Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Кандыба Федор: " Сестры Горские " - читать онлайн

Сохранить .

        Сестры Горские Федор Львович Кандыба

        Повесть о юной изобретательнице Рае Горской и ее беспокойных сестрах.

        Федор Львович Кандыба
        Сестры Горские
        

        Часть первая

        1. Утро

        Громкие настойчивые звуки автомобильного клаксона ворвались в рассветную тишину апрельского утра и разбудили мирно спавший дом. В квартире учительницы Горской, откуда неслись эти оглушительные звуки, поднялся переполох.
        Александра Михайловна вскочила и заметалась по комнате, не зная за что схватиться и тщетно стараясь сообразить, что, собственно, произошло. Старшая из ее четырех дочерей — Шура — в испуге засунула голову под подушку и замерла, ожидая, не минет ли этот дурной сон. Двенадцатилетняя Лена сорвалась с постели и помчалась неведомо куда, словно спасаясь от какой-то страшной опасности.
        — Лена! Лена, куда ты?
        — Тьфу ты, мне приснилось, что я попала под автобус…
        — Какой автобус? Что случилось?
        Мать ничего не могла понять. А клаксон все продолжал надрываться. Он звучал так гневно, настойчиво и оглушительно, будто на перекрестке двух улиц растерявшийся или упрямый пешеход никак не хотел сойти с дороги и привел этим в бешенство шофера.
        Две других дочери Горской — Рая и маленькая Женя — продолжали мирно спать, словно ничего не случилось и не они вовсе были причиной всего этого переполоха.
        А между тем это маленькая рука Жени, свесившаяся во время сна с кровати, случайно схватила и соединила два провода, хитро протянутых Раей от часов к настоящему автомобильному клаксону.
        Переполох продолжался. Он уже распространился на соседние квартиры, обитателей которых тоже перепугали эти отчаянные, надрывные звуки.
        Заспанная соседка открыла дверь в коридор и хрипло спросила:
        — Это воздушная тревога или скорая помощь? С кем несчастье?
        Но не услышав ответа, обиделась неизвестно на кого и сердито захлопнула дверь.
        Этажом ниже проснулся старый профессора Кранцев, недавно переехавший в этот дом и поселившийся как раз под квартирой Горских.
        — Кто там, чорт возьми, добрался до моей машины? Неужели снова эти ребята?  — сердито набросил он халат и поспешил к окну, чтобы взглянуть на свой автомобиль.
        Однако двор, прорезанный первыми золотыми лучами раннего солнца, был пуст. Автомобиль мирно стоял под навесом против окон квартиры Кранцева. Около него никого не было, и изумленному профессору оставалось только вернуться и снова лечь спать.
        Так он и сделал, поглядев предварительно с неприязнью на потолок, над которым все еще ревел клаксон.
        Все же звуки клаксона вскоре несколько ослабли и стали раздаваться реже.
        Но вот проснулась и села на кровати маленькая Женя. Она увидела, что взволнованные мать и сестра мечутся по комнате и никак не могут понять, откуда доносятся эти неприятные звуки. Женя сразу пришла в прекрасное настроение и с удовольствием заметила:
        — Как вы смешно бегаете! Неужели испугались Раиной машины? Да вот она — смотрите!  — указала Женя на клаксон, стоявший высоко на шкафу за чемоданом.
        А Рая никак не хотела просыпаться. Ей снился автомобиль — самая привлекательная на свете вещь, мечта ее жизни. На этот раз она вела свою машину по людной улице и едва не наехала на какого-то зеваку, задержавшегося перед самым радиатором.
        Мать трясла ее за плечо, но это слабо доходило до сознания Раи.
        — Ну просыпайся же, Рая, просыпайся! Что это ты натворила?
        Мать была явно сердита, и Рае пришлось тут же расстаться со своим автомобилем.
        — Это мой электрический будильник,  — сказала она, протирая глаза.  — Только он почему-то испортился. Не беспокойся, мама, он сейчас замолкнет: батарея уже истощилась…
        Действительно, клаксон умолк так же внезапно, как и загудел. В квартире стало тихо, и, собственно говоря, можно было бы снова лечь спать, потому что оглушительное происшествие заняло не так уж много времени и было еще совсем рано.
        Но спать уже никому не хотелось. К тому же солнце, заглянувшее в окно, светило ярко и весело, обещая чудесный весенний день. Сестры вместе с матерью посмеялись над немного сконфуженной изобретательницей и решили взяться за свои дела.
        Этот день, начавшийся так необычно, быстро вошел в привычную колею. Прежде всего Рая и Лена под командой Шуры со всегдашней быстротой и аккуратностью убрали комнаты. Затем Шура принялась гладить платья, в которых они ходили в школу и которым полагалось всегда иметь свежий и опрятный вид. Рая штопала себе и сестрам чулки, а Лена чистила всем ботинки.
        Обязанности были четко распределены между сестрами, и работа шла быстро, точно по конвейеру где-нибудь на заводе. Домашние вещи — подушки, простыни, полотенца, щетки — так и мелькали в проворных руках сестер.

* * *

        Уборка и туалет заняли не много времени. За какой-нибудь час все было готово и в квартире наведен порядок, который смог бы удовлетворить самую взыскательную хозяйку.
        — Ну, бойцы, теперь пора чай пить. По коням, быстро!  — скомандовала Шура.
        Рая поставила чайник на газовую плиту, а Лена помчалась за хлебом и молоком. Однако добраться до магазина вовсе не так легко, если во дворе тебя ждут соскучившиеся друзья, а таких друзей у Лены было немало.
        Увидев девочку, прибежали со всех ног и мигом окружили ее собаки, кошки, куры. В голубятне нежно заворковали голуби. Степенно подошел большой белый синеглазый гусь, по имени Тюльпан. Все ждали своей утренней порции и нетерпеливо глядели на Лену: они знали, что она никогда не выходит с пустыми руками.
        — Подождите, подождите, я сейчас вернусь! Убирайся вон, Тюльпан!
        Лена отмахнулась от обиженного гуся, начавшего было теребить ее подол, и в сопровождении собак, от которых не так просто было отделаться, побежала в магазин.
        Вернувшись обратно, она угостила всех своих друзей свежим хлебом и выпустила на утреннюю прогулку голубей. Но это было еще не все. Она искала еще кого-то.
        — А где же Эдуард? Эдуард, где ты? Никто не видел Эдуарда?
        Но все были заняты едой и теперь не обращали уже на нее никакого внимания.
        Тогда Лена сама пошла разыскивать Эдуарда и стала его громко звать.
        Эдуард не заставил себя долго ждать: он примчался галопом и бросился к Лене, едва не сбив ее с ног.
        Это был маленький розовый поросенок — веселый и проворный, как и сама Лена.
        Эдуард, названный так в честь одного из школьных товарищей Раи, приветствовал Лену своим обычным довольным хрюканьем. Однако хвост Эдуарда, всегда так лихо загнутый бубликом вверх, на этот раз был печально опущен вниз, как веревка. Это был явный признак, что с поросенком что-то неблагополучно, и Лена, понятно, встревожилась.
        — Что с тобой, Эдуард? Почему ты так бледен сегодня?  — спросила она и, поставив корзинку с покупками на землю, начала внимательно осматривать своего воспитанника, как доктор пациента. Но ничего страшного она не обнаружила и поднялась, чтобы скорей бежать домой, где, наверное, уже давно был готов чай и все ее дожидались.
        Однако осуществить это похвальное намерение ей не удалось. То ли хлеб на этот раз, был особенно вкусен, то ли вероломные друзья решили отомстить ей за задержку, но, обернувшись, Лена увидела, что собаки, кошки, куры, голуби и вместе с ними синеглазый гусь. Тюльпан самым предательским образом завладели корзинкой и объединенными усилиями доедают хлеб…
        А дома Лену действительно уже давно ждали. Стол был накрыт, и все сидели вокруг него. Из кухни раздался пронзительный свисток.
        — Чайник готов! Первый свисток — пароход отплывает!  — захлопала в ладоши Женя.
        Рая гордо принесла чайник с приспособленным к нему паровым свистком. Когда чайник закипал, свисток подавал сигнал. Это было одно из последних изобретений Раи.
        Появившись тихонько в комнате и поставив на стол молоко, Лена снова исчезла и прибежала опять тогда, когда все уже пили чай.
        — Где же ты так задержалась?  — спросила мать.
        — Мне пришлось второй раз бежать за хлебом.
        — А куда девался тот, который ты принесла раньше?
        — Его…  — смутилась Лена,  — его съели собаки, пока я разговаривала с Эдуардом.
        — Ай да начальник снабжения! Ну до чего же дочери у меня замечательные — прямо одна другой лучше! Ну как мне с вами поступить?  — разводя руками, рассмеялась мать.
        — Как поступить?  — переспросила машинально Шура, прислушиваясь к музыке, доносившейся с нижнего этажа.
        — Ну, конечно, отлупить! Отлупить!  — ответила за всех обрадованная найденной рифмой Женя.
        — Вот и ладно. Как-нибудь специально посвящу этому воскресенье. Буду свободна и возьмусь дубасить наших домашних изобретателей, натуралистов, музыкантов и поэтов. Всем влетит — вот увидите!
        Из дому Горские, как всегда, вышли все вместе. Мать повела Женю в детский сад, Шура и Лена направились в школу, а Рая, которая не могла спокойно пройти мимо автомобиля, задержалась около машины профессора.
        — Эх!  — вздохнула она и с восторгом притронулась к холодной шине.  — Ну что еще нужно человеку, если у него есть автомобиль?!
        Автомобиль был для Раи Горской самой желанной вещью на свете, и возле каждого автомобиля она могла торчать часами. Но сейчас надо было спешить в школу. С сожалением поглядев на машину, она побежала догонять сестер.

        2. Вечер

        Вечером у Горских все было спокойно и ничто уже не напоминало об утренней суете. Тишина в квартире была такая, что не на что было пожаловаться даже профессору, которому сестры надоедали больше, чем всем остальным жильцам.
        Девочки любили эти вечерние часы, когда уроки были уже приготовлены, маленькая Женя спала и, дожидаясь прихода матери, можно было заниматься чем кому нравилось. А нравились сестрам совершенно разные вещи.
        Шура жалела, что у них нет рояля, так как любила музыку. Рая была изобретательницей. Она заполняла квартиру своими, хоть и не слишком полезными, но часто забавными и остроумными выдумками. Лена же была горячим и убежденным юным натуралистом, готовым на все ради своих четвероногих и пернатых друзей и в особенности поросенка Эдуарда.
        А все вместе сестры представляли достаточно беспокойную и шумную компанию, которая бурно развлекалась и даже в вечерние часы не давала отдыха соседям своими дикими затеями и самодельной музыкой. Однако Рая починяла соседям электричество, ремонтировала утюги, лампы, замки, и в конце концов никто, кроме профессора, не был на сестер в особой претензии.
        Итак, вечер проходил на этот раз спокойно. В нижней квартире профессор беседовал с гостем, пришедшим к нему со своими чертежами. Наверху у Горских Женя мирно спала. Лена и Шура читали, и лишь Рая возилась с вентилятором, который сегодня вечером обещала отремонтировать соседке. Повреждение было уже найдено, исправлено, и вентилятор начал работать. Рая была удовлетворена.
        — Ну, вентилятор готов! А теперь я возьмусь за изготовление водяных часов, таких, какие делали древние римляне, даже еще лучших. Это будет новый будильник взамен клаксона, который не понравился маме!
        Сказано — сделано. Рая достала из кладовой старую ванночку и установила ее на шкафу, на том самом месте, где стоял раньше клаксон. Потом изобретательница приспособила к ней длинную резиновую трубку, к трубке приставила банку из-под варенья с закрепленными на ней чашками и звонком.
        Теперь оставалось только налить воды в ванну и так отрегулировать новые часы, чтобы звонок зазвонил ровно через десять часов, как было нужно Рае.
        Самой поднять ведро воды на шкаф Рае было не под силу. Однако это ее не остановило. Она поставила стул на табуретку и едва не свалилась, когда влезала на это сооружение с ведром в руках. Тогда она взобралась на шкаф сама, а подать ей воду попросила Шуру. Та охотно исполнила эту просьбу и, не довольствуясь одним ведром, принесла и другое.
        Все было бы хорошо, если бы изобретательница не переоценила своих сил.
        Едва она успела взять от сестры второе ведро, как оно перетянуло ее и произошла катастрофа.

        Потеряв равновесие, Рая схватилась за ванну, та наклонилась и полетела вниз вместе с изобретательницей, увлекая все на своем пути, как лавина в горах.
        Банка, конечно, разбилась вдребезги, сильно пострадала ванна; на полу разлилось целое море; вся стена была залита водой; вода захлестнула шкаф и даже налилась в ящик с бельем…

* * *

        Беседа профессора с его гостем была неожиданно прервана грохотом наверху. Люстра висевшая на потолке, вздрогнула и жалобно звякнула, послышался звук падения тяжелых вещей, звон разбитого стекла, топот ног и взволнованные голоса.
        — И вот так каждый вечер! Вы может себе представить?  — развел руками профессор, обращаясь к гостю, и гневно посмотрел на потолок…

* * *

        Однако ничто не могло сломить твердости духа изобретательницы. Мокрая с головы до ног, она поднялась и, держась за ушибленное при падении колено, сказала дрожащим, но полным решимости голосом:
        — А все-таки римские часы сделаю!
        — Ладно, древняя римлянка, сделаешь,  — согласилась Шура, удостоверившись, что сестра почти не пострадала при падении со шкафа.  — Но пока что, погляди на современные часы. Уже десять — скоро вернется мама!
        — Десять? Не может быть! Значит, придется поспешить.
        У Горских давно уже установился такой закон: все игры, затеи и сложные предприятия сестер заканчивать до возвращения матери с работы. Мать преподавала в двух школах и, кроме того, вечером на курсах при тракторном заводе. Она приходила поздно, усталая. К ее приходу все должно было быть на своих местах, в полном порядке и вся домашняя работа закончена. Девочки хотели, чтобы матери при всем ее желании нечего было делать дома. Она и так слишком много работала.
        Сейчас соблюдению этого закона угрожала серьезная опасность. До возвращения матери оставалось меньше часа, и можно было поручиться, что другие девочки не нашли бы выхода из создавшегося положения. Но Рая смело взяла командование на себя.
        — Вот что, товарищи бойцы! Хорошие хозяйки всегда начинают уборку с вечера. У нас уборка назначена на завтра. Давайте начнем ее сегодня. Пол уже почти вымыт — воды на нем вполне достаточно; тащите тряпки — сейчас мы его вымоем окончательно. Белье придется перестирать. Мы его намочим — ведь его перед стиркой всегда намачивают! Зато завтра нам уже будет мало хлопот — не так ли? А водяные часы все равно сделаю!  — неожиданно закончила она.
        — А стена? Что ты будешь делать со стеной? Она ни за что не высохнет за час,  — спросила встревоженная Лена.
        Однако Рая и тут нашла выход.
        — Стена, говоришь?  — переспросила изобретательница.  — Стену мы высушим с помощью вентилятора.
        И, включив соседкин вентилятор, Рая направила струю воздуха на мокрую стену.
        — Держу пари, что стена высохнет за сорок минут. Кто хочет со мной спорить? Желающих нет? Хорошо, начинаем уборку. Времени у нас пятьдесят две минуты,  — посмотрела Рая на часы.
        В самый разгар работы вдруг пришла соседка за вентилятором. Девочки в спешке даже не услышали, как она постучала в дверь.
        — Ну, как там мой вентилятор? Матушки мои, что это у вас произошло?..
        Рая солидно подошла к удивленной соседке.
        — Это у нас небольшая уборка. Хорошие хозяйки всегда начинают ее с вечера. А ваш вентилятор почти готов. Вот видите — уже работает… на испытании. Завтра утром я вам его принесу…
        — Простите, пожалуйста. Будьте любезны отойти немного в сторону, а то я могу вас нечаянно облить,  — прервала сестру Шура, и соседка поспешила убраться, так и не разобравшись, в чем, собственно, дело.

* * *

        Весна в том году была очень ранняя. Уже в апреле было так тепло, что почти во всех домах окна были открыты.
        Перед началом опытов с римскими водяными часами Шура и Лена, читая у открытого окна, слушали концерт, который передавался сегодня по радио. Музыка доносилась из квартиры профессора, у которого был прекрасный приемник. Концерт был очень хороший, и сестры блаженствовали.
        После катастрофы с водяными часами окно так и осталось открытым, но сестрам, поглощенным уборкой, было уже не до концерта. Все же им пришлось кое-что услышать из квартиры профессора.
        Девочки сразу узнали гневный, возмущенный голос профессора.
        До прихода гостя профессор работал у своего чертежного стола и наслаждался музыкой и свежим весенним воздухом. Потом пил чай вместе с женой и инженером, чертежи которого проверял.
        — Ну, друг мой, ваш проект пройдет блестяще. Я проверил все и со всем согласен. Можете смело везти его в Москву. Это будет красавец-завод. Подойдите со стороны и посмотрите сами, как он хорош!
        Инженер подошел к чертежному столу и склонился над проектом.
        — Да,  — согласился он,  — теперь и я вижу, что он не плох. Но, простите, профессор, отчего он… мокрый?
        — Как мокрый? Что за чепуха!
        — Не знаю, но мокрый, с него течет вода…
        Профессор поспешил к столу. Действительно, чертеж был весь в мокрых пятнах, будто над ним кто-то горько плакал. Вода, просочившаяся сквозь потолок, продолжала капать на чертеж.
        Профессор пришел в ярость. И надо же было этакому случиться как раз тогда, когда на столе лежал чужой чертеж!
        — Это уже чорт знает что!  — гремел Кранцев.  — Это безобразие! Не могут водопровод отремонтировать, растяпы! Я бы голову оторвал тому, кто в этом виноват!  — потрясал он кулаком, глядя на мокрый потолок.  — Ну и квартира: скачки, зверинец, дикарский крики, еще водопадов нехватало! Впрочем, это они уже для вас постарались,  — сдержался он и улыбнулся гостю.  — Раньше такого не было. Давайте сюда ваш чертеж — сейчас мы его высушим, и никаких следов не останется.
        Услышав крик профессора, девочки сразу поняли, в чем дело.
        — Ну, теперь скандала не миновать!  — сказала Рая шопотом.  — Вода протекла к нему через наш пол. Боюсь, что на этот раз старик нажалуется маме. Давайте скорей вытирать, но потихоньку, чтобы внизу ничего не услышали.
        И снова закипела работа в проворных руках девочек. Конвейер сестер Горских действовал быстро и на этот раз совершенно бесшумно. Работа подвигалась успешно, и квартира скоро приняла обычный вид.

* * *

        Когда мать вернулась с работы, Лена была уже в кровати, а Шура и Рая сидели за столом, накрытым к ужину. Хлеб был нарезан, горячий чайник шумел под вышитой подушечкой, и стаканы сверкали зеркальным блеском.
        Сестры себя держали так, как будто ничего и не случилось. В квартире было чисто и уютно, стена сухая, и лишь пол был еще мокроват. Но это было уже не так страшно. Мокрый пол никому не мешал. Довольная мать села пить чай с дочерьми, так и не подозревая о бурных событиях сегодняшнего вечера.
        После ужина мать сказала:
        — Ну, девочки, уже поздно. Вы ложитесь спать, а я немного почитаю и потом займусь по хозяйству. Завтра у нас воскресенье — мы с утра поедем смотреть дачу, о которой я вам говорила.
        Эти слова вызвали решительный протест у Раи и Шуры, вытиравших посуду.
        — Никаких хозяйственных дел, мама! Все сделано, даже на завтра. Посуда чистая, пол вымыт. Тебе делать совершенно нечего, честное слово. Читай, отдыхай или ложись спать — что хочешь. А на дачу, конечно, поедем все — ничто нам не помешает. Что же касается стирки, то с ней управимся вечером, когда вернемся,  — белье уже все намочено. Ты согласна?
        Матери оставалось только согласиться.
        Когда Шура и Лена уже улеглись, раздался робкий стук в дверь, и мать впустила крайне смущенного своим поздним визитом дворника.
        — Простите, что беспокою вас так поздно. Скажите, у вас ничего не случилось? Водопровод в порядке?
        Тут мать обратила внимание на мокрый пол и, когда дворник ушел, с укором спросила у Раи:
        — Это опять твои выдумки? Что, мыли пол каким-нибудь «механизированным» способом?

        3. Воскресенье

        Каждое воскресенье было настоящим праздником для девочек. Этот день Александра Михайловна Горская всегда проводила с дочерьми. Все школьные и домашние дела устраивались так, чтобы на воскресенье не оставалось ничего и чтобы можно было беззаботно предаваться отдыху дома или устраивать далекие прогулки, которые сестры так любили.
        Зимой они ходили на лыжах или все вместе отправлялись на каток. Мать охотно каталась на коньках и на лыжах. Женя тоже принимала участие в этих прогулках — она ездила на своих санях, к полозьям которых Рая приспосабливала в случае надобности лыжи. Летом Горские катались на лодке далеко по реке или ходили в лес за цветами и за грибами.
        Этот первый весенний свободный день был особенно радостным. Завод, в учебном комбинате которого работала мать, дал ей дачу на лето, и сегодня должен был состояться осмотр дачи ее будущими жильцами.
        Девочки были в восторге от предстоящей поездки. Рая и Лена поднялись с восходом солнца и в ожидании, когда проснется мать, направились во двор к своему любимцу Эдуарду. Они приготовили ему роскошное парадное одеяние для предстоящей прогулки. Им хотелось, чтобы их поросенок был похож на дорогих дрессированных свиней, которых они видели в цирке.
        Прежде всего они нарисовали ему жженой пробкой красивые усы. Потом Рая принесла из дому небольшой черный клоунский цилиндр и с помощью резинки приспособила этот изысканный головной убор к голове поросенка.
        Эдуард сразу принял франтоватый и задорный вид. Он стал похож на бравого молодца, который возвращается навеселе с шумного маскарада. Поросенок ничего не имел против этого и весело прыгал вокруг сестер, а девочки никак не могли наглядеться на своего любимца.
        Позабавившись с Эдуардом, которого они решили обязательно выдрессировать так, чтобы и он мог выступать в цирке, сестры взялись за другие дела.
        Лена побежала к своим голубям, а Рая, бессильная противостоять искушению, направилась к навесу, где стоял автомобиль профессора. Эдуард пошел за ней, и они вдвоем стали внимательно осматривать машину.
        Рае ужасно хотелось сесть на шоферское место и хоть на миг дотронуться до руля. Она знала, что еще рано, что профессор еще спит и никто не узнает, если она хоть несколько минут побудет шофером. Ее останавливало только воспоминание о римских водяных часах, которыми она вчера так досадила профессору,  — угрызения совести, как видно, были не чужды даже самому отчаянному из шоферов.
        Однако угрызений совести хватило не надолго. Автомобиль слишком сильно привлекал Раю. Она в конце концов не устояла и уселась на шоферское место, а поросенка Эдуарда посадила сзади в качестве пассажира.
        Поросенок вел себя так, будто давно привык ездить в автомобилях. Он спокойно улегся на мягком сиденье, примостился поудобнее и, очевидно утомленный экспериментами со своим парадным одеянием, сразу задремал склонив набок голову в блестящем клоунское цилиндре. Ему было мягко и тепло; он не сколько раз разнеженно хрюкнул и крепко уснул.
        А Раю тем временем позвала к себе на помощь Лена. Ей надо было спешно приспособить новые дверцы к голубятнику. Старые были сломаны, и Лена боялась, что в голубятник заберутся кошки, которые давно уже жадно поглядывали на ее голубей.
        Занятые работой в голубятнике, сестры даже не заметили, как из дому вышли профессор с женой. А те, видимо, торопились. Они бросили свои плащи на заднее сиденье машины, жена села рядом с профессором, и они уехали.
        Завод тоже дал им дачу в новом поселке, и они ехали осматривать ее, так же как и Горские.
        Вслед за ними выбежала Шура и предупредила сестер, что до поезда осталось двадцать минут и мать с Женей уже выходят. Сестры помчались домой, так и не вспомнив об Эдуарде.

* * *

        От станции, на которую доставил Горских поезд, путь к даче лежал через лес. Лес был полон молодой зелени, первых цветов и весеннего птичьего пения.
        Немного опьяневшие от свежего лесного воздуха, путешественницы присели отдохнуть на поляне, но вокруг было так много и таких хороших фиалок, что они, забыв об усталости, бросились их собирать.
        Рая и Лена поспорили, кто скорее соберет лучший букет. Но они не успели кончить спора, так как неожиданно увидели в лесу автомобиль профессора. Профессор с женой тоже решили нарвать цветов. Они несколько задержались в пути: весенние пейзажи были слишком хороши, чтобы не полюбоваться ими, и к тому же сегодня что-то не ладилось в моторе. Профессору пришлось несколько раз останавливать машину, прислушиваясь к странным звукам, которые доносились неизвестно откуда.
        Кранцев подозревал, что заедает карданный вал, и даже лазил под машину, чтобы посмотреть, что там повреждено. Самое удивительное было то, что звуки иной раз повторялись и тогда, когда автомобиль неподвижно стоял на месте,  — это-то больше всего и сбивало профессора с толку. Однако видимых повреждений в машине обнаружить не удалось, а плащи, брошенные на заднее сиденье, конечно, никаких звуков издавать не могли.
        Увидев автомобиль, Рая побледнела и остановилась как вкопанная.
        — Лена,  — сказала она,  — ведь я забыла Эдуарда в машине! Он, наверное, и сейчас там…
        И девочки с букетами в руках помчались вслед за автомобилем. Машина шла медленно, но нагнать ее сестрам все же было не под силу.
        Но вот профессор опять остановил машину с намерением еще раз посмотреть, что, в конце концов, приключилось. Странные звуки не прекращались и смущали его.
        Жена профессора взяла свой плащ, чтобы посидеть на траве.
        — Что это?  — удивилась она, увидев маленький черный клоунский цилиндр, высунувшийся из-под другого плаща.
        Услышав незнакомые голоса, Эдуард, убаюканный качкой и сладко дремавший под плащами, проснулся, поднялся и недружелюбно посмотрел на чужих людей.
        — Смотри, здесь поросенок! И какой смешной — с усами и в цилиндре! Так вот почему хрюкал твой автомобиль!  — рассмеялась она.
        — С усами, говоришь?  — сердито обернулся профессор и невольно поднес руку к коротенькой седой щеточке над своей верхней губой.
        Появление Эдуарда в машине он воспринял как явную и злую насмешку над своей особой.
        — С усами!  — повторил он еще более мрачно и, взяв несчастного Эдуарда за заднюю ногу, безжалостно выбросил его из машины.
        Рая и Лена, подбежавшие тем временем к машине и притаившиеся в кустах, услышали дикий визг оскорбленного Эдуарда и увидели, как профессор, сердито размахивая руками, доказывал что-то от души хохотавшей жене. А ошарашенный поросенок что было духу мчался от них с поднятым хвостом.
        Не ожидая, что будет дальше, сестры мигом схватили своего любимца и побежали к матери и сестрам, расположившимся на соседней поляне.

* * *

        Дача Горским досталась прекрасная. Небольшой двухэтажный дом стоял в лесу. Он был окружен сиреневыми кустами, а на свежевскопанных грядках были уже посажены цветы. Горским принадлежал весь верхний этаж и большой балкон, на котором Рая сразу решила устроить себе лабораторию. Неподалеку от дома протекала река, там была и рыба, и лодки, и камыш, и хорошие места для купанья,  — словом, все, что только можно было пожелать для хорошего отдыха.
        Матери дача напомнила деревню, где Горские жили раньше. Тогда был еще жив муж Александры Михайловны — агроном Горский, а она учительствовала в сельской школе; Рая и Лена были еще маленькие, а Женя совсем крошкой. Когда заболел муж, Александра Михайловна перевезла его в город, а после его смерти не захотела возвращаться обратно и начала работать в школе неподалеку от тракторного завода.
        Старшие девочки — Шура и Рая — хорошо помнили село, в котором жили до переезда в город, и частенько вспоминали тамошних друзей.
        Особенно часто вспоминала Рая соседа и приятеля деда Богдана, с которым она бывало ходила на работу в поле или относила ему туда вместе с его старухой обед. Дед Богдан учил Раю пахать и боронить и рассказывал ей все, что знал сам о растениях и животных, о русско-японской войне и о многом прочем. С этим дедом Богданом была знакома и Лена, которая, возможно, именно ему была обязана своей любовью к природе.
        Девочкам, с тех пор почти не выезжавшим из города, дача показалась раем. Сестры решили, что надо переехать сюда поскорее, не дожидаясь начала летних каникул. Они в один голос заявили, что им очень нравится ездите в школу на поезде и они согласны ради этого вставать даже не на час, а на целых два раньше.
        Некоторые сомнения были только у Раи и Лены. Дача была бесспорно хороша, но их смущало то, что на даче они снова оказались рядом с профессором, занявшим первый этаж, причем его квартира, как и в городе, была под квартирой Горских.
        Профессору это соседство нравилось еще меньше. Он был совершенно убежден, что ему вконец испортят отдых эти беспокойные, шумливые ребята со своими поросятами в цилиндрах и с усами. Кранцев хотел просить, чтобы ему дали другую дачу, но эта, как назло, очень понравилась его жене, и она тут же решила пригласить сюда на лето своего внука Валю. Профессору пришлось покориться.
        Обратно на станцию Горские пошли другой дорогой. Они возвращались счастливые и утомленные. Шура и Рая несли корзины с фиалками. У матери на руках лежала сонная Женя, а Лена тащила упрямого Эдуарда, которому, очевидно, так понравилось ездить в автомобиле, что теперь он категорически отказался итти пешком и едва примирился с тем, что его понесли на руках.
        Тяжело нагруженные путешественницы не заметили, как небо покрылось облаками и как повеяло прохладой. Вскоре поднялся ветер, над лесом нависла черная туча и пошел первый обильный весенний дождь.
        Первые капли дождя упали на головы путешественниц, когда они шли через поле заводского совхоза — между лесом и станцией. На этом поле работали тракторы, заканчивавшие весеннюю вспашку.
        Дождь полил сразу такой сильный, что Горские вымокли раньше, чем успели добежать до небольшого навеса у шоссе, очевидно оставшегося здесь от дорожных работ и бывшего единственным убежищем на километр вокруг.
        А дождь перешел в ливень. Вокруг забурлили мутные быстрые потоки.
        Мокрые и продрогшие сестры жались к матери и друг к другу и смотрели, как поле и шоссе у них на глазах превращалось в сплошное болото. Эдуард дрожал у ног своих хозяек, Женя хныкала.
        Меньше всего обращала внимания на дождь Рая. Она с любопытством разглядывала тракторы. Во-первых, они были похожи на автомобили — одного этого было уже достаточно; а во-вторых, они продолжали работать, несмотря на дождь, и круг за кругом шли по полю вместе с прицепленными к ним плугами и боронами.
        Присмотревшись к тракторам, когда они проходили мимо навеса, Рая заметила, что дождь все же мешает их работе и они идут совсем не так быстро, как казалось вначале. Правда, дождь мешал не самим тракторам, которые смело и ровно двигались вместе с плугом, глубоко врезавшимся в мокрую землю. Дождь мешал боронам, которые волочились вслед за плугами. Грязь налипала на зубьях борон, скоплялась там, и бороны шли поверху, уже не разрыхляя земли. Из-за этого трактористам приходилось останавливаться, слезать с машины, поднимать руками отяжалевшие бороны и счищать с них грязь.
        Грязь на боронах поразила Раю. Так точно когда-то поднимал и очищал борону ее приятель дед Богдан. Но дед Богдан пахал на своей буланой кобыле Маришке, и ничего удивительного не было, что он останавливался через каждую сотню шагов, ругался, встряхивал борону, понукал Маришку и снова двигался дальше.
        Но здесь работали большие, сильные машины, которые так нравились Рае. И они тоже должны были останавливаться. Их сила пропадала даром, они двигались медленнее, работали меньше и хуже из-за этой прилипавшей грязи.
        И так как Рая была изобретательницей, у нее в голове сразу появилась мысль: «А что, если бы сделать такую машину, чтобы бороны очищались сами, без помощи тракториста?»
        Как это можно сделать, Рая не представляла себе, но мысль о машине так понравилась ей, что она поспешила поделиться ею с матерью и сестрами.
        — Знаешь, мама, я бы хотела сделать машину для очистки борон на ходу, чтобы не надо было останавливать тракторов. Ты представляешь, как это ускорило бы работу? Я уже об этом когда-то думала, еще когда мы пахали с дедом Богданом.
        Однако мать не слишком доброжелательно относилась к изобретательским склонностям Раи. Во-первых, она не верила в них; во-вторых, считала, что изобретательство требует не только способностей, но и очень основательных знаний,  — словом, что это серьезное и трудное дело, доступное только взрослым, а никак не детям. Детям же, по ее мнению, оно могло только вредить в учебе и вселить в них самомнение, которое помешает им в жизни. Позиция в этом отношении была у матери твердая, и это часто было причиной долгих и горячих споров между Раей и Александрой Михайловной.
        Вот почему мать сначала рассмеялась, поздравив Раю с новой идеей, но тут же оборвала смех и сказала достаточно холодно:
        — Оставь это, Раечка. Подожди, вырастешь, будешь инженером, тогда и сделаешь.
        Рая смолчала. Она хорошо знала этот холодный, несколько утомленный тон матери. Он действовал на Раю больше, чем любые аргументы, которыми время от времени Александра Михайловна пыталась убедить дочку в том, что та стоит на неправильном пути.
        Машина для очистки борон, так близко промелькнувшая перед мысленным взором Раи, сразу отдалилась и безнадежно расплылась. Однако сдаваться Рая не хотела.
        — Разве обязательно надо быть взрослым, чтобы что-либо изобрести?  — сказала она упрямо.  — Томас Альва Эдисон начал работать над своими первыми изобретениями, когда ему еще не было семнадцати лет.
        — Ты ссылаешься на великих людей?  — отозвалась мать.  — Так вспомни, что великий драматург Шекспир написал свою первую удачную пьесу, когда ему было тридцать лет.
        Мать преподавала литературу, и примеры из этой области казались ей наиболее убедительными, даже если речь шла об изобретательстве.
        — А великий реалист Бальзак написал свой первый роман тоже в тридцатилетием возрасте,  — решила добить Раю мать.
        Но и этот пример тоже слабо воздействовал на дочку, которая никак не могла похвастать близким знакомством с великим реалистом.
        — Генри Форд,  — горячо сказала Рая,  — в восемнадцать лет уже работал в механической мастерской и думал над своим автомобилем. И к тому же ни Эдисон, ни Форд инженерами никогда не были.
        — Ну, нашла кого сравнивать — автомобильного фабриканта с великим писателем!  — протянула мать.
        Тут спор прервала Лена.
        — Дождь уже кончился,  — крикнула она,  — мы опоздаем на поезд. Побежали!
        Подхватив Женю, Эдуарда и корзинки с фиалками, путешественницы пустились к станции. Вопрос об изобретательстве Раи остался открытым.

        4. Турнир водоплавающего с парнокопытным

        Это было в один из тихих и теплых весенних вечеров, вскоре после осмотра дачи. Во дворе городского дома собралось много ребят. В центре стояли Рая и Лена Горские со своим поросенком Эдуардом и гусем Тюльпаном.
        Очередным аттракционом, как торжественно объявила зрителям Лена, было: «Тюльпан против Эдуарда, или же водоплавающий против парнокопытного».
        Участники турнира — гусь и поросенок — стояли друг против друга, крайне смущенные и взволнованные. Жили они мирно, личных счетов между ними никаких не было, и ни малейшей охоты нападать друг на друга они не имели. Оба тревожно поглядывали на тесный круг обступивших их зрителей, и оба желали только одного: как-нибудь прорваться через этот круг и удрать подальше.
        Тогда на арену выступили пикадоры — Рая и Лена. Они, правда, не стали колоть противников пиками, чтобы разъяренные животные скорее ринулись на врага, как это делается на боях быков в Испании. Вместо этого они просто начали подталкивать Эдуарда к Тюльпану, а Тюльпана к Эдуарду, стараясь таким образом разжечь боевой дух в их сердцах.
        Но ничего не получалось. Как только пикадоры выпускали бойцов из рук, водоплавающий с парнокопытным дружно поворачивал назад и разбегались в разные стороны.
        — Пиль!
        — Куш!
        — Тубо!  — кричали зрители, вспоминая по очереди слова, более или менее подходяще к данному случаю. Однако никакие слова не помогали.
        — Они же не собаки,  — серьезно заметила Лена зрителям.  — Это с собаками нужно так разговаривать. А они этого не понимают. Вы лучше гоните их от себя, когда они к вам приблизятся, а натравить их друг на друга уж сумею сама.
        Тут поднялся такой крик, что жильцы начали открывать окна и встревоженно выглядывать во двор. Ребята, которым не терпелось поскорее увидеть необычайное зрелище, дико размахивали руками, подпрыгивали, топали ногами, свистели и чмокали языками.
        — Пошел вон!
        — Брысь!
        — Киш, киш!
        — Но, но! Вперед!
        — Цобе, цобе!  — кричали они во весь голос и совсем оглушили жену профессора, сидевшую у окна с вязаньем в руках и с любопытством смотревшую на детей.
        Однако ничто не могло сломить твердости гуся и поросенка. Они не хотели драться.
        — Прошу извинения!  — сказала Лена тоном неудачного конферансье.  — Вы их не запрягали, и они опять же не лошади и даже не быки. Они этого не понимают!
        Тут зрители начали смеяться уже не над участниками турнира, которые забавляли всех своей растерянностью и нерешительностью, а над самими устроителями неудачного состязания водоплавающего с парнокопытным.
        — Ничего из этого не получится. А жаль!  — сказал один, иронически усмехаясь.
        — Конечно, это просто глупая выдумка! Никогда они не пойдут один на другого,  — подхватил другой.
        — Ни за что!  — пискнул какой-то малыш.
        — Разумеется, ведь они так же трусливы, как и их хозяйки.
        Это было уже слишком, и терпение у Лены лопнуло.
        — Кто сказал — трусливы?  — обернулась она. От оскорбления уши ее залились краской, и она едва сдерживала свой гнев.  — Так кто это трусы?  — переспросила она грозно.
        — И меня этот вопрос очень интересует!  — выступила вперед Рая, засучивая рукава.
        Зрители дружно замолкли. Никто не решался выступить прямо и накликать на себя гнев сестер Горских.
        Тогда Рая подошла к сестре и прошептала ей что-то на ухо. Та усмехнулась и кивнула головой в знак согласия.
        — Так вы, друзья мои,  — сказала Лена ехидно,  — уверены, что стычка между Тюльпаном и Эдуардом не состоится? Вы уверены, что они ни за что не пойдут один на другого? Хорошо, я готова держать пари с любым из вас! Ставлю об заклад свою синицу вместе с клеткой, ручную ящерицу Майю, умеющую ловить мух, и зеленую древесную лягушку которая предсказывает погоду и может заменить барометр. Лягушку отдаю вместе с банкой и лестничкой. Ну, кто согласен спорить? Только предупреждаю: будьте осторожны — все равно выиграю!
        Лена рисковала самыми драгоценными своими сокровищами. Охотников завладеть синицей, ручной ящерицей Майей и лягушкой, которая может служить барометром, оказалось много. Уверенные в своей легкой победе и полные азарта, ребята щедро предложили Лене: канарейку, двух голубей, перочинный нож с шилом и штопором, котенка, четыре шоколадки и другие вещи.
        Когда все эти ценности были принесены и переданы в надежные руки свидетелей, Лена подмигнула Рае и сказала со злорадством в голосе:
        — Ну, мои бедные друзья, теперь пеняйте на себя! Поиграли — и хватит. Турнир водоплавающего с парнокопытным начинается! Шире круг!
        Тут Лена достала из кармана большой кусок свежего хлеба, раскрошила его и бросила Тюльпану и Эдуарду, которые, соскучившись за время спора, сошлись вместе и дружелюбно стояли рядом.
        Жена профессора, внимательно наблюдавшая всю эту сцену, оставила вязанье и высунулась в окно, чтобы лучше видеть, что будет дальше.
        Поросенок и гусь, очевидно, не были голодны и начали есть хлеб без особой жадности, собирая рассыпанные на земле крошки. Никаких враждебных намерений один к другому они попрежнему не проявляли. Сердца ребят, которым не терпелось поскорей завладеть синицей, ящерицей и лягушкой, наполнились преждевременной радостью победы.
        — Довольно! Довольно! Хватит!  — закричали они возбужденно.  — Турнир не состоится. Ты проиграла, отдавай заклады!
        Но радость их умерла так же быстро, как и родилась. Собирая крошки, предусмотрительно рассыпанные полоской, Эдуард и Тюльпан сблизились и ели уже из одной кучки, мешая друг другу и наступая один на другого.
        Лена хорошо знала своих воспитанников. Расчет ее был прост и точен. Хотя хлеб не очень привлекал их, но ни один из них не захочет уступить другому, и, несомненно, произойдет столкновение.
        Эдуард открыл военные действия первым. Стараясь достать крошки, на которые наступал Тюльпан, парнокопытный начал отталкивать водоплавающего в сторону. Но гусь не обращал на это внимания и опять возвращался на то же место.
        Тогда Эдуард обозлился. Он подсунул свое рыло гусю под бок и сильным толчком отбросил беднягу так, что тот перекувыркнулся и упал на спину, беспомощно дрыгая в воздухе своими красными лапами.
        Не считая больше гуся достойным внимания, Эдуард продолжал как ни в чем не бывало собирать крошки. Но водоплавающий не мог простить обиды парнокопытному. Он подбежал к Эдуарду, уже успевшему забыть своей наглости, с громким гоготаньем налете на него сзади и изо всех сил впился клюва в лихо закрученный кверху хвост парнокопытного.
        Оглушенный и перепуганный Эдуард подскочил, визжа от боли, и кинулся прочь, потянув за собой гуся, крепко державшего его за хвост. Хвост натянулся, как струна, наверное, зазвенел бы, если бы кто-нибудь в это время к нему прикоснулся.
        Поросенок мчался во всю прыть, но Тюльпан не выпускал хвоста, хотя и принужден был распустить крылья, чтобы сохранить равновесие.
        Ужас придал новые силы Эдуарду, и с гусем на буксире, как с планером, еще быстрее помчался по кругу перед удивленными необычным зрелищем ребятами.
        Профессорша смеялась до слез, глядя на эту скачку, и поспешила позвать мужа, сидевшего у своего рабочего стола. Тот поднялся, подошел к окну и стал рядом с женой.
        Эдуард подскакивал и выворачивался изо всех сил. Он делал крутые и неожиданные повороты, стараясь освободиться от гуся. Гусь хлопал крыльями, подлетал, но хвоста не выпускал. Тогда Эдуард вдруг остановился на полном ходу как вкопанный, гусь с разбегу наскочил на него сзади, и они оба покатились кубарем, сбившись в один клубок.
        Вырвавшись наконец из этого клубка, Эдуард прорвал круг зрителей и ошалело помчался в другой конец двора, а рассвирепевший Тюльпан ринулся вслед за ним. Водоплавающий был мстителен; он хлопал крыльями и с шипением и гоготаньем бежал вслед за парнокопытным, горя желанием уничтожить его окончательно.
        — Мне это нравится,  — сказал профессор, не удержавшись от улыбки.
        — Конечно. Теперь ты можешь спать спокойно. Гусь отомстил за тебя твоему врагу,  — едко сказала жена, которая любила пошутить над мужем, когда тот был свободен и в хорошем настроении.
        — Это всё соседские дети и они живут над нами?  — опасливо спросил профессор, указывая на человек двадцать зрителей, которые столпились вокруг Раи и Лены.
        — Что ты? Вряд ли их может быть так много,  — усмехнулась профессорша.  — Не все они, конечно, живут над нами. Но эти две девочки, которые стоят посредине, наверное. Зато они стоят всех остальных, вместе взятых. Это они устроили состязание.
        Лена, держа на руках все еще гневно шипевшего победителя, принимала выигранные заклады и по очереди передавала их Рае. Покончив с этим, она обратилась ко всем проигравшим пари, печально смотревшим на утраченные сокровища:
        — Я предупреждала, чтобы вы не жадничали, потому что я все равно выиграю. Вы не послушались меня. Я считаю, что имею полное право на все свои выигрыши. Но если кому-нибудь из вас очень жалко своих вещей или кто-либо считает, что я выиграла и нечестно, пусть скажет, и я верну тому его заклад.
        Разумеется, всем проигравшим было очень жаль своих вещей, но признаться в этом было бы стыдно, а в нечестности упрекнуть Лену они не могли. В результате никто не решился воспользоваться этим благородным предложением, и все сокровища перешли в законное владение сестер Горских.
        Все же Лена, чтобы окончательно успокоить партнеров, а еще больше собственную совесть, взяла у Раи выигранный шоколад разделив его на одинаковые кусочки, угостила всех присутствующих.
        — Ловко сделано!  — засмеялась жена профессора.  — Вот кто мне действительно нравится. Такие девочки что угодно устроят, к ним не подкопаешься!
        Профессор промолчал и нахмурил брови. Действительно, от таких девочек можно было ожидать многого. К тому же он, вероятно, вспомнил приключение с Эдуардом, очутившимся в его автомобиле, узнал теперь, чьих рук это было дело, и понял, что его ждет еще немало сюрпризов и неожиданностей от девочек, рядом с которыми придется жить все лето…

* * *

        Рая и Лена возвращались домой с богатой добычей. Они несли двух голубей, нож со штопором и шилом, маленького серого котенка и одну шоколадку, оставленную для Шуры, Жени и матери. Канарейку Лена вернула назад ее прежнему владельцу, увидев, как дрогнули у того губы, когда он отдавал клетку.
        — Знаешь, Рая, как хочешь, а мне все-таки неловко было брать наши выигрыши… Будто мы из-за этого устраивали состязание,  — заметила Лена.
        — Ничего, ничего! Пусть знают, как говорить, что Горские трусливы. Ты тоже рисковала синицей, ящерицей и лягушкой,  — отозвалась Рая, которой принадлежала мысль о заключении пари с маловерами.

        5. Профессор и мышеловка

        Поглощенные турниром сестры не заметили, что профессор и его жена смотрели на них из окна. Это, несомненно, несколько испортило бы им настроение и уменьшило радость победы. Профессора они не любили.
        В доме, где жили Горские, профессор Кранцев поселился недавно, и его еще мало знали.
        Сестры могли о нем сказать лишь то, что у него свой автомобиль и что владелец этого автомобиля достаточно неприветливый и вспыльчивый человек. Они немного побаивались профессора и были настроены к нему враждебно за грубое обращение с Эдуардом.
        Рая, влюбленная в автомобили, разумеется была готова на что угодно, лишь бы установить дружеские отношения с хозяином легковой машины. Но, к сожалению, это было абсолютно невозможно. Для этого не было никакой почвы, никаких оснований. Все складывалось так, что рассчитывать на какое-либо сближение не приходилось. Девочки знали, что своим шумом и криком они беспокоят профессора и мешают ему работать.
        Чувствуя себя виноватыми перед профессором, сестры решили, что он относится к ним недоброжелательно, и дружно отвечали ему тем же, наделяя его всеми неприятными и страшными свойствами, которые только приходили им в голову, тем более что этот солидный пожилой человек действительно внешне казался несколько суровым и неприступным.
        Александра Михайловна Горская знала о профессоре несколько больше. Она часто слышала его имя на заводе. Ей известно было, что Кранцев — видный ученый, известный специалист в области дизелей и их применения в сельском хозяйстве. Однако и на заводе имя профессора Кранцева было окружено некоторой таинственностью. Мало кто знал, что он делает в своей лаборатории, вход в которую был строго воспрещен.
        Квартира профессора, находившаяся под квартирой Горских, выглядела тоже не совсем обычно. На полу в светлом и просторном кабинете лежала большая тигровая шкура — возможно охотничий трофей времен молодости профессора, так как на одной из стен висели охотничьи ружья, а над ними были прибиты оленьи рога с надписью: «Никольск-Уссурийск. 1900».
        Кабинет был разделен на две половины, которые очень отличались одна от другой, и трудно было представить, что они принадлежат одному человеку.
        Первая половина — та, где перед большим кожаным диваном лежала тигровая шкура,  — была своего рода домашним музеем. Здесь висели фотографии, казавшиеся иллюстрациями к приключенческому роману.
        На одних, еще молодой, Кранцев шел с ружьем, в тропическом шлеме между пальмами и лианами Цейлона, на других карабкался на памирский ледник в одежде альпиниста и с ледорубом в руках, на третьих сидел в компании красивых молодых женщин на палубе океанского парохода, мчался на собаках через снежную пустыню, стоял на улице Нью-Йорка, застроенной небоскребами, или же, полуголый, греб большими веслами, сидя со смеющимися неграми, в длинной и узкой лодке…
        Рядом с письменным столом, на котором разноцветные тропические раковины заменяли пепельницы, стоял шкаф, полный разнообразных и удивительных вещей. Там была ржавая модель какой-то машины, бронзовый сухощавый египетский бог, зуб мамонта, привезенный из Австралии, китайская трубка для курения опиума, корень женьшеня, похожий на сморщенного человечка… Все говорило о том, что хозяин этих вещей много путешествовал и немало видел в своей жизни.
        Вторая половина кабинета выглядела очень просто. Рядом с книжной полкой, закрывавшей почти всю стену, стояли два стола: один чертежный, а другой письменный, на котором были навалены рукописи, справочники, какие-то инструменты, счетные линейки, чертежи и технические фотографии. Свободным от всего этого на столе было лишь место, где стояли фотографии жены и дочери и лежала толстая записная книжка, исписанная цифрами.
        В эту часть кабинета вход воспрещался даже жене профессора, прожившей с мужем уже тридцать пять лет. Профессор сам подметал здесь пол, вытирал раз в год пыль и всегда носил с собой ключи от стола.
        Жизнь жены профессора, Анны Павловны, вообще была достаточно сложной. Так, например, неизвестно почему, ей категорически запрещалось не только входить, но и заглядывать в задернутый занавеской угол между книжной полкой и стеной, где, как она хорошо знала, потому что, несмотря на запрет, ежедневно делала уборку в кабинете, лежали: гири и другие спортивные принадлежности.
        Если бы было с кем поделиться, жена профессора, вероятно, пожаловалась бы, что за последние годы характер ее мужа резко ухудшился. Он мало разговаривал даже с ней; много работал, иногда по месяцу не отрываясь от своих книг. А когда он работал, лучше было его не трогать.
        В тот вечер, когда во дворе происходил турнир водоплавающего с парнокопытным, профессор был не очень занят и настроение у него было неплохое. Поэтому он спокойно глядел вместе с женой на дворовые события и остался у окна, даже когда турнир закончился и ребята разошлись.
        Смеркалось. Небо из синего превратилось в фиолетовое, и на горизонте один за другим загорались и начинали мерцать огни большого города, на окраине которого был расположен тракторный завод и заводской поселок.
        Изменчивый теплый ветерок, насыщенный запахом свежей земли и первой зелени, доносил то тихое ритмичное гудение гиганта-завода и звон трамваев, идущих в город, то мечтательные весенние песни лягушек в недалекой речке, то гудки паровозов с железнодорожной станции.
        Жена профессора с удивлением заметила, что ее мужу не хочется возвращаться к письменному столу. Неужели на него, так же как и на нее, повлиял этот теплый весенний вечер?
        А ей стало почему-то грустно. Она чувствовала, что стареет, и вот так в сумерки все чаще подступало к ней чувство одиночества. И, казалось, его еще острее подчеркивала эта веселая, беззаботная весна, которая тысячами голосов и запахов врывалась в раскрытые окна и приносила воспоминания о далеком прошлом.
        Вспоминалась молодость, далекие путешествия и экспедиции, в которых она принимала участие вместе с мужем, тогда молодым инженером; маленькая дочка Валентина, забавно коверкавшая слова…
        Быть может, на жену профессора так подействовали веселые выдумки этих живых и ловких девочек с их поросенком и гусем? Она снова вспоминала свою дочь Валентину, теперь уже врача, жившую в Ленинграде с мужем и сыном, единственным внуком профессорши — Валей.
        Вот если бы Валя был здесь, он, конечно, принял бы участие в организации турнира и, наверное, перехитрил бы этих ловких девчонок. Она была очень высокого мнения о внуке, о его сообразительности, способностях и силе.
        — А как там поживают наши Валентины в Ленинграде?  — вздохнула она, прервав молчание.
        Семья дочери профессора Валентины Петровны называлась семьей Валентинов. Профессорша много смеялась, когда ее дочь вышла замуж тоже за врача и тоже за Валентина. А когда у них родился сын, она сама посоветовала назвать его Валентином.
        — Вам все равно терять нечего,  — сказала она,  — где двое, пусть уж будет и третий.
        Эта семья Валентинов была единственной родной и близкой профессору и его жене. Родных у них больше не было, почти не было и друзей.
        — Как там наши Валентины?  — задумчиво повторила профессорша.  — Родители все бегают по клиникам, а бедняга Валя хворает. Ведь его даже освободили от занятий в школе до самой осени. Как он теперь себя чувствует? Климат в Ленинграде все-таки не слишком хороший…
        — А писем все нет,  — наконец подал голос профессор.
        — Лучше всего, если бы он пожил у нас. Мы бы его взяли с собой на дачу. Я уже писала дочери и Валентину Сергеевичу о нашей новой даче и просила отпустить Валю к нам на лето, ты же знаешь об этом.
        Профессор молча кивнул головой.
        — Но как же он поедет один, если он нездоров?  — продолжала жена.  — А они не расстанутся со своими клиниками, чтобы его привезти. Может быть, ты бы мог за ним съездить? Тебе не нужно побывать в Ленинграде?
        Кранцев снова сделал движение головой, на этот раз уже отрицательное, и сказал сердито:
        — Распустили мальчишку! Растят, как тепличный цветок. Сам со станции приехать не может!
        — Конечно! Я так и знала, что ты откажешься: знаю вашу кранцевскую породу! А у меня бы мальчик быстро окреп. У меня рука легкая — это даже Валентин Сергеевич говорит, даром что доктор!
        — Да, рука-то у тебя легкая,  — сказал профессор равнодушно и, поднявшись, включил свет, а затем уселся за свой письменный стол.

* * *

        В это время этажом выше шел осмотр и раздел сокровищ, приобретенных в результате турнира водоплавающего с парнокопытным. Сестры горячо обсуждали вопрос: правильно ли сделала Лена, забрав выигранные вещи.
        Спорили Рая, получившая нож со штопором и шилом и, как оказалось, еще и с отверткой, и Шура, решительно отказавшаяся от предложенных ей голубей и котенка, который вследствие этого перешел к маленькой Жене. Лена держалась в стороне, не зная, к кому присоединиться, потому что сочувствовала как одной, так и другой стороне.
        — Это некрасиво и совсем не так остроумно, как ты думаешь!  — доказывала Шура Рае.  — Ну скажи сама, велика ли честь обмануть десятка два ребят и воспользоваться этим, чтобы забрать дорогие для них вещи?
        — Их никто не обманывал!  — возмущенно оправдывалась Рая.  — Это была честная игра. Мы и сами не знали, нападет ли Тюльпан на Эдуарда, и Лена тоже рисковала своими животными. К тому же они обвинили нас в трусости. В этом-то и все дело, ты это отлично знаешь. И тебе самой их нисколько не жаль!  — перешла Рая в наступление.  — Просто среди наших выигрышей для тебя не оказалось ничего подходящего. Ну, на что тебе, в самом деле, голуби или котенок? Вот если бы рояль выиграли, тогда бы ты иначе заговорила!
        Шура возмутилась, тем более что доля правды в словах Раи, конечно, была.
        — Довольно! Я больше не хочу с тобой разговаривать, изобретательница бороновальных машин. Ты судишь по себе. Вот придет мама, пусть она скажет, кто прав.
        Это решило судьбу спора. Лена, изменив своей соучастнице, стала на сторону старшей сестры. Рая сдалась.
        — Вот что,  — нашла Рая выход: — отдавать выигрыши назад неудобно, но зато я смогу отплатить их хозяевам чем-нибудь другим. Правда же?
        На этом согласились все, и мир был восстановлен.
        Уложив Женю спать вместе с нечестно присвоенным котенком, с которым она ни за что не пожелала расстаться, Шура и Лена уселись на окно слушать музыку, доносившуюся снизу, из квартиры профессора. Рая же, верная своему намерению, сразу взялась за изготовление электрической мышеловки, чтобы вознаградить бывшего владельца перочинного ножа.
        К дощечке, на которую клалась приманка, надо было приладить две металлические пластинки и через трансформатор, повышавший напряжение, соединить их с осветительной сетью. Мышь, польстившаяся на приманку, становилась на эти пластинки, замыкала своим телом ток и тут же погибала.
        Получалась великолепная мышеловка, стоившая дюжины ножей. Рае не раз случалось делать такие, но эту она решила сделать особенно хорошо. Она вырезала из латуни небольшой кружок для приманки и концентрическое кольцо, которое охватывало ее вокруг, оставляя совсем маленький просвет.
        Оба куска латуни были укреплены на линолеуме, через который проходили провода. Откуда бы мышь ни подобралась, она неминуемо попадала под удар тока.
        За полчаса мышеловка была совсем готова и даже установлена на дощечке с изоляторами вместо ножек. Рая любила делать вещи капитально и хотела избежать короткого замыкания, от которого могли бы перегореть предохранительные пробки. Закончив работу, она насыпала хлебных крошек на мышеловку, включила провода в штепсель и примостилась рядом с сестрами послушать, как играет на рояле жена профессора.
        Уже было поздно, всем хотелось спать, но девочки решили подождать мать, чтобы рассказать ей о турнире.
        Вдруг музыка оборвалась. В квартиру профессора кто-то позвонил, и профессор вместе с женой пошли открывать двери позднему посетителю.
        — Кто там?
        — Телеграмма профессору Кранцеву.
        — Из Ленинграда!  — сказал профессор расписываясь.
        — Что там?  — заволновалась жена.  — Неужели случилось что-нибудь?
        — Сейчас увидим,  — ответил профессор не совсем твердым голосом, и только хотел распечатать и прочесть телеграмму, как вдруг всюду погас свет.
        Нетрудно догадаться, что причиной этому была электрическая мышеловка Раи. Когда музыка оборвалась, Рая услышала треск искры, обозначавший, что мышеловка вступила в действие. Изобретательница соскочила с окна и бросилась к мышеловке, чтобы посмотреть на ее первую жертву. Однако Рая слишком поторопилась и свалила со стола свой новый нож с шилом, штопором и отверткой. Он упал прямо на мышеловку. Получилось короткое замыкание, и такое основательное, что перегорели предохранители, и свет погас не только у Горских, но и во всей половине дома, внезапно погрузившейся в темноту сверху донизу.
        — Спички, спички!  — забеспокоилась профессорша.  — У тебя есть спички?
        Напрасно профессор рылся в своих карманах — спичек нигде не было.
        Во всех квартирах замигали огоньки: удивленные жильцы жгли спички, пытаясь узнать, в чем дело, и лишь кое-где загорелись свечки, хранившиеся у запасливых хозяек.
        Но у профессора в квартире, несмотря на усиленные поиски, спички никак не находились.
        — Да неужели ты не можешь прочесть этой телеграммы?  — едва не плакала профессорша.  — Ну, найди какой-нибудь способ, придумай что-либо — ты же профессор!
        Но даже профессор тут ничего не мог поделать, он лишь сыпал проклятиями, опрокидывая в поисках спичек посуду в буфете.
        — Ну, пойди же куда-нибудь, прочитай ее! Есть же где-нибудь свет. Я боюсь, что с Валей произошло что-нибудь ужасное,  — умоляла жена.
        Так и не найдя спичек, профессор высунулся в окно, чтобы прочесть телеграмму при слабом свете дворового фонаря. Стараясь разобрать, что в ней написано, он услышал доносившуюся сверху тревожную речь сестер:
        — Что теперь делать? Сейчас придет мама.
        — Это все твоя дурацкая электрическая мышеловка! Сама же говорила, что она может наделать беду, если с ней неосторожно обращаться, и сама устроила такое безобразие. Ты можешь исправить освещение, Рая?
        — Конечно, могла бы — это для меня нетрудно. Но, повидимому, пробки перегорели на столбе или даже в будке. Придется вызывать монтера.
        Тут профессор наконец разобрал телеграмму.
        «Валя приедет девятнадцатого двадцать первым скорым вагон семь встречайте целуем Валентины», прочитал он.
        — Он вам покажет свинью в цилиндре и электрические мышеловки!  — пробормотал Кранцев, сердито глянув наверх, и поспешил к перепуганной жене.

* * *

        — Почему у нас темно?  — едва переступив порог, удивленно спросила мать.
        — Ничего. Это просто испортилось электричество, его сейчас исправят. Умывайся и садись ужинать — стол накрыт,  — глухо ответил из темноты голос Шуры.
        — А где Лена и Рая?
        — Лена спит, а Рая побежала за электромонтером.
        — Опять какие-нибудь фокусы устраивали?  — спросила мать и, не услышав ответа, решила, что сидевшая напротив нее Шура вышла из комнаты.
        Рая прибежала, когда молча сидевшие в темноте мать и сестра мрачно допивали чай.
        — Ну, все хорошо, сейчас будет свет.
        И правда, свет тут же вспыхнул. Однако радости девочкам он не принес.
        — Что это?  — удивленно спросила мать, глядя на стол.

        Оснований для удивления было более чем достаточно. В темноте и в спешке Шура накрыла к чаю лишь одну половину стола, не заметив, что делается на другой. Теперь же при свете электричества перед глазами матери возник целый ворох вещественных доказательств того, что девочки занимались какими-то сомнительными делами.
        На столе стояла клетка с двумя голубями, которые, проснувшись от света, начали ворковать и прихорашиваться; рядом лежали перочинный нож, кусок шоколада и веревка. Тут же стояла клетка с синицей, которая с перепугу подняла крик; банка с древесной лягушкой, начавшей бешено прыгать, и коробка с ящерицей Майей, которая, кажется единственная в этой комнате, оставалась спокойной.
        — Это, это… вещи Лены…  — засуетилась Рая и начала оправдываться, не дожидаясь обвинений матери.  — Мы с Леной просто не успели их прибрать, когда погас свет, а Шура их тоже не заметила. Это пустяки — ты не обращай внимания.
        По излишней суетливости Раи и мрачному молчанию Шуры мать сразу поняла, что здесь что-то не так и совесть у дочек нечиста. Увидев новые незнакомые вещи, она окончательно убедилась в этом, но молчала, дожидаясь, пока девочки сами не расскажут всей правды.
        — Это моя новая электрическая мышеловка,  — виновато пояснила Рая, видя, что взгляд матери остановился на ее злосчастном изобретении.  — Я уже поймала ею мышь. Хочешь, я покажу тебе, как она действует?
        Но мать не выразила никакого интереса к мышеловке. Она поднялась и подошла к кровати Жени, чтобы посмотреть, как спит ее младшая дочка. Пользуясь тем, что Александра Михайловна отвернулась, Рая мигом сгребла со стола мышеловку и нож и обратилась к матери:
        — Вот, ешь шоколад. Это твоя порция. Мы уже все ели. Это Эдуард с Тюльпаном заработали.
        Но мать не слушала Раи. Она наклонилась над кроватью и увидела на подушке котенка.
        — Что это за котенок?  — спросила она сердито и брезгливо выбросила котенка вон.  — Как он попал к Жене в постель?
        — Это Эдуард с Тюльпаном заработали,  — механически повторила Рая.
        — Что заработали Эдуард с Тюльпаном?  — грозно переспросила Александра Михайловна.
        — Котенка и вот шоколад. Ешь — это твоя порция,  — грустно ответила Рая, видя, что ей сейчас придется рассказать матери все, как было.
        А мать рассердилась окончательно.
        — Ну что за чепуху ты городишь? Как это поросенок с гусем могут заработать шоколад? И к тому же я спрашиваю не об Эдуарде и Тюльпане, а об этом грязном уличном котенке, попавшем к Жене на подушку. Изволь, пожалуйста, отвечать прямо!
        — Он не грязный и совсем не уличный, а из пятнадцатой квартиры,  — подала голос Лена, которая проснулась в соседней комнате во время этого разговора и теперь появилась в дверях в ночной сорочке.  — Это хороший котенок, его заработали Эдуард с Тюльпаном, а Женя взяла себе.
        — Ага, и ты туда же! Значит, и ты приложила к этому руку?  — обернулась Александра Михайловна к Лене и приказала решительно: — Марш в кровать! С тобой разговор будет завтра, когда вернешь вещи хозяевам.
        Лена исчезла так же тихо, как и появилась. А мать снова взялась за допрос Раи, которой теперь пришлось отвечать и за себя и за сестру.
        — Так вы говорите, что Эдуард с Тюльпаном виноваты в том, что этот котенок попал к Жене в постель, и они несут ответственность, если Женю покусают блохи или у нее появится какая-нибудь накожная болезнь?
        — Не появится. Это котенок Маруси Горшковой из пятнадцатой квартиры.
        — Но как же он все-таки сюда попал? Только не говори мне о Тюльпане и Эдуарде, это мне уже надоело.
        — Мы выиграли его на пари вместе с шоколадом и другими вещами, которые ты видела на столе…
        — Я так и знала! Это, конечно, снова твои выдумки. И свет тоже из-за них погас — не так ли?
        — Так,  — склонила голову Рая.
        — Послушай, Рая,  — спросила Александра Михайловна вполне серьезно, когда дочка рассказала ей обо всем, что произошло: — до каких пор это будет продолжаться? Ну скажи мне: кем ты собираешься быть — инженеров, фокусником в цирке или просто авантюристкой, которая обманывает людей, пользуясь случаем?
        — Инженером…  — хмуро ответила Рая, не понимая, к чему клонит мать.
        — А если так, то скажи мне: не лучше ли было бы тебе больше заниматься уроками, чем тратить время на эти нелепые затеи?
        — Я и так неплохо учусь. Ты сама знаешь, что у меня немало отличных и много хороших отметок,  — с достоинством ответила пристыженная Рая.
        — Ведь от того, как ты учишься теперь, зависит, какой из тебя получится изобретатель или инженер в будущем. Времена Форда и Эдисона прошли. Ты, наверное, читала, как много инженеров работает теперь на фордовских заводах и каких знаний, подбирая себе учеников, потребовал от кандидатов тот самый Эдисон, который был когда-то газетчиком…
        Тут насупленная и не совсем еще убежденная Рая сдалась.
        — Хорошо, мама,  — сказала она с болью в голосе.  — Обещаю тебе лучше учиться и больше не причинять тебе хлопот своими выдумками и всякими фокусами.

        6. Переезд на дачу

        Все следующие дни у Горских были заняты подготовкой к переезду на дачу. Весна в этом году была очень ранняя. В апреле уже было тепло, как в мае, и погода стояла чудесная — теплая и солнечная. Днем было совсем жарко, на улицах появилась пыль. Жители заводского поселка спали с открытыми окнами. Старательные садовники-любители вскопали уже большую часть двора под цветник.
        Сестры Горские, конечно, оказались бы первыми среди этих садовников-любителей, если бы не были целиком поглощены сборами на дачу. Они решили во что бы то ни стало добиться от матери переезда на дачу еще до окончания учебного года. Мать была против этого: она считала, что девочкам будет трудно ездить в школу и это отразится на учебе. Однако дочери настаивали.
        Шура обязывалась ежедневно доставлять маленькую Женю в детский сад, а после школы забирать ее и привозить домой. Лена уверяла, что ей будет так же легко привозить обед из столовой на дачу, как и приносить его здесь в городе. Рая обещала топить печь и разводить примус, купленный специально для дачи. Женя заявила, что ездить в детский сад она может сама, без чьей-либо помощи, лишь бы ей купили месячный билет, а кроме этого, она будет помогать сестрам привозить обед, топить печь и даже перевозить вещи.
        Перед такими убедительными доводами мать устоять, конечно, не смогла и пообещала дочерям, что они переедут на дачу, как только она получит машину для перевозки вещей.
        И действительно, через несколько дней к дому подъехал грузовик. Он повез на дачу вещи, Лену с Тюльпаном в одной руке и Эдуардом в другой и, разумеется, Раю, которая не могла отказаться от поездки на автомобиле, хотя бы на грузовом, даже с синицей в клетке и лягушкой в банке на коленях, в тесном соседстве с громоздким шкафом, стульями и Эдуардом с Тюльпаном.
        Александру Михайловну с Шурой и Женей мало привлекала перспектива такого путешествия, и они поехали на поезде.
        Переезд, как и следовало ожидать, не обошелся без приключений.
        Поездка на автомобиле сразу не понравилась белому гусю Тюльпану. Взволнованным непривычной обстановкой, он пронзительно гоготал и больно бил крыльями по голове Лену, сидевшую на груде домашних вещей и державшую его на коленях рядом с Эдуардом.
        Когда машина вышла за город и быстро понеслась по шоссе, Эдуард, укачанный тряской, сразу уснул. Но пример приятеля и соседа, очевидно уже успевшего сделаться опытным автомобилистом, никак не повлиял на Тюльпана, и гусь не переставал проявлять признаков крайнего волнения.
        Потом, вероятно, придя к выводу, что дальше ехать на автомобиле ему нет смысла, он начал что было силы вырываться из рук своей хозяйки. В это время автомобиль подъезжал к реке и, покачиваясь на ухабах, медленно спускался к мосту. Вдруг Лену подбросило вверх. Она потеряла равновесие. Гусь воспользовался этим, внезапно вырвался у нее из рук, подскочил и, тяжело взмахивая крыльями, улетел, безжалостно ударив на прощанье свою хозяйку крылом по затылку.
        Тюльпан, совершенно забыв, что он домашний гусь, а не дикий, как его предки, сделал большой полукруг в воздухе и сел на воду у противоположного берега реки. Поплавав немного на свободе, он поспешил спрятаться в камыш.
        — Остановитесь, остановитесь! Тюльпан улетел!  — закричали Лена и Рая шоферу.
        — Кто улетел? Что улетело? Разве тюльпаны уже расцвели?  — спросил шофер, останавливая машину.
        — Тюльпан, наш гусь! Теперь скорее вперед. Он там, в камыше, на том берегу!
        — Что в камыше? Разве тюльпаны растут в камыше?  — спросил, очевидно не расслышав их, шофер и снова дал газ.
        — Да наш гусь, Тюльпан! А теперь, пожалуйста, остановитесь. Мы побежим за ним, а то он снова улетит. Подождите нас немного.
        — Я буду ждать не больше пяти минут!  — крикнул шофер вслед девочкам, мчавшимся к речке.
        Прошло пять минут, десять… двадцать… Девочки не возвращались. С реки доносились какие-то крики и восклицания, но что именно они обозначали, разобрать никак нельзя было.
        Шофер испугался за своих пассажирок и, выругавшись, пошел их искать.
        Теперь уже явственно был слышен шум, треск сухого камыша, шлепанье ног, гусиное гоготанье и пронзительные крики сестер. В камыше происходила ожесточенная погоня за обезумевшим Тюльпаном.
        — Лена, Лена, я здесь! Гони его на меня, гони!
        — Он не хочет! Он бежит в сторону!
        — Вот он, проклятый! Держи его, держи!
        — Опять выпустила! Подожди, я зайду сзади!
        Шоферу, который желал только одного — доставить поскорей вещи на место, чтобы пораньше освободиться, тоже пришлось принята участие в этой облаве, так как он понял, что без гуся пассажирки отсюда не уйдут.
        А Тюльпан, в котором бушевали инстинкты его диких предков, умело прятался от своих преследователей, ловко сбивал их со следа, неожиданно улетал, когда они уже вот-вот были готовы схватить его, а потом уплыл на середину речки и плавал там с самым независимым видом, будто говоря: «Не во дворе, не поймаете, тут хозяин я!»
        Кончилась эта история тем, что Тюльпан, которого сестры уже было отчаялись поймать, вдруг опомнился и сам вышел на берег, а затем неожиданно подошел к девочкам и обессилевшему шоферу, в продолжение полутора часов умолявшему пассажирок покинуть это место, обещая доставить им взамен Тюльпана нового гуся и, кроме того, вволю катать на автомобиле при каждой встрече.
        Уже смеркалось, когда автомобиль наконец доставил на дачу вещи и измазанных, грязных сестер, в порванных платьях. Но все обошлось хорошо. Александра Михайловна, уже было решившая, что произошла автомобильная катастрофа, так обрадовалась, увидев живыми и невредимыми своих дочерей, что не сделала им ни одного замечания.

        7. Соседи

        Уже первые дни дачной жизни дали девочкам возможность убедиться, что Александра Михайловна была права, возражая против раннего переезда на дачу. Действительно, совместить дачу с учебой было не легко.
        Прежде всего надо было устраиваться на новом месте. Для Раи это означало — рационализировать все предметы обихода, устанавливать вентиляторы, проводить звонки, приделывать специальные штепселя для электрического утюга и плитки. Не меньше хлопот было и у Лены, которой надо было позаботиться об устройстве Эдуарда, Тюльпана, голубей и других своих воспитанников в летних помещениях.
        Все это отнимало массу времени. А ведь девочкам нужно было налечь на занятия перед окончанием учебного года, особенно Рае, которая помнила обещание, данное матери.
        Сестры были сильно заняты и совсем мало бывали в лесу и на речке.
        Покончив с неотложными делами, Рая садилась за книжки. Она твердо решила добиться еще по крайней мере двух «отлично». А переезд на дачу отнял у нее немало времени, и Раю уже начинала беспокоить совесть. И она сидела над книжками, стараясь не обращать внимания ни на пенье птиц, ни на шалости неугомонного поросенка Эдуарда, ни на новые лодки, появившиеся на речке, ни на другие привлекательные вещи, окружавшие ее здесь повсюду.
        Однажды в дождливый вечер Шура занималась шитьем голубого платья с кружевами, которое девочки решили подарить матери к майским праздникам. Закончив свои уроки, к Шуре присоединились Лена и Рая. Лена вдруг спросила у сестры:
        — Скажи, Рая, ты помнишь о машине для боронования, о которой мы с тобой говорили? Ты еще о ней не забыла?
        — Ничуть. Я много о ней думала и теперь даже знаю, как ее нужно сделать,  — отозвалась Рая.
        — Неужели ты в самом деле могла бы сделать такую машину?  — вмешалась в разговор Шура.
        — Ну, конечно, она смогла бы, я уверена в этом!  — горячо сказала Лена, бывшая очень высокого мнения о способностях сестры.
        — Думаю, что смогла бы,  — ответила Рая солидно.  — Был бы материал и место, где работать, наверное бы сделала!
        — И ничего бы из этого не вышло! Это инженерское дело — конструировать машины. Раньше чем не станешь инженером, не сделать тебе никакой машины,  — повторила слова матери Шура.
        — Ну, не знаю,  — уклонилась Рая.  — Я пока что не хочу заниматься этой машиной. Возьмусь за нее, когда буду посвободнее. А сейчас и думать об этом не хочу.
        — Неужели не хочешь и думать? И не думаешь?  — хитро прищурилась Лена, хорошо знавшая свою сестру.
        — Я уже тебе сказала, что не хочу думать,  — ответила Рая.

* * *

        Горские оказались не единственными ранними дачниками. Вслед за ними переехали из города и профессор с женой, которые снова поселились под ними, так же как и в городе.
        — Мало он нам надоел в городе, так появился еще и здесь, на даче!  — ворчали сестры, глядя на разгрузку вещей профессора.
        На железнодорожной станции и в поезде девочки встречали немало своих соучеников, живших здесь постоянно или, так же как и они, переехавших уже на дачу. Рая увидела там двух своих одноклассников: приятеля, будущего моряка — рыжего Мишку, и врага — белесого мальчика Эдуарда, того самого, в честь которого был назван поросенок Лены. Это было сделано по предложению Раи, в результате ссоры, возникшей между изобретательницей и мальчиком, после того как он столкнул ее однажды в лужу.
        Между мальчиком и поросенком действительно было какое-то сходство. Своими белыми ресницами и светлыми волосами, торчащими дыбом, мальчик Эдуард несколько напоминал воспитанника Лены.
        Рая не знала точно, известно ли белесому мальчику о существовании его четвероногого тёзки, но на всякий случай предупредила Лену, что их ожидает страшная месть, если мальчик как-либо узнает или догадается о нанесенном ему оскорблении.
        На беду оказалось, что мальчик Эдуард; живет на одной из соседних дач вместе с рыжим Мишкой. Неприятностей можно было ожидать в любую минуту. Сестрам приходилось держаться настороже и всегда быть готовыми до последней капли крови защищать своего любимца от вражеского нападения.
        Предусмотрительная Рая поспешила приспособить электрическую сигнализацию в сарае, где спал поросенок, чтобы никто не мог безнаказанно туда проникнуть ночью.
        Лена рассказала обо всем рыжему Мишке и взяла с него слово, что он немедленно предупредит ее, как только узнает, что его соседу стало известно имя поросенка.
        Рыжий Мишка был хорошим товарищем и охотно на это согласился.
        Суета первых дней после переезда понемногу улеглась. Жизнь Горских вошла в нормальную колею и постепенно сделалась такой же слаженной и организованной, как и в городе. Своим чередом подвигалась учеба. Продолжалось шитье платья в подарок матери. Четко работал обычный конвейер сестер Горских в хозяйственных делах, и оставалось еще время покататься на лодке и погулять в лесу с Эдуардом и Тюльпаном, великолепно чувствовавшими себя на свежем воздухе.
        Мать была довольна, хотя ей, как и дочерям, приходилось вставать на час раньше и ложиться на час позднее. Были очень довольны и Шура с Женей. Младшей из Горских теперь совсем не приходилось ездить в город: при дачном поселке открылся детский сад, и Женя ходила туда.
        Несколько труднее приходилось Рае, которая больше других сидела над книжками. Она твердо решила во что бы то ни стало добиться еще по меньшей мере двух «отлично».

        8. Сочинение

        Незадолго до майских праздников учительница русского языка предложила классу, в котором училась Рая, написать сочинение на несколько необычную тему.
        Тема была такая — «Что я хотел бы к тридцатой годовщине Октября». Это была свободная тема, и каждый мог писать, о чем захочет.
        — Прошу вас об одном, ребята,  — обратилась к классу учительница: — будьте искренни. Не стесняйтесь, пишите о том, что у вас на сердце. Это единственное условие — во всем остальном я вас ограничивать не стану.
        Класс зашумел. Ученики были удивлены. Что же писать? У каждого были свои мысли, мечты и желания. Но что из них выбрать?
        — А можно писать о том, чего я хотела бы, но выполнить не смогу?
        — Можно.
        — И даже если это будет только моя фантазия?
        — Пусть будет только фантазия. Пишите так, будто вам доступно все.
        Ученики задумались. В голове у каждого проходили и сменялись картины, одна другой ярче, и планы, один другого привлекательней. Здесь были самолеты, гордо летящие над ледяными просторами, снежные горные вершины, на которые взбираются исследователи, кратеры вулканов, удивительные приключения среди песков Средней Азии и тропических лесов Амазонки, спасение пароходов, беспомощно запутавшихся в водорослях Саргассового моря, и сотни других вещей, таких интересных, что трудно было решить, на чем остановиться.
        Первым начал писать рыжий Мишка. Этот очень хорошо знал, чего он хочет. Он будущий моряк и морской инженер. Он собирается строить новые огромные корабли и плавать на них в далекие, неведомые края.
        К тридцатой годовщине Октября он хотел бы построить мощный танк-ледокол, который раскалывал бы айсберги, как сахар, размывал бы лед сильными струями теплой воды и мог бы плыть и мчаться со скоростью экспресса через любые льды до самого Северного полюса.
        На этом ледоколе, строителем и капитаном которого был бы, разумеется, сам Мишка, он отправился бы в Арктику разыскивать легендарную землю Санникова, в существование которой он твердо верил, несмотря на то что ученые утверждали, что такой земли нет.
        Он нашел бы эту землю и поднял бы на ней красный флаг большевиков в тот день, когда страна праздновала бы тридцатую годовщину своего существования. Он послал бы об этом телеграмму Сталину, и Сталин пригласил бы его к себе в Кремль, пожал бы ему руку, и не было бы в стране ребенка, который не позавидовал бы ему, рыжему Мишке.
        Будущему полярнику эта перспектива так понравилась, что у него даже дух захватило. Стараясь угнаться за своим танком-ледоколом и забыв обо всем на свете, он начал писать с необычайной поспешностью, пропуская буквы, слова и целые фразы. Его мысли мчались так быстро, что даже лучшей стенографистке не под силу было бы их нагнать.
        Немного подумав, начали писать и другие ребята. Некоторые писали о том, какими цветами они украсили бы улицы и площади всех советских городов в дни праздников. Другие хотели поехать на праздник в Москву, посмотреть парад на Красной площади и повидать Сталина. Третьи собирались лететь в стратосферу, установить новый рекорд высоты и спуститься прямо на Красную площадь в день парада.
        Тема пришлась по душе. Ребята были увлечены и дали волю своему воображению. Было немало желавших сделаться невидимками, чтобы пробраться в капиталистические страны и помогать тамошним революционерам.
        Одна из девочек хотела стать врачом и найти лекарства от всех болезней и средство, предохраняющее человека от старости. Ее краснощекая соседка ограничилась меньшим и была согласна, чтобы к празднику всем ребятам выдали в школах по килограмму лучшего шоколада и по новому матросскому костюму.
        Будущие инженеры описывали города, заводы и мосты, которые они собирались построить. Пилоты хотели облететь вокруг земного шара без посадки; будущие маршалы рассказывали, как они расправятся с врагом, если он осмелится напасть на их родину. Каждый нашел себе дело по душе и писал о нем с удовольствием.
        Из всего класса замешкались только двое: Рая Горская и ее враг, белесый мальчик Эдуард, сидевший сзади Раи.
        Собственно говоря, Эдуард тоже знал, чего он хочет,  — долго раздумывать ему не приходилось. Он хотел, чтобы мать к тридцатой годовщине Октября испекла его любимые слоеные пирожки с клубничным вареньем, а отец подарил ему наконец мелкокалиберную винтовку, из которой ворон стрелять гораздо удобнее, чем из рогатки. Однако Эдуард, несмотря на предупреждение учительницы, почему-то стеснялся об этом написать. Самое обидное было то, что он ничего дурного в своих желаниях не усматривал и сам не мог понять, что же мешает ему их высказать.
        Эдуард осторожно заглянул в тетрадь рыжего Мишки, сидевшего рядом: может, списать у него? Но Мишка спешил, как на пожар. Он кончал уже третью страницу и писал так, что не то что списать, а и прочесть написанное затруднился бы и он сам.
        Тогда Эдуард украдкой заглянул через плечо Раи в ее тетрадь, но встретил угрожающий взгляд девочки и снова разочарованно отвернулся. Тетрадь Раи была чиста: в ней не было ни строчки. Ничего не поделаешь, приходилось возвращаться к своим пирожкам и к охоте на ворон.
        Рая долго сидела в раздумье. Не потому, что не знала, о чем писать. Наоборот, как только учительница назвала тему, девочке сразу захотелось написать про свою машину для боронования. Как Рая ни гнала от себя мысли о машине, они настойчиво возвращались. Теперь она хорошо знала, какой будет эта машина, и могла бы ее даже нарисовать. Но не нарушила ли Рая бы этим своего обещания лучше учиться и бросить всякие мысли о машине? И, во-вторых, это все-таки сочинение по русскому языку, а не по машиноведению: удобно ли описывать свое изобретение, хоть тема и была свободной?
        Рая оглянулась — все писали, каждый о своем.
        Уже прошло немало времени. Если не начать писать сейчас же, из сочинения ничего не выйдет, и тогда — прощай надежда на две новых отличных отметки. Так или иначе, обещание, данное матери, было под угрозой. Тогда Рая вспомнила слова учительницы о том, что надо писать искренне. И наконец решилась — словно в холодную воду бросилась.
        Эдуард, которого снова одолели сомнения относительно пирожков, увидел, как Рая придвинула к себе тетрадь и писала:

        Моя мечта
        «Я, Рая Горская, люблю изобретать. Когда буду взрослой, стану инженером и изобретателем. Для этого я стараюсь лучше учиться, так как знаю, что без больших знаний ни изобретателем, ни инженером, полезным для страны, стать нельзя. Сейчас у меня есть две мечты.
        Одна из них — это автомобиль. Я знаю его устройство, знакома с автомобилями всех существующих видов. Есть ли на свете вещь, которая привлекала бы меня больше, чем автомобиль? Не знаю. Как бы я была счастлива, если бы у меня был автомобиль! Куда бы только я не поехала! Однако писать об этом я не стану,  — ведь автомобиль пригодился бы каждому и иметь его хотел бы всякий».

        «Ишь какая — автомобиль захотела!  — подумал белесый Эдуард, прочитав это.  — Что же, это, пожалуй, не хуже пирожков! Может, и мне сменить пирожки на автомобиль?»
        А Рая писала дальше:

        «Другая моя мечта — сделать машину для боронования. Я давно заметила, как много времени приходится тратить на то, чтобы счищать с зубцов борон мусор и мокрую землю. Они налипают, забивают зубцы и мешают работе. Даже при работе лошадьми приходится то и дело останавливаться и поднимать борону руками, чтобы счистить грязь. При тракторной вспашке это еще сложнее. Трактористу приходится каждый раз останавливать машину, слезать с трактора, итти к боронам, стряхивать с них грязь, а затем снова возвращаться и пускать машину в ход. На это уходит масса времени. Даром простаивают дорогие машины, впустую работают моторы, и, что самое главное, более медленно идет работа, хотя как раз весной, чтобы получить хороший урожай, нужно работать как можно быстрее.
        Поэтому я и решила сделать машину для боронования такую, чтобы бороны автоматически очищались сами и чтобы можно было пахать и бороновать землю во время любого дождя. Вот какой должна быть эта машина: шесть обыкновенных борон прикрепляются к легкой раме, являющейся шасси для машины. Рама поддерживается двумя колесами, которые в то же время поднимают и встряхивают по очереди бороны…»

        Тут плечо Раи закрыло продолжение, и заинтересованному Эдуарду пришлось снова взяться за уже надоевшие ему пирожки.
        — Вот как!  — буркнул он себе под нос.  — Мало ей автомобиля, так она еще какую-то машину захотела. Я б тебе показал машину!
        Свое сочинение Рая окончила последней, уже после звонка, когда все сдали работы.
        — Ну, как наши дела, Горская?  — спросила учительница, подходя к Рае, перечитывавшей написанное.  — Поторопись, ты же меня задерживаешь!
        — Готово. Прошу вас, Мария Карповна!  — ответила Рая, передавая учительнице тетрадь с описанием своей машины.
        Через несколько дней учительница русского языка устроила обсуждение этих сочинений. Она положила тетради перед собой и сказала:
        — Почти все вы, ребята, написали очень интересные сочинения, которые говорят о ваших характерах, вкусах и наклонностях. Если бы во времена моего детства нам предложили написать о своих мечтах и желаниях, я уверена, что большинство моих товарищей и я сама, вероятно, написали бы о том, что хотим получить сладости, игрушки, деньги, поехать путешествовать. Мы мечтали о приятном для нас лично.
        Мне захотелось проверить, чем вы отличаетесь от нас. Ваши работы говорят, что отличаетесь вы очень сильно. Лишь трое из вас хотят получить для себя лично: велосипед, фотографический аппарат и вот еще — «пирожки с клубничным вареньем, мелкокалиберную винтовку, автомобиль и очень большую другую машину, такую, какой бы ни у кого больше не было».
        Тут учительница с усмешкой посмотрел на Эдуарда, который поспешил отвернуться с самым независимым видом, будто это его вовсе не касалось.
        — Я от души желаю каждому из вас,  — продолжала учительница,  — осуществить свои замыслы в будущем. Пусть будущие пилоты, стратонавты, врачи, моряки, маршалы и строители сделают то, о чем мечтают сегодня, и принесут это своей стране если не к тридцатой, то к сороковой, даже к пятидесятой годовщине ее существования.
        Разволновавшаяся учительница не замечала, что говорит совсем как оратор на митинге, и лишь когда ее последние слова были покрыты громкими аплодисментами, которыми увлеченные не меньше ее ребята ответили на ее волнение, она поднялась и с улыбкой оборвала рукоплескания.
        — Не спешите радоваться,  — сразу перешла она на обычный тон.  — Торжественная часть закончена, а теперь я поговорю с вами как преподаватель русского языка. Давайте разберем ваши сочинения.
        Тут беседа сразу приобрела менее приятный оборот.
        Появились на свет орфографические ошибки, перевранные слова, неудачные выражения, пропущенные точки и запятые и многое другое, что быстро охладило горячие головы будущих героев, исследователей и победителей.
        Учительница одну за другой перебирала тетради и каждого отчитывала за правописание и синтаксис. Рыжий Мишка, красный, как вареный рак, пытался доказать, что, хотя, конечно, не стоит называть Главштормом теплое течение Гольфштрем, но все же ни точки, ни запятые не смогут помешать ему достигнуть Северного полюса, когда он будет капитаном.
        Эдуард, чувствуя, что подходит его очередь, предусмотрительно попросился выйти и сбежал от своих пирожков.
        Он понял, что ничего хорошего обсуждение его произведения ему не сулит.
        Рая сидела молча и думала о том, что она провалилась дважды: во-первых, из-за темы и, во-вторых, из-за ее выполнения. «Плохо», честное слово, получу «плохо», говорила она сама себе.
        А учительница все разбирала сочинения перекладывая тетради из одной кучки в другую. Неразобранных осталось совсем мало. Вот и последняя — произведение Эдуарда. Учительница читает его, и класс дружно хохочет над незадачливым Эдуардом.
        Не смеялась только одна Рая. Она думала: почему у учительницы на столе нет ее тетради? Неужели сочинение такое плохое, что учительница не хочет конфузить ее перед классом и будет разговаривать с ней наедине? Рая была так взволнована, что не заметила даже, как Эдуард осторожно высунул нос из-за двери и, увидев, что явился не во-время, тут же исчез, вызвав новый взрыв смеха у всего класса.
        После того как затих смех, вызванные неудачной разведкой Эдуарда, учительница сделала небольшую паузу и сказала, будто что-то вспомнив:
        — Здесь у меня есть еще одна работа, которую тоже, возможно, придется прочесть вслух. Это работа Раи Горской…
        У Раи упало сердце. Она так и знала! Ее ждала та же участь, что и Эдуарда. Рая почувствовала даже некоторое сочувствие к своему врагу, который успел тем временем проскользнуть в класс и тихо сесть на свое место.
        А учительница продолжала:
        — Это не совсем обыкновенная работа. Я умышленно отложила ее напоследок, чтобы прочесть и обсудить ее с вами. Это меньше всего сочинение по русскому языку…
        «Ну, начинается!  — похолодела Рая.  — Ладно, пусть будет, что будет. Она перетерпит все и даже не станет оправдываться. Пусть!»
        — …но совсем не потому, что оно неграмотно или неудачно написано. В этом Раю Горскую я никак не могу упрекнуть. Написано просто, хорошо и искренне, как я и просила. Но это скорее заявка в патентное бюро, чем школьное сочинение. Вот судите сами.
        Учительница начала читать работу Раи, однако без иронических подчеркиваний и повторений, как это было с сочинением Эдуарда. Прочитав первые две страницы, она остановилась.
        — Дальше идут расчеты и рисунки. Не знаю, стоит ли их сейчас разбирать. Рая, если захочет, сможет повторить их для вас на доске. Я не стану их касаться и перейду к последней части, где снова идет текст. Вот он:

        «Такой должна быть машина для боронования. Мне кажется, что она сможет принести пользу моей родине, потому что ускорит и облегчит обработку земли, а значит и увеличит урожай. Ведь весной, говорят, неделя год кормит.
        Не скрою, что получить автомобиль мне хотелось бы не меньше, чем сделать машину для боронования. Но автомобиль — только для меня и моих близких, а машина — для всех, для всей страны. Поэтому к тридцатилетию моей родины я бы хотела сделать машину для боронования».

        — Ну, что вы скажете, ребята?  — спросила учительница, закончив чтение.
        Класс молчал. Ребятам было трудно сразу оценить то, что они услышали.
        Рая переживала тревожные минуты, так как все еще не понимала, к чему клонит учительница.
        — По-моему, это совсем не так плохо,  — наконец нарушил молчание рыжий Мишка.
        — Кто еще?  — спросила учительница.
        — А чем, собственно, это не сочинение на свободную тему? Разве расчеты и рисунки мешают тому, что хотела сказать Рая Горская. Ее работа точно отвечает теме, а если ее предложение деловое и осуществимое, так тем лучше!  — сказал Константин Громов, первый ученик и авиамоделист.
        — Разве она плохо рассказала о своей машине? И разве думала о своих мелких интересах?  — добавила соседка Раи — Катя Драпкина.
        — Вот, вот!  — засмеялась учительница.  — Этого-то я и ожидала от вас. Значит, вы не будете возражать, если я скажу, что сочинение Раи лучше всех? Я, правда, не инженер, мало разбираюсь в сельскохозяйственных машинах и не знаю, что из этого выйдет, но мне предложение Раи нравится, и за сочинение я ей ставлю «отлично»!
        Рая целый день не чувствовала под собой ног от радости. Вечером она бросилась навстречу матери, едва та успела переступить Порог.
        — Ну, мамочка, я уже начала выполнять обещание. Я сегодня получила «отлично» за сочинение по русскому языку.
        — Очень приятно! Я рада от души. А о чем же ты написала свое сочинение?
        — О… о своей машине для боронования. Но это неважно, о чем — я же получила «отлично».
        — Опять машина!  — разочарованно вздохнула Александра Михайловна.

        9. Валя из Ленинграда

        Лена была очень огорчена. Произошла неприятность, причиной которой был все тот же своенравный гусь Тюльпан. Он каждое утро являлся в комнату, чтобы проведать своих хозяек и полакомиться чем-нибудь вкусным. На этот раз гусь пришел, когда сестры еще были в постелях. Прохаживаясь по комнате, он увидел на полу накрытую дощечкой стеклянную баночку, в которой жила ручная ящерица Майя.
        Тюльпан заинтересовался ящерицей и, наклонив голову, приблизился к банке. Он внимательно рассматривал через стекло Майю, которая, как видно, ему очень понравилась. Потом он вдруг сбросил клювом дощечку с банки, схватил несчастную Майю, подбросил ее вверх и вмиг нагло и безжалостно проглотил на глазах у всех.
        Девочки никак не ожидали такой подлости от своего гуся и, растерявшись от неожиданности, не успели ему помешать. За какую-нибудь секунду Майи не стало, а Тюльпан, торжественно переступая с ноги на ногу, направился к постели Лены.
        — Убирайся, проклятый гусь!  — плакала Лена.  — Я бы хотела, чтобы ты только понял, что ты натворил, негодяй! Тогда я б тебя повесила или выдрала бы у тебя все перья. Счастье твое, что ты глупая птица. Пошел вон, душегуб проклятый!
        Душегуб не заставил себя долго просить и бросился наутек от своей плачущей хозяйки. Горькие проклятия и ботинок, которым подкрепила свои слова Лена, полетели ему вслед.
        Лена была так расстроена, что едва не опоздала в школу. Маленькая Женя плакала. У Шуры и Раи тоже было испорчено настроение.
        Когда сестры вернулись из школы, они решили развлечь огорченную Лену.
        — Ты помнишь, как шел цилиндр нашему Эдуарду?  — спросила Рая.
        — Я этого негодяя не желаю больше знать. Возьми его себе и делай с ним, что хочешь!  — ответила хмурая Лена.
        — Да я не о Тюльпане, а об Эдуарде! По-моему, хорошо бы сшить ему костюм — попонку красную с белой кроличьей опушкой. Это будет очень красиво. Как ты думаешь?
        — Я ему этого никогда не прощу. Подумай только — съесть Майю! Это же ужасно!
        — Да плюнь ты на этого Тюльпана! Его самого когда-нибудь съедят.
        — Пусть! Я буду очень рада! Тогда будет знать, как пожирать ящериц. Так ему и надо, негодяю… Нет, все-таки я его не отдам. Пускай живет, а наказание я ему сама придумаю,  — наконец несколько успокоилась Лена и спросила: — Так что ты говоришь об Эдуарде, что ему надо сшить?
        — Красную попонку с белой меховой опушкой! Это будет его парадный мундир.
        Слабый стук в дверь прервал беседу сестер.
        — Кто там?  — спросила Рая и, не услышав ответа, открыла дверь.
        — А-а, очень рада! Про волка речь, а он навстречь! Очень кстати. Пожалуйте и будьте гостем,  — сказала она, пропуская Эдуарда, который, постукивая копытцами, степенно вошел в комнату.
        — Легок на помине. И смотрите, какое воспитание: постучался, прежде чем войти!  — впервые за весь день улыбнулась Лена.
        — Да, не то что какой-нибудь проходимец Тюльпан!  — отозвалась Рая.
        Не откладывая дела в долгий ящик, сестры тут же взялись за шитье парадного мундира для четвероногого джентльмена. Шура достала кусок красной материи, Рая кроила ее, Лена разрезала на полоски белую кроличью шкурку для опушки.
        Эдуард, которому надоело смотреть на это рукоделие, лег на бок, закрыл глаза и проснулся только тогда, когда сестры стали примерять ему уже готовую попонку.
        Рая была увлечена своей затеей.
        — А здесь мы ему пришьем большой голубой бант. А вот здесь вышьем…
        Но Лена не дала договорить Рае. Оттолкнув сестер, она озабоченно наклонилась над поросенком.
        — Вы знаете, он, по-моему, болен! Что-то он слишком смирный и вялый.
        Она взяла поросенка на руки, подошла с ним к окну и начала тщательно его осматривать. Потом, опустив своего воспитанника на пол, сказала тоном профессора, приглашенного к больному на консилиум:
        — У тебя потрескалась кожа. Нужно принять теплую ванну и смазать кожу жиром. Рыбий жир будет для этого вполне пригоден. Тепло и покой — и завтра ты будешь здоров.
        Лечить больного Эдуарда сестры принялись немедленно.
        Прежде всего они вынесли больного во двор и уложили на солнышке. Затем притащили с балкона старую ванночку Жени и налили в нее два ведра теплой воды. После этого сестры поставили Эдуарда в ванну и стали его мыть мылом и тереть щетками.
        За этим занятием и застал сестер рыжий Мишка, который по-приятельски пришел проведать девочек.
        — Ага, младшего братца купаете! Прекрасно! Приятно видеть проявление родственных чувств.
        — Мы побоялись, чтоб он не стал похожим на тебя,  — отозвалась Рая, намекая на то, что будущий полярный исследователь не очень-то любит мыться.
        Однако Мишка пропустил эту колкость мимо ушей. Отозвав Раю в сторону, он сказал ей вполне серьезно:
        — Ты знаешь, Рая, о твоем сочинении говорит вся школа!
        — Да ну? Что же говорят?
        — Говорят о машине, думают, что она может оказаться полезной, и интересуются, нельзя ли ее сделать. Вот я и решил спросить тебя: почему бы действительно тебе не сделать этой машины?
        Рая отрицательно покачала головой.
        — Ну, если не настоящую машину, то хотя бы модель,  — убежденно продолжал Мишка.  — Ты бывала на нашей заводской детской технической станции?
        Рая снова покачала головой и вздохнула.
        — Нет, не приходилось. Ведь мы живем в заводском поселке недавно. И потом я всегда занята. Мне нужно помогать маме и кое-что делать дома. Кроме того, надо много заниматься, я обещала матери получить еще два «отлично». Для детской технической станции времени у меня не остается.
        — Плюнь!  — авторитетно сказал Миша.  — Плюнь на все и приходи на нашу станцию делать машину. У нас можно сделать все, даже автомобиль, а не то что машину для боронования. Поработаешь у нас, а потом перейдешь в город, во Дворец пионеров, а там, знаешь, какая роскошь! Так приходи, ждем!
        С этими словами Мишка повернулся на одной ноге и убежал, оставив Раю взволнованной его рассказом о технической станции, где можно сделать автомобиль, и о чудесном Дворце пионеров, где она тоже еще не бывала.
        Рая вернулась к сестрам, когда они уже выкупали Эдуарда и вытерли его насухо. Чтобы он не простудился после теплой ванны, сестры принесли из комнаты мешок, посадили в него Эдуарда, хорошенько укутали и положили на солнце на аллее, недалеко от дома.
        Разомлевший от купанья Эдуард тотчас же погрузился в глубокий и сладкий сон.
        Все это происходило днем. Профессора дома не было. Он, как обычно, уехал на своем автомобиле на завод.
        Однако в этот день должен был приехать из Ленинграда внук Кранцевых Валя. По этому случаю профессор поспешил освободиться пораньше и отправился встречать Валю. С вокзала они поехали на автомобиле прямо на дачу.
        Услышав звук клаксона, сестры подошли к окну и увидели, что к дому подъезжает автомобиль, в котором сидит профессор с высоким худощавым мальчиком. Мальчик держал при себе чемодан и, несмотря на жару, был одет в пальто.
        — К нашему профессору приехал гость,  — сказала равнодушно Шура и снова взялась за книжку, не слишком интересуясь несимпатичным соседом и его гостями.
        Однако случилось так, что сестрам Горским с места в карьер пришлось заинтересоваться и профессором и его гостем.
        Снова повторился звук клаксона — один, другой, третий — все громче и настойчивей, будто кто-то упорно не хотел давать дорогу автомобилю. К звукам клаксона присоединился визг поросенка. Но сквозь мешок он доносился слабо и глухо, и девочки не могли его сразу расслышать.
        Эдуард, спавший в своем мешке, преграждал путь автомобилю. Он лежал посреди аллеи, и, как профессор ни вертел руль, ему не удавалось ни подъехать к дому, ни объехать Эдуарда. Клумбы цветника не давали развернуться машине.
        Услышав звуки клаксона над своей головой, Эдуард проснулся, подскочил вместе с мешком и начал дико метаться, стараясь вырваться из своей джутовой тюрьмы. Он скакал в мешке, падал со страшным визгом, подпрыгивал, рвался вперед и снова падал, перекидываясь через голову и отчаянно крича.
        Этот взбесившийся мешок так прыгал и катался по аллее, что едва не угодил под колеса, и профессору пришлось дать задний ход, чтобы не задеть его.
        — Снова эта проклятая тварь!  — выругался профессор.
        — Какая тварь?  — спросил Валя, с интересом наблюдавший за прыжками живого мешка.
        — Поросенок! Он осточертел мне!  — ответил профессор и, выключив мотор, вышел из машины.
        — Поросенок? Сейчас я ему покажу!  — решительно сорвался с места Валя.
        Выскочив из автомобиля, мальчик бросился к Эдуарду, все еще метавшемуся в своем мешке, ударил его ногой и покатил этот живой мяч по аллее, словно футболист, рвущийся к воротам противника.
        Очумевший от ужаса Эдуард кричал и визжал так, что было прямо удивительно, как такое маленькое существо может издавать такие неимоверно громкие звуки.
        Автомобильный клаксон и мешок уже не могли заглушить этого неистового крика, и девочки теперь ясно услышали голос своего несчастного пациента.
        — Эдуард!  — вспомнили они в ужасе.  — Эдуард! Его кто-то бьет. Больного мучают!
        Как тигрицы, бросились Рая и Лена вниз на защиту своего воспитанника.
        Они мигом слетели по лестнице и набросились на обидчика, даже не рассмотрев, кто он.
        Расправа была коротка. Перевернувшись в воздухе, Валя вдруг оказался на земле, весь в пыли и с полуоторванным воротником пальто.
        Профессор, остановившийся в дверях дома, увидел, что внук побежден и нуждается в его помощи, без которой дело может обернуться плохо. Тогда Кранцев вышел из-за дверей и направился к месту битвы.
        Появление профессора на поле брани произвело магическое действие.
        Сестры мигом оставили смятого Валю и бросились наутек, подхватив мешок с несчастным Эдуардом, который неожиданно вывалился оттуда и молча, потому что уже потерял голос от страха, умчался прямо через клумбы куда-то в неизвестном направлении.
        Профессор, не желая задевать самолюбие внука, повернул назад и скрылся за дверьми, будто ничего не видел и никакого участия в этом происшествии не принимал.
        В каком жалком виде очутился этот элегантный ленинградский гость! Весь в земле и в пыли, шапка смята, ботинки грязные. Воротник нового пальто наполовину оторван, а карманы почему-то полны свежего песку.
        Что бы сказала мать, Валентина Петровна, увидев своего дорогого Валю в таком виде?
        Валя с тоской оглядывал себя и не понимал, как это могло получиться. Хорошо, хоть деда и бабушки не было во дворе. Что бы они подумали о таком внуке?
        Профессор, который успел рассказать жене о драке, встретил Валю как ни в чем не бывало. Бабушка тоже держалась так, будто ничего не знает и не замечает необычного вида своего, всегда такого аккуратного внука.
        Только за обедом профессор подмигнул внуку и спросил, пряча усмешку:
        — А хорошо они тебе всыпали, эти девочки, а?
        Валя промолчал, сделав вид, что не слышал этого вопроса. Однако его лицо залилось краской, и он наклонил голову, боясь встреться взглядом с дедом.
        Ладно же! Он так отомстит этим девчонкам, что они долго будут помнить…

        10. Серьезный разговор

        На следующий день утром, перед школой, Лена снова осмотрела своего питомца. Несмотря на теплую ванну, ему со вчерашнего дня стало явно хуже. Эдуард был грустен, кожа его была в красных пятнах и полосах.
        — Это, вероятно, на нервной почве, как ты думаешь, Рая?  — сказала она сестре.  — Ведь он, бедняга, пережил вчера такое нервное потрясение!
        — Ну, вряд ли это было нервное потрясение! По-моему, скорей как раз физическое,  — ответила Рая.
        Лена достала из аптечки рыбий жир и половину дала Эдуарду выпить, а второй половиной хорошенько намазала его снаружи. Эдуард охотно принял и то и другое, не без удовольствия покорившись своей участи больного.
        На этот раз сестры уже не стали заворачивать Эдуарда в мешок, а ограничились тем, что положили его на мягкой подстилке на солнышке. У изголовья поросенка Рая воткнула в землю палку с бумажкой, на которой был нарисован череп и две скрещенные кости. Это было предупреждение врагам на случай, если бы они вздумали снова покуситься на Эдуарда.
        Возле этого страшного плаката и увидел Эдуарда Валя, когда, встав позже всех, вышел прогуляться во двор.
        Эдуард был окружен многочисленным обществом, не побоявшимся смертельной угрозы. Привлеченные аппетитным запахом рыбьего жира, собаки и кошки обступили лежащего поросенка и со вкусом облизывали его со всех сторон.
        Эдуард блаженствовал: их шершавые языки приятно щекотали его. Это было лучше всякого чесанья, которое так любят свиньи.
        Валя хмуро посмотрел на этот удивительный пир и даже не улыбнулся. С каким удовольствием он разогнал бы этих лакомок и отлупил бы самого героя торжества! Да нет, нельзя! После вчерашней драки у Вали до сих пор ныла шея и было испорчено настроение. Череп с костями красноречиво говорил о том, что ждет Валю.
        Кто знает, не спрятались ли эти ведьмы где-нибудь за деревьями, чтобы наброситься на него при первом приближении к поросенку? Нет, уж придется расправиться с ними как-нибудь в другой раз.
        Окинув еще раз суровым и угрожающим взглядом четвероногих гастрономов, Валя направился домой, чтобы показать бабушке свою игру на рояле. Там ему ничто не будет угрожать, и он сумеет себя показать как следует.
        «Лучше сыграть венгерскую рапсодию Листа, чем воевать с каким-то противным поросенком!» утешал себя Валя.
        У Вали действительно были неплохие музыкальные способности: за последнее время он сделал большие успехи, и ему было чем порадовать бабушку, когда-то начавшую учить его играть на рояле.

* * *

        Вечером, когда сестры Горские управились со всеми делами и уже уложили спать маленькую Женю, они услышали доносившиеся с нижнего этажа звуки рояля.
        — Хорошо! Это играют в четыре руки. Вероятно, профессорша с гостем,  — сказала Шура.
        — Не может этого быть,  — отозвалась Рая.
        — Почему же?
        — Тот, кто так играет, не станет биты беззащитного поросенка,  — пояснила Лена.  — Я убеждена, что это не вчерашний мальчишка, а кто-то другой.
        Шура и Лена сидели над шитьем голубого платья для матери, а Рая заканчивала свои уроки.
        — Ну, наши дела идут на лад. Завтра платье будет готово!  — сказала Шура довольно.
        — Завтра? Вот хорошо!  — поднялась Рая, чтобы посмотреть на работу сестер.
        — Вот смотри — почти окончено. Ну, как тебе нравится?  — расправила платье перед сестрой Лена.
        Рая не отвечала. Она задумалась и уже не видела лежавшего перед собой платья.
        — Ты о чем думаешь?  — спросила Лена.  — Если об Эдуарде, то не беспокойся: он уже выздоровел.
        — Нет, я не об этом,  — отрицательно покачала головой Рая.
        — Ага, знаю, где собака зарыта!  — рассмеялась Лена.  — О своей машине для боронования. Ну о чем другом ты можешь думать?
        Однако Рая держалась стойко и не хотела говорить о машине.
        — Вот здесь, спереди, надо пришить бант. Тоже голубой, но шелковый,  — сказала она, не поднимая глаз от платья.
        — Нет, это ты уж оставь!  — перебила ее Шура.  — Лучше скажи прямо: тебе очень хочется сделать машину, которую ты придумала?
        — Скажи, Рая, мы же тебе сестры, неужели ты нам не доверяешь? Кто же тебя поймет лучше?  — присоединилась Лена.
        Тут стойкости Раи нехватило, и она, чуть не плача, начала рассказывать, в какое сложное положение попала.
        Рыжий Мишка, или же Мишка Гольфштрем, как он стал называться после своего сочинения, сказал правду. В школе было немало разговоров о машине. Сочинение Раи стало целым событием. Незнакомые ребята останавливали Раю и спрашивали, когда она начнет работу над машиной. Ученики девятого класса пригласили Раю к себе, чтобы она рассказала о машине и сделала чертеж на доске. Интересовались машиной и учителя. О ней спрашивал даже сам директор школы.
        Старший вожатый Маруся Синеокова однажды проводила Раю до самого вокзала и разговаривала с ней, помимо всего прочего, о машине, а на прощанье советовала не сторониться юных техников и не бояться детской технической станции, которая, по ее мнению, вреда никому еще не приносила, а тому, кто имеет склонность к изобретательству, могла сослужить хорошую службу.
        Здесь было от чего потерять равновесие и человеку более взрослому, чем Рая. Все это слишком волновало ее. Ведь машина для боронования интересовала Раю больше, чем всех тех, кто о ней спрашивал. И в то же время ей приходилось объяснять, почему она не работает над тем, что ей дороже всего, чуть ли не оправдываться в этом.
        Это было обидно.
        — Вот, например, Маруся Синеокова,  — говорила Рая взволнованно.  — Она советовала мне пойти на техническую станцию. Разве я не хочу туда итти? Да я бы туда полетела на крыльях. Разве от меня зависит, что я не могу теперь взяться за машину? Зачем же кому-то доказывать мне, что она может оказаться хорошей и полезной? Разве я не понимаю этого сама? Да лучше всех их, вместе взятых!
        — А почему бы тебе и в самом деле не взяться за машину?  — спросила Лена.
        — Если бы ты знала, сколько раз я об этом думала! Но посуди сама, можно ли мне за нее браться? Во-первых, мое обещание маме лучше учиться и не тратить времени на различные фокусы — это раз. Во-вторых, на это уйдет много времени — это два. И как вы обойдетесь без меня? Не могу же я отказаться от своих обязанностей по дому и не хочу, чтобы мама, вернувшись с работы, занималась еще и хозяйством.
        — Подожди, подожди,  — остановила сестру Лена.  — Я с тобой не согласна. Машина — это совсем другое. Это не то, что наши домашние дела. Это серьезная вещь, иначе кто бы стал о ней говорить?
        — Но ведь мама относится к этому не так. Ты же сама знаешь…
        — Не клевещи на маму!  — прервала Раю на этот раз уже Шура.  — Наша мама разумный человек и не станет чинить тебе препятствий, если ты действительно выдумала что-нибудь хорошее. Но так ли это — узнать можно только у инженеров на технической станции. Во все эти разговоры в школе я не очень верю…
        — Ты что этим хочешь сказать?  — поднялась с места Рая.  — Что моя машина ничего не стоит? Так ты тоже не инженер и тоже ничего не понимаешь!
        — Погоди, Рая,  — ответила Шура, не обращая внимания на вызывающий тон сестры, готовой теперь услышать в каждом слове оскорбление для себя и своей машины.  — Ты знаешь, что я хочу тебе предложить?
        — Оставить мысль о машине навсегда или же дожидаться, пока стану инженером? Ни за что!  — заявила Рая.
        — Да нет же!  — засмеялась Шура.  — Знаешь что, Рая? Ты иди на детскую техническую станцию и делай модель своей машины. А я пока буду делать твою часть домашней работы — вот и все.
        — А как же мама?  — спросила счастливым голосом Рая.
        — Очень просто,  — ответила Шура.  — Если на станции тебе скажут, что твоя машина пустая выдумка, ты бросишь ее. А если это хорошая вещь, ты сможешь смело над ней работать, тогда данное маме обещание нарушено не будет. А ей мы расскажем все, когда машина будет готова!
        Предложение Шуры страшно понравилось Рае. Но все же она сказала неуверенно:
        — Как-то все это нескладно… Я боюсь, что тебе будет трудно управиться за себя и за меня.
        — Ты бойся не за меня, а за себя. Учебе твоей это не помешает? Тут уже от своего слова не уйдешь!
        Рая никогда не страдала недостатком самоуверенности.
        — Помешает моей учебе? Смешно! За себя я спокойна. Лишь бы ты управилась дома — тебе будет трудней, чем мне.
        — Я-то управлюсь. В крайнем случае попрошу помочь Лену — она уже большая. Ты не откажешься, Лена?
        — Никогда не откажусь и буду помогать всегда,  — проглотив конфету, горячо сказала Лена и тут же добавила: — Я и сама могу заменить Раю, даже без твоей помощи.
        Маленькая Женя, проснувшаяся во время разговора сестер, тоже поспешила вмешаться.
        — И я! Я тоже всегда буду помогать… Ты, Рая, не беспокойся, я вам всем помогу…  — сказала она сонным голосом и снова закрыла глаза.
        На этом серьезный разговор закончился.
        Договор был заключен. Общество взаимопомощи сестер Горских начало свое существование.
        — Ну, если и ты будешь помогать, так я больше ничего не боюсь,  — смеясь, погладила Рая сонную голову Жени.  — Теперь нам ничто не страшно! А маме мы покажем уже готовую машину!

        11. Великий адмирал Нельсон и его эскадра

        Дачные развлечения довольно скоро прискучили Вале, и он начал слегка томиться в дружественном, но несколько однообразном обществе бабушки и деда.
        Валя привык постоянно жить в большом городе, и его не интересовали ни лес, ни поле, ни река. Плавать он почти не умел, лодок и воды побаивался. Растения, птицы и животные тоже мало интересовали его, кроме разве поросенка Эдуарда, которому Валя все еще собирался отомстить за перенесенный позор.
        Учебой Валя тоже перегружен не был, хотя и привез с собой учебники, чтобы заниматься летом. Учился он в общем хорошо и был убежден, что, несмотря на то что долго болел, не отстанет от своего класса, когда вернется в школу осенью. Все пропущенное он решил наверстать за последний месяц каникул. А пока следовал советам матери, рекомендовавшей ему получше отдохнуть, побольше гулять и дышать свежим воздухом.
        Что еще оставалось делать знатному ленинградскому гостю на Зеленой Речке? Он разглядывал редкости, собранные в кабинете у деда, читал, лежа в гамаке, играл на рояле и думал, куда же девать остаток времени, тянувшегося слишком медленно.
        После происшествия с поросенком Валя сначала остерегался выходить из дому. Он побаивался встречи с сестрами Горскими и нового столкновения с этими отчаянными девчонками. К счастью, он скоро убедился, что сестры не обращают на него никакого внимания, будто его вовсе не существует на свете. После этого он заметно приободрился и снова приобрел свой уверенный вид.
        Единственное, кажется, что по-настоящему нравилось здесь Вале,  — это были поездки с дедом на автомобиле.
        Профессор любил устраивать автомобильные прогулки под вечер. Отдохнув после возвращения из города, он брал с собой жену, внука и уезжал с ними искать красивые места и пейзажи.
        Он останавливал машину в лесу, чтобы подышать свежим запахом лесных цветов и молодой листвы; в поле они все вместе собирали иван-да-марью и ромашку, искали на лугу златоцвет и колокольчики на полянках.
        А как хорошо бывало возвращаться домой при яркой зеленоватой луне! Живописная холмистая местность выглядела чуть таинственной и какой-то особенно нарядной. Лес казался черным, а река блестела желтым золотом.
        Автомобиль шел бесшумно, и было слышно, как поют соловьи. Так приятно было откинуться на мягкую спинку сиденья, дышать прохладным ночным воздухом и дремать, зная, что машину ведут умелые, уверенные руки профессора Кранцева.
        Вале все это было по вкусу, и он не желал бы ничего другого, если бы у профессора был лучший характер. Но дед решил однажды, что пора научить внука управлять автомобилем, и с тех пор Валя потерял покой и всякое удовольствие от этих поездок.
        Профессор то и дело предлагал Вале взять руль и вести машину. Предлагал, как назло, где-нибудь на узкой дороге, в лесу или другом неудобном месте, которое совсем не нравилось Вале. Самое удивительное было то, что как только руль попадал Вале в руки, быстрая и послушная машина сразу делалась похожей на упрямого и норовистого осла.
        Автомобиль не хотел слушаться нового шофера и все съезжал куда-то в сторону, то к канаве, откуда-то вдруг появившейся, то к деревьям, внезапно выраставшим перед самым радиатором, или к оврагу, из которого не под силу было бы выбраться даже профессору. Чем больше вертел баранку руля растерявшийся Валя, тем хуже ему приходилось и тем больше препятствий возникало со всех сторон.
        Бабушка охала и умоляла деда поскорее взять руль у бедного мальчика. А профессору все это явно нравилось, и он громко хохотал, больно задевая самолюбие внука.
        Вот из-за этих-то шоферских упражнений, повторявшихся чуть ли не каждый день, Валя быстро охладел к автомобилю. А когда профессор по возвращении домой стал поручать внуку вытирать пыль с машины, Валя окончательно разочаровался в прогулках и в автомобилях.
        Валя скучал и не знал, что ему делать. Товарищей, даже просто знакомых здесь, в Зеленой Речке, у него не было. По соседству жили решительные и быстрые на руку враги — эти девчонки со своим поросенком, постоянно раздражавшим Валю.
        Неудивительно, что случайное знакомство с рыжим Мишкой Гольфштремом было сущей находкой для Вали. Это знакомство состоялось на реке, где Мишка, пользуясь выходным днем и хорошей погодой, производил маневры своего парусного и моторного флота.
        Мишкина эскадра была грозной боевой силой. Она была сделана кружком юных кораблестроителей, главой которого считался Мишка, и состояла прежде всего из броненосца с настоящим паровым двигателем, миноноски с пружинным заводом от старых стенных часов и двух парусных яхт, таких больших, что каждая из них могла вместить по крайней мере котенка. Эти четыре судна были подлинной гордостью Мишки Гольфштрема, готовившего флотилию к предстоящей областной выставке работ юных техников.

        Это действительно были совсем неплохие корабли, особенно флагманское судно, носившее имя самого навигатора и главного строителя — «Гольфштрем».
        Благодаря своему паровому двигателю судно это могло «без захода в порт для пополнения запасов горючего пройти пять километров против течения, а по течению и все пятнадцать». Так, по крайней мере, было указано в его судовой книге, начинавшейся сдержанной и гордой надписью:

        «Гольфштрем», порт Зеленая Речка, водоизмещение 5315 граммов, двигатель 1/28» лошадиной силы, скорость два узла в час, конструкция и постройка М. Е. Кияшко».

        Стройные и быстроходные Мишкины яхты были снабжены автоматическим управлением и сами могли менять курс, маневрируя так, будто на них находились опытные и отважные капитаны, а не замершие от ужаса котята.
        Кроме броненосца, миноносок и яхт, у Мишки были еще и другие суда, входившие в состав так называемой малой или москитной флотилии. Это были глиссеры с пропеллерами, которые вращались резинками, моторные и небольшие парусные лодки, с которых Мишка начинал свою работу еще в прошлом году.
        На этот раз Мишка Гольфштрем начал маневры с большей флотилии. Прежде всего он разжег спиртовку с четырьмя фитилями, находившуюся под котлом его броненосца. Подождав, пока закипит вода, он спустил свое флагманское судно на воду и установил руль так, чтобы оно, проплыв вдоль берега, попало в тихую заводь, откуда его легко было достать.
        Это был сложный маневр, и нужен был точный расчет, чтобы броненосец не сбился с курса. Но опытный навигатор хорошо знал здешнюю реку и спокойно смотрел вслед броненосцу, загудевшему и двинувшемуся вниз по течению.
        Дав старт своему флагманскому кораблю, Мишка взялся за яхты, уже готовые к отплытию. На палубу одной из них он положил мертвую мышь, попавшую сегодня в мышеловку, на другую же посадил небольшого серого котенка, который носил имя знаменитого английского адмирала Горацио Нельсона и был преподнесен Мишке Леной Горской в память о турнире водоплавающего с парнокопытным.
        Мишка собирался устроить роскошный завтрак на воде для тёзки великого победителя испанцев и французов. Он запустил яхты с таким расчетом, чтобы они сошлись вместе на середине заводи и завтрак сам подплыл бы ко рту «адмирала Нельсона».
        Однако неблагодарный «адмирал» ужасно боялся воды и никак не хотел оценить заботы о себе. Он жалобно мяукал и упирался всеми четырьмя лапами, когда Мишка усаживал его на яхту. Но ничто не могло сломить несокрушимой стойкости навигатора, знавшего, что твердость характера — первое и основное качество каждого арктического исследователя.
        Подгоняемые легким ветром, яхты поплыли за броненосцем, а вслед за ними двинулась в путь миноноска с почетной задачей — эскортировать знатного пассажира яхты.
        И вот как раз здесь произошло то, что никак не входило в расчеты бравого навигатора и заставило его оторваться от москитной флотилии, отправлявшейся вслед за основной эскадрой.
        Подхваченная порывом свежего ветра адмиральская яхта выскочила вперед и, наклонившись набок, помчалась, все ускоряя ход.
        Перепуганный «адмирал» увидел воду под самым носом и, стараясь сохранить равновесие, в ужасе схватился когтями за резинку, которая соединяла руль с парусами и регулировала ход яхты.
        Яхта накренилась еще больше и помчалась наперерез броненосцу, шедшему своим курсом. Через несколько секунд они должны были столкнуться. Катастрофа была неминуема. Жизни «великого адмирала Нельсона» и дальнейшему существованию броненосца «Гольфштрем» угрожала опасность.
        Кто у нас не знает, что решительность и мужество — такие же неотъемлемые черты настоящего полярного исследователя, как и твердость характера? Мишка быстро оглянулся — нет ли поблизости лодки. Кругом было пусто, только позади себя он увидел высокого бледного мальчика с книгой в руках, с интересом наблюдавшего за его действиями.
        — Посмотри за этим!  — коротко сказал ему Мишка, указывая на москитную флотилию и, мигом раздевшись, прыгнул в холодную, как лед, воду.
        Он быстро подплыл к своим судам и, схватив их за веревки, успел предотвратить катастрофу. Затем он так же быстро поплыл обратно, таща за собой корабли, как Гулливер лилипутскую эскадру.
        Едва приблизившись к берегу, «адмирал Нельсон», радостно мяукая, выскочил на землю и, задрав хвост, умчался что было сил подальше от этой проклятой речки.
        — Что, холодно?  — спросил равнодушно Валя, не желавший выказать своей радости по случаю нового знакомства.
        — А ты попробуй!  — ответил посиневший Мишка, вытираясь рубашкой.
        — Скажите пожалуйста! У нас в Ленинграде вода еще холодней.
        — Тогда тебе нечего бояться. Лезь в воду!
        — А я и не боюсь.
        — Так лезь!
        — Зачем же?
        — А вон достань ту яхту. Твоя будет!
        — Тоже мне яхта! Кому она нужна? Разве вот этому белому гусю. У нас в Ленинграде не такие яхты!
        Тут Мишка заметил, что возле его второй яхты, шедшей по своему курсу, неведомо откуда появился большой белый гусь. Вытянув шею, он быстро плыл вдогонку за яхтой. Поровнявшись с ней, он схватил клювом мыши приготовленную для дезертировавшего «адмирала Нельсона», и, с жадностью проглотив свою добычу, равнодушно поплыл прочь, как видно, сразу потеряв всякий интерес к яхте.
        «Что за гусь?  — удивился Мишка.  — Он похож на Тюльпана Лены Горской, но ведь тот живет в сарае, рядом с поросенке Эдуардом, и грабить, конечно, не стал бы!» подумал навигатор, почему-то пожалев совсем ненужную ему мышь.
        А Валя продолжал:
        — Смотри, гусь и тот разочаровался! Вот ты бы посмотрел, какие у нас в Ленинград делают модели!
        — Какие же модели делают у вас в Ленинграде?  — спросил Мишка, невольно почувствовав некоторое уважение к новому знакомому.
        — Разные. Главным образом электрические.
        — А у меня паровая,  — указал на свой флагман Мишка.  — Сами сделали с товарищами, все своими руками!
        — Рассказывай сказки — сами!
        — А кто же нам сделает, кроме нас самих?  — перешел к защите удивленный авторитетным тоном собеседника Мишка.  — Три месяца, почти всю зиму, мы работали на технической станции. Вот смотри,  — подвел он Валю к своему броненосцу.  — Это двигатель. Топкой служит спиртовка с четырьмя фитилями, соответственно количеству труб. Котел — жестянка из-под помидорных консервов. Видишь эту тоненькую медную трубочку, идущую от котла? Это паропровод. По нему пар идет от котла к турбине. Пар бьет в лопасти этого колеса, а колесо вращается и передает движение двум гребным винтам.
        Заинтересованный Валя наклонился над моделью, стараясь разобраться в механизме.
        — Остальное смотри сам, здесь уже все понятно. Обрати внимание на работу, на то, как все сделано,  — покровительственно закончил свои объяснения Мишка, уверенный, что едва ли кто может с ним равняться в постройке моделей кораблей.
        Броненосец был действительно сделан хорошо, но Валю трудно было сбить с позиций.
        — Работа ничего,  — сделал он вид, что ничуть не удивлен.  — Однако против ленинградской все же ничего не стоит!
        — Как это ничего не стоит?  — уже обиделся Мишка Гольфштрем.  — Что же делают у вас в Ленинграде, если это ничего не стоит?
        — Электрические корабли, которые и приводятся в движение и освещаются электрическим током,  — заявил Валя так, будто всю жизнь только и делал, что строил такие суда.
        — Они называются электроходами и двигаются с помощью электромоторов, которые питаются от аккумуляторов,  — добавил он после паузы, в течение которой старался вспомнить название и устройство этих электрических кораблей.  — Они снабжены электрической сигнализацией и переплывают Неву туда и обратно,  — тут же выдумал он в заключение, решив окончательно забить рыжея навигатора.
        Но сделать это было не так легко, несмотря на некоторую легковерность отважной Мишки Гольфштрема.
        — Я бы тоже мог сделать такие самые, если бы у меня были аккумуляторы!
        — Да где же здесь такую штуку сделать,  — решил немного смягчить свои предыдущие слова Валя.  — У вас тут ведь даже настоящей детской технической станции нет! Ты сделал все, что было возможно. Вот нас в Ленинграде так действительно детские технические станции! Я сомневаюсь, чтобы у вас даже заводы такие были, как у нас технические станции!
        Это было уж слишком. Мишка Гольфштрем был обижен не только за себя, но в за всех здешних юных техников, за техническую станцию и завод, на котором работал его отец.
        — Ты подожди!  — прервал он Валю грозно.  — Ты не имеешь права так говорить. Ведь ты даже не был у нас на технической станции и не видел, что у нас там делается. Завтра же мы с тобой отправимся в город, пойдем на нашу детскую техническую станцию и вдвоем осмотрим все, что там есть. А после этого или ты докажешь мне, что у вас в Ленинграде лучше, или же попросишь извинения за хвастовство. А иначе…
        — Хорошо, хорошо, я согласен! Поедем в город, пойдем на станцию,  — поспешил согласиться Валя, не дожидаясь объяснения того, что ждет его иначе.
        Он пересолил — новое знакомство было под угрозой. «Иначе», судя по сжатым кулакам Мишки Гольфштрема, не обещало быть слишком приятным.

        12. В доме чудес

        Полная противоречивых чувств подходила Рая к детской технической станции. Сколько раз она проходила мимо этого дома, сколько смотрела на него и думала: что делается там, в середине? Сомнения насчет того, следует ли ей итти туда, еще одолевали ее, и она не знала, радоваться ли ей или грустить.
        Это был просторный двухэтажный дом, стоявший здесь еще со старых времен. Внешне он не был ничем примечателен, кроме разве установленной на крыше антенны необычайного вида и еще каких-то странных разноцветных лучей, то зеленых, то голубых, то красных или желтых, мерцавших в некоторых окнах второго этажа.
        Возможно, что во всем этом не было ничего особенного: антенна была самой обыкновенной, а в окнах просто преломлялись играли разными красками лучи клонившегося к закату солнца. Более чем вероятно, что это только казалось необычным взбудораженной событиями последних дней изобретательнице. Но так или иначе техническая станция представлялась сегодня Рае Горской удивительной и таинственной и поэтому еще более привлекательной. Рая ожидала чудес и согласна была их встретить где угодно.
        И что же? Чудеса не заставили себя долго ждать. Они начались уже на пороге.
        Едва Рая успела поставить ногу на первую ступеньку крыльца, как раздался приятный смех и мелодичный женский голос:
        — Ага, это ты! Здравствуй! Входи, добро пожаловать!
        Рая оглянулась. Женщины, которая знала ее и так любезно приглашала ее войти, нигде не было видно. Окна, выходившие на улицу, были закрыты; на улице, по крайней мере шагов на сто в обе стороны, не было никого.
        А женщина повторила с тем же приветливым смехом:
        — Ну входи же, мы тебя ждем!
        Рая еще раз оглянулась и, отчаявшись понять что-либо, сделала шаг к большим тяжелым дубовым дверям… и снова остановилась — на этих дверях не было ручек. Плотно закрытые, они выглядели, как будто были забиты наглухо и никогда не открывались.
        «Как же их открыть без ручек?» в недоумении подумала Рая, знавшая, что входные двери обычно открываются наружу, а не вовнутрь.
        Но что это? Как будто услышав ее мысли, двери вдруг сами собой открылись перед девочкой, как только она к ним приблизилась. Это было еще удивительней, чем в арабской сказке «Сезам, откройся»,  — ведь она не произнесла ни слова.
        Вторая дверь, которая вела из прихожей в коридор, так же точно распахнулась перед Раей и закрылась, как только она прошла.
        И снова поблизости никого. Рае стало даже слегка страшновато.
        «Вот здорово!  — подумала она.  — Как же это я сюда попала? Чудом! А назад как? Что если чудо вдруг не захочет повториться?»
        Но тот же дружественный женский голос разу успокоил девочку.
        — Тебе куда?  — зазвучал он снова.  — Мастерские — направо, зал и лаборатории — налево, а кабинеты и библиотека — наверху.
        Рая уже начала привыкать к невидимой женщине, голос которой ей казался знакомым. Но все же она остановилась в нерешительности — она и сама не знала толком, куда итти. Ей нужно было построить модель своей машины, а пока что найти инструктора, к которому она должна была обратиться.
        После некоторого раздумья Рая решила посмотреть, что здесь вообще делается, и двинулась налево.
        Чудеса продолжались. Как только Рая вышла в широкий коридор, она увидела вдруг автомобильные гонки. Несколько мальчиков и девочек мчались прямо на Раю на автомобилях, каждый из которых был метра в полтора величиной.
        Сердце автомобилиста не позволило Рае пройти равнодушно мимо гонщиков. Она остановилась прямо среди коридора и смотрела во все глаза на автомобили, совсем забыв, что загораживает им путь, и не обращая внимания на настойчивые гудки, гнавшие ее прочь.
        — Не знаешь правил уличного движения!  — сердито крикнул ей мальчик, едва не наехавший на нее, и остановил машину.  — Смотреть надо, ворона несчастная!  — добавив он едко, как все шоферы, и, ткнув рукой куда-то вверх, поехал вдогонку за товарищами.
        Рая подняла голову и увидела над собой подвешенный к потолку небольшой светофор, стрелка которого как раз переходила с зеленого цвета на желтый.
        — Вот теперь переходи спокойно,  — обратилась к Рае полная девочка, остановившая свой автомобиль перед светофором.  — А если тебя так интересуют наши машины, иди в автомобильную лабораторию; она вот, налево.
        Немножко ошеломленная всем увиденным Рая послушалась девочки и вошла в комнату, которую та ей указала.
        Высокий стройный юноша, очевидно инструктор, встретил ее так, будто только ее и дожидался.
        — Ну вот теперь хватит — комплект полный! Садись, я начинаю,  — сказал он, указывая на большой автомобиль без колес, стоявший перед экраном, как в кино.
        Рая и опомниться не успела, как уже сидела в этом самом автомобиле за рулем на шоферском месте. В автомобиле было много каких-то мальчиков и девочек. Инструктор сел рядом с Раей.
        — Ты поведешь машину,  — сказал он решительно.  — Берись за руль. Включай мотор. Давай первую скорость. Поехали!  — командовал он, показывая Рае, как и за что взяться.
        Внезапно в комнате погас свет, и на экране появилась залитая золотым крымским солнцем севастопольская улица. Направо синело спокойное ласковое море, налево тянулись белые и розовые дома и какой-то зеленый сад.
        Все это медленно двигалось на Раю, и она едва не вскрикнула от удивления, увидев, что попала в Крым, по которому едет в этой бесколесной машине. Это казалось еще более правдоподобным, потому что здесь все жило и двигалось, и стрелку, прикрепленную на радиаторе машины, которую Рая заметила, когда было еще светло, она видела теперь то перед трамваем, то перед домом, то перед встречной машиной.
        Мотор ровно гудел, трамваи звенели, на улицах кричали мальчишки,  — словом, все говорило, что бесколесный автомобиль мчится по Крыму, и этому нельзя было не поверить.
        Машина слушалась руля, который осторожно поворачивала Рая, переезжая улицы, огибая углы и объезжая встречные машины.
        — Так, так, правее,  — помогал Рае инструктор.  — Да куда же ты прямо под трамвай? Ты же нас всех погубишь!  — смеялся он, возвращая ей руль, после того как они миновали опасное место, где Рая действительно едва не столкнулась с трамваем.
        — А теперь поддай ходу! Не молоко везешь, а пассажиров,  — сказал инструктор, когда машина наконец выбралась за город.  — Теперь увеличь скорость, прибавь газ, вот так. Держись, ребята!
        Машина быстро помчалась вперед. Прекрасная крымская дорога бежала ей навстречу. Направо мерцало спокойное море, налево пробегали поля и выжженные солнцем горы.
        Рая чувствовала себя очень хорошо; оказывается, править автомобилем совсем не так трудно. Есть время полюбоваться видами. Эти горы так красивы…
        Но что это? Дорога вдруг внезапно ушла в бок, на экране все замигало так, что у Рая закружилась голова. Какой-то грохот прервал ровное стрекотанье мотора, и зажегся свет, снова вернув путешественников из Крыма в автомобильную лабораторию, к бесколесному фанерному, как теперь заметила Рая, автомобилю.
        — Катастрофа!  — сказал инструктор,  — Считай, что ты убила всех нас, самое себя и разбила машину.
        — Почему же катастрофа?  — не поняла Рая.
        — А потому, что ты, засмотревшись на горы, не заметила резкого поворота дороги и сорвалась вместе с машиной с откоса. Но ты не огорчайся,  — добавил он, заметив, как смутилась девочка.  — Еще научишься. Эти трое не смогли даже выехать из города и один за другим попали под трамвай, от которого я тебя спас. Когда ты пришла, я уже сам собирался вести машину. А теперь пусти меня к рулю, поедем в Ялту.
        Инструктор поменялся с Раей местом и, обернувшись назад, спросил у пассажиров:
        — Ну, поехали в Ялту? Только с условием: смотреть не только на экран, а и на то, что я делаю.
        — Поехали!  — дружно ответили пассажиры.
        Снова погас свет, и автомобиль помчался, как на гонках. Дорога вертелась, шла вверх и вниз, пробегала над обрывами. У пассажиров то и дело захватывало дыхание — они каждую секунду ожидали катастрофы. Однако автомобиль, спустившись от Байдарских Ворот, спокойно бежал над морем среди гор, садов и курортов Южного берега Крыма. Вот и Ялта. Машина останавливается на набережной — рейс окончен.
        — Завтра поедем из Сочи в Гагры — там дорога еще интереснее,  — пообещал инструктор ребятам и, попрощавшись с ними, пошел мирить автомобилистов, которые подняли шум и крик в коридоре, очевидно поссорившись во время своих гонок.
        В коридоре, куда Рая вышла вслед за инструктором, она остановилась как вкопанная, нос к носу столкнувшись с лягушкой, едва не прыгнувшей прямо на нее.
        Что это была за лягушка? Громадная, вдвое больше любимца Лены, гуся Тюльпана, красная, с желтыми и черными пятнами, с глазами, горевшими зеленым светом, и открытым ртом, который, казалось, мог бы проглотить обоих Эдуардов — и поросенка и мальчика сразу!
        Она куда-то спешила, делая метровые прыжки, и шлепала по паркету своими мягкими лапами. За ней на небольшом автомобиле гнался юный охотник с лассо, которым он хотел поймать диковинную лягушку. Однако, петля, которую он норовил накинуть на ее голову, соскальзывала, и лягушка прыгала все дальше и дальше.
        Испугавшись, Рая не сразу сообразила, что эта лягушка механическая — так ловко была она сделана и так хорошо прыгала.
        Рая рассмеялась над своим испугом и пошла дальше по коридору. На одной из дверей она увидела надпись, которая ее заинтересовала: «Тише! Не мешайте нам разговаривать со всем земным шаром!»
        Рая открыла обитую войлоком дверь и отшатнулась, оглушенная ревом, вырывавшимся оттуда.
        Перед ней была большая комната со столами, вокруг которых сидели и стояли мальчики и девочки. Ребята пилили металл, строгали дерево, били молотками, тянули проволоку, возились с какими-то ящиками и металлическими предметами, смеялись и что-то кричали друг другу. На столах блестело стекло, горели паяльные лампы и рядами стояли радиоприемники и громкоговорителя различных форм и размеров.
        Громкоговорители пронзительно кричали, гудели, выли, ревели и визжали на разные голоса в безжалостных руках юных радиолюбителей. Их крики и завывания смешивались с музыкой и пением пластинок, на которых испытывались самодельные адаптеры, с шипением паяльных ламп, стуком и грохотом инструментов и со звонкими голосами радиолюбителей.
        Вероятно, вулкан во время извержения производил меньше шума, чем юные радиолюбители со своими аппаратами.
        Рая сразу поняла, что попала в радиомастерскую — самую большую из мастерских детской технической станции. Здесь у нее были знакомые, и одну из них, Катю Драпкину, она скоро увидела сидевшей над каким-то замысловатым аппаратом!
        Катя Драпкина, в свою очередь, увидела Раю, стоявшую у дверей, приветливо помахала рукой и поднялась, чтобы пойти ей навстречу.
        Но тут прозвучал голос великана, похожий на гром, и самый большой из громкоговорителей сказал, перекрывая шум, стоявший в комнате:
        — Внимание, друзья, немного тише! Катю Драпкину прошу пройти вместе с ее телевизором в комнату испытаний. Я буду ждать ее там.
        Это инструктор радиомастерской был принужден таким способом разговаривать со своими радиолюбителями. Иначе, чем через микрофон и громкоговоритель, его бы никто не услышал.
        Катя попросила жестом извинения у Раи и исчезла вместе со своим аппаратом в соседней комнате.
        Рая, еще раз окинув глазом удивительную мастерскую, уже собиралась итти дальше, когда тот же большой громкоговоритель заговорил голосом Кати Драпкиной:
        — Рая Горская, зайди к нам в комнату испытаний, здесь есть на что посмотреть!
        Войдя в соседнюю комнату, Рая поняла, к чему относилась надпись, которую шутники вывесили на дверях мастерской. В этой комнате было тихо и просторно. Около сложных аппаратов сидело трое мальчиков и девочек с наушниками на головах. Катя Драпкина, тихонько разговаривая с инструктором, устанавливала свой телевизор.
        — Ты хотела посмотреть, что мы делаем?  — обратилась она к Рае шопотом.  — Мы покажем тебе сейчас передачу футбольного матча из Москвы.
        Катя опустила штору на окне и погасила свет. Остался освещенным лишь небольшой экранчик, на котором мелькали фигуры футболистов, гоняющихся за мячом.
        — Нет, Катя, это еще не то, что нужно. Придется тебе еще поработать. А твоей гостье мы покажем вот что,  — сказал инструктор, щелкая выключателем.
        На стене прямо перед Раей засветился экран, большой, как в кино. На нем появилось изображение той самой футбольной площадки, но четкое и во много раз увеличенное. Были ясно видны напряженные лица игроков, и полосатые майки, фигуры зрителей, неослабно следивших за каждым движением мяча. Трудно было поверить, что видишь то, что происходит сейчас за много сотен километров отсюда, а не заснято раньше на кинопленку.
        — Замечательно! Я никогда ничего подобного не видела,  — вырвалось невольно у Раи.
        — Смотрите, если хотите, а мне надо возвращаться в мастерскую,  — сказал инструктор и ушел, оставив Раю и Катю около экрана.
        — Послушай, Драпкина,  — спросила Рая,  — почему у вас в той комнате такой шум, а здесь разговаривают шопотом?
        — Потому что там работают, а здесь мы испытываем наши конструкции, слушаем далекие станции, и наши коротковолновики разговаривают со всем миром. Вот этот парень, Левка, кажется, наконец, связался со своим канадским приятелем. Хочешь послушать, как они будут беседовать?
        Однако Рая отрицательно покачала головой. Ей надо было торопиться.
        Рая была уже несколько утомлена чудесами, и ей было немного досадно, что она потеряла на них целый вечер. Ей предстояло еще возвращаться на дачу и готовить уроки на завтра. Эта перспектива не слишком привлекала Раю, и девочка впервые пожалела о том, что они так поторопились с переездом на дачу. Времени у Раи оставалось мало, и она отправилась на розыски руководителя механической мастерской Макарова, которого ей назвала Катя Драпкина.

* * *

        Мишка Гольфштрем вместе с Валей путешествовали по станции приблизительно так же, как Рая. Как было условлено, они встретились после обеда и поехали сюда вдвоем, чтобы разрешить свой вчерашний спор.
        Валя был немного удивлен тем, что его встретило здесь. Он никогда не видел ничего подобного и даже не представлял себе, чтобы детская техническая станция могла быть такой большой и разнообразной.
        Ему приходилось напрягать всю свою фантазию, чтобы отвечать на нападения Мишки, торжественно показывавшего ему все здешние удивительные вещи, и убеждать Гольфштрема, что в Ленинграде все гораздо лучше.
        Особенно тяжело было придумывать примеры. Валя не хотел ограничиться утверждением, что в Ленинграде всего больше и все лучше. Это, конечно, было бы самое легкое; например, здесь в комнате два окна, а там четыре, у вас автомобили полутораметровые а у нас двухметровые, и так далее…
        Нет, этот стиль был недостоин Вали. К тому же Мишка уже был настроен несколько подозрительно. Когда Валя отшатнулся, испугавшись механической лягушки, он спросил со скрытой насмешкой:
        — Неужели у вас в Ленинграде лягушки не больше этой?
        Эта тактика не годилась. Вале приходилось выдумывать совсем новые, необычайные вещи, вроде собственной автоматической телефонной станции и телефонов в каждой комнате, фотоэлементов на крыше, освещающих и отапливающих всю детскую техническую станцию электрическим током, настоящего велосипеда, который может сделать себе каждый из юных техников, или ракетных двигателей, которыми приводятся в движение модели.
        Трудно передать, каких усилий стоило Вале удержать взятый тон, как чертовски тяжело было если не убедить Мишку, то хотя бы сохранить его уважение к столичному гостю.
        Внешне Валя держался вполне солидно и выслушивал все, что ему рассказывал Мишка, равнодушно и с таким видом, будто он все это давно знает и это даже успело ему слегка надоесть.
        А Мишка, задетый словами Вали о ракетных двигателях, повел гостя в лабораторию, где молодые пиротехники готовили фейерверк ко дню окончания занятий в школах.
        — Ну разве же это ракеты?  — начал было Валя, глядя на мерцающее сияние бенгальских огней.
        Но Миша как раз в этот момент увидел Раю Горскую, привлеченную сюда теми самыми цветными лучами, которые она видела с улицы, когда подходила к станции.
        — Ага, Рая!  — бросился он к приятельнице, совсем забыв о Вале.  — Наконец-то! Идем, я тебя познакомлю с инструктором Макаровым.
        — Я как раз его и ищу,  — ответила Рая.  — Тем лучше,  — схватил Мишка ее за руку и потянул за собой в коридор, а затем в механическую мастерскую.
        Валя не заметил, что Мишка ушел. Он продолжал говорить, обращаясь к Гольфштрему:
        — …и мы тогда приспособили ракету к модели самолета. Это был ракетный самолет, одновременно являющийся фейерверком.
        Тут рядом с Валей вспыхнул магний, с помощью которого юные фотографы снимали друг друга. Отшатнувшись от неожиданности Валя увидел, что Мишки нет и он разговаривает сам с собой, как сумасшедший. Сконфуженный и сердитый, он поспешил уйти под дружный смех фотографов.
        — Вот та самая Рая Горская, о которой мы с вами говорили!  — торжественно представил Раю Мишка Гольфштрем инструктору.
        — Очень рад,  — сказал густым басом высокий бородатый инструктор.  — Слышал о тебе, слышал. Так что, чертежи твоей машины у тебя с собой?
        — Нет. Вообще чертежей нет,  — ответила немного испуганная бородой и басом девочка.
        — Значит, надо сделать! Начинать нужно всегда с чертежей. Завтра приходи пораньше, и начнем.
        Проходя по коридору, Валя увидел Мишку, увлеченного разговором с Раей.
        «Опять эта проклятая девчонка! Нигде от нее покоя нет», подумал злобно Валя.

        13. Спор о рисунках и игрушках

        На следующий день детская техническая станция показалась Рае Горской уже далеко не такой романтичной, как накануне. Еще в поезде Мишка Гольфштрем объяснил ей, что обозначали все вчерашние чудеса.
        Механический швейцар, который, как после вспомнила Рая, говорил голосом старшей вожатой Маруси Синеоковой, был достаточно простой комбинацией фотоэлемента, электромотора и громкоговорителя, передававшего механически записанные фразы.
        Глазами этому механическому швейцару служил фотоэлемент. Подходя к дверям, каждый посетитель незаметно для себя закрывал свет, падающий на фотоэлемент. Фотоэлемент включал ток, пускал в ход мотор, открывавший дверь, и механизм, передающий голос на громкоговоритель.
        Это был просто автомат. А голосом Маруси Синеоковой он говорил потому, что радисты специально пригласили свою вожатую на станцию и просили поговорить и посмеяться так, чтобы это производило таинственное и приятное впечатление. Теперь голос Маруси, усиленный громкоговорителем, приветствовал каждого приходившего на станцию, в том числе и ее самое.
        Все это было делом рук юных радистов. Они же сделали коротковолновые установки и аппараты для телевидения, так удивившие Раю.
        А автомобильные гонки всегда устраивались в широком коридоре станции, где был сделан специальный трек для юных автомобилистов. Он был оборудован светофорами, дорожными знаками, переходами. Здесь было почти все, с чем приходится сталкиваться взрослым автомобилистам на дороге и на улице. Бесколесный автомобиль, на котором Рая каталась по Крыму, тоже был достаточно известной вещью — автотренажером, почти таким, на каких иногда обучают будущих шоферов.
        Секрет страшной механической лягушки был еще проще: она была заводная и двигалась с помощью сильной пружины, спрятанной у нее в животе.
        Словом, все было просто, остроумно и понятно и все свидетельствовало об изобретательности юных техников.
        Теперь Рая смотрела на станцию другими глазами, но она ничуть в ней не разочаровалась. Рая увидела вещи еще более интересные, чем все вчерашние декоративные чудеса.
        Здесь были большие, просторные и прекрасно оборудованные мастерские, где действительно можно было многое сделать — хватило бы охоты и уменья. Станки такие же, как и на заводах, но поменьше, соответственно с ростом юных техников; инструменты маленькие, но такие изящные и блестящие, что за них стыдно было взяться грязными руками; моторы, провода, штепселя, железо, дерево, проволока, гвозди в шкафах — все это было прямо как сон наяву.
        Здесь уже не надо было ломать голову над тем, как обойтись без тисков и как самой сделать отвертку.
        Рая и не мечтала о том, что ей придется свою машину делать в таких условиях. Ей хотелось сейчас же приняться за машину, и если бы не Макаров, требовавший от нее чертежей, Рая тут же приступила бы к работе.

* * *

        Сотрудничество Раи Горской с бородатым инструктором началось с недоразумения, из-за которого они едва не поссорились.
        — Ну, рассказывай, что за машину ты собираешься делать?  — пробасил он, усадив Раю против себя.
        Несколько смущенная внимательным взором своего собеседника, Рая начала быстро рассказывать все, что думала о машине. Все шло хорошо. Но когда Рая перешла к конструкции машины, она начала путаться и сбиваться, а затем окончательно смутилась и замолкла, чувствуя, что она не в состоянии объяснить самых простых вещей.
        Инструктор не стал дожидаться, пока Рая заговорит снова. Он достал с полки большую коробку, на которой была нарисована девочка, собирающая самолет из металлических пластинок. Это была всем известная детская игра «Конструктор» — большой комплект складных металлических частей, где были планки, рельсы, болты, гайки, оси и другие детали, из которых можно было собирать что угодно.
        Рая хорошо знала эту игру. Такой же ящик, но втрое меньший, был у ее сестры Жени, тоже обнаруживавшей любовь к технике.
        — Вот, держи!  — сказал Макаров.  — Тебе эта вещь знакома?
        — Я не играть сюда пришла, а делать машину для боронования,  — холодно сказала Рая, отодвигая от себя коробку.  — Я не маленькая.
        — Как же ты будешь делать машину, если не знаешь ее конструкции?  — рассмеялся инструктор.
        — Вместо того чтобы делать машину, вы предлагаете мне забавляться детскими игрушками?  — не могла сдержаться больше изобретательница.  — Вчера вы мне предложили какие-то чертежи, сегодня игрушки, а завтра предложите еще нарисовать что-нибудь?
        — Вот, вот. Как раз угадала. На, держи бумагу и карандаш — тебе придется порисовать,  — не обращая внимания на обиду в голосе Раи, сказал Макаров.
        — Но ведь я же хочу делать машину, а не заниматься игрушками и рисунками. Когда же я возьмусь за машину?  — настаивала Рая, решившая, что инструктор, очевидно, считает ее совсем маленькой и глупой.
        — После,  — ответил серьезно Макаров.  — Сначала ты нарисуешь свою машину, потом попробуешь собрать ее из частей «Конструктора», этак раз пять или шесть, и подумаешь нельзя ли ее сделать как-нибудь иначе, проще и лучше. А уже после этого можно будет взяться за чертежи и, когда они будут готовы, приступить к модели. Вот как!
        — Так это же всё игрушки! Вы, по-моему, надо мной смеетесь,  — покраснела Рая, считавшая себя деловым человеком и оскорбленная тем, что ей предлагают тратить время на такие пустяки.
        — Не игрушки, а система. Смеяться мне над тобой незачем. А не хочешь работать, так незачем было сюда приходить,  — поднялся инструктор и ушел по своим делам.
        Рая была расстроена. Она мечтала о станках и штампах, на которых будет делать детали своей машины, о том, как будет отбрасывать лиловую стружку, измерять диаметры штангенциркулем. А себя она уже было представляла этаким старым металлистом в спецодежде, с руками, черными от масла и металлической пыли. И вот после всего этого, после всех разговоров о машине браться за детские игрушки! Нет, это было невозможно!
        Задумавшись, Рая машинально придвинула к себе бумагу и взяла в руки карандаш. Он легко скользил по бумаге, а мысли Раи были далеко — в будущем. Рая думала о том времени, когда она будет инженером и настоящим изобретателем и когда ее уже никто не посмеет засадить за какие-то детские игрушки и рисунки.
        Тогда у нее, конечно, будет свой автомобиль. Прежде всего она пригласит покататься своего врага — белесого мальчика Эдуарда. Она отвезет его далеко за город, этак километров за сорок, какой-нибудь хитростью выманит его из машины и мигом умчится обратно, а он пусть возвращается пешком.
        А потом она приедет сюда, на станцию, и повезет кататься Макарова, но мстить ему не станет, а только скажет: «А помните, товарищ Макаров, как вы принуждали меня вместо изобретательства браться за разные нелепые рисунки, игрушки и прочую чепуху?» Макарову станет стыдно, и он, чувствуя свою вину, ответит: «Простите, Раиса Михайловна, я недооценивал ваших способностей и никогда не думал, что вы станете таким человеком»…
        Углубившись в свои мысли, Рая незаметней для себя начала рисовать и, когда очнулась, к своему удивлению увидела перед собой уже готовый рисунок машины.
        Это был совсем неплохой, только несколько неряшливо сделанный рисунок. В машине было много новых деталей, о которых Рая, кажется, никогда не думала раньше. Но все же такая машина никогда не смогла бы работать на поле — это было очевидно. Она была слишком велика и неуклюжа. Борон было чересчур много, и они были расположены так что несколько раз разрыхляли бы один и тот же участок земли. Это была скорее какая-то пожарная лестница, чем машина для боронования. Нет, это решительно никуда не годилось!
        Тогда Рая начала рисовать снова, уменьшив количество борон и перевернув лестницу поперек. Вышло еще хуже, чем раньше. Машина должна была переломиться пополам при первом же движении.
        Тут Рая рассердилась на себя за то, что не может справиться с детским рисунком, и взялась рисовать машину в третий раз. Но и третий рисунок не удовлетворил ее, и ему на смену тотчас появился четвертый…
        Пришедший перед закрытием станции инструктор увидел Раю, которая сидела у стола, заваленного бумажками. На каждой из них в разных видах была изображена все та же машина.
        Рая была увлечена. Работа над машиной началась.

        14. Ночные герои

        Начав с рисунков, Рая уже не могла оторваться от работы над своей машиной. Собрать примерную модель из «Конструктора» было не так трудно, но ни один из вариантов не удовлетворял изобретательницу. Она все старалась улучшить машину, разбирала и собирала ее вновь, пока инструктор сам не предложил оставить это и взяться за чертежи.
        Чертежи были для Раи самой неприятной частью работы. Изобретательница не слишком приязненно относилась к геометрии и черчению вообще и даже в школе была не в ладах с этими предметами. Но ничего не поделаешь: приходилось заниматься этим еще и на технической станции, ведь от этого зависел успех ее работы. Макаров говорил, что пока не будут готовы чертежи с обозначенными размерами и со всеми расчетами, он Раю к дальнейшей работе не допустит.
        Пришлось Рае засесть за чертежи, выбрасывать сделанное и делать наново. Инструктор видел, что имеет дело со способной девочкой, и хотел, чтобы она научилась серьезно относиться ко всему, за что берется. Поэтому он нещадно браковал все, что ему не нравилось, и был строг в своих требованиях.
        Изобретательница переживала так много неприятностей, что ей временами даже становилось себя жаль. В коридоре мчатся на своих машинах веселые автомобилисты, с которыми так редко удавалось покататься Рае, на дворе весна, в лесу поют птицы, на реке плавают лодки, а ты сиди и сиди над этими проклятыми чертежами.
        Особенно трудно приходилось Рае еще и потому, что работа над машиной требовала много времени, а забывать об обещании, данном матери, и манкировать учебой никак нельзя было. Совместить же и то и другое, было почти невозможно.
        А тут еще осложнились и домашние дела. Раньше обязанности были точно распределены между сестрами, на долю каждой приходив лось немного, и это не обременяло девочек.
        Теперь положение изменилось. Шура честно выполняла свое обещание и работала за двоих — за себя и за Раю. Лена тоже старалась помогать, чем могла; свободного времени теперь у нее было несколько больше, потому что все ее воспитанники прекрасно чувствовали себя на даче и требовали меньше забот и ухода, чем в городе, а гусь Тюльпан и вовсе исчез, скрываясь где-то на речке. Но Лена была еще мала, и помощь ее не так уж много стоила. А кроме того, обеим сестрам тоже надо было учиться, и, само собою, им еще хотелось и погулять на свежем воздухе.
        В результате домашние дела шли неважно. Порядок был нарушен, и мощный конвейер сестер Горских разладился. Организованной жизни семьи угрожала опасность. А причиной была работа Раи на технической станции.
        Вернувшись однажды домой, Рая застала сестер за уборкой. Было уже поздно, скоро должна была вернуться Александра Михайловна, но дела еще было по горло. Лена мыла пол, а Шура возилась у большой груды посуды, собравшейся за несколько дней.
        — Еще не управились?  — бросилась на помощь сестрам сразу забывшая о своей усталости Рая.
        — Были на речке и катались на лодке…  — честно призналась Шура.
        — Тюльпана видели. Он теперь живет на реке и стал совсем диким. К нам даже не подошел, только гоготал издали!  — добавила Лена.
        — Хорошо, но ведь сейчас придет мама. Давайте-ка я вам помогу!
        — Нет, нет, тебя это не касается,  — категорически отказалась Шура.  — Сами прогуляли, сами и будем отдуваться. Ты скажи лучше, как твои школьные дела?
        — Да ничего. Надо бы еще кое-что повторить — завтра геометрия. Но это неважно, я пораньше встану и сделаю это утром,  — ответила Рая.
        — Ну вот и садись за свою геометрию. А в наши дела не суйся. И довольно об этом говорить, заявления больше не принимаются!
        Не прошло и десяти минут, как девочки услышали шум подъехавшего к дому автомобиля.
        — Профессор приехал,  — подняла голову от книги Рая.
        — Нет, профессор уже давно дома. Он сегодня бросил палкой в нашего Эдуарда, когда тот зашел к нему на веранду,  — сердито сказала Лена, снимая фартук, в котором мыла пол.
        — Значит, это мама!  — всполошилась Шура.  — Очевидно, ее кто-нибудь подвез, потому она так рано и приехала. Лена, клади ковер на место. Рая, накрывай стол к ужину — раз, два!
        Шура засуетилась и, не зная, что делать с недомытой посудой, поставила ее в шкаф.
        Александра Михайловна, как раз вошедшая в эту минуту в комнату, сделала вид, что ничего не заметила.
        — До чего дождливое лето! Снова так и льет!  — сказала она, снимая пальто и шляпу.
        — А ты совсем не вымокла!  — удивилась Рая.
        — Я прямо с завода. Меня привез на автомобиле инженер Кияшко, отец Миши.
        — А разве у него есть автомобиль?  — начала было Рая, но, перехватив страшный взгляд Шуры, заметила, что шкаф открыт мать смотрит прямо на грязную посуду.
        Лена тоже делала таинственные и непонятные жесты, стараясь привлечь внимание сестры к шкафу и посуде. Рая стояла ближе всех к шкафу и мигом поняла, чего хотят от нее сестры.
        — А разве у инженера Кияшко тоже свой автомобиль?  — повторила она, закрывая, словно просто так, для порядка, шкаф.
        — Нет, это была заводская машина,  — ответила Александра Михайловна, умышленно не замечая маневра Раи и с сочувствием посмотрев на старшую дочь.
        Инцидент с грязной посудой прошел гладко. Горские сели ужинать.
        — Ну, дочки, как гуляли сегодня? Где были, что видели, чем можете похвастаться?  — спрашивала мать.
        — А вы не купались? Ведь еще холодно, можно простудиться!  — опасливо сказала она, услышав, что девочки были на речке и видели там Тюльпана.  — Ну, скажите мне по правде: вы гонялись за ним в воде? От вас можно ждать чего угодно,  — усмехнулась она, переводя глаза с Раи на Лену.
        Рая, которая, конечно, никогда не пропустила бы такого случая, если бы была на реке, на этот раз гордо выдержала подозрительный взгляд матери. Однако Лены Александра Михайловна уже не увидела. У Лены внезапно развязался шнурок на ботинке. Она нагнулась, потому что его необходимо было немедленно завязать.
        Лена не гонялась за Тюльпаном, но зато помогала Мишке Гольфштрему спасать опрокинутые гусем суда москитной флотилии.
        — Ну так что — гонялась за Тюльпаном в воде?  — вторично спросила Александра Михайловна, когда голова Лены снова показалась над столом.
        — Нет, за Тюльпаном я не гонялась. Я на к него сердита за то, что он съел мою ящерицу Майю,  — ответила Лена на вопрос матери.  — Правда же, Шура?
        Шура подтвердила кивком головы, что за Тюльпаном Лена действительно сегодня не гонялась.
        — Теперь я тебя понимаю,  — сказала Александра Михайловна с серьезным видом.  — Вода очень холодная?
        — Холодная,  — вздохнула Лена.  — Такая холодная, что больше не полезу,  — добавила она и махнула рукой, увидев, что мать поняла все, чего не договаривали сестры.
        — Не полезешь?  — рассмеялась в ответ Александра Михайловна.  — Ну, смотри же!
        Дождь, начавшийся с вечера, шел все сильнее. Когда Горские улеглись спать, они слышали, как он стучит в окна и в крышу и как журчит стекающая со всех сторон вода.
        Приятно лежать в такую погоду в теплой постели, хорошо спится под дождь. Однако Александре Михайловне почему-то не спалось. Она давно уже заметила, что дома что-то не так и дочерям не совсем легко справляться с домашними обязанностями.
        Недавно у девочек был долгий спор об этом с матерью, который окончился полной победой дочерей.
        Девочки, сговорившись между собой, дружно утверждали, что уметь варить обед и шить платья им нужно нисколько не меньше, чем знать все сорок восемь штатов Северной Америки или же то, чем прославил себя французский король Солнце — Людовик Четырнадцатый.
        Александра Михайловна жалела дочерей, но, сколько ни возражала, переубедить их не могла. Они твердо стояли на своем.
        Александра Михайловна вспомнила всю эту историю, когда увидела грязную посуду, и от души посочувствовала дочерям. Очевидно, конец учебного года все-таки сказывался. Однако прямо предложить им свою помощь было невозможно — дочери обиделись бы: они приняли бы это как упрек или как выражение недоверия к их способностям.
        «Вот бедняги!  — думала она.  — Поставили грязную посуду в шкаф и счастливы, что я этого не заметила. Когда же они будут ее мыть? Надо как-нибудь незаметно им помочь».
        Александра Михайловна тихонько поднялась с постели и пошла в кухню. Она не стала зажигать света, плотно закрыла за собой дверь, осторожно достала из шкафа грязную посуду и перемыла ее в темноте. Потом вытерла, поставила на место и вернулась, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить дочерей. Теперь на сердце у нее стало легче, и она сразу уснула…
        Рая очень хотела спать, но долго боролась со сном, ожидая, пока все в доме успокоится.
        — Это я во всем виновата,  — говорила она себе.  — Это из-за меня не управилась Шура. Ну что, если мама случайно заглянет в шкаф? Что она подумает о нас? Нет, она, Рая, не может этого допустить, она должна сделать то, с чем не управилась из-за нее Шура.
        Однако как ни крепилась Рая, она все же незаметно заснула. Но мысль о посуде не давала ей покоя, и через полчаса она проснулась снова. Убедившись, что все остальные спят, она пошла в кухню и так же осторожно, как и мать, перемыла в темноте и снова поставила на место ту же самую посуду.
        Лена, которая и во сне не могла расстаться со своими четвероногими и пернатыми воспитанниками, проснулась потому, что ей показалось, будто профессор вместе с белесым мальчиком Эдуардом вытаскивает из сарая ее поросенка Эдуарда. Прислушавшись, она убедилась, что все спокойно и сигнализация, сделанная Раей, тщательно охраняет сон ее любимца.
        Тогда она вспомнила о посуде, поднялась и в третий раз перемыла ту же самую посуду.
        А утром мать и сестры увидели, как Шура, вставшая раньше всех, достала с окна вчерашнюю посуду и начала ее мыть.
        — Как это получилось?  — спросили в один голос мать, Рая и Лена.
        — Очень просто,  — ответила удивленная общим недоумением Шура.  — Не успела вчера и решила вымыть ее утром.
        — Ты же оставила ее в шкафу!  — дружно изумились все.
        — В шкафу? Грязную посуду! Никогда…  — оскорбилась Шура.  — Там была чистая. А эту я поставила туда только на минутку, пока мы поужинаем, а потом убрала на окно, чтобы вымыть утром…
        Дружный смех прервал слова удивление Шуры.
        Только теперь Горские поняли, что собственно произошло ночью: они трижды перемыли одну и ту же и к тому же совершенно чистую посуду.

        15. Два Эдуарда

        Жизнь на даче теперь стала для Вали более привлекательной. Дружба с Мишкой Гольфштремом, начавшаяся тогда на реке и едва не окончившаяся на детской технической станции, упрочилась.
        Слушая обильные и красочные рассказы о ленинградском порте и кораблях, приходящих туда со всех концов света, Мишка молча признал авторитет Вали в вопросах мореплавания. В знак своего уважения он подарил новому знакомому одну из своих парусных яхт и доверил командование своей москитной флотилией.
        Распаленный рассказом об электроходе, Гольфштрем тоже решил сделать аккумуляторное судно и то и дело расспрашивал Валю об устройстве и деталях этих ленинградских моделей, так поразивших его воображение.
        А бедный Валя только однажды, и то мельком, видел эти модели на выставке. Чтобы отвечать на вопросы Мишки, ему приходилось каждый раз обращаться за помощью к деду. Дед давал объяснения охотно. Он обрадовался, решив, что внук всерьез заинтересовался мореходством, и теперь мучил Валю мудреными морскими терминами и рассказами о кораблях. Профессор был увлечен этим и стал даже поговаривать о том, что не худо было бы купить моторную лодку, которой Валя будет сам управлять.
        Эта перспектива мало привлекала Валю, да и разговоры с дедом о постройке кораблей вставляли ему, кажется, мало удовольствия. Но оскандалиться перед Мишкой Вале все же не хотелось.
        Впрочем, в конце концов все обошлось благополучно. Профессор больше о лодке не вспоминал. Мишка Гольфштрем тем временем построил при помощи и консультации Вали большое аккумуляторное судно — электроход.
        Это было пассажирское судно — пакетбот, корпус и почти все детали которого были заготовлены еще зимой. Оно было назван «Ленинград», в честь Вали, и вместе с броненосцем «Гольфштрем» заняло почетное место во главе Мишкиной эскадры.
        Там же, на реке, где состоялось знакомство с Мишкой, Валя встретился и с его соседом, белесым мальчиком Эдуардом, получившим прозвище Кондитера после своего знаменитого сочинения.
        Завоевать сердце этого охотника на ворон, лакомки и завистника не составило большого труда.
        Свое наступление Валя начал с рассказа об охоте на страусов, в которой он принимал участие, и с демонстрации дедушкиной перламутровой раковины, якобы собственноручно выловленной Валей в Неве. За какие-нибудь полчаса Валя сделался в глазах Эдуарда достойной личностью, известным путешественником, заслуживающим всяческого уважения.
        Чтобы закрепить победу над Эдуардом и еще дополнительно воздействовать на Мишку, Валя пригласил обоих мальчиков к себе. Он обещал показать им свои редкости, собранные в далеких тропических странах и откопанные им самим в Сибири и в других местах. Правда, осуществление этого предложения пришлось пока что отложить, потому что дед был дома, а он, как пояснил товарищам Валя, не любил чужих, особенно чужих мальчиков. Это, конечно, не имело бы большого значения, если бы редкости не лежали на письменном столе в кабинете профессора, куда Валя нарочно положил их, чтобы порадовать старика.
        Валя был рад своим новым товарищам. Правда, с Мишкой разговаривать приходилось с некоторой оглядкой. Он всегда требовал примеров и пояснений и со многим не соглашался. У Эдуарда же своего мнения не было, и он безоговорочно верил всему, что говорил Валя, и всегда был убежден в его правоте. Более подходящего товарища Вале трудно было найти. Эдуард еще нужен был и для того, чтобы отомстить сестрам Горским. Сам Валя драться не любил и не умел, зато любил и, можно сказать, был мастером натравливать на драку других.
        Мишка, с которым Валя заговорил было о своих соседях с места в карьер, заявил, что Горские его друзья и он их очень любит. Продолжать разговор и признаваться в том, что эти самые друзья его отлупили, было не к чему. Всякая надежда на помощь Гольфштрема была потеряна. Ни рассказы о ленинградском порте, ни электроход помочь здесь уже не могли.
        С Эдуардом столковаться было легче. Он и сам чувствовал неприязнь к сестрам, особенно к Рае, с которой у него были свои давние счеты. Вале даже не пришлось рассказывать, как влетело ему от сестер. Оба мальчика с полуслова договорились о том, что сестрам «надо всыпать».
        До сих пор Валя не особенно спешил с местью, хотя бы потому, что редко видел соседок. То они были в школе, то где-то гуляли, то сидели над уроками дома. К тому же сестры равнодушно проходили мимо при случайных встречах и вообще ничем не выказывали враждебных намерений. Задевать поросенка Валя уже не решался, и поводов для стычек больше не было.
        Как-то Валя вместе с Мишкой проводил очередные маневры флота. Суда москитной флотилии атаковали большую эскадру. Этой эскадрой командовал, отчаянно мяукая, все тот же «великий адмирал Нельсон», до сих пор еще не закончивший срока своей морской службы.
        Бой развертывался по всем правилам. Моторные лодки и канонерки лихо нападали на броненосец и уже едва не перевернули яхту с «адмиралом».
        Условия боя были такие: побежденным считается тот, чьи суда собьются с курса и будут оттеснены. В знак своего позора побежденный должен залезть после окончания маневров в холодную воду и вытащить на берег все суда — и свои и противника.
        Победа на этот раз была явно на стороне Мишки. Валю ожидала перспектива купанья в холодной воде.
        Казалось, ничто не могло уже спасти ленинградского гостя, когда вдруг мальчики услышали голоса:
        — Шура, посмотри, у них котенок в лодке. Они его утопят!
        — А ну-ка, друзья, отпустите эту несчастную кошку. Гольфштрем, как тебе не стыдно?
        Командиры враждебных флотилий оглянулись. На берегу стояли две девочки — маленькая и большая — и с возмущением смотрели на мальчиков.
        Валя мигом оценил положение.
        — В самом деле, Мишка,  — немедленно поддержал он девочку,  — ведь это бессердечно так мучить котенка. Нужно его сейчас же забрать с яхты — он может упасть в воду и утонуть,  — сказал Валя с таким видом, будто сам к этому делу вовсе не был причастен.
        Мишка вспомнил, что полярники не жалеют ничего для спасения тех, кому угрожает опасность. Не говоря ни слова, он разделся и полез в воду за адмиральской яхтой.
        Тогда Валя заметил с нарочитым равнодушием:
        — Миша, раз ты уже полез в воду, так захвати заодно и все остальные суда.
        Гольфштрем, не подозревая хитрости Вали, охотно выполнил эту просьбу, даже не подумав, что это должен был сделать побежденный.
        Так началось знакомство Вали с Шурой и Женей Горскими.
        Шура приветливо посмотрела на отзывчиво мальчика, не узнав в нем внука профессора, который в первый же день своего приезда напал на поросенка. Валя, в свою очередь, почувствовал симпатию к девочкам, избавившим его от купанья в холодной воде. Он не подозревал, что это тоже Горские, его соседки, совладелицы поросенка и сестры так решительно расправившихся с ним Раи и Лены. Чтобы завоевать симпатию девочек, Валя решил показать себя знатоком и любителем кошек и убежденным защитником животных.
        Приятно улыбаясь, он рассказал об ученой кошке, певшей в цирке под аккомпанемент гавайской гитары, а затем привел несколько примеров из практики ленинградского Общества защиты животных и растений, активным деятелем и членом правления которого он отрекомендовался.
        — Значит, ты тоже юный натуралист, как наша Лена?  — почему-то подозрительно спросила маленькая Женя.
        — Почему обязательно юный? Я настоящий натуралист!  — ответил Валя, обращаясь преимущественно к Шуре.
        — Тогда тебе не мешает познакомиться с нашей сестрой Леной. Ей будет очень интересно поговорить с настоящим натуралистом,  — заметила Шура.
        — Буду очень рад,  — ответил Валя.  — Я уверен, мы с ней подружимся.
        — Она тебе задаст!  — вдруг враждебно вставила Женя, которой новый знакомый сразу чем-то не понравился.  — Она тебе покажет, как котят в реке топить!
        Шура поспешила прервать свою слишком воинственно настроенную сестру и сказала, что им уже пора домой.
        Собеседники разошлись, так и не поняв, что они старые знакомые. Мишки Гольфштрема, который мог бы рассеять недоразумение, не было. Сразу после купанья он убежал домой вместе с бравым «адмиралом Нельсоном», которого решил немедленно напоить теплым молоком, а затем уволить в отставку.

* * *

        Возвращаясь с реки, Валя увидел своих заклятых врагов Раю и Лену. Они весело бегали по аллеям вместе с поросенком Эдуардом, снова одетым в цилиндр и попонку. Сестры смеялись и ехидно поглядывали на Валю, очевидно вспоминая стычку и свою победу.
        Старая обида проснулась в сердце Вали. Ну, хорошо, теперь уж он им покажет, пусть хоть пальцем тронут! Правда, как раз сейчас время для этого было не совсем подходящее — пора было итти обедать, он и так уже опоздал и задержал дедушку с бабушкой. Но ничего, пусть подождут; такого случая упускать нельзя; неизвестно, окажется ли в другой раз дома его союзник белесый Эдуард, с которым он только что встретился.
        Валя решительно повернул назад и пошел за Эдуардом.
        Через несколько минут они вернулись вдвоем, причем Эдуард нес увесистую палку, предназначавшуюся для сестер и поросенка.
        Не доходя до дома, союзники разделились. Эдуард с палкой спрятался в кустах сирени, а Валя смело двинулся напрямик.
        Рая и Лена попрежнему бегали с поросенком, не подозревая о засаде. На Валю, подходившего к ним с воинственным видом, они не обратили никакого внимания.
        — Эдуард! Эдуард, сюда!  — кричали сестры, с увлечением гоняясь за поросенком.
        Валя замедлил шаги, услышав это имя. Неужели девчонки обнаружили его союзника? Это очень усложняло дело. Однако ничего не поделаешь — отступать было уже поздно, и Валя снова двинулся вперед.
        Тут Лена увидела, что поросенок уже устал и норовил забиться в траву, чтобы отдохнуть.
        — Эдуард, ну, не прячься! Иди сюда, милый, я почешу тебе за ушками!  — позвала она его ласково.
        В ответ на эти слова послышался треск сучьев и шум падения тяжелого тела где-то в кустах сирени.
        Валя остановился, поняв, что союзника у него уже больше нет и хитро задуманный план операции провалился окончательно. Очевидно было и то, что ему самому угрожает расправа, еще худшая, чем в первый раз.
        Однако Рая и Лена, к счастью, не заметили трагического происшествия в сиреневых кустах. Они продолжали звать поросенка, в то время как белесый Эдуард во весь дух мчался домой, потеряв свою большую палку и в клочья разорвав в кустах штаны.
        Тут только понял Валя, что поросенка звали так же, как и его союзника, и увидел, к какому печальному недоразумению это привело.
        — Подумаешь, Эдуард! Нашли имя для свиньи,  — с обидой и злобой бросил Валя, поровнявшись с сестрами.
        — Не нравится? Так мы можем назвать его Валей!  — отрезала Рая.
        — Но, но, я отличник! Эх ты, изобретательница…  — не нашел ничего лучшего Валя.
        — А ты что думал?  — поспешила на помощь сестре Лена.  — Она и отличница и изобретательница! Вот изобрела машину, а теперь делает ее на детской технической станции.
        Крыть было нечем. Валя был побежден и на этот раз. Он пошел обедать: ничего другого ему не оставалось.

        16. «На помощь — мы на поляне!»

        Теперь Рая редко бывала дома после обеда. Работы на детской технической станции стало еще больше, и изобретательница обычно приезжала только вечером, за полчаса до возвращения матери.
        Чертежи были давно закончены, и Рая работала уже над самой моделью. Она размечала куски металла, пилила, резала, обтачивала на токарном станке, работала напильником, шлифовала, гнула, пригоняла части и испытывала бы от этого еще большее удовольствие, если бы не инструктор, который явно мешал ей работать.
        Макаров ставил все новые и новые препятствия. Он заявил, что сам будет принимать от нее детали одну за другой и лишь в том случае, если они будут сделаны совсем хорошо и в полном соответствии с чертежами. Теперь он подолгу осматривал и промерял каждый кусок металла, выходивший из рук Раи Горской, и упорно возвращал его для переделки, если находил даже самый пустяковый недостаток.
        — Ну почему это так?  — иногда начинала радоваться Рая.  — Другие ребята здесь же, на станции, делают, что хотят и как хотят. Им легко и приятно, и вы им ничего не говорите и даже помогаете. А я почему-то должна мучиться.
        — Так брось свою машину и не мучься! Чего же проще?  — пожимал плечами Макаров.
        С этим Рая согласиться не могла и покорно садилась исправлять колесо, забракованное инструктором.
        Инструктор хотел воспитать в способной девочке настоящего изобретателя, трудолюбивого и настойчивого, не оставляющего недоделок и не боящегося возникающих перед ним препятствий. Это был трудный путь, быть может, слишком трудный для ученицы шестого класса, путь неприятный и беспокойный, но правильный и полезный для человека, собирающегося заниматься творческой работой.
        Рая же думала, что инструктор просто придирается к ней и заботится лишь о том, чтобы придать машине красивый внешний вид. Она часто злилась на Макарова и считала его педантом и мелочным человеком. Она была убеждена, что Макаров просто упрямец, по вине которого ей приходится терять напрасно так много времени и сил.
        Однажды Рая осталась дома, чтобы заняться геометрией, по которой накануне неважно отвечала в школе. Обещание, данное матери, Рая ни в коем случае не хотела нарушить.
        Она сидела над своими книжками и тетрадями и героически старалась не смотреть в окно.
        Дачная жизнь кипела вокруг нее, радостная и беззаботная, как всегда. Жена профессора играла внизу на рояле. С соседней дачи был слышен стук крокетных шаров и веселые голоса игроков. Кто-то пел под гитару. Между ветвями деревьев суетились воробьи.
        Шура, которая по секрету от матери уже начала купаться, взяла полотенце и отправилась на речку вместе со своей соученицей Клавой Чепурной.
        Лена с Женей кормили голубей, и Рая слышала голубиное воркованье, сливающееся с веселым смехом сестер. Очевидно, они сейчас любовались новым почтовым голубем Лены, которым Рая тоже очень интересовалась.
        Пока Рая тщетно отгоняла посторонние мысли, которые настойчиво лезли ей в голову и мешали заниматься геометрией, Лена с Женей закрыли голубятник и, взяв с собой нового почтового голубя, ушли гулять в лес.
        Сестры не знали, что их враги — Валя и белесый Эдуард — час назад направились в тот же самый лес, чтобы пострелять из лука на поляне.
        После того, как испуганный ласковыми словами Лены Эдуард позорно сбежал, Валя стал относиться с подчеркнутым пренебрежением к своему бывшему союзнику. Он не мог простить провала блестяще задуманной операции этому белесому трусу, упавшему и расцарапавшему себе лицо при первых звуках Лениного голоса, забывшему обо всем на свете и даже бросившему на произвол судьбы его, Валю Землянова.
        Единственное, что немного утешало Валю,  — это были царапины на лице, со следами которых до сих пор ходил Эдуард, а также разорванные штаны, за которые Эдуард три дня отсидел дома и не выходил никуда, кроме школы.
        — Пойми, несчастный Кондитер, что она обращалась не к тебе, а к своему поросенку,  — укорял Эдуарда Валя, когда они наконец встретились после этого печального происшествия.  — Она тебя даже не видела, а звала поросенка!
        — Как так не видела?  — оправдывался белесый предатель.  — Как это не видела! Она же ясно сказала: «Эдуард, иди сюда, я почешу тебе за ушами!» А в руках у нее была еще большая палка, чем у меня. Не видела, а звала меня по имени? При чем здесь этот паршивый поросенок?
        — А при том, что его зовут Эдуардом.
        — Эдуардом зовут меня, а не какого-то поросенка!
        — Подумаешь, какой монополист! Что же, кроме тебя, никого не могут звать Эдуардом? Так, что ли? Эдуард это любимое имя английских королей. Короли вообще носят необычные и однообразные имена. Вот во Франции одних Людовиков было восемнадцать штук, а Эдуардов в Англии — семь. Эти девочки назвали так своего поросенка,  — что ты им сделаешь?
        — Так, значит, они назвали моим именем своего поросенка?  — растерянно сказал Эдуард.  — Ну, я им этого не прощу, я отомщу им!
        — Уже отомстил тогда в кустах, хватит!  — пренебрежительно бросил Валя.  — Зачем им твое имя — имя труса? Они назвали поросенка именем английского короля — это куда интересней!  — окончательно добил он своего уничтоженного собеседника.
        Однако через несколько дней все это было забыто. Правда, Валя не скрывал некоторого пренебрежения к Эдуарду, но встречался с ним, как и раньше, и они попрежнему проводили много времени вместе. Эдуард чувствовал себя виноватым и изо всех сил старался завоевать уважение своего ленинградского товарища. Он даже подарил ему свой новый лук, из которого можно было стрелять ворон, когда не было патронов к мелкокалиберной винтовке.
        Теперь согласие было восстановлено, и товарищи по молчаливому уговору избегали неприятных воспоминаний о сестрах Горских. Вместо этого они усиленно учились стрелять из лука, решив достигнуть такого же мастерства, каким обладал Робин Гуд. Здешний лес был ничуть не хуже Шервудского, а большой дуб на поляне служил еще лучшей целью, чем шериф и монахи, с которыми воевал отважный английский стрелок в тринадцатом веке.
        Эдуард, хорошо напрактиковавшийся во время охоты на ворон, был в стрельбе первым, и Валя из кожи лез, чтобы отвоевать первенство. Ему было стыдно, что этот белесый трус хоть в чем-нибудь превосходит его.
        Мальчики подсчитывали очки и подолгу спорили из-за каждого выстрела. Валя требовал, чтобы ему засчитывались очки за каждый выстрел, независимо от того, попал ли он в цель. Он доказывал, что стреляет безукоризненно, а промахи являются следствием независящих от него причин, вроде ветра, относящего стрелы вбок, птиц, задевающих их своими крыльями, а также пчел, мух и бабочек, попадающихся на их пути.
        Несмотря на все свое уважение к Вале, Эдуард с этим соглашаться не хотел, и тогда спор переходил в крик и ссору.
        Лена и Женя показались на поляне как раз во время одного из таких скандалов. Девочки не заметили увлеченных спором Валю и Эдуарда. Они уселись у большого муравейника и стали его разгребать, чтобы достать муравьиные яйца на корм своим птицам.
        Услышав крики, а затем увидев возбужденные лица мальчиков, направлявшихся прямо к ним, сестры перепугались.
        «Вот она, месть за Эдуарда! Они вдвоем — нам с Женей не убежать, придется принять бой», подумала Лена и, пока не поздно, решила отослать с фронта маленькую сестру.
        — Женя, пойди, голубушка, вон туда, к опушке, и нарви мне побольше желтых цветов,  — сказала она как ни в чем не бывало.
        Но проницательная Женя сразу поняла сестру.
        — Я буду их бить вместе с тобой! Ты за меня не бойся, я тебе помогу,  — сказала она храбро.
        Мальчики приближались, вид у них была грозный, и казалось, ничто уже не могло спасти сестер, но Лена вдруг нашла выход из положения.
        Она быстро написала что-то на листке бумаги, затем вынула из корзинки своего голубя и подбросила его вверх. Голубь полетел домой и через несколько минут сел на окно, где его часто кормили.
        У этого окна сидела Рая со своими книжками и тетрадями. Она сразу узнала голубя и увидела записку, прикрепленную к его ноге.
        «Ну, молодец Лена! Доказала-таки, что голубь почтовый!» обрадовалась она и, поймав голубя, развернула записку.
        Записка была коротка. Она состояла всего из пяти слов:
        «На помощь — мы на поляне!»
        Рая вскочила и, опрокидывая все, что попадалось на ее пути, бросилась из комнаты. Грозным вихрем она помчалась в лес, чтобы расправиться с тем, кто осмелился напасть на сестер.
        Но она опоздала. Бой закончился без нее. Перед ее глазами предстала страшная картина. Лена и Женя были уже на земле, а победители, Эдуард и Валя, с торжеством наклонились над ними.
        Пылая местью, Рая подлетела к мальчикам и приготовилась так схватить Валю и Эдуарда и стукнуть их головами друг о друга, чтобы у них искры из глаз посыпались…
        Однако головы мальчиков остались в полной сохранности. Приблизившись, Рая увидела, что ошиблась, и, услышав голоса сестер, окончательно убедилась в своей ошибке. Разговор между сестрами и мальчиками шел самый мирный, и драки никакой здесь не было.
        На земле около муравейника был нацарапан чертеж Раиной машины, и Лена рассказывала о ней мальчикам. А маленькая Женя играла возле них.
        — Так ты, значит, действительно изобретательница?  — с опаской в голосе сказал Валя, увидев перед собой красную, запыхавшуюся Раю.
        — А ты что думал?  — облегченно перевела дух Рая, выбрасывая зажатый в руке каменья которым вооружилась по дороге.

        17. Провал

        Инструктор Макаров сказал однажды Рае, что ей следует поторопиться, если она хочет закончить свою машину к открытию выставки. Приближался конец учебного года и каникулы, на время которых детская техническая станция закрывалась для ремонта. Областная выставка работ юных техников должна была открыться в первый день каникул. Юные изобретатели, авиамоделисты, моряки, подводники, электротехники, химики, радисты, строители — все юные техники уже давно готовились к выставке. Мишка Гольфштрем, например, начал подготовку еще с прошлое осени.
        Макарову не меньше, чем Рае, хотелось, чтобы машина была готова к открытию выставки и чтобы девочка попала на слет не в качестве гостя, а в качестве полноправного участника. Это была трудная задача. Рая не много устала от машины и от занятий в школе, и ее увлечение работой на технической станции начало остывать.
        Результаты метода, примененного инструктором к изобретательнице, сказывались. Рая уже не пыталась установить на раме колесо в форме эллипса или приладить кривую планку. Все детали, которые она делала, были аккуратны, красивы и точны по размерам. Однако это не означало, что все стало делаться скорее и легче. Поправок и переделок было не меньше, чем раньше, а требования к себе Рая предъявляла еще большие. Инструктор замечаний ей уже не делал — в них не было больше нужды. Теперь Рая хорошо понимала Макарова, и отношения между ними были самые дружеские.
        Рая видела, что, для того чтобы сделать машину к выставке, нужно отдавать ей еще больше времени. А это было очень трудно.
        Уже не говоря о домашних делах, разлад в которых все больше давал себя чувствовать, Рае приходилось задумываться и над более серьезными вещами.
        Сейчас была самая горячая пора. Кончался учебный год. Нужно было приложить все силы, чтобы закончить его с честью. Особенно это относилось к тем, кто решил добиться двух новых «отлично».
        Правда, одна из новых отличных отметок была уже обеспечена. Учительница русского языка, которая заинтересовалась Раей после сочинения на свободную тему, теперь часто вызывала Горскую, и Рая отвечала ей лучше, чем могла сама предполагать. Этому успеху Раи мать, конечно, будет рада больше всего.
        Не так плохо обстояло дело и с географией. Хотя Рая и перепутала однажды Коломбо с Колумбией, зато удивила учителя своими знаниями относительно Соединенных штатов и особенно американской промышленности. По географии у Раи всегда было «хорошо», теперь она могла рассчитывать на «отлично».
        Но было у Раи и больное место, которое беспокоило ее больше всего. Это была все та же геометрия. Рая никогда не была в ладах с этой строгой наукой, а теперь отношения между ними окончательно испортились. После первого неудачного ответа Рая и вторично ответила так же плохо. До конца года ее могли теперь вызвать один, самое большее — два раза. О том, чтобы получить «отлично» не могло быть и речи; возникали некоторые сомнения даже относительно того, сможет ли Рая получить «посредственно». Нужно было нажимать и нажимать!
        Рая была так озабочена, что даже не догадалась рассказать о своем затруднении инструктору, который, конечно, сумел бы легка найти выход. Он дал бы кого-либо ей в помощь или посоветовал бы отложить работу над машиной, пока Рая не наладит свои учебные дела. Однако она не сказала ему ничего, а он знал, что она вообще хорошо учится, и ни о чем не беспокоился.
        Старшая вожатая, Маруся Синеокова, видела, что у Раи что-то неладно, и несколько раз подходила и спрашивала, что с ней, как ее дела. Но Рая отвечала точно и коротко: ее беспокоит машина, потому что работать над ней оказалось гораздо труднее, чем Рая предполагала. Не считая себя специалистом в области техники, Маруся удовлетворялась этими ответами и не старалась глубже разобраться, в чем дело, как она делала в других случаях.
        Александра Михайловна, конечно, тоже видела, что Рае приходится не легко, но почему-то молчала.
        Теперь Рая работала над последней частью машины — изготовлением шести маленьких борон, которые должны были по очереди подниматься и встряхиваться во время работы. Оставалось только закончить передаточный механизм, который не ладился у Раи, и собрать машину.
        Над боронами долго раздумывать не приходилось. Они были такие же, как и настоящие, только маленькие. Однако сделать их было не так уж легко: надо было вручную гнуть поперечины для рам. Ни один станок здесь помочь не мог, и Рае пришлось пользоваться только тисками, ключом и собственной силой. Из-за этого много поперечин отходило в брак, еще больше приходилось переделывать. Но сложнее всего было сделать передаточный механизм, состоявший из двух сильных пружин, подъема и спуска. Он не удовлетворял Раю: она боялась, что бороны вдруг станут плохо подниматься, и тогда вся работа будет ни к чему. Однако сейчас об этом думать было рано — это могло выясниться только по окончании модели.
        Работа приближалась к концу. Машина, которой было отдано столько сил и мыслей, являлась на свет. Рая была счастлива, видя, что ее мечта осуществляется.

* * *

        Когда Рая справилась с боронами и начала, работать над передаточным механизмом, случилось то, чего она боялась больше всего.
        В последний день перед испытаниями она снова неважно отвечала по геометрии и опять получила «плохо».
        Причиной всему был этот проклятый передаточный механизм. Как Рая и подозревала, он получился неудачным и не мог как следует поднимать и встряхивать бороны. Инструктор Макаров, как на грех, заболел и уже несколько дней не приходил на станцию: посоветоваться было не с кем.
        Рая была страшно взволнована: она видела, что из-за этого злосчастного механизма все ее старания пропадают даром и что на слет и на выставку ей попасть уже не удастся. Сидя в последний вечер над геометрией, она больше думала о пружинах, чем о хордах и касательных. Из-за этого и получилась катастрофа. Рая и механизма не выдумала и провалилась по геометрии.
        Учитель, к которому она подошла тотчас по окончании урока, сказал ей, что все еще может обойтись благополучно, если она будет хорошо отвечать на испытаниях. Пока что он посоветовал ей сесть за книжку и повторить все заново. Это ей пригодится и в том случае, если придется сдавать переэкзаменовку осенью.
        Переэкзаменовка! Это слово больно ударило Раю. Значит, мать была права с начала до конца. Машины не будет, а вместо нее будет переэкзаменовка. Следовательно, машина — нелепая затея, а она, Рая, пустая девчонка, которая глупо обманула свою мать. Нет, такого позора никак нельзя было допустить!
        Прямо из школы Рая отправилась домой, даже не вспомнив о технической станции. Правда, и вспоминать было не к чему. Остановка была за передаточным механизмом, а Рая не могла придумать, как его сделать, чтобы он хорошо работал.
        Домой Рая ехала растерянная и вконец расстроенная. Поглощенная грустными мыслями, она не видела ни вагона, ни соседей. Она чувствовала себя виноватой перед матерью и думала о том, почему так спокойна Александра Михайловна.
        Александра Михайловна не могла не видеть и не знать, что Рая работает на технической станции и что учебные дела ее ухудшились. Ведь она разговаривала даже с Марусей Синеоковой. Рая как-то видела их вместе, но тогда мать лишь улыбнулась и приветливо помахала дочери рукой.
        Рая ожидала после этого крупного разговора и приготовилась защищаться изо всех сил. Но разговор так и не состоялся, никаких вопросов задано ей не было. Может, Александра Михайловна забыла об уговоре? Нет, это было на нее не похоже. В чем же дело, почему она молчит?
        Если бы Рая не была так расстроена, она, вероятно, смогла бы ответить на этот вопрос. Она хорошо знала, что ее мать сдержанный человек и любит учить на примере. Очень возможно, что мать наперед знала, чем кончится увлечение дочери, и сознательно оставила ее в покое, чтобы потом сказать ей: «Ну вот, дорогая дочка, делай теперь сама вывод, кто был прав и кто виноват. И хорошенько подумай: стоит ли так относиться к своим обещаниям?»
        Рая предпочла бы, чтобы мать вместо этого напустилась на нее, стала бы ругать, упрекать и укорять за машину и за нарушение обещания. Все это было бы куда лучше, чем теперь итти к ней самой и признаваться в своем провале.
        Но нет, обо всем этом еще рано говорить — она этого не допустит. Вот сейчас она придет домой, сядет за геометрию, завтра же ответит хорошо, и все обойдется благополучно…
        Несколько успокоившись на этом, Рая выглянула в окно и с ужасом увидела, что проехала свою станцию. Теперь придется итти до дому пешком целых шесть километров.
        «Куда ни кинь, всюду клин! Что в школе, что на технической станции, что в поезде — всюду одинаково!» попробовала Рая улыбнуться сквозь слезы, выходя на ближайшей станции.

        18. Встреча в лесу

        Как хорошо жилось бы Вале на даче, если бы у него был другой дед!
        Здесь, в Зеленой Речке, можно было найти все, чего только мог пожелать самый взыскательный мальчик: прохладный и густой лес; парк с цветами на пышных клумбах; луг, где цветов было еще больше и где можно было валяться, не опасаясь их помять; река с лодками и купальнями, будто специально приспособленная для игры в пираты; овраг, где было так удобно строить крепости и затем брать их штурмом, и еще сотни таких же привлекательных мест и вещей.
        Были уже здесь у Вали и приятели-мальчишки, признававшие его авторитет и считавшие его важной персоной. Даже с Леной Горской после разговора о страусах и о ленинградских юннатах отношения установились у него если не совсем дружеские, то, во всяком случае, добрососедские, и теперь ее нападения Вале ждать не приходилось. Оставался один только враг — Рая. Но в одиночку она была уже не так опасна, и он в крайнем случае мог и сам помериться с ней силами. А старшая сестра Горских, Шура, та была просто приятной девочкой, и Валя радостно приветствовал ее при каждой встрече.
        У Вали было такое ощущение, будто Зеленая Речка со всеми своими богатствами и жителями принадлежит ему и он здесь единственный хозяин, строгий, но милостивый и справедливый.
        Все было бы прекрасно, если бы не его собственный дед, профессор Кранцев, который мешал Вале наслаждаться дачной жизнью и сводил на-нет все его величие.
        Начать хотя бы с того, что он явился как раз тогда, когда Валя демонстрировал перед компанией местных мальчишек коллекцию тропических раковин, яиц страуса и колибри, а также зуб мамонта.
        И вот в самый разгар осмотра, когда Валя красочно объяснял, каких трудов ему стоило добыть все эти драгоценности и какие приключения из-за них он пережил в далеких заморских странах, пришел хмурый профессор, и всей аудиторий во главе с докладчиком пришлось обратиться в бегство.
        Мало того, Валя принужден был выдержать не слишком приятный разговор относительно беспорядка на столе, а также двух мертвых лягушек и рогатки, забытых кем-то из посетителей на толстом «Курсе технологии металлов». И кроме этого, Вале пришлось еще долго и путано оправдываться перед приятелями, говоря, что дед человек жадный и, зная Валин щедрый характер, боится, как бы внук не раздарил приятелям все свои приобретенные с таким трудом сокровища.
        И вообще дед был на каждом шагу. Валя любил гулять — дед выдумал автомобильные прогулки, во время которых Вале приходилось быть шофером. Вале понравилась река — дед снова был тут как тут и заявил, что будет учить его плавать: ему, мол, стыдно, что его внук не может держаться на воде. А когда Валя сказал, что кое-как все же плавать умеет, дед пожелал тут же проверить это, потащил Валю на речку, и бабушке едва удалось спасти внука от этого удовольствия.
        На этот раз профессор рано вернулся из города и за обедом сказал Вале, что сегодня его ожидает не только обучение шоферскому делу, но и урок плавания. Трудно сказать, какое из этих двух удовольствий больше привлекало мальчика, но ничего не поделаешь — от поездки с дедом отказываться не приходилось.
        У профессора был собственный метод обучения плаванью, и Вале уже не раз пришлось испытать его на себе. Дед брал лодку и вместе с внуком выезжал на середину реки. Затем он безжалостно сбрасывал несчастного Валю в воду, не заботясь о том, глубоко там или мелко, а после нырял вслед за ним.
        Валя кричал, что тонет, глотал воду, пускал пузыри, погружался с головой и снова появлялся на поверхности, но все же плыл к берегу, хотя перед тем клялся в лодке, что плавать почти не умеет и непременно утонет. А дед плыл рядом, фыркал, как тюлень, и смеялся, вместо того чтобы протянуть руку помощи перепуганному внуку.
        Но это было еще не все. Вале приходилось потом снова лезть в воду и приводить лодку, в которой оставалась одежда.
        Единственное, что хоть немного утешало Валю во всем этом, было то, что никто, кроме деда, не видел его автомобильных и водных упражнений. Мысль о том, что это мог бы увидеть еще кто-либо, приводила Валю в ужас. Кто узнал бы тогда в этом испуганном мальчике отважного столичного гостя, солидного человека, путешественника и знатока стольких удивительных вещей? Что осталось бы от его авторитета, кто стал бы относиться к нему с уважением?
        Упорству деда Валя противостоять не мог. Он покорялся его прихотям и просил лишь об одном: отъезжать для этих упражнении как можно дальше от дома и вообще от людных мест, где мог бы случайно оказаться кто-либо из знакомых.
        Сегодня дед решил поехать к соседней станции, где было хорошее место для купанья и, что особенно утешало Валю, совсем неглубокое.
        Выехав из поселка, профессор передал Вале руль и попросил его поторопиться, так как ему очень жарко и он хочет поскорей искупаться. Валя покорно взял руль и направился к лесу, через который лежал их путь.
        До леса Валя довел машину быстро и хорошо. Дорога была ровная, широкая, без всяких препятствий, которые нужно было бы объезжать. Но едва машина въехала в лес, как Валя увидел, что счастье его кончилось и здесь на каждом шагу его ждет страшная опасность.
        Дорога внезапно испортилась. Она шла между деревьями, разделялась надвое и снова соединялась, обходя глубокие ямы и канавы с водой, оставшейся после вчерашнего дождя.
        Ямы, лужи и канавы почему-то неудержимо влекли к себе Валю. Это было прямо какое-то колдовство. Чем дальше он старался отъехать от опасного места, тем ближе к нему оказывался.
        — Можно подумать, что ты родился и вырос в канаве. Тебя туда тянет, прямо как коня в конюшню!  — заметил профессор.
        — Разве в Америке дороги такие?  — не совсем кстати сказал вспотевший Валя.
        Дед часто ставил ему в пример американских мальчиков, многие из которых уже в восемь лет умеют управлять автомобилем. Вале эти мальчики уже стали поперек горла, и свою не слишком удачную реплику насчет Америки он приготовил заранее.
        — А ты думаешь, что в Америке нет канав?  — спросил профессор, но не услышал ответа.
        Вале сейчас было уже не до разговоров. Перед машиной неожиданно появилась большая яма с водой, которую надо было объехать по совсем узкой дорожке.
        «Спокойно! Только не волноваться!» сказал себе Валя и осторожно повел машину, рассчитывая каждый сантиметр.
        Он несомненно провел бы на этот раз машину благополучно, если бы не увидел на дороге Раю Горскую, вдруг вышедшую из-за деревьев.
        Неожиданное появление злейшего врага отвлекло внимание Вали от руля, и машина медленно и спокойно съехала в яму, круто наклонилась набок и едва не опрокинулась.
        — Сапог ты, а не шофер! Огурец соленый! Квашня!  — разгневался профессор.  — Эта девчонка и то бы лучше управилась,  — указал он на Раю, торопливо прошедшую мимо них.
        Валя молча смотрел вслед Рае, встретившейся так некстати. Чего только он не отдал бы, чтобы враг не видел его в таком позорном и смешном виде!
        Сконфуженный Валя не заметил, в каком состоянии был сегодня этот несчастный враг.
        Расстроенная и огорченная, с портфелем, который чуть не волочился по земле, Рая прошла мимо и скрылась за деревьями, наверное впервые в жизни не обратив внимания на встреченный ею автомобиль.
        Еще раз посмотрев вслед девочке, Валя, не желавший больше выслушивать замечаний деда, поспешил переменить тему разговора.
        — Это наша соседка. Представь себе, она изобретательница. Выдумывает какую-то там машину,  — бросил он пренебрежительно.
        — Это та, что с поросенком?  — заинтересовался профессор.
        — Нет, сестра той. Они все сумасшедшие.
        — Что же за машину она выдумывает?  — спросил профессор, забрав у Вали руль и выезжая задним ходом из ямы.
        — Для обработки земли. Такую — с боронами для пахоты,  — охотно отвечал Валя, беспокоясь лишь о том, чтобы дед снова не заговорил о его шоферских способностях.
        — Я вижу, что пахарь из тебя получился бы такой же, как и шофер. Разве боронами пашут?  — не давал внуку покоя профессор.
        — Ну, для боронования, это же все равно.
        — Не совсем все равно. А где же она ее делает?  — выехав на ровную дорогу, продолжал расспрашивать внука Кранцев.
        — Кажется, на детской технической станции. Но какое это имеет значение? Ведь у нее все равно ничего не выйдет!
        — Пусть у тебя выйдет! Держи руль!  — снова передал дед управление Вале.

        19. Перед испытаниями

        У сестер Горских, как и у всех школьников, было сейчас самое горячее время. Занятия в школе кончались, начинались испытания.
        Сестры сидели над книжками. Лена почти совсем забросила своего поросенка Эдуарда и одичавшего гуся Тюльпана. Она едва находила время покормить всех своих воспитанников. Рая не ходила на техническую станцию и все время занималась. Однако дело было здесь не только в занятиях, а главным образом в том, что у Раи все еще не получался передаточный механизм и собранная модель машины так и не работала.
        Новый передаточный механизм сейчас выдумать Рае было не под силу. С этим у нее, как говорят, «заело», и чем дольше она думала над механизмом, тем больше убеждалась, что неспособна ни до чего додуматься. Инструктор Макаров все еще болел, и никто в этом трудном деле девочке помочь не мог.
        Рая до сих пор питала надежду, что счастливая мысль сама придет к ней в голову, и тогда ей, быть может, все-таки удастся закончить машину к выставке. Частей для различных вариантов передаточного механизма было заготовлено много, вопрос был только в конструкции. Однако эта надежда была слабой и с каждым днем уменьшалась.
        От работы над машиной изобретательница отказаться, конечно, не собиралась, она сделала лишь перерыв, чтобы ее утомленная голова немного отдохнула. Зато Рая как следует взялась за учебу, и у матери уже не было никаких оснований для претензий.

* * *

        Экзамены начались хорошо. Как Рая и рассчитывала, она получила «отлично» по алгебре, к этому присоединились еще два новых «отлично» по географии и русскому языку. По остальным предметам у Раи было «хорошо» и только по одному «посредственно».
        Итак, результаты испытаний были совсем неплохие. Теперь оставалось только сдать последнее и самое трудное испытание — по геометрии, а затем гулять со спокойной совестью до самой осени или же снова взяться за свою машину.
        Настроение у Раи улучшилось, и она смело смотрела матери в глаза. Она ждала последнего испытания, чтобы подойти к Александре Михайловне, сказать, что очень ее любит, и гордо добавить, что свое обещание выполнила полностью.
        Так было до последнего дня испытаний. Однако накануне этого дня Рая была в городе и вернулась сильно взволнованная. Кто-то из школьных товарищей сказал ей, что если у нее уже дважды было «плохо», то как бы она ни выдержала испытания, все равно будет иметь переэкзаменовку осенью.
        Расстроенная и несчастная возвращалась Рая домой. Неужели все ее усилия пропадут даром и ее школьные дела окончатся так же печально, как и постройка машины?
        Напрасно в этот день пели птицы, напрасно светило солнце, цвели цветы и бежали по дорогам проворные автомобили. Для Раи уже ничто не существовало.
        Когда Рая пришла домой, она застала сестер над книжками. Никто не обратил на нее внимания. Они были очень заняты.
        Даже маленькая Женя, и та по примеру сестер сидела с большой книгой и перелистывала страницы.
        — Она же у тебя вверх ногами! Переверни книгу,  — подошла к сестре Рая.
        — Не мешай мне заниматься. У меня испытания!  — ответила солидно Женя.
        Но Рая даже не улыбнулась, ей было не до этого.
        — Что с тобой, Рая?  — спросила Шура, отрываясь от своей тетради.  — Чем ты так встревожена? Как твоя машина?
        — Ну ее!  — махнула рукой Рая.  — Мне сейчас не до нее. У меня завтра экзамен по геометрии, а тут говорят, что у кого были две плохих отметки, тому все равно придется сдавать переэкзаменовку осенью. Вот тебе и машина! Видишь, что наделала…  — Тут Рая перевела дыхание и добавила горько: — А с моделью тоже не лучше: передаточный механизм не выходит — хоть тресни, а выдумать ничего не могу. Прямо не знаю, что и делать…
        — А как же выставка и слет юных техников?  — сочувственно спросила Лена, обеспокоенная мрачным видом сестры.  — Ведь ты там будешь?
        — Нет, не буду. Выставка и слет откроются завтра вечером во Дворце пионеров, но без меня и моей машины. И не надо больше об этом говорить, а то я кусаться начну. Скажите лучше, как у вас здесь дела,  — перевела разговор Рая, указывая на необычайный беспорядок в неубранной комнате.  — Смотрите, даже пол не подметен.
        — Вот, как видишь,  — развела руками Шура.  — Некогда было. А тут еще надо за молоком сходить, и тоже некогда. Ничего не поделаешь. Но ты не обращай на это внимания — до вечера как-нибудь управимся. Садись за геометрию и занимайся. Все еще может прекрасно обойтись!  — утешала она, как могла, сестру.
        — Да, да, садись за геометрию! За молоком схожу я,  — отозвалась Лена.
        — Вот и прекрасно!  — согласилась Шура.  — Если киоск будет закрыт, подождешь, пока привезут молоко.
        Лена утвердительно кивнула головой и снова обратилась к Рае:
        — А ты, Рая, не беспокойся. Я уверена, что ты так хорошо ответишь на испытании, что переэкзаменовки у тебя никакой не будет. Ты же у нас умная!
        После этого короткого разговора сестры снова углубились в книжки.

* * *

        Этажом ниже за столом тоже сидели три человека. Однако заняты они были меньше и разговаривали гораздо спокойнее. Валя с дедом только что вернулись после поездки на автомобиле, и бабушка поила их чаем.
        За чаем профессор обратил внимание на непривычную тишину наверху и вспомнил о Рае Горской, о которой рассказывал ему внук.
        — Так как же она будет поднимать бороны? Руками, что ли?  — продолжал он начатый с внуком разговор о Раиной машине.
        — Да нет же! Она делает какой-то там передаточный механизм,  — ответил Валя, недовольный таким вниманием к соседке.  — Какой, я толком не понял, но знаю, что он у нее никак не получается, и думаю, что и не получится.
        — Да, это вещь нелегкая,  — согласился профессор и хитро посмотрел на внука.  — Конечно, цепной передачи от колес она никогда не догадается сделать, а без этого у нее ничего не получится.
        — Я тоже так думаю. Даже уверен в этом,  — довольно усмехнулся Валя.
        А Рая никак не могла успокоиться: книжки и тетрадки валились у нее из рук, мысли разбегались и снова возвращались то к машине, то к геометрии. Сосредоточиться ей никак не удавалось.
        Она с завистью смотрела на сестер, которые, забыв обо всем, готовились к испытаниям, и на маленькую Женю, все еще важно сидевшую на полу со своей большой книгой.
        «Хорошо им!  — думала Рая.  — На душе спокойно, никаких хлопот. Учись, гуляй, делай что хочешь…» А у нее, у Раи, все как-то не так. Вот и сегодня из занятий опять ничего не получается. Да это уже и неважно — все равно осенью ее ждет переэкзаменовка.
        Тут Рая решила, что раз ей уже не на что надеяться, то лучше хотя бы помочь сестрам.
        Однако маленькая Женя опередила Раю. Она оставила свою книжку и подошла к Лене с кувшином в руке.
        — Ты занимайся, Лена,  — ласково сказала она, вытягиваясь, чтобы заглянуть сестре в лицо.  — Ты занимайся, а мне давай деньги, я пойду за молоком.
        — Не мешай мне!  — отмахнулась от сестры Лена.
        — Шура, ты занимайся, а я пойду за молоком…  — перешла Женя к старшей сестре.
        Но и Шура была слишком занята, чтобы обратить на нее внимание.
        Тогда Рая подошла к Жене и взяла ее за руку. Настойчивое желание Жени помочь сестрам растрогало Раю и даже немного подняло ее настроение.
        — Ну, мы пошли за молоком!  — сказала Рая, взяв кувшин и направляясь вместе с Женей к выходу.
        Однако во дворе ее уже поджидал торжествующий Валя, который не мог отказать себе в удовольствии еще раз свести счеты с тем, кто его так унизил когда-то. Он подошел к Рае и сказал с местью в голосе:
        — Эх ты, изобретательница! Напрасно стараешься — ничего у тебя не выйдет. Цепной передачи от колес ты никогда не сделаешь, а без этого ничего из твоей машины не получится.
        — Ничего не получится?  — переспросила Рая и остановилась как вкопанная. Ее обожгла мысль, горячая как огонь. Это было именно то, чего она искала и не могла найти так долго! Да, это было то самое, что ее мучило, не давалось и портило ей жизнь…
        — А, правда!  — стукнула она себя по лбу.  — Иди домой!  — сунула она деньги и кувшин Жене и тут же, забыв о Жене, об удивленном Вале и обо всем на свете, побежала по направлению к железнодорожной станции.

        20. Последний удар

        Уже смеркалось, когда Лена вспомнила о своей маленькой сестренке.
        — А где же Женя?  — спросила она, включая свет.
        — Пошла за молоком вместе с Раей,  — ответила Шура, не отрываясь от книжки. Наверное, где-нибудь гуляют вдвоем.
        — Ты знаешь, а меня очень беспокоит Рая,  — обратилась Лена к сестре.  — Она так растерянна. Неужели у нее все так неудачно окончится? И переэкзаменовка осенью будет и машина не будет закончена к слету?
        — Ничего, как-нибудь обойдется,  — заметила Шура.  — Всему свое время — и машине и геометрии. Все уладится. Я в этом не сомневаюсь.
        Сестры снова углубились в свои учебники и не вспоминали больше о Рае и маленькой Жене до самой ночи.
        А Женя вовсе не гуляла с Раей, как думали сестры.
        Когда они вышли из дому и Рая, хлопнув себя по лбу, убежала, пробормотав что-то непонятное, а вслед за ней ушел и удивленный Валя, маленькая Женя осталась в одиночестве.
        Она хотела было крикнуть Рае о том, что надо принести молоко, но так и не успела сделать этого. Она пришла к заключению, что Рае сейчас не до того и что у сестры, очевидно, более важные дела. Однако возвращаться без молока она не хотела — она пообещала сестрам его принести, а нарушать обещание было не в ее обычаях, как и у всех в семье Горских. Тогда она решила, что она уже не такая маленькая и если Раи нет, то она обойдется и без нее.
        Женя не стала тратить времени на дальнейшие размышления и, как была, с кувшином в одной руке и с деньгами, зажатыми другой, направилась к опушке леса, где стояло несколько киосков и по праздничным дням собирался базар. Молочный киоск был тая же, в некотором отдалении от газетного и табачного.
        Все это было не очень далеко от дачи — на расстоянии примерно двадцати минут хода, и Женя неторопливо пошла туда, гордая сознанием, что ей впервые в жизни приходится самостоятельно выполнять такое важное и ответственное поручение, как покупка молока.
        Ее нисколько не обеспокоило, что киоск около которого она остановилась, оказался закрытым: ведь Шура ясно сказала, что, может быть, придется подождать, пока привези молоко.
        И Женя стала ждать, усевшись на большой камень около киоска.
        Прошло полчаса, прошел час. Женя мужественно дожидалась молока, не обращая внимания на то, что солнце закатилось за лес. Единственное, что ее немного удивляло,  — это то, что никого не было вокруг и никто, кроме нее, молоком, не интересовался.
        Она не знала о том, что ошиблась и что это был не молочный киоск, а газетный, который должен был открыться лишь завтра утром, когда привезут свежие газеты из города. Ведь Женя была еще маленькой и вывески прочитать не могла.
        А небо тем временем затянулось тучами. Начало быстро темнеть. Поднялся ветер, зашелестел листьями и зашумел в лесу. Лес сразу стал мрачным, таинственным и огромным; казалось, вот-вот выскочат из него волки, выедет верхом на метле баба-яга и тоже вместе с Женей станет дожидаться молока.
        Ветер принес с собой дождь, первые капли которого зашуршали в листве и упали Жене на голову. Девочке стало страшно. Она подняла воротник своей матросской блузки и натянула его на голову.
        Дождь шел все сильнее. Из мелкого он превратился в крупный и лил не переставая. Женя поднялась с мокрого камня и спряталась под выступ прилавка киоска. Там она и прислонилась к стенке с кувшином в одной руке и с деньгами в другой, продолжая мужественно дожидаться, когда наконец привезут молоко.
        А молока все не привозили. Стало совсем темно. Уже не было видно леса, а был лишь слышен его таинственный шум. Дождь перешел в ливень. Вода ручьями стекала под навес.
        Вымокшая Женя старалась как можно тесней прижаться к стенке киоска, но и это помогало мало. Деньги вымокли, кувшин наполнился водой.
        Испуганная и промерзшая, Женя плакала, крепко прижав к груди кувшин с дождевой водой. До дома было далеко, дороги не было видно, было темно, мокро и страшно…

* * *

        Когда пошел дождь, Шура и Лена вспомнили о сестрах и забеспокоились.
        — Да где же они, бедняги? Неужели им пришлось так долго дожидаться молока, а теперь они где-нибудь прячутся от дождя?
        Такое рвение показалось им несколько излишним. Лучше было обойтись совсем без молока, чем мокнуть из-за него под дождем.
        Однако дождь прекратился, а Раи и Жени все не было. Теперь сестры перепугались: не случилось ли с ними чего-нибудь? Шура осталась дома на случай, если они сейчас вернутся, а Лена побежала на розыски. Но сестер, к своему ужасу, она нигде не обнаружила. Молочный киоск был закрыт, и около него не было ни души. На дороге, в саду и в окрестностях дачи тоже было пусто.
        Может быть, они зашли в гости к Мишке Гольфштрему и рассматривают его новые корабли? Нет, их не оказалось и там. Лена только напрасно разбудила рыжего Мишку. Быть может, они уже успели вернуться, пока она бегает и ищет их? Но нет, дома Лену ожидала лишь одна перепуганная Шура.
        Испуг сестер перешел в панику, когда вернулась из города Рая и сказала, что она была на технической станции и сделала там цепную передачу для своей машины, а Жени даже не видела и не имеет никакого представления, где она может быть.
        Теперь уже на розыски Жени побежали все.
        Мишка Гольфштрем, пришедший узнать, вернулись ли Рая и Женя, присоединился к сестрам. Они разделились на партии и побежали во все стороны. Даже белесый мальчик Эдуард забыл о своей вражде с сестрами и помчался с Шурой в лес, куда в другое время не пошел бы ночью ни за какие сокровища.
        — Женя! Женя! Где ты?  — кричали сестры и мальчики.
        Но Женя не отзывалась или отвечала так тихо, что никто ее не слышал.
        Рая, которая побежала на станцию и к молочному киоску, никого не нашла и решила, что Женя уже дома и пьет чай вместе с сестрами. Искать дальше было бесполезно, и Рая направилась домой…

* * *

        Александра Михайловна вернулась в обычное время. Она остолбенела, увидев, что ждало ее дома.
        Двери оставлены открытыми, в комнатах невероятный беспорядок, постели не застланы с утра, и самое главное — нигде никого нет.
        Квартира была пуста и безжизненна. Лишь ветер, сквозняком ворвавшийся в комнаты, гнал бумажки по полу и переворачивал страницы забытой кем-то на окне книги.
        «Что случилось? Куда исчезли девочки? Что с ними могло произойти?» тщетно ломала себе голову Александра Михайловна, остановившись на пороге.
        В таком виде и застала ее прибежавшая домой Рая.
        — Мама! Женя исчезла…  — бросилась Рая к матери.
        — Как исчезла?  — с ужасом спросила мать.
        — Не знаю. Куда-то ушла, и ее нет… Мы все ее ищем. Это я виновата, это все из-за моей машины…
        Долго разговаривать было некогда. Александра Михайловна и Рая побежали искать Женю.
        Обессиленные напрасными розысками, сестры вернулись домой поздно ночью и тоскливо сидели, не зная, что делать дальше…
        Александра Михайловна пришла последней.
        — Пока что ложитесь спать, девочки,  — сказала она, сделав над собой усилие.  — Я дала знать в милицию. На рассвете мы снова начнем розыски. А сейчас я еще раз пойду на станцию и к реке. Может быть, она пошла меня встречать и…
        Тут голос у Александры Михайловны оборвался, и она быстро вышла в соседнюю комнату.
        Шура и Лена бросились за ней и с плачем обняли ее. Им было жаль и сестру и мать. Больше они уже не могли сдерживаться.
        Рая не плакала и оставалась на месте. Она не имела права утешать мать и сестер, не смела дать волю своему горю. Это она была во всем виновата, с начала и до конца. Это она погубила маленькую Женю.
        С какой радостью оказалась бы Рая сейчас на месте Жени — в лесу, в поле, где-нибудь в канаве, в грязи, даже на дне речки или на железнодорожном полотне с отрезанными ногами, лишь бы не видеть, что она натворила!
        Нет, будь что будет, а она сейчас уйдет снова и без Жени домой ни за что не вернется.
        Однако это намерение Рае не пришлось осуществить. Яркий свет автомобильных фар прорезал темноту, и веселый звук клаксона нарушил ночную тишину.
        Никто из Горских не обратил на это особого внимания, так как все привыкли к поздним приездам профессора.
        Но профессор давно уже спал в своей постели. Это был кто-то другой. Звук клаксона раздался снова, и к дому подъехал большой грузовик с бидонами, наполненными молоком. Это была машина молочной фермы. В кабине грузовика на руках у шофера спокойно сидела маленькая Женя.
        — Сюда, сюда! Приехали!  — сказала она шоферу.
        — Ну и прекрасно!  — отозвался тот, поставив девочку на крыльцо и вежливо подавая ей кувшин.  — Держи свое молоко, вот оно. Ты сама поднимешься или же тебя доставить наверх?  — спросил он и, подняв голову, добавил: — У вас еще не спят,  — видишь, свет в окнах?
        — Спасибо, я сама поднимусь. Я здесь дорогу знаю,  — ответила Женя с достоинством.
        — Ну вот и хорошо! А то мне еще молоко развозить, и так с тобой задержался. Ну, будь здорова! Всего хорошего!  — махнул ей на прощанье рукой шофер и уехал.
        А Женя стала потихоньку подниматься по лестнице. Она хотела сделать сестрам сюрприз и шла осторожно, стараясь, чтобы ее никто не услышал.
        — А вот и я! Молоко все-таки принесла!  — торжественно заявила она, неожиданно появляясь в комнате.
        — Женя! Женя!  — бросились к ней мать и сестры.
        — Женя! Женя!  — повторяла Рая, не замечая, что плачет.  — Что я с тобой сделала! Нет, никогда больше, ни за что…
        А Женя чувствовала себя героем и гордо рассказывала о том, как ей было страшно, как она плакала, пока не нашла сухого места и не уснула возле молочного киоска, где ее и нашел шофер, привез домой и еще дал ей полный кувшин молока…

        Часть вторая

        1. Выставка

        Дворец пионеров был разукрашен, и в нем гремела музыка. Готовились к важному событию, большому празднику.
        Сегодня здесь открывался областной слет юных техников и выставка их работ.
        Ребята долго и старательно готовились к этому слету и к выставке. Давно уже решено было, что на выставке будут показаны только самые интересные работы, а на слет соберутся юные техники, которые выполняли эти работы.
        Попасть на выставку и слет было большой честью. Однако звания юного техника или какой-нибудь рядовой модели для этого было недостаточно. Большинству участников сегодняшнего торжества понадобилось несколько месяцев упорной работы, чтобы завоевать себе право в нем участвовать.
        Музыка играла «Марш юных техников», известный всей стране по популярному кинофильму. Над Дворцом гордо реял флаг юных техников, и около входа высилась стройная мачта, украшенная разноцветными морскими флагами, каждый из которых обозначал какую-либо букву, а все вместе слова: «Привет будущим властителям земли, воды и воздуха!»
        Из всех концов города по направлению к Дворцу тянулись удивительные процессии. Неторопливо ехали колонны велосипедистов на самодельных детских и настоящих больших велосипедах.
        Обгоняя велосипедистов, катили длинные автомобильные колонны. Автомобили были совсем как настоящие, но маленькие. Каких только машин там не было! Комфортабельные лимузины сияли лаком и красотой отделки. Внушительно и грозно выглядели зеленые броневые автомобили с пулеметами и легкими пушками на башнях. Мягко шли похожие на рыб обтекаемые машины, а рядом с ними автомобили-амфибии с небольшим гребным винтом сзади, которые одинаково быстро и уверенно могли двигаться и по земле и по воде. Нетерпеливо пыхтели гоночные машины с большими колесами и маленьким кузовом, похожим на тело поджарой собаки; ехали тяжелые грузовики и вместительные автобусы, красные пожарные автомобили со складными лестницами и насосами, серые автомобили для поливки улиц, белые санитарные с большими красными крестами на дверцах и десятки различных других машин, окрашенных во все цвета радуги.
        Все это двигалось по улицам, гудело, шумело, фыркало, останавливалось перед белой перчаткой милиционера и перед красным, огоньком светофора, приготовлялось опять двинуться в путь при желтом огне и, когда загорался зеленый, снова катило вперед, по улицам и площадям, направляясь к Дворцу пионеров.
        Настоящим большим автомобилям, автобусам, трамваям и троллейбусам, а вместе с ними и пешеходам, приходилось подолгу ждать пока проедут эти колонны самодельных детских, большей частью педальных автомобилей. Однако шоферы, водители и вагоновожатые не были в претензии и терпеливо ждали, с удовольствием посматривая на юных представителей их беспокойной профессии, ехавших так гордо и торжественно. Нетерпеливые пассажиры забыли о том, что торопятся, и приветливо махали руками юным автомобилистам.
        Во главе каждой из колонн ехал свой командор, и колонны двигались вперед ровным строем, строго поддерживая порядок.
        Привычные ко всему прохожие были немало удивлены этим необычайным парадом. Они толпились у краев тротуара, приветствовали автомобилистов и спорили о том, какие из автомобилей педальные, ручные, какие с бензиновыми моторами и какие электрические. Узнать педальные и ручные легче всего было по вспотевшим лицам их водителей. Электрические, которых было немного, можно было узнать тоже по лицам их шоферов, чрезвычайно гордым и счастливым тем, что едут на таких роскошных машинах, а бензиновые — по тарахтению их моторов.
        Автомобили шли по два в ряд. Выехав на главную улицу, они покатили еще быстрее под звуки «Марша юных техников», которые неслись из всех громкоговорителей.
        Во главе первой колонны шел удивительный паровоз. Большой, черный, он выбрасывал пустые клубы дыма из трубы и, нимало не смущаясь отсутствием рельс, ехал по асфальту на резиновых шинах. Из окошек этого паровоза выглядывали веселые машинисты в красных галстуках, а на тендере расположился целый духовой оркестр, оглушительно исполнявший все тот же «Марш юных техников».
        Паровоз был очень похож на настоящий. Юные железнодорожники об этом тщательно позаботились. У него были даже цилиндры с поршнями и буфера, а его гудок ревел так громко и пронзительно, будто паровоз мчался не по главной улице большого города, а по железнодорожной магистрали Москва — Донбасс.
        Вся процессия направилась ко Дворцу пионеров и въехала через открытые ворота в большой двор, где водители оставили свои машины.
        Принарядившиеся, аккуратно причесанные ребята торжественно входили во Дворец пионеров и октябрят. Там их встречало море света, музыка и знакомые лица друзей, сиявшие радостью.
        Выставка работ юных техников расположилась в нескольких комнатах по соседству с большим залом. Эти комнаты были наполнены удивительными, неожиданными и очень интересными вещами.
        Потолок первой комнаты изображал небо, кое-где покрытое легкими тучками, из-за которых выглядывало электрическое солнце. Под небом летал на тоненькой, почти невидимой, проволочке серебристый дирижабль, который плавно описывал широкие круги в воздухе. На полу этой комнаты была земля с песком, зелеными полями, лесом и поселком с маленькими белыми домиками, похожими на спичечные коробки.
        Там же тихо текла в своих гипсовых берегах река. На реке была построена плотина и около нее маленькая Днепровская электрическая станция. Рядом, вопреки географии, высился известный всему миру московский Дворец Советов, модель которого целый год сооружали юные строители вместе с юными художниками, геологами, гидрографами, геодезистами и электротехниками, работавшими над оформлением этой комнаты.
        На реке был и порт, где стояла целая флотилия кораблей, еще меньших, чем те, которые пускал на Зеленой Речке Мишка Гольфштрем. Рядом с портом находился артиллерийский полигон. Там стояли небольшие пушки, из которых можно было стрелять по танкам, находившимся на холме в противоположном конце комнаты. Пушки стреляли с помощью пружин, а снарядами служили хлебные шарики, покрытые иодистым азотом, которые, попадая в цель, издавали звук, похожий на выстрел из мелкокалиберного ружья, и выпускали небольшое облачко бурого дыма.
        Несмотря на то что выставка должна была официально открыться лишь через час, около пушек уже установилась шумная очередь молодых артиллеристов, горевших желанием проверить свои силы в стрельбе.
        Следующая комната была авиационная. Здесь царили авиамоделисты со своими бомбовозами, истребителями, пикирующими бомбардировщиками, планерами, скоростными пассажирскими самолетами, бесхвостками, геликоптерами и орнитоптерами, словно птицы махавшими небольшими крыльями.
        Модели висели на нитках и проволочках, стояли на столах и на полках, превращая комнату прямо в какой-то авиационный музей, сходство с которым еще увеличивалось присутствием большой, как стеклянная бочка, моделью аэродинамической трубы. Вентилятор гнал сильную струю ветра, и в ней покачивались прикрепленные к весам маленькие самолетики. Так, тут же на выставке, определялись аэродинамические качества каждой из представленных моделей.
        Третья комната была морская. Работы авиамоделистов здесь были представлены только гидропланами; все же остальное было сделано товарищами бравого Мишки Гольфштрема — юными моряками, кораблестроителям ми, исследователями морей и океанов.
        Корабли Мишки тоже были здесь, и не на последнем месте. Тут были броненосец «Гольфштрем», электроход «Ленинград» и яхта, на которой плавал «адмирал Нельсон» до своей отставки.
        Конечно, здесь же присутствовал и сам рыжий навигатор, явившийся на выставку в сопровождении ленинградского Вали и тёзки английских королей Эдуарда Кондитера. Мишка показывал им водолазов, которые поднимались на поверхность воды и снова спускались на покрытое водорослями дно большого аквариума. В этом аквариуме плавали модели подводных лодок, на дне стояла модель водолазного колокола, а рядом висел шар батисферы — модель снаряда, в котором спускаются отважные ученые в таинственную глубину морей.
        — Это работа юных подводников,  — пояснил Мишка.  — Мы раньше называли их раками. Вот они и показали, какие они раки!
        — Ну что здесь особенного!  — отвечал верный себе Валя.  — Вот ты бы посмотрел, что делают юные водники и подводники у нас в Ленинграде! Разве там такое?  — Он даже плюнул для большей убедительности.  — Да там прямо чудеса творят по сравнению со всем этим! Ведь наши юные подводники каждый день опускаются на дно Невы, а по воскресеньям для них устраивают экскурсии на подводной лодке. Я сам с ними ездил.
        Это было уже слишком! Честное сердце Мишки Гольфштрема не смогло выдержать такого чудовищного бахвальства, и он сказал едко:
        — Действительно. Жаль только, что эта лодка, перегруженная юными подводниками, утонула и никому не удалось спастись.
        — Она не утонула…  — был несколько озадачен Валя.
        — Как же не утонула? Разве ты не читал? Это было во всех газетах. Ужасное несчастье! Ленинградские юные подводники погибли все до одного! Удивительно, как ты жив остался! Так что смотри на этот аквариум — в Ленинграде уже такого не увидишь.
        Четвертая комната была посвящена механике и электротехнике, а пятая, и последняя — радио, фотографии, метеорологии, химии и всем прочим отраслям работы юных техников. У входа в эти две комнаты стоял большой механический заяц с настоящим пионерским барабаном в руках. Он приветствовал громким барабанным боем каждого переступавшего порог, а так как народ все время входил и выходил, то здесь стоял непрерывный грохот.
        В этой комнате на столах и полках стояли маленькие, но исправно действующие паровозики, электрические моторы, ветряные двигатели, на полу по рельсам мчался пассажирский поезд, за которым гонялся красный товарный, а вслед за ним по тем же рельсам бежал трамвай с куклами, изображавшими вагоновожатого и кондуктора.
        Посреди этой большой комнаты на почетном месте стояла машина для боронования Раи Горской. Машина помещалась на отдельном столе и была снабжена надписью:

        «Рая Горская, 14 лет, V класс 39-й школы. Детская техническая станция при тракторном заводе. Машина для боронования, собственная конструкция».

        Кроме того, к машине была прикреплена на шнурке тетрадь Раи с сочинением на свободную тему, под заголовком «Моя мечта», и с красной отметкой учительницы «отлично».
        Это было сделано по предложению бородатого инструктора Макарова, который уже выздоровел и теперь удовлетворенно расхаживал по комнате, рассматривая работы своих учеников, начиная с электрического зайца-барабанщика десятилетней Люды Новак.
        Покончив со своими кораблями, Мишка Гольфштрем привел сюда Валю и Эдуарда Кондитера, чтобы показать им машину Раи. Валя уже оправился от конфуза и хотел было снова начать свое «вот у нас в Ленинграде», но заметил, что на него никто не обращает внимания. Все внимание его спутников было поглощено новыми гостями, только что появившимися на выставке. Их было четверо. Это были уже немолодые мужчины с орденами и видом своим сразу внушавшие уважение. Среди них был и дед Вали — профессор Кранцев, дружески разговаривавший с плотным человеком в сером костюме.
        Валя был здесь единственным, кто не знал этого человека в сером костюме.
        Это был секретарь областного партийного комитета и старый приятель всех пионеров и октябрят, называвших его не товарищем Федоровым, а, как доброго знакомого, по имени и отчеству — Александром Ивановичем.
        Кроме профессора Кранцева, вместе с Александром Ивановичем пришли проведать юных техников директор тракторного завода и помощник Александра Ивановича — высокий человек в военном костюме.
        Гости осматривали выставку, и машина Раи Горской сразу привлекла их внимание.
        — А это что?  — спросил Александр Иванович, останавливаясь у стола с моделью.
        — Машина для боронования,  — пробасил подошедший к гостям Макаров.  — Вот видите, надпись. Если хотите, могу вам рассказать об этой машине подробно. Она сделана у нас на технической станции при тракторном заводе.
        — А что это значит?  — снова спросил секретарь, взявшись за тетрадь с сочинением.
        — Это то, с чем пришла к нам девочка захотевшая сделать свою машину к тридцатой годовщине Октября. Это ее школьное сочинение.
        Гости обступили модель и стали ее осматривать со всех сторон. Один из них читал вслух сочинение, другие поднимали машину вертели колеса, от которых тянулись цепочки к боронам, и смотрели, как поднимаются и встряхиваются эти маленькие бороны, рассматривали, как сделаны отдельные детали машины, в частности те самые зубцы для борон, над которыми столько мучилась Рая.
        — Вот смотрите сами, вряд ли мне нужно что-нибудь добавить,  — заявил инструктор.  — Скажу только, что все это она сделала самостоятельно, без моей помощи, а самую трудную часть машины — передаточный механизм — даже во время моего отсутствия.
        — Здорово!  — сказал заметно заинтересованный секретарь.
        — Да, весьма возможно, что девочка талантлива,  — согласился директор.  — Скажите а сколько ей лет?  — обратился он к инструктору.
        — Четырнадцать,  — ответил торжественным басом Макаров.
        Тогда директор обернулся к Кранцеву и сказал не без иронии:
        — Смотрите, профессор, четырнадцатилетняя девочка сделала такое, до чего не додумались даже конструкторы вашего института.
        Профессор был задет: он не допускал насмешек ни над собой, ни над Институтом сельскохозяйственного машиностроения, которым руководил. Однако на этот раз директор был прав, спорить с ним не приходилось, и профессор только нахмурил брови.
        — Ну что ж, значит, ей повезло. Открытия и изобретения — вещь прихотливая. Вспомните, что сделал юрист Коперник для астрономии или другой юрист, Авогадро — для химии.
        — Какой там! Коперник!  — засмеялся директор.  — Взгляните, как все это просто и остроумно.
        — Тем более. Простота — это достоинство, и очень важное,  — уже явно рассердился профессор.
        — Подождите, а где же изобретательница?  — прервал Александр Иванович разговор, принимавший явно неприятный оборот.  — Где же она? Я обязательно хочу с ней познакомиться. Давайте ее сюда!
        — Что-то ее не видно,  — ответил инструктор и подозвал Мишку, стоявшего неподалеку со своими приятелями.
        — Где Рая Горская?  — спросил он у навигатора.  — Ты ее не видел?
        — В школе была, а сейчас, наверное, дома. Скорей всего шьет что-нибудь или моет — вы же знаете этих девчонок!  — насмешливо хмыкнул носом Мишка.
        — Шьет, говоришь?  — спросил секретарь.  — А ты что делаешь?
        — Корабли, пароходы, яхты… В соседней комнате стоит мой электроход «Ленинград» и флагман броненосец «Гольфштрем»,  — быстро ответил Мишка, польщенный вниманием Александра Ивановича.
        — Это в честь теплого течения он так называется?  — улыбнулся секретарь.
        — Нет, по прозвищу, данному мне в школе. Меня зовут Мишка Гольфштрем,  — гордо заявил рыжий навигатор.
        — Хорошо. Давай полюбуемся твоим броненосцем, раз уж он носит такое хорошей имя,  — продолжал секретарь.  — А пока что, будь любезен, расскажи Николаю Петровичу,  — указал он на своего помощника в военном,  — как разыскать эту самую девочку Раю Горскую. Мы попросим Николая Петровича быстренько съездить за ней и привезти ее сюда.
        — Я могу показать, где она живет,  — вызвался Эдуард Кондитер, стоявший около.  — Мы с ней соседи по даче.
        — Хорошо. Поезжайте за ней вдвоем и возвращайтесь как можно скорее,  — легонько подтолкнул Эдуарда к военному Александр Иванович.

        2. С корабля на бал

        Ночные похождения не прошли для Жени даром. Она простудилась и теперь сидела в кровати с завязанным горлом и играла со своими куклами, бархатными курами и медвежатами. Чувствовала она себя совсем не так плохо и, конечно, охотно отправилась бы гулять, если бы ее только пустили.
        Рядом с Женей сидела бледная Рая и с тоской и недоумением смотрела на учебник геометрии.
        Рае пришлось слишком много пережить за последние сутки, и она все еще не могла притти в себя.
        Вчера вечером она была на технической станции и, воспользовавшись сделанными раньше частями, а также цепочкой и зубчатым колесом, найденными случайно в мастерской, сделала передаточный механизм и установила его на машине.
        Возвращаясь домой, она встретила учителя геометрии, и он сказал ей, что на испытании будет спрашивать ее по всему курсу, и если она ответит как следует, то в крайнем случае получит «посредственно» и осенью никакой переэкзаменовки у нее не будет.
        С какой радостью она вчера возвращалась домой! Она была прямо счастлива. С машиной в самую последнюю минуту все обошлось самым лучшим образом, хорошо оборачивалось дело и с геометрией. Обещание относительно двух новых «отлично» было уже выполнено, и давний спор с матерью насчет изобретательства должен был закончиться победой Раи. Теперь ее ожидали выставка и слет, а затем чудесное лето, каникулы, отдых! Она решила хоть целую ночь просидеть над учебником, но получить «хорошо», а не «посредственно». Все, что произошло до этого, было случайностью. Просто так сложились обстоятельства. Рая была уверена, что теперь получит по геометрии «хорошо».
        И что осталось теперь от всех этих планов, намерений, мечтаний, от всего Раиного счастья?
        Ничего, ровно ничего!
        Вечером, когда она прибежала домой, чтобы поскорей взяться за учебник, оказалось, что исчезла Женя. Ночь была самой тяжелой в жизни Раи, и утром девочка проснулась разбитая и несчастная.
        Когда она пришла в школу на испытание, учитель выполнил свое обещание и добросовестно спрашивал ее по всему курсу. Рая удивила его своими ответами, но совсем не так, как собиралась. Она не смогла как следует рассказать даже о самых простых вещах, которые прекрасно знала.
        Как учитель ни старался помочь ей, ничего не получилось, и он принужден был поставить ей отметку «плохо» и назначить переэкзаменовку на осень.
        Итак, переэкзаменовка стала фактом. На кровати сидела простудившаяся Женя. Предстоял разговор с матерью, которой Рая должна рассказать все, с начала до конца, и во всем повиниться.
        Рая болезненно переживала свое поражение. Нет, теперь уж довольно выдумок, фантазий и всяческих изобретательских фокусов…
        — Ты не беспокойся, Рая,  — прервала безрадостные мысли сестры Женя.  — Ты не беспокойся: завтра я буду уже совсем здорова,  — прижалась она головой к плечу сестры.  — Завтра вместе с тобой пойдем на речку. Шура с Леной пошли сегодня, а мы с тобой завтра. Хорошо?
        Шура и Лена пришли свежие и бодрые. Они только что выкупались и чувствовали себя отлично.
        — Ну, как наша больная?  — осведомилась Лена.
        — Здорова, совсем здорова!  — закричала в ответ Женя.  — Завтра мы с Раей тоже идем купаться!
        — Хорошо, пойдем все вместе,  — согласилась Шура.  — А пока что за дело, товарищи! Мама вчера выпачкала руки о закопченный чайник, а сегодня сняла паутину в углу. В воскресенье она возьмется за уборку сама, и тогда мы с ней уже ничего не поделаем. Давайте предупредим события. Сейчас еще рано, и мы со всем управимся сегодня же.
        Предложение Шуры возражений не вызвало. Действительно, за последние дни беспорядок в квартире принимал угрожающий характер. Не теряя времени, сестры тут же надели фартуки и взялись за дело. Мощный конвейер сестер Горских был восстановлен, и работа закипела.
        Шура мыла пол, Лена — окна, Рая чистила ножи и вилки.
        Однако четкую работу конвейера скоро нарушила Лена. Она вдруг выпрямилась и неподвижно застыла с мокрой тряпкой в руках.
        — Рая, а как же выставка и слет юных техников? Ведь ты должна быть там!
        — С этим покончено навсегда!  — горько ответила Рая.  — Машину туда наверное отвезли. А я не пошла,  — добавила она и, едва сдерживая слезы, снова взялась за свои ножи и вилки.
        Лена собралась что-то возразить сестре и даже уже открыла рот, как вдруг послышался звук незнакомого автомобильного клаксона. Низкий и мелодичный, он был гораздо сильнее и приятней пронзительного сигнала машины профессора.
        — Смотрите, какой автомобиль к нам подъехал! Большой, красивый, а в нем Кондитер с каким-то военным!  — крикнула Лена.
        Подбежав к окну, девочки увидели, как высокий худой человек в военной одежде вышел из блестящего светлосерого автомобиля и вошел в парадное. Тёзка английский королей Эдуард Кондитер остался в машине и развалился на сиденье с небрежным видом, будто всю свою жизнь только и делал, что ездил в таких роскошных автомобилях.
        — Это, наверное, к профессору,  — сказала Шура.
        — Да уж если бы к нам, я бы не обрадовалась,  — отозвалась Лена, не ожидавшая ничего хорошего от спутников Эдуарда Кондитера.
        Стук в дверь прервал этот разговор. В комнату вошел тот самый военный и спросил ученицу шестого класса тридцать девятой школы Раису Горскую.
        — Это ты?  — с любопытством сказал он, увидев Раю.  — Я думал, ты больше. Ну хорошо, быстренько собирайся и поедешь со мной в город на слет юных техников. Поскорей! Я специально приехал за тобой. У нас мало времени.
        — Нет, я никак не могу… Я не поеду!  — решительно отказалась удивленная его появлением Рая.
        — Никаких «не могу». Там тебя ждут. Секретарь областного партийного комитета слишком занят, чтобы тратить понапрасну время.
        — Нет, нет! Я не могу ехать. У нас, как видите, уборка. Мне некогда. Если бы я была свободна, я бы сама пришла на слет,  — сказала Рая уже менее уверенно.
        — Александр Иванович видел твою машину и хочет с тобой познакомиться. Собирайся живо,  — настаивал военный.
        — И потом у меня больна маленькая сестра, я никак не могу ее оставить,  — прибегла к последнему аргументу Рая.
        Неизвестно, убедило бы это настойчивого гостя, но тут все три сестры решительно вмешались в разговор Раи с военным.
        — Совсем нет, я здорова!  — предательски закричала маленькая Женя.  — Горло уже не болит.
        — Поздравляю! Значит, машина все-таки оказалась хорошей?  — бросилась обнимать сестру Лена.
        — Поезжай, Рая, мы управимся и без тебя,  — сказала радостно Шура.  — Нельзя отказываться, когда тебя приглашает Александр Иванович. Езжай без разговоров!
        — Вот видишь! Сестры знают, что говорят. Поторопись же! Если тебе уж так некогда, я через час привезу тебя обратно.
        Все аргументы были исчерпаны. Рае оставалось только покориться…
        — Сколько можно заставлять себя ждать, барыня этакая!  — недовольно заметил Эдуард Кондитер, когда Рая садилась в машину.  — Поехали в город и поскорее!  — сказал он шоферу, окончательно входя в роль хозяина.
        Взволнованная Рая ничего не ответила обнаглевшему Кондитеру. Автомобиль мчался в город.

        3. Договор дружбы

        — Да вы же сами знаете капризы этих девчонок!  — пренебрежительно сказал Мишка Гольфштрем Александру Ивановичу, когда тот во время осмотра электрохода спросил, почему Раи нет так долго.  — Ну что с нее спрашивать — она же девочка. Рукоделия там всякие, кружева, бантики и прочая чепуха. Ведь она почти никуда не ходит. Представьте, мы насилу вытащили ее даже на детскую техническую станцию. Она так долго копалась, что только вчера закончила свою машину, и то удивительно, как она это успела сделать… А вот это аккумуляторы — видите, провода от них идут к электрическому мотору…
        Тут разговор перешел от Раи Горской к электроходу, потом снова вернулся к Рае Горской и опять перешел к модели. Показывая секретарю областного комитета достижения юных кораблестроителей, рыжий Мишка незаметно для себя успел много кой-чего рассказать своему собеседнику о Рае, о ее сестрах, матери и даже о поросенке Эдуарде.
        Александр Иванович встретил Раю, как старую знакомую, с которой только вчера виделся.
        — Ну, как твое шитье? Хорошее платье вышло, мать довольна?  — осведомился он, приветливо пожимая руку Рае.
        — Я не шила сегодня. Платье уже давно готово, и мама его носит,  — сказала Рая, невольно улыбаясь ему в ответ.
        — А почему ты не пришла показать нам свою машину? Разве тебя не интересует слет юных техников?
        — Очень интересует,  — вздохнула Рая.  — Но немного нездорова моя младшая сестра; кроме того, у нас сегодня уборка. Я не выбралась бы, если бы этот военный товарищ не привез меня сюда,  — скорее оправдывалась она перед собой, чем отвечала Александру Ивановичу.
        — Скажите, какое стечение обстоятельств!  — снова усмехнулся секретарь и, тут же переменив тон, сказал серьезно: — Мы здесь читали твое сочинение вместе с директором тракторного завода и профессором Кранцевым. Видишь — вон они, рассматривают радиоприемники. Сейчас мы все вместе еще раз подойдем к твоей машине, и ты нам сама расскажешь, как ты над ней работала и чего от нее хочешь.
        У Раи дрогнуло сердце, когда она увидела здесь своего врага профессора Кранцева. Так, значит, придется показывать машину и ему? Ну, теперь добра не будет: профессор не такой человек, чтобы забыть прошлое!
        Однако своих чувств она не хотела никому показывать и, стараясь не смотреть на профессора, начала спокойно и быстро рассказывать все, что касалось ее машины.

        Профессор с любопытством разглядывал Раю и прятал под усами улыбку. Он не ошибся: это была его соседка, та самая независимая девочка. Значит, Валя говорил правду о том, что она работала над машиной. Ну что ж, тем лучше, они еще встретятся!
        — Вот что, Рая Горская,  — сказал Александр Иванович, когда изобретательница закончила свой рассказ.  — Мне это нравится. Ты пишешь, что хотела бы сделать свою машину к тридцатой годовщине Октября. Это прекрасно. Однако зачем откладывать? Ведь мы можем и сейчас посоветоваться со специалистами-инженерами, затем общими усилиями подготовить расчеты и чертежи и поручить заводу сделать твою машину, но уже не модель, а настоящую, такую, чтобы она могла работать в поле. Ты согласна?
        — Как же не согласна!  — прохрипела Рая, у которой сорвался голос от неожиданного счастья.  — Я-то согласна, но завод не согласится — ему надо делать тракторы.
        — Мы поручим не тракторному, а другому. Ты можешь об этом не беспокоиться — это я возьму на себя. Так отвечай, ты с этим согласна?  — повторил секретарь.
        — Я бы больше ни о чем не мечтала!  — засияла Рая, забыв обо всех огорчениях последних дней.  — Моя машина будет работать; в поле! Да мне это и во сне не снилось… Значит, я, девочка, даже не инженер, действительно смогу подарить ее стране?  — проговорила она, опьянев от радости.
        — Ты не спеши, до этого еще далеко,  — прервал ее профессор.  — Вот что я предложу,  — обратился он к секретарю областного партийного комитета: — давайте эту девочку вместе с ее машиной к нам в Институт сельскохозяйственного машиностроения! Я это дело целиком беру на себя.
        Рая ожидала всего, чего угодно, но не такого ловкого подвоха. Это была явная западня. Профессор, конечно, хочет провалить изобретательницу и погубить ее машину. У себя в институте он сможет сделать все, что захочет с машиной и с самой Раей Горской. Вот где он сведет с ней счеты и за поросенка и за избитого внука, за все… Нет, этого нельзя было допускать ни в коем случае!
        — Зачем это нужно?  — спросила она с деланным равнодушием.  — По-моему, институт здесь ни при чем. Надо только увеличить мою машину в восемь раз, и она будет работать. Вот и все. Что же здесь делать институту?
        — Ишь ты какая!  — засмеялся профессор.  — Люблю скромность. Просто так увеличить, и все?
        — Нет, нет, Рая Горская!  — остановил Александр Иванович девочку, которая снова хотела возражать профессору.  — Машину надо сделать как следует: рассчитать, проверить, приготовить хорошие чертежи… Профессор Кранцев очень хорошо придумал. Пусть уж институт тебе поможет на этот раз… Так этому и быть!  — решительно сказал секретарь и хлопнул ладонью по столу.
        — Да ведь все это мне совершенно не нужно. Только напрасная потеря времени…  — из последних сил старалась отстоять свою машину Рая.
        — Потом увидишь, нужно или не нужно,  — снова усмехаясь, сказал профессор.  — Будет иметь со мной дело, так убедится,  — обернулся он к Александру Ивановичу.
        — Значит, договорились,  — кивнул головой секретарь и пожал Рае руку на прощанье.  — А с тобой мы будем дружить,  — сказал он ей.  — Если тебе что-либо понадобится, обращайся ко мне. Мы с тобой заключаем договор о дружбе и помощи. Хорошо?
        — Хорошо, Александр Иванович!  — охотно согласилась Рая.
        Попрощавшись с Раей, директор, не вмешивавшийся до сих пор в разговор, обратился к профессору:
        — Да, это вам не Коперник, профессор! Смотрите, какое отношение к вашему институту. Можно подумать, что она слышала наш предыдущий разговор.
        — Пусть бы и слышала,  — снова рассердился профессор, почувствовавший насмешку в тоне директора,  — она, наверное, сразу бы поняла то, что я сказал, даже не дожидаясь, пока достигнет вашего возраста,  — отомстил он директору, снова позволившему себе нападки на его институт.

        4. Несостоявшееся объяснение

        Валя вернулся домой раньше деда, который с выставки поехал еще куда-то. В ожидании профессора бабушка с внуком решили заняться немного музыкой — сели за рояль и заиграли в четыре руки.
        Профессор застал их за исполнением одной из сонат Моцарта. Кранцев приехал в дурном настроении, что было сразу видно по его лицу. Его разозлил директор, который хотел, чтобы профессор работал только у него на заводе, и потому пользовался всяким случаем, чтобы проехаться на счет института. Недоволен был Кранцев и самим собой за не слишком удачный пример с Коперником, к которому прицепился директор. А кроме того, действительно досадно было, что никто из конструкторов большого специального института не додумался ни до одной такой простой вещи, как эта машина. Настроение у Кранцева было испорчено, и теперь его раздражало все.
        — Что за похоронная музыка?  — набросился он на жену и внука.
        Анна Павловна сразу увидела, в каком настроении профессор, и не стала ему противоречить. Она взяла другую, более веселую вещь Моцарта и начала ее играть вместе с Валей. Однако сегодня ничто уже не могло удовлетворить профессора, и сам Моцарт казался ему не лучше воробьиного чириканья.
        — А это прямо цирк какой-то. Ну куда это годится?  — снова придрался он к музыкантам и упрекнул жену в отсутствии вкуса.
        — Ну разве я виновата, что Моцарт писал такую плохую музыку?  — заметила на этот раз Анна Павловна.
        — Я не о музыке говорю, а об исполнении,  — отпарировал несколько озадаченный профессор, чувствуя, что и дома ему сегодня везет не больше, чем на выставке.
        Чтобы замять этот разговор, он включил радио. Однако и радио было сегодня против профессора. Репродуктор заговорил как раз о том, о чем Кранцеву меньше всего хотелось вспоминать.
        — …Продолжаем передачу областных известий, сказал звонкий голос диктора.  — На выставке юных техников, открывшейся сегодня во Дворце пионеров, общее внимание привлекла машина для боронования четырнадцатилетней школьницы Раи Горской. Машина передается для экспертизы и дальнейшей разработки в Институт сельскохозяйственного машиностроения, котор…
        Тут громкоговоритель внезапно замоли так как профессор, снова услышав о машине и об институте, со злобой выключил радио. Валя засопел, едва сдерживая смех: «Так ему и надо, этому деду,  — пусть не издевается над другими!»

* * *

        Валя и жена профессора играли совсем не так плохо, как это казалось сегодня Кранцеву. Их игра прямо очаровала Шуру и Лену Горских, слушавших музыку, сидя у себя на окне.
        Домашние дела были окончены. Девочки уложили Женю спать и отдыхали от всех своих забот.
        Шура вся погрузилась в слушанье музыки, Лена сидела, держа возле себя заметно подросшего с весны Эдуарда, и даже Рая, несколько приободрившаяся после поездки на выставку, забыла о своих неприятностях.
        — Как они хорошо играют!  — сказала в восхищении Шура.  — Это настоящие музыканты. Вот если бы у нас был рояль или какой-нибудь другой настоящий музыкальный инструмент, я бы тоже играла дома. Ты бы, Рая, сделала мне арфу или флейту, а то поговорила и забыла.
        — Сделаю как-нибудь,  — отозвалась Рая.  — Я не забыла, а просто руки не дошли.
        — Слушайте, слушайте!  — воскликнула Шура.  — Это Бетховен. Я очень люблю его…
        — А ты любишь Бетховена, Эдуард?  — нежно спросила Лена, наклоняясь к своему поросенку.
        — Нет, я отдаю предпочтение Штраусу,  — с хрюканьем проговорила Рая, стараясь подделаться под Эдуарда.
        — Это о-го-го какой музыкант! Я тоже обожаю его-го-го! И еще как ого-го-го!  — радостно загоготала Лена, подражая своему белому гусю Тюльпану.
        — Зверинец, тише!  — прервала Шура сестер.  — Не мешайте слушать.
        — Ну вот, Рая, дело с твоей машиной закончилось благополучно,  — сказала Шура, когда внизу перестали играть.  — Теперь остается только осеннее испытание. Это неприятно, но вовсе не так страшно: ты с этим прекрасно справишься.
        — А пока что успокойся и отдыхай,  — резюмировала Лена.  — Все будет хорошо.
        — Как это так — успокойся и отдыхай?  — Даже несколько обиделась Рая.  — Дело с машиной далеко не закончилось, оно только начинается, а геометрией придется заниматься целое лето! И завтра же мне придется рассказать маме все…  — запнулась Рая,  — …о геометрии. А о машине я расскажу ей послед когда настоящая машина уже будет работать в поле!  — закончила она, довольная только что придуманным ею способом отложить окончательное объяснение с матерью.
        Следующий день был воскресенье. Горские все вместе отправились кататься на лодке, захватив с собой рыжего Мишку и даже Эдуарда Кондитера. Конечно, Рае было уже некогда да и неудобно говорить при товарищах о своем провале по геометрии. Назавтра Александра Михайловна приехала из города, когда Рая уже спала, и разговор опять не состоялся. На третий день, наконец, Рая собралась с силами я решительно подошла к матери.
        — Слушай, мама, мне нужно с тобой серьезно поговорить о моих школьных делах.
        — Если о твоей переэкзаменовке по геометрии, то не надо. Я целиком на тебя полагаюсь,  — неожиданно улыбнулась Александре Михайловна.  — И вообще сейчас каникулы, ни о каких школьных делах я не хочу и слышать!
        Тогда Рая поняла, что была не совсем справедлива к своей матери. Мать знала все от старшей вожатой Маруси Синеоковой и от учителей Раи. Знала, конечно, и о машине, но молчала. Она видела, что дочери будет сейчас тяжело говорить о своем провале, и понимала, что Рая и так уже получила хороший урок. А кроме этого, она не сомневалась в способностях дочери и была уверена, что у Раи недоразумений с геометрией больше не будет.

        5. Обязательство

        Один за другим катились веселые дни дачной жизни. Сестры отдыхали после испытаний, играли с неугомонным поросенком Эдуардом, устраивали облавы на одичавшего гуся Тюльпана, в погоне за которым однажды чуть не утонула Лена, занимались раскопками в оврагах, так как по предложению Шуры собирались организовать собственный археологический музей, купались в реке вместе с многочисленными новыми подругами и товарищами.
        Рая принимала во всем участие наравне с остальными. Она, конечно, была очень рада, что мать так спокойно отнеслась к ее провалу по геометрии, и чувствовала к Александре Михайловне нежность. Однако была в этом и другая сторона: слова матери о доверии опять ко многому обязывали Раю.
        Правда, Рая была уверена, что получит осенью «отлично», в крайнем случае «хорошо», по геометрии. Относительно этого она была спокойна. Но слова матери относились, повидимому, не только к геометрии, а и к машине. А в том, что и здесь все будет благополучно, Рая совсем не была уверена, особенно после того, как в это дело вмешался профессор.
        Мать и словом не обмолвилась о машине и вообще держалась так, будто и не подозревает о ее существовании. Очевидно, Александра Михайловна решила посмотреть, что из этого выйдет, и не хотела тревожить дочь раньше времени.
        Но это было еще впереди. Пока что Рая отдыхала и развлекалась вместе с другими ребятами, решив временно оставить мысли и о геометрии и о машине.
        Но забыть о машине было трудно. Не проходило дня, чтобы кто-либо не расспрашивал о ней изобретательницу. На даче теперь было много соучеников Раи, и каждый из них считал своей обязанностью ежедневно осведомляться о машине. Это немало льстило Рае. Все относились к ней с уважением, ребята прислушивались к ее словам и явно гордились такой соученицей.
        Рая быстро приобрела авторитетный тон и держалась с ребятами несколько свысока, хотя ничего нового о своей машине рассказать не могла.
        Со времени выставки дело не сдвинулось с места. У Раи уже появились сомнения: будет ли осуществлено все то, о чем говорил секретарь областного партийного комитета. Она, конечно, не подавала никому и вида, что это ее тревожит, но настроение у нее начинало портиться. Ни Александр Иванович, ни институт не подавали никаких признаков жизни.
        Но вот настал день, положивший конец всем сомнениям.
        К даче снова подъехал тот самый большой серый автомобиль, в котором Рая ездила на выставку, и в нем сидел тот самый военный — помощник Александра Ивановича, а рядом с ним на сиденье лежала аккуратно упакованная модель Раиной машины.
        На этот раз изобретательница уезжала в совсем ином настроении. Она села рядом с шофером и, помахав рукой на прощанье сестрам, вышедшим на балкон, с видом победительницы откинулась на спинку.
        — Я готова, поехали!  — сказала она с подчеркнутой скромностью и тут же горделиво оглянулась на юных обитателей поселка Зеленая Речка, сбежавшихся со всех сторон в огромном количестве и глазевших на присланный за ней автомобиль.
        Единственное, о чем пожалела в этот момент счастливая Рая, было то, что в толпе зрителей не оказалось ее врагов: ленинградского Вали и тёзки английских королей Эдуарда Кондитера.
        — Прекрасная амортизация в рессорах. Вот что значит удачная подвеска!  — тоном знатока обратилась Рая к шоферу, когда машина выбралась на шоссе и помчалась по направлению к городу.
        Рая была в восторге. Подумать только: за ней прислали такую машину! Светлосерый лак, всюду никель, кожаная обивка, мягкие шины, супер-баллоны, мелодичный клаксон с бархатным голосом, приборы, часы, наверное ярко светящиеся в темноте, радио, которое она попросила шофера включить немедленно, спидометр — все сейчас служит ей, Рае Горской. Честное слово, кажется, ради одного этого стоило пережить все невзгоды с моделью!
        — Да, тормоза на всех четырех колесах оправдывают себя целиком,  — сказала она солидно, когда автомобиль мягко остановился у железнодорожного переезда.  — По-моему, это лучшая система торможения,  — добавила она, желая показать шоферу, что не впервые едет на такой машине и вообще знает толк в автомобилях.
        Однако шофер не выразил никакого восхищения перед ее осведомленностью и лишь утвердительно кивнул головой. Они уже въехали в город и приближались к новому большому зданию Института сельскохозяйственного машиностроения.
        В институте Раю и военного привели в большой зал. Там модель распаковали и поставили на круглый стол, стоявший посредине, а Раю и ее спутника попросили подождать, пока соберутся инженеры.
        У Раи еще сохранилось хорошее настроение после поездки, и институт показался ей совсем не таким страшным, как раньше. Она с любопытством рассматривала солидных, по большей части уже немолодых инженеров, входивших в зал и усаживавшихся вокруг стола.
        От этих людей теперь зависела ее судьба. Она смотрела на них не слишком приязненно, но все же оставалась спокойной: профессора не было видно и, кроме того, с ней был военный. В случае чего он придет к ней на помощь.
        — А Александр Иванович здесь будет?  — спросила она у военного.
        — Не знаю. Говорил, что приедет, но он сейчас очень занят.
        — Ну, давайте начнем, товарищи,  — сказал старший из инженеров.  — Мы попросим изобретательницу продемонстрировать нам свою модель и подробно рассказать о машине. Прошу вас, товарищ Горская.
        «Пусть будет что будет! Не станут же они меня бить…» подумала Рая и на всякий случай оглянулась: нет ли где-нибудь поблизости профессора. Профессора нигде не было, и Рая, набравшись храбрости, начала свой доклад.
        Положив руку на модель, она стала быстро рассказывать о том, как должна работать ее машина и какое значение она может иметь для страны. Это была самая легкая часть доклада, и Рая ничем не выдавала своего волнения. Наоборот, она держалась так, будто давно привыкла делать доклады перед учеными-специалистами.
        Покончив с рассказом о том, как она делала модель, Рая продемонстрировала машину в работе и перешла к самой трудной части доклада — техническому описанию.
        — Эти шесть борон,  — сказала она с улыбкой на лице и страхом в сердце,  — видите, установлены на раме, которая поддерживается двумя колесами и может двигаться, будучи прицепленной к трактору. Бороны по очереди поднимаются с помощью цепной передачи, которая идет от колес и встряхивается, обсыпая грязь и сор, собравшиеся на зубьях…
        Здесь Рая сбилась и замолчала, поймав на себе внимательный взгляд серых глаз профессора, сидевшего напротив нее. Он, очевидно, пришел уже во время доклада и теперь вместе с инженерами слушал докладчицу. Кранцев улыбался с видимым удовольствием и даже не прятал своей улыбки.
        «Ну, теперь попалась мне в руки! Теперь я с тобой расправлюсь за все сразу!» чудилось Рае в его взгляде.
        Но нет, она не из таких. Рая не сдастся, она будет до последней капли крови защищать свою машину. Она сделала над собой усилие и снова начала говорить:
        — Самая сложная часть машины и самая трудная для изготовления — это передаточный механизм. Он состоит из двух цепей, которые: идут от колес к валу с эксцентриком, соединенным с боронами при помощи рычагов…
        — Ага, передаточный механизм!  — кивнул головой профессор и засмеялся совершения открыто.
        — …с эксцентриком, соединенным с боронами при помощи рычагов… Да, с эксцентриком… Все остальное вы можете рассмотреть сами… Я кончила,  — окончательно смешалась докладчица, сбитая с толку непонятным смехом своего врага.
        Несколько инженеров поднялись с мест и, собравшись вокруг модели, начали ее осматривать и ощупывать деталь за деталью. Один из них стал обмерять ее с помощью рулетки и измерительного циркуля; другой записывал цифры, которые ему диктовал первый; третий вертел колеса, проверяя работу передаточного механизма; четвертый следил за его движениями и тоже что-то записывал, глядя на свои часы; пятый для чего-то отколупывал краску на раме; шестой считал зубья в боронах. А все вместе они казались Рае стаей волков, набросившихся на несчастную модель, чтобы разорвать ее на куски…
        Остальные инженеры и профессор остались на местах. Они тихонько о чем-то переговаривались, посматривая то на Раю, то на модель. Эти показались Рае еще опасней и страшней.
        — Скажите, будьте любезны, как вы представляете себе габариты вашей машины?  — спросил инженер, измерявший модель.
        — Не знаю… Я не знаю, что такое габариты…  — опешила Рая.
        — Ну, размеры,  — пояснил тот.
        — Это одна восьмая нормального размера,  — ответила девочка.
        — Тогда бороны получатся меньше нормальных, а вы говорили, что они будут такие же, как стандартные, но облегченной конструкции,  — отозвался записывающий цифры.
        — Это не так важно,  — сказал старший из инженеров.  — Однако меня интересует расчет динамических нагрузок. Не будут ли они слишком велики для такой легкой конструкции? Изобретательница вряд ли сможет нам сказать что-либо по этому поводу…
        — Так же как и относительно расчета усилий передаточного механизма,  — добавил еще один.  — По-моему, не следует загружать изобретательницу излишними вопросами. Лучше будет, если мы сами подробно обследуем машину, а потом уже перейдем к выводам.
        Рая сидела уничтоженная и чувствовала, что машина ускользает уже из ее рук и ею окончательно завладевают инженеры. Зачем они говорят о таких мудреных, непонятных вещах? Не для того ли, чтобы окончательно запутать ее и сбить с толку? Она чувствовала себя беспомощной и неграмотной. Как она была права, когда не соглашалась сюда ехать!
        Но самое страшное было еще впереди. Профессор поднялся, собираясь взять себе слово. Он был явно недоволен, и его сердитое лицо не обещало ничего доброго.
        Рая посмотрела на него и сразу почувствовала себя маленькой и несчастной. Она обернулась к военному, сидевшему с ней рядом, и шопотом попросила отвезти ее или хотя бы просто отпустить домой. Против профессора ей все равно не устоять, как бы она ни старалась!
        «И стоило ехать сюда на таком прекрасном автомобиле?» промелькнула горькая мысль.
        Военный не обратил внимания на ее просьбу и лишь слегка похлопал ее по плечу.
        А профессор, подождав, пока в зале стало тихо, обратился к инженерам.
        — Ну, кто еще желает высказаться? Я хочу ответить сразу всем.
        — Минутку, товарищи,  — выступил вперед Александр Иванович, который незаметно появился в зале и сел между инженерами.  — Минутку!  — приветливо улыбнулся он Рае.  — Мне кажется, мы напрасно тревожим нашу юную изобретательницу. Давайте поговорим о машине по сути: хороша ли она или плоха и стоит ли сделать опытный экземпляр, чтобы окончательно проверить ее на работе. Что вы скажете, профессор?
        Рая облегченно вздохнула, увидев секретаря. С его помощью она справится с кем угодно. Теперь и профессор ей уже не страшен.
        Профессор был мрачен и немногословен.
        — Машина безусловно хорошая и нужная,  — сказал он.  — Она будет полезна всюду, где пашут и где идет дождь. Похожие машины есть в Соединенных штатах, но в Америке их делают не на двух колесах, как предлагает эта девочка, а на четырех. Так бы я предложил сделать и эту. Есть еще кое-какие мелочи в передаточном механизме, но затруднений они не вызовут.
        Рая встрепенулась. Так вот в чем дело! Она так и знала: профессор хочет сорвать постройку ее машины. Вот месть, которой она так боялась. Нет, не быть этому! Рая сумеет ее защитить.
        — Нет, я несогласна. Машину надо делать на двух колесах!  — отозвалась Рая с отчаянием в голосе.
        — С чем же ты несогласна, милочка?  — хитро спросил профессор и бросил взгляд на Александра Ивановича.
        — Я не Людмила, а Раиса Горская! Я ни с чем не согласна. Машину надо делать на двух колесах, так же как сделана модель, но в восемь раз больше!  — изо всех сил старалась отстоять свои позиции изобретательница.
        — А может быть, все-таки сделаем на четырех, моя храбрая девочка?  — засмеялся профессор и развернул перед Раей толстый американский журнал, лежавший на столе.  — Вот, посмотри, как американцы делают,  — указал он на рисунок.  — Посмотрите и вы, Александр Иванович,  — обратился он к секретарю.
        — Ну, что ты на это скажешь?  — спросил Александр Иванович, разглядывая вместе с Раей журнал.  — Может быть, так в самом деле будет лучше?
        — Нет, это совсем другая машина. Мою надо делать только на двух колесах!  — громко сказала Рая, чувствуя, что теряет почву под ногами.
        — Похвальная настойчивость!  — усмехнулся профессор.  — Но все-таки скажи: почему именно на двух, а не на четырех, как делают американцы?
        — Она будет лучше проходить по вспаханной земле и будет легче. Ее надо делать только на двух колесах!  — проговорила Рая, собирая все свое мужество, чтобы не расплакаться.
        — А я думаю, что на четырех все-таки лучше. Мы воспользуемся американским опытом, наши конструкторы тебе помогут, машина получится отменная!  — стоял на своем профессор.
        — Нет, нет, я никогда, ни за что с этим не соглашусь!  — возражала Рая со слезами в голосе, все больше убеждаясь, что навсегда теряет свою машину.
        Неизвестно чем окончился бы этот спор, если бы не Александр Иванович, которым сразу нашел способ разрядить сгустившуюся атмосферу.
        — Знаете что,  — сказал он,  — я легко помирю вас. Можно сделать и ту и другую машину. Начнем с машины Раи Горской. Если она себя не оправдает, построим американскую. Ведь не обязательно же их соединить вместе! Как вы думаете, профессор?
        — Нисколько не возражаю. Я думаю лишь о том, чтобы облегчить работу изобретательнице. Но мы также охотно поможем ей сделать чертежи двухколесной машины. Может быть, она действительно окажется удачней американской — это вещь вполне вероятная.
        — Не надо мне никакой помощи,  — сказала со стоном вконец измученная Рая.  — Я сама сделаю все чертежи своей машины,  — добавила она, стараясь не смотреть на явно развеселившихся во время этой сцены инженеров.
        — Пусть сделает,  — обратился профессор к Александру Ивановичу, собиравшемуся возразить Рае.  — Пусть она сделает, а мы потом проверим. Так сколько времени тебе надо на чертежи?  — спросил он у девочки.
        — Десять дней.
        — Скажем, пятнадцать. Сегодня пятое, значит двадцатого. Ладно?
        — Хорошо, двадцатого июля, ровно в двенадцать часов дня, я доставлю к вам в институт чертежи своей машины,  — так же упорно заявила Рая.

        6. Рояль Шуры Горской

        Автомобиль деда был для Вали настоящим мучением. С некоторых пор профессор решил, что Валя должен пройти полный курс шоферского дела, и теперь почти после каждого катанья поручал внуку мыть машину или вытирать с нее пыль. Но Валя никак не мог с этим примириться и был полон ненависти ко всем автомобилям на свете и к тому выдуманному американскому мальчику-шоферу, которого все время поминал дед.
        К несчастью, здесь, на даче, не было настоящего гаража. Сарай, в котором стоял автомобиль, был маленький и тесный, и машину приходилось мыть во дворе, на глазах у всех. А это было уже прямо нестерпимо.
        Ну, посудите сами: каким авторитетом среди товарищей может пользоваться мальчик, который ежедневно надевает большой дворницкий фартук и моет во дворе автомобиль, пользуясь шлангом для поливки цветов?
        Валя чувствовал себя несчастным всякий раз, когда ему приходилось за это браться, и думал, что уж лучше бы поскорее уехать от этих бессердечных людей, которые заставляют его заниматься таким унизительным делом.
        Вот, например, сегодня. Валя собирался ехать с Эдуардом Кондитером вниз по реке, на городище, где Эдуард нашел однажды несколько старинных монет, а теперь собирался откопать целый клад. Кондитер уже достал лодку и обязался сам грести и туда и обратно, все было готово, и вместо всего этого вот извольте надевать этот проклятый фартук…
        Свою злобу Валя вымещал на машине. Он сердито обливал ее водой и яростно тер тряпкой, заботясь только о том, чтобы поскорей, пока его никто не увидел, закончить это неприятное дело.
        Раз человеку не везет, то уж не везет до конца. Оглянувшись, Валя увидел, что позади него стоят Шура и Рая Горские и с любопытством наблюдают за его работой. Очевидно, они уже успели рассмотреть, что он делает, и видели его хмурое, раздраженное лицо. Сделать вид, что он моет машину просто так, для развлечения, уже было поздно.
        Единственное, что теперь оставалось Вале,  — это предусмотрительно взяться за шланг с водой, чтобы холодным душем пресечь попытки поднять его насмех или отбить возможное нападение Раи.
        Но девочки были мирно настроены и приветливо ему улыбались.
        С тех пор как Мишка Гольфштрем рассказал им, что Валя был освобожден от занятий по состоянию здоровья и приехал сюда поправиться, они относились к нему совсем по-иному.
        Теперь Рае и Лене было даже неловко вспоминать, как они побили его при первой встрече.
        — Значит, это ты играешь на рояле по вечерам?  — сказала Шура.  — Хорошо играешь, мы часто слушаем. Я бы хотела уметь так играть.
        — Конечно, я. У нас в семье все музыканты,  — горделиво сказал Валя, крайне довольный тем, что новая стычка с врагом не состоялась.
        — Машину моешь?  — с завистью сказала Рая и погладила теплую шершавую шину.  — Хорошая вещь — автомобиль. Давай-ка я тебе помогу!
        С этим Валя охотно согласился.
        — Прекрасно!  — сказал он, крайне польщенный ноткой зависти, которую услышал в голосе Раи.  — Это будет совсем неплохо. А после, если захотите, я поиграю вам на рояле.
        — Поиграешь? Я буду очень рада тебя послушать. Давай и я буду помогать,  — присоединилась к сестре Шура.
        Что значил какой-то легковой автомобиль для мощного конвейера сестер Горских? Через десять минут машина так засияла, будто только что вышла с завода или же вернулась из лучшего гаража.
        После того как автомобиль был вымыт и поставлен на место, Валя пригласил девочек к себе.
        — Нет, я не пойду,  — сначала было отказалась Рая, боявшаяся профессора, но потом уступила просьбе сестры и отправилась вместе с ней.
        Квартира профессора и собранные в ней редкие и удивительные вещи очень заинтересовали Раю.
        «Так вот как живет мой враг!» думала она, с любопытством осматривая комнату.
        Валя предложил Шуре поиграть вместе, и они сели за рояль вдвоем.
        — Раз, два, три. Раз, два, три…  — отсчитывал такт вальса Валя.
        Рая не слушала музыкальных упражнений сестры. Она с уважением посмотрела на стоявший на столе телефон и углубилась в осмотр фотографий и коллекции редкостей. Тут было на что посмотреть!
        — Ты знаешь, чья это работа?  — спросил Валя, с усмешкой показывая на потолок, где красовалось большое грязное пятно.
        — Наша?  — покраснела Рая.  — Не понимаю, как это могло получиться! Мы здесь ничего такого не устраивали, водяные часы я делала в городе. Но это неважно. Подожди, сейчас я это исправлю. Есть отличный способ!
        Она тотчас побежала домой и вернулась с пульверизатором и коробкой зубного порошка.
        — Сейчас все сделаем. Потолок будет как новенький!  — сказала она и принялась за дело.
        Валя и Шура продолжали играть, а Рая разболтала зубной порошок в воде, добавила немного клея и налила этой смеси в пульверизатор. Потом она поставила на стол стул, на стул табуретку и начала забрызгивать грязное пятно на потолке. Белый меловой дождь посыпался на потолок, и пятно стало быстро покрываться свежим покровом.
        Однако закончить это приятное и успешное предприятие Рае не удалось.
        — Дед вернулся!  — с ужасом в голосе вдруг закричал Валя, увидев через окно направлявшегося к дому профессора.
        Шура мигом выскочила из-за рояля и в одну секунду выскользнула из комнаты. Рая же, едва не свалившаяся со стола вместе со всей своей пирамидой, замешкалась.
        Она оказалась около двери в тот самый момент, когда профессор уже отпирал своим ключом дверь снаружи. Хорошо хоть она открывалась вовнутрь, и когда профессор открыл ее, Рая оказалась между дверью и стеной.
        Что делать? Сейчас профессор закроет дверь, и Рая столкнется со своим врагом нос к носу. Перспектива была ужасная.
        Однако Рая нашлась и здесь. Она взлохматила свои побелевшие от мелового дождя волосы и, наклонившись над мешком, который заменял коврик у входа, спросила замогильным голосом:
        — А бутылки еще есть?
        Валя, который уже успел убрать стул и табуретку и теперь стоял в коридоре, ожидая развязки, мигом понял, в чем дело.
        — Есть, есть! И бутылки и консервные банки,  — ответил он.  — Сейчас я соберу и принесу. Это, дедушка, пришли за утилем,  — пояснил он остановившемуся в недоумении профессору.
        — Ага, утиль,  — кивнул тот головой и ушел в комнату, так и не узнав в этой маленькой седой старушонке изобретательницу машины для боронования, делавшую доклад у него в институте.
        Теперь уже нельзя было убежать! Чтобы не вызвать подозрений профессора, приходилось стоять с мешком в руках и ждать Валю.
        У Раи на секунду зародилось подозрений не воспользовался ли Валя случаем, чтобы выдать ее профессору? Однако ее бывший враг тут же вышел с большой корзинкой, полной пустых бутылок и банок, и сам помог Рае сложить все это в мешок.
        — Ну, на этот раз хватит. Приходите еще,  — сказал он громко, чтобы услышал дед, и добавил шопотом: — Я не знал, что он так скоро вернется. Мешок принесешь обратно, а то бабушка будет ругаться.
        После этого Валя помог Рае взвалить мешок на плечи и со смехом открыл ей дверь.
        — А здорово мы его провели! Так вы с Шурой опять приходите — обязательно.
        Поднимаясь наверх с тяжелым мешком за плечами, Рая думала о том, что ей делать с этим, так неожиданно свалившимся на нее богатством. Просто выбросить все это было нельзя. Она вспомнила о том, что обещала как-то Шуре сделать арфу или флейту, и у нее сразу родился план.
        Она вынесла мешок на балкон и привязала к перилам две длинных веревки, одну над другой, как для сушки белья. Потом взяла ведро с водой и позвала к себе на помощь Шуру.
        — Послушай, Шура,  — сказала она,  — ты лучше меня разбираешься в музыке и, конечно, знаешь все ноты. Скажи мне, это будет «до» или же «ре»?  — спросила она, стукнув палочкой по бутылке, наполовину наполненной водой.
        — «Фа»,  — ответила, немного подумав, Шура и пропела: — фа-а-а…
        — А это?  — налила Рая воды в другую бутылку и стукнула по ней.
        — Никакая, фальшивая.
        — А так?  — отлила Рая немного воды из бутылки.
        — Ми-и-и…  — театрально пропела Шура.
        — До чего же голос противный!  — сморщилась Рая.  — Ладно, пусть будет «ми».
        — Зачем это тебе?  — заинтересовалась Шура, пропев «до» над очередной бутылкой.
        — Потом увидишь,  — ответила Рая и взялась за следующую.
        Подобрав две октавы, она привязала бутылки к веревкам. Затем взялась за консервные банки и повесила и их над бутылками.
        Изготовление нового музыкального инструмента было закончено. Рая удовлетворенно оглядела свою работу и обратилась к Шуре:
        — Вот тебе и рояль, можешь играть. Даже больше чем рояль — шумовой оркестр с ксилофоном. Ну-ка, сыграй мне: «Калинка, калинка, калинка моя…»
        Александра Михайловна, пришедшая с купанья, застала дома целый оркестр, состоявший из четырех музыкантов и исполнявший «Метелицу» в таком бешеном темпе, что она превратилась в головокружительный галоп.
        Шура и Женя играли на бутылках и банках, Рая — на гребешке, а солистка Лена выстукивала мотив на ложечках и, пританцовывая, подпевала сестрам.
        — Что за ансамбль?  — удивилась было мать, но тут же, увлеченная ритмом, тоже присоединилась к музыкантам.

* * *

        — Ого! Да там наверху целый оркестр народной музыки!  — заметил сидевший за обедом профессор.  — Больше тебя эти девочки не били?  — обратился он к Вале.
        — Нет, мы помирились, а со старшей даже подружились. Изобретательница схватила переэкзаменовку по геометрии, но пока что сидит над чертежами своей машины. Ей трудно приходится, вряд ли она с этим справится.
        — Почему же не справится?  — спросил Кранцев, пододвигая свой стул поближе к внуку.

        7. Чертежи

        После случая с бутылками Шура окончательно подружилась с Валей, а Рая и Лена признали его достойным товарищем. Только маленькая Женя продолжала относиться к нему сдержанно, так как все еще не могла забыть его плохого обращения с Эдуардом.
        Вот почему Женя не очень охотно сопровождала Шуру, когда та шла на реку или в лес с Валей. Они слишком много говорили о музыке. Женя была недостаточно сведуща в этой области, участвовать в этих разговорах не могла и предпочитала поэтому оставаться с Леной. Играть с Эдуардом, охотиться в камышах за Тюльпаном и кормить голубей было гораздо интересней.
        Хуже было, когда вместе с Шурой и Валей исчезала и Лена, что тоже случалось нередко. Тогда Жене приходилось итти к Рае, так как мать собиралась на какой-то съезд в Москву и была очень занята. А к Рае сейчас лучше было не обращаться. Она засела за чертежи своей машины и ни с кем не хотела разговаривать.
        — Ну что тут такого?  — недоумевала Женя.  — Взять лист бумаги, рисовать на нем всякие колесики и проводить черточки! Подумаешь, какая важность! Разве стоят из-за этого отказываться от гулянья или огрызаться, как цепная собака Лакса на соседней даче, когда сестра приглашает тебя итти купаться?
        Рая часто вспоминала слова Александра Ивановича о том, что ей самой с чертежами не справиться. Сомнения одолевали ее на каждом шагу, и она чертила и перечерчивала все наново, чувствуя, как нехватает ей знаний и уменья. Половина назначенного срока уже прошла, а работа не была сделана и на треть.
        Теперь она убедилась, что переоценила свои силы, когда обязалась сделать чертежи за две недели. Однако при мысли о том, как будет торжествовать профессор, если она запоздает хоть на один день или сделает плохие чертежи, Раю бросало в жар. Она стискивала зубы и снова садилась за работу.
        Но как можно сделать хорошие чертежи, если у человека даже настоящей готовальни нет и достать ее негде? Детская техническая станция была закрыта на ремонт, к Александре Михайловне Рая обращаться не хотела: молчаливый уговор о невмешательстве матери в это дело продолжал строго соблюдаться. Откуда же было взяться готовальне?
        Трудно представить, как выпуталась бы Рая из этого положения, если бы ей не помог счастливый случай. Как-то она разговорилась с Валей об автомобилях. Вопреки очевидности, Валя с пеной у рта утверждал, что большой серый автомобиль Александра Ивановича был американский «бьюик».
        Сколько Рая ни доказывала ему, что это советская машина, последнего выпуска московского завода имени Сталина,  — убедить Валю она не могла.
        Тогда посыпались взаимные упреки в невежестве, и противники заключили между собой американское пари. Рая сразу же решила доказать свою правоту. Она сбегала домой и притащила журнал, в котором была фотография такой самой машины с соответствующей подписью, и Валя был посрамлен.
        Согласно условиям пари, выигравший имел право потребовать все что угодно. Однако, что ни предлагал Валя, Рае не нравилось. Она помнила скандал, происшедший после турнира водоплавающего с парнокопытным, и остерегалась брать какие-нибудь вещи.
        Тогда Валя вспомнил, что дед подарил ему недавно прекрасную готовальню. Тут сердце Раи уже не выдержало, и она попросила показать ей эту готовальню, а затем и взяла ее, однако не совсем, а лишь во временное пользование, пока не закончит своих чертежей. После этого она обещала вернуть ее по принадлежности.
        Так счастливо и неожиданно обзавелась Рая готовальней. Хорошая бумага у изобретательницы была. Нехватало только уменья чертить, так как того, чему она научилась на детской технической станции, было совершенно недостаточно. Даже если бы у нее было «отлично» по геометрии и она бы лучше всех чертила в классе, этого все равно было бы мало, чтобы справиться с таким трудным делом.
        Дни шли, времени оставалось все меньше, а Рая продолжала мучиться над чертежами.
        Александра Михайловна уехала на съезд в Москву, оставив старшей в доме Шуру, и поручила ей смотреть за младшими девочками.
        Сестры отдыхали и развлекались. Они всякий раз звали Раю с собой в лес или на речку, но Рая упорно отказывалась. Откровенно говоря, она уже готова была признать себя побежденной, но сдаваться не хотела. Честное поражение было бы все же лучше позорной сдачи без боя. Она брала себя в руки, продолжала работу над чертежами, решив сделать их, как бы медленно они ни подвигались.
        — Это твоя книжка?  — спросила однажды Шура, доставая что-то из-за шкафа.
        — Какая книжка?  — отозвалась, не поднимая головы, сидевшая над чертежами Рая.
        — А вот эта: «Учебник технического черчения»,  — прочитала Шура.
        — Учебник черчения?  — бросилась к сестре Рая.  — Правда, «Учебник технического черчения». Он мне сейчас нужней всего свете. Но, к сожалению, это не мой!
        — Чей же тогда? Не мой же — мы в школе такого не проходили. Разве что Женин?  — засмеялась Шура и отдала книжку Рае.  — Пусть лучше будет твой, все равно отдавать его некому.
        Сестры решили, что учебник остался здесь от бывших жильцов или был случайно забыт кем-либо у Горских, и Рая со спокойной совестью взялась за его изучение. Она таскала его с собой на реку и в лес, не расставаясь с ним ни на минуту.
        Учебник ей очень помог, и она жалела, что не додумалась достать его раньше.
        Рая сразу приободрилась. Нет, неизвестно еще, кто победит. Во всяком случае, она доведет борьбу до конца и обещание свое выполнит.
        Теперь Раю еще беспокоил злополучный передаточный механизм, с которым у нее уже было столько возни. Он получился все-таки не совсем удачным. Жаль, что тогда в институте она не успела хорошенько рассмотреть, как делают этот механизм американцы. Это бы ей очень пригодилось.
        А сейчас для такого серьезного дела, как переделка передаточного механизма, у нее времени не оставалось. Было уже восемнадцатое июня. Послезавтра, в двенадцать часов дня, наступал срок сдачи чертежей. Единственное, что Рая успела,  — это сделать набросок противовесов, которые должны были помогать подниматься отягощенным грязью боронам. На эту мысль Раю натолкнул Мишка Гольфштрем, рассказавший ей об удивительных подъемных кранах, которые с помощью противовесов могут поднимать целый пароход сразу.
        Рая сказала Мишке, что он ей мешает работать, и тут же выставила вон увлеченного навигатора. Однако его рассказом воспользовалась и изобразила противовесы наверху одного из листов с чертежами.
        Это был только набросок, представленный на усмотрение завода. В основных чертежах она противовесов не предусмотрела, так как сама еще не знала толком, насколько полезными они окажутся, а обдумать это как следует времени уже не было.

        8. Архимед в гостях у сестер Горских

        Александра Михайловна приехала из Москвы утром, как раз накануне дня сдачи чертежей. Она очень торопилась: ей сразу же нужно было ехать в город на какое-то заседание. Из-за этого она не успела даже как следует поговорить с дочерьми и отложила на вечер раздачу подарков, привезенных из Москвы каждой из девочек. Одна только Женя сразу получила свой пакет с игрушками, который был у матери в руках.
        А Рая даже не спросила у матери, что та ей привезла. Разговор между ними был совсем короткий.
        — Что, все сидишь над своей геометрией?  — поинтересовалась Александра Михайловна и, прищурив лукаво блеснувшие глаза, посмотрела на чертежи машины, лежавшие на столе.
        — Да, и над геометрией тоже,  — поспешила перевести разговор смущенная Рая.  — Так ты, мама, приезжай из города поскорей. Мы по тебе соскучились и хотим, чтобы ты рассказала обо всем, что видела в Москве. Не задерживайся, мы не заснем, пока ты не приедешь!
        Шура и Лена пошли провожать Александру Михайловну на станцию, а Рая, которой теперь была дорога каждая минута, осталась дома с маленькой Женей.
        Рая тотчас снова уселась за свои чертежи. Около нее на полу расположилась со своими игрушками — старыми и новыми — Женя.
        Рая спешила. Чертежи были почти готовы. Теперь она работала над последним листом, на котором была изображена вся машина в целом. Оставалось закончить этот лист, и можно было нести чертежи в институт.
        Правда, для порядка не мешало бы еще перечертить второй вариант передаточного механизма, который она показала только намеком. Но на это уже не оставалось времени: чертежи нужно было сдать завтра — двадцатого июня, точно в двенадцать часов дня. Все же Рая решила попытаться сделать это вечером или завтра рано утром, когда все еще будут спать.
        Прошло два часа. По примеру старшей сестры маленькая Женя тоже решила взяться за черчение. Она разложила на полу большой лист оберточной бумаги и рассадила вокруг него своих кукол, плюшевых мишек, зайцев, кур и петрушек, а сама взяла красный карандаш и начала торжественно выводить большие круги.
        — Посмотрите, как я черчу!  — обратилась Женя к своим куклам и зверям, наблюдавшим за ее работой.  — Посмотрите, я тоже делаю машину, я тоже изобретательница!
        «Ну, наконец-то!  — облегченно вздохнула Рая, глядя на законченный большой чертеж своей машины, той самой машины для боронования, которой было отдано столько сил и времени.  — Готово!  — счастливо потянулась она.  — Теперь можно и погулять, а прежде всего выкупаться. Завтра ровно в двенадцать чертежи будут уже в институте. Пусть там увидят, на что она способна. Пусть знают! Пусть, пусть!..» запрыгала Рая по комнате.
        — Ну, Женя, пошли на реку?  — обратилась она к сестре, закончив свой победный танец и положив чертежи в портфель.
        — Не мешай мне, пожалуйста! Я делаю машину, и мне некогда с тобой разговаривать,  — ответила серьезно Женя, вошедшая в свою роль изобретательницы.
        — Хорошо, хорошо!  — рассмеялась Рая.  — Оставайся здесь. Шура и Лена там, во дворе,  — добавила она, выглянув в окно и увидев сестер, разговаривавших с Валей.
        Во дворе беседа шла о Дворце пионеров, который неотразимо влек к себе каждого из ребят в возрасте от пяти до семнадцати лет.
        — Там и юные натуралисты есть,  — мечтательно говорила Лена.  — У них там, говорят, целый зверинец. Я бы пошла туда с нашим Эдуардом. Он уж большой, ему уже лет десять, он умеет себя вести и ничего не боится.
        Лена по-своему определяла возраст животных, не так, как все — со дня их рождения. Она устанавливала возраст животных применительно к человеческому. Таким образом, поросенок Эдуард отвечал по своему возрасту десятилетнему мальчику. Гусю Тюльпану было уже тридцать лет, а ящерице Майе, которую он съел,  — все сорок, хотя ящерица появилась на свет по крайней мере на год позже гуся.
        Все уже привыкли к этому, и никто не был удивлен десятилетним поросенком. Разговор продолжался.
        — А я бы училась там музыке. Ведь рояля у нас пока еще нет,  — вздохнула Шура.  — Там много музыкальных студий.
        — А на заседания клуба юных исследователей Арктики, говорят, привозят живого тюленя. Такой молоденький — лет пятнадцати — и очень симпатичный! Он совсем ручной, я видела его в зоопарке,  — добавила Лена.
        — Это, конечно, все так. Но у нас в Ленинграде еще лучше…  — начал было Валя.
        — Ура! Кончила чертежи!  — прервала Валю счастливая Рая, спешившая поделиться своей радостью с сестрами.  — Кончила все, осталось только кое-что доделать в передаточном механизме. Завтра в одиннадцать еду в институт. А теперь пошли купаться, товарищи!
        — Нет, я не пойду, мне надо кормить голубей,  — отозвалась Лена.
        — А ты, Шура?
        — Я пойду. А где Женя?
        — Дома. Машину изобретает. Лена за ней присмотрит. Пошли!
        — А разве ты с нами не пойдешь?  — обратилась к Вале Шура.
        — Не могу, я очень занят,  — ответил тот и направился к дому.
        Занятые своей беседой, ребята не заметили высокого хорошо одетого молодого человека с портфелем. Он подошел к даче, посмотрел на ее номер и исчез в дверях.
        Сестры, помчавшиеся наперегонки к речке, так и не видели пришедшего, а Валя прошмыгнул мимо него, когда тот звонил в квартиру профессора.
        — Чем могу быть полезным?  — спросил профессор, открывая гостю дверь.
        — Я из редакции центральной газеты. Мне нужна изобретательница Горская,  — пояснил журналист.
        — Этажом выше!  — сердито бросил профессор и захлопнул дверь. Однако тут же открыл ее снова.
        — Послушайте, молодой человек!  — обратился он к гостю, поднимавшемуся по лестнице.  — Я попрошу вас после зайти ко мне. Мне надо будет кое-что вам сообщить,  — сказал он таинственно и, когда журналист снова подошел к двери, добавил еще что-то, на что тот утвердительно кивнул головой.  — А потом я сам отвезу вас на автомобиле в город. Согласны?  — спросил профессор в заключение.
        — Обязательно!  — ответил журналист, шагая через три ступеньки сразу.
        Через несколько секунд высокий молодой человек появился у Горских, где Женя, окруженная своими куклами, все еще возилась над бумагой.
        — К вам можно?  — спросил журналист, переступая порог.  — Я хотел бы видеть изобретательницу Горскую,  — сказал он, с любопытством рассматривая маленькую девочку рисовавшую что-то на большом листе бумаги.
        — Прошу вас!  — солидно ответила Женя, поднимаясь с пола.  — Я Горская. Здравствуйте!  — протянула она руку посетителю и спросила тоном вежливой хозяйки: — Как поживаете?
        Гость с явным недоумением смотрел на гостеприимную Женю и, повидимому, никак не мог сообразить, в чем дело. Как это так? Такая маленькая девочка и вдруг изобретательница? Карлица она, что ли? Это было действительно достойно удивления.
        — Ничего, благодарю вас, немного замялся журналист, пожимая руку Жене.  — Я по поводу изобретения. Кто у вас здесь делает машину?
        — Я делаю машину. Я изобретательница. А больше никого нет дома. Присаживайтесь, пожалуйста,  — ответила Женя так же солидно.
        — Ты делаешь? Да неужели?  — рассмеялся журналист, наконец поняв, в чем дело.  — Замечательно!
        Тут он увидел на столе то, что его интересовало,  — портфель с чертежами Раи.
        — А это что?  — спросил он и направился к столу. По дороге он нечаянно наступил на рисунок Жени, лежавший на полу. Бумага попала ему под ноги, и он отбросил ее в сторону.
        — Не смей трогать моих чертежей!  — вскипела Женя, совсем забыв о своем тоне гостеприимной хозяйки.
        — Виноват, виноват!  — остановился журналист и, осторожно положив бумагу на место, подхватил Женю на руки и подбросил ее вверх.
        Двадцать столетий назад в захваченном римлянами греческом городе Сиракузах великий механик и геометр древности Архимед сказал эти слова воину, пришедшему, чтобы его убить. А теперь эту фразу снова произносила маленькая девочка здесь, в поселке Зеленая Речка. История повторялась.
        — Ах ты, Архимед мой маленький!  — от души хохотал гость, продолжая держать на руках брыкающуюся Женю.
        Но Женя ничего не знала о словах знаменитого грека, так же как и о самом его существовании. Имя же его, как ей казалось, звучало явно оскорбительно.
        — Сам ты Архимед!  — замахнулась она рукой на гостя.  — Теперь я знаю, кто ты такой,  — ты Архимед!  — убежденно повторяла она, увлеченная своей выдумкой.
        Потом, сменив гнев на милость, она снова приняла тон гостеприимной хозяйки и пригласила журналиста полюбоваться ее рисунками.
        — Смотри, Архимед,  — вот колесо, а вот борона!  — показывала она свою работу гостю, присевшему на пол рядом с ней.
        Новый знакомый понравился Жене. Гость относился к ней с подобающей почтительностью, угощал ее конфетами и оказался, как это тут же выяснилось, очень приятным человеком. Он пожал руки и лапы всем куклам зверям, с которыми его познакомила Женя, и разговаривал с девочкой, как старший приятель.
        Женя рассказывала ему о себе, сестрах, матери и о машине Раи, рассказала о Вале и о его деде-профессоре и затем пригласила гостя на балкон, чтобы показать ему джаз-ксилофон сестер Горских, состоявший, как известно, из бутылок и жестянок, подвешенных на веревках для белья.
        — Смотри, Архимед, это рояль нашей Шуры,  — хвастала Женя.  — Это ей Рая сделала. Пока нет настоящего рояля, Шура учится на нем музыке!
        Удивительный рояль очень понравился гостю. Журналист сразу подобрал «Чижика-пыжика», а потом совсем разошелся, сбросил пиджак, положил его в сторону вместе с портфелем и начал увлеченно играть вдвоем с Женей, как видно, совсем забыв, зачем пришел.
        Женя была счастлива. Ни с кем из посторонних ей не приходилось так приятно проводить время, и никто не шутил так весело и не обращался с ней с такой предупредительностью, как этот Архимед.
        Она искренне огорчилась, когда вспотевший Архимед, взглянув на часы, схватился сначала за голову, а потом за пиджак и портфель и убежал, едва успев пожать руку хозяйке на прощанье.
        — Так ты приходи еще, Архимед! Не забывай нас!  — крикнула она вслед журналисту, сбегавшему вниз по лестнице.
        — Хорошо, приду обязательно!  — откликнулся гость, нажимая кнопку звонка в квартиру профессора.
        — А у нас Архимед был!  — радостно сообщила Женя вернувшейся Лене.  — Мы с ним на бутылках играли. Он очень славный.
        Лена, которая тоже не могла похвастать близким знакомством с гениальным греком, не придала значения словам сестры, решив, что та просто перепутала имя кого-нибудь из знакомых мальчиков.

        9. Катастрофа

        — А у нас Архимед был!  — встретила довольная Женя сестер, вернувшихся с реки.  — Мы с ним на бутылках играли.
        Шура и Рая не обратили внимания на ее слова, так как были заняты начатым по дороге разговором.
        — Ты посмотри сама! Сейчас я тебе покажу. Что же, я даром сидела над ними целых двенадцать дней? Настоящая инженерская работа — честное слово!  — хвасталась Рая.  — Вот они на столе в моем портфеле — смотри… Ой, что это?
        На столе, за которым работала Рая, никаких признаков портфеля не было. Все было так же, как оставила Рая: и тушь, и бумага, и черновики, а портфеля не было.
        — Где же мои чертежи?  — спросила озадаченная Рая, заглядывая под стол.
        — А у нас Архимед был!  — никак не могла забыть Женя приятного гостя, обошедшегося с ней так любезно.
        — Да отстань ты со своим Архимедом!  — обозлилась Рая, которой сейчас было не до древних греков, пусть даже самых гениальных.  — Говори, где мои чертежи?  — схватила она Женю за плечи.  — Куда ты их дела?
        — Не знаю. Я их не видела. Архимед добрее тебя,  — обиженно ответила Женя.
        — Лена, ты не брала моих чертежей?  — спросила Рая, волнуясь все больше и больше.
        — Даже не видела,  — отозвалась Лена с балкона.
        — Да где же они? Куда они девались?  — упавшим голосом сказала Рая.
        Начались лихорадочные поиски портфеля. Сестры лазили под столы, открывали и сдвигали с места шкафы, шарили во всех ящиках, перерыли все, что было в кухне и на балконе, сделали форменный обыск во всей квартире. Портфеля с чертежами нигде не было.
        — Говори, кто у нас был?  — с отчаянием напустилась Рая на сестру.
        — Архимед. Такой высокий. Мы с ним на бутылках играли «Чижика-пыжика». Он к нам еще придет. Он хороший.
        Больше от Жени нельзя было ничего добиться. На все вопросы сестер она монотонно отвечала одними и теми же словами: «Архимед, такой высокий», либо твердила: «Не знаю, не видела».
        Единственно, что удалось выведать от нее Шуре,  — это то, что у гостя был красный галстук и белые туфли и что, кроме него, заходил и спрашивал Раю Эдуард Кондитер, который плюнул на своего четвероногого тёзку, спасавшегося в комнате от жары.
        Кто же мог похитить чертежи?
        Поросенка Эдуарда сестры легко обнаружили по аппетитному чавканью. Он лежал во дворе и спокойно жевал один из черновиков, покрытый чем-то сладким.
        Рая, у которой зародилось страшное подозрение, что поросенок съел портфель с чертежами, бросилась бить Эдуарда. Лена стала на защиту поросенка, и сестры впервые в жизни поссорились.
        — Это твой проклятый Эдуард!  — кричала охрипшая Рая.
        — Нет, это твой проклятый Эдуард!  — кричала в ответ Лена.  — Он приходил сюда!
        Потом сестры помчались домой и опять набросились на несчастную Женю. Однако та, уже окончательно измученная непрерывным допросом, смогла только добавить, что Архимед угощал ее конфетами.
        Положение еще больше осложнилось, когда выяснилось, что вместе с чертежами исчезла и готовальня. Теперь уже никто ничего не понимал, и у сестер, тщетно доискивавшихся правды, начали заплетаться языки от усталости.
        А чертежей и готовальни попрежнему нигде не было.
        Рая и Лена побежали бить Эдуарда Кондитера. Они решили разыскать его во что бы то ни стало и лупить его до тех пор, пока он не скажет всей правды. Однако и из этого ничего не вышло. Оказалось, что его нет дома. Он уехал с отцом в город и должен был вернуться только вечером. Мишка Гольфштрем видел его, когда тот шел от Горских, и сказал, что он возвращался с пустыми руками.
        Тогда сестры все вместе бросились на розыски высокого человека с красным галстуком и в белых туфлях. Девочки обежали все окрестности, но следов таинственного гостя нигде не нашли.
        Рая пришла к выводу, что похититель, очевидно, приехал из города, и бросилась на железнодорожную станцию. Однако напрасно она оглядывала дачников, дожидавшихся очередного поезда,  — среди них не было ни одного высокого с красным галстуком и в белых туфлях.
        Рая сообразила, что вор мог незаметно войти в вагон с другой стороны или же отправиться пешком на соседнюю станцию и сесть на поезд там. Тогда девочка тоже поехала с этим поездом в город и всю дорогу до города ходила из вагона в вагон, разглядывая пассажиров и расспрашивая, не видел ли кто человека с нужными ей приметами.
        Все было напрасно — похититель как в воду канул!
        Рая вышла вместе с толпой пассажиров из поезда и пошла бродить по раскаленным солнцем улицам и, сама не зная, на что надеясь, тщетно искала человека со своим портфелем.
        Это было ни к чему. Однако примириться с мыслью о том, что чертежи погибли, она не могла. Возвращаться домой с пустыми руками было выше ее сил. Ведь это значило, что снова все погибло: машина, ее мечты, дружба с матерью и Александром Ивановичем, надежд которого она не оправдала. Оставалась только переэкзаменовка по геометрии…

* * *

        Рая вернулась домой под вечер и, отказавшись от ожидавшего ее обеда, бессильно упала на постель. Еще несколько часов назад она была так счастлива, а теперь ее жизнь была испорчена навсегда.
        Она заявила сестрам, что все равно не переживет своего горя, и просила не приставать с расспросами и советами, а дать ей умереть спокойно. Она хотела уснуть и не проснуться уже никогда. Однако сон бежал от нее.
        Александра Михайловна вернулась, когда уже смеркалось. Рая не присоединилась к сестрам, выбежавшим навстречу матери. Изобретательнице было жаль себя до слез. И она терпеливо лежала, дожидаясь смерти, которая почему-то не приходила.
        Пообедав, Александра Михайловна взялась за распределение подарков, привезенных дочерям из Москвы. Прежде всего каждая из девочек получила по паре новых красивых туфель, которые сестры тут же начали примерять. Потом началась раздача вещей, привезенных для каждой в отдельности.
        — Вот, держи,  — торжественно передала мать пакет с вязаным шерстяным костюмом Шуре.
        — Ура! Синий с красным — как раз такой, как я хотела!  — захлопала в ладоши счастливая Шура.
        — А вот тебе, Лена, «Жизнь животных» Брэма. Смотри, какое издание, специально для тебя нашла у букинистов. А это для Раи. Рая, где ты?
        Несмотря на ожидание близкой смерти, Рая не выдержала и откликнулась на призыв матери.
        — Вот тебе готовальня. Смотри — настоящая, конструкторская!  — протянула свой подарок Александра Михайловна подошедшей к столу дочери.
        — Спасибо, мама, но она уже мне не понадобится,  — хрипло ответила Рая.
        — Почему же?  — удивилась мать и, посмотрев на дочь, ужаснулась.  — Что с тобой, Рая? Что случилось? Посмотри, на кого ты похожа!  — Тут Александра Михайловна взяла Раю за руки и притянула к себе.  — Ну, скажи мне, в чем дело? Ты больна?
        Волна жалости к себе захлестнула Раю, и она залилась слезами.
        Недавняя докладчица в научно-исследовательском институте горько плакала, и мать едва могла разобрать ее хриплые и отрывистые слова:
        — Пропала моя машина… Архимед украл чертежи… Все погибло…
        Как Александра Михайловна ни сочувствовала дочери, таких нелепостей она слушать не могла.
        — Ты совсем с ума сошла из-за этой машины! Какой Архимед?
        — Да, Архимед. Он приходил к нам сегодня утром,  — поспешила на помощь плачущей сестре Лена.
        — В белых туфлях и с красным галстуком,  — поддержала сестер Шура.
        — Я не понимаю, что здесь происходит! При чем здесь Архимед? Вы что, на солнце перегрелись, что ли?  — возмутилась Александра Михайловна.  — Что за бред? Архимед умер две тысячи лет назад!
        — Он не умер! Он живой. Такой высокий, угощал меня конфетами. Мы с ним на бутылках играли!  — высказала свой горячий протест Женя.  — А готовальню съел Эдуард. Архимед ее не ел — он все время со мной разговаривал.
        — И ты туда же! Да вы что, белены объелись, или же надо мной смеетесь, что ли?  — вскипела было мать, но, посмотрев на огорченные лица дочерей, увидела, что они сами ничего не понимают, и сдержалась. Вопрос об ожившем чудесным образом великом ученом древней Греции она решила пока отложить.
        — Ну, ничего, доченька, ничего! Успокойся, все обойдется,  — погладила она Раю по голове.
        От ласкового прикосновения матери Рая опять громко заплакала, уже не стараясь сдержаться.
        — Я из-за этой машины получила переэкзаменовку… Я так надеялась…
        — Да, право же, не стоит так огорчаться, Раечка! Я тебя прекрасно понимаю. Ложись спать — утро вечера мудренее.
        Мать сама раздела и, совсем как маленькую, уложила спать горько плачущую изобретательницу.

        10. Двенадцать часов дня двадцатого июля

        Проснувшись утром, Рая не хотела даже открывать глаз. Ей уже некуда было спешить: чертежи исчезли, нести в институт к двенадцати часам было нечего…
        Но нет, все-таки не все еще в жизни было потеряно, как казалось ей вчера. Мать привезла ей красивые туфли. Рая подумала о ней с нежностью, вспомнив, как Александра Михайловна вчера ее утешала. Да и сестер, которые сейчас собирались на речку, тоже упрекнуть было не в чем. И на речке сейчас, наверное, совсем не плохо: прохладная вода, теплый песок, ласковое утреннее солнце, под которым так приятно загорать. А на дворе приветливо хрюкает веселый Эдуард и воркуют голуби Лены…
        Но машина… Рая не могла вспомнить о ней без боли. Сколько труда и надежд погибло впустую! Теперь с машиной покончено навсегда. Рая уже никогда не покажется на глаза ни Александру Ивановичу, ни инженерам из института. Теперь она будет самой обыкновенной девочкой: не изобретательницей, а просто ученицей седьмого класса, в который перейдет, если сдаст переэкзаменовку.
        Придя к этому выводу, Рая решила приняться как следует за геометрию, чтобы сделаться по ней первой в классе. А пока что она пошла с сестрами купаться на речку.
        Вернувшись, Рая бросила хмурый взгляд на стол, где еще вчера лежали чертежи, и взялась за книгу. Все отвлекало ее внимание: и хрюканье Эдуарда, с которым бегала во дворе Лена, и звуки рояля, на котором, воспользовавшись отсутствием старших, снова играли вдвоем Шура и Валя, и джаз-ксилофон на балконе, где маленькая Женя пыталась аккомпанировать пианистам на бутылках.
        Часы показывали двадцать минут двенадцатого.
        Если бы все было благополучно, Рая должна была бы уже подъезжать к городу, держа в руках… Да нет, лучше не вспоминать об этом!..
        — Рая, ты вчера это искала?
        Рая подняла глаза. Возле нее стояла Женя с ее портфелем в руках.
        — Мои чертежи!  — бросилась к ней Рая и, не веря своим глазам, выхватила портфель у Жени.
        Да, это действительно были ее чертежи, все на месте, как она их положила.
        — Где ты его взяла?  — спросила она, ощупывая портфель дрожащими от радости руками.
        — На балконе лежал. А ты говорила, что Архимед украл. Он хороший.
        Но Рая уже не слушала ответа Жени. Она смотрела на часы. Было одиннадцать часов двадцать две минуты. До срока оставалось тридцать восемь минут.
        В одиннадцать двадцать восемь идет ближайший поезд. Если она успеет добежать до станции за шесть минут, то сдаст чертежи своевременно. Институт находится возле самого вокзала, а этот поезд идет до города ровно полчаса.
        Нельзя было терять ни секунды. Раздумывать о том, где были чертежи и как они нашлись, сейчас не приходилось. Рая стрем глав выскочила во двор и что было духу помчалась к станции, прижимая к груди портфель.
        Подбегая к станции, она услышала гудок и увидела поезд, который вышел из леса и уже приближался к платформе. Отчаяние придало ей новые силы, и она помчалась еще быстрее, делая по крайней мере пятнадцать километров в час.
        Но и пятнадцати километров оказалось недостаточно. Когда Рая выскочила на платформу, она увидела последний вагон, удалявшийся со скоростью вдвое большей.
        Она опоздала. Снова все пропало! Обещание, данное Александру Ивановичу и профессору, она выполнить уже не сможет.
        «Что же делать?» думала она, мрачно глядя вслед поезду. Следующий поезд будет только через сорок пять минут. Она опоздает на целый час, и профессор с радостью воспользуется случаем, чтобы оскандалить ее перед Александром Ивановичем, и, конечно, не преминет сказать, что она просто хвастунья и нахальная девочка, не выполняющая своих обещаний.
        Нет, Рая не могла этого допустить. Не в ее привычках было сдаваться так легко. Она напряженно искала выхода.
        Наконец она вспомнила: через пятнадцать минут должен пройти пассажирский поезд, который останавливается только на соседней станции, в двух километрах отсюда. Если она успеет за это время туда добежать, то опоздает в институт всего на десять минут. Это уже не будет иметь значения. За десять минут опоздания вряд ли кто-нибудь решится ее упрекнуть. В конце концов всегда можно сослаться на расхождение в часах.
        И Рая снова побежала, на этот раз рядом с железнодорожной линией, по направлению к городу. Она даже не очень спешила: времени у нее было достаточно, и она берегла силы.
        Но бежать рядом с линией было неудобно: мешал песок и мелкие камешки. Рая перешла на шоссе, которое проходило тут же, параллельно железной дороге, и уже радовалась своей победе, как вдруг с ужасом вспомнила, что ее сезонный билет на пассажирский поезд недействителен, а денег с собой она не взяла.
        Штраф за проезд зайцем был, конечно, не очень страшен, но он задержал бы ее по крайней мере на целый час, так как у нее не было денег и дело закончилось бы составлением протокола.
        «Ну что же делать?  — с ужасом подумала Рая, растерянно остановившись среди дороги.  — Как ни вертись, все равно придется опоздать на целый час. Итти пешком до города? На это уйдет целых два часа, если не больше…»

* * *

        Ничего не знавшие о приключениях Раи, Валя и Шура продолжали играть на рояле. Им никто не мешал, так как профессор с женой еще утром уехали в город и сказали, что вернутся только к обеду.
        Валя гордился ролью учителя и с удовольствием разучивал с Шурой песни Шуберта.
        Музыканты были так увлечены, что забыли обо всем, и только настойчивый телефонный звонок вернул их к действительности. Когда время подошло к двенадцати, телефон начал звонить все чаще и чаще, то и дело отрывая их от рояля.
        Это звонил профессор, которому нужно было срочно спросить о чем-то Валю.
        — Слушаю,  — взяла первой трубку Шура.
        — Кто это? Откуда говорят?  — спросил профессор, услышав незнакомый голос.
        — Это, это…  — смешалась Шура, узнав, что говорит с грозным профессором.  — Это детские ясли!  — не нашла она ничего более подходящего и испуганно бросила трубку.
        Профессор позвонил снова. На этот раз неторопливо подошел к телефону Валя.
        — Валя? А кто это у тебя играет?  — спросил профессор, услышав в трубке звуки рояля.
        — А вы куда звоните? Это музыкальная школа,  — ответил Валя, не желая выдавать Шуру.
        — Тьфу, чорт! То ясли, то музыкальная школа! Проклятая станция!  — выругался профессор и снова начал звонить на свою дачную квартиру.
        Но оттуда не отвечали. Телефон молчал. Часы показывали без пяти минут двенадцать.
        — Ты звонил сюда, дедушка?  — спросил немного погодя Валя по этому же телефону.  — Я выходил из комнаты.
        — Слушай, Валя…  — начал профессор и остановился, увидев Раю, входящую в его кабинет с портфелем в руках.  — Нет, ничего. Я просто хотел спросить, что ты делаешь. Будь здоров!
        Часы били двенадцать.

        11. Автомобильные гонки

        Теперь Рая впервые по-настоящему отдыхала от всех своих забот. К ней вернулась ее всегдашняя живость и веселость. Она делила свои дни между лесом, речкой и развлекалась вместе с другими юными обитателями поселка Зеленая Речка.
        Успешно продвигалась дрессировка уже сильно подросшего поросенка Эдуарда и устраивались состязания голубей, экскурсии на городище, где Эдуард Кондитер искал клад.
        Продолжались стрелковые соревнования в Шервудском лесу, который с успехом заменяла ближайшая роща, причем Робин Гудов было столько, сколько мальчиков и девочек школьного возраста в Зеленой Речке. Все они ожесточенно боролись между собой за первенство. В этой борьбе они не ограничивались луком и стрелами и частенько прибегали к кулакам.
        У обитателей Зеленой Речки появились новые враги: ребята из соседнего поселка, которые нагло заявляли, что оборвут все сады Зеленой Речки, пусть только поспеют яблоки и груши. И вот юные Робин Гуды вместе с юными Чапаевыми и Щорсами готовили им достойный отпор.
        Рая принимала во всех этих предприятиях горячее участие. Время от времени она занималась геометрией.
        С машиной для боронования дело, наперекор всему, обошлось прекрасно. Рая доставила чертежи точно в срок и через несколько дней узнала, что они оказались хорошими и уже переданы на завод, где будет строиться машина. Все ее страхи оказались напрасными. Профессору, очевидно, придраться было не к чему. Рая торжествовала и рассказывала товарищам, как получилось, что она доставила чертежи во-время.
        А произошло это очень просто. Когда обессиленная неудачами Рая остановилась среди дороги, не зная, что делать дальше, она вдруг услышала автомобильный гудок и, обернувшись, увидела грузовую машину, которая мчалась прямо на нее.
        «Будь что будет, а с дороги я не сойду. Нужно его остановить во что бы то ни стало!» решила Рая и запрыгала, дико размахивая руками и всеми силами стараясь обратить на себя внимание шофера.
        Ее усилия не пропали даром. Шофер затормозил и остановил машину в нескольких шагах от девочки. Это был тот самый шофер, который перевозил Горских на дачу. Он сразу узнал Раю.
        — Что случилось? Опять гусь улетел?  — спросил он.
        — Нет, нет, совсем не гусь,  — торопливо ответила Рая.  — Вы едете в город? Подвезите меня туда. У меня очень важное дело. Очень прошу вас. Я не могу терять ни минуты.
        К счастью, шофер не был злопамятным и не заставил себя долго упрашивать. Через несколько секунд Рая уже сидела на мешках с молодым картофелем и победоносно мчалась в город.
        К институту она подъехала за две минуты до двенадцати и ровно в двенадцать была уже в кабинете у профессора.

* * *

        Вале теперь тоже жилось лучше. Он отдыхал от уроков плаванья и шоферского дела. Профессора на даче не было. Он куда-то уехал на несколько дней. Перед отъездом дед велел Вале вымыть к его возвращению автомобиль, но не так, как Валя делал это обычно, а так, как в тот день, когда к ним приходили за старыми банками и бутылками.
        Валя все время откладывал это неприятное дело и принялся мыть, автомобиль только накануне приезда профессора. Теперь Валя уже не стыдился сестер Горских. Он знал, что Рая завидует ему, видя, как он ухаживает за машиной, а остальные сестры еще больше уважают его за это.
        Дружеские отношения с сестрами, особенно с Шурой, крепли. Теперь Валю признали даже маленькая Женя, которой люди нравились или не нравились всерьез и надолго. Этого Вале удалось добиться благодаря совету Шуры: он несколько раз гладил поросенка Эдуарда и угощал его сахаром в присутствии Жени.
        Валя хвастался автомобилем деда перед девочками и старался показать себя автомобилистом и знатоком машин. Он всячески щеголял на этот раз своим уменьем обращаться с машиной и прямо из кожи лез, видя, что это уже не производит на девочек прежнего впечатления.
        Но Валя все же решил добиться своего и заявил:
        — Вы знаете, деда и бабушки сейчас нет. Я бы, конечно, мог покатать вас всех на машине. Но, к сожалению, у этого автомобиля слабоваты тормоза, и я боюсь, что это будет опасно. Не за себя, конечно, боюсь, а за вас,  — поспешил он оправдаться и хотел было даже добавить: «У нас в Ленинграде мне и не на таких машинах приходилось ездить», но во-время спохватился, подумав, что, возможно, это потребуется доказать делом.
        Валя ожидал, что девочки поблагодарят его за любезность и, конечно, не воспользуются предложением, сделанным в такой неопределенной форме. Но они ничуть не испугались опасности.
        — О, это будет чудесно!  — пылко откликнулась Рая.  — Ничего, управление в этой системе совсем простое, и дороги здесь безопасные, бояться совершенно нечего. Это не Крым и не Кавказ. Тормозить буду я. Это будет замечательная прогулка. Поехали, мы согласны!
        — Конечно, согласны. Какая там опасность! Рая тоже научилась управлять машиной на технической станции. Едем!  — к ужасу Вали, поддержала сестру и Шура.
        — Мы согласны, едем! И Эдуард тоже поедет с нами,  — присоединилась к сестрам Лена.
        — Согласны, согласны! Я поеду вместе с Эдуардом!  — вынесла свое решение маленькая Женя.
        — Эдуарда нет дома, он ищет клад на городище,  — ухватился за последнюю соломинку Валя.
        — Нет, нет, мы не того Эдуарда имеем в виду,  — пояснила Лена.  — Мы возьмем с собой нашего. Вот он,  — указала она на поросенка, который с любопытством посматривал на ребят.
        Правду говорят: слово не воробей: вылетит — не поймаешь! Бедному Вале пришлось нести последствия своей неосторожности.
        — Ну что ж! Если так — поехали!  — сказал он с приглушенным вздохом.
        Вся компания торжественно расселась в машине, а поросенок Эдуард примостился у ног ребят. Рая с Валей сели впереди, чтобы объединенными усилиями выполнять обязанности шофера, и автомобиль двинулся в путь.
        — Я предлагаю поехать на завод, поемом треть, как делают мою машину,  — обратилась к своим спутникам Рая.
        На этом и порешили. Машина направилась к городу.
        Что это было за путешествие! Сколько канав, ям и поворотов пришлось миновать автомобилю, из скольких луж пришлось выбираться, между сколькими деревьями путаться! Можно ручаться, что автомобилистам, переезжавшим пустыню Сахару или пески Кара-Кумов, не пришлось преодолеть и половины таких препятствий. Просто удивительно было, как машина смогла выдержать всю эту встряску, все толчки и удары. Но это была хорошая советская машина, которая, несмотря на все эти препятствия, доставила наконец наших путешественников к заводу, куда она прибыла даже без заметных повреждений.
        К самому заводу решено было не подъезжать, чтобы кто-нибудь не заметил машины профессора и не мог бы потом спросить ее хозяина об этом удивительном рейсе, в котором участвовали четыре девочки, один мальчик и один поросенок. Поэтому машина остановилась возле скверика на углу соседней улицы. Рая с Леной и Женей пошли к заводу, а Валя и Шура с поросенком остались ждать в машине.
        На заводе путешественниц встретили с надлежащим почтением, дали им пропуска и даже человека, который должен был провести их в цех, где строилась машина. Но все испортил привратник, решительно отказавшийся открыть им двери, несмотря на пропуск.
        — Со свиньями не пускаем,  — заявил он категорически.  — Здесь завод, а не свинарник.
        — С какими это свиньями?  — оглянулись удивленные девочки и увидели упрямого Эдуарда, который незаметно увязался за ними и стоял с поднятым хвостом, важно ожидая своей очереди пройти на завод.
        Никакие просьбы не помогли, и сестрам пришлось оставить Эдуарда в проходной вместе с Женей, вызвавшейся его посторожить.
        В цехе, где строилась машина, было тихо, хотя там было полно станков и людей. Здесь царил порядок, и каждый быстро и проворно делал свое дело.
        Машин больших и сложных было так много и таких разнообразных, что у Раи разбежались глаза и она при всем желании не смогла сразу найти своей машины для боронования.
        Здесь, в цехе, сестры познакомились с бригадиром, руководившим постройкой машины Раи. Он приветливо пожал девочкам руки и показал им большую железную раму, на которой рабочие устанавливали колеса. У Раи замерло сердце от радости, когда она увидела, как одевается в металл ее мечта.
        Что может быть приятнее сознания своей победы?
        Вот она, Рая Горская, думала, размышляла, чертила и рассчитывала, а теперь эти взрослые люди осуществляют ее замысел. А еще кто-то другой будет работать на этой машине в поле, получать лучшие урожаи, и в этих урожаях будет доля ее, Раиной, работы.
        — Простите, а как там мои чертежи? Все в порядке?  — встрепенулась Рая, вспомнив все, что ей пришлось из-за них пережить.
        — В порядке, в порядке!  — успокоил ее бригадир.  — Чертежи хорошие, машина выйдет знатная.
        «Неужели мне действительно удалось сделать хорошую машину?» недоверчиво усмехнулась Рая и хотела было еще что-то сказать, но умолкла, почувствовав осторожное испуганное прикосновение локтя Лены, очевидно предупреждавшей сестру о какой-то опасности.
        Рая обернулась и замерла: рядом с сестрами стоял все тот же упрямец Эдуард, который, очевидно, прорвался через проходную и, увидев, как сестры входили в цех, побежал вслед за ними.
        — Держи его, негодяя!  — возмущенно крикнула Рая и, оставив бригадира, бросилась в погоню за Эдуардом.
        Здесь началось что-то страшное! Рая и Лена бешено скакали между станками, гоняясь за Эдуардом. Некоторые из рабочих бросились помогать сестрам, другие, не отрываясь от работы, ободряюще кричали: «Держи его, держи!», третьи возмущенно шикали и требовали от соседей, чтобы те не мешали им работать.
        В конце концов Эдуард выскочил во двор и, не зная, куда спастись от преследователей, без памяти ворвался в открытые двери одного из зданий, стоявших во дворе.
        Это была заводская столовая. Эдуард, подобно артиллерийскому снаряду, пронесся по коридору, рассеивая встречных, которые шарахались от него во все стороны, и наконец попал в зал, переполненный обедающими.
        Удачно лавируя между столами и стульями и едва не сбив с ног официантку с тарелками, Эдуард промчался через зал и вбежал в соседнюю небольшую комнату, где стоял всего один стол, за которым сидело несколько служащих столовой. Они уже кончали обедать.
        Эдуард, которому во что бы то ни стало нужно было спастись от своих преследователей, с разгону нырнул под стол, где и скрылся под спущенной до пола скатертью.
        Что было дальше, точно неизвестно, но громкое свиное хрюканье прервало дружескую беседу обедающих, и они вдруг с ужасом увидели, что скатерть неожиданно рванулась и затряслась, как в лихорадке.
        Что это? Никто не успел ничего понять, как вдруг стакан с горячим чаем упал со стола и вылился на колени одному, а тарелка с недоеденным борщом оказалась на голове у другого, наклонившегося, чтобы выяснить причину странного поведения скатерти.
        Потом началось нечто уже совсем невообразимое.
        Один из обедавших с криком подскочил и стал стряхивать кипяток с брюк, от которых облаком поднимался пар; другой пытался вытащить из-за покрасневшего от борща воротничка прилипшие к шее куски горячей капусты; остальные, как по команде, отодвинули свои стулья, чтобы посмотреть, что, собственно, здесь произошло.
        В этот самый момент скатерть вздрогнула в последний раз и быстро побежала со стола, сбрасывая на пол и на колени присутствующих стаканы, бутылки, кувшины, блюда и тарелки с недоеденными кушаньями, смешивая все это в невероятный винегрет, разлетавшийся, сыпавшийся и лившийся во все стороны.
        Через секунду на голом деревянном столе осталась только лужа красного киселя, и ошарашенные собеседники увидели, как ожившая скатерть воплотилась у них на глазах в какое-то непонятное и страшное существо и помчалась к дверям, где и исчезла с диким визгом.
        Эдуард выскочил в коридор, где его в гневе и страхе поджидали сестры.
        Девочки были настолько удивлены видом своего Эдуарда, задрапированного в мокрую, покрытую разноцветными пятнами и полосами мантию, что растерялись и не успели его схватить.
        Ошалевший от испуга Эдуард завернул за угол и помчался к выходу вместе со скатертью, которая зацепилась у него на шее и парусом раздувалась по ветру.
        Никто не осмеливался преградить дорогу этому страшному чудовищу с парашютом, и Эдуард пронесся прямо к выходу, не встречая препятствий на своем пути.
        Только на дворе он наконец запутался в своей пестрой мантии и был пойман подоспевшими сестрами.
        Они схватили его на руки и, бросив скатерть, во весь дух побежали к проходной, где их дожидалась маленькая Женя.
        С завода девочки бежали не только с Эдуардом, но и с Женей на руках, думая лишь о том, чтобы как можно скорее скрыться от последствий учиненного ими разгрома.
        — Скорее, скорее!  — заторопили они Валю, усевшись в машину.  — Эдуард там натворил такое, что сказать страшно! Возможно, что за нами гонятся.
        Спасаясь от предполагаемой погони, машина быстро покатила по улице и свернула в первый переулок, чтобы выехать на шоссе обходным путем.
        Но было уже поздно. Их заметили. Какой-то человек выскочил из трамвая и, размахивая руками, закричал им вслед:
        — Остановитесь! Остановитесь!
        Это был профессор, который приехал на день раньше, чем предполагал, и прямо с вокзала направился на завод в свою лабораторию. Он увидел ребят, ехавших на его автомобиле, и, зная, какой Валя шофер, решил немедленно их остановить.
        Однако машина еще раз завернула за угол и тут же исчезла. Кранцев поспешил к главному входу завода, возле которого иногда стояли такси, и, к своему счастью, сразу нашел свободную машину.
        — В Зеленую Речку, и как можно скорее!  — сказал он шоферу, и автомобиль помчался прямо по шоссе, наперерез беглецам.
        Приблизительно через два километра от города преследователя увидели скрывшийся от них автомобиль, который пробирался через поле, шатаясь и делая зигзаги, как пьяный. Он выезжал на шоссе под объединенным управлением Раи и Вали, сидевших у руля.
        — За нами гонятся. Скорее вперед!  — крикнула не своим голосом Лена, державшая измазанного киселем Эдуарда.
        Страх придал новые силы измученным борьбой с машиной шоферам, и автомобиль рванулся вперед, помчавшись со скоростью по крайней мере пятьдесят километров в час. Теперь машину вела Рая, взявшая на себя всю ответственность в эту решительную минуту.
        — Скорее, скорее!  — подгонял своего шофера профессор.  — Они перевернутся или заедут в канаву. Их нужно нагнать во что бы то ни стало!
        Шофер поддал ходу, и расстояние между беглецами и преследователями начало быстро уменьшаться. Профессор уже видел светлые волосы Шуры и Лены, сидевших сзади. Кто был шофером, профессор рассмотреть не мог. Рая низко нагнулась над черной баранкой руля, которую крепко держала обеими руками. Изобретательница знала, что от нее зависит спасение сестер, Вали и Эдуарда, и напрягала все свои силы, чтобы выйти победителем из этого трудного испытания.
        Однако расстояние между машинами продолжало сокращаться, и шофер профессора уже собирался обогнать беглецов, чтобы тут же преградить им дорогу, как вдруг непредвиденный случай задержал преследователей.
        Шоссе в этом месте подходило к переезду через железнодорожную линию, и едва беглецы успели проскочить через переезд, как шлагбаум опустился перед самым носом преследователей. Из леса вышел товарный поезд и застучал колесами на переезде.
        Поезд, как на грех, был очень длинный. Он состоял больше чем из сотни вагонов и, вдобавок, медленно шел на подъеме. Через просветы между вагонами было видно, как все дальше удаляются беглецы. Горевшему от нетерпения профессору пришлось целых пятнадцать минут дожидаться, пока шлагбаум поднимется снова.
        Но беглецов, конечно, давно и след простыл.
        — Нужно задержать их, иначе они опрокинутся! Поезжайте через лес — здесь более короткая дорога!  — взволнованно приказал шоферу профессор.
        Но едва машина сошла с шоссе, как у нее лопнула камера. Запасной у шофера не оказалось, и профессор попал домой лишь через полтора часа.
        Его автомобиль, чисто вымытый, сиявший лаком и никелем, стоял в сарае без всяких повреждений, даже без единой царапины. Никого из путешественников поблизости не было видно.
        Придраться было не к чему и не к кому.

        12. Эдуард и сколопендра

        Одна из подруг Лены привезла ей в подарок из Крыма живую сколопендру. Отвратительное рыжее существо, похожее на огромного червяка, вызвало живейший интерес у сестер Горских и их многочисленных друзей. Ребята целыми часами наблюдали, как она барахталась и прыгала в своей банке и двигала десятками своих ножек и сильными челюстями, несущими страшный яд.
        — Это смертоносная сколопендра!  — радостно уведомляла зрителей Лена.  — Этот вид живет в Южной Европе и так и называется «сколопендра морситанс», а «морс» обозначает по-латыни смерть. Ее укус очень опасен; случается, что от него даже умирают.
        Сестры и друзья, не заглядывавшие специально на этот случай в энциклопедический словарь, были удивлены глубокими познаниями Лены и с интересом смотрели на десятисантиметровое чудовище, от укуса которого можно умереть.
        Лена сначала думала было заспиртовать сколопендру и присоединить к своим коллекциям. Но Рая отговорила ее от этого и предложила устроить бой сколопендры с не менее ядовитым, чем она, пауком тарантулом.
        Рае приходилось читать о поединках скорпиона и фаланги, во время которых побежденный скорпион кончает жизнь самоубийством. Она рассудила, что сколопендра и тарантул ничем не хуже скорпиона и фаланги и что хорошо бы устроить между ними поединок в банке. Она очень любила всяческие бои и особенно поединки.
        — Это будет замечательное зрелище!  — говорила она сестре.  — Они будут биться не на жизнь, а на смерть. Тарантула я сама поймаю, а если хочешь, мы можем это сделать вдвоем. Это очень легко — нужно только найти его норку и опустить туда шарик воска на ниточке. Тарантул так обозлится, что сразу вопьется в него челюстями. Он вгрызется в воск так сильно, что уже не сможет от него освободиться. А мы его вытащим и так, на ниточке, принесем домой.
        Лена, разумеется, охотно согласилась на это соблазнительное предложение, и сколопендра осталась жить в ожидании поединка с тарантулом.
        Найти достойного противника для такого чудовища, как эта сколопендра, было не так легко. Охота на тарантулов проходила не слишком успешно. Сестрам всякий раз попадались только мелкие тарантулы, которых они даже не относили домой, а уничтожали тут же на месте. Пока что Лена кормила сколопендру различными мошками и, заботясь по обычаю юных натуралистов об удобстве своих животных, пересадила ее в банку из-под варенья, куда насыпала мокрого песку, кашей и палок. А чтобы сколопендре легче дышалось, верх банки завязала марлей, через которую свободно мог проходить воздух.
        Чтобы поймать крупного тарантула, сестры вместе с Эдуардом Кондитером отправились на городище, где тот тщетно искал клад.
        Шура и Женя не захотели из-за жары итти так далеко. Они пошли на реку с Александрой Михайловной. Искупавшись, они вернулись домой расслабленные и, завесив окна, улеглись отдыхать.
        Александра Михайловна и Шура лежали и читали, а маленькая Женя, как всегда, расположилась со своими игрушками на полу.
        Скрываясь от жары, прибрел в комнаты и поросенок Эдуард. Он воспользовался отсутствием Раи и Лены, которые были до сих пор сердиты на него за дебош, учиненный на заводе, и объявили ему бойкот.
        Женя приветливо встретила парнокопытного посетителя, который, немного поиграв с ней, улегся на полу и вскоре уснул.
        Через несколько минут заснули Александра Михайловна и Шура. В полутемной комнате было так тихо и прохладно, что глаза слипались сами собой.
        Вдруг всех разбудил отчаянный крик Жени. Вскочившие мать и сестра увидели, что Женя старается стряхнуть с себя страшное рыжее чудовище, ползущее у нее по платью.
        — Сколопендра!  — закричали они в один голос и бросились к Жене.
        Однако Эдуард их опередил. Он подскочил к девочке, схватил сколопендру зубами и, перекусив ее пополам, стал топтать копытами с отчаянным визгом, будто его резали.
        Растоптав сколопендру, он жадно съел одну часть, а потом бросился вдогонку за хвостом чудовища, уползавшим на оставшихся ножках в другую сторону.
        Доев сколопендру, Эдуард окончательно успокоился и с мирным хрюканьем подошел к побледневшей Александре Михайловне, которая держала на руках испуганную Женю, и Шуре, с дрожью рассматривавшей, нет ли следов укуса сколопендры на теле младшей сестры.
        — Она тебя не укусила?  — в сильном волнении спросила мать.
        — Хотела, только Эдуард ей не дал. Он меня спас,  — ответила немного пришедшая в себя Женя.
        — Как это могло получиться?  — кинулась Шура к банке, в которой жила сколопендра.
        Банка лежала опрокинутая, и в марле, которой она была завязана, зияла дыра, прогрызенная сколопендрой. Очевидно, банку перевернули, когда завешивали окно, и дали этим возможность сколопендре выбраться на волю.
        — Мама, Эдуард теперь издохнет? Ведь сколопендра ядовитая!  — спохватилась Шура и вместе с матерью бросилась к Эдуарду, который стоял и помахивал хвостом как ни в чем не бывало.
        — Надо дать ему чего-нибудь рвотного,  — сказала Александра Михайловна.  — Но аптеки здесь нет, надо ехать в город. А пока мы доставим Эдуарда к ветеринару, будет все равно поздно. Яд слишком силен.
        — Он теперь погибнет,  — сказала Шура и заплакала.
        — Подожди, может и не погибнет,  — попыталась утешить ее мать.  — Я все-таки надеюсь на его инстинкт. Если бы сколопендра угрожала его жизни, инстинкт предупредил бы его, что ее нельзя есть. Однако инстинкт инстинктом, а мы должны сделать все, что от нас зависит, чтобы его спасти,  — перешла на деловой тон Александра Михайловна.
        — Что же нам делать?  — спросила Шура.
        — Ты сбегай, принеси побольше молока. Отравление часто лечат молоком. А я схожу к соседям — может быть, у кого-нибудь найдется рвотное. Женя пускай остается здесь и посмотрит за Эдуардом. Если ему станет плохо, пусть позовет меня.
        Рая и Лена, которые вернулись под вечер с огромным тарантулом на восковом шарике, увидели Эдуарда, лежавшего с раздутым животом на подушке. Рядом стояла тарелка с молоком, а Александра Михайловна, Шура и Женя грустно сидели возле него.
        Все попытки вылечить Эдуарда не увенчались успехом.
        Он, правда, выпил пять тарелок молока подряд, но после этого категорически отказался от асафетиды и еще какого-то порошка, раздобытого Александрой Михайловной, и неожиданно уснул. Он хотел только спать и больше ничего.
        Александра Михайловна звонила из квартиры профессора по телефону в город, в ветеринарную лечебницу, но получила совершенно невразумительный ответ. Там сказали, что поросенок будет жить, если не издохнет или если сколопендра его не успела укусить, а если он останется жив до завтра, то его можно доставить в лечебницу. Вообще же говоря, лечебница таких справок не дает, потому что с подобными случаями ей дела иметь не приходилось, так как сколопендры в области не водятся, а водятся в Крыму, где, конечно, и можно получить исчерпывающие сведения.
        Словом, получалось, что нужно было сидеть и ожидать, пока поросенок издохнет.
        Лена и Рая не смогли удержаться от слез, узнав о героическом поступке самоотверженного Эдуарда и увидев его самого на смертном одре.
        — Он умирает,  — мрачно проговорила Рая.  — Смотрите, как он тяжело дышит и как раздулся у него живот. Яд действует медленно, но верно.
        — Эдуард, бедный Эдуард!  — громко заплакала Лена, склонившись над своим любимцем.
        Услышав свое имя, поросенок поднялся, приветливо захрюкал, а затем направился к тарелке с молоком и выпил ее всю до дна. После этого Эдуард махнул хвостом и вышел в дверь.
        — Он пошел умирать, как собаки, которые не хотят издыхать дома!  — сказала Рая трагически.
        — Нет, нет, он будет жить,  — вынесла свое решение обрадованная Лена.  — Хвост у него поднят вверх. Это верный признак того, что он чувствует себя хорошо. А живот у него раздут просто потому, что он выпил слишком много молока. Он знал, что делал, когда съел сколопендру. Овцы тоже не боятся змей и других ядовитых существ. Они их уничтожают. Точно так же и Эдуард.
        — Да, на бурке из овечьей шерсти можно спать где угодно. Скорпионы боятся запаха овец и никогда на нее не полезут,  — вспомнила и Рая.
        Как это ни удивительно, но Лена была права. Эдуард, съевший сколопендру, остался в живых и даже не заболел. Зато все прошлые грехи его были забыты, и он получил, полную амнистию за скандал на заводе.

        13. «Ура, машина работает!»

        Это был один из редких в августе хмурых и прохладных дней. Свежий ветер гнал низкие тучи над землей, и желтые листья, появившиеся уже кое-где на деревьях, напоминали о приближающейся осени.
        Александра Михайловна поехала с Шурой в город. Лена тоже отправилась куда-то по своим неотложным делам, а маленькая Женя осталась дома вдвоем с Раей.
        После случая с молоком и сколопендрой Горские уже остерегались оставлять Женю одну. В этот день обязанность смотреть за ней лежала на Рае.
        Рая сегодня была с самого утра в деловом настроении. Как только все разошлись, она почувствовала вдруг острое желание вставлять стекла. Однако все стекла были целы, и вставлять было нечего. Тогда Рая вспомнила о своей переэкзаменовке и решительно уселась за геометрию. Каникулы кончались, запускать занятия больше нельзя было.
        Рая углубилась в учебник, не обращая внимания ни на маленькую Женю, игравшую около, ни на парнокопытного героя Эдуарда, который, пользуясь полной свободой после случая со сколопендрой, видимо, решил, что в комнатах жить лучше, чем где-то в сарае во дворе. Он ходил по квартире с хозяйским видом и, например, сегодня вовсе отказывался выходить во двор.
        Рае сейчас было не до обнаглевшего Эдуарда. Она занималась: повторяла все, что плохо знала раньше и забыла за лето. Дело подвигалось прекрасно; теперь ей уже ничто не мешало — ни жара, ни машина. Машину делают на заводе, скоро она будет готова. А Женя мирно играет здесь, около Раи, и ей тоже ничто не угрожает. Можно целиком отдаться занятиям.
        Однако такая уж видно была у Раи судьба. Как только девочка садилась за геометрию, немедленно и совершенно неожиданно в это впутывалась машина и срывала занятия!
        Так точно вышло и на этот раз. Рая была совершенно поглощена занятиями и ни о чем, кроме теоремы Пифагора, и думать не хотела, как неожиданно услышала знакомый мелодичный автомобильный сигнал и, выглянув в окно, увидела, что к дому подъезжает та же самая прекрасная машина, которая уже была здесь дважды, и в ней сидят Александр Иванович и директор тракторного завода, одетые в дождевые плащи.
        Рая мигом сбежала по лестнице и поспешила навстречу гостям.
        — Ну, Рая, могу тебя порадовать: твоя машина готова!  — сказал довольный Александр Иванович.  — Собирайся, сейчас поедем на испытание.
        — Только поторопись, времени у нас мало. Отчего же ты остановилась?  — добавил директор.
        — Вот беда!  — огорченно развела руками Рая.  — Не везет мне да и только — опять не могу ехать! Не с кем оставить маленькую сестру. Мы с ней только вдвоем дома. Не знаю, что и делать!
        — Маленькая сестра? А где она у тебя?  — спросил Александр Иванович.
        — Там, наверху, в комнате.
        — Так в чем же дело? Тащи ее сюда, она тоже поедет с нами.
        Через несколько минут маленькая Женя, одетая в пальто, уселась на колени к директору, а Рая устроилась на своем излюбленном месте — рядом с шофером, и машина, дав прощальный гудок, двинулась в путь.
        — Подождите, подождите минутку!  — услышали отъезжающие голос Лены и, обернувшись, увидели ее голову, высунувшуюся в окошечко голубятника.
        — Простите, что я вас задержала,  — подбежав к машине, обратилась Лена к Александру Ивановичу и передала Рае плетеную корзиночку.  — Вот держи! Ты знаешь, в чем дело,  — обратилась она к сестре.  — Так смотри же, не забудь!  — крикнула она вслед уезжавшему автомобилю.
        Рая действительно знала, что было в корзиночке. Там сидел тот самый почтовый голубь Лены, тренировка которого началась еще до каникул. Лена хотела немедленно узнать результаты испытания машины и одновременно еще раз проверить своего голубя. Очевидно, она уже давно вернулась и сидела в голубятнике, откуда и слышала весь разговор.
        Голубь в корзиночке очень стеснял Раю. Ей казалось, что изобретательнице, едущей в таком роскошном автомобиле на испытание своей машины с секретарем областного партийного комитета и с директором тракторного завода, неприлично таскать с собой каких-то птиц. Это не отвечало ее достоинству, было как-то несолидно, и Рая стыдливо прятала корзиночку от глаз своих спутников.
        Автомобиль быстро мчался по той самой дороге, по которой не так давно ехали ребята, спасаясь от преследования профессора. Однако на этот раз никаких приключений по дороге не было. За двадцать минут путешественники уже были доставлены на опытное поле, неподалеку от тракторного завода.
        На опытном поле было уже все подготовлено для испытания. Здесь же был и профессор, который, нахмурив брови, внимательно осматривал машину вместе с несколькими инженерами из института. Увидев секретаря и его спутников, он приветствовал их кивком головы и снова взялся за осмотр машины.
        Рая не узнала своей машины, хотя после посещения завода и была подготовлена к тому, что увидит. Машина была вишнево-красная, большая и стройная, просто загляденье. Она стояла на двух легких колесах, от которых тянулись цепи к сложному передаточному механизму и боронам, блестевшим свежим лаком.
        Рая была в восторге. Ее сердце замирало и начинало учащенно биться при мысли, что это замечательное сооружение придумано ею. Теперь она совершенно искренне не могла понять, как она додумалась до такой удивительной машины. Машина казалась ей прекрасной и какой-то чужой, а потому еще более интересной и привлекательной. Нужно было внимательно присматриваться и вспоминать чертежи, чтобы убедиться, что это та самая машина, которую Рая делала весной на детской технической станции.
        Изобретательница готова была обнять и прижать к груди эту машину, если бы она поместилась в ее объятиях, готова была нежно гладить ее обеими руками, если бы не стеснялась своих спутников и профессора…
        А все-таки как быстро и хорошо сделали ее на заводе! Это заняло меньше месяца. Напрасно Рая так боялась за свои чертежи. Если бы они были плохими, разве можно было в такой срок сделать по ним эту прекрасную машину? Ведь на заводе отлично поняли даже ее не вполне осуществленные замыслы. Вот, например, как хорошо вышел передаточный механизм! А он был показан лишь наброском, в виде карандашного рисунка, наверху одного из чертежных листов и совсем иначе сделан в основных чертежах. Завод сумел понять даже намеки и использовать их для постройки этой чудесной машины…
        Подробнее рассмотреть все детали Рае не дал Александр Иванович. Он подозвал к себе очарованную изобретательницу и, махнув рукой, попросил начинать испытание.
        Раздался шум мотора, и к машине подъехал большой гусеничный трактор с прицепленными к нему плугами. Профессор и инженеры отошли в сторону, а рабочие прицепили машину вслед за плугами.
        Профессор вынул из кармана свисток и пронзительно засвистел. Молоденькая румяная трактористка передвинула рычаги, трактор загудел, дрогнул и потянул за собой плуги и машину с боронами.
        Инженеры вынули свои записные книжки и отметили в них время.
        Плуги врезались в мокрую землю. Их лемехи поднимали ее наверх липкими черными отвалами, а бороны разрыхляли эту землю.
        Земля была как раз такая, как нужно. Мокрая и достаточно засоренная, она бы сразу забила зубья обычных борон. Но бороновальная машина то и дело поднимала их и стряхивала грязь, и работа шла ровно и быстро, без всяких задержек.
        Рая расширенными глазами смотрела на картину, которую столько раз видела в своем воображении, и не замечала того, на что обратили внимание уже все присутствующие.
        Трактор сильно пыхтел и шел рывками. Бороны начали подниматься неровно, с перебоями, как в лихорадке; колеса машины то буксовали, то останавливались совсем, грязь с борон стряхивалась уже не вся.
        «Что это?  — потемнело в глазах у Раи.  — Неужели все погибло, теперь уже окончательно?»
        Она растерянно оглянулась. Профессор сердито смотрел на секретаря областного партийного комитета, будто говоря: «Знайте, мол, как связываться с девчонками, лезущими в изобретатели!»
        «Это он!  — вздрогнула Рая от внезапно осенившей ее мысли.  — Это он устроил». Теперь она поняла все. Вот где была месть профессора! Он все время препятствовал работе Раи. Не вышло с чертежами, так он испортил машину! Ему все равно, лишь бы погубить Раю…
        — Это он! Я так и знала!  — закричала она громко, бросив бешеный взгляд на профессора, и помчалась вслед за машиной, готовая защищать ее до последней капли крови.
        Задыхаясь от гнева и горя, она бежала по вспаханному полю вслед за трактором и кричала страшным голосом:
        — Остановитесь! Да остановитесь же!
        — Остановите машину немедленно!  — крикнул и профессор, забыв о своем свистке.
        Однако ветер относил голоса, и стук мотора заглушал их. Трактористка не слышала криков и вела вперед машину, за которой что было сил мчалась Рая.
        Тогда профессор вынул свой свисток и пронзительно засвистел.
        По этому сигналу трактор остановился как раз в тот момент, когда Рая уже нагнала машину.
        Обессиленная, Рая схватилась дрожащими руками за втулку одного из колес и тотчас отдернула руку. Втулка была горячая.
        Рая сразу поняла, в чем дело. Машина не была смазана, и гайки на осях были закручены так, что колеса едва двигались.
        — Что за безобразие!  — закричала не своим голосом изобретательница.  — Машина не смазана и не отрегулирована. Разве так полагается? Это безобразие!
        Возмущенная Рая требовала, чтобы машину немедленно смазали и тут же на месте отрегулировали хотя бы колеса. Бригадир, под руководством которого машина строилась на заводе, оправдывался тем, что машину в спешке привезли сюда прямо с пробной сборки, и тут же выполнил справедливые требования Раи.
        Пока бригадир возился с машиной, приехали с завода за профессором. Он был срочно нужен в лаборатории, и ему пришлось уехать, так и не дождавшись продолжения испытания.
        Но вот бригадир и помогавшая ему Рая закончили свою работу. Испытание началось снова. Снова загудел трактор, снова врезались плуги в землю, и машина для боронования пошла легко и ровно, а бороны разрыхляли мокрую землю, как на грядке.
        Машина работала отлично, и даже инженеры из Института сельскохозяйственного машиностроения, делавшие свои записи и смотревшие на часы, были ею явно довольны.
        — Ну, Рая, машина работает. Поздравляю — твоя взяла!  — сказал Александр Иванович, крепко пожимая руку Рае.
        — Ура, ура!  — запрыгала от радости изобретательница.
        — Ура, ура!  — присоединила к ней свой голос Женя, оставшаяся сидеть в автомобиле.
        Закончив свой победный танец, Рая уже без всякого стеснения подбежала к автомобилю, взяла у сестры корзиночку с голубем и тут же бросила его в воздух с наскоро написанной запиской.
        — Так вот что было в этой таинственной корзине!  — усмехнулся директор, увидев голубя, который быстро поднялся вверх и полетел по направлению к Зеленой Речке.
        Там этого голубя с нетерпением ждали в продолжение двух часов. Лена, Шура, Александра Михайловна, Валя, белесый мальчик Эдуард, мирно стоявший рядом со своим четвероногим тёзкой, и десятка два других юных обитателей Зеленой Речки поглядывали на покрытое тучами небо и спрашивали друг у друга, который час. Все требовали от Лены ответа, уверена ли она, что ее голубь найдет дорогу, а не заблудится.
        Голубь не подвел Лену. Встреченный общими аплодисментами, он опустился на окно и принес записку, которую Лена и поспешила торжественно прочесть всем присутствующим:
        «Ура, машина работает!»

        14. Секрет успеха и снова Архимед

        Холодные дождливые дни снова сменились жаркой погодой, и опять начались важные и неотложные дела на реке и в лесу, которые то и дело отрывали Раю от геометрии. А каникулы уже кончались, и до начала учебного года оставались считанные дни.
        Синело прозрачное голубое небо, ярко светило горячее солнце, но над Раей снова собирались черные грозовые тучи.
        На-днях ее ждала переэкзаменовка, а обстоятельства сложились так, что лето, собственно говоря, для занятий было потеряно. Выставка, институт, чертежи, испытание машины — все это отняло слишком много времени и сил. Нет, все-таки совсем не так легко изобретать машины и в то же время сохранять в полном порядке свои школьные дела! Кое в чем мать была, несомненно, права.
        Предстоящая переэкзаменовка портила Рае настроение, и она уже не радовалась успеху машины. Рая совсем не была уверена, что и здесь ее ожидает такой же триумф, а без этого ее давний спор с матерью так и остался бы нерешенным.
        Мысли об этом все чаще беспокоили Раю, и она добросовестно сидела над книгой, прилагая все усилия, чтобы не поддаваться искушениям дачной жизни.
        А они преследовали ее на каждом шагу. Напряженная деятельность юных обитателей Зеленой Речки, несколько утихшая было за время дождей, опять закипела ключом. Вернулся из Крыма, куда ездил с родителями на экскурсию, Мишка Гольфштрем, загоревший и полный рассказов о море, кораблях и пахнущих смолой рыбачьих лодках. Тёзка английских королей Эдуард Кондитер все еще искал клад. Валя и Шура целыми днями играли на рояле.
        На реке устраивались маневры, парады и морские сражения. В овраге, по проекту Раи, была возведена крепость, штурмы которой происходили почти ежедневно. В осаде этой крепости участвовали мальчишки из соседнего поселка, которые торжественно отказались от намерения опустошить все сады в Зеленой Речке и за это были допущены на ее территорию…
        Ребята хотели как следует закончить каникулы и проводили в играх целые дни. Нужно ли говорить, чего стоило Рае отрываться от всего этого ради геометрии и каково было у нее на душе, если она все же делала это?
        За несколько дней до начала занятий к Горским неожиданно пришел в гости Александр Иванович. На этот раз он был один и даже без автомобиля, по которому о его посещении сразу узнал бы весь поселок.
        Это было вскоре после обеда, и у Горских были дома все за исключением Шуры.
        — Александр Иванович!  — бросилась к нему обрадованная Рая.  — Знакомьтесь — вот моя мама и сестры.
        — Очень рад!  — пожал руку Александре Михайловне секретарь.  — Я пришел к вам, чтобы сообщить приятную новость. Я вчера приехал из Москвы. Машина вашей дочери успешно прошла все испытания и принята к производству на одном из заводов сельскохозяйственного машиностроения.
        — Да ну?  — усмехнулась Александра Михайловна с радостью, которую тщетно пыталась скрыть.
        — Да, да, это хорошая машина,  — продолжал секретарь.  — Очень может быть, что через несколько лет вы сможете увидеть тысячи таких машин на наших полях и вся страна узнает, какая у вас хорошая дочка. Ну, вы довольны?
        — Еще не совсем,  — снова усмехнулась Александра Михайловна, отрицательно покачав головой.
        — Возможно, что в недалеком будущем Рая получит премию за свою машину. Чего же еще бы вы хотели для своей дочери?
        — Чтобы у нее было «отлично» по геометрии. Ведь у нее переэкзаменовка,  — ответила серьезно мать.
        — Ах да, «отлично» по геометрии?  — кивнул головой секретарь.  — Ну что же, не стану спорить. Вы правы — это, конечно, прежде всего. Однако тут уже Рае я ничем не могу быть полезным. Хотя подожди!  — обратился он к Рае.  — Подожди, есть выход. Профессор Кранцев живет в этом же доме, не правда ли? Так вот мы с тобой сейчас прямо к нему и пойдем. Он тебе поможет и в этом.
        — Что вы, что вы, Александр Иванович!  — испугалась Рая.  — Это же мой враг!
        — Какой там враг! Замечательный старик. Ты ничего не понимаешь. Он самолюбив и упрям, но зато умница и настоящий человек. Он о тебе очень высокого мнения и снова охотно пойдет тебе навстречу. Идем к нему, идем без всяких разговоров!  — потащил за собой ошеломленную Раю Александр Иванович.  — Пойдемте с нами,  — обратился он к Александре Михайловне,  — вам тоже стоит с ним поближе познакомиться.
        Несмотря на все протесты Раи, секретарь привел ее к профессору, а вслед за ними пришла туда и Александра Михайловна с Женей.
        Жена профессора Анна Павловна приветливо встретила гостей и сказала, что профессор сейчас должен вернуться, а пока пригласила их в соседнюю комнату послушать, как играет на рояле ее ученица.
        Этой ученицей, к удивлению Раи, оказалась Шура, несколько смутившаяся при появлении матери и сестер.
        — Ну, Шура, сыграй нам что-нибудь по твоему выбору,  — предложила хозяйка.
        Однако играть Шуре не пришлось, так как раздался звонок и в комнате появился высокий молодой человек с портфелем в сопровождении Вали и Эдуарда Кондитера.
        — Архимед, Архимед!  — радостно бросилась к высокому юноше Женя.  — Ты сказал, что придешь, и пришел. Я очень рада тебя видеть!
        — Так вот кто такой этот таинственный Архимед!  — обернулась к пришедшему Рая и нахмурилась, вспомнив о происшествии с чертежами.  — Так это вы утащили мои чертежи, а после подбросили их обратно?  — гневно обратилась она к нему.
        — Что это ты выдумала?  — удивился журналист.
        — А ты украл чужую готовальню! Отдавай ее сейчас же!  — набросилась Рая тем временем на Эдуарда Кондитера, вспомнив, что исчезнувшая готовальня так и не была найдена.
        — Какую готовальню? Ты с ума сошла, и я, кажется, сейчас тебя образумлю…  — полез в драку возмущенный Эдуард.
        Тут Женя схватила стоявшую в углу половую щетку и бросилась на помощь сестре.
        — Бей его, Рая, бей — это он украл готовальню, а не Архимед!
        Видя, что дело принимает неприятный оборот и скандал разгорается не на шутку, Валя поспешил вмешаться и предотвратить побоище.
        — Минуточку подождите, товарищи! Вот она, готовальня,  — взял он готовальню со стола и поднял вверх, чтобы было видно всем.  — Она же была у Раи во временном пользовании. Ее тогда взял я вместе с чертежами, пока они играли на ксилофоне,  — указал он на Женю и журналиста.  — А меня попросил это сделать…
        — Я!  — прервал Валю громкий смех профессора.  — Я попросил,  — повторил Кранцев, входя в комнату и приветливо здороваясь со всеми присутствующими.  — Тебе она больше не нужна была, а мне пришлось проработать с ней целую ночь над твоими чертежами,  — добавил он, обращаясь к Рае.
        — Ага! Так я и знала!  — отозвалась Рая.  — Теперь все понятно. Только, к сожалению, у вас ничего не получилось, профессор!  — добавила она едко.
        — Почему же не получилось?  — удивился Кранцев.  — По-моему, как раз наоборот.
        — И еще как наоборот!  — засмеялся Александр Иванович.
        — Но ведь моя машина работает. Ее будут делать на заводе!
        — Вот именно поэтому, значит, и получилось!  — рассмеялся профессор.
        — Я ничего не понимаю!  — схватилась за голову Рая.
        — Ну, хватит с нее, профессор,  — обратился к Кранцеву Александр Иванович.  — Не будем больше ее мучить, дальше прятаться все равно не к чему. Придется уж мне вас выдать! Ее чертежи у вас?
        Профессор кивнул головой, вынул из шкафа папку с чертежами Раи.
        Заинтригованная Рая быстро раскрыла папку. Да, это были, конечно, ее чертежи, но их было трудно узнать.
        Новые, уверенные линии лежали поверх путаного кружева, начерченного Раей. Некоторые из чертежей были вовсе перечеркнуты, и на обороте взамен их сделаны другие. Многие из деталей были исправлены. Среди прочих было два совсем новых листа толстой ватманской бумаги, которой у Раи не бывало и в помине. На одном из них был начерчен профиль колеса и приведена целая таблица размеров и расчетов; другой содержал новый чертеж передаточного механизма, очень похожий на тот, который Рая дала намеком наверху одного из листов. Принцип был ее, но разработка более простая и совершенная. Это было то самое, что постаралась бы сделать Рая, если бы имела в своем распоряжении еще месяца два-три свободных.
        — Теперь я совсем уже ничего не понимаю,  — окончательно была сбита с толку изобретательница.  — Это мои чертежи и в то же время не мои. Мысли мои, а выразил их кто-то чужой. Почему это так получилось?
        — А потому, что знаешь мало, а берешь на себя много,  — напустился на Раю профессор.  — Геометрии, например, совсем не знаешь, чертить не умеешь, а кричишь: «Я сама, я сама, и никакой помощи мне не надо!» — очень смешно передразнил он Раю.  — Прямо Эдисон в красном галстуке. Вот и пришлось выручать зарвавшегося Эдисона.
        — Зачем же? Я вас об этом не просила.
        — Так что же, по-твоему, нужно было делать?  — рассердился профессор.  — Строить плохую машину, у которой не стали бы подниматься бороны? Оскандалить тебя перед всеми: и перед Александром Ивановичем и перед нашими инженерами, которым ты заявила, что все сделаешь сама, а в помощи института не нуждаешься? Да тебя насмех бы подняли за твои чертежи, если бы я их не исправил! И это отбило бы у тебя охоту к изобретательству надолго. Кому же это нужно?
        — А как ты думала, почему машина получилась такой хорошей?  — вмешался Александр Иванович.  — Только потому, что ты изобретательница и одна у нас такая умница? Ты решила, что достаточно твоих способностей и даже не нужно технических знаний? Ловко! Много бы ты успела, если бы профессор не взялся тебе помочь тогда на выставке? А то, что он все время помогал тебе незаметно, так это было тем труднее для него и тем лучше для тебя.
        Тут Рая узнала, что против нее оказывается был организован целый заговор. Профессор давно заметил способную девочку. То, что рассказал ему о ней инструктор Макаров на выставке, еще больше заинтересовало Кранцева, и он решил незаметно помогать ей, чтобы развить у нее самостоятельность и охоту к изобретательству. Он специально ходил к Александре Михайловне и посоветовал ей пока не вмешиваться в работу дочери над машиной, обещая, что он поможет Рае, если пострадают ее учебные дела.
        Через Валю и других ребят Кранцев был все время в курсе дел Раи. Через них же он и действовал.
        — Так, значит, ты не знала, куда девались твои чертежи и кто их исправлял целую ночь?  — спросил Александр Иванович.
        — Даже не представляла!  — все с таким же удивлением оглянулась Рая на разговаривавшего с матерью профессора.
        — А от кого к тебе попала готовальня и учебник черчения, тоже не знала?  — подмигнула сестре Шура.
        — А как ты пришла к мысли о цепной передаче от колес — тоже не понимала?  — отозвался Валя и добавил: — Я тоже, правда, тогда не понимал.
        — А от кого попал к Мишке Гольфштрему журнал со статьей о кранах с противовесами?  — вставил и свое слово Эдуард Кондитер.
        — Подождите, подождите!  — снова схватилась за голову Рая.  — Как же все это получилось?
        — Вот так и получилось,  — засмеялся профессор.
        — Ладно, что было, то прошло,  — обратился к профессору Александр Иванович.  — У этой девочки на-днях переэкзаменовка. Мать говорит, что это из-за машины. Мы с вами, профессор, тоже приложили к этому руку. Я, к сожалению, не большой специалист по геометрии. Но вы бы могли ее выручить. Ведь у вас, кажется, был об этом разговор с ее матерью? Что вы на это скажете?
        — Что же, отказываться не приходится. Я согласен,  — сказал профессор и улыбнулся Рае.
        Растерянная и счастливая, Рая стояла среди комнаты, не обращая внимания на присутствующих, которые с интересом ожидали, что она будет делать дальше.
        — Простите меня, профессор,  — наконец подошла она к Кранцеву и протянула ему руку.  — Я виновата перед вами. Я думала — вы злой, и боялась вас,  — сказала она по-детски искренне.
        — Правильно делала!  — засмеялся профессор.  — Я действительно злой. Ты убедишься в этом, когда будешь со мной заниматься по геометрии. Если не получишь «отлично», пеняй на себя. Тогда тебе не видать моего автомобиля, как своих ушей. За километр к нему не подпущу.
        — А если получу «отлично»?  — спросила Рая дрогнувшим от счастья голосом.
        — Тогда будешь ездить с нами и даже водить машину. Думаю, что ты с этим справишься, раз тебе удалось быстрее, чем мне, доехать из города.
        — Разве вы нас видели?  — покраснела Рая.
        — Даже пытался нагнать. Я боялся, что вы опрокинетесь.
        — Так, значит, это был тогда он!  — переглянулись Валя и Шура, сидевшие на окне и не без удовольствия смотревшие на озадаченную всем происшедшим Раю.
        Здесь серьезный разговор был прерван шумом какой-то возни у дверей, и в комнату с гоготаньем ворвался перепуганный большой белый гусь, а следом за ним не менее перепуганная Лена, хотевшая только одного — как можно скорее схватить его и убежать вместе с ним.
        — Тюльпан вернулся!  — бросилась к нему Женя, прервав разговор с журналистом, сидевшим между ней и матерью.
        Все оглянулись, но увидели только мелькнувшее в дверях белое платье Лены, так как гусь был уже пойман и Лена исчезла вместе с ним так же быстро, как и появилась.
        Порядок был восстановлен, однако неожиданное возвращение одичавшего Тюльпана, которое оживленно обсуждалось гостями, изменило настроение присутствующих, и потому предложение профессора составить столы перед домом и выпить чаю на свежем воздухе было встречено всей компанией с удовольствием.

        15. Потомки Архимеда

        Пока ребята и взрослые перетаскивали на лужайку перед домом столы и стулья и собирали посуду под руководством жены профессора, Анны Павловны, Валя с Шурой отправились на розыски Лены, снова бесследно исчезнувшей вместе с гусем. Они решили, что гусь опять вырвался и Лена тщетно гоняется за ним где-нибудь около речки. Поэтому они неторопливо направились туда же.
        Круглое желтое солнце спускалось к закату. Кончался день, кончалось лето.
        В воздухе уже веяло осенней прохладой, и первые золотые листья шуршали под ногами Вали и Шуры. Им обоим было грустно.
        — Я вчера был в городе у доктора,  — опустив глаза, сказал Валя.  — Он нашел, что я уже совсем здоров и мне пора возвращаться в школу. А сегодня я получил письмо от мамы. Она пишет, что очень соскучилась, и просит меня поторопиться…
        — Ну вот, еще несколько дней — и ты будешь у себя в Ленинграде. Больше не будем вдвоем играть на рояле…  — задумчиво заметила Шура и добавила, невольно подражая интонации Вали: — Хотя у вас в Ленинграде хорошо. Лучше, чем здесь. И музыка другая, и учиться приятней.
        — Да что там у нас в Ленинграде!  — вдруг махнул рукой Валя, а потом засмеялся и сказал каким-то необычным тоном: — Там нет… тебя. И вообще здесь нисколько не хуже. Я непременно снова приеду сюда в будущем году, а возможно, и раньше.
        — Когда же ты сможешь приехать?
        — На октябрьские праздники. Непременно приеду! И мы снова будем играть вдвоем на рояле. Я обязательно приеду, Шура!  — заспешил Валя, стараясь скрыть свое волнение и грусть.
        — А ты вспомнишь обо мне когда-нибудь, Валя?  — спросила Шура.
        — Всякий раз, когда буду садиться за рояль,  — взял Валя девочку за руку.
        — И я всякий раз, когда буду играть,  — так же торопливо сказала Шура.  — Твоя бабушка будет учить меня музыке. А когда кончу школу, поеду в Ленинград учиться. И если когда-нибудь стану музыкантом, напишу песню о Зеленой Речке и обо всех нас…
        — А меня ты будешь вспоминать?  — раздался за спиной Вали голос догнавшей их Жени, и ее маленькая ручка просунулась в его ладонь.
        — Ну, конечно, буду, даю честное слово! И тебя и Эдуарда!  — рассмеялся Валя.
        Тут навстречу Вале и сестрам попался Мишка Гольфштрем, который возвращался с реки с моделью рыболовного траулера.
        По словам Мишки, Лены на реке не было, и ребята все вместе направились домой.

* * *

        Лужайка перед дачей Горских наполнилась смехом и оживлением. Там за длинным столом все пили чай и продолжали разговор о том, как ловко профессор помогал Рае.
        Рая сидела между профессором и Александром Ивановичем и задумчиво ела абрикосовое варенье.
        — Позвольте!  — вдруг громко сказала Рая и отодвинула блюдечко с вареньем, которое тут же подхватил сидевший напротив нее Эдуард.  — Позвольте,  — повторила она, стараясь разобраться в своих мыслях.  — А как же Архимед? Зачем же он тогда к нам приходил?
        — Ах, да это же я Архимед!  — засмеялся журналист и, вытащив из кармана газету, сказал что-то на ухо маленькой Жене.
        Женя торжественно встала на стул и через стол протянула газету Рае.
        — Вот почитай, что про тебя Архимед в газете написал.
        — И еще напишу, не только про тебя, а про всех вас,  — добавил журналист.  — Только я, к сожалению, не Архимед. Архимед у вас вот кто,  — сказал он, поднимая над столом маленькую Женю.
        Женя привыкла к странному имени «Архимед», и оно больше не казалось ей оскорбительным, даже наоборот — звучало ласково.
        — И Рая — Архимед, и Лена — Архимед, и Шура, и Мишка, и Валя — все Архимеды!  — в восторге кричала она под дружный смех присутствующих.
        Единственный, кто оставался серьезным, это был профессор. Он поднялся и, дождавшись, пока наступила тишина, сказал взволнованно:
        — Да, мои молодые друзья, эта маленькая девочка сказала правду. Ее слова гораздо серьезнее, чем нам всем кажется. Пройдут года — вы вырастете и станете Архимедами нашего времени. Вы будете учеными, изобретателями, исследователями. Больше того, именно вам предстоит осуществить мечту этого гениального грека. Он говорил: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю». Но точки опоры у него не было. Он жил и умер одиночкой. А наше время не такое. У вас есть прекрасная точка опоры. Это наша социалистическая страна. Я уверен, что вы перевернете землю так, чтобы на ней жилось еще лучше и веселей.
        Тут к столу подошла Лена с какой-то бумажкой и с ключом от сарая, где был надежно заперт вероломный Тюльпан.
        — Мама, тебе телеграмма из Москвы,  — сказала она, протягивая бумажку Александре Михайловне.
        Та молча прочитала телеграмму, положила ее на стол, потом взяла и прочитала снова.
        — А все-таки я тоже была права, товарищи,  — сказала она, обращаясь к Рае и Александру Ивановичу.  — Вот слушайте, какую я получила телеграмму из Москвы:

        «Александре Михайловне Горской.
        Машина для боронования, изобретенная вашей дочерью Раей Горской, принята к производству заводом имени Двадцатилетия Октября. Поставлен вопрос о премировании изобретательницы легковым автомобилем. Сообщите, когда у Раи Горской будет «отлично» по геометрии в четверти.
        Наркоммаш».

        16. Последний день на даче

        Осень выдалась в этом году чудесная. Сухая и теплая, она еще больше украсила Зеленую Речку. Деревья оделись в багрянец и золото, листва играла красными, лиловыми и желтыми красками. Лес был похож на огромный яркий цветник, а каждое дерево казалось прекрасным букетом.
        Усталое осеннее солнце светило как-то особенно ласково, будто стараясь наглядеться на землю перед долгой разлукой. Синее глубокое небо любовалось собой напоследок в широком зеркале тихой реки. От земли поднимался по утрам легкий туман, а в прозрачном воздухе летала серебристая паутина.
        Людей в поселке стало меньше. Дачники уезжали в город. Многие дачи стояли уже пустые. Не было слышно больше звуков гитары и песен. Меньше стало детского крика и смеха на полянах и над рекой. Ребята уже давно ходили в школу и были заняты своими учебными делами. Даже воробьи чирикали по-осеннему — совсем не так задорно, как летом.
        Горские, так же как и профессор, все еще оставались в Зеленой Речке. Ремонт их городских квартир затянулся, и они ждали, пока там окончательно просохнет. Девочки снова ездили в школу на поезде и уговаривали мать остаться здесь до первого снега. Однако на этот раз Александра Михайловна с ними не соглашалась, и отъезд в город был уже назначен на завтра. А сегодня они проводили последний выходной день на даче.
        Перед дачей стоял автомобиль профессора. В нем сидели Шура, Лена и Женя Горские, а за рулем сидел профессор в пальто и больших шоферских перчатках. Они собирались напоследок покататься все вместе и дожидались Раю.
        Рая вышла из дому последней.
        — Ну, садись скорее, поехали прощаться с Зеленой Речкой,  — сказал профессор и завел мотор.
        — Позвольте, профессор, а где же ваше слово?  — встрепенулась Рая.
        — Да, ты права,  — вспомнил профессор.  — Хорошо, держи руль,  — уступил он ей шоферское место и отдал перчатки.
        Наконец-то наступила торжественная и долгожданная минута. Рая вполне законно и безбоязненно могла вести машину, куда ей захочется.
        Рая пустила машину в ход. Однако не успел еще автомобиль отъехать, как пассажиры услышали громкое хрюканье. За ними вслед что было силы мчался парнокопытный Эдуард в теплой попонке и зимней шапке-ушанке.
        Автомобиль остановили, и Лена вышла навстречу своему любимцу.
        — Милый Эдуард,  — обратилась она к нему серьезно,  — ты уже большой и должен понять, что брать тебя с собой нам неудобно. Не сердись, пожалуйста, не упрямься и иди домой.

        Что оставалось делать Эдуарду? Он молча выслушал Лену, будто понял ее, повернулся и покорно пошел назад. Его детство кончилось.
        Лена помахала своему любимцу рукой на прощанье, и автомобиль двинулся дальше.

        17. Телеграмма

        Валя, как и собирался, приехал на октябрьские праздники. Однако приехал он как раз седьмого ноября, и когда пришел к Кранцевым, у них никого не было дома. У Горских тоже все ушли на демонстрацию.
        Оставив у соседей вещи, Валя побежал на площадь и попал туда, когда через нее уже проходили колонны демонстрантов.
        Он взобрался на высокую железную ограду и увидел направляющуюся к трибунам процессию юных натуралистов. Они шли со своими зверями и птицами — несли выкормленных ими породистых кур, голубей, пушистых кроликов, вели собак и лисенят на цепочках, жеребят на поводу. Какой-то мальчик ехал на маленьком сереньком ослике, другой вел на цепи медвежонка, а рядом с ним гордо шла Лена Горская со своим Эдуардом, уже успевшим превратиться в солидную молодую свинью.
        Валя хотел крикнуть Лене, но она уже увидела его сама.
        — Шура там сзади, в автомобиле. Они поедут на телеграф!  — закричала она, указав назад, и приветственно помахала Вале рукой.
        Вслед за юными натуралистами шли юные техники. Ехали юные автомобилисты, двигались колонны юных железнодорожников, шли авиамоделисты, радисты, юные исследователи Арктики, геологи…
        Среди моряков и подводников шел Мишка Гольфштрем с новым кораблем в руках; среди геологов и археологов, шедших с лопатами, кирками и молотками на плечах, был Эдуард Кондитер, хотя и не нашедший клада, но, очевидно, увлекшийся археологией.
        В конце процессии Валя увидел настоящий трактор; он вез за собой большую красную машину Раи Горской. Вслед за машиной ехал автомобиль профессора Кранцева, который вела Рая. Валин дед сидел рядом с Раей, а на заднем сиденье уместились жена профессора с Женей на руках, Шура и Александра Михайловна.
        Машина была полна, но при большом желании Валя тоже смог бы как-нибудь поместиться вместе с ними. Он соскочил с ограды и бросился к автомобилю, но не смог пробраться сквозь толпу, смотревшую на процессию.
        Валя бросился в боковую улицу, чтобы нагнать машину по дороге на телеграф, куда, как он знал, должны были направиться его друзья с демонстрации.
        Он не ошибся. У подъезда телеграфа он увидел знакомый автомобиль, а его дед, бабушка и Шура вместе со своими сестрами и матерью стояли на телеграфе у окошечка, в которое счастливая, улыбающаяся Рая протягивала телеграмму. На синем бланке было написано:

        «Москва, Наркоммаш.
        У Раи Горской в первой четверти по геометрии «отлично».
        Александра Михайловна Горская».

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к