрика и побежал.
        — Зачем же так спешить?  — негромко спросил Колю следователь Беляев, который по-прежнему сидел, покуривая, на скамейке в садике.
        Коля оглянулся, узнал в Беляеве того самого гражданина, что недавно беседовал с ним и Симагиным возле гаража, но ничего не ответил ему и побежал дальше.
        — Колька!  — встретила его на ступеньках подъезда радостным восклицанием Настя.  — Ты куда?
        Коля не ответил и своей приятельнице. Махнув рукой, он пробежал мимо нее.
        — Ну и трудный же ты парень!  — вздохнула Настя, глядя на захлопнувшуюся за ее другом дверь.
        «Трудным парнем» обозвал как-то Колю при Насте Сашок. Ребята тогда долго спорили с Колей и отошли в сторонку от Насти, чтобы она не мешала им своими замечаниями. Но Настя все равно отлично все слышала. Сашок говорил, что Коля неправ, обижаясь на ребят за всякую малость, что так просто невозможно жить.
        «Как струна живешь,  — говорил Сашок.  — Я понимаю, тебе трудно, но и так тоже нельзя».
        «Ничего ты не понимаешь!  — отвечал Коля.  — Тебе-то хорошо живется, вот ты и рассуждаешь…»
        Тут Коля не стал больше слушать, что говорил ему Сашок, и ушел домой.
        Настя не очень-то поняла из разговора ребят, почему это Коля жил как струна, а вот то, что он трудный парень, с этим она была совершенно согласна.
        Но каким бы трудным Коля ни был, он был ее другом. Он всегда вступался за Настю, если кто хотел ее обидеть. Он не задавался тем, что был намного старше ее, и всегда разговаривал с ней, как с равной. И еще Коля дружил с Настиным отцом и очень уважал его за то, что он не какой-нибудь там простой отец, а военный.
        «Как и мой,  — говорил Насте Коля.  — Только мой погиб».
        «Жаль, что папка в командировке,  — подумала Настя.  — Он бы Кольку выручил… Вот что, напишу-ка я ему письмо!»
        И тут же, на ступеньках подъезда, начала сочинять письмо к отцу:
        «Дорогой папочка, с нашим Колькой случилась беда, Знаешь, он подрался и…»
        — Что, убежал твой друг?  — добродушно посмеиваясь, спросил, подходя к Насте, Беляев.  — А ну-ка, сядем, Настенька, вот тут на ступеньку. Есть у меня к тебе один вопрос…
        Беляев сел рядом с девочкой.
        — Вы меня знаете?  — в изумлении посмотрела на него Настя.
        — Знаю, знаю, Настенька! А как же!  — кивнул тот, неожиданно быстрым движением руки извлекая из кармана пиджака маленькую красную ленточку.  — Твоя?..

        17

        — Вот мы и пришли,  — отмыкая перед Леной и Алексеем дверь квартиры, сказала Анна Васильевна.  — Проходите, пожалуйста.
        Она повела их по длинному, широкому коридору, в который выходило несколько дверей, завешенных разными по цвету портьерами. В высокой полукруглой прихожей стояла тумбочка с телефоном — непременная принадлежность таких вот больших, обычно на несколько семейств, квартир.
        — Мы тут не одни живем,  — сказала Анна Васильевна.  — Кроме нас, еще два семейства да инженер Луняков. Этот одинокий. Живем дружно, по-соседски. А ведь в иных-то коммунальных квартирах и шум и свара.
        — Наш дом прежде заселяли московские богатеи,  — пояснил Лене Алексей.  — Вот этакая квартирища комнат на десять занималась одной семьей, а иной раз и одним каким-нибудь праздным барином.
        — Сюда, сюда,  — проведя Лену и Алексея через комнату дочери, остановилась Анна Васильевна на пороге следующей комнаты.  — Это наша с Николаем. Садитесь, пожалуйста.
        Лена села рядом с Анной Васильевной на диван, а Алексей, осматриваясь, подошел к маленькому письменному столу, над которым во всю ширину стены висела карта западного и восточного полушарий. На столе, отражаясь в настольном стекле, стояла мастерски сделанная модель военного катера, лежали компас, большая морская раковина, а в самом центре была установлена фотография статного молодого человека — бравого, веселого, в форме военного моряка.
        — Отец?  — спросил Алексей у Анны Васильевны.
        — Отец!  — появляясь в дверях, сказал Коля. С трудом переводя дыхание, он тревожно глядел на бабушку, не понимая, зачем привела она сюда судью и пионервожатую.
        — Ты-то откуда взялся?  — с досадой спросила Анна Васильевна.  — То домой не заманишь, а то вот он — бегом прибежал!  — Старуха неодобрительно смотрела на внука.  — И поговорить не дадут!  — пробормотала она.  — Сейчас, глядишь, мать заявится, а там и зять припожалует… Ну, ступай, ступай, Коля. Дай нам поговорить.
        — О чем вы будете говорить, обо мне?  — прямо спросил мальчик.  — Я, бабушка, тебя не просил… Зачем ты все ходишь и просишь? Зачем?
        — А я не хожу и не прошу. Откуда ты взял такое?  — спокойно возразила Анна Васильевна.  — Уймись-ка, дружок.
        — Коля…  — тихо окликнула мальчика Лена.  — Очень хорошо, что ты пришел. Вот мы сейчас вместе и подумаем, как тебе дальше жить. Ведь нужно, нужно над этим крепко подумать. Согласен?
        — Мы с вами, Елена Михайловна, уже разговаривали,  — хмуро сказал Быстров.  — И классная руководительница тоже со мной разговаривала. Целых три раза, И наш директор Валентин Александрович тоже.  — Коля мрачно усмехнулся и уныло махнул рукой.  — И на совет отряда меня еще весной вызывали, и на сборе уже прорабатывали — все было!
        — И даже в суд на тебя заявление подали,  — с интересом глядя на мальчика, сказал Алексей.
        — И это…  — Коля хотел что-то добавить, но раздумал и только с ожесточением передернул плечами — мне, мол, теперь все равно.
        — А ты не заносись, парень,  — сказал Алексей.  — Все разговаривали. Всё было. Значит, мало разговаривали, плохо разговаривали, если ты ничего не понял.
        — Вот и вы тоже…  — тихо произнес Коля.
        — Вот и я тоже,  — кивнул Алексей,  — поговорить с тобой решил.
        — Так ведь и с вами мы уже разговаривали,  — усмехнулся мальчик.  — Помните, во дворе.
        — Нет, брат,  — сказал Алексей,  — с тобой у нас разговор только начинается…  — Он взял со стола портрет моряка: — Твой отец?
        — Мой. Погиб он.
        — Герой Советского Союза,  — сказала Лена.
        — Советский моряк, отдавший жизнь за Родину, герой…  — с уважением произнес Алексей и снова вспомнил о своем отце.
        «Вот и еще один сын солдата,  — подумал он.  — А не потому ли так заинтересовала меня история этого мальчика, что в его судьбе есть много общего с моей собственной?..»
        И тут же решил ни в чем не давать поблажки этому упрямому парню, который сразу и крепко пришелся ему по сердцу.
        — А сын?  — строго сказал он.  — Похоже на то, что сын задался целью опозорить славное имя своего отца.
        — Вы моего отца не задевайте!  — вспыхнул мальчик.
        — Я-то его не задеваю, Коля.
        — А я!..  — вдруг крикнул Коля.  — Я не могу здесь больше жить! Я все равно убегу! Я…
        Голос мальчика осекся. В комнату, удивленно оглядываясь, быстро вошла Лидия Андреевна.
        — Что тут у вас?  — Она кинулась к сыну, положила свою мягкую руку ему на голову.  — Что с тобой, Коленька?
        Но сын отстранился от матери, лицо его приняло замкнутое выражение, недобрым огоньком загорелись устремленные на дверь глаза.
        В дверях стоял отчим. Даже сейчас, едва лишь войдя в комнату, первыми своими собранными движениями, поворотом головы, взглядом — всем своим обликом он сразу же как бы спешил заявить присутствующим о самом в себе главном: перед вами-де человек порядочный, корректный, воспитанный, человек, привыкший к уважению и приязни.
        — Лида…  — сказал Титов с укоризной в голосе.  — Ну, успокойся… А тебе, Коля, надо наконец научиться себя сдерживать.  — Он подошел к Лене.  — Здравствуйте, Елена Михайловна,  — любезно поклонился он девушке.  — Вижу, вижу, задал вам наш Николай работу…
        — Я не ваш!  — крикнул Коля.  — Не ваш!
        — Коля!  — умоляюще посмотрела на него мать.  — Коленька…
        — Вот, вот так мы и живем,  — ни к кому не обращаясь, громко и с осуждением сказала Анна Васильевна.  — Так и живем — в мире да дружбе.
        — Но что же делать? Что же делать?  — быстро спросил Титов.  — Николай,  — сказал он торжественно, с надеждой глядя на пасынка,  — пойми же ты меня…
        Мальчик не стал его слушать. Высвободившись из рук матери, он пошел к дверям.
        Титов хотел удержать его, но Коля захлопнул за собой дверь.
        — Враг… Мальчик видит во мне врага…  — удрученно произнес Дмитрий Алексеевич, и, возможно, только теперь со всей серьезностью дошла до его сознания эта печальная истина: «Мальчик видит во мне врага…»
        — А как это случилось?  — спросил Алексей.  — Как могло случиться такое в вашей семье?  — Он протянул руку шагнувшему к нему навстречу Титову: — Кузнецов. Народный судья.
        — Так,  — устало сказал Титов.  — Вот и суд, вот уже и суд.  — Заметным усилием он заставил себя выпрямиться и, снова суховатый, подтянутый, представился Кузнецову: — Дмитрий Алексеевич Титов.  — Помолчав, он подошел к жене, стал рядом с нею, потом, точно обращаясь с вопросом к самому себе, повторил слова Кузнецова: — Да, так как же могло такое случиться?  — И раздельно: — Как же… могло…  — И вдруг растерянно: — Не знаю, не знаю! Я пытался заменить мальчику отца. Мне казалось, что мой жизненный опыт поможет мне найти с ним общий язык, но…
        — Простите, Дмитрий Алексеевич, но этого-то и не произошло,  — сказала Лена.  — Думаю, что где-то на первых же шагах ваших отношений с сыном… Ведь он же сын для вас?
        — Сын? Да, я хотел бы, чтобы это было так.
        — Так вот, на первых же шагах вы чем-то оттолкнули от себя мальчика.
        — Но чем, чем?
        — Насколько я могу судить…  — Лена в замешательстве взглянула на мать Николая.
        — Говорите, Елена Михайловна, говорите,  — тихо произнесла та.
        — Хорошо, я скажу, Лидия Андреевна. Очень трудно касаться всего этого мне, человеку постороннему, но не сказать еще трудней.  — Лена поднялась с дивана, и в маленькой комнате теперь стояли уже все, кроме старой бабушки, стояли прямо, в напряженных позах всерьез взволнованных людей.  — Сдается мне, Дмитрий Алексеевич,  — продолжала Лена,  — что вы не сумели стать великодушным, широким в своих отношениях с Колей. Вы не сумели понять значения для мальчика всего, что связано у него с именем отца. А главная цель его жизни, как мне думается,  — это стремление подражать отцу, это мечта стать таким же, как он. Ну, а вы? Вы от чистого сердца — убеждена, что от чистого сердца,  — предложили мальчику взамен погибшего отца себя. Понять вас можно: это так по-мужски — не суметь увидеть, что Коля далеко еще не принял вас, что он ежечасно, ежеминутно сравнивает вас с тем, настоящим своим отцом; это так по-мужски — замкнуться в своем эгоистическом желании стать первым в семье, куда только лишь пришел, постараться забыть о своем предшественнике… Но Коля не забыл отца. Не мог забыть, как не мог простить вам того,
что вы толкали его на это…
        Последние слова Лены прозвучали так горячо, так убедительно, что Титов невольно для себя протестующе протянул вперед руку.
        «Ну и ну!» — только головой покачал Алексей, удивленно глядя на Лену.
        — Пионервожатая в роли знатока мужской психологии!  — громко сказал он, пытаясь хоть какой-нибудь шуткой разрядить гнетущую атмосферу, вызванную словами Лены.
        Никто не поддержал его шутки.
        — Вспомни, Дмитрий,  — с укором сказала мужу Лидия Андреевна,  — ты всегда старался не замечать увлечения Коли морем, кораблями. Ты почему-то решил, что он станет таким же инженером, как и ты. Но почему, почему? Разве у мальчика не могло быть своих стремлений? Разве память об отце, о родном отце, не могла подсказать ему свой путь в жизни?..
        — Что же это?..  — глухо произнес Титов.  — Да ведь это настоящий суд…
        — Нет, это еще не суд!  — крикнула Лидия Андреевна.  — Но суд будет! И я сама, сама во всем виновата! Я не должна была выходить замуж! Не должна была!
        — А слезы, слезы-то зачем теперь лить?  — обнимая дочь, сурово сказала Анна Васильевна.  — Слезами делу не поможешь. Не ты одна — все мы виноватые, всем и ответ держать.
        Алексей переглянулся с Леной, и та незаметно показала ему глазами на дверь.
        Смущенная и подавленная, Лена горько раскаивалась сейчас за свою несдержанность, за все те резкие слова, которые наговорила Титову.
        «Девчонка! Дура! Да какое же я имею право вмешиваться в их жизнь!» — ругала она себя.
        — Простите меня!  — схватив Лидию Андреевну за руку, пробормотала Лена.  — И пойдемте! Пойдемте!  — метнулась она к дверям, увлекая за собой Алексея.

        18

        Речной трамвай, отойдя от причала, врезался своим носом в светящуюся водную гладь, отчего тысячи отражений береговых огней заколебались, запрыгали по воде.
        — Как красиво!  — перегнувшись через гранитный парапет, сказала Лена, провожая глазами юркий пароходик.  — Смотрите, Алексей Николаевич, кажется, что на реке два течения: одно темное, медленное, а другое, как огненный поток, быстрое-быстрое.
        — Да, красиво,  — согласился Алексей.
        Он стоял рядом с девушкой и тоже, перегнувшись через парапет, смотрел на реку.
        На набережную Алексей и Лена попали случайно, наверно потому, что, взволнованные событиями этого дня — собранием, разговором с матерью и отчимом Коли,  — они не захотели тут же распрощаться и, не сговариваясь, выбрали самый дальний, кружной путь до тупичка, где жила Лена, когда Алексей предложил девушке проводить ее домой.
        — Знаете, о чем я сейчас подумала?  — подняв на Алексея глаза, неожиданно спросила Лена.
        — Нет. О чем же?
        — Я подумала о том, как вам много дано. Ведь вам дано право судить людей. Судить! Взять хотя бы случай с Колей Быстровым. Сколько тут надо знать, какое нужно чутье и умение разбираться в человеческом характере, чтобы понять, что же случилось с мальчиком…
        — И не только с ним,  — сказал Алексей.
        — Да… А вы так еще молоды.
        — Об этом мне уже не раз говорили,  — улыбнулся Алексей.  — С тех пор как я стал судьей, молодость поставлена мне в упрек.
        — Нет, нет, я совсем не то хотела сказать,  — запротестовала Лена.  — Вот я наговорила сейчас много неприятных слов Титову. Пришла в чужой дом и раскричалась. А по какому праву?
        — Сердце не выдержало,  — сказал Алексей.  — Помнится, вы даже и ногой на Титова раза два топнули.
        — Ох, нехорошо!  — поморщилась Лена.  — Видите, как все сложно… Ты права, а сказать человеку правду все же неловко. Другое дело — судья. Вам просто по роду своих обязанностей положено говорить людям правду.
        — Так-то оно так,  — согласился Алексей.  — Говорить людям правду мне действительно положено. Впрочем, и вам тоже. Ну, если не по долгу службы, так по долгу честного человека. Вы и сказали. А дальше что? Мать Коли Быстрова сделала вот вывод, что ей не нужно было во второй раз выходить замуж. Хорошо, допустим, что так. Значит, развод? Ладно, представим себе, что Лидия Андреевна ради счастья сына разводится с Титовым…

        — Но я совсем не думала, что у них так все скверно,  — подавленно сказала Лена.
        — Не думали…  — кивнул Алексей.  — Но пойдем дальше. Скажите, так ли уж будет счастлив Коля, если его мать разведется с Титовым?
        — Не знаю. Сразу не решишь.
        — Верно, сразу не решишь. Коля уже не маленький и сможет понять, что мать развелась из-за него. Пройдет год, другой, Коля станет тяготиться этой жертвой матери, станет жалеть мать, будет чувствовать себя перед ней виноватым. Какое уж там счастье! А Лидия Андреевна? Разве это просто для женщины — то так, то сяк перекраивать свою жизнь? А Титов? Что, если этот весьма черствый товарищ всерьез любит Лидию Андреевну? Что тогда? Ему-то как дальше жить?
        — Не знаю,  — удрученно сказала Лена.
        — Не думали… Не знаете…  — усмехнулся Алексей.  — Тогда зачем же нужна ваша правда Титову и Лидии Андреевне, если вы не знаете, что им дальше делать, как жить?
        — Ну, а вы-то знаете?  — обиделась Лена.
        — Нет, не знаю. Вот видите, Леночка, как это не просто — говорить людям правду, особенно если хочешь помочь им.
        — Что же теперь делать, Алексей Николаевич?  — Лена взволнованно смотрела на Кузнецова.  — Ведь дальше все пойдет еще хуже. Знаете, когда в школе услышали о том, что Мельникова подала на Быстрова в суд, Евгения Викторовна и многие учителя страшно перепугались за судьбу мальчика.
        — Хотя пугаться надо было значительно раньше,  — заметил Алексей.  — Но раз уж дошло дело до суда, то надо не охать и ахать, а помочь и себе и суду понять, что же, собственно, происходит с Быстровым.
        — Хорошо бы, Алексей Николаевич, если бы вы побывали у нас в школе,  — сказала Лена.  — На той неделе будет педагогический совет, и разговор наверняка зайдет о Быстрове.
        — Если вы будете, то приду,  — улыбнулся Алексей.  — Одному что-то боязно. Уверен, стоит мне только переступить порог учительской, как я сразу оробею и стушуюсь.
        — Как когда-то,  — смеясь, спросила Лена,  — когда вас вызывали на педсовет для очередной головомойки?
        — Угадали… Послушайте, Лена, а не прокатиться ли нам на речном трамвае?
        — Как когда-то?  — снова спросила Лена.
        — Когда же?  — удивился Алексей.
        — Неужели забыли? Еще до войны мы как-то всем отрядом во главе с нашим строгим вожатым Алексеем Кузнецовым катались по Москве-реке на речном трамвае. Я даже помню, как вы кричали тогда каждые пять минут: «Ребята, ребята, не перевешивайтесь через борт! Это опасно!» Вспомнили?
        — Вспомнил!  — радостно воскликнул Алексей.  — Кажется, что это было лет сто назад.
        — Или чуть-чуть поменьше,  — рассмеялась Лена.  — Но вы и теперь такой же.  — Она сурово наморщила брови и, подделываясь под голос Алексея, сказала: — Лена, Лена, не говорите людям, что они плохие, если сами не знаете, как им стать хорошими. Это опасно.
        — Очень, очень опасно для тех, кто вас слушает,  — подхватил Алексей.  — Ну, Леночка, а теперь шагом марш к пристани!
        Было уже поздно, и речной трамвай отвалил от пристани всего с двумя пассажирами — Алексеем и Леной.
        Штурвальный, выглянув из будки, подмигнул им: «Понимаю, мол, любовь»,  — и с треском задвинул стекло.
        — А вот и неправда!  — озорно крикнула штурвальному Лена.
        Рискуя свалиться за борт, она потянулась рукой к воде.

        19

        Москва засыпала. Ночь выдалась прохладная, наполненная короткими, стремительными ветрами, что налетали на огромный город со стороны Московского моря, неся с собой влажный, горьковатый, будто и впрямь морской воздух.
        Один за другим гасли огоньки в окнах домов — тысяч и тысяч домов, протянувшихся в бесконечном сплетении улиц на многие километры. Постепенно погружался в темноту и дом, где жил со своей матерью, бабушкой и отчимом Коля Быстров.
        Но вот в семье Быстровых как раз в эту ночь не спали.
        — Вспомни, Дмитрий,  — тихо говорила Лидия Андреевна мужу,  — вспомни, как боялась я, когда выходила за тебя замуж, что ты не сумеешь заменить моему мальчику отца…
        Зябко кутаясь в платок, подобрав под себя ноги, она забилась в самый угол дивана, точно хотела сейчас быть как можно дальше от мужа, который, чувствуя ее отчужденность, сидел на самом краешке диванного валика, сидел сгорбившись, подперев рукой опущенную голову, в нелепой и жалкой позе врасплох застигнутого бедой человека.
        — Да, да…  — глухо отозвался он на слова жены.  — Но разве я не хотел?
        — Ты хотел!  — с горечью сказала Лидия Андреевна.  — Ты хотел… чтобы мы все поскорее забыли о Владимире. Ты сердился, когда я или мать вспоминали о нем… да, да, не качай головой, это так. Ты даже фотографию его, что стоит на столе сына, хотел было убрать куда-нибудь подальше от глаз. Зачем, зачем это тебе понадобилось?
        — Но пойми, Лида, пойми!..  — Титов расправил плечи и поднялся.
        — Что? Что должна я понять?
        — Мне казалось…  — неожиданно сухо и громко сказал Титов.  — Мне казалось, что ты вышла за меня замуж не только для того, чтобы Дмитрий Алексеевич Титов заменил твоему сыну погибшего отца, а потому, что я сам, понимаешь, сам хоть немножечко тебе дорог!
        — Мне трудно говорить сейчас о моих к тебе чувствах, Дмитрий,  — устало качнула головой Лидия Андреевна.  — Но вот что я тебе скажу… Прошлое не выкинешь, как старую, заношенную вещь, особенно если ты была прежде счастлива…  — Испугавшись, что муж перебьет ее, Лидия Андреевна поспешно протянула вперед руку, желая опередить готовые сорваться с губ Титова слова.  — Нет, нет, дай мне договорить.  — Она задумалась, так и застыв с осторожно поднятой рукой.
        А Титов, не сводя глаз с жены, напряженно ждал, что она ему сейчас скажет.

        — Тебе уже за сорок, Дмитрий, да и я не девочка. Помнишь, прежде чем пожениться, мы много раз и так и сяк прикидывали, как-то сладится наша жизнь. И тебе было боязно после развода, после неудачной семейной жизни снова обзаводиться семьей, и мне тоже было страшно пойти на это. Но надо было все же на что-то решиться.  — Тут Лидия Андреевна заговорила совсем тихо, точно говорила сама с собой, не заботясь, слышит ли ее муж, точно искала сейчас в своих словах хоть какое-то себе оправдание.  — И мать и друзья советовали мне выходить замуж. «Ты еще молодая, тебе еще жить да жить»,  — говорили они мне. Прикидывали мы с тобой, Дмитрий, прикидывали, всякую мелочь обговорили, а вот о сыне моем хорошенько и не подумали.
        — Но неужели же все так плохо?  — подходя к жене, спросил Титов.  — Ну, признаюсь…  — Он помедлил, затрудняясь в выборе слов, которые помогли бы ему определить, в чем же, собственно, он неправ.  — Я вел себя с Колей… ну… не совсем верно. И да, да, пусть так, как говорила эта девушка… Но неужели ничего уже нельзя исправить?  — Титов снова тяжело опустился на диван.
        «Неужели ничего нельзя исправить?» — повторил он про себя, торопливо находя и тут же отвергая слова убеждения, которые могли бы рассеять эту возникшую между ним и женой отчужденность.
        Доводы, которые еще недавно показались бы Титову более чем достаточными, сейчас уже не удовлетворяли его. Что-то было не додумано им, что-то упущено в его отношениях с пасынком, и в этом, пожалуй, жена была права.
        «Что же?» — терялся в догадках Дмитрий Алексеевич. Нелепым казалось ему предположение, что он, человек долга, человек строгих правил, мог совершить какую-то серьезную и, возможно, непоправимую ошибку. Но спокойные, отточенные фразы, в которые привык Титов укладывать свои мысли, никак не слагались сейчас в его встревоженном сознании.
        — Хочешь, я поговорю с Колей?  — только и нашелся он сказать жене.
        — Не знаю, Дмитрий, поможет ли это,  — после долгого раздумья отозвалась Лидия Андреевна.  — Я ведь и сама очень виновата перед сыном. Очень! Я забыла о своем долге матери, занялась устройством собственной жизни, а ведь жизни-то этой без сына у меня и быть не может.  — Она тревожно прислушалась к доносившимся из соседней комнаты голосам Анны Васильевны и Коли.  — Не спит… Боже мой, что еще будет? Что будет?  — горестно прошептала она.

        Как ни верти голову, устраивая ее поудобнее на подушке, как ни жмурь глаза, чтобы не видеть торчащей за занавеской полной и яркой луны, а сон не идет.
        Вот уже второй час лежал Коля на своей по-моряцки узкой, жесткой кровати и все думал, думал, а о чем, и сам толком не мог понять.
        Мысли, волновавшие Колю, были какие-то тревожные, путаные, без начала и конца. Как в холодную воду, не хотелось забираться в эти мысли.
        «Эх, заснуть бы!  — в который раз подумал Коля.  — А завтра…» И он опять начинал беспокойно вертеться под одеялом и бить кулаками ненавистную подушку.
        — Коля!  — позвала его бабушка.
        Анна Васильевна спала на диване. Луна светила так ярко, что Коля хорошо видел лицо бабушки. Глаза у нее были открыты, и в них не было сна, хотя она легла спать в одно с ним время.

        — Что?  — неохотно отозвался Коля, понимая, что сейчас бабушка спросит его, почему он не спит. А он и сам не знал почему. Нет, он знал, но не мог сказать. Да нет же, нет, он и сам не знал!
        — Фу ты!  — обозлился Коля, едва не вылетев из постели — так стремительно повернулся он под одеялом.  — А тут еще эта проклятая луна!..
        — Не спится, так и не спи,  — сказала бабушка.
        Это что-то новое — бабушка не любила, если Коля долго не засыпал, и всегда ворчала: «Опять набегался, опять уши горят!» Да и голос у нее прозвучал сейчас как-то по-новому, а как — не понять.
        — Коля!  — еще раз окликнула внука Анна Васильевна.
        Не дождавшись ответа, она села на постели.
        Волосы у нее были заплетены на ночь в две тоненькие седые косицы, а лицо, наверно из-за лунного света, показалось Коле бледным и печальным.
        — Ты-то что не спишь?  — спросил он, тоже садясь на постели.
        — По той же самой причине, что и ты, внучок.
        — А я…  — смутился Коля.  — Я просто так не сплю…
        — Не знаю только, велика ли беда,  — сказала бабушка. Простоволосая, в широкой кофте и длинной ночной юбке, она встала с дивана, босиком перешла комнату и села в ногах у внука.  — О чем это я спросить тебя хотела? Ах да, вот о чем…  — Анна Васильевна наклонилась над Колей, который лежал теперь на спине, плотно-плотно зажмурив глаза.  — Ты с кем нынче дружишь-то? Ну, с Владимиром разошлись, так с кем теперь?

        — Со всеми, с кем и раньше,  — не открывая глаз, сказал Коля.
        — С этим… с высоким таким, дружишь?
        — Дружу,  — пробормотал Коля.
        — Серьезный паренек,  — похвалила бабушка.  — Его Сашей зовут?
        — Сашей.
        — Да ты открой глаза-то, чего в жмурки играешь?..
        — Спать надо.
        — Спать, спать,  — соглашаясь, покивала Анна Васильевна.  — А с этим маленьким, чернявым тоже дружишь?
        — С Цыганенком?
        — Может, и с Цыганенком. Озорной, а видать, сердечный.
        — Дружу и с ним,  — сказал Коля, все никак не решаясь взглянуть на бабушку.
        — Без друзей-то худо,  — как бы невзначай обронила она.  — Ну, а Симагин — обучил он тебя на мотоциклете?
        — Обучил,  — несколько оживившись, сказал Коля.  — Я и на автомобиле сам уже езжу.
        — Один?
        — Нет, не совсем. Я за рулем, а Симагин рядом со мной.
        — Вот еще выдумки!  — нахмурилась бабушка.  — Мал ты для такой науки.
        — Значит, не мал, если езжу!  — Коля наконец открыл глаза.
        — А вот и мал!  — сердито сказала Анна Васильевна.  — Да не смотри на меня казанской сиротой, я и сама не слепая. Нашел себе дружка! И чего он привязался к тебе? Какой такой интерес ему с мальчишкой время терять?
        — Он тоже моряком был,  — неуверенно сказал Коля.  — Как и папа…
        — Что ж, что был! А теперь вот все у палатки с пивом околачивается. Моряк! Эх, Коля, Коля…
        — Он всегда веселый… С ним интересно…
        — А с ребятами, с друзьями, тебе не интересно?
        — Интересно…  — отвел глаза Коля.  — Только я… я неправду тебе сказал…  — Он приподнялся на локтях и ткнулся лицом в плечо бабушки.  — Я ведь и с Сашей и с Цыганенком тоже поссорился.
        — Ну вот!  — Анна Васильевна обняла внука.  — Вот и доездился на своем мотоциклете… Недоглядела я. Беда, недоглядела…
        — Бабушка!  — томясь, сказал Коля.  — Бабушка!
        — Что, внучок?  — встрепенулась Анна Васильевна.
        Но Коля молчал.
        — Коленька,  — выждав немного, окликнула его Анна Васильевна,  — ты скажи мне, что у тебя на сердце. Ты не таись. С кем другим, а со мной тебе таиться незачем.
        — Я и сам не знаю,  — тихо, как бы издалека, отозвался Коля.
        Он снова лег на спину и еще крепче зажмурил глаза, чтобы не видеть бледного, расстроенного лица бабушки.
        Так велика была его обида на мать, отчима, товарищей, да и на самого себя, так смешалось все в его сознании и таким смутным и хмурым представлялся ему завтрашний день, что заговорить обо всем этом не хватало мужества.
        «Эх, заснуть бы!  — в отчаянии подумал Коля.  — А завтра…»
        Но в том-то и дело, что это самое «завтра» не сулило ему ничего хорошего.

        20

        Алексей не забыл данного Лене обещания. В день, когда был назначен педагогический совет, он выкроил между судебными заседаниями свободный час и пошел в школу. Он давно уже собирался побывать в своей школе, да все как-то не было случая.
        С тех пор как Алексей занялся делом Коли Быстрова, прошло всего несколько дней, но за это короткое время незначительный сам по себе в практике суда проступок Быстрова вырос в глазах судьи в дело совсем немаловажное. Почему же? Да потому, что в проступке Быстрова Алексей увидел больше, чем можно было увидеть, отнесись он к этому делу без специального, пристального внимания.
        Работа в суде шла своим чередом, и каждый день Кузнецову приходилось вести судебные разбирательства по самым различным делам, но, какое бы дело он теперь ни слушал, всякий раз, принимая решение, непременно возвращался к одной и той же мысли: «Ну, а если бы этот подсудимый был вовремя предостережен, случилась бы с ним такая беда?»
        Вовремя предостережен?.. Когда же?.. И тут мысль невольно уводила Алексея к детству человека, которого должен он был сейчас судить. Может быть, еще там, в детстве, сбился этот человек с прямой дороги в жизни, сбился, да так и не сумел больше крепко стать на ноги?
        Мысль эта настолько овладела Алексеем, что он довольно часто теперь стал задавать подсудимым всегда неожиданный для них вопрос:
        «Расскажите суду о своем детстве».
        И подсудимые рассказывали. И, хотя весьма далеки были они на суде от желания вспоминать про свои детские годы, хотя вопрос судьи казался им совсем не относящимся к существу дела, нередко выяснялось, что какая-нибудь позабытая подсудимым подробность, какой-нибудь незначительный случай из его детства и был как раз первым звеном в длинной цепи ошибок, проступков, приведших его на скамью подсудимых.
        Судьба Коли Быстрова серьезно занимала молодого судью. Что же случилось с мальчиком? Как велика постигшая его беда?
        По дороге в школу Алексей подумал, что не худо было бы поговорить с Володей Мельниковым и его матерью. Возможно, они-то и сумеют ответить на его вопросы. Правда, неожиданный приход судьи к Мельниковым мог смутить их. Ведь у него была иная возможность наводить нужные ему справки: например, вызвать Мельниковых к себе в суд, как это водится, по повестке. Но Алексей не думал о впечатлении, которое произведет его визит на Ангелину Павловну и Володю. Не судья, не просто судья шел сейчас к ним, и не в установленных формах общения было теперь дело. Алексей Кузнецов — молодой коммунист и еще совсем недавно инструктор райкома комсомола, человек, всеми своими жизненными интересами связанный с родным районом, с улицей и домом, где он родился,  — вот кто звонил сейчас у дверей с медной дощечкой «Профессор Григорий Семенович Мельников».
        Дверь Кузнецову открыл Володя. Увидев судью, он испуганно замер на пороге.
        — Здравствуй, Володя,  — по-приятельски протянул мальчику руку Алексей.  — Ну, как твои пальцы — двигаются, можешь уже играть?
        — Куда там!  — печально сказал Володя, заметно успокоившись от дружеского приветствия судьи.  — Пустяковой пасовки принять не могу.
        — Ах, ты про волейбол?  — рассмеялся Алексей.  — Ну, это беда еще не большая.
        — А вы про что?  — недоумевая, спросил Володя.
        — Да про твою игру на скрипке.
        — На скрипке?  — презрительно сказал мальчик. Придвинувшись к Алексею и косясь, не идет ли по коридору мать, Володя доверительно зашептал: — Ведь это маман все придумала, что я талант и так далее. Вот волейбол другое дело.  — Володя хвастливо взмахнул здоровой рукой: — Лучше меня в школе никто не гасит!
        — А Коля Быстров?
        — Быстров?..  — Володя помрачнел.  — А вот посмотрим, как они без меня сыграют.
        — Да, как бы не проиграли,  — сказал Алексей, очевидно твердо уверовавший в способности молодого спортсмена.
        — Обязательно проиграют!  — заверил его Володя.  — Дело ясное.
        — С этим-то ясно,  — кивнул Алексей, дружески поглядывая на мальчика,  — а вот почему тебя Коля избил и почему ты боишься, что его будут судить, вот это мне далеко не ясно. Можешь объяснить?  — И Алексей, пройдя мимо оторопевшего Володи в квартиру, закрыл за собой дверь.
        В конце коридора, точно спеша на выручку сыну, появилась Ангелина Павловна.
        — Вы ко мне?  — своим громким, властным голосом спросила она Кузнецова.  — Прошу вас, проходите.
        Она ввела Алексея в заставленную старинной мебелью столовую, кивком головы пригласила его сесть в стоявшее в углу кресло, а сама вместе с сыном села на широкий диван у противоположной стены.
        Кузнецова и Мельниковых разделяло теперь широкое пространство всей комнаты, и от этого сразу как-то стало невозможным начать разговор просто и спокойно, поговорить, как хотел Алексей, по душам.
        — Я решила, товарищ Кузнецов, забрать у вас свое заявление,  — сказала Ангелина Павловна.  — Володя так настойчив в своем великодушии, что мне пришлось уступить ему. Но этот отвратительный мальчишка, этот хулиган Быстров все равно плохо кончит. Дурные товарищи, дурная семья, дурные наклонности.
        — Но этот отвратительный мальчишка,  — заметил Алексей,  — чуть ли не с первого класса дружит, с вашим сыном. Не странно ли, что эта крепкая мальчишеская дружба так вдруг печально окончилась? Разве тебе не жаль, Володя, потерять друга?  — Алексей внимательно посмотрел на мальчика.
        Володя не ответил ему.
        — Нет, нет, и не пытайтесь их мирить!  — возмущенно воскликнула Ангелина Павловна.  — Простите, товарищ Кузнецов, но если вы пришли лишь за этим…
        — К сожалению, Ангелина Павловна, я пришел не за этим,  — поднимаясь, сказал Алексей.
        — К сожалению?
        — Да, к сожалению.
        — Извините, но что же тогда привело вас к нам?  — недоуменно спросила Ангелина Павловна.
        — Что?..  — Алексей отошел от кресла и посмотрел в окно, за которым виднелись те же ряды зданий, те же воздушно-белые стены высотного дома, что были видны и в окна его квартиры.  — Меня привело к вам,  — сказал он после недолгой паузы,  — желание получить ответ всего лишь на два вопроса.
        — Спрашивайте, товарищ Кузнецов, и если я смогу…  — Ангелина Павловна тоже поднялась,  — смогу вам ответить…
        — Лина,  — входя в комнату быстрой, легкой походкой, сказал невысокий полный мужчина,  — что тут у вас происходит?
        — Гриня, прошу тебя, иди к себе,  — поспешно двинулась навстречу мужу Ангелина Павловна.  — Ты не должен волноваться…
        — Хорошо, хорошо, я уйду,  — покорно сказал Мельников, удивленно глядя то на жену, то на Кузнецова.  — Но все-таки…
        — А я бы очень просил вас, Григорий Семенович, остаться,  — сказал Алексей, подходя к Мельникову.  — Здравствуйте, профессор.
        — Это наш судья,  — с недовольным видом представила Кузнецова мужу Ангелина Павловна,  — Несколько лет назад ты сделал его матери очень удачную операцию… Ну вот, вероятно, он зашел, чтобы… И к тому же он наш сосед…  — Ангелина Павловна делала Алексею украдкой от мужа какие-то предостерегающие знаки рукой.  — Впрочем, я и сама не знаю, чем мы обязаны визитом Алексею Николаевичу.
        — Ах, так вы Кузнецов?  — Мельников дружески проницательно смотрел на Алексея.  — Ну, что же мой сын? Каков ваш диагноз, товарищ судья?
        — Гриня, у тебя же сегодня серьезная операция!  — умоляюще сказала Ангелина Павловна.  — Тебе решительно нельзя волноваться!
        — Ты находишь?  — Маленький и совсем неприметный рядом со своей женой, профессор внезапно преобразился и, прямой, посуровевший, строго глянул на Ангелину Павловну.  — Нет, мне нужно волноваться. Больше того — мне уже давно надо было начать волноваться.  — Профессор перевел свой взгляд на Алексея.  — Надеюсь, что еще не поздно?
        — Надеюсь, что нет,  — сказал Алексей.  — Итак, Володя, попробуем все вместе ответить на два очень важных для нас вопроса.
        — Первый?  — жестко и громко произнес профессор.
        — Да, первый, Володя: почему Николай Быстров, твой друг, ни с того ни с сего избил тебя?
        — Но…  — попыталась заговорить Ангелина Павловна.
        — Молчи!  — оборвал ее Мельников.  — Володя, отвечай!
        Но Володя молчал.
        — Отвечай же!  — приказал ему отец.
        — Я не знаю,  — прошептал мальчик.  — Мама сказала, чтобы я с ним не водился, что у него…
        — Да, я говорила и говорю,  — перебила сына Ангелина Павловна: — Николай Быстров не годится в товарищи нашему Володе. Мальчик вырос без отца, с отчимом у него отвратительные отношения, с матерью тоже. У мальчика завелись скверные знакомые, да и сам он стал просто бичом всего дома. И с таким вот хулиганом из бог знает какой семьи должен дружить мой сын?
        — Да…  — неопределенно протянул Мельников. Подойдя к сыну, он присел рядом с ним на диван.  — Итак, ты внял совету матери и порвал со своим школьным товарищем?
        Володя утвердительно кивнул головой.
        — Вам ясно?  — обратился профессор к Кузнецову.  — Насколько я помню этого Колю Быстрова, ему нельзя просто так указать на дверь и крикнуть: «Пошел вон!» Он всегда мне нравился своим упрямым и, я бы сказал, хорошей пробы характером… Ваш второй вопрос, товарищ судья?
        — Второй вопрос: почему ты, Володя, боишься, что Быстрова будут судить за его хулиганский поступок?
        — Да, почему?  — спросил Мельников, беря сына за руку.
        — Но это так естественно!  — снова вмешалась Ангелина Павловна.  — У Володи великодушное сердце, и он…
        — Хорошо бы, коли так,  — негромко заметил Алексей.  — Хочется верить, что это так…  — Он быстро подошел к Володе и, склонившись над ним, в упор задал ему вопрос: — А может быть, ты боишься его? Скажи, Володя, чего, кого ты боишься?
        От этих слов да от прямого взгляда судьи Володя, как от удара, вскочил и опрометью бросился к дверям.
        — Ты бежишь?  — крикнул ему вслед отец.  — Бежишь от правды?
        Было слышно, как в коридоре хлопнула парадная дверь..
        — Да, да, как это ты сказала, Лина?..  — мучительно растирая ладонью лоб, спросил Мельников и взглянул на жену.  — Да, да… Мальчик вырос без отца… Так! Ну, а сын профессора Мельникова?

        21

        Два мальчугана, прямые и торжественные, несли в протянутых руках по огромному цветочному горшку. Густая цветочная поросль почти закрывала их лица, и, чтобы видеть дорогу, мальчуганы невольно задирали головы. Впрочем, могло быть и так, что ребята подняли свои носы от гордости: ведь путь свой, судя по всему, они держали в школу, над входными дверями которой висел большой яркий плакат.
        — «До-бро по-жа-ло-вать!» — хором сложили ребята по складам большие буквы плаката.  — Добро пожаловать!  — радостно повторили они и ускорили шаг.
        Но от школы их отделяла еще целая широкая полоса улицы.
        Ребята остановились у обочины тротуара, разом, будто по команде, посмотрели из-за своих цветочных кустов налево, затем направо и, только удостоверившись, что путь свободен, разом же шагнули на дорогу.
        — В школу?  — настигая ребят, спросил Алексей.
        — В школу!  — важно кивнули они.
        А один из мальчуганов, узнав Кузнецова, вежливо, как и подобает школьнику, приветствовал его:
        — Здравствуйте, товарищ судья!
        — Здравствуйте, ребята.  — Алексей пошел рядом с мальчиками.  — Я тоже в школу,  — сказал он.  — Пойдем вместе?
        — Пойдем,  — благосклонно согласился мальчуган, который узнал Кузнецова.  — А вы к кому — к директору?
        — К директору.
        — А хотите, мы вам покажем, как к нему пройти?  — предложил другой мальчуган.  — У нас в школе столько лестниц и коридоров, что и заблудиться нетрудно.
        — Ну, вы-то не заблудитесь,  — уверенно сказал Алексей.
        — Мы-то нет, а вот посторонний человек обязательно.
        Ребята и Алексей вошли в здание школы.
        В просторном, с высокими потолками вестибюле, где гулко звучали шаги, сверкала зеркальная гладь паркета и царила торжественная тишина, ребята вдруг умолкли и, робко переглядываясь, затоптались на месте.
        — Так вам к директору?  — почти шепотом переспросил Алексея один из мальчиков.
        — К нему, к нему,  — делая вид, что не замечает растерянности своих маленьких спутников, сказал Алексей.  — Да вот боюсь, как бы не заблудиться.
        — А вы идите вон по той лестнице,  — неуверенно пробормотал другой мальчик.  — А там… наверно… наверно…
        — Ага, на третьем!  — поддержал его Алексей.  — Ну спасибо, теперь найду.  — Он весело махнул мальчикам на прощание рукой и двинулся к лестнице.  — А вам, ребята, надо повернуть сейчас по коридору направо,  — услышали оторопевшие мальчуганы его удаляющийся голос,  — потом снова повернуть направо — и вы у себя в первом классе «А»!
        — И вовсе не «А»!  — оскорбленно возразил один из мальчиков, тот, кто вызвался показать Кузнецову кабинет директора.  — Мы в первом классе «В» будем учиться…
        Но Алексея уже на лестнице не было. Взбежав на третий этаж, он вошел в учительскую, где собрался педсовет школы, и, оглядываясь, остановился в дверях.
        Всё здесь, в этой просторной, светлой учительской с массивными книжными шкафами, сквозь стекла которых виднелись тома сочинений Ленина и Сталина, корешки энциклопедий, стройные ряды аккуратно расставленных учебников, было не похоже на полуподвальную комнату клуба, где несколько дней назад выступал Кузнецов. Но, едва успев оглядеться, он с удивлением отметил поразительное сходство этого педсовета с недавним собранием. Дело было не в помещении, не в обстановке, а в людях. Здесь, в учительской, Алексей увидел почти тех же людей, что были и в клубе. Разве только было их тут поменьше числом.
        Алексей отыскал глазами Лену Орешникову. Она стояла у открытого окна и внимательно слушала выступавшего сейчас Зорова.
        А вот и мать Алексея, и рядом с ней, как всегда строгая и прямая, Евгения Викторовна, и знакомые Алексею учителя. Но что это?.. В углу, втиснувшись в одно кресло, чинно сидели старик Орешников и домоуправ Князев.
        «А они-то зачем здесь?» — с удивлением подумал Кузнецов, пробираясь к окну, где сидела Лена.
        — Что же вы опоздали?  — шепотом спросила девушка. Она пододвинулась, освобождая Алексею место рядом с собой.
        — Задержался по пути,  — так же шепотом сказал Алексей, прислушиваясь к словам Зорова.
        Директор школы Валентин Александрович Зоров, по привычке то снимая, то надевая очки, отчего его лицо удивительным образом все время менялось, делаясь то строгим и суховатым, то мягким и даже растерянным, заканчивал свое выступление.
        — Таковы итоги, товарищи, летних каникул,  — негромко, но по-учительски отчетливо говорил он.  — Есть у нас и достижения. Они видны прежде всего в результатах, какие принесли нам переэкзаменовки. Почти все ребята, получившие задания на лето, серьезно подготовились, и мы можем перевести их в следующие классы. Да, это, неоспоримо, наши плюсы в летней работе. Но есть и серьезные минусы. Серьезные потери.  — Зоров надел только что снятые очки и обернулся к Лене: — Следует признать, товарищ Орешникова, что потери эти велики.
        — И первая из них — Николай Быстров,  — сказала Лена.  — То, что мы упустили его из виду, что предоставили мальчика на все летние месяцы самому себе…
        — Да и только ли его?  — огорченно заметил Зоров.  — Нет, не только. Выходит, надо, товарищи, шире ставить вопрос, когда говорим мы о наших упущениях. Главное из них — это небрежение… да, да, именно небрежение, и мое и ваше, товарищи педагоги… пионерской работой среди оставшихся в городе на лето ребят. Консультация отстающих, ремонт школы, повышение нашей с вами квалификации, планы, расписания — все это мы учли, включили в круг наших обязанностей, выполнили. А вот пионерскую-то работу доверили случайному в этом деле человеку, некоей Костюковой, которую и близко-то нельзя было подпускать к ребятам.
        — Но нельзя же забывать о семье, Валентин Александрович…  — сказала Евгения Викторовна.
        — Да-да-да, согласен,  — перебил Евгению Викторовну Зоров.  — И семья и школа едины в общем деле воспитания, это так. Но бывают исключения. Например, семья Николая Быстрова. Да, к сожалению, мы забыли о ней, а нам бы надо было помнить, что в жизни этой семьи далеко не все обстоит благополучно. И вот нам напомнили: нашему ученику угрожает суд…
        — Я разговаривала с Мельниковой,  — с торжествующими нотками в голосе заявила Евгения Викторовна,  — и я упросила, буквально умолила ее взять назад заявление, которое она подала в суд на Колю Быстрова.
        — А зачем? Чего вы этим добьетесь?  — спросила Лена.
        — Как — чего?  — изумилась старая учительница.  — А того, дорогая моя Леночка, что мальчика теперь не будут судить. Разве этого мало? За мальчишескую драку — и в суд?.. Нет, нет, такая мера наказания представляется мне слишком суровой.
        — Мальчишеская драка, Евгения Викторовна?  — спросил Алексей.  — Так ли все просто?
        — А что же еще?  — встревожилась учительница.
        — Сдается мне, что есть тут и еще что-то,  — уклончиво ответил Алексей.  — Да, похоже, что есть…
        — Очень похоже, Алексей Николаевич,  — озабоченно сказал Зоров.  — Мы все увлеклись оценкой проступка мальчика и забыли о главном: почему совершен этот проступок, в чем корень зла и велико ли это зло. Вспомните, товарищи, как умел наш замечательный педагог и писатель Антон Семенович Макаренко толковать иной самый незначительный случай, как умел за малым происшествием увидеть начало большой беды. Кстати, о Макаренко…  — Зоров вышел из-за стола и прошел в угол учительской, где по-прежнему рядышком, как закадычные приятели, сидели старик Орешников и домоуправ Князев.  — Вот, товарищи, послушаем-ка Михаила Афанасьевича Орешникова, отца нашей Лены,  — сказал Зоров, представляя поднявшегося старика.  — А от себя заранее скажу: все мы, педагоги, знаем и любим Макаренко, да не все умеем извлечь практическую пользу из его советов… Прошу, Михаил Афанасьевич.  — И Зоров отошел в сторонку — к окну, где стояли Лена и Алексей.
        — Что это вы такое задумали?  — поинтересовался Алексей.
        — А вот сейчас узнаете,  — переглянувшись с Леной, загадочно улыбнулся Валентин Александрович.
        — Так что же…  — разок-другой кашлянув от смущения, заговорил Орешников.  — Послушал я вас, товарищи, здесь да на собрании в клубе дома номер шесть и скажу прямо: дрянь дело.
        — Дрянь! Ну просто дрянь!  — поддакнул со своего места Князев и виновато развел руками.
        — А ты руками — хватит, не разводи,  — оглянулся на него Михаил Афанасьевич.  — Тут за дело надо приниматься, а не жестикулировать.  — Старик выждал, когда уляжется прокатившийся по учительской смешок, и продолжал: — Я, признаться, с Макаренко Антоном Семеновичем знаком бегло. Ну, читал, конечно, как всякий отец, но давно это было. А все же помню: великое уважение имел этот человек к труду. Труд — он, мол, и вскормит, и вспоит, и воспитает. Своих детей — а у меня их трое: инженер, офицер и вот,  — Михаил Афанасьевич глянул на дочь,  — будущий педагог — я от труда не отучал. И что ж? Семья у нас крепкая, дружная, даром что я да мать, когда поженились, неграмотными были.  — Орешников погрустнел и задумался, точно припомнились ему сейчас далекие дни его безрадостной юности.  — К чему я это все говорю?  — после долгой паузы встрепенулся он.  — А вот к чему… Хочу я, товарищи, предложить вам организовать при самом большом на вашей улице доме всякого рода трудовые кружки. Зачем? Да затем, чтобы в свободные от школы часы занять ребят делом, кому какое по сердцу, Чем баклуши-то бить, станут ребята кто
столярничать, кто слесарничать, кто сад садить, а нет, так и еще что-нибудь…

        — Милое дело!  — привскочил на своем кресле Князев.  — Ни тебе драк, ни выбитых стекол! Отдыхать поеду. Пять лет отпуска не брал, а тут поеду. В Кисловодск.
        — Нет, ты сперва поработай, а уж потом про отдых заговаривай!  — сердито осадил его Орешников.  — А начинать, товарищи,  — продолжал он,  — нужно перво-наперво с того, о чем и здесь и на собрании в клубе говорилось: со двора дома. Трактором этот дворик перепахать надо. Трактором! Да так, чтобы всю заваль из него повынесло!  — Орешников уверенным движением широко повел рукой.  — Сад разобьем,  — сказал он, мечтательно зажмурившись.  — Эх, какой там сад будет!
        — Клуб оборудуем, кружки,  — снова подал свой голос Князев.
        — Обязательно!  — кивнул старик.  — Раз мы за это беремся, значит будет сделано.
        — Кто это «мы», Михаил Афанасьевич?  — спросил Зоров.  — Поясните товарищам.
        — Я да други мои по несчастью — пенсионеры,  — отозвался Орешников.  — Среди нас на все руки мастера найдутся. Я уж кое с кем договорился. Согласны, с радостью. Ведь что получается, товарищи?.. Истосковались мы по работе. Руки плачут. Ну, смену там выстоять, конечно, тяжело, а в кружке поработать, показать ребятам, что и как, это для нас лучшим отдыхом будет.
        — Удовольствием!  — решительно сказал Князев.  — А как же!
        — Замечательно! Ну просто замечательно придумано!  — поднялась со своего места молодая румянощекая учительница.  — Как преподаватель физики, обеими руками голосую за ваше предложение, товарищ Орешников!
        — Вот и хорошо!  — ласково улыбнулся ей старик, довольный, что его план сразу же нашел такой горячий отклик.  — А поможете?
        — Ну конечно же!  — Учительница глянула по сторонам, ища поддержки в ответных взглядах товарищей.  — Убеждена, что все наши педагоги с радостью возьмутся вам помогать. Ведь это же такое важное дело! Подумайте, товарищи, куда это годится, когда иной старшеклассник не умеет ни проводку провести, ни стул починить, когда все его теоретические познания рушатся от практического столкновения с перегоревшим утюгом!
        — Я решительно поддерживаю предложение Михаила Афанасьевича!  — горячо, словно с кем-то споря, произнес Зоров.
        — И я!  — сказала Евгения Викторовна.  — Ведь об этом как раз я и говорила в клубе. Важно, очень важно, чтобы дома у ребят всегда находилось интересное дело. Тогда никакие пресловутые опасности двора и улицы для нас не страшны.
        — Можно еще и спортивную площадку в этом дворе организовать, да не одну,  — предложил высокий молодой человек, по спортивной выправке которого нетрудно было угадать, что он преподает физкультуру.
        — Непременно,  — сказала Лена.  — Там можно целый спортклуб организовать.  — Пока ее отец говорил, Лена помалкивала и только нет-нет, да и бросала вопросительные взгляды на Алексея, но теперь, поняв, что затея отца всеми принята, она обернулась к Алексею и торжествующе спросила: — Ну что, Алексей, ведь правда здорово?
        — Молодец, Лена!  — сказал Алексей, с одобрением глядя на девушку.  — Только вот мне-то что же делать в нашем дворе? Может, юридический кружок организовать?
        — А вы, товарищ судья, будете на все руки рабочим,  — рассмеялась Лена.  — Будете кирпичи таскать, землю рыть. Идет?  — Возвысив голос, Лена объявила: — Товарищи, в воскресенье первый штурм двора дома номер шесть! Просьба принять участие!
        — Решено! Воскресник! Придем обязательно!  — послышались голоса учителей.
        — Товарищи, товарищи!  — по-хозяйски поднял руку Князев.  — Инструментом, транспортом обеспечу. А как же!
        Пока Зоров, Лена и учителя, собравшись вокруг старика Орешникова, оживленно обсуждали, что и как нужно в первую очередь сделать, к Алексею подошли его мать и Евгения Викторовна.
        — Вот, Алексей,  — озабоченно сказала мать,  — никак мы с Евгенией Викторовной не возьмем в толк, что теперь с Колей Быстровым будет.
        — Полагаю, раз Мельникова взяла назад заявление,  — заметила Евгения Викторовна,  — то уж суда теперь над парнем не будет.
        — Да разве в этом заявлении дело?  — с досадой взглянул на свою старую учительницу Алексей.  — И потому ли еще забрала Мельникова заявление, что послушалась ваших советов?
        — Но я готова поручиться за мальчика!  — умоляющим движением руки дотронулась до плеча Алексея Евгения Викторовна.  — Я снова и снова буду говорить с его отчимом, с его матерью. Глаз с него не спущу! Ведь можно же воздействовать на Быстрова и помимо суда!
        — Да, можно… если только не поздно…  — помолчав, сказал Алексей.
        Он произнес эти слова очень тихо, но они прозвучали в разом наступившей в учительской тишине громко и отчетливо для всех, кто здесь был.

        22

        В это время в кабинете районного прокурора Гурьевой между нею и следователем Беляевым заканчивался один из тех разговоров, после которого прокурору надлежит принять очень важное для себя решение.
        Можно было подумать, что Беляев услышал фразу, произнесенную Кузнецовым в школе, и, услышав, повторил ее Гурьевой:
        — Если только не поздно…
        Сказав это, Беляев положил на стол перед прокурором узенькую красную ленточку.
        — И все же…  — Гурьева наклонилась к столу и осторожно дотронулась рукой до ленточки.  — И все же…  — Она долго молча рассматривала ленточку, будто надеясь отыскать на этой красной полоске шелка что-то такое, что могло бы прийти ей сейчас на помощь.  — Я убеждена, что арестовывать Николая Быстрова и Володю Мельникова до тех пор, пока не будет проверен каждый факт, каждая самая ничтожная улика, нельзя. Ни в коем случае! Об их виновности еще рано говорить и, уж если быть честным, просто тяжко говорить.
        — Понимаю вас, Вера Сергеевна,  — кивнул головой Беляев.  — Тяжкая история…  — Он подобрался и уже с официальной суховатостью продолжал: — Итак, дело о квартирных кражах в доме номер шесть проясняется…
        Беляев собирался было употребить более определенное слово: «выяснилось», но сомнения прокурора передались и ему.
        Отправляясь на доклад к Гурьевой, Константин Юрьевич с особенной тщательностью подобрал все факты, все доказательства по расследованному делу, наперед зная, что Гурьева будет «цепляться» к малейшей неточности. Беляев работал с Верой Сергеевной десять лет и хорошо изучил ее. Опытный следователь, он считал, что у Гурьевой, прокурора отличной зоркости, есть все же свои слабости, с которыми хочешь не хочешь надо считаться. Одна из этих слабостей проявлялась в том, как вела Гурьева дела, где хоть в малой мере были замешаны подростки. Такие дела Гурьева прослеживала с исключительным вниманием, не жалея труда и времени на выяснение самой, казалось, пустяковой подробности.
        — Это в вас не прокурор, а мать говорит!  — досадуя порой на придирки Гурьевой, ворчал Беляев.
        — Не знаю, не знаю, что там такое во мне говорит,  — сухо возражала Вера Сергеевна,  — а только доказательства ваши меня не убеждают.
        Докладывая Гурьевой подробности дела о квартирных кражах в доме номер шесть, Беляев снова столкнулся с ее возражениями, хотя для него лично все как будто было ясно.
        Но вот, поговорив с Гурьевой, Константин Юрьевич усомнился кое в чем и сам.
        «Да,  — думал он,  — возражения ее резонны. Как велика вина ребят? Можно ли их арестовывать, не рискуя совершить ошибку? Все это при общей ясности дела еще не совсем ясно. Между тем шутка ли — арест, камера, когда тебе каких-нибудь четырнадцать лет…»
        Гурьева, угадав по взгляду следователя, что ее доводы убедили его, снова заговорила о своих сомнениях:
        — Да, да, Константин Юрьевич, нужны еще факты, еще доказательства. Если бы речь шла просто о квартирных кражах, то нам за глаза хватило бы собранных вами доказательств. Но речь идет о преступлении, в котором замешаны подростки. Это уже не кража десятка костюмов. Это покушение на две юные человеческие жизни. Виноваты? Насколько? Вот что хочу я знать, Константин Юрьевич, вот почему медлю с последним шагом.
        — Хорошо,  — сказал Беляев.  — Полагаю, что еще сегодня мы будем располагать самым убедительным доказательством…
        Беляев встал — он сидел в кресле напротив Гурьевой — и не спеша направился к дверям.

        23

        Симагин стоял во дворе своего дома. Нервно переминаясь с ноги на ногу, он смотрел вверх, на одно из выходивших во двор окон. Вдруг, отбросив в сторону изжеванную папироску, он заложил в рот два пальца и пронзительно, коротко свистнул.
        Этот свист донесся до комнаты Быстровых. В комнате были Коля и его мать. Услышав свист, мальчик испуганно вздрогнул.
        — Что с тобой, Коля?  — тревожно спросила его Лидия Андреевна. Они сидели друг против друга — мать на стуле, сын на диване.  — Что с тобой?
        Коля не ответил. Он напряженно вслушивался, не повторится ли так испугавший его отрывистый, пронзительный свист.
        Мать горестно поглядела на сына.
        — Ты должен понять меня и Дмитрия Алексеевича,  — с трудом подбирая слова, сказала она.  — Ты не маленький, ты должен понять…
        Коля оторвал свой взгляд от окна и устало посмотрел на мать: «О чем это она?»
        — Мама! Мамочка! Прошу тебя!  — умоляюще сказал он.  — Отпусти меня в морское училище! Я не могу больше так!  — Он снова испуганно глянул на окно.  — Не могу! Мне нужно уехать!
        — Но почему? Почему ты хочешь оставить меня?  — печально спросила мать.  — Неужели ваши отношения с Дмитрием Алексеевичем так и не могут наладиться? Коля, сынок, после того, что случилось, я снова говорила с ним и увидела, что он многое понял.  — Лидия Андреевна наклонилась к сыну, с надеждой заглянула ему в глаза.  — Поверь, вы еще станете друзьями…
        — Нет, нет!  — отстраняясь от матери, крикнул мальчик.  — Я не могу! Мне нельзя здесь оставаться! Пойми, нельзя!..
        — Да, да, понимаю…  — недоуменно сказала мать.  — Ах, ты об этом — о суде?  — догадалась она.  — Так ведь Мельникова взяла заявление, и суда не будет. Слышишь, не будет! Теперь все, все наладится.
        Коля только отрицательно покачал головой. Отвернувшись от матери, он все смотрел и смотрел на окно.
        — Что же делать?  — в отчаянии прошептала Лидия Андреевна.  — Что же делать?
        — Я должен уехать,  — твердо сказал Коля.
        — Ну хорошо, хорошо,  — кивнула мать.  — Но куда? В училище тебя еще не примут.
        — А в школу нахимовцев?  — оживился мальчик.  — Туда меня, как сына моряка, должны взять.
        — Да, да, я похлопочу…  — обронила мать трудные для нее слова.  — Ты уедешь…
        — «Похлопочу»? Это сколько еще времени пройдет, а я больше ждать не могу. Пойми!
        — Ну, мне пора на работу!  — вдруг спохватилась Лидия Андреевна и, поднявшись, быстро вышла из комнаты.
        — Не уходи! Не уходи!  — вскочил Коля, порываясь остановить мать.
        Но в это время снова раздался пронзительный, короткий свист, и мальчик, как от грубого толчка, упал обратно на диван.
        Несколько секунд он сидел неподвижно, заткнув пальцами уши, чтобы ничего, ничего не слышать, а затем, подгоняемый настойчивым свистом Симагина, вскочил с дивана и, перевесившись через подоконник, слабо махнул Симагину рукой.
        Заметив сигнал мальчика, Симагин украдкой огляделся по сторонам и внешне спокойно, вразвалочку пошел к дверям подъезда. Довольный, что ни с кем не повстречался на лестнице, он уверенно нажал на кнопку звонка, а когда дверь перед ним отворилась, так весело и беспечно улыбнулся Коле, что в иное время мальчик и сам бы не удержался от ответной улыбки. Но чувство тревоги, чувство неумолимо надвигающейся беды, с которым не расставался последние дни Коля, было в нем так велико, что он лишь хмуро глянул на Симагина и, посторонившись, с явной неохотой пропустил его в коридор.
        — Так ты спускайся к гаражу и жди меня,  — не теряя времени на разговоры, сказал Симагин.  — А я быстренько посмотрю, что это за телевизор у Лунякова, и делу конец.
        Симагин прошел по коридору к дверям комнаты соседа Быстровых, но Коля решительно заступил ему дорогу.
        — Не ходите туда,  — сказал он.  — Я спрашивал у Петра Яковлевича про его телевизор, и он мне сказал, что телевизор у него самый обыкновенный и никаких усовершенствований он в нем не делал.
        — Уже натрепался! Эх ты, моряк!  — отталкивая мальчика, злобно процедил сквозь зубы Симагин.  — Скажет он тебе правду, надейся!
        — Он мне даже и телевизор показывал,  — не уступая Симагину дорогу, настаивал на своем Коля.  — Обыкновенный «Ленинград».
        — Много ты понимаешь!  — усмехнулся Симагин, Видно, решив, что спорить ему с парнем сейчас незачем, да и некогда, он вкрадчиво произнес: — Или уговор наш забыл, Колька? Билет для тебя до Одессы у меня в кармане. Деньги на дорогу дам. Письмо к дружку, чтобы устроил тебя, отправлено. Прямо сейчас и в путь…
        — Зачем же так спешить?  — неожиданно раздался в конце коридора спокойный, насмешливый голос.
        Симагин, точно разогнулась в нем стальная пружина, стремительно обернулся и увидел, как со стороны кухни, через ход на черную лестницу, в квартиру вошел тот самый мирного вида гражданин, который недавно перебросился с ним возле гаража двумя — тремя ничего не значащими фразами.
        Обычной своей неторопливой походкой подошел следователь Беляев к Симагину.
        — Вы арестованы, Симагин,  — сказал он.  — Да не вздумайте бежать — бесполезно.  — И Беляев повел глазами в сторону входной двери, на пороге которой появилась строгая фигура молодого человека в штатском костюме, с рукой, опущенной в карман пиджака.
        — Арестован?  — быстро оценив взглядом создавшееся положение, спросил Симагин.  — А нельзя ли узнать, за что? Я ведь здесь ничего плохого не делаю. Вот зашел к этому пареньку, чтобы попросить его…
        — Это вы мне потом расскажете, зачем вы сюда зашли,  — оборвал Симагина следователь.  — А арестованы вы по обвинению в квартирных кражах. Идемте, Симагин.
        — Кражи?!  — в ужасе повторил Коля. Словно пробудившись ото сна, он потер руками свои побелевшие щеки.
        Работник уголовного розыска прошел через коридор и открыл дверь на лестницу.
        — Проходите,  — сухо сказал он.
        Симагин повернулся и, разом потяжелевший, ссутулившийся, сделал несколько медленных шагов.
        — Тут билет, деньги!  — шепнул он одними губами Коле, незаметным движением выхватывая из кармана и всовывая в руку оторопевшего мальчика маленький пакет.  — Беги!
        — Стой!  — заметив пакет, приказал работник уголовного розыска.  — Дать сюда!
        Смятение охватило Колю. Не помня себя, не отдавая отчета в том, что делает, он кинулся по коридору к кухне, туда, где за полуотворенной дверью виднелись ступеньки черного хода.
        — Назад!  — бросился вслед за ним молодой человек.  — Стой!
        — Это еще зачем?  — резко остановил его Беляев.  — Одумается и вернется. Сам!  — Беляев в упор смотрел на Симагина: — А вы как думаете, Симагин?
        Симагин неопределенно пожал плечами и, опустив голову, переступил через порог.

        А Коля уже был во дворе. То и дело оглядываясь, не гонятся ли за ним, потеряв способность думать, способность контролировать свои поступки, он действовал сейчас, движимый лишь одним чувством ужаса перед тем, что увидел и услышал там, в коридоре своей квартиры.
        Вот он, метнувшись через двор, пробежал мимо гаражей и машин, мимо удивленно глядевших ему вслед шоферов и ребятишек, мимо вошедшего в это время во двор Алексея Кузнецова. Вот увидел прислоненный к стене гаража мотоциклет. Это был тот самый мотоциклет, на котором давал ему покататься Симагин.
        Еще секунда — и Коля уже сжимал руками резиновые трубки руля, уже дал газ и с места, рывком, вынесся через туннель дома на улицу.
        Вовсю светило яркое поутру солнце. На улице было немноголюдно, тихо, лишь две — три машины виднелись на ее асфальтовом полотне от конца до конца. Но там, где тихая улица неприметно сливалась с центральной магистралью, как и всегда суматошно звучали сирены автомобилей, вспыхивали сигнальные огни углового светофора и в пролетах между зданиями бесконечной вереницей шли пешеходы.
        Пригнувшись к рулю, Коля вынесся на улицу и, точно страшась мирной тишины, встретившей его здесь, добавил скорость.
        — Стой! Куда же ты?  — уловив недоброе в том, с какой безрассудной скоростью повел Коля машину, крикнул Алексей, выбегая следом за ним на улицу.
        Но Коля уже ничего не видел, кроме серого мелькания стен, ничего не слышал, кроме рева мотора. Он гнал свою машину все вперед и вперед — туда, где плыл непрерывный поток людей, где, весело перемигиваясь, вспыхивали и гасли сигнальные огни и где должна была произойти, где неизбежно должна была произойти катастрофа.
        Маленькая девочка с букетом цветов в руках выбежала из дверей своего дома. Увидев несущийся мотоциклет, она выронила цветы на асфальт. Это была Настя. Лицо ее застыло в безмолвном крике.

        Тихо, зловеще тихо стало на улице. Только ревел мотор мотоциклета да вдруг послышалась фортепьянная гамма, которую прилежно разучивал кто-то в деревянном домике с кисейными занавесками на окнах.
        Остановились одна за другой машины. Остановилась, замерла вся жизнь на улице. Дрогнула и оборвалась нехитрая музыка за кисейными занавесками.
        — Остановись! Остановись!  — застыл на месте с протянутой вперед рукой Алексей.
        И слова его, будто сказаны были они не шепотом, а во весь голос, набатным звоном отозвались сейчас в сердце каждого, кто находился на улице и был свидетелем неумолимо приближающейся беды.
        — Остановись!..
        Но вот уже вспыхнул в конце улицы тревожный красный сигнал светофора и стремительно взмахнул рукой, тщетно предостерегая мальчика, регулировщик.
        Скорость, с которой несся Коля на мотоциклете, была слишком велика, чтобы можно было благополучно затормозить, когда мотоциклет достигнет запруженного людьми и машинами перекрестка. Бессознательно ощутив грозящую ему опасность, Коля все же успел рвануть в сторону руль, и машина, заваливаясь набок, въехала на тротуар.
        Алексей и Настя подбежали к перекрестку, когда вокруг Быстрова уже собралась целая толпа.
        — Сейчас, сейчас!  — говорил милиционер-регулировщик.  — Сейчас прибудет санитарная машина…
        В лице милиционера не было ни кровинки, и, увидев это побелевшее лицо, казалось бы, столь привычного ко всяким уличным происшествиям человека, Алексей почувствовал, как и его от груди до лба облила холодная, дурманящая тревога. Такое смятение, такой страх за судьбу мальчика мог испытать сейчас разве что его отец, его старший брат. Но у Коли не было ни отца, ни брата, а мать ничего еще не знала о случившемся. И вышло, что совсем сторонний человек, народный судья Алексей Кузнецов, как старший брат, как близкий друг, прошел сейчас через расступившуюся толпу и, опустившись на колени возле лежавшего в забытьи мальчика, со страхом и надеждой заглянул ему в лицо. Но, прежде чем сделать это, чувствуя рядом с собой неотступно следовавшую за ним Настю, Алексей обернулся к девочке и как можно спокойнее, даже заставив себя улыбнуться, сказал ей:

        — Ничего, ничего, не волнуйся. Ну, ушибся. Ты только не реви, а то он же над тобой после станет смеяться.
        Коля будто спал, все еще храня в сдвинутых бровях отчаянную решимость, с которой несся он только что по улице, и ни страха, ни боли не было в его лице.
        Голова мальчика покоилась на коленях какой-то пожилой женщины, которая — Алексей сразу же заметил это — держалась спокойно и уверенно, как мог бы держать себя сейчас только врач.
        Так и оказалось.
        — Я врач,  — сказала женщина, обращаясь к Алексею.  — Проходила мимо…  — Она помолчала и, как бы отвечая на безмолвный вопрос Алексея, добавила: — Насколько я могу судить, ничего страшного не случилось. Вы родственник?
        — Сосед,  — сказал Алексей.  — Так вы думаете, ничего страшного?
        — Насколько я могу судить,  — повторила женщина.  — Сейчас мальчика доставят в больницу, и тогда все станет ясным.
        — В больницу?  — испуганно прошептала Настя, словно только теперь поняв, как велико несчастье, случившееся с ее другом. Разрыдавшись, она уткнулась в плечо Алексея.
        — Сестренка?  — участливо взглянув на девочку, спросила Алексея женщина.
        — Нет.

        И тогда женщина, не скрывая изумления, еще раз внимательно посмотрела и на бледного, встревоженного молодого человека и на безутешно плачущую маленькую девочку.
        А вокруг них слышались приглушенные голоса, кто-то всхлипывал, кто-то громко выражал нетерпение по поводу того, что так долго нет санитарной машины.
        — Где я?.. Кто это?..  — с трудом открывая глаза, но не узнавая ни Алексея, ни Насти, тихо, спросил Коля.
        — Это твои друзья, мальчик,  — наклонясь над ним, сказала женщина.  — Твои друзья…
        И что-то дрогнуло в лице Коли. Расплывчатые, неясные образы склонившихся над ним людей приняли более четкие очертания. Должно быть, узнав Алексея и Настю, он с трудом, еле слышно прошептал:
        — Я не виноват… Я не знал…
        Не в силах произнести ни слова, Настя только быстро-быстро утвердительно закивала ему в ответ головой.

        24

        Все было поставлено Лидией Андреевной под вопрос: и прошлое, и настоящее, и будущее. Все ей хотелось изменить, поломать в жизни; от горя, от досады на самое себя себе же и близким причинить боль. Ее сын, ее Коля, с разбитой головой, с израненными руками лежал сейчас в больнице, и думать об этом — а она только об этом одном и думала — было невыносимо.
        Дмитрий Алексеевич избегал оставаться с глазу на глаз с женой, да и дома старался теперь бывать как можно меньше. Он боялся ссоры, разрыва. Ему казалось, что жена ищет этой ссоры. И это было так.
        День за днем казнила себя Лидия Андреевна, не ища ни у кого ни оправдания, ни снисхождения. Она сама была во всем виновата. Она забыла о своем долге: о воспитании сына…
        Почти девчонкой, едва окончив школу, познакомилась она с Быстровым. Он оказался тем самым, о ком она мечтала, еще не зная, каким же он будет в жизни. Он был серьезный и веселый, по-флотски смелый, бесшабашный и дисциплинированный. Он умел до самозабвения выдумывать всякие забавы. Однажды в шторм пошел с ней на шлюпке в открытое море… Он умел и замкнуться, уйти в себя. Товарищи любили молодого лейтенанта. Стать его женой означало получить доверие и уважение всей моряцкой братии. Потом ребенок. Коля. Отцом Владимир стал хорошим, мужем верным. И вдруг война. Год, другой, и… торпедный катер «Т-21» погиб в неравном бою с вражеским крейсером. Вдова моряка. Вдова героя. Годы эвакуации, нужды, борьбы за здоровье сына. Годы, когда все силы души и тела были направлены на одно — материнское. Работала на заводе, научилась печатать на машинке, получала пенсию за мужа и ревмя ревела по вечерам в своей бедно обставленной комнатушке над кроваткой сына. А сын рос и с каждым годом все более походил на отца, хотя лицом был в мать. Иной раз она примечала в сыне отцовский жест, отцовский быстрый взгляд. Тогда сердце
ее сжималось от боли и без сил висли руки. «Сын! Сын!» — кидалась она к мальчику, а он, не поняв мать, сурово отстранялся от нее, еще более похожий этой суровой угловатостью на отца. А то вдруг ласкался к ней, опять переменчивым своим нравом напоминая отца. Да, так они и жили. И так нужно было им жить и дальше — ему расти и мужать, а ей… ну что ж, а ей стареть…
        — Разведусь!  — решительно сказала она матери.  — Все порву! Станем жить, как жили, втроем: ты, сын и я.
        Лидия Андреевна ждала, что мать, явно невзлюбившая Титова, согласится с ней, но та не согласилась.
        — Перед кем это грехи замаливаешь?  — жестко спросила она.  — Перед сыном? Вечной рабой к нему нанялась? Да он тебя первый за это не поблагодарит. Вот подрастет и скажет: жаль мне мать — сломала она из-за меня свою жизнь.
        — Что ты, мама!  — изумилась Лидия Андреевна.  — Как же он сможет так сказать, когда после моего замужества у нас в семье все худое и началось?
        — А так вот и скажет, потому что вырастет да поумнеет.  — Анна Васильевна с тяжелым сердцем говорила сейчас с дочерью. «Что же тебе посоветовать-то, родная моя?  — думала она.  — Ведь нет тут рецептов, нет».  — Не пирог делать по рецепту — жизнь прожить надо,  — сказала она вслух.
        — Вот я и хочу ее так прожить, чтобы мой сын был счастлив.
        — А я,  — печально улыбнулась Анна Васильевна,  — хочу еще, чтобы и дочь моя была счастлива. Ну подумай, в том ли беда, что вышла ты второй раз замуж? Нет, доченька, не в том. Таких примеров в жизни сколько хочешь. И счастливо живут. Да так, что чужие дети чужих отцов за родных считать начинают. Вот ведь как.
        — А у нас?  — тоскливо спросила Лидия Андреевна.
        — А у нас…  — Анна Васильевна, жалея дочь, сказала строго и сухо, чтобы, не дай бог, не заплакать: — Может, и разведетесь, если жизнь не наладится. Верно, сын — он главнее всего. А только не спеши. Развод — это уж последнее.  — Помолчав, Анна Васильевна обняла дочь и, с робкой надеждой заглядывая ей в глаза, сказала: — Дмитрий-то твой, каков он ни есть, ведь он любит тебя…  — Снова помолчала.  — Ну, а ты-то как к нему?
        — Не знаю… Теперь уж я ничего не знаю, мама,  — печально отозвалась Лидия Андреевна.  — Выходила замуж, думала, что вот встретился честный, серьезный человек, с которым и жизнь можно будет до конца прожить. Знала: так, как любила, не полюблю никогда.
        Анна Васильевна глядела на дочь, на ее осунувшееся, постаревшее лицо и все думала, думала, стараясь отыскать хоть единое словечко, которое могло бы утешить, ободрить дочь. Но такого словечка не находилось. Не простое это дело — ободрять да утешать пусть даже очень близкого тебе человека, когда и сам не знаешь, как надо ему поступить.
        «Сын — он главнее всего… Развод — это уже последнее…» — все твердила и твердила про себя одно и то же Анна Васильевна.
        — Ты вот что, Лида,  — сказала она наконец: — ты повремени, подожди с решением. Еще и Дмитрий Алексеевич своего последнего слова не сказал. А ведь и он небось призадумался. Беда — она кого хочешь думать заставит…
        Беда в семье заставила призадуматься и Дмитрия Алексеевича Титова.
        Это еще ничего не значит, что тебе перевалило за сорок, что ты солидный, положительный, что привык к уважению сослуживцев и знакомых. Бывают и у тебя в жизни трудные дни. Бывает, что и ты попадаешь впросак, не умеешь понять случившегося, не знаешь, как же следует тебе поступить. Бывает, что многие твои жизнеустановления в один прекрасный день самому тебе начинают казаться далеко не такими уж верными и прочными и ты, испытывая душевное смятение и этакую тошнотную неуверенность в самом себе, вдруг взглядываешь на себя со стороны. Каков ты? Такой ли уж хороший? И так ли верно живешь, как тебе это воображалось?
        Титов любил жену. В ней было много такого, чего недоставало ему, и хотя Дмитрий Алексеевич не признавался себе в этом, но жизнерадостная, веселая, отзывчивая ко всякой чужой радости или печали Лидия Андреевна покорила его именно этими свойствами своего характера.
        Теперь, оглядываясь назад, Титов стал припоминать все те мелочи его новой семейной жизни, из которых родилась и с каждым днем росла враждебность к нему пасынка.
        Трудно было Дмитрию Алексеевичу признать, что и он тут в чем-то повинен. Память подсказывала ему все его «добрые начинания» и «воспитательные меры», но память же открывала перед ним и длинную цепь его больших и маленьких столкновений с Колей. Да, трудно было Дмитрию Алексеевичу признать, что всему виной не один только Коля, а и он, Титов, добровольно взявший на себя обязанности отца по отношению к сыну любимой женщины.
        «Я же так сразу и заявил Лиде,  — радостно вспомнилось Дмитрию Алексеевичу: — «Я решил, Лидия Андреевна, взять на себя все обязанности отца по отношению к вашему сыну…»
        Но почему-то эта торжественная и многозначащая фраза не показалась сейчас Титову такой уж во всех отношениях удачной. Вспомнив свои слова, Титов даже поморщился. «А вот что вышло…» — с горечью подумал он, и память услужливо повторила ему его разговор с Леной Орешниковой и то, что сказала потом жена. «Но ведь это было еще тогда — до несчастья с Колей! А теперь? Что же будет теперь?..»

        25

        Друзья не забывали Колю и часто навещали его в больнице. Но Коля бывал рад только Насте и Цыганенку да еще, пожалуй, Саше. Эти умели говорить с ним о чем угодно, но только не о том, что тяжким грузом давило сейчас на него. Симагин, и предстоящий суд, и безмолвные вопросы в глазах друзей: «Ну, а ты-то догадывался? Ну, а ты-то знал?» — все это угнетало и раздражало его. Даже мать и бабушка не умели скрыть своей тревоги и разговаривали с ним, как с больным, но не потому, думал Коля, что он действительно был болен, а потому, что впереди был суд, и мать и бабушка, как и он сам, ни на минуту не забывали об этом.
        Коля поправлялся, и ему уже разрешили вставать и выходить в полукруглую, со стеклянными стенами гостиную, где выздоравливающие встречались со своими родными и друзьями.
        Сегодня был приемный день, но уже с утра Колю навестили мать с бабушкой, Орешникова и ребята, Коля никого больше не ждал, когда вдруг его вызвали.
        — Быстров, к тебе,  — сказала больничная сестра.
        Сестру все, и врачи и больные, звали Сонечкой, хотя ей было не меньше сорока и она была весьма рослой женщиной. Должно быть, Сонечкой ее звали за покладистость и доброту. Сонечка была жалостливая и часто плакала из-за всякого пустяка, принимая живейшее участие в судьбе своих больных. Колю она сразу же выделила из всей палаты и стала жалеть и выхаживать, как собственного сына.
        — Этакого да не уберечь!  — часто восклицала она, грозя кому-то пальцем.  — Мне бы такого сына…
        «Кто же это?» — встревожился Коля, медленно идя к дверям гостиной. Ему еще трудно было ходить одному. Сонечка поддерживала его под руку.
        У окна лицом к Коле стоял Дмитрий Алексеевич Титов.
        — Вы?!  — Коля даже качнулся назад, но переборол себя и пошел навстречу Титову.
        — Здравствуй, Коля,  — протягивая ему руку, сказал Дмитрий Алексеевич.
        Рука у Коли была забинтована. Он все же поднял ее, и Дмитрий Алексеевич осторожно дотронулся пальцами до того места — чуть повыше локтя,  — где кончался бинт.
        — Вы отец?  — спросила Сонечка, с нескрываемой неприязнью глядя на Титова.
        — Я отчим,  — сказал Дмитрий Алексеевич. Теперь он уже не настаивал на своем звании отца.  — Коля, я пришел к тебе, чтобы сказать…  — Титов замялся под суровым взглядом Сонечки.
        — Навестить пришли, чего же еще,  — бесцеремонно сказала она.  — Садись, Коля, тебе нельзя долго стоять,  — Сонечка усадила его в кресло.  — Беседуйте, беседуйте, а я тут пока уборкой займусь.
        Сонечка отошла в сторону и стала что-то двигать и прибирать в комнате.
        — Коля, я пришел…  — снова заговорил Дмитрий Алексеевич.  — Я пришел, чтобы сказать тебе…  — Тут он опять замолчал и вдруг спросил: — Больно тебе? Голова-то как? Руки?
        — Ничего, заживают,  — тихо сказал Коля, удивляясь и этому неожиданному волнению, прозвучавшему в словах Титова, и собственному странному чувству незлобивости, с которым он встретил сейчас отчима.
        — Неосторожность,  — сказал Дмитрий Алексеевич.  — Я всегда смотрю на мотоциклистов с душевным трепетом. Понимаешь, всего два колеса — и такая скорость! Ну, хотя бы три колеса — три точки опоры. А тут два колеса — всего две точки. И такая скорость. Понимаешь?
        Коля ничего не понимал. Дмитрий Алексеевич говорил с ним примерно так, как мог бы говорить Цыганенок — человек тонкий и чуткий, друг, который знает, что надо говорить, и может позволить себе даже и такие вот глупости, как рассуждение про три точки опоры. Скажи такое Цыганенок, Настя обязательно бы заметила: «Это он потому про точки болтает, что у них по физике это проходить начали». Коля вспомнил о Насте, и улыбка засветилась у него в глазах.
        Дмитрий Алексеевич увидел эту улыбку и понял ее как одобрение своим словам. Дмитрий Алексеевич любил, когда его слушали и одобряли, о чем бы он ни говорил.
        — Коля,  — сказал он растроганно,  — я пришел…
        За те дни, что провел Коля в больнице, он нагляделся и наслушался всякого. Он видел людей до и после операции. Он просыпался от стонов соседа по палате, которого вскоре перевели в палату для безнадежных. Коля впервые в жизни так близко видел и даже говорил с человеком, который еще сегодня был жив, а назавтра умер. Коля видел горе, которое было куда больше его собственного горя.
        Сейчас, взглянув в лицо отчима, Коля увидел то, чего не замечал прежде. Он увидел утомленное, печальное лицо уже совсем немолодого, с сединой на висках человека, у которого было очень скверно на душе и который хотел что-то сказать Коле, да только не умел или еще не мог. Он все начинал этот свой серьезный разговор и все умолкал, успев произнести лишь: «Коля, я пришел, чтобы сказать тебе…» Но ведь не про две же точки опоры у мотоциклета хотел сейчас сказать Дмитрий Алексеевич!
        Коля пристально всматривался в лицо отчима, в лицо человека, которого он, может быть, только теперь как следует сумел разглядеть. Коля искал и не находил в этом лице тех жестких черт, которые были в нем прежде. Изумленный, Коля узнавал и не узнавал сейчас Дмитрия Алексеевича.
        А тот, негодуя на себя за то, что так и не сумел серьезно поговорить с пасынком, хотя именно с этим намерением пришел к нему в больницу, стал вдруг прощаться.
        — Если что было между нами,  — торопливо сказал Дмитрий Алексеевич,  — ну, какая-нибудь недоговоренность… («Не то! Не так!» — мысленно оборвал он себя.) Если ты, Коля… Ну, словом…
        — Я понимаю,  — сказал Коля, мучительно жалея Дмитрия Алексеевича.  — Недоговоренность?..
        — Вот-вот!  — обрадовался Титов.
        — Да не терзайте вы друг друга, господи!  — послышался голос Сонечки.  — Ну что людям надо? Ну ведь смех же на вас смотреть!  — И Сонечка изобразила на своем с потеками от слез лице жалостливую улыбку — так ей, видно, было сейчас смешно.

        26

        Беда, постигшая Колю, взволновала всех жителей дома — и тех, кто знал мальчика, и тех, кто его не знал.
        Случай с Быстровым, разоблачение и арест Симагина — все это явилось как бы сигналом к пробуждению. Теперь не было больше в доме равнодушных созерцателей, которые невидящими глазами смотрели на свой двор, на его темные углы. Беспокойство за своих детей сплотило весь взрослый народ дома, побудило даже самых занятых из них сказать себе: «А ну-ка, берись за лопату!»
        И взялись. Да так, что в первый же воскресный день поработать на своем дворе вышло сразу столько народа, что домоуправу Князеву пришлось устанавливать очередность.
        — Граждане, граждане, не скучивайтесь!  — возбужденно кричал он.  — Работа простор, воздух любит!
        Лена Орешникова, окруженная своими пионерами, как командир на поле боя, время от времени обозревала огромное пространство двора, то тут, то там клубившееся облачками пыли. В узком проходе «заповедника» взрослые и ребята с торжествующими криками и смехом валили ту самую злополучную стену каретника, из-за которой еще недавно разгорелся у Лены спор с домоуправом; в другом месте под руководством Михаила Афанасьевича уже тянули веревки, размечая, где будут рыть ямы для деревьев, в третьем — уже начинали рыть ямы.
        Лена отыскала глазами Алексея. Он работал далеко от нее — в противоположном углу двора.
        Алексей пришел во двор в спортивном костюме, работал с юношеским азартом, и Лене даже показалось, что это совсем не судья Алексей Кузнецов так ловко взмахивает сейчас лопатой, а какой-то совсем незнакомый ей человек — незнакомый, но чем-то очень близкий. Чем же?.. Лена не стала думать над этим. Ей было хорошо, радостно смотреть вот так издали на Алексея и вспоминать свои частые за последние дни встречи с ним, разговоры в тот вечер, когда они катались на речном трамвае и Алексей, смеясь, то и дело повторял: «Лена, Лена, не перевешивайтесь через борт… Это опасно…»
        Нет, не народный судья Кузнецов работал сейчас вон там, у стены дома, расчищая землю под спортивную площадку, вернее — не только судья, с которым довелось Лене столкнуться по работе, когда она пришла к нему, чтобы посоветоваться о Коле Быстрове. Но это был и не прежний Алеша Кузнецов, ее пионервожатый, не «Кузнечик», как любя называли его когда-то в школе ребята. Нет, совсем по-новому открылся перед девушкой Алексей Кузнецов. У Лены никогда прежде — ни в школе, ни в институте — не было таких друзей. А вот теперь появился. Взрослый, серьезный, и чуть насмешливый, и чем-то непонятный. И при мысли об этом сердце девушки тревожно забилось от еще неясного предчувствия чего-то большого, что должно было прийти к ней. Когда? Скоро ли? Она этого не знала.
        Вместе со всеми вышли на воскресник мать и отчим Коли. Они работали неподалеку от Алексея, и Лена, увидев их, решила, что она должна быть сейчас рядом с Лидией Андреевной.
        Девушка подбежала к Быстровой. Не говоря ни слова, она стала подле нее, помогая нести доску, которую та только что подняла с земли. Лидия Андреевна с благодарностью взглянула на Лену своими печальными глазами и тоже ничего не сказала. Они отнесли доску к стоявшему посреди двора грузовику, забросили ее в кузов и пошли назад.
        — Какое счастье…  — нарушая молчание, сказала Лена,  — какое счастье, что Коля уже скоро будет совсем здоров! Ведь могло бы быть…  — Лена не договорила, испугавшись даже самой мысли, что же могло быть, если бы Коля разбился.
        — Да,  — просветлев, отозвалась Лидия Андреевна,  — это счастье. Но впереди еще суд…  — Она снова стала печальной.  — И что еще будет, Леночка, что еще будет?..
        Подошел Титов.
        — Здравствуйте, Елена Михайловна,  — сказал он негромко.  — Лида, я вот все хотел тебе рассказать…
        — О чем?  — Лидия Андреевна устало поглядела на мужа.
        — Видишь ли, я был у Коли в больнице, и мне показалось…
        — Ты был у Николая?  — испуганно спросила Лидия Андреевна.
        — Да, был,  — твердо посмотрел на нее Дмитрий Алексеевич. Он выждал немного и даже нагнулся, чтобы сложить в кучу несколько валявшихся у него под ногами кирпичей.  — Мне показалось, что Коля уже поправляется и его можно будет скоро выписать домой.
        — Да, ты думаешь?  — шагнув к мужу и как-то странно, пристально и в упор глядя на него, спросила Лидия Андреевна.
        Лена, вдруг заинтересовавшись чем-то, что происходило в другом конце двора, кивнула Лидии Андреевне и Титову и быстро отошла от них.

        27

        Через несколько дней состоялся суд над Симагиным.
        В день суда около старинного особняка с тенистым тополем и тележкой газировщицы во дворе перед входом царило небывалое оживление. И не в том дело, что слишком уж много собралось у здания суда народа, да только народ этот был особенный — шумливый и горластый. Попросту говоря, это были ребята. У входа и возле окон стояла целая толпа школьников. Наиболее ловкие из них взобрались на высокий карниз первого этажа. Просунув головы между створками полуотворенных окон, они затаив дыхание следили за тем, что происходило в зале суда. Ребята, стоявшие под окнами, нетерпеливо теребили счастливчиков, досаждая им вопросами:
        — Кто, кто сейчас говорит?.. Судья?.. А что он сказал?.. А Симагин — он стоит или сидит?
        Ребята у окон, отбрыкиваясь от своих товарищей, нет-нет, да и роняли в толпу отрывистые, полные таинственности слова:
        — Встает!.. А милиционеры-то с наганами в кобурах!.. Говорит, говорит!..
        Часть ребят безмолвным кольцом обступила Колю Быстрова, Володю Мельникова и Настю, которые стояли возле повозки газировщицы Маши. Короткая тень старого тополя легла прямой дорожкой от повозки газировщицы до входа в суд.

        У Коли была забинтована голова, он был бледен и сильно исхудал. Он только вчера выписался из больницы и еще не успел как следует привыкнуть к своему новому положению выздоравливающего больного, с которым все стараются говорить о чем угодно, но только не о самом главном, боясь напомнить ему то, что с ним случилось. И поэтому и он сам и его друзья чувствовали себя как-то стесненно, неуверенно.
        Пожалуй, только одна Настя, маленькая Колина приятельница, сразу же сумела преодолеть эту общую стесненность и уже в дверях больницы — она пришла вместе с Лидией Андреевной и Леной встречать Колю — закидала его самыми удивительными новостями, случившимися за те два или три дня, что они не виделись.

        Лидия Андреевна с благодарностью и чувством искреннего изумления слушала Настино беззаботное щебетание и о том, каким теперь стал двор Колиного дома, и о том, какие будут работать при клубе кружки, и о том, что она лично решила стать садоводом, настоящим садоводом.
        Но вот сейчас, перед входом в здание суда, притихла и приумолкла даже Настя. Она тревожно смотрела то на Колю, то на Володю Мельникова, которые, стоя рядом, старательно не замечали друг друга, и не знала, как ей быть с этими упрямыми мальчишками. Да и у самой Насти на душе кошки скребли.
        — Тетя Маша, а меня тоже вызовут?  — выдавая свою тревогу, обратилась девочка к продавщице газированной воды.
        Толстая Маша, глянув на притихших ребят, решила ободрить их.
        — Вас всех троих будут вызывать в зал по мере надобности,  — гордясь своими юридическими познаниями, важно сказала она.  — Вы свидетели по делу и…
        — По делу?  — удивилась Настя.
        — Ну да, по делу о квартирных кражах в доме номер шесть,  — терпеливо пояснила Маша.  — И вы должны рассказать составу суда…
        — Составу?  — еще больше испугалась девочка, услышав непонятное ей слово.
        — Прошу не перебивать!  — с досадой сказала Маша.  — Да, составу суда в лице народного судьи третьего участка Кузнецова и двух народных заседателей — полковника в отставке Шумилова и преподавательницы средней школы Ивановой.
        — Это наша Нина Петровна!  — обрадовалась Настя.  — Я ее знаю, она в старших классах русский язык и литературу преподает.
        — Не имеет значения,  — строго сказала Маша, сердясь на девочку за то, что она поминутно ее перебивает.  — Знаешь ты ее или нет, а отвечать будь добра всю правду…
        — Какую правду?  — заволновалась Настя.  — Я ничего не знаю об этих самых квартирных кражах. Вот еще!
        — Раз вызвали в качестве свидетеля, значит что-то да знаешь,  — уверенно сказала Маша.  — Знаешь и должна обо всем, что тебе известно по существу дела, рассказать составу суда.
        — Но я же совсем, совсем ничего не знаю!  — взмолилась Настя, растерянно глядя на понуро стоявших возле нее Колю и Володю.  — Вот разве только про ленточку…  — смущенно прошептала она.
        — И я толком ничего не знаю,  — крепясь изо всех сил, сказал Володя.  — Зачем меня-то вызвали?
        — А я, думаешь, знаю?  — не глядя на своего бывшего приятеля, глухо спросил Коля.
        — Ах, батюшки!  — всплеснула руками Маша.  — Что же вы за свидетели, если ничего не знаете?  — Она недоверчиво покрутила головой.
        Но ребята не обманывали ее, говоря, что не знают, зачем их вызвали в суд. Они и сами терялись в догадках, лишь очень смутно улавливая связь недавних событий в своей жизни с тем, что происходило сейчас в зале суда, где за барьером под охраной двух милиционеров сидел Симагин. Тот самый веселый шофер Симагин, который учил ребят ездить на мотоциклете, тот самый бывалый, озорной морячок, который рассказывал им увлекательные истории о службе на флоте и морских сражениях, тот самый добрый дядя Боря, который не раз катал Настю по Москве на своей блестящей огромной машине.
        И вот этот-то человек оказался преступником, сидит в тюрьме, и даже на суд его привезли в наглухо закрытом автобусе и под конвоем.
        Между тем в зале судебных заседаний суд как раз приступал к выяснению той части вины Симагина, которая касалась наших ребят.
        Пока речь шла об установлении бесспорных фактов, обличающих Симагина в ограблении квартир в доме, где он жил, Симагин, справедливо решив, что улики против него слишком очевидны, быстро и, казалось, чистосердечно во всем признался. Правда, и тут дело не обошлось без маленьких приемов и уловок, к которым нередко прибегают опытные рецидивисты, особенно когда хотят отвлечь внимание суда от чего-то, что знают они и не знает суд.
        Вот и Симагин, видимо преследуя какую-то свою, затаенную цель, прибег к этим приемам и уловкам. Он то упорно и с ожесточением начинал отрицать какое-нибудь выдвинутое против него обвинение, то вдруг якобы под влиянием раскаяния с надрывным криком, с биением кулаком в грудь и со слезой в голосе признавал себя виновным. Нате, мол, смотрите, какой я честный перед судом. Но возникало новое обвинение, и опять разыгрывался тот же коротенький спектакль: сперва все отрицалось, а затем следовало бурное и чистосердечное признание.
        «Зачем он это делает?  — приглядываясь к Симагину, спрашивала себя Гурьева, по опыту зная, что подсудимый неспроста прибегает ко всем этим своим уловкам.  — Чего еще он боится?»
        И вот подошло время узнать и об этом. Чего же так боялся Симагин? Что хотел утаить он от суда в крике и многословии своих признаний?
        В зале суда за судейским столом, покрытым зеленой скатертью, в своих массивных креслах с высокими спинками, украшенными гербом Советского Союза, сидели Алексей Кузнецов и народные заседатели.
        За прокурорским столом, что стоял справа от стола судьи, сидела Гурьева. За столом напротив разместился защитник Симагина, адвокат Тихомиров, большой, грузный, с одутловатым лицом пожилой человек.
        Тихо было в зале — так тихо, как может быть лишь в пустом помещении, хотя не было сейчас здесь ни одного свободного стула, были заполнены все проходы, люди стояли в дверях, сидели на подоконниках.
        Еще в начале заседания, бегло окинув зал взглядом, Алексей приметил, что сегодня здесь собрались почти те же люди, которых он видел и в клубе и на педагогическом совете в школе. Это не могло быть случайным совпадением. Да, в суд пришли те же люди, которые были и в клубе и на педсовете, которые участвовали в воскреснике по благоустройству двора,  — словом, те же люди, что давно уже приняли живое участие в судьбе Коли Быстрова и Володи Мельникова: отцы и матери, учителя и старики пенсионеры, и даже дворник Иван Петрович, и домоуправ Князев со своей неизменной виноватой улыбкой и беспокойными руками, зажатыми на этот раз между колен.
        И, конечно же, пришли в суд родители Володи Мельникова, мать и отчим Коли Быстрова, Лена и ее отец, строгая Евгения Викторовна и мать Алексея.
        «Все ходит да смотрит, каков-то из меня судья»,  — усмехаясь, подумал Алексей, заметив тревогу в ответном взгляде матери.
        То, что столько знакомых ему людей пришло сегодня в суд, не смутило, а, наоборот, обрадовало Алексея. Ведь не праздное любопытство привело их сюда. Суд должен был помочь им разобраться в жизненно важных для них вопросах. Жулик Симагин был не просто жуликом, посягавшим на их собственность. Он посягнул на большее — на их детей…
        Тихо было в зале, так тихо, что даже слышно было, как шелестит своими бумагами секретарь суда, как проехала по улице, тарахтя пустым кузовом, грузовая машина.
        Перед судейским столом, прямая и строгая, в черном платье и в черном платке на голове, будто надела она по кому-то траур, стояла Анна Васильевна.
        — Да,  — говорила она,  — от правды никуда не денешься: дурной человек — дурная и слава о нем…
        Анна Васильевна умолкла и, обернувшись к Симагину, посмотрела на него с осуждением и печалью.
        Глаза всех присутствующих устремились на Симагина. Тоненький барьер, которым была огорожена скамья подсудимых, не мог отгородить его от этих взглядов десятков людей, и Симагин, точно непомерная тяжесть легла ему на плечи, погрузнел и согнулся.
        — Скажите, подсудимый,  — негромко, как бы не придавая особенного значения своему вопросу, заговорила Гурьева,  — для чего понадобилось вам восстанавливать Николая Быстрова против его отчима, используя их нелады друг с другом? Зачем взялись вы помочь мальчику, когда он надумал убежать из дому? Отвечайте.
        Симагин настороженно взглянул на прокурора и ничего не ответил, только нервно передернул плечами. Понял: вот оно началось, то самое, чего он так боялся.

        Казалось, Гурьева совсем не спешила получить ответ на свой вопрос. Она занялась разбором каких-то бумаг, потом вполголоса поговорила о чем-то с секретарем — словом, терпеливо ждала, что скажет ей Симагин. Ждала, и вместе с ней ждал весь зал.
        — Садитесь, свидетельница,  — обратился Кузнецов к Анне Васильевне.
        — Хорошо, хорошо,  — встрепенулась старушка, которая, как и все, напряженно ждала, что скажет сейчас Симагин.
        Она быстро прошла по проходу и села на свободное место рядом с дочерью.
        — Слушай, Лида, и ты, Дмитрий, внимательно слушайте,  — шепотом сказала Анна Васильевна.
        Лидия Андреевна молча кивнула матери, а сама, подавшись вперед, застыла в ожидании, неотрывно глядя на Симагина.
        — А вы, подсудимый,  — продолжал Кузнецов,  — встаньте и отвечайте на вопрос прокурора.
        Минутная растерянность, которую испытал Симагин, поняв всю серьезность вопроса Гурьевой, прошла. Он снова готов был начать свою игру в «не знаю, не ведаю». Он медленно поднялся со скамьи, и насмешливая улыбка тронула его сухие губы.
        — Во-первых,  — сказал он хрипловатым голосом,  — я Быстрова против его отчима не восстанавливал, а во- вторых, если что и говорил, то только из сочувствия к парню. Легко ли было мне, бывшему моряку, смотреть, как затюкали сына героя-балтийца!
        — «Мне, бывшему моряку»?..  — внимательно взглянув на Симагина, повторила Гурьева его слова.  — Скажите, подсудимый, вы настаиваете на том, что служили на флоте?
        — Служил, а как же!  — дрогнувшим голосом, но с подчеркнутым удивлением громко отозвался Симагин.
        — Воевали?
        — Как все…
        — Это не ответ.
        — Ну, воевал…
        — А зачем говорить суду неправду?  — Гурьева не спеша развернула лежавшую перед ней папку, нашла нужную ей бумагу и стала вслух ее читать: — «Подсудимый Симагин Борис Федорович, призванный незадолго до войны в военно-морской флот, был вскоре пойман с поличным и судим за кражу в складском помещении, которое им же охранялось. Приговорен к лишению свободы сроком на пять лет…» Не так уж трудно было установить,  — продолжала Гурьева, закрывая папку,  — что подсудимый Симагин отбывал свое наказание в местах, весьма отдаленных от фронта.
        По залу прокатился приглушенный шепот.
        — Фальшивый, фальшивый человек!  — громко и гневно произнесла Анна Васильевна.
        — Скажите, подсудимый,  — после недолгой паузы спросил Симагина Алексей,  — имеются ли у вас какие-нибудь возражения по существу сделанного прокурором сообщения?
        Симагин не ответил Кузнецову и лишь опять, точно ощутив тяжесть устремленных на него взглядов, низко опустил голову.
        — Тогда вернемся к интересующему нас вопросу,  — спокойно заметил Алексей, подчеркивая этим своим спокойствием, что молчание Симагина лучше всяких его слов подтверждает достоверность сделанного прокурором заявления.  — На предварительном следствии и вот сейчас, на суде, вы, Симагин, признались в совершенных вами кражах в квартирах Никонова, Дубинина и профессора Мельникова…
        — Да и мудрено было бы не признаться,  — сказала Гурьева.
        — Мудрено,  — кивнул Алексей и продолжал, обращаясь к Симагину: — Но ведь это только одна сторона дела, подсудимый. Вторая же сторона в том, что вы вовлекли в свои преступные операции детей, используя их как разведчиков, или, говоря вашим языком, как наводчиков. К счастью, наводчиков по неведению.
        — Никаких детей я не использовал!  — вскинув голову, нагло заявил Симагин.  — На пушку берете, гражданин судья. Хотите еще одно дело пришить? А доказательства? Нет их у вас, нет!
        — Будут, будут и доказательства,  — вполголоса сказала Гурьева.  — Ну, а как, подсудимый, проникли вы в квартиру Быстровых? С чьей помощью хотели забраться в комнату инженера Лунякова? Отвечайте.
        — Опять?!  — возмущенно взмахнул руками Симагин.  — Да говорил же я вам, что…
        — Подсудимый, отвечайте по существу задаваемых вам вопросов и, по возможности, без ненужных восклицаний,  — строго оборвал его Кузнецов.  — Так вы продолжаете отрицать, что проникли в квартиру Быстровых с целью совершить кражу в комнате инженера Лунякова?
        — Продолжаю!
        — Хорошо,  — сказал Алексей, сдерживая себя и стараясь говорить как можно спокойнее.  — Хорошо, я вижу, вам надо помочь…  — Он обернулся к стоявшему в дверях дежурному: — Попросите свидетеля Николая Быстрова.
        — Свидетель Николай Быстров!  — выходя во двор суда, громко объявил дежурный.  — Вызывают!..
        Услышав свое имя, Коля невольно вздрогнул и растерянно посмотрел на газировщицу Машу.
        — Иди, иди,  — одернув на мальчике пиджак и поправив повязку на его голове, участливо сказала Маша.  — Тебя…
        Она подтолкнула мальчика, и он пошел — сперва робкими, неуверенными шагами, а потом все быстрее и тверже; пошел по теневой дорожке, что короткой, прямой полосой легла от тополя до дверей суда.
        — Коля, я с тобой!  — кинулась было вслед за ним Настя.
        — Нельзя, милая, нельзя,  — ласково удерживая девочку, сказала Маша. Преисполненная глубокого почтения к процедуре суда, она пояснила: — Свидетелей вызывают по мере надобности.
        Среди ребят, застывших возле окон, началось движение. Ребята из задних рядов старались пробраться вперед, те же, что стояли впереди, цепко держались за свои места.
        Войдя в зал, Коля робко огляделся по сторонам и замер, подавленный и напуганный видом множества людей, а еще больше царившей в зале тишиной. Но Алексей, кивком головы подзывая мальчика к судейскому столу, так ободряюще улыбнулся ему, что Коля несколько пришел в себя и уже увереннее занял свое место свидетеля. Он старался держаться как можно прямее, не опускать глаз, старался унять нервную дрожь в стиснутых в кулаки пальцах. И, когда Гурьева — Коля догадался, что эта немолодая женщина в форменном костюме и с погонами на плечах прокурор,  — когда она прямо и совсем неласковым голосом спросила его, знал ли он что-либо о воровских делах Симагина, мальчик, выдержав ее проницательный, строгий взгляд, твердо ответил:
        — Нет, я не знал. Я не знал, зачем Симагин посылал меня и Володю Мельникова узнавать, есть кто в квартире Дубининых или нет. Если бы я знал!..  — Коля быстро оглянулся на Симагина. Глаза мальчика загорелись гневом.
        — Скажи, Быстров, как ты думаешь,  — спросил его Алексей,  — отчего это вдруг Симагин купил тебе билет до Одессы да еще дал денег на дорогу?
        — Оттого, что обещал ему помочь!  — поспешно произнес Симагин.  — Тут уж дело ясное.
        — Вас не спрашивают, подсудимый,  — строго сказал Алексей.  — Ну, так что же ты думаешь об этом, Коля?
        — Может быть, Симагин хотел…  — неуверенно начал мальчик и, не договорив своей мысли, умолк.
        — А загадка-то не из трудных,  — заметила Гурьева.  — Если бы Симагину не помешали, он обокрал бы и инженера Лунякова. Квартира обворована, а сосед по квартире, Коля Быстров, сбежал. Ну, кто же вор? Ясно?
        — Ясно…  — едва слышно отозвался Коля.  — Теперь мне все ясно…
        — Нет, еще не все,  — качнул головой Кузнецов и обернулся к дежурному: — Попросите свидетеля Владимира Мельникова.
        И вот уже и Володя Мельников, легонько подталкиваемый в спину толстой Машей, вступил на теневую дорожку, что легла прямой полосой от тополя до входа в суд.
        Возле газировщицы Маши осталась одна Настя. Все ребята столпились под окнами, на лету подхватывая и передавая друг другу отрывистые и во многом непонятные фразы своих товарищей, взобравшихся на карниз.
        — А Володька-то Мельников!  — азартно шептал белобрысый паренек лет десяти, изо всех сил вытягивая свою шею.  — Володька-то!..
        — Что? Что он говорит?  — теребили паренька со всех сторон.
        — Молчит!  — важно сообщил паренек…  — Скажет слово и молчит, скажет слово и молчит…
        Стоя рядом со своим бывшим другом перед судейским столом, Володя, страшно волнуясь, то и дело оглядывался назад — туда, где сидели его родители, будто ждал, что они придут ему сейчас на помощь.
        — Какой ужас! Какой ужас!  — действительно порываясь встать, шептала Ангелина Павловна.  — Но я же должна, должна…
        — Сиди!  — резко произнес профессор Мельников, силой усаживая жену на место.  — Это пойдет ему на пользу. Да и нам тоже. Да, да, и тебе и мне!
        — Ну, а теперь, Володя,  — постучав карандашом по столу и выждав, когда снова водворится тишина, сказал Кузнецов,  — вернемся-ка к вопросу, на который ты нам так и не ответил… Скажи, за что ж все-таки избил тебя твой друг Коля Быстров?
        Володя в замешательстве переступил с ноги на ногу и снова оглянулся на родителей.
        — Изволь отвечать!  — раздался в зале резкий, гневный голос профессора Мельникова.  — Изволь говорить правду!
        Володя испуганно посмотрел на отца и, наконец решившись, сделал порывистый шаг к судейскому столу.
        — Николай в тот день вызвал меня кататься на мотоциклете,  — запинаясь от волнения, начал он.  — А когда я вернулся, наша квартира оказалась обворованной. Совсем так, как квартира Дубининых. Тогда мы тоже катались на мотоциклете — я и Коля, а перед этим Симагин посылал нас узнать, дома Дубинины или нет. Дома их не было. Тогда Симагин велел, если мы увидим во дворе кого из Дубининых, посигналить ему три раза сиреной. Он сказал, что будет ждать у себя дома.
        — Понятно,  — сказала Гурьева.  — Пошел в свою квартиру, а оказался в чужой.
        — В этот день Дубининых обокрали, а через неделю обокрали и нас… Вот я и подумал…
        — Он подумал, что я нарочно вызвал его из дому и что я знаю, кто обокрал их квартиру,  — твердо произнес Коля.  — Он так прямо и сказал об этом. Ну, а я, конечно, такую обиду стерпеть не мог…
        — И тут я испугался,  — едва слышно заговорил снова Володя.  — Коля думал, что я его подозреваю, а я и за себя испугался… Я ничего не мог понять — только испугался. Очень! Мне все казалось, что Симагин как-то странно смотрит на меня. Все эти дни казалось…
        — Понятно,  — кивнул народный заседатель, полковник в отставке Шумилов.  — А ведь вышло, Николай, что Володя был недалек от истины.
        — Но я же не знал! Не знал!  — вспыхнул Коля.
        — Ну что ж, подсудимый,  — обратился Шумилов к Симагину,  — вы и теперь станете утверждать, что не использовали этих ребят для своих преступных целей?
        Симагин, которому явно нечего было сказать в свою пользу, решил отмолчаться.
        — Опять игра в молчанки?  — спросила Гурьева.  — Хорошо, дадим подсудимому подумать. А пока я попрошу, товарищ председательствующий, вызвать свидетельницу Власову…
        Услышав, что ее вызывают, Настя заволновалась, заторопилась и, уже не слушая наставлений Маши, робко двинулась в трудный для нее путь все по той же прямой дорожке, что легла от тополя до дверей суда.
        Она вошла в зал, зажмурилась от направленных на нее взглядов и, чтобы ни секунды более не оставаться одной, бегом преодолела небольшое расстояние, отделявшее ее от Коли Быстрова.
        Перед судейским столом теперь уже стояли трое ребят — Николай, Володя и Настя.
        Сначала Кузнецов, потом народные заседатели и, наконец, Гурьева стали задавать девочке вопросы, цель которых заключалась не столько в том, чтобы узнать от нее что-либо, сколько в том, чтобы успокоить и подготовить ее для ответа лишь на один-единственный вопрос. А вопрос этот был вот о чем.
        — Скажи, Настенька,  — ласково заговорила Гурьева, решив, что девочка достаточно освоилась с непривычной ей обстановкой и может отвечать,  — скажи, это твоя ленточка?  — Гурьева показала Насте красный шелковый лоскуток, тот самый лоскуток, который как-то раз уже показывал девочке следователь Беляев.
        Убедившись, что все эти строгие люди говорят с ней ласково и спокойно, Настя и сама успокоилась и даже стала с любопытством оглядываться по сторонам.
        — Моя,  — шагнув к Гурьевой и внимательно посмотрев на красную ленточку, сказала она.
        — И ты, Настенька, подарила эту свою ленточку Коле на память? Так?  — продолжала спрашивать Гурьева.
        Девочка молча кивнула. Она стала серьезной, очень серьезной.
        — Да, вот эта самая ленточка из Настиной косички и помогла нам напасть на след преступника,  — сказала Гурьева. Привстав, она взяла с судейского стола лежавшую перед Кузнецовым красную ленточку.  — Скажи, Коля, как случилось, что ты потерял ее?
        — Когда Симагин попросил меня вызвать из дома Володю,  — медленно заговорил мальчик,  — я, помнится, сказал ему, что уже давно не хожу к Володе в дом. И правда, я не ходил. Не ходил с тех пор, как его мать раз не впустила меня…
        — Так. Ну, и что же предложил тебе Симагин?
        — Симагин сказал, что это и к лучшему, и велел мне написать Володе записку. Вот я и написал, а потом привязал ленточкой к камню и забросил в окно Володиной комнаты.
        — Мою ленточку?  — возмущенно воскликнула Настя.  — Ну, Колька, никогда я тебе этого не прощу!
        В зале раздался веселый смех, и, хотя Алексей стал стучать по столу карандашом, еще долго никак не могло улечься оживление, вызванное словами девочки. Должно быть, ее восклицание нарушило напряженную, гнетущую обстановку, царившую здесь в эти минуты, и принесло всем облегчение.
        — А что ты написал в записке?  — спросила Колю народная заседательница Иванова; надев очки, она внимательно посмотрела на мальчика.
        — Я написал, что Симагин дал нам свой мотоциклет, чтобы покататься, и чтобы Володя поскорее, пока не вернулась его мать, выходил во двор,  — сказал Коля.
        — Записку эту следователю найти не удалось,  — пояснила Гурьева,  — а вот ленточку и камень, к которому была привязана записка, он нашел. Они лежали там, где их Володя и бросил, спеша прокатиться на мотоциклете: ленточка на подоконнике, а камень на полу в его комнате.

        — Ясно,  — сказал Кузнецов. Он посмотрел на народных заседателей: — Имеются ли у вас еще вопросы к свидетелям?
        — У меня нет,  — отрицательно покачала головой Иванова.
        — У меня тоже,  — сказал Шумилов.
        — А у вас, товарищ защитник?  — обратился Алексей к Тихомирову.
        — Нет, все ясно,  — похлопав несколько раз ладонями по столу, огорченно произнес Тихомиров.
        — Да, теперь все ясно,  — сказал Алексей. Он долго, пристально смотрел на Симагина.  — Говорите, Симагин… Признавайтесь…
        — Что ж,  — с нарочитой беспечностью повел плечами Симагин,  — если родители сами распустили своих ребят, так можно и к делу их приспособить…  — И вдруг, яростно рванув на себе ворот рубахи, Симагин выкрикнул: — А я? Что ж, я мальчишкой не был?! Да я, может, из-за такого вот детства и с пути сбился!..  — Рука Симагина, направленная на Титова, повисла в воздухе.
        …Маленьким фонтанчиком взлетела вверх водяная струя. Это газировщица Маша забыла завернуть моечный кран на своей повозке.
        Какой-то гражданин с пустым стаканом в руке с изумлением посмотрел на рассеянную продавщицу, но Маше сейчас было не до него. Так и не завернув кран, она лихорадочно сгребла с тарелки в карман мелочь и опрометью бросилась к ребятам, толпившимся у окон.
        — Приговор! Приговор!  — возбужденно встретили ее ребята.
        Маша стала проталкиваться через толпу, и тут ее внушительный вес пришел ей на помощь. Несколько движений — и Маша прильнула лицом к стеклу.
        А в зале суда все присутствующие стоя выслушивали приговор, который заканчивал читать Кузнецов.
        Насмешливо кривя свои тонкие губы, с развязностью бывалого рецидивиста стоял, широко расставив ноги, Симагин.
        Он и сейчас продолжал разыгрывать из себя бесшабашного морячка, позабыв, видно, что все здесь знают теперь, кто он такой на самом деле.
        — …Суд приговорил Симагина Бориса Федоровича…  — звучал в притихшем зале громкий голос Алексея,  — к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере…
        Еще несколько секунд после того, как отзвучали эти его слова, никто в зале не двигался с места.
        И вдруг голос Насти:
        — А мне его жалко!..
        Симагин вздрогнул и, словно вот только теперь услышал свой приговор, тяжело опустился на скамью.

        27

        И снова мы на нашей тихой улице.
        Еще не спал дневной зной, и яркие лучи солнца то тут, то там пробивались из-за домов и заборов на асфальт тротуара.
        Вдали, там, где весело перемигивались сигнальные огни углового светофора, как и всегда, плыл непрерывный поток пешеходов и машин. А здесь было тихо, пустынно.
        От здания суда серединой улицы двигались две маленькие группы людей. Впереди шли Алексей Кузнецов, Лена Орешникова, Коля, Володя и, конечно же, Настя. Чуть поодаль, следом за ними, шли родители Володи, мать Коли, его бабушка и отчим.
        — Это счастье, это огромное счастье, что так все кончилось,  — устало поводя рукой, говорил профессор Мельников, строго поглядывая на жену и Титова.  — Еще бы немножко — и болезнь оказалась бы слишком запущенной.
        — Да, да,  — огорченно сказал Титов.  — Но мог ли я думать…
        — Должны, должны были думать!  — Профессор, широко раскинув руки, преградил всем дорогу.  — Звание родителей, дорогие мои,  — волнуясь, произнес он,  — обязывает нас думать! Обязывает нас отвечать за судьбу наших детей!..
        А в группе, что двигалась впереди,  — свои разговоры.
        — А ну-ка, ребята,  — сказал Алексей, обнимая за плечи Колю и Володю,  — хватит дуться — миритесь!
        Алексей, Лена и Настя подтолкнули мальчиков друг к другу.
        Володя первым протянул руку.
        — Прости, Коля, если я тебя обидел,  — сказал он.
        — И ты прости меня,  — просияв, ответил Коля.
        — А я не прощу!  — рассмеялась Настя.  — Никогда!
        Но было видно, что она давно уже простила Коле свою жестокую обиду.
        — Ребята!  — спохватилась девочка.  — Ведь сегодня игра на кубок района! И знаете где? Во дворе нашего дома — на новой площадке! Побежали! Мы еще успеем!
        — Но ведь я не могу играть,  — повел Володя забинтованной рукой.
        — И я не могу,  — дотронулся Коля до повязки на голове.
        — Не беда!  — весело сказала Настя.  — Главное, что мы снова вместе!..
        Она сорвалась и побежала, уверенная, что ребята последуют за ней.
        — Ну, вот и помирились,  — облегченно вздохнула Лена, когда ребята исчезли в воротах дома.  — Спасибо вам, Алексей, вы очень, очень мне помогли.
        Алексей с признательностью, ласково взглянул на девушку.
        «Милая, славная вы моя Леночка…» — хотел он сказать ей, но не сказал. И только спросил:
        — Меня-то за что же благодарить?
        — Теперь все пойдет на лад,  — сказала Лена.  — Какой сегодня чудесный день, Алексей… Правда?
        Алексей в задумчивости отрицательно покачал головой.
        — А Симагин?  — спросил он.  — Подумайте, Лена, если бы лет десять, ну пятнадцать назад нашлись люди, которые предостерегли бы его, помогли ему, как вот помогли мы сейчас Коле Быстрову… подумайте, ведь тогда не было бы сегодня никакого суда, никакого приговора…
        — Да, недоглядели,  — печально сказала Лена.  — Недоглядели за человеком…
        Молча сошли они с дороги и остановились у подъезда дома Кузнецова.
        Алексей, по привычке, вскинул голову — не видать ли в окне матери.
        — Смотрите,  — сказал он, указывая Лене на снявшихся с карниза голубей, которые, набирая высоту, тянули и тянули ввысь — туда, где в безоблачном, жарком небе сверкала башня высотного здания.  — Дотянут ли?
        — Дотянут!  — подходя к Алексею, и Лене, уверенно произнес седоусый Иван Петрович. Старик многозначительно посмотрел на молодого человека и девушку.  — Присутствовал… Одобряю…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к