Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Кальма Анна: " Сироты Квартала Бельвилль " - читать онлайн

Сохранить .

        Сироты квартала Бельвилль Анна Иосифовна Кальма

        Роман.
        Издательство «Детская литература», 1974 г.

        Остросюжетная приключенческая повесть о парижских детях-сиротах, воспитанных французскими коммунистами.

        Рис. В. Гальдяева.

        Н. Кальма
        Сироты квартала Бельвилль


        1. Письма

        — Ага, опять из тюрьмы Фрэн, так я и знала! Этот подонок опять что-нибудь требует у своей женушки.  — Желтая Коза, консьержка Вальтэй[1 - Во французском языке ударения ставятся на последнем слоге.], которую под этой кличкой знали по улицам Кримэ и Музаи, небрежно бросила письмо на стол привратницкой.  — Не стану из-за этого типа подыматься на четвертый, пускай Сими Назер сама заберет письмо, когда вернется из своей парикмахерской, или пошлет ту шальную девчонку, которую поселила у себя…  — И, решив так, Желтая Коза принялась за прерванное рукоделие  — скатерть, которую она вышивала крестом.
        Письмо же было срочное или, во всяком случае, предполагало срочную доставку.
        Вот что в нем было:

        «Сими! Это письмишко тебе доставит один здешний парень. Надо, чтоб оно не попало в руки шпиков. Я веду себя о'кэй, и меня, возможно, выпустят немного раньше  — уже в конце месяца. Вызови Жюля и скажи ему, чтоб он был готов. Он знает, что надо делать. Кроме того, когда я дам знать, пускай он приедет за мной и по дороге захватит тебя. Привези мою замшевую куртку, светлые туфли и рубашку понаряднее  — пусть эти свиньи увидят меня не в таком жалком виде, как здесь. И не поскупись на жратву: я так соскучился по человеческой еде! А лучше всего пойдем сразу в хороший ресторан, отметим встречу. До скорого, девчурка! Твой Ги».

        Письмо это разминулось с другим, отправленным накануне в ту же тюрьму Фрэн.

        «Мой драгоценный, мой единственный! Наверное, и это письмо, как всегда, будут читать ваши тюремные флики, но пусть знают: мне наплевать на них, пусть проверяют, тем более что ты скоро выйдешь на волю и избавишься от них. Скоро, скоро я увижу тебя, прижмусь, буду гладить твои родные волосы, твои щеки… Ги, чем ближе час твоего освобождения, тем невыносимее тянется для меня время.
        Ты только не сердись и не бранись, Ги, я должна написать тебе одну вещь, предупредить. Видишь ли, мне было так скучно, так грустно жить без тебя, ведь я все время одна. Приду из парикмахерской, а квартирка наша такая пустая, такая холодная… Словом, я взяла одну девочку (только не бесись, прошу тебя). Ее зовут Клоди Ниер, и ты, наверное, помнишь тот огромный дом, который строится против парка Бют-Шомон. Отец Клоди работал на этой стройке каменщиком, упал с лесов и разбился насмерть. Матери девочка тоже не знала  — она умерла, когда Клоди была еще крошкой. Теперь ей тринадцатый год, она очень смышленая, быстрая, много мне помогает, а с виду точь-в-точь бездомный котенок  — рыженькая, зеленоглазая, тощая. Когда отец погиб, все в нашем квартале ее жалели, подкармливали, но брать насовсем никто не хотел: сам знаешь, у всех свои семьи, свои дети. Ее уже совсем было инспекция забрала в приемник, но мне вдруг так стало жаль девочку, что я взяла ее к себе. Ты только не бранись, Ги, она ест совсем мало, а я тут делаю одну мазь для выведения волос, и похоже, мазь хорошо пойдет у клиенток. Клоди мне теперь
как младшая сестренка и так ко мне привязалась  — ужас».

        Нет, Желтой Козе так и не удалось вышить задуманный угол скатерти. Принесли еще письмо. На этот раз консьержка даже не ворчала, только взглянула на часы:
        — Молодого Жюльена еще нет, не вернулся из лицея. Придется пойти  — забросить ему письмецо. Верно, от деда и бабки. Ну так и есть  — из Мулен Вьё.
        Она поднялась на второй этаж, туда, где были однокомнатные квартирки для одиноких, и сунула письмо в обшарпанную дверь. Хоть и не полагается никоим образом читать чужие письма, мы все-таки заглянем и в это письмо.

        «Дорогой Рири! Гюстав написал нам с Анриетт, что ты очень помогал их забастовочному комитету и они даже дали тебе подписаться под их протестом и требованиями к администрации Манокса. Нас это письмо и обрадовало и огорчило. Обрадовало тем, что ты уже понимаешь, на чьей стороне правда, и намерен за эту правду бороться. А огорчило, что ты, видимо, вообразил себя вполне взрослым, не учишься, а занимаешься политикой и забыл о том, что мы всегда тебе внушали: хочешь стать нужным людям настоящим бойцом, учись, учись и учись. Надо очень много знать для того, чтобы приносить пользу людям. Тебе пошел еще только пятнадцатый год, а ты уже хочешь быть вожаком, связался с какой-то подозрительной, на наш взгляд, «стаей», предводительствуешь в своем квартале. Смотри, будь осторожен, не попади в какую-нибудь историю  — полиция сейчас беспощадна к подросткам, мы знаем это по нашим ребятам в Мулен Вьё. Ты ничего не пишешь о латинских уроках у Фейгерака. Что ты с ним сейчас проходишь? Когда-то я был неплохим латинистом и даже сейчас могу цитировать Юлия Цезаря. Анриетт и я пока здоровы, ждем, как обычно, ребят из
Марселя, и наши мальчики уже готовят спортплощадку для соревнований. К нам прислали одного бедного парнишку, с виду даже не совсем нормального. Первые дни он молчал, как немой, потом начал произносить какие-то нечленораздельные слова, потом понемножку говорить. Оказывается, отец в пьяном виде сутками держал его в ванной комнате взаперти, не давал сыну есть, бил его.
        Теперь отца лишили родительских прав и мальчик у нас. Он с трудом приходит в себя, все наши к нему очень ласковы, и, кажется, он начинает понемногу оттаивать. Ты написал нам о какой-то девочке, отец которой сорвался с лесов на стройке и погиб. Если она совсем одинока, может быть, стоит и ее взять к нам в Мулен Вьё? Постарайся это выяснить. Если нужно, мы пришлем за ней кого-нибудь из старших. Все ребята наши тебе кланяются, а мы крепко целуем. Твои Патош и Анриетт».

        Конверт, адресованный «господину Анри Жюльену», остался торчать в двери, а Желтая Коза, спустившись в привратницкую, снова взялась за вышивание. Однако не успела она вдеть новую цветную нитку в иголку, как в дверь робко постучали.
        — Ну, кто там еще? Входите,  — нетерпеливо откликнулась консьержка.
        Дверь приоткрылась. Сначала появилась густо курчавая голова, потом часть ярко-красной куртки, оттеняющей темную кожу своего владельца, потом вся небольшая, крепко сбитая фигурка мальчика с лицом смышленой обезьянки.
        — Юсуф?  — удивленно протянула консьержка.  — Тебе чего? Отцу что-нибудь понадобилось?
        Мальчик покачал курчавой головой.
        — Нет, мадам. Это мне нужна мадам Назер. У меня к ней поручение,  — сказал он довольно смело.
        — Мадам Назер еще на работе. Можешь передать мне, что у тебя там такое.
        Юсуф переступил с ноги на ногу. Он так и стоял в дверях, вертя что-то между пальцами. Зоркие глаза Желтой Козы разглядели свернутый клочок бумаги.
        — Записка для мадам Назер? От кого?
        Мальчик проглотил слюну. Теперь он уже не казался таким смелым.
        — От… от одной особы,  — выговорил он чуть слышно.
        — Давай сюда!  — Желтая Коза решительно протянула руку.  — Давай же, ну? Я передам, как только она вернется.
        Юсуф, явно колеблясь, отдал ей свернутую вчетверо грязноватую бумажку.
        — Пожалуйста, мадам, я вас очень прошу. Это  — срочно. От этого зависит…
        — Хорошо, хорошо, можешь не беспокоиться, сейчас же передам твое срочное послание.
        Консьержка подчеркнула немного насмешливо слово «срочное». Но как только за дверью исчезла темнокожая фигурка, Желтая Коза бесцеремонно развернула записку.
        — Скажите пожалуйста, у мальчишки-араба какие-то срочные дела к мадам Назер! Поглядим, поглядим, что это за делишки…
        Записка была, видимо, наспех нацарапана карандашом на обороте ресторанного меню. Сначала Желтой Козе пришлось подробно ознакомиться со всеми блюдами ресторана  — с двумя супами по-бретонски, уткой по-каркассонски, бараниной с Соленых озер Сен-Мишеля, жарким по-вандейски, сыром восьми сортов, а также десертом. Наконец она догадалась перевернуть меню и с трудом принялась разбирать покрывавшие обратную сторону детские каракули:

        «Сими, душечка, срочно выручай! Сижу, запершись в десятом номере в чулане Хабиба, где у него метлы и тряпки. Боюсь высунуть нос на улицу: может, мои преследователи дежурят и схватят меня. Юсуф уговаривал меня выйти, тем более что Вожак тоже вмешался, но я даже им не отперла. Я с утра не евши. Сими, дорогая, поторопись, а то я очень боюсь крыс, они уже что-то грызут где-то совсем близко. Твоя до гроба Клоди».

        — Ну вот, все мои прогнозы оправдываются! Опять эта шалая девчонка! И намучается же с ней мадам Назер! Я ей говорила, я ей говорила!  — торжествуя, прокричала Желтая Коза.

        2. Бездомный котенок

        Зеленые глаза смотрели и виновато, и лукаво. В рыжем «конском хвосте», перетянутом резинкой с двумя цветными шариками, запуталась паутина.
        — Ну, выкладывай, что ты там опять натворила? Предупреждаю  — только не врать. Все равно я доберусь до правды.
        Сими говорила строгим, ненатуральным голосом. Только что она привела освобожденную пленницу на свой четвертый этаж. Солнце уже село, последние лучи его еще лежали на черепицах больничного здания на площади Данюб и заглядывали в окна автомастерской, где молодой Жан Клоссон заправлял бензином машину какого-то японца. Из магазина «Монопри» выходили последние покупатели. Было видно, как булочница Коллет прикрывает бумагой оставшиеся в витрине пирожные. Здесь, на четвертом этаже, две крохотные, заставленные старой мебелью комнатушки наполнялись сумраком, а в углу, за шкафом в закоулке, служившем кухней, было уже совершенно темно.
        — Сими, я тебе все расскажу, даю слово. Только… не дашь ли ты мне сперва пожевать?.. Ну хоть маленький кусочек хлеба…
        А сама все косилась, все облизывалась на тот промасленный сверточек, упоительно пахнущий чесноком и гвоздикой, что высовывался из пакета Сими, и на длинную поджаристую булку-оглоблю, которую Сими, войдя, так и держала под мышкой.
        Хитрая девчонка знала, чем взять Сими! Все материнские чувства этой хрупкой бледной девочки-женщины пришли в волнение: накормить, сейчас же накормить, насытить этого несчастного рыжего котенка. Какая же Сими жестокая: допрашивать умирающее от голода дитя! И Клоди в ту же минуту получила кусок деревенского паштета и часть булки длиной чуть не в полметра. А уж когда перед тобой насыщается твоим хлебом бедная сиротка, то можно ли обращаться с ней так беспощадно сурово? И все-таки Сими чуть не упала с соломенного стула, когда, еще не успев прожевать свой паштет, несчастная сирота протянула ей что-то блестящее.
        — Вот. Из-за этого все и началось.
        — Что? Что это такое?  — с ужасом произнесла Сими. А сама уже видела длинный, метровый, кусок дорогого золотого кружева  — вот что это такое.
        — Где? Где ты это взяла?  — Сими могла говорить только сдавленным шепотом.
        — Как  — где? У старухи Миро, конечно,  — быстро жуя, отвечала девочка,  — ты же сама говорила, что у Миро  — отличный выбор, что тебе очень хотелось бы купить кружево для отделки платья, но тебе оно не по карману.
        — И ты, и ты…  — Сими захлебнулась.
        Девочка простодушно смотрела в ее темные, почти всегда печальные глаза.
        — Нет, я не украла, ты не бойся, Сими. Это они все гнались за мной и кричали, что я воровка. А я не воровала. Просто я положила старухе Миро на прилавок все, что ты мне давала на кино. Но, кажется, этого не хватило. Миро требовала еще, а у меня уже ни сантима. Тогда я просто взяла кружево. Я знаю, тебе очень хочется нарядное платье к приходу Ги…
        — Ох, Диди, досказывай, не томи…
        — Ну конечно, крик, погоня…  — Теперь девочка говорила уже совершенно равнодушно.  — Ничего, всем известно, что Миро богачка, не обеднеет она от того, что получила немного меньше, чем запрашивала. На мое счастье, поблизости  — ни одного флика, зато добровольцев  — целая куча. Ух, ну и одурачила я их!  — Клоди с удовольствием захохотала.  — Я же здесь каждый двор, каждый сад знаю! Они меня ищут на Музаи, а я уже на Вилла Лорен!  — Вдруг у нее между темными бровями прорезалась сердитая морщина.  — А знаешь, кто пошел уговаривать старуху Миро, кто вечно сует нос в чужие дела?
        — Кто?
        — Да этот парень Рири и его «стая». Только пускай он не мечтает, что я буду его благодарить, кланяться!
        — Рири?  — удивилась Сими.  — Это такой красивый, с кудрями до плеч парень из нашего дома? И ты уверена, что он из «стаи»? Быть этого не может, Диди! Его бабушка и дедушка такие уважаемые люди, о них даже в газетах пишут. И я их видела однажды, когда они приезжали навестить Рири. Они руководят коммуной ребят-сирот где-то в горах и сами  — известные педагоги.
        — Насчет бабушки-дедушки не знаю и знать не хочу!  — сердито возразила Клоди.  — А Рири, по-моему, просто-таки отвратный тип. Всегда на улице со своими ребятами, курит, все о чем-то с ними сговаривается. Увидит меня, всегда или свистит, или что-нибудь отпускает.
        — Что отпускает?  — не поняла Сими.
        — Ну, разные там словечки, прозвища, дразнилки,  — сердито перечисляла Клоди.  — Вздумал меня звать Лисой, Лиской! «Вон наша Лиска выбежала!» Или еще почище: «Лиска, убери свой хвост, а то собаки погонятся и откусят». Такой подонок этот Рири!
        — Обыкновенный мальчишка,  — махнула рукой Сими,  — может, он потому и дразнит тебя, что ты ему нравишься. И старуху Миро ходил уговаривать потому же. Я совершенно уверена.
        — Что?!  — даже подскочила Клоди. Зеленые глаза ее загорелись по-кошачьи.  — Что ты выдумываешь, Сими? Мы с ним терпеть друг друга не можем, вот он и издевается надо мной. А со старухой Миро он объяснялся вовсе не для того, чтобы меня выгородить  — просто он хочет прослыть всеобщим благодетелем. Да я ему поручила сказать, что не нуждаюсь в его заботах. Юсуф ему это передаст от моего имени. Пусть убирается подальше!
        — И совершенно напрасно ты на него злишься,  — рассеянно сказала Сими.  — И если у Рири такой характер, его можно только похвалить. Однако сейчас не о нем речь, Диди.
        Сими смотрела все печальнее, все отрешеннее.
        — Не знаю, право, что с тобой и делать!  — Она вздохнула, и длинные черные пряди волос, лежащие у нее на спине и плечах, зашевелились.  — Я понимаю, ты хотела сделать мне хорошее. А сама меня просто топишь.
        — Как  — топлю?  — оторопела Клоди.  — Что ты говоришь!
        — Конечно, топишь. Оставить так я не могу. Все в квартале знают, что я взяла тебя к себе  — значит, отвечаю за тебя, как за младшего члена своей семьи. А вдруг это я подучила тебя стащить кружево у Миро? Могут ведь подумать и так?
        — Но я же ей заплатила!  — защищалась Клоди.  — Я отдала ей все мои деньги!
        Сими покачала головой:
        — Что ты там заплатила  — гроши какие-то. Придется доплатить старухе то, что она потребует.
        — Ну уж это…  — начала Клоди.
        — Постарайся вспомнить, сколько она просила за метр,  — перебила ее Сими.  — Я забыла начисто. Ну хотя бы приблизительно.
        — Не приблизительно, а точно: тридцать франков,  — хмуро буркнула Клоди.
        Сими понурилась.
        — Тридцать франков  — легко сказать! Как раз столько я скопила на новый свитер Ги. Хотела подарить ему, когда он вернется. Придется завтра же заплатить.
        Клоди заметно испугалась. Секунду она неподвижно смотрела на Сими, потом повисла на ней и крепко обхватила ее руками.
        — Сими, милочка моя, драгоценная моя, я тебя прошу, я тебя очень-очень прошу, не пиши об этой истории Ги! Он меня возненавидит. Узнает, что из-за меня не получит свитер, и возненавидит.  — В голосе ее уже слышались слезы.
        Сими с трудом освободилась из ее худеньких цепких рук. Сказала как будто сердито:
        — Что выдумала! Возненавидит из-за какого-то свитера! Ги вовсе не такой мелочной, Диди. Ги  — прекрасный, благородный. Да ты сама это сейчас же поймешь, как только его увидишь.
        — Все-таки не пиши ему про это,  — не успокаивалась Клоди.  — И потом, ты еще можешь скопить деньги. Вот заплатят тебе дамы в парикмахерской за твой крем  — и сразу будут монеты.
        — Э, что-то я не очень верю, что они будут покупать мой крем!  — Сими поежилась.  — Нужна реклама, а на рекламу опять-таки нужны деньги.
        Клоди вдруг пристально посмотрела на бледное узенькое лицо Сими:
        — Сими, а ты вообще-то писала Ги обо мне?
        — Конечно,  — кивнула Сими (только утром опустила она свое письмо).
        — И что же Ги ответил тебе?
        — Ответил, что очень рад,  — храбро солгала маленькая черноволосая женщина.

        3. Записки Старого Старожила

        Когда рано утром я бегу выпить чашку кофе в бистро Люссо на углу площади Данюб, Тереза, моя прислуга, как всегда, догоняет меня, крича:
        — Мсье, мсье, дайте я вам хоть немного почищу пиджак, если вы не хотите надеть другой, поприличнее!
        Я отмахиваюсь с досадой:
        — Ни к чему, ни к чему, Тереза! Меня и так здесь каждая собака знает. Никого я этим пиджаком не удивлю.
        И Тереза останавливается на пороге моего дома, смотрит мне вслед и тоже машет рукой:
        — Ну как хотите. Правда, я забываю, что вы здесь  — старый старожил.
        Старый Старожил! Хотя, строго говоря, это тавтология, но лучше не придумаешь. Очень правильная, очень подходящая кличка для меня. Я родился здесь, в этом вот двухэтажном кирпичном домишке, который мой отец, маляр, пышно называл виллой. В пору моего рождения домишко считался одним из самых солидных и приличных здешних домов, выстроенных рабочими, ушедшими на покой. Правда, моя мать, протестантка, ни за что не позволила бы отцу какую-нибудь этакую легкомысленную фантазию на доме: лепнину там, или фриз, или новомодную решетку у двери  — ни-ни-ни!
        — Дом сделан для того, чтобы в нем жить,  — строго говорила она.
        Она была суровая и запасливая хозяйка, моя мать. До сих пор в подвале дома хранятся запасы сахара и спичек, которые она сохраняла «на всякий случай» с начала войны 1939 года. Когда я захожу в подвал, чтоб кинуть на полки ненужные журналы и книжки или надоевшую магнитофонную ленту, я натыкаюсь на пожелтевшие коробки, где лежит этот сахар. Он уже коричневый от времени и очень хрупкий, почти бесплотный, как все старые вещи. Зачем я его храню? Почему не выброшу? Право, не знаю. Не доходят руки. Некогда этим заняться. Не хватает духу копаться во всем этом старье…
        Но я начал с отцовского пиджака, заляпанного краской разных цветов, слишком просторного для меня, хотя и я не тощ. Мне нравится донашивать отцовские одежки. А что касается до Люссо, его завсегдатаев и других соседей, то…
        — Доброе утро, мсье,  — почтительно приветствует меня молодой Клоссон, владелец автозаправочной станции на углу площади. Я знал еще его отца, а мой отец застал на этом месте еще каретную мастерскую старика Клоссона. Сын Клоссона иногда заходит ко мне попросить что-нибудь почитать. Он любит исторические книжки и политику.
        — Здравствуй, Андре!  — кричит из своего «ситроена» смуглый, как цыган, только что вернувшийся из Испании Никола Крийон. Мы с ним давние друзья и вместе были в Сопротивлении. Когда мы сходимся в редакции, нам есть что вспомнить.
        — Доброе утро, дядя Андре!  — А это красавчик Рири  — лицеист, внук моих Жюльенов.
        Анриетт и Патош Жюльен сейчас у себя, в Альпах. Там, в горах, находится детский дом, которым они руководят. Мы дружим так давно, что я и счет годам потерял. Впрочем, нет, вспомнил, со времен гражданской войны в Испании. Тогда Жюльены приютили у себя первых испанских детей-сирот, оказавшихся во Франции. Рири учится в Париже, но старики навещают его от времени до времени, и просили меня приглядывать за ним. Да разве приглядишь за таким парнем? Во-первых, он предводитель «стаи» наших местных пижонов. Во-вторых, когда в метро, или на почте, или в «Маноксе» забастовки, Рири уже вертится в самой гуще, разносит какие-то листовки, резолюции, с кем-то препирается, и вид у него, по крайней мере, главнокомандующего. В «стае» у него кличка «Вожак», это я знаю, даром что он читает по-латыни и шпарит наизусть «де белло Галлико». Мальчишки, мальчишки… Всё уже знают, покуривают, кто тайком, а кто явно, сидят по кафе…
        — В лицей торопишься, Рири?
        — Угу…  — Он листает на ходу какой-то дрянной журнальчик.
        — Загляни ко мне вечерком, Рири, поболтаем. А может, сходим во «Флор», на левый берег.
        Рири оживляется. Сейчас я ему интересен.
        — Во «Флор»  — это здорово! Только… сегодня не смогу, дядя Андре.
        — А что у тебя сегодня? Свидание?  — Я подшучиваю.
        — Ага. В самую точку попали, дядюшка. Роковое, решительное свидание!  — И Рири убегает со своим лицейским портфельчиком, красивый, кудрявый и таинственный.
        Ну что тут скажешь? Все-таки постараюсь его залучить, расшевелить, если удастся. А потом, если опять-таки что-то пойму, напишу Жюльенам, что представляет собой их внук  — Вожак из здешней «стаи».

* * *

        — Андре, привет!  — Это уже старик Ассак.
        Он знал моего отца, он тоже строительный рабочий; и я еще помню едкий запах столярного клея, который всегда ощущал, когда сидел на его жестких коленях. У него тоже домик на улице Кримэ, но Париж коммерческий, Париж богачей наступает на нас, строит роскошные новомодные дома, где есть и кондиционированный воздух, и подземные гаражи, и боюсь, Ассаку не удержаться, если такой вот концерн заставит его взять отступное и бросить свой домик в добычу бульдозерам.
        — Как жизнь, молодой человек?
        Ассак всегда зовет меня «молодой человек» или еще чище  — «мой малыш».
        — Узнаю, узнаю пиджак Гюстава,  — говорит он одобрительно.  — Вон те пятна мы с ним вместе насажали.
        И мне становится совсем уютно в отцовском пиджаке.
        — Здравствуйте, мсье Клеман.
        Робкий поклон. Черная блестящая прядь почти закрывает темные, тоже робкие глаза. Моя молодая соседка, мадам Назер, всегда очень приветлива со мной. Как-то я помог ей в одном деле: она захотела взять к себе осиротевшую девочку. Инспектор по сиротским делам Дени, тоже мой приятель по Сопротивлению, ни за что не хотел отдавать ей девочку, бормотал что-то о «не тех обстоятельствах». А я почему-то сразу поверил, что у этой маленькой женщины сироте будет хорошо. Помогли мои редакционные бумаги и обстоятельный разговор с инспектором… О «не тех обстоятельствах» давно проболталась мне Тереза, которая дружит с Желтой Козой  — консьержкой дома, где живет Сими Назер. Оказалось, муж Сими что-то натворил и попал за решетку. Она ждет его страстно, работает целыми днями в парикмахерской моей приятельницы Мишлин и, видно с тоски, взяла к себе девочку.
        А вот и сама рыженькая сиротка  — еще тощенькая, бледная, но уже в хорошеньком платьице, видимо, купленном Сими. Взгляд любопытной зверюшки замечает все, в том числе и мой пиджак. Кажется, разглядела все пятна.
        — Клоди, скажи мсье Клеману «доброе утро»,  — говорит Сими и сияет глазами.  — Не правда ли, мсье, девочка выросла и поздоровела с тех пор… с того то есть дня…  — Она путается и неловко умолкает.
        — Доброе утро, мсье.
        — Она у вас очень хорошо выглядит, мадам.  — Это говорю я. Очень веско.
        И обе маленькие фигурки весело, почти вприпрыжку, продолжают свой путь.
        За стойкой у Люссо я пью свою чашку черного кофе без сахара, выкуриваю сигарету и киваю всем завсегдатаям. Тут булочник Соваж, столяр Котон, страховой агент Дюреж, скорняк Бермант, торговец цветами Сирил Оран  — все это мои давние соседи и друзья детства. Они все одеты так, как привыкли ходить у себя дома  — в подтяжках поверх рубашек, в рабочих спецовках, в парусиновых штанах и куртках на «молнии». Словом, пиджак моего отца, заляпанный красками всех цветов, ничуть не смущен. Он  — в своей компании.

        4. У «Хилтона»

        — А ты, оказывается, настоящая ловкачка,  — небрежно бросил Ги.
        Клоди потупилась: неизвестно и непонятно, одобрение это или осуждение? Во всяком случае, разглядеть это в пронзительных глазах Ги было невозможно.
        Да, знакомство наконец состоялось. Оно состоялось в первый же полдень освобождения Ги. И не где-нибудь, а в шикарнейшем ресторане отеля «Хилтон», куда захотел поехать Ги и куда всех их привез на своей машине Жюль  — первый друг Ги. Сими отчаянно волновалась:
        — Ну послушай, Ги, ну давайте выберем что-нибудь поскромнее… У нас, наверное, даже не хватит денег, чтобы расплатиться по счету… Ведь это, ты знаешь, чуть не самый роскошный ресторан Парижа. Смотри, какие здесь сидят господа и дамы, какие штуки висят на стенах. Смотри-смотри, какие гарсоны  — совсем как в «вестернах»!
        Гарсоны и в самом деле были одеты ковбоями  — в кожаных брюках с широкими поясами, на которых болтались кобуры пистолетов, и в замшевых безрукавках поверх цветных рубах. По стенам висели в живописном беспорядке лассо, рога животных, седла и уздечки.
        Один из «ковбоев» как раз окидывал компанию таким оценивающим и хмурым взглядом, что даже Клоди стало не по себе. Один только Ги чувствовал себя вполне непринужденно. Он потрепал Сими по худенькой шейке:
        — Не трусь, цыпленок. Теперь я с тобой и тебе обеспечена королевская жизнь. Никаких забот, одни радости. И наплевать нам на этих расфуфыренных типов. А «ковбой» будет не хуже, чем им, служить нам за наши франки.
        Он повернулся к Жюлю  — пузатому крепышу с такой шевелюрой, что голова его сразу напомнила Клоди вытиралку для перьев:
        — Надеюсь, Жюль, ты раздобыл к нашей встрече достаточно монет? Не оставишь же ты своего лучшего друга без праздничного обеда?
        Жюль сделал широкий жест:
        — Все, что тебе угодно, Ги. Можешь сегодня пировать… А завтра… завтра, что подкинет господь бог.
        И он захохотал, ощеря крупные желтые зубы.
        — Ну и отлично.
        Ги направился к уютному столу в глубине мягко освещенного зала, и «ковбой» тотчас же подскочил и отодвинул для них обитые светлой кожей стулья. В то время как остальные рассаживались, Ги уже погрузился в изучение меню.
        — Черт возьми, покуда мы там хлебали тюремную баланду, вы здесь, на воле, недурно питались,  — объявил он довольно громко.  — До чего мне опротивела тамошняя жратва! Ну, сегодня и попирую же я! У них тут в меню разные штучки из их американского Среднего Запада, но я предпочитаю нашу, французскую кухню, а на закуску русскую икру и жареную макрель. А потом  — омар в яичном соусе, петух в красном вине, мороженое…
        — Ты что же, один собираешься все это заглотать?  — вмешался со своей всегдашней смешливой миной Жюль.  — А про нас ты забыл? Мы тоже люди и тоже хотим есть, хотя бы в честь сегодняшнего дня!
        — Можете выбирать, я разрешаю,  — великодушно позволил Ги.
        Пока он и Жюль заказывали немного удивленному «ковбою» чудовищное количество разных блюд, Клоди могла свободно рассматривать того, от которого, она это чувствовала, будет отныне зависеть ее жизнь.

        Ги с первой же минуты поразил девочку своей великолепной и небрежной самоуверенностью, мягкой звериной походкой молодого леопарда, непринужденной элегантностью, с которой он носил даже потрепанные вещи, а главное  — главное, почти не скрываемым убеждением, что все в мире  — все удовольствия, все радости жизни существуют только для него одного. И глаза его, какие-то веселые, залихватски-беспощадные, тоже поразили Клоди.
        «У, какие глаза! Наверное, он никому ничего не прощает?»  — так она подумала, но подумала бегло, не в силах остановиться на этой мысли  — ей было не по себе от этих глаз с первой же минуты знакомства. Что-то смутное и тяжелое чудилось девочке впереди. Одно она знала твердо: прежней ее легкой жизни с Сими пришел конец.
        Ги, видимо, отлично ладил с Жюлем: перекидывался с ним какими-то им одним понятными словечками и намеками, хохотал над «шляпой» Жюлем, который где-то что-то пропустил,  — словом, веселился вовсю.
        Зато Сими была молчалива, и Клоди едва узнавала ее: вдруг Сими стерлась, будто совершенно растворилась, затихла. Если и говорила, то совсем иным, раболепным тоном и на Ги смотрела тоже раболепно и восторженно. Но все-таки почему, почему Ги, едва увидев Клоди, назвал ее «ловкачкой»?
        Догадка вдруг обожгла девочку, и она залилась до самой шеи горячей краской: значит, Сими не выдержала, написала или успела рассказать мужу историю со старухой Миро и этим злосчастным куском золотого кружева! Ах, Сими, Сими, чего стоят твои обещания! Ну конечно, пожалуйста: едва встретив негодующий взгляд Клоди, молодая женщина виновато заморгала, залепетала чуть слышно:
        — Ты понимаешь, Ги сейчас же заметил и мое новое платье и золотое кружево. И я не могла, понимаешь, не могла ни солгать, ни промолчать…
        — Еще бы ты солгала твоему повелителю!  — захохотал Ги. Он покончил с половиной омара и по этому случаю находился в великолепном настроении.  — Еще ни одна женщина не осмеливалась меня обмануть, Жюль…  — Он наклонился к захмелевшему Жюлю.  — Эх, Жюль, мне прямо не терпится с тобой кое о чем потолковать. И завертим же мы с тобой теперь дела!.. Ух!
        — Я бы на твоем месте переждал,  — сказал, ковыряя в зубах зубочисткой, Жюль.  — Флики наверняка положили на тебя глазок. Будут некоторое время приглядываться, что ты и где ты… Я бы переждал…
        — Ерунда!  — Ги сделал широкий жест.  — Не страшны мне теперь никакие флики. Эти коровы не видят дальше собственного носа. И я кое-что придумал, Жюль. Жена Ги Назера должна купаться в золоте! Не так ли, Сими? Ну, малютка, взгляни на меня!
        Сими пугливо отстранилась от него.
        — А твоя воспитанница  — хват-девчонка,  — продолжал Ги.  — Подает большие надежды. Ты только посмотри, Жюль, на ее глазенки! Ух, да она меня сейчас сожрет!
        — Н-да, мадемуазель с будущим,  — согласился Жюль.  — И глазки такие… с огоньком.
        — Да что вы такое говорите? Что ты болтаешь, Ги?  — заволновалась Сими, то бледнея, то краснея.  — Какое будущее? Клоди очень добрая, хорошая девочка. Она моя маленькая сестренка, Ги, и не надо ее обижать.
        Сими чуть не плакала, и Клоди остро презирала ее за это. Больше всего на свете девочке хотелось в эту минуту выбежать из-за стола, бросить этот невыносимый обед, удрать из «Хилтона».
        — Да что ты, глупышка, я же только пошутил!  — Ги явно не хотел ссориться с женой.  — Я пошутил, Диди,  — обратился он к девочке.  — Давай сюда твою лапу, и будем друзьями. Ну, Диди, я жду.
        Он протянул через стол свою мягкую большую руку, и Клоди на мгновение показалось, что ее руку навсегда захватил в свою страшную лапу леопард и что ей уже ни за что не вырваться.

        5. Вожак и его «стая»

        Было очень тепло даже для парижского октября, и все они ходили еще совсем по-летнему  — в пестрых рубашках и джинсах, перетянутых широкими кожаными ремнями с металлическими бляхами. Мода пришла не то из Мексики, не то с американского Среднего Запада, во всяком случае, все они чувствовали себя немного ковбоями или странствующими искателями приключений. Впрочем, сегодня ни о каких приключениях не могло быть и речи. Ни тебе Больших бульваров, ни тебе левого берега… Когда вывернули карманы, оказалось что-то около семи франков на пятерых. Даже у самого богатого из них  — Филиппа Берманта, сына скорняка,  — набралось только несколько сантимов.
        — Отец сказал  — ни сантима, покуда я не сдам историю,  — уныло, в виде извинения, произнес Филипп.  — Ему нажаловался наш историк, когда они встретились у Люссо. Сказал, что я лодырничаю.
        — А может, он прав, твой историк?  — поддел Филиппа Вожак, насмешливой и небрежной манерой подчеркивая свои слова.  — Я, например, никогда еще не видел тебя за делом.
        — А как же твои поручения…  — начал было Филипп, но Вожак чуть сдвинул брови, и Филипп мгновенно смолк.
        На первый взгляд в Вожаке не было ничего особо примечательного: обыкновенный, высокий, длинноволосый, как все они, мальчик, только еще приближающийся к юности. Но остальные четверо, как бы по молчаливому уговору, раз и навсегда признали его превосходство, и, если вглядеться в Вожака пристальней, в чертах его бледноватого лица, с длинными внимательными глазами, в разрезе большого рта, во всех повадках уже угадывалась сильная, волевая, поглощенная чем-то глубоко своим натура.
        — Ну, что будем делать, ребята?  — с надеждой посмотрел на Вожака Саид. Старший сын Хабиба был мальчик с нежными глазами лани и маленькой гладкой головкой.
        — Командуй, Рири!
        Саид был помощником слесаря в большом ситроеновском гараже на улице Арман Карель и отдавал весь заработок своей многочисленной семье. Кажется, у Саида было шестнадцать братьев и сестер, но даже он сам никогда не смог бы сказать, кого из них как зовут.
        В этот вечер «стая» понимала, что ей решительно некуда себя девать. Все курили «Голуаз», сгрудившись у матового фонаря на площади Фэт. Здесь было почти пустынно и только у входа в метро маячили одинокие фигуры. «Стая» рассеянно следила за дымками сигарет, которые вились жемчужно-сиреневыми туманчиками, а потом распускались в вечернем воздухе, точно акварельная краска в воде. Снизу, из центра, прибоем то приливал, то откатывался мощный гул огромного города и подымалось, лилось, грудилось красноперое, изменчивое, мигающее, великолепное зарево парижских огней. Эйфелева башня, этот маяк, и сюда посылал сноп своих огней.
        А здесь, в Бельвилле, было темновато, и только из бистро и баров на тротуары ложились оранжевые квадраты света.
        Было переговорено уже, кажется, обо всем. Об автомобильных гонках в Ле Мансе и о катастрофах на «национальных». О чемпионе гонок Бельттуазе в его привычке обтираться каждый вечер льдом. «Я тоже это делаю»,  — с гордостью вставил конопатый Ксавье, и остальные немедленно подняли его на смех: Ксавье был на редкость неспортивен и хил. Еще поговорили о новой девчонке из лицея, Данон, которая недавно поселилась в только что отстроенном доме на улице Карель. Видно, воображает себя Бэ-Бэ  — Брижит Бардо, по крайней мере, а сама, по всему видать, глупа как пробка, и ноги кривые. С этим согласилась вся «стая». Еще поговорили о скачках в Лоншане, о новом турбопоезде, о фильме Лелюша «Первый взгляд» и о том, какие сигареты легче  — «Голуаз» или «Бельфаст». В конце концов Вожак досадливо швырнул недокуренную сигарету:
        — Идемте хоть в бистро папаши Асламазяна, на оранжад нам хватит.
        «Стая» послушно поплелась за своим предводителем и тут же осела за крохотным столиком на углу площади.
        Заведение папаши Асламазяна славилось фаршированными баклажанами, тефтелями по-армянски и другими такими же проперченными, экзотическими, обжигающими язык и нёбо, недорогими блюдами, которые очень нравились мальчикам из «стаи». Старый густобровый Асламазян добродушно принимал у себя эту зеленую компанию и иногда даже приносил показать фото своей родной Армении, где недавно побывал,  — это был уже высший признак его расположения.
        Однако сегодня вечером ни оранжад, ни фото не могли занять «стаю».
        Вожак рассеянно поглядывал на завсегдатаев Асламазяна  — мелких служащих, шоферов, страховых агентов  — словом, на бельвилльских обитателей, которых обслуживала массивная дочь Асламазяна  — Диана. Диана, проходя, улыбалась юношам, а один раз мимоходом ухитрилась что-то сказать быстрым шепотом Рири  — очевидно, у них были какие-то общие дела и он пользовался ее особой симпатией.
        — Смотрите-ка, наш Вожак совсем вскружил голову здешней толстухе!  — насмешливо заметил самый старший в «стае»  — белесый, с нездоровым мучнистым лицом Дени Карко. Дени служил гарсоном в кафе на бульваре Пуассоньер, носил на безымянном пальце перстень с огромным камнем и мнил себя важной персоной. Он с трудом мирился с предводительством Рири и пользовался каждым случаем, чтоб его поддеть.  — Берегись, Вожак, она, по-моему, лет на пятнадцать старше тебя.
        Филипп не выдержал:
        — Что ему Диана, если почти каждая третья девчонка у нас в квартале чуть не молится на Вожака! Еще бы: одну он защитил от хулигана, другую устроил на работу, за третью хлопотал перед патроном. Да вот еще несколько дней назад, когда эта рыжая девчонка, которую взяла к себе Сими, удрала от старухи Миро, Вожак чуть не два часа объяснялся с этой старой ведьмой…
        — Знаем, знаем, сейчас опять будет трёп о добрых делах!  — с досадой прервал его Дени.  — Слышали уже.
        Но у Филиппа наготове было самое горячее.
        — А о Жаклин Мерак слышал?  — невинно спросил он.  — Конечно, если это имя тебе что-нибудь говорит.
        — Как?  — растерялся Дени.  — Рири, ты что, знаком с ней, с этой знаменитой певицей из «Олимпии»? Вранье! Никогда в жизни не поверю.
        Филипп с надеждой взглянул на Рири.
        — Вожак, ну пожалуйста, я тебя очень прошу, расскажи о Жаклин, ведь наши ничегошеньки не знают.
        «Стая» теснее сгрудилась возле столика. Молочный свет ближнего фонаря падал на лица мальчиков, делая их таинственнее и тоньше. Все ждали. Однако Вожак молча долго раскуривал сигарету и не торопился. Наконец он сказал вовсе не то, чего от него ждали:
        — Может, когда-нибудь я и расскажу эту историю, но не сейчас. А теперь, ребята, давайте наметим, что мы должны сделать за субботу и воскресенье…
        — Значит, влюбился?  — спросил завистливо Дени.
        Рири посмотрел на него с жалостью, как на безнадежно больного. Вздохнул:
        — Остолоп! У тебя только одно на уме.  — Он обратился к остальным трем:  — Но хоть вы-то понимаете, что можно дружить и помогать человеку и жалеть его просто так, безо всяких этих влюбленностей?
        — Понимаем,  — уныло, но без убежденности, ответил за товарищей Саид, сын Хабиба.

        6. Записки Старого Старожила

        Сегодня Надя Вольпа прокричала мне из своего садика:
        — Зайди вечерком на огонек, Андре! Ты давно у меня не был, мальчик.
        Вечером я буду сидеть с ней рядом за столом и резать узорчатыми ножницами образцы тканей для ее мастерской. С тех пор как я помню себя, я помогал ей вырезать зубчики на этих образцах.
        У Нади кокетливый модерновый домик с лестничками, балкончиками и переходами с этажа на этаж, и рядом с моим кирпичным старичком он выглядит вполне современным. К тому же у Нади в крохотном садике есть и герани и розы, а в моем  — две одичавшие сливы, посаженные еще моей матерью.
        Я помню Надю черноволосой и молодой, а сейчас ее величавое старческое лицо точно обернуто в пышную вату, но у нее те же быстрые движения, та же рассудительность и чувство собственного достоинства во всем, что она делает и говорит. Надя родилась в русском городе Ковно, в семье бедного еврейского портного. Вся семья бежала во Францию еще в те давние времена, когда в царской России свирепствовали еврейские погромы.
        Отец Нади открыл в Париже крохотную швейную мастерскую. В ней работала вся семья. Постепенно мастерская росла, становилась известной, начала работать на лучшие дома моделей Парижа. Надя Вольпа всю жизнь была горда тем, что многие платья для кинозвезд и знаменитейших женщин шили ее руки.
        Россия отнеслась к семье Вольпа как к пасынкам, но они продолжали любить свою родину, все вспоминали о ней, пели русские песни, с трудом привыкали к французскому языку и привезли с собой очень много русских книг. Эти книги! Как хорошо я помню надорванный корешок «Отцов и детей», отогнутые бумажные переплеты Чехова, пестренькую темную обложку «Подростка». Эти книги  — как видно  — были много и с любовью читаны и перечитаны. Мальчишкой я был до страсти любопытен и тоже до страсти любил читать. Я спросил Надю  — подругу моей матери:
        — Это интересные книги?
        — Необыкновенно интересные. Эти книги необходимы каждому,  — сказала Надя с глубоким убеждением.
        — Я хочу их прочитать.  — Я заявил это тоном, не терпящим возражения.
        Надя засмеялась. Она еще не верила, что я это всерьез.
        — Тогда тебе придется выучить русский.
        — Давайте,  — сказал я.  — А вы будете мне помогать?
        Так Надя сделалась моей учительницей. Я ходил к ней каждый вечер, резал эти проклятые образчики шелка и шерсти, вклеивал в альбомы для заказчиков и получал урок русского. Через полгода я уже вполне прилично читал и говорил обиходные слова. Через год Надя дала мне Тургенева. Еще через год я уже свободно читал русских классиков и говорил хоть медленно, с паузами для обдумывания, но довольно правильно. И, конечно, с новой культурой, с новым языком входило в меня и жгучее желание узнать эту страну, этот народ ближе, понять совершеннее и славянский характер, и великую душу русского человека.
        Я был уже двадцатилетним юношей. Чудак, книжник, фантазер, очень далекий от того образцового молодого протестанта, которого хотела создать из меня мать.
        И тогда появилась Лиана.
        Я уже не помню, почему в тот вечер она оказалась у Нади. Кажется, что-то вышивала или рисовала для мастерской Вольпа. Я помню только мягкий блеск волос, серые задумчивые глаза, грудной, с придыханием голос и эту чудесную манеру иногда притрагиваться пальцами к рукаву собеседника  — жест, который сразу устанавливал близость, сердечность. Русская девушка  — первая девушка в моей жизни.
        Мать ее была поэтесса-эмигрантка, и Лиана знала много стихов на память  — я услышал Пушкина, Тютчева, Блока. Мы стояли на искусственных березовых мостиках парка Бют-Шомон, смотрели на лениво текущую воду речки, и я слушал завораживающий, проникновенный голос с чудесными интонациями. Я показывал Лиане любимые уголки Парижа, ту часть Сены, которую так любил художник Марке, а Лиана рассказывала мне о России, о своей страстной мечте поехать туда.
        — Там теперь все работают,  — говорила она,  — но я не боюсь никакого труда, я все умею делать. Взгляни только на мои руки.  — И она протягивала мне свои смешные мальчишеские руки, которые я преданно целовал.
        Все уже было решено между нами. Надя Вольпа покровительствовала нам. И вдруг Лиане дали визу на въезд в Советский Союз.
        — Я должна ехать,  — сказала она мне.  — Я должна увидеть мою страну. Но я непременно вернусь или вызову тебя в Москву.
        Когда она уехала, я не находил себе места. Парк Бют-Шомон стал мне ненавистен. Я ждал письма. Письма не было. Дни, недели, месяцы  — ни письма, ни весточки. Я бросился искать связи, разузнавать, наводить справки.
        «Умерла такого-то числа от тифа»  — вот что мне ответили. Это случилось ровно через месяц после ее приезда на родину.
        Кроме двух маленьких любительских фотографий, у меня ничего не оставалось от русской девушки, которую я любил.
        В те страшные дни дом Нади Вольпа стал моим единственным прибежищем. Ни отец, ни мать ничего не знали, и только с Надей я мог говорить о Лиане, мог горевать, не таясь.
        И вот сегодня мы снова сидим с моим старым другом, режем образцы шелка и шерсти и говорим о всякой всячине. Надя, как и я, в курсе почти всего, что происходит в нашем квартале, но как женщина она знает гораздо больше моего.
        — А твой маленький Жюльен из молодых, да ранний,  — говорит она, внимательно следя за своими ножницами,  — уже подвизается вокруг разных див, вертится в мире богемы.
        — Это еще надо доказать,  — говорю я как можно беззаботнее, но на самом деле меня больно задевает все, что касается Рири.  — И откуда вам это известно?
        — Сен Лоран нарисовал брючный костюм для певицы Жаклин Мерак, а мы его шьем. Так вот, Мерак заезжала к нам выбирать бисер, и я сама, своими глазами, видела мальчишку у ее машины. Он нес за нею ее картонки, а сам заботливо, как взрослый, опекающий мужчина, поддерживал ее под локоток. Потом она что-то ему сказала, он вынул блокнот, записал и, помахивая своей клетчатой сумкой  — знаешь ее?  — куда-то вприпрыжку побежал. И тут стало видно, что он совсем еще зеленый мальчишка.
        Я облегченно вздохнул:
        — А, так это Мерак? Тогда все понятно. Вы же знаете ее историю с тигром? Все газеты о ней писали. Рири как-то познакомился с Мерак, а потом написал в Мулен Вьё своим старикам, что она в плачевном положении, очень нуждается в помощи и что он, Рири, считает своим долгом помочь ей окончательно встать на ноги.
        — Скажите пожалуйста, какой попечитель нашелся!  — проворчала Надя, как видно, очень довольная.  — Значит, ни Патош, ни Мать не опасаются, что он здесь без них избалуется или свернет на дурной путь?
        — Опасаются только одного: что он за чужими делами забудет лицей, уроки, останется неучем.
        — Гм… не знаю, что важнее: лицей или такие вот вмешательства в гущу жизни,  — задумчиво изрекла вдруг Надя.
        Я засмеялся:
        — Помню, помню все ваши прежние теории! Даже помню, как вы искали в ваших друзьях «жилку человечности» и очень сердились, если ее не было. Как видно, за Рири нечего беспокоиться, как вы считаете?
        — Он сказал Хабибу, что непременно вступит в партию и уже сейчас считает себя коммунистом,  — буркнула Надя.
        Это не было новостью для меня. Мать и Патош  — старые французские коммунисты. Как же мог их внук, их воспитанник пойти по иному пути? Я молча резал образцы, раздумывая об этом. Надя внезапно прервала мою задумчивость:
        — Дерется-то этот красный на славу!
        — Что?! Рири дерется?!
        — Скажем, скандалит, если тебе это больше нравится. Знаешь этого субъекта  — мужа Сими Назер, ну того, который недавно вернулся из тюрьмы? Вот с ним Рири и поцапался.
        Я спросил:
        — А что у них там произошло, вам не докладывали?
        Надя кивнула:
        — Как же, конечно, доложили! Сам герой, Саид, и доложил… Оказывается, этот тип явился в гараж Круабона, где служит Саид. Начал осматривать машины с таким видом, будто сейчас купит «ягуара». Тут ему на глаза попалась японская машина «тойота», которую дали Круабону на комиссию для продажи. Вот ему и загорелось  — во что бы то ни стало сесть за руль и опробовать ее на ходу. Увидел Саида, поманил его:
        «Эй, парень, знаешь меня?»
        «Знаю, мсье»,  — говорит Саид.
        «Тогда выведи мне из гаража вон ту красотку. Я хочу посмотреть ее в деле, прокатиться малость тут, поблизости».
        «Я сейчас спрошу старшего мастера, мсье,  — говорит Саид,  — без его разрешения, мсье, ни одна машина не выходит из гаража».
        «Да ты что, спятил?  — обозлился Назер.  — Иди и выведи мне машину и не тыкай мне в нос своего мастера. Я поезжу полчаса, никто и не заметит… Я тебе заплачу, не беспокойся».
        Однако Саид не поддался и отказал ему наотрез. Тогда Назер окончательно рассвирепел, чуть не избил Саида, орал на всю улицу, что «черноногие» заполонили всю Францию, что их давно пора гнать… Тут и появился, как нарочно, твой Рири, взбеленился и полез с кулаками на «расиста». Ведь Саид из его «стаи».
        Я сказал:
        — На месте Рири я сделал бы то же самое.
        Надя кивнула.
        — Узнаю твои старые привычки, Андре. Только советую и тебе и Рири остерегаться Назера. По-моему, он опасный субъект. И увидишь, он плохо кончит.
        Я вспомнил черные струящиеся пряди вокруг бледного личика Сими Назер, ее робкий поклон. Что-то вроде дурного предчувствия сдавило мне сердце. А может, это было вовсе не предчувствие, а обыкновенная жалость?
        А Надя, словно угадав мои мысли, продолжала:
        — Больно смотреть на Сими. С тех пор как вернулся ее повелитель, она ходит какая-то пришибленная.  — Надя покачала головой.  — Наверное, ей, бедняжке, здорово попало от мужа за ту девочку, что она  — помнишь?  — взяла, пока он отсиживал срок. С тех пор как Назер вернулся, эта рыженькая все время проводит на улице. Раньше Сими с ней занималась, а теперь не знаю даже, учится ли она? Я то и дело наталкиваюсь на нее  — и утром, когда иду в мастерскую, и вечером после работы. Думаю, она боится Ги и не хочет при нем оставаться дома. Чувствует себя лишней. Знаешь ведь, как чутки дети?
        Я кивнул. Я знал это по своему детству. Так, значит, рыженькой худышке, которую я встречал весело, вприпрыжку идущей рядом со своей приемной матерью, несладко живется? А я так уговаривал инспектора Дени не забирать ее в приемник, оставить у Сими на воспитание… Так, значит, и я, выходит, виноват в том, что ей сейчас плохо живется?

        7. Клоди живется весело

        Нет, если бы Клоди услышала разговоры мсье Клемана с Надей, она, наверное, засмеялась бы от души: это ей-то плохо живется! Вот старые чудаки, они и представить себе не могут, как у нее теперь все здорово! И оказывается, совершенно напрасно она боялась Ги! Этот «леопард» (как продолжала она звать про себя Ги) оказался вовсе не страшным, а очень добродушным, легким и веселым человеком. Между ним и Клоди завязалось даже нечто вроде дружбы. Она охотно бегала для него за сигаретами, носила бесконечные записки Жюлю, у которого не было телефона, на улицу Кримэ, чистила его электробритву, и Ги даже поручал ей покупать хорошее мыло и крем, которым он натирался после бритья. А он постоянно смешил Клоди разными невероятными историями, которые рассказывал с самым невозмутимым и серьезным видом.
        Он выспросил у Клоди, какие сласти она больше всего любит, и постоянно приносил ей гостинцы. Кроме того, он по-королевски одарял девочку деньгами на кино, на цирковые представления, на катанье по Сене.
        — Можешь развлекаться до ночи,  — великодушно говорил он, давая Клоди деньги,  — тут тебе хватит и на кино, и на всякие другие развлечения.
        — А как же уроки?  — нерешительно спрашивала Клоди.  — Сими ведь сама готовит меня в лицей, и я должна много выучить к завтрему. И потом, Сими велит мне укладываться в постель не позже десяти.
        — Можешь сказать ей, что это я освободил тебя от занятий,  — величественно заявлял Ги.  — А ложиться в десять  — это предрассудок. В твоем возрасте нужно вовсю пользоваться счастливым детством.
        И Клоди, освобожденная этим позволением от всяких угрызений совести, пользовалась «счастливым детством» действительно вовсю: просиживала по два-три сеанса в кино, ходила в цирк, в бассейн пли просто слонялась по парижским улицам в компании таких же девчонок и мальчишек. Она давно хотела иметь свою «стаю»  — теперь у нее была эта возможность благодаря деньгам Ги. Она щедро делилась ими с ребятами бельвилльских мастеровых. Ей было безразлично  — ровесники они ей или малыши 7 -8 лет. Важно было, что теперь это ее «стая» и что слушаются они ее беспрекословно. Она велела им звать себя «Анжелика  — королева ангелов», и теперь «ангелы» ходили за ней хвостом.
        Однажды, когда она вместе с тремя маленькими девчонками из своей компании ела мороженое и покупала билеты в кино (кстати, на афише значилось крупными буквами: «Не моложе 18-ти»), кто-то отчетливо произнес:
        — И долго ты собираешься так болтаться?
        Она вздрогнула, вскинула глаза. Возле нее, засунув руки в карманы джинсов, стоял предводитель другой «стаи»  — тот, которого звали Вожаком. На этот раз Анри Жюльен смотрел на нее без насмешки, а с каким-то даже участием.
        — Что? Что такое?  — хрипло переспросила Клоди.
        — Я спрашиваю: не надоело тебе шляться вот так, без дела, по улицам? Ты ведь небось даже неграмотная?
        Она покраснела и тут же вскипела:
        — Кто ты такой, чтоб совать нос в мои дела? Катись своей дорожкой!
        — А я тоже иду в кино. Моя дорожка как раз туда лежит.  — Он показал свой билет и прибавил:  — Что же, мадам Назер уже совсем от тебя отступилась?
        — Убирайся! Не смей ко мне приставать! Убирайся, я тебе говорю!  — в исступлении закричала Клоди.
        Слезы вдруг полились у нее из глаз, и, чтоб скрыть их, она убежала. В кино она в тот вечер не пошла. Сими встретила ее ласково, спрашивала, не больна ли она, заботливо трогала лоб, уложила ее пораньше в постель. Но Ги, она заметила, был мрачен, хмурился и при виде забот Сими отпускал насмешливые замечания.
        — Сими, душечка, а мы больше не будем учиться?  — спросила вдруг девочка.
        Она уже лежала в кухоньке на своей раскладушке. Рыженький хвост разметался поверх подушки, а темные блестящие глаза вопросительно смотрели на молодую женщину.
        Сими заметно смутилась.
        — Да нет, конечно, непременно будем,  — отвечала она бодрым тоном,  — но сейчас, понимаешь, это никак не удается. Ги требует больших забот, его надо подкормить после того ужасного места. Там его держали впроголодь. Ты это сама понимаешь. Потом, ему хочется повидаться с друзьями, повести к ним меня. Вот я и не успеваю. Ты уж прости меня, Диди.
        И Сими так виновато опустила голову, что Клоди кинулась обнимать и утешать ее: конечно-конечно, все это временно и они скоро снова примутся за прерванные уроки.
        Клоди проснулась посреди ночи. Что-то было неладно не то с ней, не то с надувным матрасом, на котором она лежала, не то с кастрюльками, что висели на полке над ее головой. Она прислушалась. Кухонька, где она спала, только тонкой шерстяной портьерой отделялась от комнаты Сими и Ги. И оттуда из темноты до Клоди донесся их шепот. Вернее, шептала Сими, а голос Ги никак не желал понизиться до шепота, и Сими это, видимо, приводило в отчаяние.
        — Ради бога, Ги, ну я тебя прошу. Она же услышит… Ну пожалуйста, дорогой, ради меня…
        — Дрыхнет она, как сурок, можешь не беспокоиться,  — зевая, говорил Ги,  — а и услышит, тоже не беда. Она  — девчонка смышленая, все сама должна понимать. Там, где двое своих, не всегда должна быть посторонняя третья.
        — Но это я, я взяла ее, я настаивала. Спрашивай только с меня,  — надрывалась шепотом Сими.
        — Вот я с тебя и спрашиваю. С какой стати, спрашиваю, я должен у себя в доме стесняться, приспосабливать свою жизнь к какой-то приблудной девчонке? Хочу позвать домой приятелей выпить, бац  — у девчонки ангина, жар, ей, видите ли, нельзя дышать сигаретным воздухом! Вернусь попозже  — снимай туфли, не шуми, не разговаривай: ребенок спит! Всюду и всегда эта девчонка! А если я раздобуду денег и мы с тобой сможем махнуть на Канарские острова, или в Таиланд, или в Перу, ты что же, и туда потащишь ее за собой?
        — Чтобы уехать, надо сначала разбогатеть,  — уклончиво пробормотала Сими.
        — Ба, за этим дело не станет!  — Ги хохотнул.  — Нет, ты мне ответь: потащишь ее за собой?
        Клоди услышала тихий плач. Надувной матрас под ее худеньким, скорченным тельцем завздыхал, затрепыхался, заходил волнами. Как ни старалась девочка затаиться, лежать неподвижно, ее трепет, ее волнение передавались матрасу, и даже металлическая раскладушка тренькала и точно скрежетала зубами.
        Но те двое, за портьерой, ничего не слышали  — так были заняты своей распрей.
        — Что ж, значит, ты хочешь, чтобы я ее прогнала или засунула в приют?  — всхлипывая, спрашивала Сими.  — Чтоб она больше тебе не докучала?
        Ги долго молчал. Девочка на надувном матрасе дрожа ждала его ответа. Наконец он сказал, почти не понижая голоса:
        — Можешь с этим не торопиться. Я еще подумаю. Мне пришли в голову кое-какие соображения.
        Шепот умолк. Видно, те двое заснули. А девочка на надувном матрасе продолжала мучиться, дрожать, обливаться холодным потом. Что теперь делать? Куда деваться? К кому идти? Была у нее единственная тетка в Бретани  — сестра покойной матери, но и та умерла в прошлом году. А чужим кому она нужна  — такая слабосильная, неученая, худущая! Клоди-то, глупая, думала, что Сими к ней привязалась так же крепко, как она, а теперь ясно, что в любую минуту Сими предаст ее, сделает все, что прикажет Ги, выбросит по первому его слову Клоди на улицу.
        «Папа, папа, почему тебя нет, почему ты умер?» Клоди вспомнила тот последний день, когда она приносила на леса завтрак отцу в его старой сумке-мюзетте, ощущение его жесткой широкой ладони на своем затылке, его низкий, с сипотцой голос:
        — Посмотрим, посмотрим, что хорошего ты мне принесла сегодня, моя рыженькая? Ты же у меня отличная хозяйка.  — И похвалился дочкой перед своими товарищами-каменщиками, которые сидели тут же, на лесах, каждый со своей едой:  — Она после смерти жены у меня весь дом ведет. Даром что ей только двенадцать.
        Горе затопило девочку. Она уткнулась лицом в подушку и бормотала дрожа, задыхаясь:
        — Папа, милый папа, мой собственный, мой единственный, ты видишь меня? Видишь, как мне плохо? Папочка, возьми меня к себе, я здесь никому-никому не нужна! Возьми, папа…

        8. Мимическая игра

        Долго-долго тянулась эта ночь. Утром, бледная до синевы, Клоди молча складывала в угол кухоньки свою постель, когда у портьеры появился франтоватый, очень оживленный Ги.
        — Какая у нас намечена на сегодня программа?  — обратился он к девочке.  — Очень советую пойти в «Вандом» на «Последний поцелуй». Говорят, увлекательный фильм. Вот тебе монеты, старушка.  — Он протянул ей деньги.
        — Я не пойду в кино. И деньги мне не нужны.  — Клоди даже спрятала руки за спину. На лице у нее была угрюмая решимость.  — Заберите их обратно.
        — Вот как? Это что-то новое!  — Ги присвистнул.  — У мадемуазель дурное настроение? Встала с левой ножки?
        — Да нет, Ги, просто Клоди назначила в одиннадцать свидание своим ребятам в Бют-Шомон,  — поспешила на выручку девочке Сими.  — Она еще вчера мне об этом сказала.
        — Каким еще ребятам?  — нахмурился Ги.
        — Да ведь за ней целый хвост бельвилльских ребят ходит,  — объясняла Сими.  — Диди их отлично забавляет, занимается с ними. Мне даже говорили мамаши, что у них сердце за детей спокойно, когда они с Диди.
        Она прижала к себе рыженькую головку, но Клоди высвободилась довольно резко. Сими с удивлением и печалью взглянула на девочку. В самом деле, что это с ней? Но будильник отсчитывал минуты, надо было бежать в парикмахерскую, и Сими, послав воздушный поцелуй своему «семейству», бросилась к дверям.
        — Не хочешь монет, не надо,  — процедил Ги, пряча франки в щегольской бумажник,  — мне больше останется.
        Девочка продолжала молча возиться с матрасом, который никак не хотел складываться, и Ги, внимательно поглядев на нее еще раз, тоже вышел из дома. А Клоди, убрав, как всегда, маленькую квартирку на четвертом этаже, присела на минутку, чтобы подумать и что-то наконец решить. Конечно, она не вернется сюда до глубокой ночи, слишком поздно она поняла, что мешает Ги и Сими, стесняет их своим присутствием. Хорошо бы вообще не возвращаться. Может, ночевать в чулане Хабиба, где он держит свои тряпки и метлы? Хабиб добрый, он бы не стал ее выгонять. Но что будет с ней днем? И где взять денег на еду? И что вообще ей делать на свете? Девочка совсем погрузилась в эти горькие мысли, когда за окном раздался свист и знакомые крики:
        — Диди, эй, Диди!
        — Диди, спускайся, уже почти одиннадцать!
        — Эй, тебя все ждут у парка!
        С десяток малышей и ребят постарше во главе с Юсуфом уже поджидали ее на улице, чтоб идти в парк Бют-Шомон, где условились встретиться все «ангелы» Анжелики-Клоди. Это был удивительный парк с искусственными гротами, смотровыми башнями, быстрой речкой и живописными мостиками и скамейками, искусно сделанными как будто из березовых стволов, а на самом деле  — из бетона. Здесь было приволье для детворы: можно играть в гротах в разбойников, прокатиться на пони или на пароходике, поглазеть на свадьбы, потому что суеверные молодые пары верили, что парк Бют-Шомон приносит счастье, и по дороге из церкви заезжали в парк бросить в речку серебряные монетки и выпить в «счастливом» парковом ресторанчике шампанского.
        Клоди не любила Бют-Шомон. Парк был в ближайшем соседстве с тем домом, где погиб ее отец. Вон он  — этот дом. Он готов и заселен, его достроили уже без папы  — двенадцатиэтажная махина с зеркальными стеклами, нарядными консьержами в каждом подъезде, с подземными боксами для автомобилей. Клоди отводит глаза, чтобы не видеть дом-убийцу (так она зовет его про себя). Отец упал с восьмого этажа.
        И опять девочке (к счастью для нее, быть может) не удалось углубиться в горькие мысли. Детские руки тянулись к ней, обнимали, дергали за рукава, серые, черные, синие глаза требовательно заглядывали в ее хмурое лицо.
        — Диди, во что будем играть?
        — Расскажи что-нибудь, Диди.
        — Мы куда-нибудь пойдем, Диди?
        — Клоди, придумай что-нибудь интересное.
        Положение «королевы ангелов» обязывало. Для самых младших у Клоди была трубочка и кусок мыла. Для средних  — коробочек спичек. И вот полетела в голубеющее небо армада радужных мыльных пузырей, бледными, почти невидимыми огоньками взметывались зажженные спички, которыми перебрасывались в укромном уголке парка мальчишки. Но старшие, старшие… Они тоже требовали развлечений.
        Клоди решилась:
        — Сейчас я вам изображу что-то одной мимикой, без слов. Потом кто-нибудь из вас, хоть ты, Юсуф, повторит то, что он понял из моей сценки. Скажет нам, что хотел показать. А потом все вы попробуете догадаться, что именно я вам показывала.
        — Ну, уж это…
        Разумеется, старшие были здорово разочарованы: рассчитывали, что у Клоди, как всегда, водятся деньги и можно будет пойти в кино или поесть в кафе мороженого, а может, даже переброситься в бильярд. А тут какое-то представление… Однако рыженькая «королева ангелов» с таким воодушевлением рассаживала ребят у подножия зеленого холма, с таким увлечением очерчивала палочкой на песке «сцену» для себя, что понемногу «ангелы» оживились, повеселели.
        — Начинается!  — объявила громко Клоди.  — Внимательно следите за мной.
        Она пригнулась, подняла воображаемый предмет с земли и стала тут же правой рукой что-то поворачивать или, скорее, вывинчивать.
        — Винт?  — гадали зрители.  — А в руке  — корзина?
        Но вот Клоди переступила с ноги на ногу и с трудом, как что-то, ставшее внезапно тяжелым, потащила свою ношу.
        — Вода!  — догадались ребята.  — Это она наполняла под краном ведро!
        Бледное личико Клоди порозовело. Она дотащила свою ношу до чего-то огромного, высоченного. Измерила этот предмет глазами, вздохнула: видно, предстояло что-то нелегкое. И в самом деле, то сгибаясь над ведром, то разгибаясь, она принялась тереть этот предмет и выжимать и снова окунать в то, что считалось ведром, воображаемую тряпку. Но вот она покончила с основным и принялась водить рукой по чему-то длинному, шевелящемуся. То и дело она отводила это длинное от себя, даже отталкивала, но «оно» продолжало шевелиться и мешать ей и даже однажды Клоди как-то подпрыгнула и на миг взлетела, как будто поднятая неведомой силой в воздух.
        Дети с величайшим вниманием следили за всеми ее движениями. Юсуф даже уселся на корточки, чтобы ничего не упустить. То и дело раздавались замечания:
        — Делает большую уборку.
        — Что-то строит.
        — Это она моет стекла.
        — А по-моему  — качается на качелях…
        — Э-э, все вы  — глупыши! Она нас просто разыгрывает!
        Клоди, казалось, не слышала. Вот она в последний раз очертила рукой в воздухе извилистую линию где-то высоко над головой и поставила на землю «ведро».
        — Все,  — сказала она.  — Теперь твоя очередь, Юсуф.
        Малыши повисли на ней:
        — Что это было? Что ты нам показывала? Скажи, Диди.
        Старшие галдели вразнобой, однако новая игра понравилась, и, когда Юсуф занял сцену, все снова затихли.
        Мальчик в точности повторял первые жесты Клоди. Ведро, кран, вода. Но дальше он как будто забыл, и видно было, что он смущается и путается. Он что-то тащил, подымал, устанавливал и, наконец, совсем смешавшись, остановился и беспомощно уставился на Клоди.
        — Ну что ж ты стоишь? Продолжай, Юсуф,  — ободряюще сказала девочка,  — давай показывай дальше.
        — Да он все перепутал,  — раздался ребячий голос.  — Что ты хотел показать, Юсуф?
        Юсуф понурился.
        — Я правда что-то спутал,  — сказал он смущенно.  — Ведь ты показывала, как поливают парк, да, Клоди? Вот и я тащил шланг и…
        Клоди засмеялась, а за ней начали смеяться и все остальные ребята.
        — Юсуф, ты ошибся. Я показывала, как моют слона.  — И тихо прибавила:  — Я однажды видела, как это делают, когда была в зоологическом саду с моим папой.
        Ей в это утро было просто необходимо произнести слово «папа».
        Но именно в эту минуту из-за кустов, окаймляющих «сцену», вышел великолепный в своей замшевой куртке и светлых брюках Ги. Он спокойно кивнул оторопевшей от его появления девочке:
        — Отлично показала, как моют слона. Я хохотал до слез.  — При этом Ги даже не улыбнулся.  — Сими права: ты действительно умеешь занимать ребят. Вон все они смотрят на тебя разинув рты. Молодчина!
        И с этими словами Ги исчез, точно растворился в зеленых плотных кустах Бют-Шомон.
        А Клоди еще долго не могла опомниться. Уж не сон ли его появление?

        9. Записки Старого Старожила

        Мне удалось залучить к себе Вожака. Все было, как у «больших»: лед, апельсиновый сок, капелька белого вина, высокие бокалы. Оттаял он не сразу, считал меня, как видно, соглядатаем, доверенным шпионом бабки и деда. Потом понемногу разговорился. Кажется, началось с любимых пластинок. И тут вдруг он мне рассказал историю, которую для себя я назвал «историей Жаклин Мерак». Записываю здесь так, как удалось запомнить.
        — Весной, после каникул, дед и бабка отправили меня из Мулен Вьё с полными карманами,  — так он начал.  — Вы хорошо знаете моих родичей, они у меня добряки и дали мне надбавку даже на развлечения. Я давно мечтал увидеть и услышать «богов» всей молодежи  — Джонни Холлидея, Брассенса, Адамо, Мирей Матьё и других. Конечно, стал ходить на их концерты в «Олимпию», сделался их «фаном» (фанатиком), бесновался, орал, ломал стулья, как другие, на их концертах. Но вот однажды услышал новую для меня певицу  — Жаклин Мерак. У нее была совсем иная манера пения  — ни крика, ни надрыва, ни завываний. Она пела как будто на одном дыхании, очень нежно. Как сказал один большой критик, она проникала в душу каждого, будила в нем все хорошее и детское. И песни у нее были не похожи на другие  — о природе, о воспоминаниях детства, о калеке, которого нужно пожалеть. Вы, конечно, спросите, какова она собой. Что вам сказать? Когда я увидел ее  — золотоволосую, с темными печальными глазами и небольшой фигуркой, облитой такой же золотистой, как волосы, туникой и брюками,  — я вдруг про себя решил во что бы то ни стало
прорваться за кулисы «Олимпии» и познакомиться с ней. Мои ребята могут сколько угодно скалить зубы и острить над разными моими «сенти-менти», но у меня, даю слово, было ощущение такое, будто мы с ней когда-то уже знали друг друга.
        В этом месте Рири остановился и подозрительно поглядел на меня. Я слушал вполне серьезно.
        — И вот, как только отгремели последние овации, я как полоумный бросился по каким-то коридорам и бесконечным лестницам в недра «Олимпии». Навстречу мне попадались люди в белых и зеленых халатах, пожарные в касках, девочки в балетных пачках. Кто-то меня хватал за рукава, кто-то кричал, что я сумасшедший и чтоб меня остановили. А я и впрямь был в те минуты сумасшедшим, сумасшедшим до тех пор, пока не очутился перед дверью, на которой было написано: «Мадемуазель Мерак». Какой-то тип еще пытался меня остановить, но я уже постучал и услышал: «Войдите».
        Это был голос Жаклин, той золотоволосой волшебницы, которую я только что слышал. Голос этот для меня уже было невозможно спутать ни с одним другим голосом. Но когда дверь открылась, я подумал, что ошибся. Видимо, второпях перепутал двери. Передо мной на низком табурете сидел, нет, полулежал какой-то жалкий подросток с темным ежиком волос на мокрой маленькой головенке. На подростке была кружевная рубашечка, тоже совершенно мокрая от пота. Из-под этой рубашонки высовывались острые голые коленки. И еще я увидел страшный, длинный, едва зарубцевавшийся шрам, который тянулся вдоль шеи, захватывал совсем детское плечо и уходил куда-то дальше, за спину. Подросток взглянул на меня и ужасно смешался. А обо мне и говорить нечего: я стоял столбом, пот тек у меня за воротник, и я не то что говорить, я дышать не мог. Ведь я УЗНАЛ. Узнал печальные темные глаза и рот, и худенькую руку. И вот эта мокрая, нахохленная и испуганная Жаклин стала мне вдруг такой своей, такой близкой…
        Анри смолк, жадно затянулся сигаретой, потом, передохнув, продолжал:
        — Я поклонился, но не мог выдавить из себя ни слова. И тогда ко мне подошла круглая крепкая женщина с деловыми манерами и очень мягко, но настойчиво оттеснила меня в коридор. Эта особа (позже оказалось, что она  — импресарио мадемуазель Мерак) вышла вслед за мной и тут же начала выдавать мне разные комплименты. Что она, мол, тотчас поняла, что я исключительно благородный молодой человек, что по моему лицу ясно, что я все на свете понимаю и, конечно, сразу смогу понять и оценить героизм и самоотверженность Жаклин Мерак, которая поет, выступает и гастролирует по всей Франции и даже за границей, хотя она всего три недели как из больницы. Она лежала там полгода, оскальпированная, с переломанной ключицей и разорванным бедром… Я был, как видно, хорош, и дама сейчас же поняла, что от меня ей не отделаться. Она повела меня в какой-то закуток с обшарпанными креслами, села сама и меня усадила и выложила мне всю эту чертовщину. Оказалось, у Жаклин, как она выразилась, сердце ангела; она постоянно занимается чужими делами, кому-то что-то устраивает, помогает деньгами  — словом, «творит добро». И вот в Тулузе,
когда она там выступала с огромным успехом в местном театре, к ней за кулисы пришел маленький жалкий человечек  — дрессировщик из бродячего цирка. Он выступал с тигром, дела цирка шли плохо, сбора ни один номер не делал. И этот тип придумал, как поднять сборы: Жаклин Мерак  — знаменитая певица  — появится один раз вместе с ним в клетке тигра. Конечно, нужна афиша, и на этой афише Жаклин Мерак будет снята вместе с тигром…
        Сначала Жаклин смеялась, потом поняла, что не от хорошей жизни придумал дрессировщик такую рекламу. Ей стало жалко этого человека, и она тут же обещала прийти назавтра в цирк и сняться в клетке тигра для будущей афиши.
        Дрессировщик кланялся до земли, целовал ей руки, был вне себя от радости: еще бы  — сама Жаклин Мерак будет участвовать в его номере!
        Слух об этом обежал всю Тулузу. И назавтра, когда Жаклин в легком кружевном платьице пришла в цирк, ее уже ждала целая толпа: репортеры, фотографы, просто любопытные, поклонники.
        Вся эта толпа ввалилась вслед за певицей и дрессировщиком в цирковой зверинец, в помещение, где была клетка тигра. Наверное, грохот этого сборища испугал или рассердил тигра. А может быть, в этот день тигр просто встал с левой ноги  — неизвестно. Известно только, что, когда дрессировщик со стальным хлыстом и Жаклин в своих кружевах вошли в клетку, тигр на какую-то долю секунды присел и одним прыжком перемахнул через своего хозяина. Толпа услышала тонкий крик. Мелькнул клок белого кружева, рука Жаклин… И кровь, кровь, кровь…
        Рири замолчал. Я не задавал вопросов.
        — Тигр зубами содрал кожу с головы Жаклин. Сорвал вместе с ее блестящими темными волосами. Раздавил ключицу. Нанес много страшных ран. Врачи сказали, что она вряд ли доживет до ночи…
        — А тигр?  — спросил я.  — Надеюсь, этого зверя тут же пристрелили?
        Рири криво усмехнулся:
        — Как бы не так! Дрессировщик из всей этой истории сделал себе блестящую рекламу. Он с «бенгальским тигром, который чуть не загрыз Жаклин Мерак», гастролирует по всей Франции, и его приглашают все самые крупные цирки.
        — Анри, а что же было после? После того, как ты все это узнал от импресарио?
        Прежде чем ответить, Рири долго раскуривал новую сигарету. Его хмурое лицо вдруг как-то расправилось, стало совершенно мальчишеским.
        — Ну, я, конечно, сейчас же вернулся в комнату Жаклин. Жаклин была уже одета и упаковывала в чемодан свои концертные платья и тот самый золотистый парик. И такая она была слабенькая, бледная, что я, не обращая ни на кого внимания, подхватил ее чемодан и отправился провожать ее до самого дома на Фран-Буржуа. Она мне призналась, что ей еще боязно выходить и выезжать одной, что она совсем не уверена в своих силах. Я сказал, что всегда могу явиться по первому ее зову. Тогда она попросила достать ей афиши, которых у нее не было. Я, конечно, пообещал. Но когда назавтра я пришел с афишами, оказалось, Жаклин больна. Простудилась на выступлении. И возле нее никого, кроме старенькой матери, которую она вызвала из Клермон-Феррана. Ну, тут…
        — Ну, тут ты и вступил в новую должность,  — сказал я.  — Бегать за докторами, за лекарствами, исполнять все поручения Жаклин и ее матери, может быть, даже стряпать обед… Узнаю породу Жюльенов!
        Рири усмехнулся, и усмехнулся с заметным удовлетворением:
        — Было и это. Угадали, дядя Андре. Жаклин так и зовет меня эти полгода: «Мсье мой опекун».

        10. Бастует парижское метро

        В редакцию Андре Клеман не мог явиться в замаранном отцовском пиджаке  — там он был персоной, «патроном», принимал посетителей, выступал на собраниях и по телевидению, ездил в командировки. Поэтому он со вздохом надел модный серый костюм, которым гордилась больше всего его Тереза, и повязал красивый галстук, «удавку», как он его называл. Машины у него не было  — он ленился управлять сам, а иметь шофера ему было не по средствам. Тогда метро? И тут же он вспомнил, что парижское метро со вчерашнего вечера бастует. Парижане к этому привыкли: было известно, что метрополитеновцы борются за изменения трудовых договоров, за улучшение условий жизни, за оплаченные выходные дни, за повышенную пенсию старикам  — словом, за все, что так хорошо понимали и одобряли французские рабочие.
        Андре Клеман пришел на свою площадь, площадь Данюб, где у ворот большой больницы был вход в метро: железная вывеска в стиле начала века, карта парижского метро и каменная, из двух маршей, лестница вниз. Внизу все было тихо и пустынно: не клацали своими металлическими зубами турникеты, не было ни кассиров, ни контролеров, и на табурете лежала вязаная шаль старой Женни Лонг  — контролерши, которая славилась в квартале тем, что иногда пропускала «зайцами» своих любимцев, бельвилльских школьников. Написанная от руки записка была приклеена к окошечку кассы: «Поезда на этой линии будут ходить сегодня до 2-х часов дня».
        Андре с удовлетворением подумал: «Успел». Мимо него с шутками и смехом по лестницам сбегали бельвилльцы: всех забавляло, что можно ехать бесплатно. Издевались над администрацией, которая терпит страшные убытки, издевались над хозяевами больших магазинов, над шефами учреждений: все сегодня откроется значительно позже, чем обычно, потому что служащие опоздают и хозяева даже не смогут к ним придраться  — метро бастует и, кажется, бастуют шоферы автобусов и трамвайщики. Многие не спускались в метро, а с холмов Бельвилля к центру устремлялся быстрый, многоцветный, то сужающийся, то, наоборот, широко растекающийся человеческий поток. Торопились элегантные продавщицы магазинов, корректные банковские и министерские чиновники, служащие авиа- и автокомпаний, страховые агенты, мелкие кустари, цветочницы, гарсоны из бистро и ресторанов, длинноволосые студенты и лицеисты, девчонки в мини-юбках и шортах, в белых гольфах на загорелых ногах, похожие со своими распущенными волосами на русалок. Шли мерным шагом рабочие в комбинезонах и белых куртках, мастеровые со связками провода на плечах, с малярными кистями и
распылителями, грузчики и мясники с Центрального рынка  — с обнаженной грудью, в белых халатах до пят  — точь-в-точь библейские первосвященники. Словом, поток этот состоял из тех, у кого не было и, верно, не будет собственных автомобилей.
        Погода была великолепная, совершенно летняя, и настроение толпы почти карнавальное: нарушилась рутина, а это всегда приятно.
        Поезд шел только до узловой станции  — Восточный вокзал. На асфальтовом, перерезанном железными лестницами перроне толпа пассажиров окружала красивую немолодую женщину в форменном голубом халате и синей пилотке, чуть приспущенной на бархатную бровь. Отчетливо, громко, так, чтобы все слышали, женщина объясняла, какие станции работают, как можно добраться до них наземным транспортом, как от Восточного вокзала пройти на такую-то и такую-то улицу.
        — Только имейте в виду: сейчас автобусы и трамваи еще ходят, но с полудня шоферы и трамвайщики обещали присоединиться к нам,  — громко объявила она.  — Наверное, таксисты тоже не останутся в стороне. Словом, если нет собственного автомобиля, надежда одна  — на собственные ноги.
        — Как вы полагаете, мадам, долго мне придется утруждать мои ноги?  — с ухмылкой спросил ее какой-то молодой франт.
        Она окинула его быстрым взглядом, собиралась что-то ответить, но ее опередил желчный черноусый пассажир с портфелем. Его потрепанный плащ и воротничок с бахромкой, видимо, сделали его нервным и нетерпеливым.
        — Спросите об этом своих дружков-чиновников, мсье!  — закричал он на весь перрон.  — Это они во всем виноваты.
        Женщина в пилотке успокоительно ему улыбнулась.
        — Вы правы, мсье. Пойдет администрация навстречу метрополитеновцам, выполнит наши требования, и вы, мсье (она повернулась к франту), уже к вечеру дадите отдых вашим бедным ногам.
        — О, я не сомневаюсь…  — начал было франт.
        — А я, мсье, очень сомневаюсь,  — перебила его женщина в пилотке.  — Но мы не собираемся отступать от своего. Вот и выходит, что вам придется вдоволь погулять по нашему прекрасному городу.
        Франт пробормотал что-то нелестное в адрес забастовщиков и поспешил смыться. Толпа то приливала, то отливала от перронов. Пришел еще поезд с действующей станции Пре-Сен-Жерве, и снова вокруг женщины в пилотке начало то смыкаться, то размыкаться плотное кольцо пассажиров. В этой толпе нос к носу столкнулись Надя Вольпа, седая, юркая, в черных, ловко облегающих ее сухую маленькую фигурку брюках и шелковой тунике, и Старый Старожил, удивительно элегантный и подтянутый.

        — Ко мне ты ходишь чуть не в трусах, а в город небось джентльменом вырядился,  — буркнула Надя вместо приветствия.  — Как тебе это нравится? Третья забастовка за два месяца!
        — А вам разве не нравится?  — вопросом на вопрос отозвался Андре Клеман.  — Я помню, когда-то и вы бастовали со швейниками. И почему вы в метро, а не на своей машине?
        — Меня неделю назад зацепил какой-то молодой лихач, смял левое переднее крыло. Я еще не удосужилась сказать Саиду, чтоб он завел машину в гараж к своему хозяину,  — объяснила даже с некоторым удовольствием Надя.  — А забастовка, я хорошо это понимаю,  — единственная возможность выжать что-то из хозяев для бедных людей. И потом, если забастовщикам помогают такие, как Жаклин Мерак и Кристин Монтель, значит, это стоящее дело…
        — Жаклин Мерак?  — изумился Старый Старожил.  — Каким образом?
        — Ты что, не читаешь своих газет?  — уязвила его Надя.  — Даже по радио сообщали, что сбор со своего ближайшего концерта Жаклин передает в фонд престарелых метрополитеновцев.
        — Гм… Странно… Кто же ее надоумил?  — пожал плечами Андре.
        — А Кристин Монтель  — вон она.  — Надя показала на женщину в пилотке.  — Я ее знаю почти столько же, сколько тебя. Ее муж погиб в Сопротивлении.
        — Мне это известно,  — кивнул Андре,  — она давно у нас в мэрии занимается инвалидами войны. Кажется, коммунистка.
        Пришел новый поезд из Пре-Сен-Жерве, и новая толпа пассажиров разъединила Надю Вольпа и Старожила. Он видел только издали ее руку, поднятую над головами и махнувшую ему на прощание.
        И почти тотчас в этой толпе его дружески крепко обняли за талию, и молодой голос сказал над самым его ухом:
        — Какова забастовка?.. Весь Париж на улицах, из-под земли все вылезли на солнышко. Ух и завертятся теперь патроны, точно на горячей сковородке!
        Рири Жюльен, смеясь, взглянул на Андре Клемана:
        — А вы куда направляетесь? К себе, в редакцию?
        Андре мельком глянул на его раскрасневшееся, весело-возбужденное лицо. Под мышкой Рири нес пачку каких-то отпечатанных листков. Такие же пачки тащили за ним двое парней: один рыжий, веснушчатый, которого Клеман видел впервые, а во втором он сразу признал Саида.
        — В редакцию я нынче пойду позднее,  — сказал он,  — мне сначала нужно заглянуть в забастовочный комитет, взять там обращение работников метро к шоферам автобусов и таксистам. Возможно, это будет у нас напечатано.
        Рири и его парни как-то глупо, на взгляд Андре, заулыбались.
        — Так мы туда же идем, дядя Андре,  — фыркнул уже без всякого стеснения Рири.  — Текст обращения  — вот он, у нас. Мы с ребятами его размножили. Ведь мы здесь с самого раннего утра.
        — О-о… и сюда поспел!  — проворчал Старый Старожил.  — Может, скажешь еще, что и Мерак на концерт тоже ты подбил?
        Рири захохотал так, что на него стали оглядываться люди на перроне.
        — Не скажу, дядя Андре, нипочем не скажу. Жаклин не нуждается в подсказках, уверяю вас… Она все сама решила.
        Старый Старожил хмуро оглядел трех юношей.
        — Политика… Благотворительность… Все это очень хорошо, очень благородно выглядит… Но грамота, но лицей? И что же твоя латынь, Рири, что мне писать в Мулен Вьё?
        — Успеется с латынью,  — махнул рукой Рири.  — На всякий случай я сказал преподавателю, что еду встречать тетю из Прованса.
        — А я  — что у меня болит горло,  — подхватил рыжий, показывая на свою кое-как забинтованную шею.
        — А я  — что у меня траур по младшему брату,  — в свою очередь сказал Саид.  — Старший мастер мне очень сочувствовал.
        — Бездельники! Лгунишки проклятые!  — с сердцем сказал Андре Клеман.  — Так чего мы стоим? Забастовка продолжается!

        11. На площади Фэт

        Она подскочила от неожиданности, когда он опустился на ту же скамейку. На площади Фэт было полутемно от тесно посаженных деревьев и от темных железных палаточных каркасов, оставшихся от утреннего рынка. Заходившее солнце освещало только один дом на противоположном тротуаре  — все остальное было затенено и оставалось как будто за кадром. На соседней скамейке старик с лиловым носом пас непомерно жирного мопса. И зачем, зачем только ей вздумалось по дороге из книжного магазина присесть здесь на этой площади! Старая привычка  — они с отцом, проходя этими местами, непременно присаживались здесь, и отец выкуривал сигарету и что-нибудь рассказывал ей о своих товарищах или о своей молодости. А теперь…
        — Так, значит, мадемуазель все-таки что-то читает? А что именно изволит читать мадемуазель?
        Молчание.
        — Извините, если я полюбопытствую.  — Дерзкой рукой он вытянул из-под ее руки книжку.  — Что такое? «Депилаторные средства и их применение». Де-пи-ла-торные,  — раздельно повторил он.  — Если не ошибаюсь, это означает средство для выведения волос? Мадемуазель интересуется такими средствами?
        Он явно издевался над нею. Самое простое, конечно, встать и уйти. Но ни один из них не хочет бесславно покинуть поле сражения. Один изучает свою соседку открыто, насмешливо, другая  — исподтишка. Интересно, кто же заговорит первым?..
        — Почему мадемуазель не отвечает? Может, мадемуазель немая? Вот досада: я такой охотник почесать язык!  — Он заглянул ей в лицо:  — Слушай, а может, ты меня боишься? Может, думаешь, я враг и к тебе со зла цепляюсь? Ты скажи.
        Она не вытерпела:
        — Никого я не боюсь. Отвяжись от меня. Чеши язык с другими.
        — А ты чего такая кислая? И рыжий хвост повесила. Вон как висит…  — Он хотел дотронуться до рыжей прядки, но девочка так дернула головой, что он поспешно опустил руку.  — Ладно, ладно, я ведь пошутил. Пуганая ты очень. Видно, всерьез пуганая.  — Он помолчал, потом сказал тихо:  — Слушай, может, что не ладится? Что-нибудь не так? Ты скажи. В случае чего, мои ребята и я…
        — Ничего мне не надо. Отлично обхожусь без вас. Известно, ты и твоя «стая» обожаете совать нос в чужие дела. Только со мной это не пройдет, не думай!
        Он пожал плечами. При этом она невольно заметила, какие они у него широкие, совсем почти уже мужские.
        — Не хочешь  — не надо. И все-таки я уверен, что этот твой так называемый отчим, Ги,  — гнусный тип. Наверное, он уже съел с потрохами бедную Сими Назер за то, что ей вздумалось взять тебя. И ты у него как бельмо на глазу.
        Рири снисходительно, сверху вниз, взглянул на Клоди.
        — Ты еще пигалица, многого не понимаешь. Назеры  — молодые люди, у них  — своя жизнь, свои привычки, друзья, и ты им не нужна. Другое дело, когда Сими была одна и чувствовала себя одинокой…
        — А вот и врешь!  — Клоди в запальчивости даже забыла, что собиралась молчать.  — Ги ко мне прекрасно относится, прямо как к родной: балует меня, водит в кино и гулять, угощает постоянно мороженым и… и…  — Клоди захлебнулась от желания выложить свой главный козырь:  — Он и Жюль недавно брали меня в большую поездку на машине Жюля. У него такая шикарная машина «Ситроен ДС», вся в коже, с пристяжными ремнями и даже с особыми подушками, чтоб удобней было откидывать голову на спинку сиденья. И мы ездили далеко-далеко…
        — Гм… интересно, откуда у Жюля «ДС», такая дорогая машина? Как будто он нигде не работает и на бирже не играет,  — задумчиво пробормотал Рири.
        — Ты, конечно, всех моих друзей готов записать в жулики,  — раздраженно сказала Клоди,  — видно, сам такой. А Жюль рассказал мне, что получил недавно наследство от тетки. И автомобиль и тот дом в Нормандии, куда мы втроем ездили.
        Рири удивился:
        — Они тебя возили в Нормандию? Одну тебя, без мадам Назер?
        Девочка гордо кивнула.
        — Одну меня. И Ги с Жюлем все мне показывали. И красивый старинный город Онфлер, и нормандскую деревню, и дом Жюля, и его собаку.
        — Собаку?..
        — Да. Это, знаешь, такой огромный лохматый пес вроде пастушеских. Зовут Казак. Жюль его как-то побил, вообще плохо с ним обращался, так с тех пор Казак даже запаха его не выносит. Едва почует, что Жюль поблизости, начинает рычать, рваться, прямо норовит вцепиться в него. Жюль и Ги его боятся  — страх! Поручают кормить какому-то соседу, а сами только издали на него смотрят. А я его не испугалась, подошла, и он сразу завилял хвостом, взял у меня из рук мясо и хлеб. Жюль и Ги поразились, сказали, что я, как видно, от природы непуганая… Ну, вот как бывают птицы на далеких островах…
        Клоди гордо взглянула на мальчика. Но Рири, казалось, не слышал ее. Он о чем-то напряженно думал. Потом сказал:
        — Совсем эта компания не для тебя. И потом, тебе нужно учиться, как учатся все девчонки и мальчишки. Понятно?
        — Ты сам не больно-то учишься!  — поддела его Клоди.  — Желтая Коза говорила, что тебя недавно разбирали в лицее  — всем преподавателям ты насолил.
        Рири отмахнулся.
        — Не обо мне речь. О тебе. Может, я смог бы поселить тебя к одной певице, она тоже одинокая, очень хороший человек. Если б ей сказать, что ты нуждаешься в ее помощи, что ты сирота, она, наверное, согласилась бы взять тебя к себе. У нее тебе было бы хорошо, я уверен.
        — Не хочу я ни к какой певице!  — упрямо мотнула головой Клоди.  — Что выдумал! Может, еще кого мне подсватаешь? Выкладывай уж сразу.
        — Может, и еще,  — кивнул Рири.  — Например, моих деда и бабку. Самые подходящие для тебя люди. Слышала хоть о них?
        — Слышала. Ну и что?
        — А то, что у них в Альпах, в глухой горной деревушке Мулен Вьё, есть дом, который они построили вместе с ребятами. Это дом для сирот, для детей, которых бросили родители, или для тех, у кого дурных отца и мать лишили родительских прав. Для этих ребят теперь мои дед и бабка  — первые люди на свете, вот как для меня.
        — Для тебя?
        — Конечно. Я ведь тоже сирота вроде тебя.
        Мальчик посмотрел на Клоди, и этот взгляд теперь ничем не напоминал самоуверенный и властный взгляд Вожака. Затуманенный грустью, он как-то сразу поломал стену между ними, которую так старательно возводила Клоди.
        — Маму я совсем не помню, а папу…  — Клоди отвернулась.
        — Знаю, все знаю, можешь не говорить,  — поспешно перебил ее Рири.  — А мои, понимаешь, сразу… В автомобильной катастрофе… Мне было семь лет, когда это случилось.
        — Значит, ты хорошо их помнишь?
        — Конечно, помню. Я даже помню, как мама поцеловала меня на прощание и дала мне большое, очень красное яблоко.
        Рири помедлил, потом сказал сдавленным голосом:
        — Больше я их не видел. Они разбились возле Манса, ночью. Налетели в тумане на дерево.
        Клоди побледнела, вздрогнула. Как был благодарен ей Рири за эту бледность и дрожь!
        Он сказал тихо:
        — Я никому еще об этом не говорил. С тобой первой.
        Наступило молчание. Где-то глубоко под ними прогромыхало метро. Солнце закатилось, и под кронами деревьев площади Фэт стоял уже плотный сумрак.
        — Мне нужно идти, Сими меня ждет  — ведь это для нее я покупала книжку,  — поднялась Клоди. Она стояла перед Рири тоненькая и бледная. В голосе ее слышалось сожаление  — ей не хотелось уходить.
        — Так писать деду и бабке? Поедешь к ним?  — Рири говорил просительным тоном.
        Клоди упрямо затрясла своим рыжим хвостом.
        — Ну, как знаешь! Значит, опять будешь меня бояться, бегать от меня?
        — С чего ты взял?  — снова возмутилась Клоди.  — Не воображай, я тебя никогда не боялась. Подумаешь, Вожак со «стаей»!
        И словно не было ни давешнего разговора, ни воспоминаний о самом дорогом, ни грусти  — она вызывающе вздернула подбородок.
        Рири посмотрел на нее с удивлением:
        — Ну и характер! Опять ершишься? А стоит ли, упрямица? Ведь мы оба  — сироты.
        И тут же увидел, как сникла девочка.

        12. Записки Старого Старожила

        От удивления я не мог прийти в себя. Лаконичная телеграмма лежала передо мной:

        ЛАУКСАРГЯЙ, ЛИТОВСКОЙ ССР, 11/10. 8.45. МОГИЛА НАЙДЕНА, ТОЛЬКО КРЕСТ РАЗБИТЫЙ. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СЕЛЬСОВЕТА ТАМЕЙКИС.

        Зря, выходит, я трунил над Надей Вольпа, над неистребимой любовью к «ее Литве». Покинула она Литву больше шестидесяти лет назад. И все-таки, узнав о письме Огюст Лабрейс, забросила свои образчики, даже мастерскую и вот уже много дней вся поглощена «делом Лабрейс».
        — Мобилизуй все свои познания в русском и пиши от имени вдовы Лабрейс в это литовское местечко,  — сказала она мне.  — И будь уверен  — мои литовцы не подведут: если там хоть что-то сохранилось, они обязательно найдут.
        И потом еще много раз повторяла:
        — Литовцы медлительны, молчаливы, но в них живет удивительная человечность. В моей Литве ты всегда можешь довериться людям.
        — Да, но мы даже не знаем названия этого селения!  — пробовал я ее охладить.  — Вдова Пьера Лабрейс пишет, что, когда это было территорией Восточной Пруссии, селение называлось Лауксзарген.
        — Давай сюда карту Литвы,  — потребовала Надя.
        Мы оба погрузились в разглядывание карты с трудными для нашего глаза и уха литовскими названиями.
        — Как ты сказал? Лауксзарген? Так вот он.  — Белый сухонький палец Нади с торжеством ткнул в точку на карте.  — Вот. Теперь селение зовется Лауксаргяй по-литовски! Садись, пиши.
        — Но кому писать?
        — Всем пиши: председателю сельсовета, директору школы (а теперь в Литве всюду есть школы), даже школьникам-старшеклассникам…
        — Зачем же школьникам?
        — А затем, что в последние годы в советских школах существуют «красные следопыты»  — группы ребят, которые разыскивают неизвестные могилы, узнают, кто там похоронен, извещают родных… Ты вот мало читаешь советскую прессу, не то что я,  — уколола меня Надя.
        Так мы написали с Надей несколько писем по-русски и получили ответ, который я тотчас же пересказал по телефону Огюст Лабрейс, позвонив ей в Риом.
        Странно, прошло больше трех десятков лет, а голос Огюст все тот же: полусонный, рыхлый, как будто навсегда чем-то обиженный.
        Звуки, запахи  — вот самые мощные возбудители воспоминаний. Так и сейчас, услышав голос Огюст, я увидел Риом  — старый город Оверни, город отставных чиновников и средних буржуа, тоже сонный, с домами XVI -XVII веков, с темными сырыми подворотнями и фонтанами с сонно сочащейся струей. В этом городе постоянным возмутителем спокойствия был мой товарищ по лицею Пьер Лабрейс, сын местного нотариуса. Молодежь обожала его  — он был первейший мотогонщик, первейший кутила, живой, добродушный, открытый всем. И вдруг всех потрясло извещение в «Риомском листке», там, где печатались извещения о всех смертях, рождениях и свадьбах.
        Мсье и мадам Альфред Позе,
        мсье и мадам Леон Лабрейс
        имеют честь сообщить о бракосочетании своих детей
        мадемуазель Огюст Позе
        и
        мсье Пьера Лабрейс,
        имеющем быть тогда-то в церкви св. Северена в 10 ч. 30 мин. утра.

        Помню, как судачили об этой странной свадьбе все кумушки Риома, как предсказывали молодой жене измены мужа. Злые языки  — они везде найдутся! Впрочем, мы, молодые друзья Пьера, были озадачены не меньше. Еще бы: Огюст  — «телка», как мы ее звали, флегматичная, довольно скучная в компании,  — вовсе не красавица. И вдруг ее мужем будет Пьер, наш Пьер  — душа общества, выдумщик и заводила, каких мало!..
        И все-таки я согласился быть шафером на свадьбе, вкладывал в башмачок невесты старинный луидор на счастье, смотрел с жалостью на какого-то, как мне показалось, растерянного Пьера и на более некрасивую, чем обычно, невесту и пил за их счастье ледяное шампанское. И никто из нас за свадебным столом в ресторане «Старый Риом» не думал тогда, что война уже на пороге и что темные кудри Пьера скоро прикроет пилотка.
        Он ушел на «странную войну» через две недели после свадьбы. А еще через месяц Огюст получила известие, что сержант Пьер Лабрейс попал в плен и немцы увезли его на работы в Восточную Пруссию.
        Кажется, «телка» восприняла эту весть так же флегматично, как все другие вести с войны. Молодая жена или молодая вдова  — казалось, ей это безразлично. Все военные годы она была провизором в аптеке своего отца, и риомцы, чаще обычного прибегавшие к лекарствам успокоительным и снотворным, были даже довольны, что в аптеке они видят всегда невозмутимую «телку».
        Я был в Риоме по делам Сопротивления, когда окончилась война. Конечно, я зашел в аптеку Позе узнать, не слышно ли чего о Пьере. Это при мне в аптеку пришел тот плотный, седоватый француз с военным ранцем.
        — Я хотел бы видеть вдову Лабрейс,  — сказал он, обращаясь ко мне: видимо, думал, что я хозяин аптеки.
        — Как  — вдову? Почему вдову?  — невольно выкрикнул я, оглядываясь на Огюст, которая в эту минуту завертывала покупателю таблетки.
        Руки ее, делавшие аккуратный пакетик, даже не дрогнули. Француз растерянно смотрел то на нее, то на меня.
        — Значит, вы не получали никаких известий?
        — Никаких,  — подала ровный голос Огюст.
        — Ох, простите меня,  — вырвалось у посетителя,  — простите, мадам, и вы, мсье, за то, что я вот так, сразу брякнул. Ведь мы были все уверены, что до вас дошло хотя бы одно из наших писем.
        Огюст простилась с покупателем, подошла к нам.
        — Вы можете рассказать мне, когда и как это случилось?  — обратилась она к солдату.
        Тот сокрушенно вздохнул:
        — Могу, мадам. Я был там, в лагере, вместе с ним. Но какой же я остолоп: так прямо вам все выложить… Никогда себе этого не прощу!
        Огюст махнула рукой:
        — Не имеет значения. Я вас охотно прощаю, мсье. По правде сказать, я давно этого ждала. Так как это было?
        И солдат, который до войны был почти нашим соседом  — работал ваннщиком в курортном городе Шато-Гийон,  — принялся рассказывать. Конечно, и мне и Огюст хотелось знать малейшие подробности, чтобы точнее представить себе жизнь и гибель Пьера в немецком лагере. Однако солдат, которого звали Кортуа, не умел или не хотел останавливаться на подробностях. Мы узнали только, что Пьер, верный себе до последней минуты, погиб как храбрец. Работали пленные французы на строительстве железной дороги в Восточной Пруссии, которая раньше была Литвой. Лагерь не то, что Маутхаузен или Дахау, режим там был повольнее, но голод и тяжелые работы тоже истощали людей. В том же лагере находились и советские военнопленные, которых немцы просто истязали. И вот с двумя советскими Пьер свел тесную дружбу. Видимо, это были такие же лихие парни, как и он сам. Кортуа сказал:
        — Отчаянные головы, как Пьер, ничего не боялись, думали только, как бы им освободиться и добраться до своих.
        Кому-то из троих удалось раздобыть автомат. Где они его прятали  — неизвестно, но как только у них появилось оружие, они решили бежать.
        Все это стало известно позже, а в те дни в лагере ни французы, ни русские ничего не знали об этом плане. Была уже осень, рано темнело, и в лагерь рабочие команды возвращались в полной темноте. И вот однажды вечером, когда команды построились и двинулись вдоль полотна железной дороги, вдруг раздались крики, свист и почти тотчас загремели выстрелы. Конвоиры палили без разбора куда-то во тьму, оттуда им отвечал треск автоматов. Пленные были уверены, что это партизаны, которые явились их освобождать. Немцы прикладами заставили всех залечь под насыпь. Из лагеря примчались автоматчики на мотоциклах. Фашисты палили, орали, мотоциклы трещали, а лагерники с замиранием сердца ждали, чем все это кончится. Внезапно стрельба прекратилась, стало как-то особенно тихо. Пленных подняли, заставили снова построиться. И тут подъехал мотоцикл с коляской, в которой лежал убитый в лагерной куртке. Это был Пьер.
        Кортуа перевел дух. Мы молчали. Солдат пошарил в своем ранце, достал маленькую бледную фотографию, протянул ее Огюст. Через ее плечо я увидел убогий холмик с белым цементным крестиком на пирамидке.
        — Это его могила, мадам. Ночью мы выкрали тело Пьера из лагерной караулки и закопали на местном кладбище. А через несколько дней натаскали со стройки цемента и слепили нечто вроде памятника. У, это было здорово рискованно, мы могли поплатиться жизнью!  — Кортуа, видимо, очень гордился этим делом.  — А еще у меня хранится специально для вас, мадам, план кладбища, на котором отмечено место могилы. Возможно, вы, мадам, захотите там побывать. Вот.  — И он подал Огюст совсем уже истертую и пожелтевшую бумажонку, где были нанесены карандашом бледные линии и крестики.
        Огюст медленно протянула руку, медленно взяла бумажку. Казалось, до нее еще не полностью дошел рассказ Кортуа.
        — А те двое русские… их тоже…  — пробормотала она.
        — О нет, мадам! Им, видимо, удалось-таки удрать,  — с удовольствием сказал солдат,  — ведь они-то находились у себя на родине. Каждый литовец там ненавидел немцев-оккупантов, каждый был рад помочь беглецам. Нет, немцы их не нашли.
        Огюст направилась к лестнице, ведущей из аптеки в дом. Бросила Кортуа:
        — Надеюсь, мсье, вы у нас побудете, выпьете стаканчик… в память моего мужа?
        Наверное, солдат рассчитывал на приглашение, потому что щелкнул с особым удовольствием каблуками, откозырял. Потом, поглядев вслед Огюст, сказал шепотом:
        — Хорошо все обошлось, спокойно… А я-то боялся, что будут рыдания, вопли… Видать, выдержанная дамочка.  — Он повернулся ко мне:  — Я не хотел говорить при ней, но вам, мсье, должен сказать: там, в местечке, у Пьера была любовь. Литовская девушка, скромница, красавица. Уж вот кто убивался, вот кто рыдал, когда Пьера застрелили! Только ей одной мы и показали могилку. Она как легла на холмик, так и замерла. И вот что удивительно, мсье: ее тоже звали Аугуст, по-нашему Огюст. Это очень нравилось Пьеру: две женщины  — и обе Огюст. Он даже смеялся: «Никогда не спутаешь». Но та, литовка, была так хороша и так его любила!
        И Кортуа мечтательно задумался.
        С того дня прошло почти тридцать лет. Я не бывал в Риоме и знал об Огюст только, что она жива и владеет аптекой. И вот ее письмо: «Ты всегда любил Пьера и был шафером на нашей свадьбе, и ты знаешь русский язык…»
        Словом, Огюст просила разыскать могилу Пьера Лабрейс, она хочет перенести его останки на родину, в свой Риом.
        И снова я увидел маленькое бледное фото с цементным памятником и вконец уже истертую бумажку  — план. Вот когда мне понадобились неукротимая энергия Нади Вольпа и ее познания.
        Мы с ней написали в Лауксаргяй. Мы послали копии фото и плана. Этого оказалось достаточно, чтобы литовцы, молодые и старые, включились в поиски могилы неизвестного француза. Искали местные власти, искали учителя, искали комсомольцы и пионеры, сельские жители, специально приезжал на поиски молодой журналист из соседнего городка.
        И вот наконец телеграмма председателя сельсовета и мой разговор по телефону с Огюст.
        — Я еду,  — раздался в трубке такой давно знакомый, анемичный голос вдовы Лабрейс.  — Я хочу перевезти останки Пьера сюда, на фамильное кладбище.
        Еще какой-то срок понадобился на разрешение и необходимые формальности. От риомцев я узнал: Огюст уехала в Советский Союз.

        Продолжаю через два месяца.
        Она пришла ко мне седая, располневшая, богато и провинциально одетая, но по виду все такая же «телка». Возвращается из СССР к себе в Риом, решила на денек остановиться в Париже  — повидать в Бельвилле старых друзей.
        Я осторожно спросил:
        — Ты… сопровождаешь прах?
        Она, видимо, не расслышала. Теребила бахрому накидки, думала о своем, смотрела поверх моей головы. Наконец, сказала медленно и очень раздельно:
        — Я виделась с ней. Настоящая вдова Пьера не я  — она. Это она ходила все эти годы за могилой, она на всю жизнь осталась одинокой. У нее больше прав на Пьера. Я оставила его ей.
        Она помолчала, подумала:
        — И зовут ее, как и меня  — Огюст.

        13. Ласковый Ги

        Желтая Коза вышла из своей конурки навстречу возвращающейся с работы Сими.
        — Мадам Назер, мне хочется поздравить вас с удивительным мужем,  — торжественно объявила она.  — Он поразительный человек. Не только никаких упреков по поводу приемыша, но взглянешь на них  — воркуют, как любящие родные отец и дочь…
        — Ах, вы не поверите, мадам, как я этому рада!  — взволнованно отвечала ей Сими.  — По правде говоря, я так боялась за Диди и… признаться, за себя тоже. Ведь не всякий мужчина…
        — А я была просто-таки уверена, что мсье не оставит в доме эту бедную малютку,  — продолжала, не слушая ее, Коза,  — и что на вашу долю придется тоже немало неприятностей. А вчера смотрю  — идут оба из города и у Клоди флакон духов, который ей только что купил ваш муж. Чудеса, да и только!
        — Не сглазить бы,  — суеверно пробормотала Сими,  — я так боюсь!
        — Что вы, у меня очень добрый глаз,  — уверила ее Коза и для полной убедительности вытаращила свои желтые козьи глаза.  — Говорят даже, что я всем приношу счастье.
        — Дай-то бог,  — вздохнула Сими и стала быстро подыматься по лестнице: пока Ги нет дома, надо сварить новую порцию пасты «Нега», как назвала ее хозяйка парикмахерской Мишлин.
        К радости Сими, паста имела успех, клиентки ее быстро раскупали, и Мишлин усердно рекламировала изобретение своей молодой помощницы. Правда, Мишлин потребовала себе «за рекламу» изрядный процент. И все-таки кое-что оставалось и Сими, и Ги теперь может устраивать с Жюлем свои пирушки, бывать в кафе, играть на бильярде, ставить небольшие суммы на лонгшанских скакунов и покупать себе толстые вязаные свитеры и красивые рубашки и…
        Но тут Сими оказалась уже дома и бегом бросилась к плите: скорее, скорее за работу, чтобы до возвращения Ги успел выветриться приторно-лакричный, с примесью гвоздичного масла и дешевых духов запах пасты «Нега»  — знаменитой пасты мадам Назер, выводящей совершенно легко и безболезненно волосы там, где они не должны расти. А то Ги непременно еще в дверях потянет носом, весь сморщится и скажет:
        — Опять варила эту мерзость? Провоняла весь квартал. Опять на лестнице не продохнуть. Наверное, все жильцы жалуются на тебя Желтой Козе. И когда ты перестанешь возиться с этим отвратительным зельем?!
        Ах, как хотелось бы Сими в ответ на эти упреки сказать Ги, что «зелье» кормит их и оплачивает все забавы и прихоти Ги. Ведь Сими отлично знает: с самого возвращения из тюрьмы Ги и пальцем не шевельнул для того, чтобы найти работу, наняться куда-нибудь. В первое время он еще проглядывал страницу «требуется» в «Монд» и других газетах, которые приносила ему Сими, а теперь даже не интересуется ими. Где-то болтается до поздней ночи, сидит по кафе с Жюлем, ободрительно похлопывает Сими по худеньким плечикам:
        — Держись своего мужа, девочка. С таким мужем, как я, не пропадешь!
        Или мимоходом бросит с самоуверенным видом:
        — Зарабатывать гроши  — это занятие для тупиц! Настоящие люди сразу загребают куш  — на всю жизнь! Не тушуйся, Сими, скоро мы с тобой отправимся на «люксе» вокруг света и ты будешь у меня ходить в платьях от Кардена, как королева английская.
        Можно было бы принять такие разговоры за обыкновенную болтовню молодого гуляки, но Сими они смутно тревожили  — уж очень часто возвращался к ним Ги!
        И еще эта внезапная дружба с Клоди! С одной стороны, дружба эта радовала Сими несказанно, но с другой  — ей делалось как-то не по себе, когда Ги то и дело расхваливал Диди  — ее ум, ее ловкость, ее миловидность, ласкал ее, дарил дорогие вещи. Ведь она хорошо помнила: это было совсем-совсем недавно  — Ги требовал, чтоб Сими любым способом избавилась от девочки, пристроила ее к каким-нибудь благотворителям, отдала в государственный дом призрения сирот; жаловался, что Клоди висит у них на шее, а главное, ему, Ги, мешает нормально жить.
        И вдруг такая перемена! Ги даже своего дружка Жюля заставил войти в эту дружбу: вместе они брали девочку прокатиться на машине в Нормандию, к морю, и Жюль там показывал ей виллу, доставшуюся ему по наследству, и свою свирепую собаку по кличке Казак. Кажется, после этой поездки он заговорил о том, что завидует Ги, завидует тому, что у друга завелась такая дочка  — умница, красавица, с такими блестящими способностями…
        — Я бы тоже хотел завести дочку. Только маленькую, чтоб она не помнила ничего из прошлой жизни,  — не раз повторял Жюль.
        — Кто же вам мешает?  — сказала тогда Сими.  — Справьтесь в государственных интернатах. Они, говорят, отдают детей всем людям, которые заслуживают доверия.
        Жюль принужденно смеялся:
        — Во-первых, я не знаю, заслуживаю ли я доверия в глазах государства. А во-вторых, нужно еще отыскать девочку с такими внешними данными и внутренним блеском, как у вашей Клоди…
        И все это говорилось в присутствии девочки! Боже правый! Все педагогические методы Сими расшатывались и разрушались. Разве можно так захваливать девочку в глаза? Да она невесть что вообразит о себе, задерет нос, не станет слушаться. Вообще Сими с ее разумными требованиями и положительными манерами уже и сейчас кажется девочке невыносимо скучной. Сими это отлично чувствует. Растет с каждым днем влияние Ги и Жюля, а ее  — понемногу слабеет, скоро исчезнет совсем…
        «Нега» сварилась, загустела, стала настоящей пастой. Теперь разложить ее по баночкам с красивой этикеткой, нарисованной и отпечатанной одним старым поклонником Мишлин, потом завинтить пробками, а главное  — главное, проветрить всю квартирку, чтоб Ги не говорил, будто запах впитался даже в занавески…
        Сими распахнула все окна. Вечерний туман подымался на бельвилльский холм снизу, из города. Яснее в вечернем воздухе слышались голоса прохожих, звук газующих или тормозящих машин. Вот заговорила с кем-то своим сварливым, режущим ухо голосом Желтая Коза. Вот запел-забормотал что-то на своем языке и зашлепал шваброй Хабиб. Вот лязгнула железная дверь мастерской Клоссона… Уж пора бы вернуться Ги и девочке  — они вместе отправились куда-то после завтрака. При этом у Диди была такая смешная и таинственная рожица! Интересно, что они там вместе делают и где проводят время?
        Сими посмотрела на себя в зеркало. На вид она немногим старше Диди. Но вот что странно: с ней не водятся, ее в компанию не принимают. Она в стороне. И Сими грустно-прегрустно вздохнула.
        В эту самую минуту на лестнице послышались голоса и в квартиру ввалились запыхавшиеся Ги, Клоди и неизменный Жюль. Ги, по обыкновению, потянул носом.
        — Ага, опять была эта гнусная стряпня!
        Клоди подпрыгнула, зажала ему рот:
        — Довольно браниться! Я не позволю обижать Сими! И вовсе здесь ничем не пахнет. Ты придира, Ги, вот что я тебе скажу!
        Ги галантно раскланялся перед девочкой:
        — Повинуюсь. Больше ни слова! Наоборот, я нахожу, что здесь божественно пахнет розами, фиалками и чем еще, Жюль?  — обратился он к другу.
        — Арбузом,  — брякнул тот и вытащил из-за спины сетку с великолепным арбузом.
        — Сюрприз! Сюрприз!  — запела в восторге Клоди.  — Это мы тебе приготовили сюрприз, моя душечка, моя кошечка Сими!  — Она обхватила обеими руками Сими, зарылась лицом в ее волосы, прижала губы к уху молодой женщины.  — Ты знаешь, что я тебе скажу, Сими? Только это пока тайна. Страшная, тайная тайна…
        — Ну что такое? Что ты там шепчешь? Ой, мне щекотно от твоего шепота!  — засмеялась Сими.
        Клоди на секунду отстранилась, нахмурилась:
        — Ты, пожалуйста, не смейся, Сими! Это очень-очень серьезно.
        — Да я не смеюсь вовсе,  — успокоила ее Сими.  — Ну, говори, я слушаю.  — Она сама подставила девочке бледное ушко.
        — Понимаешь, кажется, Жюль и вправду затеял это дело с дочкой,  — снова зашептала Клоди.  — Они с Ги нашли уже какую-то сиротку. Хотят показать ее мне, узнать мое мнение. Сказали, что теперь обо всем будут советоваться со мною, потому что я даю очень дельные советы.
        И девочка с гордым превосходством взглянула на свою взрослую подругу, у которой никто и никогда не просил совета.

        14. Главный консультант

        Нет, конечно, той страшной ночи на надувном матрасе, когда она собралась навсегда бежать из дома, не было, не могло быть! То есть, конечно, ночь была, и был какой-то разговор в соседней комнате, и Ги упоминал ее имя, но ей, дурочке, со страху послышалось что-то совсем не то. И навообразила она невесть чего и уверила себя, что для Ги она  — бельмо на глазу и надо как можно скорее навсегда распроститься с супругами Назер. А оказалось все совсем наоборот. Ги после того представления в парке Бют-Шомон стал все лучше и лучше относиться к ней, говорить, что она настоящий человек, что на нее можно всегда надеяться. И балует ее и развлекает куда больше Сими. Сими вон как иногда придирается, обзывает Клоди лентяйкой, требует то писать диктант, то почистить овощи к завтраку, то снести вещи в чистку. А Ги никогда ничего не требует, наоборот, говорит, чтоб Клоди хорошенько наслаждалась счастливым детством. Зато с каким же удовольствием Клоди оказывает разные мелкие услуги своему «отчиму»: то выстирает ему рубашку, то погладит шарф или галстук, то приготовит салат из креветок с маслинами, который Ги просто
обожает. Ги всегда в таких случаях нежно целует ее в щеку и благодарит «маленькую, заботливую хозяюшку с золотыми ручками». А недавно он даже сказал так: теперь он совершенно убежден, что Клоди  — отличный, верный товарищ, который может помочь и поддержать в трудную минуту и на которого можно опереться. Клоди отлично помнит, когда и почему он это сказал. Это было, когда Клоди подняла на каменной лестнице метро скатившуюся Фатиму  — маленькую сестричку Юсуфа и Саида. Фатима  — смугло-оливковая, похожая на индийского божка  — зашлась от крика и слез: расшибла до крови обе коленки. А Клоди взяла ее на закорки и отнесла в больничную аптеку здесь же, на площади Данюб. Вдвоем с симпатичной молодой аптекаршей они перевязали девочку, успокоили, дали конфетку, и когда Фатима снова вышла на площадь, она уже смеялась и шалила, держась за руку Клоди.
        Оказывается, Ги был тогда у метро и все видел. Поэтому и сказал, что может во всем положиться на Клоди, и, конечно, Клоди сильно польщена таким отзывом.
        И Жюль, с тех пор как Ги к ней так привязался, тоже очень хорошо относится к Клоди. Даже сам говорит, что уважает ее, потому что она вполне взрослая и самостоятельная и умеет широко мыслить. Правда, Клоди не совсем понимает, что это такое «широко мыслить», но, кажется, это очень высокая оценка, которой каждый может гордиться.
        Девочка раздумывала обо всем этом, сидя на заднем сиденье принадлежащего Жюлю великолепного «ситроена». За рулем был Жюль, рядом Ги. И ехали они в самый центр Парижа, в огромный универсальный магазин «Самаритэн». Это Ги сказал, что надо ехать именно туда.
        — В «Самаритэне» немного дороже, но зато все там самого лучшего качества.
        И еще он сказал Клоди:
        — Мы с Жюлем заедем за тобой и втроем отправимся в детский рай.
        — Что это еще за «детский рай»?  — недоверчиво спросила Клоди.
        — Детский рай там, где продают игрушки,  — объяснил Ги.  — Жюль и я решили, что ты нам необходима как самый главный наш консультант.
        — Но как же я могу советовать,  — смутилась девочка,  — ведь я никогда не бывала в детском раю…
        — Никогда не бывала?  — искренне удивились оба приятеля.  — Но ведь были же у тебя игрушки, которыми ты играла?
        Клоди старательно припоминала:
        — Были стеклянные шарики… Потом папа сам сделал мне из чурочек домик. Потом сделал тоже сам волчок…
        — И больше никаких игрушек?! Ни кукол, ни пушистых зверей, ни автомобилей?  — воскликнул пораженный Ги.
        — Знаете, у папы было очень мало денег,  — простодушно принялась объяснять Клоди и в эту минуту увидела устремленный на нее затуманенный грустью взгляд Ги.
        Впрочем, уже в следующую минуту этот грустный туманчик исчез, и Ги принялся беспечно трунить над «главным консультантом», который ничего не смыслит в игрушках.
        — Но ты, по крайней мере, понимаешь, что может понравиться двух- или трехлетней девчушке?
        Клоди зашлась от восторга:
        — Как? Так, значит, вы ее уже выбрали? И ей три года?
        — Да, выбрать-то выбрали, но еще не взяли. Жюль решил, что прежде, чем привозить бедную сиротку к себе, надо накупить для нее много-много игрушек, чтоб она не скучала в своем новом доме.
        — А где она сейчас?  — спросила Клоди.
        — В своем прежнем доме,  — быстро ответил Ги, а Жюль только хихикнул.
        Клоди хотела было узнать, какой у сироты «прежний дом», но машина уже подъезжала к серым громадам «Самаритэн»; надо было искать местечко для стоянки среди целого стада автомобилей. Клоди вместе с Ги принялась высматривать свободный кусочек у тротуара и азартно закричала Жюлю:
        — Причаливай живей! Вон та машина отъезжает. Да не копайся же! Поезжай!
        И Жюль послушно вдвинул свой шикарный «ситроен» в узкое пространство между двумя старенькими «симками». А потом они поднялись по эскалаторам на четвертый этаж одного из зданий, где помещался «детский рай» «Самаритэна».
        Ги ничего не выдумал, не преувеличил, не солгал. Это был настоящий рай для ребенка. Целый зоопарк игрушечных животных, от попугаев до слонов и бегемотов. Комнаты, где жили, ели, ходили, воспитывали и нянчили кукольных младенцев нарядные, красивые мамы-куклы. Кукольные театры, кукольные школы, кукольные бассейны и танцевальные залы. Была там даже кукольная парикмахерская, где куклы-мастера перед настоящими зеркалами причесывали игрушечными щипцами, щетками и гребенками дам-кукол. Среди кукол были негритянки, японки, индианки, француженки в национальных уборах всех департаментов Франции. Куклы не только закрывали глаза и кивали завитыми головками  — некоторые еще и ходили, говорили «папа-мама», а самые дорогие пели даже маленькую песенку смешными, мяукающими голосами (куклы были на полупроводниках, как объяснила трем друзьям молоденькая продавщица, сама похожая на куклу).
        Клоди ходила среди всех этих чудес, точно в каком-то счастливом опьянении. Ее недожитое, недоигравшее детство вдруг громко заговорило о себе. Девочка никогда и ни за что не призналась бы, но ей самой мучительно хотелось иметь ну хоть вон ту небольшую куклу с очаровательным смуглым личиком, томно лежащую на шелковом игрушечном диванчике. Ах, как было бы чудесно взять ее на руки, прижать к себе, рассмотреть ее платье, ее жемчужное ожерелье, может быть, переодеть вон в тот синий школьный халатик  — часть кукольного приданого… Клоди искоса взглянула на рассеянного, небрежного Ги: вдруг он догадается и подарит ей куколку? Но нет, Ги поглощен чем-то своим, он почти не смотрит на игрушки.
        — Ну как, Диди, ты выбрала что-нибудь для малютки?
        И Клоди, с трудом загнав глубоко внутрь собственное детство, поспешно отвечает чуть сиплым голосом ему и Жюлю:
        — По-моему, нужно купить сиротке вон ту пеленашку и пушистую кошечку, которая пищит, и мячик, и трубочку для мыльных пузырей, и маленький бубен, чтоб танцевать, и еще детские пластинки с песенками и сказками, и вон тот автобусик с пассажирами и… и…
        — Бог мой, да у нас разорительный консультант!  — ужасается Жюль.  — Клоди, ты, оказывается, страшная мотовка! У меня не хватит денег на все эти излишества!
        Но все-таки они покупают все, что выбрала Клоди, и теперь заднее сиденье «ситроена» так завалено красивыми разноцветными пакетами с игрушками, что за их горой почти не видна молчаливая, ссутулившаяся девочка.

        15. В тихом переулке

        Механик сказал:
        — Твоя старая знакомая здорово изуродовала свою машину.
        — Это не она, это ей изуродовали,  — возразил Саид. Ему хотелось как-то выгородить Надю Вольпа, оправдать ее в глазах механика.
        Тот усмехнулся:
        — Знаешь поговорку: «Пойди пойми  — у ней ли украли шубу, она ли украла? Факт налицо: шуба украдена». Крыло разорвано, фара вдребезги  — не все ли равно, кто это сделал.  — Он помедлил, что-то соображая.  — Сегодня весь подземный гараж забит комиссионными машинами. Придется тебе поставить эту «БМВ» в переулке, за гаражом. Сменишь крыло и фару, возьмешь на складе в шкафу, где лежат детали «БМВ». А окраской займется Кристиан. Идет?
        — Идет,  — кивнул Саид.  — Пожалуй, я сейчас ее поставлю, покуда в переулке еще мало машин.
        Темно-красная элегантная «БМВ», покореженная и помятая, выглядела сейчас, как все, даже самые роскошные машины после аварии, вскрытой консервной банкой. Саид, относившийся к машинам, как к живым, наделенным душой существам, чувствовал острую жалость и рвался как можно скорее вернуть автомобилю его прежний нарядный вид. Кроме того, Надя Вольпа издавна дружила со всей его семьей, считалась покровительницей детей Хабиба, и мальчику хотелось ей услужить. Он сел за руль бедной «БМВ» (мотор у нее работал) и отвел из-под арки гаража в тихий переулок, протянувшийся на задах улицы Арман Карель. В этот ранний утренний час в переулке стоял только фургон молочника, который сейчас разносил по подъездам толстые белые бутылки с молоком. Саид приподнял крышку капота, проверил мотор. Потом мигом снял разбитую фару и принялся снимать помятое и разорванное в двух местах крыло, когда в переулок быстро въехала темно-синяя «ДС» и остановилась в нескольких шагах от покореженной машины. За приподнятой крышкой капота Саид был невидим. Зато сам он тотчас увидел и узнал пассажиров «ДС»: того типа с усиками, который недавно
обозвал его «черноногим» и чуть не подрался из-за него с Вожаком, его крепыша приятеля за рулем и рыжую девчонку  — приятельницу брата Юсуфа. Все трое вышли из машины. У взрослых пассажиров «ситроена» были озабоченные, хмурые физиономии, они, видимо, очень спешили и довольно раздраженно подгоняли девочку  — она, по их мнению, шагала чересчур медленно. Уже поворачивая за угол, водитель «ДС» обнаружил, что оставил в машине ключи. Он громко, на весь переулок чертыхнулся, бегом вернулся за ключами, захлопнул с силой дверцу автомобиля и рысью кинулся догонять своих пассажиров. Вот все трое скрылись за углом.
        — Интересно, куда они так припустили?  — лениво соображал Саид, возясь с крылом «БМВ».  — Вокзала здесь нет, утренних матчей, скачек и соревнований тоже не предвидится. И девчушку несчастную понукают так грубо. Вожак им показал бы!..
        Любопытный, как все мальчишки, Саид подошел к темно-синей «ДС», нагнулся к боковым стеклам. Он увидел на заднем сиденье элегантный кожаный чемодан и целую гору пакетов с маркой магазина «Самаритэн». Из некоторых пакетов выглядывали яркие игрушки: мячик, плюшевые ноги какой-то зверюшки, розовые руки куклы.
        — Для кого это они накупили столько игрушек?  — вслух раздумывал Саид.  — Неужто эта рыженькая еще играет в куклы? Да нет, не похоже…
        Забрав под мышку снятое крыло, Саид отправился в гаражный склад за новым.
        Черный помощник механика очень гордился тем, что работает в таком шикарном, построенном по последнему слову техники гараже, у самого мсье Круабон, известного акционера фирмы «Ситроен». Каждое утро Саиду неизменно доставляло удовольствие входить в сверкающее стеклом, лаком и жаркой медью помещение гаража. Здесь были станция обслуживания автомобилей; заправочная станция с красными, синими и зелеными автоматами, наполненными бензином разных сортов; громадный, весь в зеркальных стеклах выставочный салон, где на стенде всегда стояла последняя модель «ситроена»; обширный склад запасных частей и подземное помещение для продающихся машин.
        Саид никогда не был еще на верхнем этаже, там, куда вели блистающие медью, совсем точно золотые лестницы и где помещалась дирекция. И самого хозяина, мсье Круабон, он видел только однажды, да и то издали. Высокий, с орлиным носом и серебристым ежиком волос над очень белым лбом, он показался Саиду важным и суровым. Однако некоторые служащие гаража, работавшие с хозяином по многу лет, говорили, что Круабон вовсе не суров, а, наоборот, человек добродушный, обходительный и все понимает, потому что сам из рабочих и начинал так же, как все они, мелким служащим или даже учеником слесаря в гараже. Говорили еще, что у мсье Круабон большая вилла в Нейи, красивая жена  — известная модистка, одевающая самоё Брижит Бардо, и маленькая дочка, в которой вся его жизнь. Когда он долго не видит девочку, то начинает сильно скучать, и раза два-три в неделю няня привозит дочку в гараж. Здесь отец ей показывает картинки в журналах, новые автомобили и даже забрасывает дела, развлекая малютку. Обо всех этих семейных делах своего патрона охотно болтали служащие. Но для темнокожего Саида хозяин продолжал оставаться
недосягаемой величиной, обитающей где-то там, наверху, за зеркальными стеклами, золотой лестницей и сверкающими, как королевские драгоценности, великолепными машинами.
        Вот на складе  — другое дело, там он был как у себя дома, среди всех этих стеллажей с запчастями, с раздвижными, ходящими на шарнирах дверцами, с особым запахом  — смесью машинного масла и хорошего бензина, с темно-серым служебным столом.
        Саид спустился в громадный, гулкий подземный ангар-гараж, действительно весь заставленный машинами всевозможных марок: хозяин брал их у владельцев для перепродажи. Мальчик полюбовался на последнюю модель японской «тойоты», стоявшую в самом конце и похожую на матово-смуглую, таинственную восточную красавицу, потом зашел в стеклянную кабину Кристиана, почти своего сверстника, известного в гараже лучшего мастера по окраске машин. Кристиана в кабине не оказалось, зато был его телефон. Глаза Саида заблестели: сейчас он позвонит Вожаку! Вожак должен быть дома  — сегодня четверг, занятий в лицее нет, а Рири любит подольше поваляться в постели.
        — Кто говорит?  — раздался в трубке сонный голос (так и есть: валяется в постели!).
        — Это я  — Саид, Вожак. Что поделываешь?
        — Чего это ты вздумал звонить в такую рань?  — довольно нелюбезно спросил Рири.  — Мечтал хоть в четверг выспаться, а тут на тебе!
        Саид смутился: в самом деле, подымать человека, который мечтает выспаться… И зачем?
        — Я… я только хотел узнать, как твои дела, как ты поживаешь,  — пробормотал он.  — Ты… ты не сердись, Вожак…
        — И ничего более интересного ты сказать не можешь?  — раздался иронический вопрос.
        — Более интересного?  — повторил Саид.  — Постой, постой, не шуми… Помнишь ты того типа, с которым чуть не подрался из-за меня? Назер его фамилия.
        — Ну, помню. И что же?
        — Я утром работал в переулке за гаражом. И вдруг вижу, он со своим пузаном приятелем вылезает из шикарной «ДС». И с ними та рыженькая.
        — Рыженькая? Какая рыженькая? (Голос заметно посвежел.)
        — Девчонка, которую взяла к себе маленькая Назер. Еще ты ею интересовался.
        — Я интересовался какой-то пигалицей? Ты что, Саид, совсем спятил?
        Саид ухмыльнулся, подмигнул самому себе: ладно, замнем, если Вожаку так хочется.
        — Ну, значит, мне просто показалось, Рири,  — извиняющимся тоном пробормотал он.  — Между прочим, у этой рыженькой очень симпатичная мордашка.
        — Ага, видишь, это ты ею интересуешься, а валишь с больной головы на здоровую,  — сварливо сказал Рири.  — Так что же после было, Саид? Давай дальше свою информацию.
        — А дальше никакой информации нет,  — честно признался Саид.  — Видел, что спешили они как на пожар, даже второпях позабыли в машине ключи, пришлось вернуться. До поворота на Бют-Шомон просто бегом бежали, а там их и след простыл. Слышно было только, как честят они девчонку за то, что она копается, не поспевает за ними.
        — Вот гады!  — сразу погрубевшим голосом отозвался Рири.  — Я бы с ними поговорил!..
        — Вот-вот, и я так подумал!  — подхватил Саид.  — Натурально, как только они смылись, я пошел обследовать их машину. И знаешь, что у них там лежало навалом?
        — Знаю. Трупы красавиц в бальных платьях,  — насмешливо отозвался Рири. Казалось, его уже больше не интересует «информация».
        — А вот и не угадал!  — Саида не смутила насмешка.  — Там лежала целая гора игрушек из «Самаритэна»  — куклы, зайцы, мячики…
        — Что?  — спросил Рири и замолчал. Видимо, что-то обдумывал.  — Саид, ты откуда звонишь?
        — Из гаража. Но я должен взять крыло и вернуться в переулок. Там стоит машина, которую я ремонтирую.
        — Подходяще,  — сказал Рири,  — значит, ты еще увидишь этих типов. Ведь они непременно вернутся к машине. Погляди, что они там затеяли с той рыжей девчонкой. Ведь небось тебе самому это страх как любопытно, правда?
        — А как же!  — подтвердил Саид и снова подмигнул сам себе.  — Конечно, я их дождусь, погляжу, что и как. А потом позвонить тебе, Вожак?
        — Ну, если тебе так уж хочется, позвони,  — снова ленивым голосом сказал Рири.  — Я, пожалуй, пока никуда не уйду. Так и быть, для тебя побуду дома еще чуток…
        Саид быстро поднялся из подземного гаража в склад. Ему хотелось теперь как можно скорей вернуться в переулок. Но как всегда, когда торопишься, что-то непременно мешает, появляются нежданные-негаданные помехи. Не оказалось на месте заведующего складом, пришлось довольно долго его ждать. Потом, когда он наконец явился, пришел секретарь патрона с каким-то сложным счетом, и Саиду снова приказали обождать. Саид сильно томился и от ожидания и особенно оттого, что ему до смерти хотелось покурить. Однако правила гаража строжайше запрещали курить в помещении  — слишком много здесь было разных горючих веществ. И бедный парень старался развлекаться как мог: крутился на своем вертящемся табурете до одурения, до одурения же разглядывал разложенные по столам цветастые каталоги «Ситроена», с жадностью нюхал последние две сигареты, завалявшиеся в кармане его рабочей куртки, и все равно время тянулось невыносимо!

        16. Девочка с золотистой челкой

        Возле круглой чаши фонтана, наполненной чистой водой, толпилось множество детей. Одни привязывали паруса к полуметровым деревянным лодкам, другие тащили моторные суденышки и запускали их, поджигая миниатюрные моторчики, у третьих были яркие кораблики из пластмассы, и они не торопились спускать их на воду  — ждали, чтоб другие дети заметили их игрушку, позавидовали ее краскам и модным обтекаемым формам. Некоторые суденышки, едва коснувшись воды, тут же опрокидывались или тонули, и тогда их владельцы начинали кричать, вопить, горько плакать, звать маму или няню. Другие кораблики гордо плыли по самой середке водоема, и счастливые хозяева, не спуская с них глаз, бежали за своим сокровищем вокруг фонтана. Здесь были дети самых разных возрастов: от еле начавших ходить малышей до лицеистов двенадцати-тринадцати лет  — все одинаково увлекались маленьким флотом.
        Сидя на скамейке под ржавым осенним каштаном, который уже сбрасывал свои колючие плоды, Ги и Клоди довольно долго наблюдали эту шумную и пеструю компанию. Жюль, постояв возле них, вдруг объявил, что он слишком сильно волнуется, так что и сидеть не может спокойно, удивляется их выдержке и пойдет сейчас прогуляться в ближайшую аллею, вон под те буки, которые так красиво золотятся.
        «Вот странно,  — думала между тем Клоди,  — двое взрослых, самостоятельных мужчин, а так нервничают из-за какой-то трехлетней малышки! Ну, Жюль еще понятно, отчего волнуется  — ему впервые предстоит быть отцом. Но Ги, такой всегда уверенный в себе, чего он-то так дергается?»
        — Ты ничего не забыла, Диди?  — в который уже раз спрашивал Ги.  — Помни: и я и Жюль  — мы оба рассчитываем на твою помощь. Без тебя, наверное, Жюлю никогда не пришло бы в голову взять дочку, понимаешь? Жюль, эй, Жюль, верно я говорю?  — закричал он вслед удаляющемуся приятелю.
        — Верно, верно,  — скороговоркой подтвердил Жюль, озираясь по сторонам.  — Только чего ты так орешь, Ги? Мы же обо всем как будто договорились?
        — Ты не в себе, старик, в самом деле, иди-ка погуляй пока, проветрись,  — миролюбиво посоветовал Ги.
        Клоди посмотрела вслед Жюлю, который ходил по аллее странной, заячьей петляющей походкой, то ускоряя, то замедляя шаги.
        — А почему надо непременно куда-то увозить девочку?  — спросила она Ги.  — Почему не дать ей проститься с воспитателями, с ребятами из интерната, с которыми она дружила?
        Ги вскинул руки жестом отчаяния:
        — Опять! Опять она задает нелепые вопросы! Да мы тебе уже, наверное, десять раз повторяли: девочка на редкость впечатлительная, нервная, нельзя ее травмировать разными прощаниями, напутствиями… Воспитатели нам сами посоветовали как можно скорее увезти девочку, отвлечь ее от мыслей о детском доме, занять какой-нибудь интересной игрой… Ведь ты это сумеешь, Диди? Ты же нам обещала…
        Клоди кивнула:
        — Конечно, это пара пустяков, я думаю. А куда же вы ее повезете? К Жюлю на квартиру?
        — К Жюлю, но не на улицу Кримэ, а в Нормандию, в тот дом, где ты уже с нами была. Придется нам с тобой пробыть там несколько дней, покуда она привыкнет к своему папе Жюлю.
        Клоди поразилась:
        — Как? Ты хочешь, чтоб мы туда поехали на несколько дней? Но мы ведь ничего не сказали Сими, не предупредили ее, что уезжаем?
        Ги покровительственно потрепал ее по рыжему «хвосту»:
        — Можешь не беспокоиться. Я оставил ей записку.
        — И обо мне написал? О том, что я с вами? И о девочке?
        — Обо всех,  — решительно отрезал Ги.
        В это мгновение из аллеи показался бегущий во весь дух Жюль. Чтобы подогнать самого себя, он делал огромные прыжки, что при его кургузо-толстенькой фигурке выглядело необычайно смешным. Однако Ги даже не усмехнулся, как обычно.
        — Они? Где?  — торопливо кинул он Жюлю.
        — Идут сюда,  — еле дыша, пробормотал тот.  — Сейчас будут здесь.
        Ги толкнул локтем Клоди. Девочка увидела приближающуюся от березового мостика пару: высокую, седеющую женщину в васильковом костюме и с нею девчурку с золотистой челкой, падающей на крутой белый лобик и быстрые темные глаза. Малышка была одета матросиком  — в брюках клеш, спускающихся на лакированные туфельки, и полосатой сине-белой фуфаечке. Под мышкой у нее был зажат длинный серо-красный двухтрубный корабль-красавец, похожий на эсминец. Нарядный, ухоженный ребенок с дорогой игрушкой. «Наверное, какой-нибудь шикарный интернат,  — успела подумать Клоди.  — У меня никогда не было ни таких одежек, ни таких игрушек».
        Она сказала восхищенно:
        — Какая хорошенькая! Жюлю здорово повезло. И где он только сумел раздобыть такую дочку?
        Вместо ответа Ги снова подтолкнул ее:
        — Действуй, Диди. Только побыстрее. Встретимся там, где уговорились. А мы с Жюлем пойдем утешать воспитательницу.
        Клоди посмотрела с сочувствием на женщину в васильковом костюме и побежала к фонтану. Там она вмешалась в толпу ребятишек и постаралась встать так, чтобы оказаться на дороге малышки с золотистой челкой. Вот она уже совсем рядом. Она видит, как малышка, сосредоточенно сопя и нахмурив темные бровки, спускает свой эсминец на воду и ведет его за веревочку вдоль края водоема.
        — Какой у тебя замечательный корабль!  — громко восхитилась Клоди.  — Самый красивый из всех!
        — Угу,  — кивнула та, не сводя глаз со своего двухтрубного красавца, который плыл, раздвигая носом и боками остальные суденышки.
        — А как ты его назвала?  — не унималась Клоди.  — Ведь у каждого корабля должно быть имя.
        — Угу,  — опять даже не оглянулась малышка.  — Имя? Его зовут Бабетт. И я Бабетт.
        — Ага, так, значит, ты Бабетт? А скажи, Бабетт, где же пассажиры твоего корабля? Где его команда?
        Девчушка озадаченно взглянула на свой корабль.
        — Н-не знаю,  — растерянно пролепетала она.  — Пассажиры? Команда? Не знаю…
        Клоди взяла ее за пухленькую ручку, повернула к себе:
        — А ты попроси меня. Знаешь, кто я?
        — Кто?  — удивленно повторила Бабетт.
        — Я  — добрая фея,  — вдохновенно придумывала Клоди.  — Часто хорошие девочки просят меня то, чего им очень хочется, и я все для них делаю. Знаешь, ведь феи все могут.
        Малышка с робким удивлением впервые взглянула на Клоди.
        — Это правда? Ты  — добрая фея?
        — А вот идем со мной, и ты сейчас все сама увидишь.
        Краем глаза Клоди видела, что Ги и Жюль оживленно беседуют с седоволосой воспитательницей и та совершенно погружена в этот разговор. Малютка доверчиво протянула Клоди ручку.
        — Идем. Далеко?
        — Нет, совсем недалеко. Вон за тот мостик. Видишь, вон те кусты у речки, там ждут тебя команда и пассажиры. Разве ты не слышишь, как они тебя зовут: «Бабетт, Бабетт, иди к нам скорей, мы давно тебя ждем. Поторопись, Бабетт!»
        Бабетт широко раскрыла глаза, прислушалась:
        — Зовут? Кто? Погоди, возьму мою лодочку.  — Она вытащила судно из воды.  — На, понеси.
        Клоди послушно взяла игрушку.
        — Ну, бежим?
        — Бежим, бежим!
        И, подхватив малышку, Клоди побежала к желтеющим кустам боярышника вдали. Уже добежав до кустов, Клоди еще раз удостоверилась, что женщина в васильковом костюме по-прежнему увлечена разговором с двумя приятелями и не думает искать свою воспитанницу.
        Между тем малышка нетерпеливо дергала ее за рукав:
        — Где пассажиры? Ты сказала, они ждут?
        — Смотри, вот они.  — Клоди вынула из кармана целую горсть крохотных, искусно сделанных куколок.  — Они все сейчас сядут на твой корабль и поплывут в море.
        — Ах, какие красивенькие!  — воскликнула в восторге Бабетт.  — Посадим их на корабль.
        — Давай. Только сначала надо еще собрать команду корабля,  — сказала Клоди, ища взглядом те ворота парка, где их должны были ожидать Жюль и Ги.  — По-моему, команда ждет тебя вон у тех ворот…
        — Что же ты стоишь?  — сердито сказала Бабетт. И так припустилась бежать к воротам, что Клоди еле поспевала за ее юркой, кругленькой фигуркой.
        И вдруг Клоди увидела самого верного из своей «стаи»  — Юсуфа. Юсуф шел навстречу ей, размахивая длинной, как хоккейная клюшка, булкой. Заметив Клоди, он расплылся в улыбке, осветившей все его широкое, темное лицо:
        — Диди, королева, куда ты бежишь в такую рань? Что случилось?
        Клоди помахала ему рукой:
        — Привет, Юсуф, я очень тороплюсь!
        — А что это за девчушка с тобой?  — не унимался Юсуф.
        — Некогда, Юсуф. После всё расскажу!  — прокричала Клоди и припустила еще быстрее.
        Она обогнала малышку и очутилась раньше у ворот, где уже стояли нетерпеливо-беспокойные Ги и Жюль. Они только что успели поссориться: Ги требовал, чтобы Жюль подогнал машину к самым воротам парка, а Жюль уверял, что следует идти быстрее в тот переулок, где они оставили машину. Заметив подбегающую Клоди и малышку, следующую за ней, оба приятеля просияли и перестали спорить.
        Ги быстро спросил:
        — Все в порядке? Ты никого не встретила?
        — Никого,  — так же быстро солгала Клоди. Что-то говорило ей, что не следует упоминать Юсуфа.  — Вот, берите вашу дочку.
        Бабетт в эту минуту уже подбегала к ним. Вид у нее был самый озабоченный.
        — А где же команда?  — закричала она, хватая Клоди за руку.
        Жюль и Ги мгновенно переменились в лице.
        — Какая команда? Что еще за команда?
        — У Бабетт есть вот этот красивый корабль, есть пассажиры, а команды еще нет. А без команды, все это знают, корабль выйти в море не может. Ведь мы же все едем к морю, в Нормандию, чтобы отправить в плавание корабль Бабетт,  — очень подробно и внятно для девочки объяснила Клоди. Она протянула малышке еще горсть куколок:  — Вот твоя команда. Держи. Это очень храбрая, очень преданная команда. А сейчас мы все пойдем, сядем в машину и поедем далеко-далеко, к самому синему морю…
        Ги не выдержал, хлопнул по плечу Клоди:
        — Молодчина ты! Здорово придумала!
        — Довольно болтать, все к машине!  — заторопился Жюль.
        Клоди подумалось, что он мог бы обнять и приласкать свою новую дочку, но Жюль все еще был не в себе и, не обращая внимания на своих спутников, почти бегом поспешил к машине. Ги подхватил малышку на руки.
        — К морю…  — пролепетала Бабетт, вся поглощенная рассматриванием куколок.
        Вот и машина. И Жюль уже за рулем и распахивает дверцы. Клоди тянет Бабетт садиться на заднее сиденье, но малышка решительно отстраняется.
        — Хочу сидеть спереди,  — говорит она капризно и залезает на переднее сиденье, рядом с Жюлем.
        Приятели переглядываются.
        — Тогда и ты, Диди, садись рядом с Бабетт,  — командует Ги.
        Девочка быстро пересаживается к малышке. Сейчас она будет развлекать ее игрушками и сказками до самой Нормандии. Однако Клоди в великом удивлении: что же это за интернат, где девочка постоянно каталась на машине?
        «ДС» отчаливает от тротуара, мгновенно набирает скорость, уносится из переулка куда-то вдаль.
        А через пять минут Рири Жюльен слышит в телефонной трубке голос Саида:
        — Вожак, они только что уехали. И рыженькая с ними. Но мне показалось, что в машине с ними был кто-то еще. Нет, я не уверен, они слишком быстро отъехали. Ну за что же ты меня ругаешь, Рири! Ведь я сделал все, как ты велел…

        17. Записки Старого Старожила

        Когда, случалось, я читал в романе или повести «улыбка освещала его (ее) лицо», «улыбка делала ее (его) прекрасной», «улыбка совершенно его (ее) преображала», мне это казалось просто фразой, красивой выдумкой автора. Но вот вчера я убедился, что так бывает. Надя Вольпа, по старой привычке, продолжает меня опекать как маленького. Это она заставила меня пойти на советский фильм «Начало».
        — Это лучшее, что я видела за последние несколько лет,  — сказала она мне.  — Там играет актриса, в которой соединились все высокие черты русской женщины.
        Я знаю пристрастие Нади Вольпа ко всему советскому и русскому, ее склонность преувеличивать, поэтому поверил не вполне, но все-таки пошел в наше бельвилльское «придворное» кино: маленький зальчик, с бархатными старомодными портьерами и неудобными скользкими стульями, которые тем не менее все бельвилльцы предпочитают даже шикарным кинозалам Елисейских полей.
        Я увидел Инну Чурикову, неловкую, некрасивую рабочую девчонку с большим ртом и торчащими зубами, и мгновенно понял, что означает «улыбка, преображающая человека». Улыбаясь своей счастливой любви, Чурикова становилась прекрасней самых красивых женщин, и мужчины-зрители в маленьком зале смотрели на нее влюбленными глазами, затаив дыхание. Ни одна кинозвезда не могла сравниться в эти минуты с Инной Чуриковой, даже Катрин Денёв, даже Б. Б.
        По сценарию Инну Чурикову видит в любительском спектакле кинорежиссер, который ищет актрису на роль Жанны д'Арк. Он понимает, что у рабочей девчонки  — талант, что именно она ему нужна. В фильме показано, как Чурикова играет Жанну. Думаю, это самые пронзительные кадры. И вдруг, глядя на игру русской актрисы, я понял: Жанна д'Арк потому так удается ей, что в ней те же черты характера, что и в русской женщине: великодушие, самоотдача, беззаветная любовь к своей стране, суровая прямота и вместе с тем чисто бабья жалость к людям, желание им помочь, выручить из беды и для этого пожертвовать даже собственной жизнью.
        Человеку в годах, вот хоть и мне, свойственно думать ассоциативно, часто даже после не можешь вспомнить, отчего и по какой ассоциации думаешь ныне о том-то и том-то. Но здесь была ассоциация очень прямая и закономерная.
        Я пришел домой с фильма еще не поздно, хотел зайти к Наде, но у нее в окнах не было света. Я все еще был под впечатлением Инны Чуриковой, ее Жанны д'Арк. И тут на моем внутреннем экране, точно мгновенно осветившемся светом памяти, появилась мать Мария  — еще одна русская женщина, схожая душой и поступками и с Жанной д'Арк и с Инной Чуриковой.
        Я увидел ее такой, какой знал в дни Сопротивления: крупная, высокая фигура в черном монашеском одеянии, крупные, почти мужские руки, которые умели делать и трудную черную работу, и самые тонкие, искусные вышивки. Очень простое, широкое лицо с очками в железной оправе и глазами, которые, казалось, излучали необыкновенный ум, доброжелательность, умение проникнуть в вашу самую потаенную суть.
        Я пришел во время оккупации на улицу Лурмель, еще ничего не зная ни о матери Марии, ни о жильцах этого дома. Мне было сказано только, что в этом доме помогают Сопротивлению и я должен переправить из Парижа в провинцию одного советского офицера: он бежал из фашистского лагеря и нашел в этом доме временный приют.
        Удивительные люди населяли этот дом! Одинокие, бездомные старики и старухи, еврейские семьи, скрывающиеся от гитлеровцев, задумчивый философ, нуждающийся в спокойном уединении, очень подвижная и моложавая матушка матери Марии, первая ее помощница во всех делах, Юра  — совсем еще мальчик  — сын матери Марии,  — православный священник отец Дмитрий, известный среди гонимых тем, что давал евреям документы о крещении, бежавшие из нацистского плена советские мужчины и женщины… И всем этим пестрым гнездом руководила высокая спокойная женщина в монашеской одежде. В ее комнатку под лестницей люди приходили, чтобы высказать все наболевшее, получить совет, утешение, помощь…
        Позже я встречал мать Марию на улицах с тяжело нагруженной тележкой  — она возвращалась с Центрального рынка, где торговцы на рассвете отдавали ей или чуть попорченные, или не распроданные за день овощи, фрукты, иногда даже мясо. Все это она везла к себе домой, на улицу Лурмель, чтобы накормить своих подопечных. Это была трудная, мужская работа, но мать Мария знала, что люди должны питаться, что в оккупированном Париже продукты стоят дорого и не по карману ее жильцам, и она впрягалась в лямки нагруженной доверху тележки.
        Что я знал об этой удивительной женщине?
        Знал, что она родилась в степном Крыму, где-то возле древних скифских курганов на берегу моря, что эти курганы и каменные идолы в степи питали ее воображение с детских лет. Уже с самой ранней юности она писала стихи, серьезные и мудрые не по возрасту, полные символов и высоких мыслей. Судьба привела ее в Петербург, и еще девочкой она пришла к Александру Блоку и стала его другом. (Я читал стихи Блока по-русски, пытался постигнуть их таинственную музыку. Ради одних этих стихов стоило бы научиться русскому языку!) Мать Мария, которую в те далекие времена звали Елизаветой Пиленко, вышла замуж за родовитого русского Кузьмина-Караваева. Человек этот не принял революцию, бежал на юг, где еще действовали отряды белых. Жена ушла от него, но белый поток увлек ее за собой, и с этим потоком она оказалась за границей. Потом были долгие годы скитаний, бед, безденежья, был второй муж, казак, трудолюбивый и добрый, родился сын Юрий, но и с этим мужем она рассталась и только изредка ездила навещать его в маленькую усадьбу под Парижем, где казак разводил овощи. И каждый раз он давал матери Марии для ее подопечных
много овощей и фруктов.
        Добрые дела, деятельная, широкая помощь людям  — это была одна сторона жизни Елизаветы Пиленко. Другая  — ее глубоко скрытая, внутренняя жизнь, ее собственный бог. Никто не может знать те пути, которые привели Елизавету Пиленко к ее богу, к монашеству. Она приняла постриг, надела черные одежды, получила имя матери Марии и еще глубже, еще деятельней стала заниматься делами гонимых людей, находящихся в беде, под угрозой смерти. Дом матери Марии, который она приобрела специально для таких, обделенных судьбой, стал вскоре широко известен среди бойцов Сопротивления. Сама Надя Вольпа скрывалась в нем какое-то время от нацистов вместе со всей своей семьей. Много советских людей прошло через этот дом. Надя Вольпа еще недавно вспоминала: «Комнатка под лестницей, какое это было спасительное прибежище! Увидишь внимательные глаза матери, услышишь ее неторопливый, всегда сдержанный голос, и все худое отступает, сглаживается, выходишь умиротворенная, с каким-то особым чистым чувством в душе».
        И все-таки в этом доме нашелся предатель. На рассвете пришли гестаповцы. Они сделали обыск в комнатке под лестницей, но, кроме небольшой иконки, ничего не нашли. Они перебрали по очереди всех жильцов. Привели Юрия, привели отца Дмитрия. Не было только хозяйки дома.
        — Предупредили!  — кричал гестаповец.  — Успела удрать!
        — Мама, наверное, на рынке,  — спокойно сказал Юрий.  — У нас кончились овощи, и она отправилась с тележкой просить хозяев.
        И тут с улицы раздался женский голос:
        — Юра, иди помоги мне! Мне одной не справиться.
        Юра кинулся к двери. Сразу несколько рук схватили его.
        — Ни с места,  — скомандовал жандарм.
        Они сами высыпали на улицу и застыли: возле доверху нагруженной корзинами с овощами тележки стояла высокая монахиня. Лямки тележки еще лежали на ее плечах. Увидев полицию, она высвободилась из лямок, сказала просто:
        — Зачем пожаловали?
        — За вами, матушка,  — довольно почтительно сказал старший из жандармов; вид монахини произвел и на него впечатление.
        Мать Мария простилась со всеми домашними, нежно поцеловала мать, Юру. Обитатели дома смотрели растерянно  — уходила их поддержка, их главная опора, в сущности, все, что их держало в жизни.
        Мать Марию увезли в форт Роменвилль  — лагерь для самых важных политических. Потом был Компьень  — тоже суровый лагерь, потом, последний, Равенсбрюк. В одной из тюрем она встретила тоже заключенного Юру. И те, кто помнил эту встречу, кто видел мать и сына, никогда уже не смог забыть их светлые, полные тихой, блаженной радости лица.
        В каждом лагере мать Мария становилась тотчас же известной всем арестованным. Говорили:
        — Вам плохо? Вы страдаете? Тогда пойдите к русской монахине. У нее все находят утешение.
        Советские женщины очень дружили с матерью Марией  — ведь она с таким участием, с таким интересом расспрашивала их о стране, которую продолжала глубоко любить. А дальше нет никаких прямых свидетельств, одни отрывочные сведения, а может, и легенды. Мать Мария быстро слабела от голода, от дурной тюремной пищи, от тяжелых работ. И все-таки, слабая, больная, она находила силы беседовать с заключенными, ободрять их, вселять в них веру в близкое освобождение.
        В лагерях гитлеровцы делали «отбор»: самых сильных  — на работы, самых слабых  — в газовые камеры. Составляли списки. Раздавали номерки. Среди заключенных была молодая советская женщина с ребенком. У нее давно пропало молоко, она уже еле подымалась при перекличке, и то часто ее поддерживали другие, сохранившие силы заключенные. Женщина получила номерок «на газ». Говорят, что, узнав об этом, мать Мария, получившая рабочий номер, обменялась им с этой молодой матерью и вместо нее пошла на смерть.
        Возможно, это всего лишь легенда, созданная людьми, сохранившими благодарную память о великой русской женщине. Я, имевший счастье знать мать Марию, хочу думать, что это не легенда, а правда.

        18. В уединенной вилле

        — А почему ты не скажешь Бабетт, чтоб она звала тебя папой?
        Жюль поежился:
        — После, после, Клоди. С этим еще успеется…
        — Как успеется, как успеется!  — горячилась Клоди.  — Девочка должна знать, что ты теперь ее отец, должна привыкнуть к тебе, полюбить. И почему ты ни разу не поцеловал ее, не приласкал? На ночь ты непременно должен ее поцеловать, пожелать ей спокойной ночи. Особенно после такого тяжелого дня, как вчера. Мы ведь увезли ее от людей, к которым она привыкла… Я, например, просто требовала, чтобы папа пришел ко мне и поцеловал меня на ночь.
        Клоди невольно вздохнула, вспомнив…
        — Не приставай ты к Жюлю,  — сказал, зевая, растрепанный, невыспавшийся Ги.  — Довольно и так у нас хлопот с этой маленькой капризницей. То это ей подай, то другое, ни минуты не дает провести спокойно. Может, Жюлю придется отдать ее обратно.  — И он выразительно посмотрел на друга.
        — Да… Возможно…  — промямлил тот.
        Клоди вытаращила глаза:
        — Как?! Вы уже не вытерпели! Вы уже хотите от нее отказаться, избавиться! Но это отвратительно! Так не делают даже со щенками! Взять, привезти в дом, а потом вернуть? Ужасно!
        — Тише ты! Раскричалась на весь дом! Разбудишь девчонку, и опять все пойдет кувырком!  — зашипел на нее Ги.  — И чего ты на нас кидаешься? Ведь это я так сказал. Ничего еще не решено…
        Клоди замолчала, хмуро раздумывая над словами Ги. В самом деле, Бабетт вчера, как говорят, дала им жизни. Сначала все было хорошо. Пока они ехали в машине по нормандскому направлению, Клоди развлекала девочку, как могла: играла с ней в игрушки, завалившие все заднее сиденье, смотрела в окно и рассказывала ей обо всех местах, которые они проезжали, пела все песенки, которые знала. В конце концов малютка уснула у нее на руках, и Ги с Жюлем взапуски хвалили ее за умение обращаться с малышами.
        — Даже не представляем, что бы мы делали без тебя!  — сказал тогда Ги, и Клоди почувствовала себя очень польщенной и совсем взрослой.
        Осложнения начались в Онфлёре. Очевидно, Бабетт слишком рано разбудили, она сразу принялась плакать. А когда все, проголодавшись, зашли в ресторанчик на берегу моря, она закатила уже настоящий рев. Все, что ей предлагали из еды, она отталкивала с яростью. Расплескала суп, скинула на пол куски рыбы, топала ножками и заливалась такими сердитыми слезами, что прибежала даже хозяйка ресторанчика, женщина необъятных размеров, с добрым, сплошь покрытым уютными родинками и бородавками лицом.
        — О-о-о, да ты, оказывается, балованная дочка!  — принялась она причитать над Бабетт.  — Вылила на пол такой вкусный суп… такую свежую рыбу выкинула… Что же ты будешь кушать теперь?
        — Не буду, не буду, ничего не буду… У-у…  — надрывалась Бабетт.  — Хочу к Жанин… Где моя Жанин?..
        — Кого это она зовет?  — поинтересовалась хозяйка.  — Это она так называет свою маму, вашу супругу, мсье?  — Она смотрела на Жюля, видимо, признав в нем отца малютки.
        — Да… то есть… не совсем…  — промямлил Жюль, заливаясь краской.  — Она у нас, видите ли, немножко избалована, мадам…
        — Скажи, не немножко, а чудовищно избалована!  — подхватил Ги.  — Будешь потом всю жизнь мучиться с такой привередой.
        — Это уж как пить дать,  — закивала хозяйка.  — Но чего бы такого ей подать, чтоб она поела?
        — Что ты хотела бы покушать?  — наклонилась над плачущей девочкой Клоди.  — Скажи, Бабетт, милочка, скажи нам!
        — Ко-котлетку Жанин…  — прорыдала малышка.  — Они та-кие вку-усные…
        Хозяйка развела сокрушенно руками:
        — Кто из вас может мне подсказать, как готовятся эти котлетки? Я сама приготовила бы их. Ведь не может же малютка оставаться голодной?
        Но никто из троих не мог ей сказать, из чего делаются и как приготовляются «котлетки Жанин».
        Ги и Жюль перешептывались за спиной хозяйки. Клоди уловила случайно несколько слов: «…может запомнить… Еще бы, такой рев… Конечно, осложнения!»
        В конце концов хозяйка принесла какие-то маленькие катышки из мяса, политые томатным соусом, очень аппетитные на вид, и с большим трудом, с уговорами, песнями и уверениями, что Жанин прислала Бабетт эти котлетки, заставила девочку поесть.
        В награду Ги обещал ей, что они сейчас же пойдут на берег моря и спустят на воду красный кораблик.
        Однако яркий кораблик и ветреное, с белыми барашками море заняли внимание девчушки очень ненадолго. Даже серые скалы Онфлёра, старинные улички города художников, расцвеченные морскими флажками, живописные матросы на набережной никак не могли ее развлечь. Она опять раскапризничалась, заплакала:
        — Где моя Жанин? Хочу к Жанин!
        — А кто это Жанин?  — отважилась спросить Клоди, все больше приходя в недоумение: разве можно так тосковать об интернате, о тамошних воспитателях, когда кругом так интересно и все тебя так балуют?
        — Жанин  — моя няня,  — сквозь слезы отвечала Бабетт.
        Няня? Что же, в этом интернате у каждого ребенка своя няня? Клоди хотела было попросить объяснения у Ги или Жюля, но в эту минуту Бабетт завела новую песню:
        — Хочу к маме… Хочу к папе…
        Бедная сиротка! Сердце Клоди дрогнуло. Она схватила девочку в объятия:
        — Бедняжечка моя… Твои папа и мама на небе… Они оттуда смотрят на тебя…
        Бабетт уставилась большими, залитыми слезами глазами на вечернее небо.
        — На небе? Почему?
        — Не болтай ерунду!  — свирепо прошипел Ги.  — Кто тебя просил объяснять, где ее папа и мама?
        — Но… как же?  — начала было вконец растерянная Клоди.  — Ведь вы оба…
        — Помолчи, пожалуйста!  — грубо оборвал ее Ги.  — От тебя еще тошней.
        Клоди, обидевшись, замолчала. Даже Жюль не вступился на этот раз за нее.
        Так под плач Бабетт они выехали из Онфлёра, промчались по нормандским деревушкам с серыми домами под серыми шиферными крышами и часа через полтора оказались перед уединенной, окруженной небольшим садом виллой Жюля. Их встретил лай Казака. Пес сидел в огороженной частой сеткой клетке, и Клоди, как и в прошлый раз, стало его мучительно жаль. Правда, она знала, что каждый день сосед Жюля, старый плотник, приходит кормить собаку, но собака не зверь в зоопарке, почему же ее держат в клетке? Она хотела было тотчас показать Казака Бабетт, но малышка, устав от слез, крепко заснула. Так спящую ее и вытащил из машины Жюль и бережно отнес в спальню второго этажа, где она должна была помещаться вместе с Клоди.
        В доме было сыровато, пахло нежилым, но Жюль разжег камины, поставил электрические радиаторы, а главное, включил ток в лежащие на кроватях одеяла, простеганные электропроводами. Вскоре в комнатах стало совсем тепло, а в постелях даже жарко. Клоди сняла с Бабетт «электрическое одеяло» и заменила его обыкновенным пледом. Здесь, на вилле, она снова почувствовала себя маленькой хозяйкой. Оба взрослых, и Ги и Жюль, как-то не находили себе места, бродили из комнаты в комнату, почти не разговаривали друг с другом, а Клоди, наоборот, побыв у кровати спящей крепким сном Бабетт, заглянула в холодильники, нашла кое-какую еду и принялась жарить омлет и варить макароны итальянским способом, как научила ее Сими.
        — Молодчина, хозяюшка,  — снова похваливал ее Ги, но после давешнего она уже не верила ему и не обращала внимания на подлизывания, как она определила про себя его вернувшуюся ласковость. Что это подлизывание неспроста, девочка поняла тотчас после ужина.
        В совершенно уже темном саду Клоди храбро покормила прямо из рук, а потом приласкала Казака. Мохнатый пес, не подпускающий к себе ни Жюля, ни Ги, облизал горячим языком руки девочки и вдруг принялся тоненько скулить, словно маленький щенок: он просился в дом, поближе к людям.
        — Ничего не могу поделать, Казак,  — сказала ему Клоди.  — Я здесь только временная жилица, а не хозяйка. Но будь моя воля…  — Она не смогла докончить: горячий язык собаки уже облизывал ей все лицо.
        Когда Клоди вернулась в дом, приятели что-то разглядывали. Увидев Клоди, они отпрянули друг от друга, оба красные, чем-то обеспокоенные. Девочка успела увидеть край бумаги, которую Ги засовывал во внутренний карман куртки.
        — Диди, иди-ка сюда,  — поманил он девочку.
        Клоди неохотно приблизилась; ей хотелось спать, и она уже с подозрением смотрела на приятелей: что еще они придумают?
        — Диди, мы видим, как ты отлично справляешься и с домом, и с хозяйством, и с малышкой,  — начал Ги, поглядывая на Жюля, который молча, но одобрительно кивал.  — Завтра у нас очень деловой день. Мы с Жюлем непременно должны ненадолго уехать. Ты останешься здесь за хозяйку, будешь пасти девчурку, кормить ее, укладывать днем спать, развлекать ее сказками, телевизором и так далее  — словом, как ты это умеешь. Еды мы привезли достаточно, хватит на несколько дней…
        — Как, вы собираетесь исчезнуть на несколько дней и оставить меня здесь одну с Бабетт?  — вскрикнула в ужасе Клоди.  — Ни за что! Ни за что я здесь не останусь! Я боюсь…
        — Что ты, глупенькая, что ты!  — принялся успокаивать ее Ги.  — Мы вернемся завтра же, к вечеру, самое позднее  — послезавтра утром. И чего тебе бояться: у тебя остается злая собака, которая никого не подпускает, неподалеку живет старый Мерсье, можешь его позвать, если понадобится. И знаешь, мы люди благодарные, мы умеем тебя ценить. Что бы ты хотела иметь? Говори, говори, не стесняйся. Красивое ожерелье? Нарядное платьице? Сапожки? Ну скажи…
        Клоди смотрела сурово.
        — Ничего мне не надо,  — сказала она решительно.  — Мне нужно, чтоб вы избавили меня от всего этого дела. Я хочу домой, к Сими…
        — Ну вот, еще одна девчонка заводит ту же песню!  — с досадой проворчал Ги.  — Я же сказал тебе: не позже послезавтрашнего дня мы все вернемся в Париж. Можешь не беспокоиться: как я сказал, так и будет.
        Жюль заметил сонные, усталые глаза Клоди. Веки ее сами собой опускались.
        — Оставь-ка ты девочку в покое,  — сказал он Ги.  — Смотри, она уже валится с ног.
        Когда Клоди поднялась в знакомую ей по прошлому приезду спаленку, Бабетт, разметавшись на соседней кровати, чмокала во сне губами и что-то бормотала.
        — Мамочка… моя Жанин…  — разобрала Клоди.
        — Бедняжка. Маленькая моя сиротка,  — нежно прошептала девочка и, как настоящая мать, с любовью поцеловала малютку и подоткнула ей одеяльце.

        19. «Кошки-аристократки»

        Они уехали, наверное, на рассвете, когда Клоди еще крепко спала. Единственный их след  — отпечаток шин на песчаной дороге у дома  — Клоди обнаружила, когда вышла утром на крыльцо.
        Утро было золотое, солнечное, как будто не октябрь стоял на дворе, а июль или начало августа. В саду заливались дрозды, синицы прыгали по кустам жимолости, ворковали где-то под крышей голуби  — все было мирно, по-деревенски покойно, пахло нагретой землей, травой, немножко свежим навозом  — запахи, которые тоже вселяли успокоение. И все-таки Клоди чувствовала какую-то тревогу, неуверенность, ей было не по себе в этой тихой и на вид такой приятной вилле.
        Почуяв девочку, опять заскулил по-щенячьи Казак в своей клетке.
        — Сейчас приду, Казак!  — крикнула собаке девочка.
        Но в эту минуту сверху, из открытого окна спальни, послышался жалобный детский голосок, и Клоди бросилась в дом.
        Бабетт сидела на постели, тараща еще сонные глаза.
        — А где Жанин?  — опять захныкала она, увидев Клоди.  — Я хочу Жанин… И где мое молоко?
        — Молоко я сейчас тебе принесу. А Жанин скоро приедет,  — отважно лгала Клоди.  — Сейчас мы с тобой оденемся, попьем тепленького молочка, а потом пойдём смотреть собачку… Ведь ты еще не видела здешнюю собачку, Баб? Ее зовут Казак, и она очень хорошая…
        Но, говоря так, Клоди со страхом думала о встрече Бабетт с Казаком. А вдруг Казак станет бросаться на малышку, как он бросается на Жюля и Ги, напугает ее до полусмерти, а потом ее за целый день не успокоишь?.. И еще одна забота угнетала девочку: есть ли в доме молоко? Позаботились ли оба приятеля об этой насущной пище детей или привезли одни только острые закуски для себя? Что делать, если молока не окажется?
        Однако в холодильнике стояли две пузатые белые бутылки, и Клоди облегченно вздохнула: втайне она и сама хотела выпить молочка за завтраком.
        Она быстро одела Бабетт, причем заметила, что нарядный матросский костюмчик девочки уже изрядно помят и запачкан. «Интересно, подумал ли Жюль о платьицах для своей дочки?»  — мелькнула у нее мысль. Впрочем, остановиться на этой мысли ей не пришлось: Бабетт торопила завтракать и идти смотреть собаку. На время малышка как будто позабыла о Жанин и о маме с папой  — Казак поглощал все ее мысли. Приближаясь к клетке собаки, Клоди крепко прижала малютку к себе: что-то сейчас будет?
        Вот и Казак  — его большая пушистая голова, круглые уши, волнистая рыже-белая шкура, медвежьи, глубоко запрятанные в шерсти блестящие глаза.
        — Казак, Казак, здравствуй, вот и мы!  — нарочито беспечно заговорила Клоди, крепко держа за руку малышку.  — Казак хороший, Казак добрый… Ты его не боишься, правда? Только не нужно пока подходить слишком близко. Казак ведь с тобой еще незнаком, он даже никогда, наверное, не видел таких маленьких девочек…
        Однако Казак, обнюхав их издали, вдруг запрыгал, затанцевал, приветливо виляя хвостом. Верхняя губа его приподнялась, показывая кипенно-белые зубы.
        — Смотри, Бабетт, он тебе улыбается!  — закричала радостно Клоди.  — Смотри, какие у него красивые зубки, какой он пушистый…
        — Казак… хочу Казака…  — пролепетала малышка, храбро приближаясь к железной решетке.
        — Он не может к тебе подойти. Видишь, он за решеткой,  — сказала Клоди.
        Личико малышки мгновенно сморщилось, рот искривился.
        — Казак… Иди сюда, ко мне, Казак…  — заныла она, уже приготовляясь плакать.
        — Хорошо, хорошо, только, пожалуйста, не плачь,  — заторопилась Клоди.  — Ну знаешь что: хочешь, мы возьмем собачку к себе в домик? Хочешь?
        — Хочу,  — пролепетала Бабетт.
        — Ох, и влетит мне за Казака, если ненароком приедут дяди и застанут собаку в доме!  — вслух рассуждала Клоди, с трудом отстегивая тугой карабин цепи, который никак не хотел подаваться: видно, давно никто не отпускал собаку побегать на воле.
        Но вот цепь упала на землю. Казак, еще не веря своему счастью, помотал головой, взвизгнул пронзительно и вмиг перемахнул через решетку. На дорожке перед домом он исполнил буйно-радостный танец с прыжками выше головы и счастливым визгом. Клоди крепко прижимала к себе Бабетт, но Казак, натанцевавшись, улегся у ног девочек и положил свою круглую ушастую голову прямо на лакированные туфельки Бабетт. Клоди ласково погладила его, и Казак в ответ облизал ей нос.
        Бабетт была в восторге, она радостно смеялась, теребила пса за уши и хвост, даже лежала с ним рядом, а Клоди радовалась, что вот наконец девочка успокоилась, не капризничает, не требует свою Жанин и, видимо, совершенно довольна жизнью. Все трое устроились на ковре в холле: Клоди принесла игрушки Бабетт, которыми заинтересовался Казак, облюбовавший небольшой мячик и резинового ежа. Он то подкидывал высоко мячик и ловил его на лету, то бросался на ежа, делал вид, что охотится за ним, брал его в зубы и, услышав резиновый писк, далеко отбрасывал от себя. А Бабетт валялась на ковре, заливаясь смехом, тиская собаку, и Казак в ответ только улыбался да лизал ей руки.
        — Вот видишь, какой у нас завелся друг,  — трепля собаку за уши, говорила Клоди малышке.
        Однако скоро Клоди заметила, что Бабетт уже не так охотно играет с собакой, что все чаще она начинает грустно поглядывать по сторонам. И правда, вскоре послышалось знакомое:
        — Хочу к маме… Где Жанин?..
        И опять хныканье, капризное и печальное.
        К счастью, у Клоди был большой запас сказок. В ход пошли Сандрильона, и «Мальчик с пальчик», и «Три поросенка», и «Красная шапочка». Под эти сказки Бабетт заснула, и Клоди смогла приготовить несложный обед, пока Казак караулил спящую на ковре малышку. Бульон, вареный цыпленок  — все это Клоди умела сготовить еще для отца.
        Однако за обедом снова полились капризные слезы:
        — Не буду-у… Не хочу-у… Не люблю куру-у…
        — Но это же очень вкусно, Бабетт, маленькая… Смотри, и я ем, и Казак ест, и ему нравится… Казак, ты хочешь бульона? И косточку тоже будешь?
        Казак гарцевал вокруг стола, всем своим видом показывая, что и бульон и цыпленка он съест с благодарностью. Его пример заставил Бабетт проглотить только полчашки бульона. Ни кусочка второго она съесть не пожелала.
        — Господи, что же я стану с тобой делать!  — с отчаянием твердила Клоди.  — Ведь ты почти ничего не ела со вчерашнего утра! Ну, скажи своей подружке Клоди, чего бы тебе хотелось покушать: кашку, салат, мяса?
        — Котлетку Жанин…  — опять раздался жалобный голосок.  — Жанин… Котлетка…
        Клоди чуть не расплакалась сама:
        — Ну где я возьму тебе эту котлетку? В Онфлёре хозяйка ухитрилась что-то сварганить для тебя, а я ничего такого не умею… Вот, оставили меня с тобой на мученье! А вдруг ты умрешь с голоду, кто тогда будет виноват? Наверное, все скажут, что это я тебя уморила! Боже мой!
        Казак, видно, понимая, что девочкам несладко, терся то возле Клоди, то возле Бабетт, сочувственно подскуливал, клал им поочередно на колени свою круглую, ушастую голову, смотрел, казалось, в самое нутро умнющими медвежьими глазами.
        Взгляд Клоди уже в который раз обегал уютный холл: что бы такое придумать, чтобы занять малышку, развеселить ее, заставить поесть?
        Вдруг глаза ее усмотрели на низком столике в углу темный экран большого телевизора.
        — Ба! Совсем позабыла! Ведь у нас есть еще развлечение!  — радостно воскликнула она.  — Иди сюда, Бабетт, маленькая, сейчас мы с тобой будем смотреть телевизор и есть вкусные бутерброды.
        — Броды…  — неуверенно повторила Бабетт.
        — Да, да, бутерброды,  — с деланным оживлением продолжала Клоди.  — Ты же почти взрослая девочка и, конечно, знаешь: все, когда смотрят телевизор, непременно должны при этом что-нибудь жевать. Ты знаешь это, Баб? Будешь смотреть и кушать?
        — Буду,  — пролепетала малышка.
        — Ну вот и отлично!  — бесконечно обрадовалась Клоди.  — Вот смотри, я делаю тебе вкусный-превкусный бутерброд с ветчиной. Держи его. А теперь иди сюда: видишь, вот я включаю телевизор. Сейчас экран засветится и заговорит…
        Бабетт снова уселась на ковре перед телевизором. Рядом растянулся Казак. Он получил остаток малышкиного бульона и кусок цыпленка и, видимо, чувствовал себя вполне в своей тарелке.
        Экран телевизора замерцал призрачно-голубоватым светом, на нем промелькнули какие-то беглые тени, тени превратились в молодого, щеголеватого диктора, который, жеманно поджав губы, что-то, видимо, говорил. Однако звука не было. Сколько ни нажимала, сколько ни крутила Клоди кнопки телевизора, он молчал. Девочка вспомнила, что накануне Ги и Жюль намеревались смотреть футбольный матч, но телевизор молчал. Они пытались его чинить, бранили на чем свет стоит какого-то мастера Брасье, который копался в его внутренностях и, как видно, все испортил.
        Бабетт жевала свой бутерброд и смотрела скучными глазами на диктора с кокетливыми бачками, продолжавшего что-то говорить. Клоди понимала, что вскоре малышка будет снова пускать слезу и звать Жанин и маму. «Что делать? Что же делать?»  — раздумывала Клоди.
        И вдруг  — о чудо!  — диктор исчез, и на его месте появились прелестные кошечки: одна взрослая, пестрая, и три котенка  — черный, белый и тигровый.
        — Бабетт, смотри, смотри, да ведь это «Кошки-аристократки»!  — радостно завопила Клоди.  — Смотри, Бабетт, сейчас мы увидим с тобой приключения этих кисок!
        Браво! Теперь и звука никакого не нужно: Клоди отлично знает историю кошек-аристократок! Пускай только показывают, а уж она сумеет рассказать Бабетт их приключения, понятные даже самым маленьким детям.
        — Вот смотри: та большая кошка  — это кошка-мама,  — начала она, удобно примостив Бабетт у себя на коленях.  — А три котенка  — это три ее дочки. Все кошачье семейство получило богатое наследство от своей хозяйки. Богатая дама оставила кошкам свой дом с садом, обстановку, много денег. Но у дамы был еще слуга, который за ней ходил и работал на нее всю жизнь. Видишь, вон на экране тот человек с усами  — это и есть слуга Серж. Серж очень обиделся на хозяйку за то, что она оставила все наследство кошкам, и поклялся истребить все кошачье семейство. Ты поняла, Бабетт, что значит «истребить»? Нет? Это значит, что он поклялся уничтожить любыми способами маму-кошку и трех ее дочек. Но кошка-мама ходит очень довольная: она ничего не знает о злых мыслях Сержа, она рада, что у ее деток теперь есть деньги и они смогут учиться. Вот видишь, котятки сидят за роялем  — учатся играть. Тигровый, видно, лентяй: смотри, как он жмурится, ему, конечно, хочется спать, а не упражняться на рояле. А беленькая  — хорошая, прилежная киска, вон как она играет гаммы… До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до-о…  — запела Клоди.  — Очень
красивая киска, такие у нее ловкие лапки… А сейчас, видишь, они все сидят за столом, завтракают, и мама-кошка учит своих дочек хорошим манерам. Мяукает, что за столом нужно сидеть прямо, не разваливаться, не класть локти на стол. Вот Серж принес им на блюде рыбу. Мама-кошка учит кисок резать рыбу только специальным ножичком, ловко отделять косточки. А у Сержа мрачное, сердитое лицо, он на кошачье семейство просто смотреть не желает. Может, и рыба, которую он принес, отравлена…
        Клоди могла бы еще долго рассказывать о кошках-аристократках, но на экране вдруг замелькала надпись: «Конец второй серии», и снова появился диктор. Лицо его потеряло жеманное выражение, он был серьезен, даже суров и заговорил, видимо, о чем-то важном. Бабетт зевнула, скуксилась. Звука в телевизоре по-прежнему не было.
        — Как жаль, что нам больше не показывают кисок,  — сказала со вздохом Клоди.  — Диктора смотреть, конечно, неинтересно. Сейчас мы с тобой придумаем еще что-нибудь, Баб, а пока выключим-ка этого диктора.
        Она протянула руку, чтобы выключить телевизор, но в это мгновение на экране появился пожилой человек с почти белыми усами. Клоди ахнула:
        — Инспектор Дени! Тот самый инспектор, который занимается детскими делами в Бельвилле! Инспектор, который занимался мной, когда умер мой папа! Смотри, Бабетт, смотри, малышка, это мой знакомый, его зовут инспектор Дени. Он был тогда очень добрый, очень заботливый, но непременно хотел меня упрятать в интернат или в детский дом. Говорил, что для меня это будет счастье. Но ты же знаешь, Бабетт, что такое детский дом, сама там была… Ведь знаешь?
        — Ммм…  — промычала малышка.
        — Ну конечно, знаешь,  — продолжала свое Клоди, разглядывая старого знакомого на экране.  — Пусть даже он будет такой же шикарный, как твой, но все-таки это не свой дом, а государственный. Мне очень не хотелось туда идти, хотя я и была тогда бездомная, беспризорная. Тогда мсье Клеман, старый приятель инспектора, начал его просить за меня, чтобы меня отдали Сими. И Дени с трудом, но согласился. Какое славное у него лицо, правда, Бабетт?
        — Ммм…  — опять сказала Бабетт.
        Кажется, ее клонило ко сну, но Клоди была так поглощена видом выступающего инспектора, что ничего не замечала.
        — До чего же жаль, что нет звука,  — сокрушалась она.  — Так хочется узнать, о чем он говорит. Нет, нет, я еще подожду выключать. Здорово интересно, когда вдруг видишь знакомого. Правда, малышка?
        На этот раз Бабетт ничего не ответила. Клоди наклонилась, чтобы убедиться, не спит ли она, но увидела широко открытые глаза, устремленные на экран.
        — Мама,  — пролепетала Бабетт, протягивая руки к телевизору,  — моя мама…

        20. Лица на экране

        Клоди недовольно завозилась:
        — Ну вот, опять начались фантазии… Теперь маму какую-то увидела… Трудная ты девочка, честное слово…
        Однако малышка уже повысила голос до крика:
        — Мама, мама! Хочу к маме! Ма-а-ма!
        На экране телевизора теперь рядом с инспектором Дени стояла молодая стройная женщина в мехах, с измученным, искаженным горем лицом, которое в спокойные минуты, наверное, было очень привлекательным. Инспектор о чем-то ее спрашивал, и, отвечая, она вдруг зарыдала и закрыла лицо руками, но слезы продолжали литься даже сквозь ее сцепленные пальцы.
        — Маме бобо… Мама плачет…  — простонала Бабетт, продолжая тянуться к экрану.
        — Послушай, маленькая, это не мама, ты ошиблась, это совсем-совсем чужая тетя,  — недовольно уговаривала малышку Клоди, стараясь оттянуть ее от телевизора.  — У чужой тети какая-то неприятность, вот она и плачет…
        А сама между тем тихонько подавалась к экрану: ну его совсем, этот телевизор, зря она его вообще включила. Придется с ним покончить, а то потом Бабетт ничем не успокоишь…
        Однако едва она протянула руку к выключателю, на экране опять появилось знакомое ей, совсем недавно виденное лицо. Теперь это был не инспектор Дени, а пожилая, хорошо причесанная женщина из парка Бют-Шомон. Та самая воспитательница, с которой отправились беседовать Ги и Жюль. На этот раз ее пышно уложенные волосы были растрепаны, видимо, она их не успела даже причесать, и то и дело с отчаянием всплескивала руками.
        Бабетт проворно сползла с колен Клоди, подобралась к самому экрану.
        — Жанин!  — закричала она в неописуемой радости.  — Моя Жанин!
        Клоди задохнулась:
        — Что? Что ты сказала? Это Жанин? Ты, наверное, ошиблась, Бабетт? Скажи мне, ты ведь ошиблась?
        Девочка стояла на коленях возле малютки, теребила ее, повторяла:
        — Ты ошиблась? Скажи мне! Ведь это чужие тети?..
        А сама уже с ужасом, с дрожью во всем теле чувствовала: нет, не ошиблась Бабетт, нет, она говорит правду, она их узнала, своих близких!
        Клоди тупо посмотрела на экран, где уже толпилось несколько человек с инспектором Дени и обеими женщинами. Все о чем-то возбужденно переговаривались. Но вот они исчезли, и весь экран занял большой, небрежно, как будто наспех одетый человек с орлиным носом, высоким, очень белым лбом и печальными светлыми глазами. Он заговорил, видимо, с трудом, сильно волнуясь и оглядываясь куда-то за экран.
        — Папа!  — взвизгнула уже отчаянным голосом Бабетт.  — Папочка!
        Клоди крепко держала малютку, но чувствовала дрожь всего ее маленького тельца, ее горестное возбуждение. Да и сама Клоди стояла с пересохшим ртом, обливаясь горячим потом. Она готова была бессмысленно барабанить по стеклу телевизора, прорываться сквозь экран к тем людям там, в телевизоре, чтобы услышать их слова. Звук! Звук! Вот что было самым важным, самым нужным в эту минуту! Но звука не было! Не было звука!
        — Папа! Папа!  — отчаянно звала Бабетт.
        Человек с орлиным носом отер платком лоб, вынул из кармана Сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и показал зрителям, проговорив что-то. Клоди увидела увеличенную экраном писанную печатными буквами записку:

        ВАМ ВЕРНУТ ВАШУ ДОЧЬ В ПЯТНИЦУ 29 ОКТЯБРЯ, ЕСЛИ ВЫ ПОЛОЖИТЕ ДВЕСТИ ТЫСЯЧ НОВЫХ ФРАНКОВ В ЦЕРКВИ МАДЛЕН ПОД ТРЕТИЙ ПЮПИТР СПРАВА ОТ ГЛАВНОГО ВХОДА. ПРИВЛЕКАТЬ ПОЛИЦИЮ БЕСПОЛЕЗНО. ВЫ ТОЛЬКО НАВРЕДИТЕ ДОЧЕРИ И ЗАСТАВИТЕ НАС ПРИБЕГНУТЬ К КРАЙНИМ МЕРАМ.

        Что-то словно ударило Клоди: бумага! Свернутый лист бумаги, который Ги так поспешно спрятал вчера в карман куртки! «Крайние меры»? Значит, они угрожают? Они угрожают убить, уничтожить Бабетт, если ее отец не выложит за нее двести тысяч новыми? Они ждут эти деньги двадцать девятого, а сегодня? Какое число сегодня? Двадцать седьмое? Скорее, скорее надо что-то придумать!
        Кровь бросилась в лицо Клоди. Мерзавцы! Мерзавцы! И конечно, главный Ги! Это он разработал весь план! Он руководил этой «операцией».
        Сердце Клоди, казалось, подпрыгивало к самому горлу. И так же прыгали мысли. Но девочке ни на одну минуту не пришло в голову, что и она принимала участие в «операции», что именно она уводила малышку, пока приятели заговаривали зубы Жанин, что это она  — главное действующее лицо в этом страшном спектакле, поставленном Ги и Жюлем.
        Клоди внезапно вспомнила о Сими, и сердце в ней болезненно сжалось: бедная, бедная Сими, сидит, верно, одна дома, ждет их возвращения и ничегошеньки не знает. Уверена, видимо, что Ги с Клоди закатились в гости… Какое же страшное разочарование ждет ее… Как бы хотела Клоди очутиться рядом с нею, все ей объяснить, утешить, успокоить. А если Сими тоже смотрит передачу? Ух, что тогда?
        А на экране между тем рядом с отцом Бабетт появился Саид. Да, да, темнолицый, сильно смущенный Саид, один из «стаи» Рири, хорошо известный Клоди, старший брат ее приятеля Юсуфа. И отец Бабетт жал ему темную руку и спрашивал о чем-то, и Саид ему что-то уверенно отвечал. Ах, если бы можно было покричать ему: «Саид, это я  — Клоди, ты же меня хорошо знаешь! Я в беде, Саид, иди сюда, помоги мне и девчушке!» И Саид непременно бы прибежал, Клоди уверена. Что делать? Что же ей делать?
        Экран телевизора заняла большая фотография. Девочка с золотистой челкой, падающей на крутой лобик, на смышленые глаза. Бабетт в том же матросском костюмчике, что и сейчас, но улыбающаяся, счастливая…
        — Бабетт… Я…  — услышала Клоди тихий, пропитанный слезами голосок.
        Она подскочила к малышке:
        — Слушай, как твоя фамилия? Ты знаешь?
        Бабетт качнула головой:
        — Нет…
        — А где ты живешь? Где твой дом? Где живут мама и папа? Ты тоже этого не знаешь? Ну, на какой улице?  — Клоди кричала, точно глухой, и сама этого не замечала.
        — Нет…  — испуганно пробормотала Бабетт.
        — Тебя приводили домой. Приводила твоя Жанин. Куда? Как выглядит улица, на которой ты живешь?  — продолжала домогаться Клоди, но с каждой минутой убеждалась: ничего не выйдет, девочка слишком мала, ничего она не знает и не помнит.
        — А как зовут твоего папу и твою маму? Хоть это ты знаешь?
        — Папа  — Морис. Мама  — Полин…  — сквозь слезы неожиданно проговорила малышка.  — Хочу домой… Хочу к маме…
        — И пойдем. Сейчас же пойдем,  — сказала твердым голосом Клоди.
        Увы, она была нисколько не тверда, ни в чем не уверена. Просто девочка знала, что ни ей, ни малышке оставаться здесь нельзя. Надо как можно скорее бежать из этой виллы, куда вот-вот могут возвратиться ее хозяева.
        Надо как можно скорее вернуть Бабетт ее родителям.
        Но куда бежать и кому вернуть  — этого Клоди не знала.

        21. За рулем  — женщина

        Они стояли все трое на обочине шоссе. Трое потому, что, как ни гнала от себя Казака Клоди, как ни уговаривала то ласково, то с угрозами вернуться на виллу, собака упорно следовала за девочками. Да и Бабетт завела слезливую песню:
        — Собачка… Хочу собачку…  — и упиралась ножонками, не желала идти, если Казак не пойдет с ними.
        Вот и пришлось Клоди принять в компанию лохматого спутника.
        Время уже близилось к середине дня. Солнце скрылось, стало прохладно, начал накрапывать даже дождик, а трех «голосующих» ни одна из проносящихся мимо машин не подбирала. Некоторые вовсе не желали останавливаться, иные, завидев детей, притормаживали, съезжали на обочину, но почти всегда оказывалось, что в Париж они не едут, что им не по дороге и что вообще они торопятся. И решительно все спрашивали Клоди:
        — Это твоя сестренка?
        Она кивала.
        — Это сразу видно. Очень вы похожи,  — удовлетворенно говорили спрашивающие, и машина отъезжала.
        Один шофер, небритый и сердитый, объявил:
        — С собакой не повезу. Оставьте собаку, тогда возьму обеих.
        Другой, тоже хмурый, шофер фургончика спросил:
        — А сколько думаешь заплатить?
        Клоди вспыхнула  — о деньгах она не подумала, да у нее и не было ни су.
        — У меня ничего нет, мсье…  — пробормотала она.
        — Тогда пусть в городе заплатят за вас родители,  — сказал шофер.
        — Родителей тоже нет…  — все так же смущенно сказала Клоди.
        Шофер окончательно рассердился:
        — Что ты морочишь мне голову! На жалость рассчитываешь, а сама врешь! Нет ни денег, ни родителей! Ну и стой, где стояла!  — И он умчался.
        А старушка в клетчатом фартуке, которая везла, видимо, на продажу персики в корзинках, занявшие доверху всю ее небольшую машину, объявила:
        — Есть одно место, да и то крохотное, человеку не поместиться. Могу взять собаку, если хочешь. Скажи только, куда ее отвезти?
        О, если бы Клоди знала куда! Пока они стояли на обочине шоссе и ждали, что кто-нибудь их все-таки подберет, Клоди успела многое передумать. Необходимо спасти девочку  — это главное. Потом позаботиться и о собственной безопасности: двое приятелей, конечно, вернутся на виллу, обнаружат, что Клоди с девочкой исчезла, и пустятся немедленно в погоню. Обшарят все мышиные норки в Париже, потому что они, конечно, будут уверены, что, кроме Парижа, Клоди никуда не могла направиться. Значит, в городе она должна быть особенно осторожной.
        Трудная жизнь успела многому научить Клоди, и о многом она думала уже почти как взрослая. Куда же ей пойти в Париже? Кто даст хотя бы временное пристанище малышке и ей? И еще эта собака… Снять номер в гостинице? Но на это у нее нет денег, да и не пустят детей одних, без взрослых в гостиницу…
        Инспектор Дени, вот о ком она думала как о спасителе! Как бы только добраться до него, найти его! Инспектор непременно поможет, отведет Бабетт к родителям, спрячет Клоди, убережет ее от мести тех двух… Но где искать инспектора? Ведь когда умер папа Клоди, инспектор сам приходил к ним домой. Может быть, в мэрии района знают, где его найти, и скажут Клоди? А с другой стороны, как доберется она с малышкой и собакой до этой самой мэрии 19-го района?
        Деньги, деньги… На машину, на метро… Где их взять?
        Голова Клоди раскалывалась от тревоги и волнения. И еще Клоди думала о темнолицем Саиде. Вернее, не о нем, а о Вожаке «стаи»  — Рири. Если Саид знает, кто родители Бабетт, то наверняка знает и Рири. Вот кто помог бы, вот кто все распутал бы, поставил на свои места. У Рири есть телефон  — это известно Клоди, но вот жалость  — номера она не знает. И опять-таки на то, чтобы позвонить, нужен жетон, а жетон стоит пятьдесят сантимов. Значит, и этот путь закрыт. Идти же в дом, где сидит у входа Желтая Коза и живут Рири и Назеры, абсолютно невозможно: сейчас же станет известно всем, что приходила Клоди с какой-то малышкой. Ги пустится по ее следам, и тогда все пропало. Можно было бы вызвать Юсуфа, а через него Саида, но их семья тоже живет по соседству. Нет, подальше, подальше от площади Данюб, от улицы Музаи, от улицы Кримэ…
        Дождь полил вовсю. Клоди мокла в своем стареньком полосатом пончо. За Бабетт она не беспокоилась: еще у самого дома накинула на малютку свою непромокаемую куртку, в которую та влезла с головой. Казак в своей пушистой шкуре тоже не чувствовал холода, только изредка шумно отряхивался от льющих на него струй.

        Клоди все безнадежней и безнадежней подымала руку: в пелене дождя две маленькие фигурки были, наверное, даже плохо видны, и машины проносились мимо, иногда обдавая девочек и Казака брызгами.
        Внезапно, когда Клоди потеряла уже всякую надежду, возле них остановился довольно обшарпанный, старенький автомобиль. Боковое стекло опустилось. Выглянуло бледное женское лицо, и грудной, нежный голос спросил:
        — Бедняжки мои, куда это вы собрались в такую погоду?
        Клоди проворно подскочила к машине:
        — В Париж, мадам… Вы не могли бы…
        Бледная женщина распахнула дверцу:
        — Скорей, скорей, залезайте… И эта прелесть тоже с вами?  — Она повернулась, разглядывая Казака, который первым вскочил в машину и уже сидел, занимая добрую половину заднего сиденья.
        — С нами,  — робко проговорила Клоди (вот сейчас начнутся неприятности, и их, конечно, высадят).  — Он… Казак увязался за нами, хоть я его и гнала…
        — Правильная собака,  — сказала женщина за рулем.  — Преданная, как и полагается собакам. Значит, его зовут Казак? И нечего Казака за преданность бранить. Я, например, хотела бы иметь такую собаку. И какой красавец…
        У Клоди отлегло от сердца. Хоть эта похвалила Казака. А Казак, словно чувствуя, что понравился, совсем уже развалился на сиденье и положил голову на колени Бабетт.
        Малышка молчала. С самой телевизионной передачи девчушка почти не разговаривала, не плакала, только просила взять с собой собаку. Сейчас она ласково теребила шерсть Казака. Клоди заботливо сняла с нее куртку. Женщина увидела в зеркальце личико с золотистой челкой, сказала восхищенно:
        — Какая у тебя хорошенькая сестричка!
        Клоди устало кивнула. Она знала: сейчас последуют стандартные вопросы: почему они одни, без родителей, оказались так далеко, зачем едут в Париж, сколько им лет, куда направляются в Париже… Она и отвечала так, как отвечала многим проезжающим: жили у тетки на хуторе, тетка заболела, родители в Париже, проводить девочек было некому, потому что все соседи на работе, а она, Клоди, уже достаточно большая, вот ей и поручили сестренку.
        Бледная женщина за рулем, видимо, удовлетворила свое любопытство и теперь молча, внимательно следила за дорогой. Дождь перестал, но было очень мокро и скользко, приходилось быть осторожной. В машине стало тепло, даже жарко, и водитель остановилась на минуту у обочины, чтобы снять с себя короткую замшевую курточку. Когда она снова уселась за руль, Клоди увидела на ее затылке страшный сине-багровый шрам, уходящий глубоко вниз, под воротник блузы. «Ох, что же это с ней такое случилось, и как ей, наверное, было больно, когда это случилось!»  — с состраданием подумала девочка. Женщина за рулем становилась ей все симпатичнее, она разговаривала так ласково и с ней и с Бабетт, и девочку, стосковавшуюся по ласке, все больше тянуло к ней.
        Она спросила осторожно:
        — Простите, мадам, вы не смотрели сегодня утром передачу по телевизору?
        Женщина покачала темной, остриженной под мальчика головкой:
        — Нет, дружок, не смотрела. Сегодня утром я выезжала из Сен-Мало. Очень торопилась, потому что проспала. Вчера у меня был трудный вечер  — выступление в концерте. Видишь ли, я пою.
        Клоди теперь во все глаза смотрела на хозяйку машины. Она  — певица?!
        Впервые в жизни девочка видела так близко настоящую, выступающую перед публикой певицу. Наверное, у нее тоже куча «фанов»  — поклонников-фанатиков, которые орут в концертах, ловят ее при выходе, готовы за нее лезть в огонь и в воду.
        — А как ваше имя?  — решилась она спросить.
        — Меня зовут Жаклин Мерак,  — сказала, не оборачиваясь, певица.  — Слышала, может быть, мои пластинки? Или меня?
        — Слышала пластинки,  — храбро солгала Клоди. Ей казалось неприличным ответить, что ничего-то она не слышала. Но что-то смутно забрезжило в ее памяти. Кажется, она действительно слышала это имя  — Жаклин Мерак. Но когда, где, в какой связи? Этого девочка не могла припомнить.  — Вы и в Париже выступаете, мадам?  — робко спросила она.
        Жаклин Мерак кивнула, и шрам на ее затылке натянулся и как будто пополз вверх под волосы.
        — Как бы я хотела вас услышать не на пластинке, а в жизни!  — вздохнула Клоди.
        — Ну, это совсем просто,  — тотчас отозвалась певица.  — Ты где живешь?
        — В Бельвилле,  — брякнула Клоди и тут же прикусила язык.
        Но было уже поздно.
        — В Бельвилле?  — повторила Мерак.  — О, это знакомый район. Там у меня куча друзей.
        Мысленно Клоди проклинала себя и свой неуемный язык: так попасться! Так глупо попасться!
        — У вас в Бельвилле почти все люди какие-то особенные,  — продолжала певица, зорко вглядываясь в блестящую, точно от пота, ленту шоссе.  — Есть у меня там приятель-журналист, участник Сопротивления, старый чудак, некий Андре Клеман. Его там прозвали Старым Старожилом…
        Клоди точно обдали кипятком: мсье Клеман! Жаклин Мерак знает самого Андре Клемана! Но тсс… Осторожность, осторожность! Теперь Клоди не даст себя так поймать!
        — Не слыхала,  — промолвила девочка самым равнодушным тоном.  — В Бельвилле живет столько всякого народа…
        — Ну понятно, где ж тебе слышать,  — подхватила певица.  — Да он и не слишком общителен. Правда, часто он ввязывается в дела, которые его как будто вовсе не касаются, старается делать людям добро…
        Клоди слушала во все уши.
        — И еще есть у меня там молодой друг, почти не старше тебя,  — снова заговорила Жаклин.  — Я его зову «мой опекун». Конечно, это шутка, но он мне, правда, очень во многом помогает. И, представь себе, молодежь в Бельвилле почему-то прозвала этого мальчика, доброго, великодушного, готового со всеми поделиться последним, Вожаком!..
        — Как? Вы знаете и Рири!  — вне себя закричала девочка.  — Знаете Рири Жюльена?! Но ведь это его я хочу отыскать! Он мне нужен! Он мне так нужен сейчас! Я вам все расскажу! Раз вы знаете Рири, я все расскажу, я вас больше не боюсь!
        И, торопясь, заикаясь, путаясь в словах и подробностях, Клоди принялась рассказывать Жаклин Мерак всю длинную историю похищения маленькой Бабетт, историю, так тесно сплетенную сейчас с ее собственной жизнью.
        Дорога уже приближалась к Парижу. Бежали по сторонам огромные указатели направлений, над шоссе повисали ажурные пешеходные мостики, мелькали разноцветные броские рекламы папирос, коньяка, зубной пасты. Певица слушала Клоди молча, не задавая вопросов.
        — Да, трудное у тебя положение, дружок,  — сказала она, когда девочка кончила рассказывать и удрученно замолкла.  — Ты же понимаешь, тебя могут обвинить в пособничестве преступлению. В том, что ты помогала этим двум бандитам похитить малютку.
        — Что? Как вы сказали?  — Клоди была потрясена.  — Я преступница?! Но это же неправда! Я ничего не знала!
        — Все это еще придется доказать,  — сказала Жаклин Мерак.  — Полиция, видишь ли, словам не верит. Наверное, ажаны теперь ищут не только Ги и Жюля, но и тебя.
        — Меня?  — ужаснулась Клоди.  — Но за что же меня? И потом, никто не знает, что я была с ними, никто меня с ними не видел…
        И едва она произнесла это, перед ее мысленным взором вдруг появилось темное, полное дружелюбия и доброты лицо Юсуфа. Юсуф! Вот кто видел ее в парке Бют-Шомон, вот кто может навести на ее след полицию! И не со зла, не умышленно, а просто скажет Саиду и другим, что видел Клоди в компании Ги и Жюля в парке и что тогда с ними была малютка с золотистой челкой. Дрожь пробежала по спине девочки.
        — Боже мой, что же мне делать?  — пробормотала она в отчаянии.  — Я погибла! Я… Со мной кончено!
        — Без паники,  — коротко скомандовала Жаклин.  — Постараюсь тебе помочь. Сейчас мы заедем к Андре Клеману. Он человек опытный и умный, что-нибудь придумает. А если не застанем его дома, позвоним Рири. Этот, наверное, тоже поможет нам разобраться.
        Клоди с благодарностью отметила про себя это «нам».
        — Да, да, позвоним Рири,  — откликнулась она.
        Девочка была как во сне, почти не понимала ни что с ней, ни что она говорит. Никогда еще не приходилось ей так бояться. Это было чувство унизительное, безобразное, но она никак не могла его в себе перебороть.
        — Надо сделать так, чтобы нас никто не увидал,  — слабым голосом произнесла она.  — Боже мой, я  — преступница!
        Между тем шум парижских улиц разбудил сначала Казака, а за ним Бабетт. Оба завозились на сиденье, подняли головы, открыли сонные глаза.
        — Приехали?  — пропищала Бабетт.  — А где мама? Где папа?
        — Ты скоро их увидишь,  — пообещала Жаклин, и Бабетт затихла, разглядывая через стекло загорающиеся огни на улицах.
        Старенькая машина Жаклин отважно лавировала среди сотен других автомобилей. Вот уже и Бельвилль, площадь Фэт, улица Вилла де Лорен и кирпичный домик Андре Клемана. Однако окна дома темны, и на звонок Жаклин никто не отзывается.
        — Сейчас я поставлю машину у «Монопри»,  — говорит она Клоди,  — и позвоню из бистро Люссо Вожаку. А ты, на всякий случай, постарайся стать невидимкой.
        Она шутит, но девочка понимает, что певица сильно озабочена, что все очень-очень всерьез.
        Клоди сидит в машине, сжавшись в комочек, и прижимает к себе Бабетт и собаку, только бы никто не заглянул в машину, только бы не увидел их… Где-то глубоко в ней кипят и рвутся наружу слезы, но девочка крепится.
        Дверь машины внезапно рывком открывается. Клоди видит темные, падающие почти на плечи кудри, слышит запыхавшийся, торопливый голос Рири:
        — В хорошенькую историю ты вляпалась! Так я и знал с самого начала.

        22. Записки Старого Старожила

        Только что меня позвала из окна своей ванной Надя Вольпа:
        — Скорей включи телевизор. Сию минуту звонила Желтая Коза. Говорит, что-то сенсационное и касается известных нам людей…
        Пока я домывался и добривался, пока включал и переводил программы, прошло минуты две с половиной, а может, чуть больше. Что было на экране перед тем, я не успел поймать, зато, как только загорелся свет, я узнал на экране Мориса Круабона  — владельца ситроеновского гаража на улице Арман Карель, и с ним Саида, старшего сына Хабиба, мальчика, которого я знаю с рождения. На экране шел взволнованный, сбивчивый рассказ Саида, который видел кого-то в переулке позади гаража. Очевидно, это было особенно важно для Круабона, потому что он очень благодарил Саида за его сведения и жал ему руку. Надо сказать, что Круабон, человек всегда уравновешенный и уверенный в себе, выглядел на этот раз неважно и был чем-то сильно встревожен. В чем там у них было дело, я, по правде говоря, не понял и отправился к Наде, которую нашел в великом возбуждении.
        — Чего же тут не понять, бестолковый ты тип!  — набросилась она на меня.  — У Круабона похитили двухлетнюю дочку, требуют за нее двести тысяч выкупа. Если не внесет, грозятся убить девчушку. Отец и мать сходят с ума от ужаса  — ведь от бандитов всего можно ожидать. Особенно от таких, как этот Назер.
        — Что-о?  — Я просто заорал на Надю.  — При чем тут Назер?!
        — Ох, господи, ты и этого не понял? Да ведь это он, по-видимому, похитил девочку. Он и его компания.
        — А откуда это известно?
        — Саид видел всех их в утро похищения возле гаража. И видел, как они удирали на машине. Все это комментировал по телевизору инспектор Дени. Ты ведь, кажется, его хорошо знаешь?
        Я почти не слушал, что говорила Надя; меня мучило одно: что, если это правда? Тогда какое это несчастье для маленькой Сими Назер, которая только начинала оправляться от своих бед. И вдруг новая мысль обожгла меня: если это так и Назер  — преступник, то не втянул ли он жену в свои преступные дела? А рыжая девчонка-приемыш? Что будет с ней, если попадутся и будут арестованы ее названые родители? Наверное, сейчас полиция уже идет по их следу. (Я не сомневался, что Назера поймают с поличным и возьмут. Но бедная, бедная маленькая Сими, бедная рыженькая, что станет с ними обеими?)
        Словом, вернувшись к себе, я тотчас позвонил в парикмахерскую Мишлин, попросил к телефону мадам Назер.
        — Мадам Назер сегодня не было на работе,  — ответила мне сама Мишлин.  — Ах, это вы, мсье Клеман? Вы интересуетесь, конечно, пастой «Нега»? Нет? Мадам Назер? Видите ли, я сама наводила уже справки. Она не являлась в парикмахерскую ни вчера вечером, ни сегодня и даже не предупредила по телефону, что не придет. Я посылала свою вторую помощницу к ней домой, но консьержка говорит, что ее, по-видимому, нет и дома. Очень все это странно. К тому же эта передача…
        — Вы тоже ее слышали?  — вырвалось у меня.
        — Ну еще бы, все мы слышали,  — отвечала Мишлин.  — Очень подозрительно, что Сими вот так исчезла. Уж мы подозреваем, не втравил ли ее Назер в этот шантаж, если он действительно совершил преступление. Из любви к нему Сими могла пойти даже на преступление.
        — А девочка, ее приемыш, к вам не приходила?
        — Нет. И это тоже наводит на размышления…
        Вот и Мишлин думает так же, как я.
        Я не вытерпел и все-таки сам отправился к Желтой Козе. Она вышла ко мне из своей конурки в каком-то немыслимом тюрбане, из-под которого во все стороны торчали пластмассовые бигуди.
        — Как вам нравится вся эта история, мсье Клеман?  — затараторила она, едва меня увидев.  — Я же это всегда предсказывала, еще когда хозяин сдавал студию этой парочке, я тогда же сказала: «Этот тип мне подозрителен, мсье, на вашем месте я бы не пустила его в дом». Но разве хозяина уговоришь? Ему во что бы то ни стало нужно было сдать эту сырую конуру, и он, конечно, меня не послушал. А теперь здесь уже шныряет полиция и вот-вот нагрянет с обыском.
        — А где может быть мадам Назер?  — отважился я спросить.
        — Конечно, там, где ее красавчик,  — отвечала Коза.  — Ведь она в нем души не чает. И рыжий их приемыш тоже…
        — Вы так в этом уверены?
        — Как же не быть уверенной, когда он все последнее время таскал девчонку за собой. Их водой не разольешь. Да я и не вижу девчонки уже дня три. Словом, я уверена, все они  — законченные преступники,  — объявила Желтая Коза и, величественно неся свой тюрбан, удалилась к себе под лестницу.
        Я вернулся домой, порядочно удрученный. Просто не знал, чем себя занять,  — ведь сегодня в редакции творческий день и я обычно проводил его в поездках с друзьями по окрестностям. Но сейчас ехать никуда не хотелось. Я все время находился в каком-то нервном ожидании: вот-вот что-то должно случиться.
        Чтобы отвлечься, я стал разбирать ящики письменного стола  — занятие, которому я предаюсь редко и только в случае дурного настроения. Попалась на глаза старая фотография: двое беспечных, красивых молодых людей. Она  — с длинными до талии темными косами, большими смеющимися глазами южанки. Он  — с коротким ежиком волос, мускулистый, складный, с широкой улыбкой и белейшими зубами. Это мои друзья Жюльены бог знает сколько лет назад подарили мне эту фотографию в Провансе, откуда они родом. И шумный же был тогда Анри! Шумный, добрый, замечающий каждую мелочь в настроении друзей, заботливый. По специальности Анри был строитель, но на деле  — мастер на все руки, умелец, всеобщий помощник. Анриетт, та была учительницей, и родители вели и везли своих детей непременно в ту школу, где она преподавала. Жюльены жили вместе уже несколько лет, но были все так же влюблены друг в друга. В поездках и походах они пели песни, читали друг другу стихи  — ну просто влюбленные! Было у них удивительное согласие во всем: в идеях добра, справедливости, равенства всех живущих на земле, в понимании того, зачем и как должен
жить человек и что он должен совершить, чтобы иметь право назваться настоящим человеком. Оба они страстно любили детей, а своих детей природа им не дала.
        Но вот грянула гражданская война в Испании. Тысячи беженцев устремились к французской границе. Среди них было много осиротевших детей тех, кто погиб в борьбе с фашистами.
        Анри и Анриетт Жюльен стали собирать испанских сирот, отдали им свой дом в Провансе, кормили их, одевали, учили, а после усыновили тихого, пришибленного судьбой испанского мальчика, которого звали Корасон, что по-испански означает «сердце».
        Жюльены писали мне в те годы:

        «Мы оба поняли наконец свое настоящее призвание: делать из мягкого, податливого или, наоборот, трудного, ершистого материала добротных, хорошей выделки и настоящего качества людей. Да, да, ты не смейся, Андре, у нас это налаживается, как настоящее производство. Мы хотим, чтобы человек нашей «марки», нашей «выделки» был бы виден издалека и чтобы люди говорили: «Этого парня или эту девушку воспитали Жюльены». Ты скажешь, мы с Анриетт тщеславны? Ничуть. Мы только хотим хорошо делать наше основное дело. Сейчас мы начинаем разворачивать наше «производство» вовсю. Скоро позовем тебя взглянуть на него».

        По-настоящему Анри и Анриетт развернули свое «производство людей» в войну. Кто может сказать, сколько сирот оставили после себя французские патриоты, партизаны и франтиреры, поднявшиеся тогда на борьбу с гитлеровцами?
        Кажется, первой была девочка  — дочка одного из больших героев Сопротивления. Позже, когда она выросла, она стала помощницей Анриетт и Анри. Чтобы уберечь сирот от бомбежек, Жюльены увезли их в горы, в альпийскую живописнейшую долину, где в горах лежал снег, а внизу, на лугах, цвели и медово пахли горные цветы. Там неподалеку от деревушки Мулен Вьё они нашли старый, заброшенный сарай, сами с помощью старших мальчиков перестроили его, превратили в жилье. Пристроили к этому жилью столовую, классные комнаты, зал для праздников. Рядом соорудили гараж, на автомобильном кладбище отыскали старый, вышедший в отставку грузовик. Опять-таки сами со старшими ребятами отремонтировали его, пустили в ход и назвали «Последняя надежда». На этой «Последней надежде» Анриетт Жюльен, которую все ребята звали Матерью, объезжала с детьми окрестные деревушки. Фашисты еще были во Франции, приходилось соблюдать величайшую осторожность, приходилось шептать крестьянам: «Вот здесь, рядом с вами, поселились дети тех, кто погиб, защищая вас, защищая Францию. Надо помочь этим сиротам, поддержать их, подкормить…» И из своих
объездов «Последняя надежда» возвращалась полная овощей, мяса, фруктов  — всего, что давали крестьяне для детей. Так же было и с одеждой. Рано осенью Анриетт ехала в соседний Гренобль, отправлялась по большим магазинам, рассказывала там о своей ребячьей республике. И не было хозяина, который не дал бы несколько пар обуви, платья и теплых вещей для сирот  — она умела убедительно говорить, Анриетт Жюльен.
        Так существовала уже много месяцев эта республика. И вдруг ребята спохватились: «Как же так? Живем, учимся, работаем, а названия у нашей республики нет! Надо непременно придумать название!»
        В то время всеми умами владели русские  — они шли с боями уже по Германии, они были единственным народом, победившим Гитлера. Ребята с жадностью ловили сведения о русских победах по радио, слушали русские песни, однажды видели советский фильм. И когда начались разговоры о названии, все почти ребята закричали: «Хотим русское советское название! В честь советской победы!» Но как найти, как придумать такое название? Побежали к Анриетт: «Мама, мы хотим дать нашей республике русское название. Подскажите нам, придумайте!»
        Анриетт вздохнула с сожалением:
        — Не могу, дети. Ведь русского языка я не знаю. Затрудняюсь, что вам посоветовать… Погодите, может, будет случай, подскажет…
        И действительно, такой случай явился. Вернее, не случай, а человек. Француз, побывавший в Советском Союзе. Вот это было событие! В этот день ребята забросили все дела, все занятия и даже их корова Белянка ревела в хлеву недоеная  — все сбежались на большой луг перед домом смотреть на этого француза, расспрашивать его: шутка ли, человек побывал в Советском Союзе!
        А республиканцев интересовало все: бывал ли он в советских школах, познакомился ли с советскими школьниками, как у них там учатся, как развлекаются?
        Француз начал с того, что широко развел руками, указал на снежные горы кругом, на альпийские цветущие луга.
        — Друзья мои, вы живете в райском месте,  — сказал он.  — Какие у вас тут горы, какие хрустальные реки, какой аромат над лугами!.. А я был в Советском Союзе тоже в удивительном лагере на берегу Черного моря. Это тоже райское место. День и ночь синие волны бьют в золотой берег. Там у ребят есть свой катер, на котором они плавают по морю. Вечерами они зажигают у подножия скал большой костер, поют свои лагерные песни, танцуют, читают стихи.
        — Как называется этот лагерь?  — закричали ребята,  — Скажите нам, и мы назовем так же свою республику!
        — Как называется… как называется…  — Приезжий потер лоб, припоминая.  — Он называется… Торжок!
        (Он перепутал Артек и Торжок, может быть, на его слух это были похожие названия.)
        — Браво!  — дружно закричали ребята.  — Теперь у нас есть название: Торжок! И все мы  — торжкисты, и наш папа Анри отныне будет называться папа-Торжок, сокращенно: Патош!
        И прошло много-много лет; ребята из Мулен Вьё давно знают об ошибке, даже переписываются с Артеком, но у Патоша осталось его прозвище, а у интерната Жюльенов  — название Торжок: ведь для ребят важно, что это русское, советское название. И все решили: пусть остается Торжок.
        Теперь Торжок разросся  — у Жюльенов есть еще одна ребячья республика в Оверни.
        Много поколений воспитали Жюльены. «Марка» их Торжка ценилась высоко  — воспитанников Жюльенов охотно брали на работу, знали, что получают старательных, умелых, добросовестных и знающих служащих. Зато хозяева побогаче и покрупнее говорили опасливо: «Да, работники, разумеется, отличные, но это ведь выкормыши коммунистов, и сами, наверное, тоже смутьяны с разными там идеями равенства, справедливости  — словом, того и гляди, затеют забастовку или начнут подбивать рабочих на разные протесты… Нет, нет, пусть работники будут похуже, да зато не коммунисты из этого жюльеновского гнезда». Ни Патош, ни Анриетт никогда ничего не пропагандировали, не навязывали ребятам свое видение мира, свои идеи. Но как-то так всегда получалось, что вырастали молодые люди, думающие о судьбах народов, страстные противники всякого насилия, всякой жестокости и воители за правду и счастье всех угнетенных властью и богатством.
        А я люблю еще тех Жюльенов, которые вносят в жизнь веселость, шум, зверский темперамент Патоша и юмор Анриетт  — все то, что скрашивает жизнь всем, кто их окружает.
        Корасон, которого они усыновили, женился тоже на воспитаннице Торжка  — сербской девочке Дэдэ. Оба они стали верными помощниками своих названых родителей. К великой печали, Корасон и Дэдэ погибли в автомобильной катастрофе, оставив Жюльенам своего семилетнего сына Рири. Вот об этом внуке Анри и Анриетт Жюльен…

        Продолжаю уже поздно ночью.
        Они ворвались ко мне, даже не предупредив, уже в полной темноте. Обычно очень бледная Жаклин Мерак покрылась красными пятнами, а Рири, Рири такой всегда ироничный, невозмутимый, видимо не помнил себя и, едва войдя, схватил меня за обе руки, да так и не отпускал.
        — Дядя Андре, вы должны помочь! Вы должны придумать! Я вас знаю, вы всегда что-нибудь дельное придумываете! Вы ей уже раз помогли, помогите и теперь…
        Жаклин подхватила:
        — Андре, вы непременно должны вмешаться, иначе девочка погибнет. Человек с вашим весом и положением…
        Я растерялся: кому помогать, кто эта девочка, которая без меня погибнет. Что все это значит?
        С трудом добился от этих двоих связного рассказа. Речь шла о той же телевизионной передаче, вернее, о содержании передачи. Оказалось, главным действующим лицом всего этого дела с похищением малютки  — дочери Круабона  — была рыженькая девочка, приемыш Сими Назер. Ги и его приятель Жюль только придумали и разработали план похищения, а главной наводчицей и исполнительницей была Клоди. Она сама рассказала все с самого начала и до конца Рири Жюльену и Жаклин Мерак, которая привезла ее и девчушку в Париж. Клоди уверяет, что ничего не знала о малышке, что два приятеля ее обманули, сказали, что берут из интерната сиротку для Жюля, который давно мечтает о дочке… Правда это или нет, никто не знает, хотя Рири клянется, будто Клоди никогда не лжет. Все это еще предстоит выяснять полиции. Полиции же не избежать, потому что инспектор Дени уже допросил Саида и его брата Юсуфа и братья показали, что с обоими подонками была Клоди и она же уводила из парка Бют-Шомон маленькую дочь Круабона.
        Пока они мне все это рассказывали, я старался придумать, с какого конца можно подступиться ко всему этому делу. Сердобольные разговоры о бедной сиротке? Но Круабон, наверное, в бешенстве и будет требовать наказания преступников. Да и Дени хоть и хороший человек и любит детей, но отнюдь не сентиментален. Его жалкими словами не проймешь. Сейчас, наверное, он занят розысками преступников, но после…
        Я спросил:
        — А где же теперь эта рыжая наводчица?
        — Все трое так намучились, что крепко спят сейчас у меня дома,  — сказала Жаклин.  — Моя мама, наверное, обещала за ними присмотреть.
        — Почему трое?  — удивился я.  — Вы что же, пригрели и тех бандитов?
        Жаклин замахала обеими руками:
        — Что вы, что вы, Андре, какие бандиты! Я говорю о собаке и о малютке.
        — О какой еще собаке?
        — Да о той, которую пришлось забрать с собой Клоди. Собака Жюля вдруг привязалась к девочкам и ни за что не захотела оставаться на вилле, последовала за Клоди. Боюсь, мне придется теперь оставить эту тварь у себя, если, конечно, ее не захотят взять Круабоны, когда малютка к ним вернется.
        Я вскочил с места:
        — Как? Вы до сих пор ничего не сообщили Круабонам? Не сообщили, что малютка нашлась, что она у вас? Да вы что, оба сумасшедшие? Разве вы не понимаете, в каком состоянии находятся родители, как они волнуются за свою маленькую дочку, попавшую к бандитам! Кретины вы! Сию же минуту звоните Круабонам, пускай приезжают за девчуркой!
        Жаклин и Рири беспомощно, с виноватым видом, переглянулись.
        — Андре прав: мы  — кретины,  — сказала певица.  — Рири, давай скорее телефон Круабонов.
        — Но сейчас ночь…  — попробовал возразить Рири.
        Я завопил:
        — Давай телефон! Ты что, не понимаешь, что им не до сна?
        Певица набрала номер.
        — Мсье Круабон? Пожалуйста, не удивляйтесь, что вам звонят так поздно. Дело очень срочное. С вами говорит певица Жаклин Мерак. Да, да, та самая. Мсье, вы можете успокоиться: ваша дочка жива и здорова и в данный момент спит у меня дома на улице Фран-Буржуа. Да, да, даю вам честное слово  — жива и здорова, все в порядке, вы можете получить ее в любое время. Да, да, даже ночью, хоть сейчас. Я, наверное, подняла вас с постели? Нет? Вы не спали? Я же сказала: можете.  — Она прикрыла рукой трубку, прошептала, сияя глазами:  — Они так счастливы, так счастливы… Я вам все расскажу, мсье Круабон, когда мы встретимся. Все так странно и неожиданно сплелось… Нет, журналисты не в курсе. Новая сенсация?  — Внезапно Жаклин нахмурилась, брови ее поползли вверх.  — Что? Что такое? Исчезла? Кажется, эта Жанин Буле  — няня вашей Бабетт? Когда? Да, понимаю вашу тревогу. От них всего можно ожидать… Хорошо, мсье, конечно, это самое главное. Восемь, улица Фран-Буржуа. Легко запомнить. Нет, что вы, я тоже не сплю. Такая ночь… Нет. Разумеется. Я вас жду.
        Жаклин положила трубку. Лицо у нее было то ли испуганное, то ли сердитое.
        — Как вам это нравится!  — обратилась она ко мне и Рири.  — Хорошенькая новость. У Круабонов исчезла няня Бабетт  — пожилая дама Жанин Буле. Пропала тотчас же после телепередачи. Все ее вещи остались в комнате, которую она занимала в доме Круабонов. Круабон очень за нее беспокоится. Думает, что бандиты могли расправиться с ней за ее показания. Он просил меня и всех, кто знает, не сообщать пока, что Бабетт нашлась. Очевидно, это как-то связано с полицией.  — Она повернулась к Рири:  — Круабоны сказали, что немедленно едут ко мне за малюткой. Я должна быть у себя, встретить их. Ты со мной?
        Рири, как и я, был удручен новостью. Еще одно преступление? Я старался взять себя в руки, но мне виделись самые страшные картины.
        Зазвонил телефон. Я взял трубку. Женский взволнованный донельзя голос попросил к телефону Жаклин Мерак, если она все еще у мсье Клемана. Жаклин подошла и мгновенно, услышав то, что ей сказали, побледнела до синевы. Лицо ее выразило полнейшую растерянность.
        — Это мама. Она говорит: только что подымалась в спальню, но там одна Бабетт. Открыта дверь в сад. Клоди и собака исчезли.
        Голос ее прерывался на каждом слове. Рири закричал:
        — Что? Она тоже исчезла? Дьявол! Я с самого начала знал, что так будет! Почему, почему я не догадался послать ребят из «стаи» дежурить у дома!  — Он куснул свой кулак. Потом обратился ко мне:  — Я пойду на розыски. Надо торопиться, а то это может плохо кончиться. Если эти бандиты пронюхали, что она увела их добычу…
        Он опять куснул кулак. Возбуждение его передалось Жаклин и мне.
        — Ты хоть приблизительно представляешь себе, куда она могла пойти?  — спросил я.  — Она могла испугаться полиции, а может… может быть, она хочет предупредить тех двоих, чтобы они получше спрятались?
        Рири заорал на меня:
        — Вы что же, всерьез думаете, что она преступница? Да эта девочка не способна ни на что плохое! Я за нее ручаюсь, как за самого себя!
        — Тогда вам в самом деле нужно поторопиться,  — сказал я.  — Жаклин, я поеду к вам отдавать девчушку родителям и все им объясню. А вы с вашей машиной поступаете в распоряжение Рири.
        Рири благодарно посмотрел на меня.
        — Дядя Андре, я думаю, не вызвать ли моих стариков? Ведь это как раз тот случай, когда они могут помочь…
        — Мы еще успеем об этом поговорить,  — сказал я.  — А сейчас нам всем нужно торопиться.
        Про себя же я подумал: что-то уж слишком близко к сердцу принимает Рири дела этой рыженькой! Слишком близко к сердцу…

        23. В темную ночь

        Казак громко втянул в себя воздух: еще одно незнакомое жилье.
        — Тише, Казак, ради бога, тише,  — шепнула в самое ухо собаки Клоди.
        Она крепко сжимала в горячей руке ключ. Какое счастье, что она его захватила, отправляясь с Ги! Даже, кажется, это Сими посоветовала ей захватить ключ от входной двери с собой. А вдруг они вернутся поздно, и будить Желтую Козу будет неловко: она так всегда ворчит, так долго заставляет жильцов ждать, покуда облачится в халат и шлепанцы и соблаговолит открыть дверь. Сими, Сими, где ты, бедняжка? Сейчас я буду с тобой, сейчас все-все тебе объясню, и мы вместе что-нибудь придумаем…
        С той минуты, когда Жаклин и Рири привезли на улицу Фран-Буржуа обеих девочек, Клоди перестала беспокоиться за судьбу Бабетт. Бабетт вернут домой, родителям, все станет там на свои места. Другое дело  — ее собственная судьба и судьба Сими… Девочка ни на минуту не смыкала глаз в уютной спаленке Жаклин. Рядом спокойно посапывала малышка Круабон, а Клоди все ворочалась, все думала и передумывала свои невеселые мысли. Надо немедленно идти к Сими, надо ей все рассказать…
        Старушка мать Жаклин была так ласкова с ними, конечно, неловко, нехорошо, не сказавшись, убегать, но что делать?..
        Последние поезда в метро ходили редко. Подметальщики-негры чистили пустые перроны. Казак? Конечно, он тоже последовал за девочкой и, конечно, его не хотели пускать в метро. Но Клоди так трогательно просила контролера, так жалобно и убедительно доказывала, что у нее нет ни сантима на билет и в карманах  — один ключ, что, кроме метро, у нее и нет никакой возможности добраться до родительского дома, а собака  — вы, конечно, любите животных, мадам?  — так вот, собака всюду ходит за мной и не хочет считаться с правилами для собак, мадам… Словом, контролер  — старая женщина, которой Клоди годилась во внучки,  — расчувствовалась, сама купила билеты Клоди и Казаку и пропустила девочку с собакой в пустое в этот час метро. И вот Клоди наконец перед домом, где живут Назеры, где еще недавно так беспечно жила она сама.
        Темны окна их квартирки. Темна конурка консьержки. Сими, наверное, давно спит, если только она может спать, бедная, одинокая милочка…
        Еле переводя дух от волнения, Клоди вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает. Тяжелая дверь подается, приоткрывается, и Клоди с собакой проскальзывают в вестибюль. На лестнице кромешная тьма: свет обычно включала из своего помещения Желтая Коза. Сейчас из привратницкой шел только слабый отблеск ночника, бросавший тусклый лучик на крохотный кусок пола у самой двери. И через эту полоску даже не света, а смутного отблеска Клоди проскользнула, почти прижавшись к полу  — так ей было страшно, что Коза услышит, выглянет из своей конурки и обнаружит ее и собаку. А тогда… Но додумать до этого «тогда» Клоди даже не решилась. И Казак, словно понимая, как нужно себя вести сегодня ночью, тоже неслышно, тенью крался за девочкой.
        Вот уже Клоди нащупала ногой начало лестницы. Уф! Дальше легче: ноги сами переступают со ступеньки на ступеньку. Вот уже позади один пролет, другой… Вот она уже на втором этаже… Внезапно, где-то наверху хлопнули дверью. Клоди вздрогнула: знакомый звук! И почти тотчас же злобно заворчал Казак.
        — Тсс, Казак, замолчи!  — в страхе шепнула девочка.  — Молчи, а то нас накроют!
        Однако на этот раз Казак не послушался: оттолкнув мохнатым боком девочку, он рванулся наверх и, грозно рыча, исчез в темноте.
        И почти тотчас Клоди услышала человеческий вопль, чьи-то пронзительные крики, мешающиеся со злобным рычанием Казака, и ругань, громкую, на всю лестницу, ругань  — отвратительную, грязную ругань, стегающую девочку, как удары хлыста.
        — Сволочь! Собака! Здесь собака! Ги, на помощь! Эта сволочь меня укусила! Прокусила ногу насквозь! У меня кровь, я истекаю кровью! Откуда здесь собака? У, сволочь, гнусная сволочь, сейчас ты у меня получишь!
        Протяжный вой. Вой боли, вой смерти. Потом хрип. И снова ругань, торжествующая, удовлетворенная:
        — Получила, сволочь! Получила! Ага, подыхаешь? Так тебе и надо! Ги, полосни ее еще раз! Будет знать, сволочь, как кусать людей! Где твой фонарик, Ги, у меня кровь течет по ноге. Я должен перевязать рану, а то может быть заражение. А может, собака бешеная? Откуда она здесь? Чья? Ги, дай фонарик…
        И вдруг голос Ги, так хорошо знакомый девочке  — самоуверенный, но не такой хладнокровный, как обычно, кажется, даже подрагивающий.
        — Смотри-ка, Жюль, да это твой пес Казак. Узнаешь? Вот это номер! Казак здесь, соображаешь? Значит, и девчонка здесь, понял? Значит, она приперлась сюда? У, вот это сюрпризец! Знаешь, чем нам это грозит? Или совсем обалдел от укуса, занят своей чертовой ногой и ничего не соображаешь? Да ты слышишь меня или нет? Ведь эта дрянь может нас выдать, если уже не выдала! А как же завтрашний день? Ты понял, чем это пахнет?  — Ги уже просто орал, забыв об осторожности.
        — Нужно ее найти,  — пробормотал Жюль.  — Во что бы то ни стало. Если собака на лестнице… Ох, Ги, моя нога…
        Девочка на лестнице вжалась от ужаса в стену. Что, если ее сейчас обнаружат?
        И едва Клоди подумала, вернее, не подумала, а протрепетала это про себя, как рядом с ней на стене промелькнул лучик фонарика  — лучик-сыщик, обшаривающий сантиметр за сантиметром лестницу. Вот он пробежал совсем рядом, вот он над головой Клоди, вот он…
        Девочка зажмурилась, ослепленная. И сразу возбужденный крик Ги:
        — Вот она! Я вижу ее, Жюль! Она на лестнице, рядом! Ты что здесь делаешь, дрянь такая? Ты зачем здесь? Стой! Жюль, сюда, ко мне! Держи ее, хватай! Стой, тебе говорят! Стой!
        Ги уже прыгал через три ступеньки. Клоди успела услышать его быстрые, мягкие, как у леопарда, прыжки. В следующее мгновение она кубарем скатилась вниз, чуть не сбила с ног Желтую Козу, выбежавшую на крик, толкнула, не помня себя, тяжелую дверь и очутилась на тускло освещенной улице.
        Рядом, на углу, стоял чей-то большой автомобиль, почти рыдван. Девочка прыгнула в его тень, прижалась к багажнику, затаилась дрожа. И почти в ту же минуту мимо нее огромными прыжками промчался Ги. Хлопнула дверь дома. Хромая и тихо чертыхаясь, вышел Жюль.

        — Ги, где ты? Ги, куда ты побежал?  — окликнул он осторожно.
        Но Ги был уже далеко, и Жюль, постояв немного, пробормотав что-то про себя, заковылял в противоположную сторону.
        А Клоди… Клоди, переждав минуту, побежала что было сил туда, где было ее давнее убежище. Она бежала, стараясь слушать улицу, с сердцем, колотящимся так, что стук этот заглушал для нее все другие звуки, бежала, петляя, как заяц, по каким-то палисадникам, проходным дворам, перепрыгивая через пластмассовые бачки с отбросами, через подстриженные буксусовые изгороди, через клумбы и скамейки. Бежала, глотая воздух разинутым ртом, обливаясь то горячим, то холодным потом, с пересохшим горлом. Скорей, скорей домчаться, спрятаться, затаиться, а то он поймает, расправится, как расправился с Казаком… Бедный, бедный Казак… Скорей, скорей!..
        Вот булочная Прево, вот мастерская Клоссона и старые машины у тротуара. Еще один дом, один поворот, один зигзаг… Вот она  — заветная дверь, вот она  — каморка-склад, где Хабиб хранит свои метлы и тряпки, свои лопаты и скребки! Вот убежище, где Клоди так часто пряталась от всех невзгод, уголок, где можно и поплакать всласть, и отсидеться в случае опасности, и даже поспать, если придет охота, на мешках и старых комбинезонах Хабиба. Убежище, о котором не знает никто, кроме Юсуфа, Рири и Сими…
        Клоди, еле дыша, уже совсем обессилев, рванула на себя дверцу, нырнула в открывшуюся щель и, окончательно задохнувшись, ввалилась в темное, пропахшее пылью и тряпками, нутро. И вдруг близ себя она ощутила что-то мягкое, большое, живое. Это мягкое слабо вскрикнуло, забормотало в ужасе:
        — Кто? Кто? Кто это?
        — Сими, ты?!
        — Диди? Ох, боже мой!
        Восклицания раздались одновременно. И почти одновременно обе в темноте столкнулись, упали в объятия друг друга и залились слезами.
        — Какое счастье, что я тебя нашла! Ведь я так хотела тебя найти!  — шептала Клоди, уткнувшись носом куда-то в волосы Сими и с блаженством вдыхая знакомый запах.
        — Какое счастье, что это ты!  — вторила Сими и целовала, целовала, обливая слезами все, что попадалось ей в этой кромешной тьме: то щеку, то ухо, то затылок Клоди.
        Первой опомнилась Клоди.
        — Тише, ради бога, тише,  — горячо зашептала она на ухо Сими.  — Говори только шепотом. Нас могут выследить, и тогда все пропало…
        — Кто? Кто может выследить?  — тоже шепотом спросила Сими, а сама уже задрожала от страха.
        — Ги и Жюль  — они за мной гнались,  — шепнула Клоди.  — Ты передачу видела? Все знаешь?
        Вместо ответа Сими снова заплакала.
        — Я здесь прячусь тоже от них,  — лепетала она сквозь слезы.  — Вспомнила, как ты здесь пряталась, и прибежала. Я так боюсь, так боюсь… Ги вернулся такой возбужденный, сказал, чтоб я собиралась, что мы с ним скоро уедем далеко-далеко. Конечно, я стала спрашивать, где ты, почему нет тебя. Он сказал, что ты скоро приедешь, что осталась с Жюлем… А тут вдруг является Жюль, без тебя. Я спрашиваю, а он что-то бормочет, не может ответить. Я заподозрила что-то страшное, подумала, что Ги от тебя как-то избавился, стала приставать, настаивать… Тогда Ги просто взбесился, набросился на меня с кулаками, стал все расшвыривать, сказал, что я  — никудышная жена, что никогда и ни в чем его не понимала… Я заплакала, а он хлопнул дверью и ушел. Тогда, чтобы как-то успокоиться, я включила телевизор и… и…  — Поток слез заглушил то, что еще шептала Сими.  — Боюсь, боюсь!..
        Клоди крепко обняла, как старшая, свою потерянную подружку:
        — Сими, душечка, не плачь. Давай вместе думать, что делать.
        Сими прижалась к ней  — точь-в-точь ребенок к матери.
        — И еще явились инспектор Дени и какой-то тип из полиции, только в штатском. Стали меня расспрашивать, когда я в последний раз видела Ги, что он говорил, куда отправился, и про тебя, куда ты девалась. Я сказала, что не знаю, а они так на меня посмотрели  — ужас! Не поверили, видно, ни одному моему слову… А ушли они  — стали звонить репортеры. Не успела я оглянуться  — они забрали все наши фото со стенок. А Желтая Коза их всех зазывала к себе и что-то им наговаривала. Ведь это очень опасно, правда? Я должна непременно предупредить Ги, как-то его разыскать, а то его снова засадят в тюрьму.
        Клоди про себя поразилась близорукости и наивности Сими.
        — Теперь послушай меня, душенька,  — сказала она все тем же шепотом.  — Послушай, что случилось со мной.
        И она принялась еле слышно рассказывать, что произошло, когда она с двумя приятелями отправилась «развлекаться», как сказал Жюль. Сими слабо ахала, ужасалась, но где-то в середине рассказа Клоди заметила, что Сими почти не слушает ее. Девочка возмутилась:
        — Сими, о чем ты думаешь?! Я рассказываю тебе такие важные вещи, а ты меня даже не слушаешь!
        — Тсс… Тише…  — в величайшем испуге прошептала Сими.  — Кажется… кажется, кто-то стоит за дверью.
        Клоди мгновенно смолкла, прислушалась. В самом деле, за дверью что-то как будто шевелилось. Внезапно послышался глубокий вздох. У Клоди замерло сердце  — значит, скрыться не удалось, их выследили?
        Она приблизилась к двери. За толстыми досками тяжело, с присвистом дышали. Потом послышалось нечто вроде царапанья  — кто-то явно хотел проникнуть в каморку Хасана. Клоди протянула в темноте руку, и вдруг из-под двери раздался тоненький, жалобный, нетерпеливый визг.
        — Казак!  — ахнула Клоди.  — Жив! Нашел меня! О, Казак!
        Она приоткрыла дверь, и Казак, бедный, преданный Казак, вполз в темное убежище и со стоном привалился к девочке.

        24. Репетиция

        Сквозь забрызганные дождем окна был виден старинный квартал Марэ: блеклые, оранжево-желтые и серые дома с контрфорсами, построенные еще в XVII столетии, подстриженные хитрыми барочными узорами сады отеля госпожи де Севинье  — то причудливый фонарь, то статуя рыцаря, то водосточная труба с головой сказочного чудовища. Но день начинался скучный, серый, зябкий.
        И тем неуместней, нелепей выглядели в этом осеннем промозглом свете праздничные блестящие инструменты. Крутобедрые сине-красные гитары были похожи на женщин в парадных бальных платьях, затканных серебряной мишурой. Томно перетянутые в талии, они под руками гитаристов двигались как живые, отбрасывая при каждом движении зеркальные блики-зайчики на стены, на пол, на лица самих музыкантов. А тарелки ударника казались и вовсе качающимися солнцами, случайно попавшими в эту сумрачную квартирку.
        — И долго еще вы намерены ее ждать?  — спросил сплошь заросший бородой и усами ударник Бернар своих товарищей  — двух гитаристов, Жана и Паскаля, и пианиста Марселя  — щуплого на вид блондина в очках. Марсель был самым старшим в этом маленьком оркестрике, всюду путешествующем с Жаклин Мерак, аккомпанирующем ее песням. От Марселя ждали ответа и другие музыканты.
        Однако Марсель не удостоил их ответом. Он пробежал рассеянно своими длинными гибкими пальцами по клавишам и сказал:
        — Давайте не вибрировать, ребята. Тем более, что ноты и текст у нас есть и мы можем пока разучивать.
        Мурлыкая себе под нос, он сыграл очень тихо вступление, потом перешел к самой мелодии:
        В двадцать лет мы легко забываем печали,
        В двадцать лет мы в бессмертие верим еще,
        В двадцать лет мы науку любви изучаем
        И с неправдой сражаемся горячо.

        В сорок лет мы устали уже порядком,
        В сорок лет мы завидуем молодым,
        В сорок лет обличаем неправду с оглядкой,
        А веру в бессмертье уносит, как дым.

        В шестьдесят подходит зима вплотную.
        В шестьдесят не бессмертье, а холм впереди.
        В шестьдесят любовь свою молодую
        Мы таим, как постыдную тайну, в груди.

        А с неправдой сражаться уж нету сил.
        Да никто нас об этом и не просил…

        — Жаклин повезло,  — пробормотал Бернар.  — Песня будет иметь успех, я уже чувствую.
        — А если бы вы знали, ребята, как Жаклин придумала все это оформить!  — воскликнул Марсель и принялся рассказывать:  — Вот представьте: на рояле в темном, невидимом для публики углу лежат нужные ей аксессуары. Первый куплет она поет с пестрым зонтиком и цветком  — ей двадцать лет, она юна, она полна радости и легкости.
        Потом я передаю ей незаметно два других предмета  — зонтик потемнее и большую хозяйственную сумку. Второе четверостишие она поет более утомленно и приземленно, у нее нет уже той легкости и задора, как в двадцать лет. И, наконец, она перед слушателями  — с черным зонтом, в черной большой шали, сгорбленная, старая, мудрая. Зонтик все ниже, ниже, она все больше склоняется под тяжестью жизни и к последним двум строчкам зонтик совершенно скрывает ее лицо, свет гаснет, и Жаклин исчезает. И музыка тоже как будто гаснет.
        — О-о-о, вот это будет номер!  — выдохнул Бернар, и два гитариста всплеснули восторженно руками.  — Я думаю, «фаны» сломают не один десяток стульев после этой песни! А кто же автор, тебе известно, Марсель?
        — Нет,  — качнул головой пианист.  — Знаю только, что прислали песню из горной деревушки, где родился этот парень  — Жюльен, приятель Жаклин… Он и раньше говорил, что знает одного молодого поэта в глуши  — автора многих песен. А музыка… музыка моя,  — смущенно прибавил он.  — Кстати, Жан, ты наврал в мелодии. Не «ля», а «си»…  — Он взял «си» на клавиатуре, ударил несколько раз.  — Слышишь? Ну-ка, повтори.
        Жан недовольно проворчал что-то, но послушно повторил музыкальную фразу. Марсель кивнул:
        — Теперь верно. Давайте повторим все вместе песню… Ну-ка: «В двадцать лет мы легко забываем печали…»
        — Погоди минутку,  — прервал Бернар.  — Что же здесь все-таки происходит? Жаклин сама назначила на утро репетицию, а теперь оказывается, она и не ночевала дома. Старая мадам Мерак совершенно растеряна, ничего не может толком объяснить, а мы с самого Сен-Мало не видели Жаклин. Ты-то, надеюсь, можешь нам сказать?
        Марсель пожал худенькими плечами:
        — Я и сам ничего толком не знаю. Знаю только, что Жаклин, как всегда, занимается каким-то благотворительным или вроде этого делом. Она ночью звонила матери, предупреждала, что задержится, чтобы мать не беспокоилась. Знаю, что у нее здесь спасалась какая-то девочка, которую потом старая мадам Мерак тоже ночью отдавала родителям. Что родители залили счастливыми слезами весь холл… Словом, если вы, ребята, ждете от меня вразумительного и связного рассказа, то сильно разочаруетесь. Я ничего не могу рассказать.
        — Гм… На ловца и зверь бежит,  — констатировал Бертран.  — Жаклин просто везет на всякие такие истории. И всюду она впутывается. А мы  — терпи и жди!  — Он недовольно засопел в свою бороду.
        — Давайте-ка лучше не рассуждать, а играть,  — предложил Марсель.  — Жан, Паскаль, проиграйте-ка свои партии соло.
        И снова задвигались, отбрасывая на стены светлые зайчики, гитары, зазвенели золотые тарелки ударника, весь старый дом наполнился красивой музыкой и стал похож на музыкальную шкатулку. Иногда Марсель переставал аккомпанировать, раздраженно стучал кулаком по пюпитру, кричал:
        — Врешь, Жан! Врешь, Паскаль! О, тупицы! Деревянные уши! Вы что, не слышите сами свое вранье?
        И они повторяли еще и еще то одну, то другую музыкальную фразу, неудавшийся пассаж, придумывали вариации основной мелодии, более разнообразный аккомпанемент, работали в поте лица так, что Бернар, наконец, взмолился:
        — Перекур, ребята. Марсель, нельзя же так, я весь взмок…
        Но Марсель был беспощаден:
        — Пройдем еще раз всю песню, потом отдохнем.
        — Послушайте, ребята, а где же старая мадам Мерак?  — спохватился Жан.  — Обычно в этот час она приносила нам кое-что пожевать.
        — Она лежит у себя, не надо ее беспокоить,  — отозвался Марсель.  — Хоть она и сказала, что дочь предупредила ее, но, видно, старушке очень не по себе. Да и бессонная ночь дала себя знать.
        Музыканты снова взялись за свои инструменты. За окном уже начало чуть смеркаться. Уже погасал ленотровский садик во дворе особняка мадам де Севинье. Уже сгущались тени под аркадами площади Вож. Уже сиреневым сумраком начали отливать старые мостовые Марэ. И вдруг, когда оркестрик заканчивал очередной повтор, за дверями знакомый голос подхватил мелодию, вплелся в музыку:
        В сорок лет обличаем неправду с оглядкой,
        Нашу веру в бессмертье уносит, как дым…

        — Жаклин!  — радостно вскрикнул Марсель.  — Наконец-то!
        Музыканты побросали свои инструменты, столпились у дверей. Пришла не только Жаклин Мерак. За ней в дверях стояли рыженькая девочка, молодая женщина с черными, струящимися по плечам волосами и Анри Жюльен, радостный и чуть смущенный, с перевязанной бинтами большой собакой, которая тяжело лежала у него на руках.
        — Вот и мы,  — непринужденно сказала певица.  — Нас много, но вы сейчас перезнакомитесь. И особенно предупреждаю: постарайтесь заслужить доверие и любовь Казака. Он здесь  — самый главный.

        25. Записки Старого Старожила

        Уф, ну и ночка! С трудом выкраиваю несколько минут, чтоб записать все встречи и события. О сне не приходится и мечтать: то и дело раздаются звонки  — телефон, посетители… То и дело надо с кем-то разговаривать, успокаивать, утешать. Но начну по порядку, то есть с того момента, когда на улице Фран-Буржуа я впустил в дом довольно растрепанную и даже не совсем одетую пару Круабон. Как сказала с юмором мать Жаклин, эта пара так залила радостными слезами весь холл, что пришлось все вытирать и выжимать тряпки. Это, конечно, для красного словца. Но они оба правда затискали, зацеловали свою маленькую, еле пробудившуюся дочку. Даже суховатый, всегда деловой мсье Круабон что-то долго вытирал носовым платком подозрительно красные глаза, а о мадам и говорить нечего  — она просто плавала в слезах. Малышка тоже плакала, но когда родители стали добиваться, почему она плачет, Бабетт сквозь слезы пробормотала:
        — Где моя собачка? Хочу собачку!
        Пришлось ей обещать, что завтра к ней приведут Казака. (А где его искать? Это тоже проблема!)
        Круабон повторил, что Жанин Буле таинственно исчезла из дома, оставив все свои вещи. Об этом уже пронюхали репортеры, и утром, наверное, будет напечатано во всех газетах. Полиция считает, сказал Круабон, что журналисты и телевизионная передача спугнули преступников, Поэтому Круабоны, зная, что их подкарауливают репортеры, которые дежурят у их дома днем и ночью, выбрались к Жаклин за девочкой через сад и сказали мне, что повезут ее не домой, а к друзьям, в Булонский лес, чтобы никто не знал о возвращении Бабетт. Круабоны заставили меня пересказать в подробностях всю историю похищения малютки, переданную Клоди. Я пытался уверить Круабона, что девочка ни при чем, что она  — просто жертва мошенников, но он меня едва слушал, повторял, что все они одна шайка и что он будет требовать для всех самого сурового наказания.
        Почему-то я не сказал ему, что Клоди тоже исчезла,  — что-то не пустило меня, да и тревога меня грызла: а вдруг бандиты каким-то образом выманили, заполучили Клоди и Жанин и уже расправились с ними за предательство?
        Круабон тоже считал, что телепередача только повредила розыскам. Преступники теперь настороже, постараются укрыться понадежнее, и полиции придется искать их где-нибудь за границей и под чужими именами. Он зло издевался над полицейскими, которые потребовали, чтоб завтра утром он разыграл спектакль в церкви Мадлен с подкладыванием денежного пакета в третий справа от входа пюпитр.
        — Что они, идиоты, что ли, сами полезут в наручники? Ведь они знают, что все уже известно.
        — Они еще, наверное, не знают, что малютка у вас. И получили вы свою дочку только благодаря сообразительности и доброму сердцу Клоди,  — пробовал я его смягчить.
        Он махнул рукой:
        — Не пытайтесь уверить меня в ее добром сердце. А кто затащил нашу малютку в парк? Кто завлек ее в машину бандитов?
        Так я и не смог повлиять на него и вернулся к себе домой в отвратительном настроении. Меня почти на пороге перехватила Надя Вольпа.
        — Как? Вы не спите?  — поразился я.
        — Заснешь тут с этим «делом Назер», как же…  — проворчала она.  — Все кумушки Бельвилля шипят как змеи. И больше всех Желтая Коза. Прибегала ко мне, от важности просто вся распухла: ведь она последняя, с кем общались преступники, последняя, кто их видел, они жили у нее в доме,  — словом, сейчас она в Бельвилле самая важная персона. Имей в виду  — эта консьержка враг Сими и Клоди, враг номер один.
        — Думаю, вы правы.
        — Конечно, это она внушила инспектору Дени, что Клоди испорченная натура, что у девочки всегда были дурные наклонности. Это она притащила к инспектору старуху Миро, и та рассказала, что девочка похитила у нее чуть ли не рулон золотых кружев. Вообще дела этой сиротки из рук вон.  — Надя хмурилась все больше и больше.  — К несчастью, даже ее ближайшие друзья, черные братья Саид и Юсуф, дали такие показания, что это добьет девочку: Саид видел ее в утро похищения с этими двумя проходимцами, а Юсуф показал, что встретил ее с дочкой Круабона в парке Бют-Шомон, когда она направлялась к ожидающим ее бандитам.
        Я сказал удрученно:
        — Плохо. А особенно если ее найдут теперь с ними…
        — Как  — найдут? Разве Клоди не у Жаклин Мерак?  — вцепилась в меня Надя.
        Пришлось рассказать ей об исчезновении Клоди, о том, что Анри и Жаклин ищут ее где-то ночью.
        Надя решительно, как всегда, распорядилась:
        — Сейчас же ложись спать, а утром, к началу работы в мэрии, отправляйся к инспектору Дени. Надо как-то повлиять на него. Ты это сумеешь.
        — Я уже пробовал его убедить  — ничего не вышло,  — слабо отнекивался я.
        — Пойдешь утром еще раз,  — непререкаемо заявила Надя.  — Ты, надеюсь, не хочешь, чтобы девочку упекли в колонию для малолетних преступников? Чтобы она навсегда пропала для нас?..
        И вот раннее утро, и я в 19-й мэрии, у инспектора Дени. Увидев меня и услышав мои первые слова, он побагровел:
        — Да что же это такое? И вы, Клеман, тоже об этой девчонке? Из меня уже вынул все внутренности молодой Жюльен. (Я чуть было не заорал: он был здесь? Значит, Клоди нашлась! К счастью, удержался.) Не знаю, когда он сюда, в мэрию, заявился  — наверное, ночью, я думаю. Вы бы послушали, как он здесь разорялся, как поносил полицию и всех власть имущих! Надо бы дать ему коленкой под зад  — не могу: старые Жюльены  — мои давние друзья. Да я и сам во многом согласен с этим молодым петушком. Мальчишка клялся, что ваша протеже ни в чем не виновата, что ее обвели вокруг пальца те двое бандитов, что он сам, видите ли, лицеист Анри Жюльен, за нее ручается. И это вопреки всем свидетельствам.
        Дени потеребил свои белые усы, покашлял.
        — И еще меня одолели наши бельвилльские мамочки. Вы даже не представляете себе, Клеман, как меня обрабатывают матери: лучше этой Клоди, оказывается, никто не может занять их малышей, она отлично умеет обращаться с детьми, хорошо на них влияет, дети слушаются ее больше, чем собственных родителей. Словом, от меня хором  — и каким хором!  — требовали прекратить допросы, не мучить больше Клоди, полностью отвести все обвинения от этого бандитского выкормыша.
        — Ну уж это слишком!  — не вытерпел я.
        — Вы наивны не по возрасту, Клеман,  — бросил мне Дени и взялся за свои бумаги, показывая, что разговор окончен.
        Вернувшись домой, я тотчас же позвонил Жаклин Мерак. У Жаклин был одновременно и утомленный и довольный голос. Да, все верно, Клоди здесь, собака тоже, но, кроме того, найдена Сими. Жаклин пожаловалась, что не может никак успокоить своих гостей: Сими нервничает и плачет, видимо, рвется к своему Ги. Кажется, не совсем верит в его виновность, а главное, оправдывает тем, что «Ги хотел, чтоб она, Сими, жила как королева», а потому следует наказывать не его, а ее. Клоди же расстраивается за троих сразу: за Сими, за себя и за Казака, которого Ги угостил ножом. К счастью, нож почти не задел внутренние органы, а проколол кожу и скользнул по кости. Ветеринар, к которому они еще ночью возили собаку, ручается, что Казак скоро поправится.
        Жаклин громко зевнула в телефонную трубку. Я попросил извинения, что терзаю ее, когда она и без того утомлена. Наверное, ей следует выспаться, лечь сейчас же.
        — Что вы, у меня мой оркестр. Мы репетируем,  — донесся до меня тихий ответ.  — Мсье Клеман, слушайте, я вам спою новую песню.
        Я услышал:
        — «В двадцать лет мы легко забываем печали…»
        И я был благодарен Жаклин за песню.

        26. Клоди упрекает

        Он с яростью скомкал газету. Сжал ее в кулаке. Потом, немного опомнившись, расправил и загляделся. С газетного листа на него смотрели два лица: одно  — со струящимися по плечам темными волосами и кроткими испуганными глазами, другое  — похожее на мордочку бездомного котенка, шалое, бесстрашное, увенчанное на затылке задорным хвостом, таким знакомым и милым (никогда еще не удалось ему дотронуться до этого рыже-красного хвоста!).
        Лица эти сопровождали его, глядя с витрин всех газетных киосков, вплоть до площади Фэт, где он спустился в метро. Казалось, все газеты мира в это утро непременно хотели познакомить вселенную с этими двумя  — молодой женщиной и ее тринадцатилетним приемышем. Глаза преследовали мальчика и в бесконечных коридорах метро, глядели в вагоне из-под рук читающих людей и встретили его на улице Фран-Буржуа, у самых дверей старинного дома Жаклин Мерак. Дверь ему открыла Сими Назер, как всегда, без кровинки в лице, но с каким-то новым, упрямым выражением.
        — Газеты уже видели?  — спросила она, даже не сказав «здравствуйте».  — Понимаете, это те самые фотографии, которые выкрали у меня журналисты. Я там ужасно некрасивая. Ги будет неприятно…
        Рири с трудом перевел дыхание: о чем она думает, эта женщина!
        — Как ваши дела, мадам Назер?  — нетерпеливо осведомился он.
        — Только что из полиции,  — коротко бросила Сими.  — Вызывали меня и Клоди. Допрашивали поодиночке и в разных комнатах. Словом, перед вами  — преступницы.
        Рири пристально посмотрел на нее:
        — Ерунда. Я уверен, все разъяснится. Не надо так волноваться.
        — О Рири, я так несчастна!  — всхлипнула вдруг Сими и прижалась лбом к плечу мальчика.  — Как спасти Ги? Я опять буду одна, буду целыми годами ждать его!
        У Рири защипало в носу  — вот-вот разревется, как девчонка. Этого еще не хватало!
        — Ну пожалуйста, мадам Назер, ну не надо,  — забормотал он, заходясь от жалости. И, чтобы отвлечь как-то Сими, переключить ее на другие мысли, спросил как можно небрежней:  — Клоди тоже вернулась?
        — Сидит возле собаки.  — Сими подняла голову, отерла глаза.  — Казаку лучше, он даже поел немного. Но все-таки мы все решили показать его еще раз тому ветеринару, который зашивал ему рану и перевязывал. Может, нужны какие-нибудь витамины или антибиотики, ведь собакам дают те же лекарства, что и людям. Как только Жаклин кончит репетировать, она обещала повезти Клоди и Казака к врачу.
        Рири прислушался. Из глубины квартиры доносились звуки отдельных инструментов, ритмические удары тарелок, томное контральто гитар и чистый голос певицы, упорно повторяющей несколько раз одну и ту же музыкальную фразу.
        — Мне повезло,  — сказал Рири.  — Наверное, Жаклин сможет и меня подкинуть, куда мне нужно.
        — А куда вам нужно?  — спросила Сими.
        — К церкви Мадлен,  — неосторожно сказал Рири. И тут же осекся.
        — К церкви Мадлен?  — подозрительно переспросила Сими.  — А зачем вам туда? Что вы собираетесь там делать?
        — Там живет один из моих товарищей по лицею,  — поспешил сказать Рири.  — Обещал дать мне запись последнего урока. Я ведь пропустил два дня по болезни,  — прибавил он предусмотрительно.
        — А-а…  — протянула Сими.  — А мне вдруг подумалось…  — Она не докончила.
        У Рири отлегло от сердца: кажется, пронесло! Он потоптался по холлу: под каким бы предлогом вызвать Клоди? Но тут Сими сказала самым естественным тоном:
        — Извините, я вас задержала. Вам, конечно, нужна Диди, так вы идите на кухню  — Жаклин устроила Казака там, в своем любимом кресле.
        В маленькой кухоньке, отделанной красивым кафелем с синими ветряками на фоне зелено-коричневых лугов, в старинном вольтеровском кресле лежал перевязанный бинтами Казак. Рядом, склонясь к собаке и нашептывая что-то в мохнатое ухо, притулилась Клоди. Больше в кухне никого не было, и это обрадовало Рири. При его входе Казак приподнял голову и слабо, но приветливо помахал хвостом: припомнил мальчика, который прошлой ночью носил его, истекающего кровью, полумертвого, к ветеринару, гладил и ласково успокаивал, пока доктор обрабатывал и зашивал рану. Зато Клоди, хоть и обернулась на звук шагов, ничего не сказала, точно не заметила вошедшего.
        — Казак и Клоди, здравствуйте, дети,  — с шутливой лаской сказал Рири.
        Ни звука в ответ. Только снова пошевелил кончиком хвоста Казак. Рири обеспокоенно обратился уже прямо к девочке:
        — Ты что? Что с тобой?
        Снова никакого ответа.
        — Эй, Диди, какая муха тебя укусила?  — повысил голос Рири.  — Скажи хоть что-нибудь!
        Он подошел ближе, хотел погладить Казака. И вдруг встретил злобный взгляд девочки:
        — Не смей трогать собаку, слышишь? Не смей, это моя собака! И не смей сюда ходить, слышишь? Убирайся отсюда, сейчас же убирайся, чтобы я тебя больше не видела!
        Рири, потрясенный, отступил к самой двери, слушал эти выкрики, не верил своим ушам. Что такое? Откуда эта злоба? Что могло случиться?
        Он повторил машинально:
        — Что с тобой? Какая муха тебя укусила?
        И вдруг девочка упала головой на теплую собачью шерсть, обвила руками Казака и вся затряслась в отчаянном плаче.
        — Что? Ну что с тобой? Скажи мне, Диди,  — уже умолял мальчик.
        — Т-тебя нет, я… я ждала, ты был так нужен, а тебя… нет… И где ты был, когда ты нужен?..  — прорыдала Клоди.  — Я без тебя…  — И снова поток слез и прыгающие худенькие плечи.
        Рири виновато опустил голову. Что мог он сказать? Как оправдаться?
        — Я… улаживал дела… В лицее…  — пробормотал он.
        Он врал, врал, и ему самому было отвратительно это вранье. Но что мог он поделать? Выложить Клоди всю правду о прошлой ночи  — невозможно. Рассказать, как он собирал «стаю» и отдавал своим ребятам приказы  — где, кому и когда быть? Рассказать, как ночью бегал к Андре Клеману и требовал от него совета и помощи? Рассказать, как дежурил на лестнице мэрии 19-го округа и с рассвета ждал комиссара Дени? Как упорно просился участвовать в «операции Мадлен» и предлагал в помощь всю свою «стаю»? Как чуть не со слезами убеждал комиссара в невиновности вот этой, так горюющей сейчас девочки? Рассказать, как трижды ночью будил телефонными звонками деда и бабку в Мулен Вьё и как, наконец, убедил их приехать в Париж, чтоб вмешаться в «дело Назер», в «дело» этой же Клоди? Нет, это было немыслимо!
        Рири все так же неподвижно стоял у двери.
        — Нет, но как ты мог? Как ты смел оставить меня вот так, одну? Как ты мог так меня предать?  — Клоди подняла залитое слезами лицо, и Рири не выдержал, закричал сдавленным чужим голосом:
        — Диди, Диди, я не виноват, честное слово, не виноват! Но ты все-таки прости меня! И не плачь, пожалуйста, не плачь! А то мне очень плохо!

        27. Церковь Мадлен

        Уже две аристократические свадьбы продефилировали перед ними, и они смогли во всех подробностях рассмотреть невест и женихов и сопровождающих их гостей и родственников. Уже десятки молящихся, туристов и просто любопытных прошли сквозь массивные двери в прохладную глубину храма под их изучающими дотошными взглядами. Но ни один из вошедших не остановил их внимания, ни один не был похож на тех, кого они ждали, а, главное, ни один не остановился у третьего пюпитра справа.
        — Ты проверял, Круабон действительно положил туда свою пачку?  — спросил уже начавший во всем сомневаться старший, Роже Гийу, из уголовной полиции.
        — Конечно, положил,  — отозвался его молодой помощник Самари.  — Даже сделал вид, что пересчитывает деньги, перед тем как положить. Но он умный мужик, этот Круабон: он инспектору Дени тоже сказал, что уверен  — после телепередачи оба молодца уже не стали ничего дожидаться, а удрали за границу. Так оно и есть, наверное. И напрасно мы здесь торчим…
        Гигантский античный храм стоял в центре Парижа, перестроенный Наполеоном в честь его побед. После сверкающих наружных колонн фронтона пришедших в церковь поглощал величественный сумрак уходящих куда-то в немыслимую вышину уже темных колонн. Только далеко впереди мерцали желтые огни алтаря и трепетали язычки бесчисленных свечей. Этот теплый, трепещущий огонь делал живыми лица статуй  — Христа, Иосифа, святого Августина, а главное, той, которой была посвящена церковь. С таинственной, задумчивой улыбкой смотрели на людей мраморные Марии Магдалины. Мрамор, мрамор, всюду мрамор и подавляющие размеры церкви. Двое полицейских, спрятавшиеся за третьей колонной, чувствовали себя угнетенными этой грандиозностью. И сколько часов они уже стоят здесь! И сколько лиц  — мужских, женских, детских  — прошло за эти часы перед ними!
        — Интересуюсь: когда патрон даст нам сигнал, что мы можем наконец с достоинством удалиться отсюда? Есть хочу  — страсть!  — Самари даже облизнулся, вспомнив отличные наперченные, с кровью, стэки, которые так мастерски поджаривает его молоденькая жена. Ах, сидеть бы сейчас перед горячей сковородой!..
        Роже Гийу только вздохнул: у него давно уже болели ноги  — застарелый тромбофлебит, и долго стоять ему было невыносимо трудно. Мимо двух полицейских бежали, как на рысях, гиды, за ними  — толпы людей, говорящих по-английски, по-итальянски, по-русски, на суахили, на индийских наречиях. Они останавливались как вкопанные перед одной из статуй, смотрели, записывали в книжечки объяснения гидов, а многие зевали, устало оглядывались, присаживались на скамьи за пюпитры, где лежали молитвенники, сборники псалмов или объявления о ближайшей проповеди. Роже Гийу потрогал висящий на шее радиотелефон: не заговорит ли, не прикажет ли голосом начальника покинуть пост в Мадлен?
        Нет, аппарат безнадежно молчал.
        И вдруг, когда сонная одурь и усталость начали уже окончательно обволакивать обоих полицейских, в центральном проходе церкви появилась пожилая женщина, не похожая ни на туристку, ни на молящуюся. Гийу толкнул Самари: женщина в белом плаще и широкополой шляпе, типа ковбойских, внимательно оглядывала пюпитры. Видимо пересчитав их глазами, она осторожно огляделась кругом и направилась к третьему пюпитру справа. Она даже не присела на скамью, видно, не было времени. Рука ее в коричневой лайковой перчатке скользнула под пюпитр, вытащила что-то завернутое в бумагу и тотчас же опустила это что-то в сумочку. Женщина была уже у выхода, когда ее вежливо остановил Гийу:
        — Мадам, попрошу вас следовать за нами. Уголовная полиция.
        Лицо под ковбойской шляпой исказилось:
        — Что? Да как вы смеете? Забирать молящихся в храме? Это кощунство! Я буду жаловаться!
        — Разрешите вашу сумочку, мадам,  — невозмутимо произнес Гийу, подмигнув своему товарищу.
        — Сумочку? Не дам!  — решительно сказала ковбойская шляпа.  — Я вам не доверяю. Там у меня крупная сумма денег. Кто мне докажет, что вы и в самом деле…
        — Там у вас не деньги, мадам, а пачка газетной бумаги,  — перебил ее Гийу.
        Женщина побледнела, растерянно уставилась на обоих полицейских:
        — Это ложь! Провокация! Не может быть!
        Она так повысила голос, что на нее стали оглядываться входящие. Вместо ответа Гийу ловко расстегнул ее сумочку, проворно сунул туда руку и извлек плотную пачку газетной бумаги.
        — Вот, мадам, чтоб вы не сомневались. Я забираю это как вещественное доказательство.
        — Следуйте за нами. Вас ждут в полицейском управлении,  — прибавил Самари.
        Женщина была так ошарашена видом газетной бумаги, что больше не сказала ни слова, только испуганно смотрела на то, как Гийу аккуратно завертывает пачку еще в один слой бумаги. Безмолвно дала она вывести себя из церкви и только на ступенях, оглянувшись вокруг и, видимо, не увидев того, что ждала, закричала:
        — А где же машина? Почему нет машины?
        — Полицейский автомобиль сейчас вам подадут,  — любезно сказал Гийу.
        Она досадливо отмахнулась:
        — Белый автомобиль. Где белый автомобиль? Они должны были ждать меня!
        — Какая марка?  — быстро спросил Гийу.  — Мадам, говорите скорее, какой марки машина? Это может облегчить вашу участь. И номер, если вы его знаете!
        — Белый «мерседес». Сорок три сорок пять. Эр Икс ноль шесть,  — пробормотала почти автоматически женщина.  — Они заставили меня заучить номер наизусть.
        — Весьма предусмотрительно,  — одобрил Гийу. Он наклонился к радиотелефону:  — Всем наружным постам: разыскивается белый «мерседес». Номер сорок три сорок пять Эр Икс ноль шесть. Номер Ниццы. Предупредите посты на южной Национальной…
        — Нет, пожалуйста, я вас прошу, не надо!  — умоляюще закричала женщина.  — Я вас прошу!
        Самари иронически взглянул на нее:
        — Вы непоследовательны, мадам. Только что искали сами эту машину, а теперь не хотите, чтоб мы вам помогли ее найти.
        Гийу строго повел бровями, и Самари мигом замолчал. Женщина в сопровождении полицейских начала спускаться но ступеням паперти на площадь.
        Стоял красивый, весь в солнечных заплатах осенний день, и цветочный рынок у Мадлен был похож издали на картины Матисса  — в неправдоподобно ярких цветовых пятнах, шумливый и праздничный. И люди с только что купленными букетами растекались по площади, освещая ее, точно факелами, пламенеющими осенними цветами.
        На площадь въехал, медленно лавируя между торговцами, прохожими и машинами, старенький автомобиль Жаклин Мерак. В нем, кроме управляющей машиной Жаклин, сидели Рири и на заднем сиденье Клоди с перевязанным Казаком, который развалился так, что занимал почти все сиденье. Раненый пес был окружен таким вниманием в доме Жаклин, что за два дня успел совершенно избаловаться и воображал себя отныне самым главным членом компании.
        К тому же и Клоди непрестанно хлопотала о нем, заботилась, не жестко ли ему лежать, не тянет ли перевязка, открыла в машине окна, утверждая, что Казаку душно, и даже подложила под мохнатую голову пса подушечку, которую Жаклин обычно брала с собой в путешествия. И пес блаженствовал и охотно позволял нежным рукам гладить и тормошить себя.
        Жаклин и Рири не принимали участия в этих забавах: Жаклин потому, что сидела за рулем, а Рири оттого, что искал глазами своих «постовых». Ага, вот Саид у самого рынка. Рядом с ним  — маленькая фигурка с курчавой головой. Саид, очевидно, захватил с собой брата Юсуфа. Что ж, может, у него были какие-то соображения. А там, дальше, на углу,  — Ксавье с Филиппом. Эти тоже могут понадобиться… У английского магазина должен стоять Карко, его отсюда не видать, но Рири уверен, что и он «на посту»… Пусть полиция не пожелала их помощи, все равно «стая» тоже взяла под свое наблюдение Мадлен и все, что происходит на площади и в церкви…
        — Жаклин, если можно, выпустите меня здесь,  — попросил Рири.
        — Сейчас постараюсь причалить,  — ответила певица, ища глазами, куда бы пристроить машину.
        Все обочины тротуаров были плотно, одна к другой, забиты автомобилями всевозможных марок. Черные, синие, серые, темно-красные, они тоже, как цветочным венком, окружили церковь и ближние улицы. Мест не было, и машина Жаклин нерешительно двигалась по площади, покуда певица следила, не выедет ли кто-нибудь из этого плотного венка, не освободится ли, наконец, какая-нибудь стоянка.
        — Жаклин, Жаклин, скорей! Там, возле угла, собирается выезжать автомобиль. Кажется, даже два автомобиля. Вон, вон тот «рено»… Скорее, Жаклин!  — возбужденно закричал Рири.
        Певица проворно нажала на газ, но, опережая ее, откуда-то сбоку вынырнул большой белый «мерседес». Усатый шофер в темных очках, ловко крутанув руль, перерезал дорогу Жаклин, и его автомобиль быстро занял почти все освободившееся место. Пассажир, тоже в темных очках, выглянул из машины, что-то проговорил, и шофер скорчил издевательскую гримасу, явно адресованную Жаклин.
        — Вот подонок!  — в сердцах вырвалось у певицы.  — Как обошел меня! Подлость какая!
        В это мгновение с заднего сиденья послышался пронзительный вопль Клоди и, задевая плечо Жаклин, грозно рыча, из открытого окна машины выпрыгнул Казак. Жаклин увидела, как рычащая, взъерошенная собака заметалась у окна «мерседеса» и как шофер и пассажир в ужасе закрыли руками лица. В следующее мгновение Казак уже вцепился в плечо шофера, а пассажир, все еще защищая лицо, рвал свою дверь, стараясь выбраться из автомобиля, спастись от беснующегося пса.
        — Это они! Это они! Я их узнала!  — вне себя закричала Клоди.  — Ри, Рири, скорее!
        Рири и певица выскочили из машины, ринулись к «мерседесу». На помощь им бежали ребята из «стаи»  — Ксавье и Филипп. Однако, опередив их, два ажана уже стояли у «мерседеса», весьма решительно загородив выход шоферу и усатому пассажиру.
        — Ваши документы, мсье.
        — Это Ги Назер и его приятель Жюль,  — задыхаясь, вымолвил Рири, оттаскивая тем временем Казака от злосчастного шофера.
        Один приклеенный ус шофера оторвался, плащ был разорван в нескольких местах, темные очки упали, открыв искаженное страхом и болью лицо Жюля.
        Казак все еще рвался из рук Рири, страшно рычал, и Жюль с ужасом следил за псом: удастся ли его усмирить? Но подскочила Клоди, погладила несколько раз вздыбленную шерсть, пошептала что-то в мохнатое собачье ухо, и Казак перестал рычать, послушно дал себя пристегнуть к поводку и запереть в машине Жаклин.
        Возле белого «мерседеса» уже начали собираться любопытные. Еще бы: два ажана, придерживающие двух странных типов, из которых один искусан собакой, какие-то растрепанные мальчишки и девчонки…

        Кто-то узнал Жаклин Мерак, и тотчас нашлись добровольные свидетели. Кто-то уже рассказывал, что присутствовал при автомобильной катастрофе, кто-то  — что появилась бешеная собака… Рири со своей прибежавшей «стаей» тоже составлял изрядную кучку. Клоди стояла в стороне, затаившись, но Ги нашел ее глазами, процедил:
        — Ага, эта маленькая гадина опять здесь?  — Он нагнулся, сказал так, чтобы все слышали:  — Не думай, что тебе удастся выйти сухой из воды. Мы уж как-нибудь постараемся.
        Клоди задохнулась:
        — О Ги, и тебе не стыдно?
        Ги отвернулся. Зато на лице Жюля выступила густая краска.
        — Поменьше разговоров, мсье,  — решительно сказал один из полицейских.  — Разговаривать будете у следователя. А теперь едемте с нами.
        Жюль неуклюже затоптался на месте, делая вид, что отирает кровь. Ги озирался по сторонам, явно тянул время. Толпа вокруг все увеличивалась.
        — Ну же, мсье, мы ждем,  — повысил голос полицейский.  — Вы, Назер, поворачивайтесь попроворней.
        Ги вдруг вспыхнул. От паперти Мадлен к ним направлялись двое мужчин в штатском, сопровождавших пожилую женщину в ковбойской шляпе.
        — Ага, вот и наши!  — с удовлетворением сказал полицейский, карауливший Ги.  — И, как видно, тоже с добычей…
        Женщина в ковбойской шляпе, заметив толпу у белого «мерседеса», замедлила шаги. Ги шагнул ей навстречу.
        — Какие успехи?  — спросил он насмешливо.
        Вместо ответа она залилась слезами. Вдруг сквозь слезы приметила Клоди, подскочила к ней:
        — Где Бабетт? Куда вы девали Бабетт? Что с ней?
        — Она давно у своих родителей. Жива и здорова,  — сказала Клоди, не подымая глаз. (Ведь кругом было столько народа!)
        Женщина осенила себя крестом:
        — Благодарение господу! Хоть это не будет на моей совести!
        Два черных мальчика протиснулись сквозь толпу к Рири.
        — Вожак, мы не зря здесь дежурили,  — запыхавшись, начал старший.  — Знаешь, кого они послали за деньгами? Ведь это няня Круабона  — Жанин. Мы все в гараже ее отлично знаем. Я так и сказал капитану Гийу, когда они застукали ее в Мадлен.
        Юсуф, который тоже жаждал участвовать в деле и показать себя, подхватил:
        — Да, да, Вожак, я тоже ее знаю. Видел ее в парке Бют-Шомон, когда…
        Он осекся. Глаза его встретились с глазами Клоди, тоскливыми, как будто говорящими: «Как, Юсуф, друг, и ты?..» Девочка спрятала голову в плечи, словно ожидая удара. И еще одни глаза смотрели на Юсуфа. Негодующие, гневные глаза Рири, которые приказывали Юсуфу молчать.

        28. Записки Старого Старожила

        Я чувствую себя так, как будто контужен в серьезной схватке или сражении. Да это и было, в сущности, настоящим сражением, сражением с людьми, с полицией, с прессой. О, как набросились газеты и журналы на сенсационный материал «киднаппинга»  — похищения детей! И еще сенсацией оказалось для них то, что в похищении ребенка участвовал тоже, в сущности, ребенок  — тринадцатилетняя девочка. По словам одних журналистов  — законченная маленькая преступница, с дурными задатками чуть не с самого рождения, хитрая, лукавая, рассудительнее любого взрослого; по словам других  — чистое, честное молодое существо, обожаемое детьми квартала и всеми родителями, обладающее настоящим педагогическим талантом и горячим сердцем. Газеты выходили с огромными заголовками: «Преступление нашего века», «Девочка  — предводительница шайки киднапперов», «Ребенок  — перед судом», «Происшествие в парке Бют-Шомон».
        И портреты, портреты, портреты Ги, Сими, Жюля, Клоди и вытащенные на всеобщее обозрение малейшие подробности их жизни, жизни Сими, Клоди, Ги Назера. Даже о пасте «Нега», изобретенной Сими, тоже написали, и, кажется, паста эта наконец-то стала модной!
        Мой старый дом превращен в штаб, где обсуждались и обсуждаются все стратегические ходы предстоящих сражений. Тереза, впрочем, предпочитает называть его не штабом, а конюшней и беспрестанно жалуется, что не успевает подтирать пол за многочисленными посетителями и моими протеже. По ее мнению, главные мои протеже  — это Рири и его «стая». С некоторых пор мальчишки заполонили мой дом, прибегают по каждому поводу, требуют моих советов и помощи, рассказов о Сопротивлении, о полковнике Фабьене  — моем застреленном друге. Порой даже слушают или делают вид, что слушают мои ворчливые рассуждения о долге человека на земле, о добре и справедливости, о помощи слабым, это уж вовсе для меня удивительно и не очень понятно. Иногда я льщу себя мыслью, что что-то, возможно, и застревает у них в мозгах, остается, но чаще думаю, что молодежь эта живет какой-то своей жизнью, старается насладиться настоящим, урвать для себя что-то веселое и бездумное, никаких серьезных целей не хочет себе ставить и, конечно, не думает о завтрашнем дне. «После нас хоть потоп»  — это изречение, кажется, самое популярное среди этих
мальчишек. Впрочем, я бываю очень доволен, если что-то опровергает мое убеждение.
        (Ох, да какое же это стариковское, несносное ворчание! Если бы они только знали, я мигом лишился бы своего авторитета!)
        Итак, мой дом  — штаб. Члены штаба  — Жаклин, Анри, я и, конечно, всегда собранная, лучше всех информированная, энергичная Надя Вольпа. И, конечно, Надя сразу забирает нас в руки, сразу делается нашим начальником и руководителем.
        — Что нам сейчас, перед судом, нужнее всего?  — спрашивает нас она и сама же отвечает:  — Чтобы Клоди не отправили в исправительный дом для малолетних преступников, нам нужно сейчас же, еще до судебных решений, самортизировать всех, кто считает ее причастной к преступлению, всех, кто собирается выступить ее обвинителем или свидетелем против нее…
        (Надя часто выражается автомобильными терминами, поскольку она старый автоводитель и всегда гордится этим.)
        — Я беру на себя Желтую Козу,  — продолжает она,  — у меня есть одна идея, как ее обезвредить и даже заставить дать показания в пользу Клоди. Ты и Жаклин пойдете к Круабону.  — Ее белый палец указывает на меня.  — Это крепкий орешек, и вам придется, как видно, с ним здорово повозиться.
        — За успех никак не ручаюсь,  — успеваю вставить я.
        Надя смотрит на меня грозно.
        — Никаких «не ручаюсь»,  — заявляет она.  — Вы оба должны добиться, чтоб Круабон хлопотал о Клоди перед инспектором Дени и перед судом по делам несовершеннолетних.
        Мы с Жаклин обменялись беспомощными взглядами. Но разве с Надей поспоришь?
        — Рири пойдет к старухе Миро и убедит своих приятелей, Саида и Юсуфа, быть не столь категоричными в своих показаниях,  — непреклонно следовала своим путем Надя.  — Ты слышишь меня, Рири?
        — Слушаю,  — откликнулся очень задумчивый Рири.  — Старуха Миро, конечно, не проблема. А вот ребята… Ведь они уже дали свои показания.
        — Пусть скажут, что это им померещилось, что они с детства оба страдали галлюцинациями, что они ошиблись… Да мало ли что можно придумать!  — не сдавалась Надя.  — Не мне тебя учить, парень!
        Анри понурился. Вообще за последние дни у него был довольно бледный вид, и даже мои шуточки его не пронимали. Я сказал ему, например, довольно ядовито, что со времени «дела Назер» он совершенно поглощен им, что все его прежние благородные идеи борьбы за человечество куда-то ухнули. Недавно, например, демократические организации проводили сбор денег для сражающегося Вьетнама. А где был он в это время? Куда были направлены его силы? На борьбу с инспектором Дени, который непременно хочет отправить Клоди в исправительный дом.
        — А разве это не то же самое, дядя Андре?  — запальчиво возразил он.  — Бороться за кого-то против несправедливости  — это тоже бороться за человечество. Разве не так?
        Ишь чертов мальчишка! Что можно возразить на это?
        Гм, а рассуждая глубже, Клоди, оказывается, для него равна всему человечеству! Ну и ну… (Подумать при случае.) Но кто нас еще больше удивил, так это Круабон. Когда мы с Жаклин явились к нему, вооруженные до зубов всяческими доводами и логическими объяснениями, он встретил нас как долгожданных друзей. Казалось, он даже с нетерпением ждал нашего посещения.
        — Ваша маленькая мошенница, наверное, действительно владеет особым ключом к сердцам детей,  — начал он, едва мы вошли в его кабинет в гараже на улице Арман Карель.  — Наша Бабетт вот уж который день плачет, не может успокоиться, все время требует Клоди, «Мою милочку Клоди»  — так она ее называет, капризничает, ничего не хочет есть. «Хочу Диди, хочу собачку!» Собачку я ей, конечно, сейчас же подарил, а теперь снова слезы  — подавай ей Клоди. Не можете ли вы, мадам Мерак, привезти девочку хоть ненадолго к нам  — повидаться с Бабетт, поиграть с ней?
        — Во-первых, заболела Сими Назер, и Клоди все время при ней, ухаживает за больной, как самая заботливая сестра милосердия,  — отвечала Жаклин.  — А во-вторых, мсье Круабон, этого, по-моему, не стоит делать: все равно Клоди, по вашему обвинению, очень скоро сошлют в исправительный дом для малолетних преступников.
        Круабон взглянул на нас жалкими глазами.
        — Как, неужели ее все-таки упекут? Но почему так сурово?
        — Так это же вы сами заявили полиции, прессе и вообще всем, что считаете девочку главной похитительницей, главной виновницей всего, что произошло с Бабетт…
        Круабон долго и смущенно откашливался, прятал глаза.
        — А если я сейчас официально откажусь от этого обвинения, заявлю, что ошибся и теперь вполне убедился, что девочка просто жертва преступников и ни в чем не виновата, как вы думаете, это будет иметь значение для суда?
        Мы с Жаклин переглянулись.
        — Попытайтесь,  — сказал я.  — Главным образом, попытайтесь подействовать на инспектора Дени и на остальных свидетелей обвинения. Если вы, пострадавший, откажетесь от своих прежних обвинений и не будете требовать сурового наказания, это произведет на всех впечатление и, может быть, смягчит судей.
        Круабон горячо обещал употребить все свое влияние, чтобы обелить Клоди, и мы, очень довольные таким результатом, уехали.
        Отовсюду к нам поступали такие же благоприятные сведения. Надя Вольпа, например, «обработала» Желтую Козу самым неожиданным образом: встретила ее у метро на площади Данюб и стала хвалить ее доброе сердце.
        Коза несказанно удивилась:
        — Доброе сердце? Это у меня?..
        — А у кого же, как не у вас, мадам Вальтэй,  — подтвердила Надя.  — Все наши бельвилльцы просто в восторге от того, как хорошо вы отзываетесь о приемыше Назеров, об этой несчастной рыжей девчонке Клоди, как выгораживаете ее и всем рассказываете, как она умела занимать детей, как охотно помогала старикам и больным соседям, какой услужливой всегда показывала себя…
        — Но как же, ведь я…  — забормотала вконец пораженная Коза.  — Я о ней…
        Надя перебила ее:
        — Все соседи еще раз убедились, какая вы благородная женщина, как умеете разглядеть истинную природу человека даже под самой невзрачной внешностью. И как вообще сердечно относитесь к людям.
        Коза кое-как справилась со своим удивлением и приосанилась:
        — Да, это верно, мадам Вольпа, я всегда с величайшим вниманием отношусь ко всем, кто меня окружает. И девочка действительно заслуживает моих похвал… Очень умненькое и доброе создание. Я всем это говорила и всегда буду повторять.
        Так Наде удалось сладить с одним из самых непримиримых врагов Клоди.
        Что делал и как уговаривал Анри старуху Миро и обоих сыновей Хабиба, я не знаю. Думаю, что старухе он сунул что-то из тех денег, которые посылают ему старые Жюльены. А как он обрабатывал Саида и Юсуфа, мне неизвестно. Известно только, что, когда я повстречал накануне суда инспектора Дени, тот обрушился на меня с упреками:
        — Вы, Клеман, делаете из меня старого дурака! В разговорах с адвокатами я опираюсь на показания двух черных парней, зачитываю их свидетельские показания, а когда адвокаты вызывают этих парней, они вдруг начисто отказываются от своих слов, говорят, что ошиблись, что старшему показалось, будто с двумя молодцами была девочка, а младший и вовсе не видел в парке никакой Клоди, а видел одну няньку с малюткой, которая забавлялась корабликом. Пробовал я их припугнуть наказанием за выдумки  — не подействовало. Оба продолжают стоять на своем: ничего не видели. Наверное, это ваши штучки, Клеман, вы ведь ходите у «стаи» в главных пророках, мне это известно.
        Я пожал плечами: что можно на это сказать? А Дени продолжал, все больше распаляясь:
        — А вернее, все это сварганил молодой Жюльен. Видели газеты? Там напечатана новая петиция бельвилльских родителей. Тридцать две подписи. Требуют не принимать никаких административных мер против девочки. Ручаются за нее. И пресса относится теперь к ней тоже сочувственно. Вот и работай в таких условиях! И ведь я точно знаю, что Анри собирал все эти подписи!
        Инспектор Дени был здорово раздражен  — мы ему явно мешали. А я потихоньку торжествовал.
        -----

        Наконец-то все позади. Начальник нашего «штаба» Надя Вольпа жалуется, что чувствует себя как после тяжкой болезни. Да и все мы нервно как-то потрепаны и устали. Жаклин даже была вынуждена отменить один из своих концертов.
        Итак, итоги.
        Говорят, когда Ги Назер и его приятель Жюль прибыли в тюрьму Фрэн, их встретили весьма торжественно. Выстроились все надзиратели, и старший сказал:
        — Когда недавно вы уходили отсюда, Назер, я был уверен, что вскоре увижусь с вами снова.
        — Я тоже, капрал, планировал заранее нашу встречу,  — будто бы сказал Назер.
        Вообще и во время следствия и на суде Назер держался на редкость нагло.
        Совсем не то, что его компаньоны, Жюль и Жанин, которые сразу во всем сознались, признали свою вину или только делали вид, что горько раскаиваются. Оказалось, что это Жюль первый свел знакомство с няней Круабонов. Сначала намекнул ей, что не прочь жениться, а потом соблазнил большой суммой, которую они разделят на троих, когда получат от Круабона выкуп за украденную дочку.
        Разумеется, и Жюль и нянюшка Жанин были тоже наказаны по суду и наказаны сурово, но все же они оба показались публике не такими закоренелыми негодяями, как Назер. Жанин даже лила слезы о Бабетт, о своей с ней разлуке, просила прощения у бывших хозяев. Жюль тоже покаялся суду во всех угнанных и проданных им машинах («ДС» и «мерседес» тоже были в свое время украдены и перекрашены, а номера изменены в уединенной вилле в Нормандии. Вилла эта принадлежала каким-то людям, уехавшим за границу и случайно проговорившимся о своем отъезде Жюлю). Зато Ги Назер успел опротиветь своей холодной жестокостью и беспардонностью не только всем адвокатам, но и привыкшим ко всему судьям. А как он старался утопить своих сообщников, особенно Клоди! Как чернил девочку, как обвинял ее в испорченности и преступных наклонностях, как выставлял ее чуть не главным действующим лицом преступления! Казалось, вся его злоба неудачника обратилась против девочки, и, если б не работа нашего «штаба», ей пришлось бы худо!
        Все это время Сими находилась в нервной депрессии: по целым дням лежала в доме Жаклин молча, вперив глаза в одну точку, не отвечала, когда к ней обращались, казалось, никого не замечала. Ни на суд, ни на вызовы полиции она больше не являлась, и ее оставили в покое. Несчастная женщина! Несчастная судьба! Опять Сими останется на долгие годы одна, опять станет тоскливо дожидаться своего Ги, возить ему в тюрьму передачи, писать мучительные, полные голодной любви письма, и даже прежнего утешения, рыжей девчурки-приемыша, у нее не будет: инспектор Дени теперь этого уж не допустит, я в этом совершенно уверен.
        И снова в дело вступил «штаб», который единогласно решил, что Жаклин берет к себе Сими в качестве доверенного секретаря, парикмахера и косметички, что Сими будет сопровождать певицу во всех ее гастролях, помогать ей в организации выступлений. Кажется, это устраивает обеих. Во всяком случае, даже Сими вышла на некоторое время из своего равнодушия и даже чуть порозовела, когда Жаклин сказала, что вскоре они должны поехать на гастроли в Москву, Ленинград и Киев.
        — О-о, я так мечтала там побывать…  — прошептала она.
        Бывшая хозяйка Сими, парикмахерша Мишлин, откупила у нее право на производство пасты «Нега», так что на первое время у Сими есть даже немного денег.
        Нам, то есть «штабу», мнилось, что все как-то устраивается, и устраивается неплохо. Однако все это оказалось теорией, а когда дело дошло до практики, тут вдруг пошло совсем другое. Оказалось, ни один из нас не подумал, как сложатся теперь отношения Сими и Клоди  — двух наших главных подопечных.
        Записываю спешно, боюсь что-нибудь пропустить или позабыть.
        В квартирке Жаклин, где в верхней спаленке лежала, как всегда в последнее время, Сими, мы, очень довольные своей распорядительностью и мудрым решением, рассказали Клоди, что именно мы придумали для ее названой матери.
        Клоди слушала нас, глядя перед собой рассеянным взором. (Говорила, собственно, одна Надя Вольпа, а мы только кивали, наморщив лбы.) Девочка как будто не очень понимала то, что ей рассказывали. И вдруг, когда Надя кончила и замолчала, ожидая, как видно, если не восторгов, то одобрения, Клоди решительно замотала головой:
        — И не думайте. И не воображайте. Никуда Сими не поедет. Она без меня не сможет. И я без нее тоже не могу!
        — Послушай, девочка, но как же…  — начала было снова Надя Вольпа.
        — Не пущу!  — повысила голос Клоди.  — Никуда ие пущу Сими.  — И вдруг отчаянно-визгливо принялась кричать на весь дом:  — Что придумали! Нет, вы посмотрите только, что они тут придумали! Не дам вам Сими! Никуда она не поедет! Не пущу!
        Я взглянул на Надю. Даже она, при всей своей уверенности, видимо, растерялась: так хорошо продуманные и решенные нами судьбы разваливались на глазах!
        Внезапно заскрипела внутренняя деревянная лестница. Мы невольно подняли головы. Одетая в одну из экзотических пижам Жаклин, к нам спускалась Сими. Сейчас она выглядела как-то особенно маленькой и бледной. Нервно щурились и моргали ее темные запавшие глаза, черные пряди волос были спутаны.
        — Что ты тут вопишь, Диди?  — довольно холодно обратилась она к девочке.  — Мне ведь наверху все слышно. «Не пущу!», «она без меня не может!» Да кто это тебе сказал? Я, например, вовсе не собираюсь оставаться с тобой. Ги совершенно прав: это ты подвела его под суд, это из-за тебя я снова остаюсь одна, без него…  — Голос Сими звучал все мстительнее, все злее.
        Клоди, точно остолбенев, не сводила глаз с несчастного, искаженного личика. Казалось, она не верит своим ушам: и это говорит Сими, ее Сими, с которой она была так нежно, так крепко связана, которую так любила…
        — Что же это? Сими, что ты такое говоришь, ты понимаешь? Опомнись, Сими,  — прошептала она наконец. У нее перехватило горло. Она обвела глазами «штаб»:  — Что же вы молчите?! Скажите хоть что-нибудь. Скажите Сими, что я не виновата. Скажите, чтоб она перестала меня ненавидеть! Скажите же, а то я умру! Сейчас, здесь, сию минуту умру!
        Дети часто так угрожают: я умру, если вы не сделаете того-то. Но здесь перед нами была такая страсть, такое горе, такая сила убежденности, что мы невольно для себя поверили. Как-то сразу мы опомнились, кинулись к Сими разуверять, просить, требовать справедливости для рыженькой девочки. В горячке возмущения мы совсем позабыли о жалком состоянии Сими, мы даже кричали на нее, обвиняя в жестокости, в эгоизме.
        Испуганная нашим напором, Сими только слабо отмахивалась да закрывала руками лицо, словно заранее защищаясь от наших ударов. Наконец, видимо, желая как можно скорее покончить со всей этой тягостной сценой, пробормотала невнятно:
        — Разумеется, месье и медам, возможно, что я и ошибаюсь и Ги тоже. Возможно, Клоди и не виновата… Но я так несчастна, поймите и меня…  — и устремила на нас влажные, измученные глаза.
        — Ну конечно, конечно, Сими, крошка моя, вы ошибаетесь. Клоди  — сама жертва,  — обрадованно зачастила Жаклин.  — Вы должны вернуть девочке вашу любовь, ваше доверие, ведь ей тоже несладко приходится.
        — Поцелуйтесь  — и дело с концом!  — решительно объявила Надя Вольпа. Она подтолкнула рыженькую, которая заметно упиралась, к Сими:  — Ну же, поцелуйтесь, ведь вы были такими настоящими друзьями!
        И Сими послушно поцеловала маленькими, привычно накрашенными губами хмурую, ни в чем не убежденную Клоди.
        — Только я все-таки должна буду уехать, Диди,  — сказала Сими умоляющим голосом.  — И ты, пожалуйста, пожалуйста, не удерживай меня, я тебя очень прошу. Ты должна понять, Диди, ты же такая умная и взрослая, куда взрослей меня. Мне так тяжело…
        И Клоди, как видно, через силу кивнула.
        Вот так, бесславно, в один из вечеров, наш «штаб» разошелся по домам и навсегда прекратил свое существование. На душе у всех было здорово кисло. Сужу по себе.
        Суд по «делу Назера» вызвал отклик во всей стране. Сотни писем приходили адвокатам и членам суда, и в сотнях писем говорилось о судьбе девочки Клоди. Адвокатов умоляли вступиться за нее, не ломать ей жизнь. И все же после главного суда состоялось заседание суда по делам несовершеннолетних, и тогда…
        Совершенно нет времени писать. Приехали старые Жюльены, и предстоит многое решить.

        29. Прощание

        Их первое свидание состоялось в доме Андре Клемана, в этом старом кирпичном доме, построенном еще отцом Клемана, отработавшим свое маляром. На улице возле дома стояла машина старых Жюльенов и «караван»  — удобная дачка-прицеп, которые должны были увезти их в горы, в Мулен Вьё.
        Анриетт, черноглазая, величественная, точно королева, в своих седых кудрях, падающих на плечи, и Анри, еще моложавый, с прямой спиной и далеко окрест слышным голосом настоящего провансальца, пристально разглядывали стоящую перед ними рыжую девочку, больше, чем всегда, похожую на бездомного котенка. Сколько таких бездомных котят вырастили и воспитали за свою жизнь старые Жюльены!
        Для них обоих не составляло труда сразу понять, что чувствует и о чем думает эта рыженькая, судьба которой отныне зависела от них.
        Да, да, они приехали и вмешались в эту судьбу, и, конечно, немалую роль сыграл в этом их внук Рири. Ох, если бы кто слышал, как они кричали все трое в вечер приезда старших Жюльенов, кричали на весь квартал со всем темпераментом провансальцев:
        — В какое дело ты нас впутываешь? Инспектор Дени требует нашего поручительства! Ему нужны гарантии! (Это Анри.)
        — Ну так и дайте ему это поручительство! Дайте гарантии, и пусть себе катится ко всем чертям! (Это вопил Рири.)
        — Эй, потише, красавчик, очень уж ты прыток! А что, если эта рыженькая покажет нам зубки и сбежит или сделает еще что-нибудь похуже? Ведь тогда все педагоги подымут нас на смех. Мы потеряем весь наш авторитет! (Это голос Анриетт  — матери.)
        Рири, весь красный, наступал:
        — Ага, вот вы о чем думаете? Не о девочке, не о ее благополучии, не о том, чтоб спасти ее от исправилки, а о себе, о собственном авторитете? Ну, признаюсь, не ожидал от вас!.. Как вы можете быть такими эгоистами?
        — Это ты, самонадеянный мальчишка, эгоист, ты, а не мы!  — в негодовании кричал Патош.  — Избаловался тут, в столице, думаешь, уже взрослый, что все тебе нипочем! Думаешь только о том, чтоб насолить инспектору, а о нас забываешь!
        — Я  — насолить инспектору?!  — возмущался Рири.  — Откуда ты взял, дед? Я думаю, что вы должны забрать к себе Клоди, что для нее это последний шанс получить образование и воспитание, что у вас ей будет хорошо и спокойно и она сможет забыть все, что с ней случилось… А на вашего друга инспектора мне начихать!
        — Тебе на всех начихать, кроме этой девчонки, я замечаю!  — продолжал наскакивать на мальчика Патош.
        И вдруг увидел, что внук заливается багровой краской. Кажется, Патош смутился еще больше Рири. Во всяком случае, крик сразу смолк, все как-то сбоку посмотрели друг на друга и внезапно принялись смеяться. Они так смеялись, что у Анриетт на ее черных глазах выступили слезы от смеха. И тут же Патош послал внука за Клоди.
        И вот она стоит посреди старомодной столовой Клемана, где только большой телевизор и электрический камин напоминают о современности, и ее разглядывают две пары проницательных глаз. Поодаль Рири, настороженный, готовый прийти на помощь, если понадобится.
        — Клоди, ты как будто уже все знаешь о нас и нашей республике в Мулен Вьё,  — говорит Анриетт.  — Рири сказал, что показывал тебе много фотографий и рисунков наших ребят… Так вот, мы не хотим тебя неволить: если тебе не нравится то, что ты узнала, можешь не ехать с нами. Мы постараемся подыскать для тебя что-нибудь другое… Ты совершенно свободна…
        Клоди смотрит на серьезное лицо, обрамленное белыми кудрями, слушает глубокий низкий голос. За время следствия и суда девочка как-то внутренне сжалась, одичала, она снова не верит людям. Но этой женщине ей очень хочется верить  — ведь это бабушка Рири, его воспитательница. И потом, куда же деваться Клоди? Сими уезжает, она уже наполовину не с ней, а кто еще захочет держать у себя «преступницу»?
        И Клоди говорит неловко, чужим, хриплым голосом:
        — Если вы не против, мадам, я хотела бы поехать с вами. Только… только если вы согласны взять и Казака…
        — Кто это Казак?  — спрашивают одновременно Анриетт и Анри.  — Ты нам ничего не говорил об этом, Рири?
        — Казак  — это та собака, которая узнала Назера и его приятеля,  — отзывается Рири.  — Замечательный пес. И очень привязан к Клоди. Я думаю, вы его можете взять?  — добавляет он вопросительно.
        — А, собака… Конечно, мы возьмем собаку,  — говорит Анриетт, и Патош тоже кивает.  — Отлично, маленькая, значит, завтра мы все уезжаем. Ты готова?
        — Да, мадам.
        Анриетт улыбается:
        — Учти: все дети в республике зовут меня не «мадам», а «мама».
        — Моя мама умерла, и я никогда никого не буду звать мамой,  — вспыхивает Клоди.  — Ни за что!
        Анриетт немедленно соглашается:
        — Как хочешь, девочка. У нас насильно ничего и никому не навязывают.
        Патош подзывает Рири:
        — Пойдем, ты поможешь мне подготовить машину. Инструменты у меня в багажнике.  — А сам между тем шепчет мальчику:  — Крепкий орешек эта твоя рыженькая. Не скоро ее приручишь…
        Рири беспокойно оглядывается. Как бы смыться? Ему во что бы то ни стало нужно повидать Клоди одну, сказать ей словечко. Он бормочет что-то насчет Саида, которого нужно бы вызвать, потому что он-то во много раз лучше разбирается в машинах всяких марок.
        — Ну, так в чем же дело? Вызови твоего дружка,  — настаивает Патош.  — Необходимо все проверить, прежде чем пускаться в такой далекий путь. Все-таки как-никак около восьмисот километров…
        Он подталкивает Рири к телефону: ну же, звони своему Саиду, кажется, он работает где-то в большом гараже? Вот и отлично  — значит, специалист в своем деле.
        Рири долго копается в карманах, ищет телефон гаража, тянет время. На что он рассчитывает  — неизвестно, и ему очень тошно. На его счастье, раздается звон ключей, старая массивная входная дверь открывается, и в дом вваливается весь «штаб»  — все старые друзья Жюльенов: Надя Вольпа, Андре Клеман и с ними Жаклин Мерак. Они разговаривают все разом, все радостно возбуждены, все целуют Анри и Анриетт, задают десятки вопросов и, не слушая ответов, сами что-то начинают рассказывать.
        Под этот шум и беспорядок Рири удается сделать знак Клоди, и они оба оказываются в темной, тесной кухоньке, выходящей окном в квадратный тупичок, служащий Клеману шкафом для посуды и некоторых продуктов. Сюда даже сам хозяин дома редко заходит, потому что привык питаться либо у друзей, либо в ресторанчиках близ своей редакции.
        Рири запыхался, как будто добраться сюда ему стоило большого труда. Он видит жалкое маленькое личико, смутно белеющее в полумраке, слышит то же прерывистое дыхание.
        — Слушай… ты ничего не бойся,  — шепчет он.  — Тебе там будет хорошо. Я знаю своих стариков, они очень добрые. Не бойся.
        Клоди подходит ближе. Она  — на расстоянии руки.
        — Я не боюсь… Нисколечко…  — тоже шепотом говорит она.  — Только, только я не хочу одна.
        — Ты не будешь одна!  — удивляется Рири.  — Там уйма народа. Ребята. Мои старики…
        Видно, как блестят глаза Клоди.
        — Ты… не понимаешь… Я не могу… без тебя…  — Она как будто вырывает откуда-то из глубины эти слова.
        И Рири, в мгновение ошалев, потеряв голос и все, что он готовился ей сказать, прислоняется к глухой стене  — ноги его не держат. Что она сказала?
        — Я приеду, Диди. Я очень скоро приеду… Мы опять будем вместе,  — шепчет он, наконец-то обретя слова.  — Ты… ты…
        Он протягивает руку. Под пальцами у него легкие, шелковистые волосы девочки. Как он мечтал до них дотронуться! И она не отстраняется, не отпрыгивает, как рассерженный звереныш!
        — Диди, Диди, какие у тебя волосы,  — шепчет мальчик.  — Совсем как молодая травка… как вода… Диди, Диди, если бы ты только знала…  — Он больше не может говорить, он все гладит упругие, шелковистые золотые волосы.
        Клоди берет руку Рири. В ладонь ему упирается твердый бумажный пакетик.
        — Что это?
        — Это тебе. Моя мама носила это.
        В полутьме движется тень.
        — Я буду ждать тебя. Скоро…  — слышит Рири замирающий уже где-то за порогом кухоньки шепот.
        Мальчик выбегает следом за Клоди. В коридоре у дверей горит старомодная лампа-рожок. Оглянувшись, Рири торопливо развертывает тугой пакетик. И на ладонь его выкатывается маленькое золотое сердце с ушком для цепочки.
        — Рири, где ты, я жду!  — зовет Патош.
        — Сейчас, иду!  — Рири расстегивает «молнию» своей спортивной куртки и глубоко, во внутренний карман, прячет подарок Клоди. Руки и губы у него все еще дрожат.

        30. В Мулен Вьё

        Желтая Коза улыбнулась любезнейшим образом, показав длинные желтые зубы:
        — Вам письмо, мсье Жюльен. Только на этот раз не от деда с бабкой, а, видимо, от нашей крошки.
        Он покраснел:
        — От какой крошки?
        — От Клоди, разумеется. От нашей дорогой милочки Клоди. Как-то ей там живется, бедняжке?..
        — Почему бедняжке?  — снова вспыхнул он.  — Надеюсь, ей неплохо у моих стариков… Они люди заботливые.
        — Ну да, ну да,  — подхватила Коза.  — Я же ничего не говорю, они у вас превосходные люди. Но она… Ведь дурные примеры заразительны, а там так много разных примеров кругом…
        Рири не слушал Козу. Жадно смотрел на письмо, крепко зажатое в ее руке.
        Наконец она с сожалением выпустила конверт  — дольше держать было бы неприлично. Впрочем, Коза уже знала его содержание.
        Одним махом Рири взлетел на свой этаж, открыл дверь гарсоньерки, примостился у окна, выходящего на сумрачные корпуса больницы Данюб.

        «Дорогой Рири,  — бежали по страничке совершенно детские каракули,  — мы доехали благополучно. «Караван»  — это просто чудо как удобно: едешь, как у себя в доме. Здесь уже снег лежит на горах и в долине и днем стоит такая тишина, точно все и всё укутаны в вату. Взрослые встретили меня хорошо, а вот ребята… Знаешь, здесь все читали газеты, и я сразу получила прозвище «похитительница детей». Конечно, когда я узнала об этом, я плакала  — так мне было тяжко. Я уже занимаюсь с учителями, которые приезжают специально для меня из Ла Мюра.
        Это трудно, но интересно, и я надеюсь тебя удивить, когда ты приедешь. А ты действительно приедешь? Патош подарил мне календарик, и я зачеркиваю каждый прошедший день. До твоего приезда осталось шестьдесят три дня. Опять за окном идет снег и звонят в церкви. Как будто пересыпают глиняные черепки. Казак тебе кланяется. Он спит рядом с моей кроватью. Ребята его полюбили. Больше писать нечего.
    Твоя Клоди».

        Анри еще долго стоял у окна, без конца вглядываясь в последние два слова: «твоя Клоди», «твоя Клоди». Он легко мог вообразить белую тишину долины, закутанные снегом горы и дома, серый шпиль церкви и даже овец старухи Венсан, которые сгрудились у соломенной скирды голова к голове и, кажется, согревают дыханием друг друга. Что это еще за отвратительная история с прозвищем? Надо будет позвонить старикам, узнать. И как ей теперь избавиться от этого прозвища? Рири знает по себе: он порой охотно перестал бы зваться Вожаком, да разве это возможно? Прозвище прилипает, как лейкопластырь, его не оторвать, только чрезвычайное событие может заставить его забыть или переменить на другое.
        Перед вечером Анри звонит в Мулен Вьё. У телефона Анриетт. Она все понимает, эта седая старая королева-бабка.
        — Ты, конечно, горишь нетерпением узнать о своей рыженькой? Должна тебя обрадовать: у нее отличная голова, она все схватывает на лету, и учителя говорят, что при ее способностях она легко перегонит своих сверстниц. Но характер, характер… Большая индивидуалистка, часто не хочет подчиняться общей дисциплине. Упряма как дьявол, нипочем не заставишь делать то, что она считает неинтересным или неправильным. Зато с удовольствием возится с малышами, и у меня уже есть одна идея. Нет, нет, сейчас не скажу. Скажу, когда все прояснится. Прозвище? Да, знаю. Ну что ж, придется ей потерпеть, тут мы бессильны. Ты же знаешь, если ребята что-то придумали… И, кроме того, она держится довольно надменно, это не нравится нашим детям. Зато от собаки они в восторге. А теперь, Рири, расскажи о своих делах, о лицее…
        Но тут Анри оказался предельно краток. Собственные дела интересовали его куда меньше, чем дела в Мулен Вьё. И Анриетт и Патош были, наверное, сильно разочарованы этой краткостью. Хотя все понимали…
        А в этот час по безлюдной, узкой и белой долине шагала в легкой куртке с капюшоном, закрывающим рыжую гривку, девочка, о которой шла речь. Она старалась приноровить свои шаги к мелким шажкам крохотной фигурки, закутанной так, что напоминала уж не ребенка, а туго набитый ватный сверток. Из свертка на свет божий выглядывали только два серых внимательных глаза и темные точки ноздрей. Казак бежал, разнюхивая что-то впереди.
        Еще не прошло и полудня, как Анриетт вызвала к себе новенькую и сказала:
        — Ты назначаешься маленькой мамой вот этой девчушки  — Шанталь. Ей четыре года. Настоящая мама Шанталь умерла, а папа уехал на заработки так далеко, что не пишет и не дает о себе знать. Все заботы о Шанталь поручаются отныне тебе. Как думаешь, справишься?
        Клоди ответила полусердитым, полусмущенным взглядом.
        — Надо бы сперва спросить у самой Шанталь, хочет ли она меня в мамы?  — Она присела на корточки перед ребенком:  — Скажи, Шанталь, хочешь ты, чтобы я стала твоей мамой?
        Шанталь своими светлыми глазами очень серьезно разглядывала девочку.
        — А ты будешь укладывать меня в постельку, и подтыкать под спину одеяльце, и петь мне песенки на ночь, и еще целовать меня перед сном?  — спросила она сурово.
        — Буду, если тебе так хочется,  — кивнула Клоди.
        — А Казак будет моим братиком?  — все так же требовательно продолжала Шанталь.
        — Непременно будет. Он очень скоро тебя полюбит.  — Клоди засмеялась, и Анриетт, внимательно наблюдавшая за этой сценой, увидела, что у рыженькой прелестная улыбка, зубы ровные, как молодая кукуруза, и легко розовеющая от удовольствия кожа.
        «А ведь девочка хороша»,  — успела подумать седая королева.
        Шанталь вложила свою ручонку в руку Клоди.
        — Тогда я хочу, чтоб ты была мамой,  — прощебетала она.  — Идем же гулять, моя мама.
        Анриетт спросила:
        — Так как тебе кажется  — справишься?
        — Посмотрим,  — буркнула та не очень любезно и, свистнув Казаку, ушла со своей новоявленной дочкой.
        И вот по дороге к незамерзающему водопаду Во Нуар медленно бредут трое: две фигурки на двух ногах, третья  — на четырех. Впрочем, про Казака нельзя сказать, что он бредет медленно. Наоборот, пес в восторге от этого снежного простора, носится по холмам, что-то вынюхивает, роется в снегу, добирается до укутанной снегом травы, с наслаждением фыркает и то и дело подбегает к девочкам. «Я здесь, с вами, я стерегу вас, со мной ничего не бойтесь»,  — говорят его выразительные глаза под мохнатыми надбровьями. Небо точно присело на горы, слилось со снежными вершинами, и в приближающихся сумерках трудно разобрать, где кончаются горы и начинаются небеса.
        Казак зарычал. Навстречу детям двигался маленький коренастый крестьянин в берете с огромной вязанкой соломы за спиной.
        Перед ним бойкой трусцой бежали несколько всклокоченных овец.
        — Казак, назад!  — крикнула девочка.  — Ко мне!
        — Ко мне!  — повторила тоненьким голоском Шанталь.
        Казак послушно повернул. Когда крестьянин поравнялся с девочками, Клоди увидела обветренное, жесткое лицо, блестящие маленькие глазки, которые беззастенчиво ее рассматривали.
        — А, новенькая?  — сказал крестьянин скрипучим голосом.  — Чья? Откуда? И собаку я не видел.
        — Вы правы, мсье, мы с Казаком  — новенькие,  — сказала, кивая, Клоди.  — Мсье и мадам Жюльен привезли нас только что из Парижа.
        — А-а, парижанка! Стало быть, столичная штучка,  — сказал крестьянин, спуская на землю свою ношу.
        Он вытащил из кармана черную старую трубку, раскурил ее. Видно было, что он решил остановиться основательно и надолго. Трубочка его сипела, покуда он ее раскуривал, и Казак осторожно принюхивался: что за человек?
        — Тебе повезло, парижанка,  — сказал крестьянин, наконец-то раскурив трубку и пуская дым в сумрачное небо.  — Попала к настоящим людям. Жюльены думают прежде всего о простом народе. О том, чтоб народу жилось получше. Трудно, трудно живет у нас простой народ. Я, понимаешь, тоже коммунист, старый товарищ Жюльенов. Молоко теперь стало нипочем, на нем и су не заработаешь. Молочник платит, сколько ему заблагорассудится. А мы  — терпи… Хотел бы я поболтать об этом обо всем с самим Анри Жюльеном. Он мужик правильный. Финэ его уважает. Это я  — Финэ,  — ткнул он себя в грудь.
        — Так в чем дело? Приходите к нам сегодня. У нас, в республике, вечером соберутся все ребята, будут петь, танцевать. Будут и мадам Анриетт с Патошем. Вот и вы приходите тоже,  — радушно сказала Клоди.
        — Прийти к вам в республику?  — повторил крестьянин. Он как будто не ожидал приглашения и видимо обрадовался.  — Это здорово! Конечно, я приду, если ты меня приглашаешь.  — И он снова пустился в путь, помахав на прощание рукой девочкам и крича:  — Финэ непременно придет! Финэ очень, очень уважает Жюльенов.
        Когда разрумяненные зимним воздухом девочки вернулись домой и Клоди в дортуаре раскутывала и причесывала свою растрепавшуюся дочку, вокруг стали собираться ребята. Иные смотрели с иронической улыбкой на заботы Клоди, другие откровенно хотели позабавиться.
        — А мы думали, что ты исчезла вместе с Шанталь,  — бросила высокая с падающей на глаза челкой блондинка.  — Решили, что работаешь по специальности…
        — По какой специальности?  — спросила Клоди, не подозревая подвоха.
        — Как же, по твоей основной специальности  — похитительницы детей,  — невинно подхватила девчушка лет одиннадцати, добрая и мирная с виду.  — Мы боялись, что ты уже увела Шанталь.
        Раздался смех. Кругом Клоди видела насмешливые лица. Она сдержала раздражение. Сказала так, словно ничего не слышала:
        — А мы с Шанталь пригласили к нам на вечер гостя. Повстречался нам один здешний, симпатичный такой, мсье Финэ. Сказал, что непременно придет.
        Кто-то ахнул:
        — Финэ! Она пригласила Финэ!
        Ребята загудели. Кто-то звал уже Боболь  — решительную крепышку воспитательницу.
        — Боболь, Боболь, иди сюда! Парижанка пригласила к нам самого Финэ!
        Боболь протиснулась сквозь кружок ребят:
        — Это правда? Ты позвала к нам Финэ?
        — А что тут такого?  — Клоди была искренне удивлена.  — Из-за чего такой шум? Очень симпатичный дядя, сказал, что он очень уважает мсье и мадам Жюльен, что он тоже коммунист и всегда стоит за народ.
        Боболь махнула рукой, засмеялась.
        — Он тебе наскажет! Это первый вор на деревне. Он постоянно крадет у нас строительные материалы, инструменты  — словом, все, что плохо лежит. Я сейчас же пойду к Анриетт, расскажу про твое приглашение. Наверное, тебе придется пойти в деревню к мадам Финэ извиниться и отменить приглашение. Она поймет, она знает, что Жюльены не желают принимать ее муженька.
        Клоди вспыхнула:
        — Ни за что! Ни за что не пойду позориться и обижать людей!
        Но Боболь была непреклонна:
        — Тебе придется пойти. Мать терпеть не может Финэ.

        31. «Капитану наплевать»

        И все-таки Финэ оказался гостем на ребячьей вечеринке и сидел в зале рядом с Анриетт и Патошем и оживленно говорил о чем-то, то и дело хватаясь за свою трубочку и тут же спохватываясь, что курить здесь строго-настрого запрещено.
        И уже все, и взрослые и дети, в республике знали, что Жюльены ответили Боболь, когда она сказала им о приглашении Клоди:
        — Что же, девочка такой же полноправный член нашей республики, как все мы. Она приглашала гостя от имени республики, и никто не имеет права отменить это приглашение, хотя бы гостем был самый отпетый человек.
        — Но она может пойти к Финэ и извиниться, что не знала о наших правилах или что-то напутала,  — попробовала возразить Боболь.
        Но Мать вспыхнула почти так же, как Клоди:
        — Ни в коем случае! Мы не станем так обижать ни ее, ни семью Финэ.
        И теперь в зале она сидела рядом с гостем и звала его «соседушкой».
        Среди ребят уже полз шепоток, что «похитительница детей» добивается своего даже у Жюльенов и вообще особа очень принципиальная. А блондинка с челкой, которую звали Брижит и которую уважали все ребята, сказала задумчиво:
        — Мне кажется, я могла бы с ней подружиться. Она начинает мне нравиться.
        Анриетт захлопала в ладоши:
        — Сейчас мы покажем нашему гостю и новенькой, как мы умеем петь.
        И ребята, сидящие на полу у стен светлого уютного зала с навощенным полом и картинами, рисованными самими воспитанниками республики, встали, и свежие, как лесные колокольчики, ребячьи голоса запели главную песню  — гимн республики, песню Дружбы.
        Клоди слушала песню, а сама смотрела в незанавешенное окно: там, обрамленная острыми зубцами гор, лежала укутанная снегами долина и в черноте неба блестели и перемигивались крупные, как цветы, звезды, и где-то поблизости отзванивал часы церковный колокол.
        Девочка вдруг почувствовала, как далека эта долина от остального мира, как далеко ушла вся прошлая ее жизнь, и ей внезапно показались особенно уютными и этот тепло освещенный зал, и уже хорошо знакомые лица ребят, а главное  — главное, лицо Анриетт, такое внимательное и мягкое… «Надо будет написать Рири, что мне здесь хорошо»,  — подумала она.
        Песня кончилась. Клоди и Финэ громко зааплодировали.
        — Вам понравилось?  — спросила Анриетт, а Патош сказал:
        — Поиграем с новенькой в какую-нибудь игру. Согласны?
        — Давайте в «Капитану наплевать»!  — выкрикнула Брижит и подмигнула соседям.  — Пусть водит новенькая!
        — Да, да, сыграем в «Капитану наплевать»!  — подхватили ребята, лукаво поглядывая на Клоди.  — Чур, водит парижанка!
        — Гм… Будь по-вашему,  — согласился Патош.  — Расскажите же ей правила игры.
        — Садись посередке.  — Один из старших мальчиков, вихрастый и улыбчивый Дидье, выдвинул стул на середину зала и указал на него Клоди.  — Ребята, у кого есть куртка поплотнее?
        Тотчас же появилась чья-то стеганая спортивная куртка, которой накрыли Клоди с головой. Теперь она сидела в полной темноте, ей было и душно и любопытно, что будет дальше.
        — На все, что тебе будут говорить, ты должна отвечать: «А капитану наплевать»,  — продолжал Дидье, еще плотнее укрывая девочку.  — Идет?
        — Идет,  — таким глухим голосом, что всем стало смешно, отвечала из-под куртки Клоди.
        — Итак, начинаем,  — объявил Дидье. Он взял в руки один из рукавов куртки и, пользуясь им как рупором, заговорил:  — Капитан, на море  — волнение. На горизонте собрались темные тучи.
        — А капитану наплевать,  — загробным голосом объявила Клоди.
        Послышался смех.
        — Капитан, волнение все сильнее, тучи обложили все небо,  — продолжал Дидье.
        — А капитану наплевать,  — отвечал все тот же загробный голос из-под куртки.
        — Капитан, сверкают молнии, приближается гроза, волны уже перекатываются через палубу.
        — А капитану наплевать,  — отозвалась куртка. Очевидно, Клоди было очень жарко: куртка ходила ходуном.
        Все же девочка заподозрила что-то неладное. Ей начало казаться, что в словах Дидье упоминается слишком много воды. На всякий случай она крепко зажала изнутри рукав-рупор.
        — Капитан, разразилась страшная гроза! Огромные валы вот-вот потопят корабль. Ливень обрушился на палубу,  — донеслось до нее.
        — А капитану нап…  — только успела произнести Клоди, как вдруг струя холодной воды из второго рукава полилась ей за ворот, и она, отряхиваясь, как мокрый пес, выскочила из-под куртки.
        Кругом все хохотали, от смеха ребята падали друг на Друга, хлопали друг друга по плечам, вопили. Хохотали и Патош с Анриетт, а особенно неистовствовал и даже повизгивал от смеха Финэ.
        Клоди секунду ошеломленно смотрела на это веселье, машинально отирая мокрое лицо. Вдруг улыбка раздвинула ее губы, все шире, шире, и девочка, не выдержав, сама покатилась со смеху.
        — Ой, какая же я мокрая! Ой, вот так «капитану наплевать»!  — выговаривала она сквозь взрывы смеха.  — Это вы всем такую встречу устраиваете?
        — Не обиделась! Не обиделась! Парижанка смеется!  — восторженно заорал какой-то веснушчатый парень.  — Молодчина, парижанка!
        — Предлагаю отныне переименовать ее в «капитана»!  — громко на весь зал объявила Брижит.  — Как, ребята, принимаем?
        — Принято! Принято!  — закричали ребята.  — Браво капитану! Молодчина, парижанка, не обиделась! Смотрите, как хохочет!
        Анриетт переглянулась с Патошем.
        — Кажется, нам не о чем теперь беспокоиться,  — шепнула она.  — Прежнее прозвище отменено.
        Патош кивнул, собрался что-то ответить, но увидел перед собой коренастую низенькую фигуру Финэ, который взирал на него в великом смущении, изо всех сил теребил свою пустую трубочку и силился что-то выговорить.
        — Вы что-то хотите мне сказать, соседушка?  — обратился он к крестьянину.
        Маленькие глазки Финэ сощурились, забегали на обветренном лице.
        — М-м… Вы так любезны, мсье Жюльен. И эта ваша девочка-парижаночка так сердечно со мной говорила, пригласила… М-м… Даже соседом меня величаете. Вот я хотел сказать… между нами были недоразумения… Все это знают  — и ваши и наши деревенские. Я хочу сказать: больше их не будет. Недоразумений то есть… Даю вам слово. И парижанке это скажите: Финэ, мол, дал слово.
        Патош и Анриетт торжественно обменялись с ним рукопожатием.
        Когда он наконец ушел, раскурив у порога свою трубку, Патош сказал потихоньку Матери:
        — Пять с плюсом нашей рыжей Клоди. Она дала нам сегодня наглядный урок педагогики.

        32. Страшное лицо

        В багажнике на крышах машин везли лыжи  — простые беговые, слаломные, тяжелые горные, с подрезами, с хитрыми креплениями, с целым набором ремней. Машины пролетали через деревню, направляясь в Ла Морт, где была подвесная дорога, или к Лотарэ, к большим подъемникам. Зимний сезон был в разгаре, и в республике уже толковали о марсельских школьниках, которые должны, как каждый год, приехать на рождественские каникулы учиться горнолыжному спорту у лучших лыжников республики. Рано утром, перед уроками, ребята готовили каток на месте бассейна, в самом укромном углу долины, где сосны спускались с гор, обрамляя цементные берега застывшего водоема. Клоди зачеркнула уже много дней в своем календарике, дней, остающихся до каникул, и все-таки ждать оставалось еще так долго! От Рири она получала коротенькие, торопливые записочки  — он тоже завел календарь, он начал здорово учиться, а то пропущено много времени, он собирал деньги для Вьетнама, он проводил в гастрольную поездку Жаклин и Сими, он часто бывает у Андре Клемана, он все-все помнит, он ждет встречи… А Клоди? Помнит ли она его? Ждет ли?
        Клоди хранила эти записочки в потертом бумажнике, оставшемся после отца, часто их перечитывала, но грусть не проходила, как будто даже становилась сильнее. Девочка вспоминала Сими, которая говорила в такие минуты: «У меня душа голодает», и ей казалось, что это лучше всего определяет ее состояние. «Голодная душа»  — вот что она такое!
        Между тем она уже совершенно вошла в жизнь республики, как будто век жила здесь, в этих горах, в серой каменной деревушке с далеко видной церковью, с овином у дома матушки Венсан (ей помогали управляться с хозяйством ребята из республики), с мулом мсье Финэ, который часто стоял на дороге у изгороди и обнюхивал прохожих, как собака, с каменным корытом колодца, где всегда под звонко льющейся струей лежит горкой чье-нибудь белье и проходящие мимо коровы непременно останавливаются и окунают розовые мягкие губы в ледяную горную воду. Привыкла она и к тому, что ее окончательно признали все мальчики и девочки республики, зовут «капитаном», выбрали в совет старейшин, решающий все республиканские дела, что Шанталь серьезно считает ее своей мамой и поминутно требует внимания, а Патош и Анриетт призывают вместе с самыми старшими ребятами к себе «наверх», когда надо посоветоваться о чем-то важном.
        Внешне Клоди тоже сильно переменилась. Исчезла парижская бледность, порозовела кожа, распрямились плечи, как будто даже удлинились ноги и руки, на диковинный цветок стала похожа золотистая голова на стройной шее, а главное  — главное, эта уверенная осанка, это спокойное и отважное лицо. Нет, никто не посмел бы сказать теперь, что она точь-в-точь бездомный котенок!
        Снег, снег, снег… Из автобуса высыпают ребята. Субботний вечер, и они только что ездили развлекать людей в Доме для престарелых в Ла Мюре. Недавно приезжал мэр городка, старый коммунист и друг Жюльенов. Попросил:
        — Придумайте что-нибудь, чтобы поднять дух у старых людей в доме. Они этого достойны  — славные рабочие люди, трудившиеся всю жизнь. Конечно, с непривычки им очень там скучно.
        Патош и Мать вызвали Клоди и Брижит, представили их мэру:
        — Вот эти две  — наши доверенные. Мы им поручим организовать концерт для ваших ветеранов. Они и здесь, в Мулен Вьё, часто ходят в деревню к местным старикам, помогают им в хозяйстве, а заодно и развлекают: поют им или читают газеты, а иногда даже рассказывают что-нибудь. Клоди и Брижит очень это умеют.
        Конечно, мэр обрадовался. Решили ехать в Дом престарелых в ближайшую субботу.
        И вот они вернулись к себе в республику, Клоди, Брижит и десять мальчиков и девочек, участвовавших в концерте. Перед глазами ребят еще стояли оживленные, с блестящими глазами лица людей из Дома престарелых. Как им были рады! Как аплодировали, с каким жаром требовали повторения чуть не каждой песни, как расспрашивали о жизни в республике, об ученье, о Матери и Патоше! И, конечно, ребятам было приятно: все с таким уважением и любовью говорили о Жюльенах: «Это такие люди… такие люди… Вам, ребята, повезло, что вы к ним попали».
        Топоча, как молодые лошадки, они побежали по расчищенному у дома куску асфальта в столовую ужинать. Брижит, влетевшая в столовую первая, обернулась, радостно объявила:
        — Приехал Пьер Тоди! Наверное, он на все воскресенье. Сидит за нашим столом.
        В самом деле, за столом, где обычно ужинали Брижит, Клоди и Дидье, сейчас сидел вполоборота кто-то четвертый. Клоди увидела массивную фигуру борца, подстриженный затылок и завитки русых волос. Но когда она подошла ближе и новый пришелец обернулся, девочка невольно отступила.
        На нее смотрело исполосованное шрамами лицо с перебитым носом, искривленным ртом и широкой красной полосой, идущей от лба к подбородку.
        — Что это? Кто?  — пробормотала Клоди, не в силах отвести глаз от этого страшного лица.
        — Я тебе потом… потом все скажу,  — шепотом бросила Брижит. Она заторопилась к столу, заговорила с приветливой улыбкой:  — А мы тебя ждали, Пьер! Мать сказала нам, что ты ей звонил и обещал приехать. Ты еще не знаком с нашей новенькой? Она приехала из Парижа недавно. Пьер, Клоди,  — представила она их друг другу.  — Будьте знакомы, друзья.
        Однако юноша, видимо, заметил впечатление, которое произвело на Клоди его лицо. Он пожал протянутую ему руку, но тут же потупился и снова отвернулся, пытаясь укрыться от взгляда новенькой. Брижит изо всех сил старалась смягчить положение  — она принялась весело болтать, расспрашивать Пьера о весенней велосипедной гонке, в которой он должен участвовать, и то и дело поворачивалась к Клоди, объясняя:
        — Пьер отличный велосипедист. Он тренируется у самого Мило.
        Но разговор все не клеился. И только когда пришедший Дидье спросил Пьера: «А что-нибудь новенькое привез? Стихи или песни?»  — Пьер поднял голову, и Клоди увидела огромные глаза, которые, казалось, освещали и заполняли все его лицо и заставляли забыть о его уродстве.
        — Две песни новые были, да я отослал их Жаклин Мерак, как обычно,  — сказал он с явным провансальским выговором.
        Девочка задержала дыхание:
        — Так это вы сложили песню «В двадцать лет мы легко забываем печали»? Вы? И другие песни Жаклин тоже вы?
        Пьер кивнул:
        — Я. А вы их слышали? Где? Когда?
        — Я слышала в доме у Жаклин,  — с готовностью отвечала девочка.  — Мы же с ней друзья. Я даже у нее жила некоторое время…
        И тут она прикусила язык: этот юноша, как все они здесь в республике, конечно, знает из газет историю похищения ребенка, историю самой «похитительницы»…
        Теперь она уже боялась взглянуть на Пьера. И вдруг услышала его спокойный голос:
        — И как вам показались мои песни?
        — Очень, очень понравились!  — горячо сказала она, все еще не смея взглянуть на него.  — Да и на концертах их принимают с восторгом… Жаклин стала настоящим «идолом». Она теперь в Советском Союзе.
        — Расскажите о ней,  — попросил Пьер.  — Я ведь никогда ее не видел. Она иногда звонит в автомобильную мастерскую в Ла Мюр, где я работаю, и просит что-нибудь переделать в песне, если ей не подходит какое-то слово. Или просит что-нибудь новенькое и дает мне тему. Так расскажете?
        — Слушайте, ребята, что это за глупости: почему вы говорите друг другу «вы»?  — вмешалась очень довольная Брижит.  — Ведь здесь все свои и все должны быть на «ты».
        — Ты не возражаешь, Клоди?  — спросил Пьер, и девочка увидела просящее выражение его глаз.
        — Ты просто смешной, Пьер,  — сказала она вместо ответа.  — О чем спрашиваешь? Брижит права: мы все здесь свои, друзья.
        В тот вечер они долго стояли одни на снежной дороге почти у самого дома и все не могли распрощаться. Луна еще пряталась за горами, и вся долина стояла облитая мутно-голубым далеким отсветом. Где-то ухало, слышались будто отдаленные залпы.
        Глухие и сильные удары точно сотрясали горы.
        — Что это?  — прислушалась Клоди.
        — Лавины,  — сказал Пьер.  — Сколько людей они уже погребли здесь, в горах.
        — И ничего нельзя с ними поделать? Взорвать, например, если они опасны?
        — Можно, но на это нужны деньги. А кто их даст? Уж не думаешь ли ты, что наше начальство будет заботиться о безопасности людей?
        Клоди замолчала, о чем-то раздумывая. Потом спросила:
        — А ты когда-нибудь видел лавину близко?
        Пьер усмехнулся:
        — Если бы видел близко, не разговаривал бы сейчас здесь, с тобой.
        Она съежилась, повела плечами:
        — Это действительно так опасно?
        — Я же тебе сказал: в прошлом году в районе Лотарэ завалило пятерых. Раскопали только через неделю. Все молодые, как мы.
        — Они остались живы?
        Пьер махнул рукой:
        — Какое! Ведь на них лежало, наверное, несколько десятков, а то и сотен тонн снега. Все газеты тогда писали об этой катастрофе. Неужто не читала?
        — Все газеты?  — мрачно повторила Клоди.  — В прошлом году мне было не до газет. У меня было достаточно и собственных катастроф.
        У Пьера сделалось виноватое выражение лица.
        — Извини,  — сказал он смущенно,  — я не хотел…
        — Ничего. Я уже привыкла.  — Клоди смотрела упрямо перед собой.
        — Тем более,  — не сдавался Пьер.  — Ведь я все о тебе знаю.
        — Что  — все?
        — Все,  — повторил он.  — Мне все известно. И ребята рассказали, и газеты я читал, и Рири сюда присылал подробные отчеты.
        — Ты знаешь и Рири?  — удивилась Клоди, и холодок пополз у нее по спине.
        Она хотела было еще что-то спросить у Пьера, но над ними распахнулось окно, и голос Боболь прокричал:
        — Клоди, где ты? Тебя требует Шанталь. Иди скорей!
        — Я должна идти,  — торопливо бросила Клоди.  — Меня зовет моя дочка.
        — Что? Дочка?  — Клоди увидела, как еще шире открылись глаза Пьера.
        — А говорил, что все обо мне знаешь,  — поддразнила его Клоди.  — Выходит, не все…
        — Значит, узнаю. Так до завтра?  — пробормотал Пьер.
        — До завтра.
        В спальне девочек Брижит уже заснула, а Шанталь в постели капризничала:
        — Где моя мама Клоди? Почему она не пришла рассказать мне сказку на ночь?
        Клоди, с нетерпением поглядывая на безмятежно сопящую Брижит, начала рассказывать…
        — Жила-была на свете Красная шапочка…
        — Другую! Давай другую! Это я уже много раз слышала…  — захныкала Шанталь.
        — Ну, тогда о мальчике с пальчик…
        — Не хочу!  — уже начинала плакать Шанталь.  — Ты мне уже рассказывала! Хочу новую сказку!..
        Клоди быстро перебирала в уме все сказки, которые она знала. Что же, в самом деле, рассказать неугомонной дочке? Ага, вот, кажется, «Принцессу на горошине» она еще не знает…
        Под сказку о требовательной принцессе Шанталь наконец-то заснула. Клоди принялась безжалостно расталкивать Брижит  — слишком важно было для нее то, что она хотела узнать. И как можно скорее.
        — Что тебе? Что?  — Разбуженная девочка никак не могла взять в толк, чего хочет от нее Клоди.
        — Я спрашиваю, что с Пьером? Отчего у него такое страшное лицо? Что он, неудачливый боксер на ринге или разбойник с большой дороги?
        — Оставь свои шутки при себе,  — нахмурилась окончательно проснувшаяся Брижит. (Они говорили шепотом. Все кругом уже давно спали.)  — Пьер чудесный парень, но судьба у него самая несчастная. Мать умерла, родив его, а отцу-пьянице он был совершенно ни к чему. И вот однажды отец вернулся домой после пьянки, совершенно ничего не соображая. Это было, когда Пьеру исполнилось пять лет. И этот пьяный изверг, придравшись к чему-то, стал избивать сына. Бросил его на пол, начал топтать сапогами лицо, раздавил ему нос и губы, чем-то тяжелым нанес раны. Ты их видела зажившими и можешь вообразить, что это было! Прибежали соседи, отняли мальчика, по суду лишили отца родительских прав, даже посадили в тюрьму на какое-то время, да что толку? Дело-то было уже сделано, мальчик изуродован на всю жизнь.  — Брижит развела руками, вздохнула.  — А парень он замечательный, талантливый, добрый, всегда готов всем услужить. Мама и Патош души в нем не чают.
        — Что же теперь делать?  — растерянно произнесла Клоди.
        — Все будет в порядке. Можешь не беспокоиться.  — Брижит теперь улыбалась.  — Пьер прошел воспитание в республике, окончил школу и теперь работает механиком в автомобильной мастерской в Ла Мюре. В рождественские каникулы Мать и Патош решили отправить его в клинику, где их друг, один известный профессор, делает пластические операции  — исправляет людям лица. Он уже видел Пьера и сказал, что сделает из него красивого парня с нормальным, привлекательным лицом… Ты знаешь, как дорого стоят у нас такие операции? Люди платят целые состояния, чтобы избавиться от родимого пятна или исправить уродливый нос. Но наши Жюльены идут на все и ничего не жалеют, никаких денег. Они считают, что Пьер заслуживает любых жертв…
        Брижит сказала это с немыслимой гордостью за своих названых родителей.
        Клоди слушала историю Пьера и видела перед собой его огромные, в пол-лица, глаза. В этот вечер девочка впервые позабыла вычеркнуть из календарика еще один прошедший день.

        33. Записки Старого Старожила

        Передо мной был Московский Кремль, известный по тысячам изображений. Очевидно, Жаклин и Сими не пожалели денег и прислали очень хороший цветной офорт. Обе они пишут, захлебываясь, о своих впечатлениях. И публика в Советском Союзе вдумчивая и все понимает, и задарили Жаклин на концертах: такие же «фаны», как у нас, вскакивают на сцену, кричат, вешают на шею Жаклин медальоны, амулеты, какие-то кулоны на счастье в знак благодарности. Особым успехом пользуется песня молодого автора из Мулен Вьё «В двадцать лет мы легко забываем печали». Жаклин выступает по радио, по телевидению, в студии записывают ее на пластинку  — словом, полный успех.
        Жаклин довольна еще и тем, что Сими стала много спокойнее, уже не твердит, что Ги виноват только тем, что хотел создать ей «королевскую жизнь», регулярно пишет в тюрьму, но явно не тоскует, не плачет ночами и всерьез занимается своими обязанностями компаньонки, антрепренера и парикмахера Жаклин. После Советского Союза их пригласили на гастроли в Японию. Вот повезло Сими  — повидает мир, а не было бы всей этой истории с Круабонами и преступления Ги, оставаться бы ей весь свой век маленькой парикмахершей у Мишлин… И все-таки, все-таки не знаю, что бы предпочла она сама…
        Своими описаниями советских городов Жаклин разбудила во мне «путевую лихорадку», как говорят. Я уже подумываю о том, чтобы стронуться с места. Был я в Америках, Северной и Южной, был в Сомали, Тунисе, Марокко, путешествовал по всей Европе, а на родине моей Лианы побывать не удосужился. А надо бы… Но я дал слово Жюльенам приехать к ним, в Мулен Вьё, на рождественские каникулы, тем более что мне самому любопытно посмотреть, как там, в республике, прижилась и существует наша рыженькая подопечная. Надя Вольпа тоже не дает мне покоя: «Узнай да узнай, как она, как ее успехи, что думают о ней старые Жюльены. Ты понимаешь, конечно, что и мы с тобой несем за нее ответственность».
        Я специально писал старикам. Узнал, что учится Клоди отлично, возится, как всегда, с малышами, ребята с ней сдружились  — словом, все как будто идет хорошо, но хотелось бы посмотреть самому. Тем более, что Анри уже давно меня подбивает на эту поездку. Впрочем, в последнее время он не так часто говорит о каникулах и даже, я заметил, избегает разговоров о Мулен Вьё. Зато задает вопросы, которые иногда ставят меня в тупик. Например, можно ли влюбиться в урода или в инвалида и знаю ли я роман, где действовали бы изуродованные войной или случайностью люди и которых, несмотря на уродство, преданно любили бы девушки. Я припоминал, припоминал  — ничего не вспомнил, и он ушел, очень недовольный. А вчера снова забежал хмурый и неразговорчивый.
        — Я к вам, дядя Андре, на минутку. За книгами.
        — За какими книгами?
        Он забормотал что-то о классном задании, о греческих мифах, о рыцарских романах  — словом, что-то невразумительное. Потом, густо краснея, спросил:
        — Не дадите ли вы мне что-нибудь о… любви.
        Вот те на! Я дал ему «Манон Леско».
        — Одна из самых знаменитых книг о верности и любви. Ее непременно нужно прочитать каждому.
        Он повертел «Манон» в руках, полистал несколько страниц, потом со вздохом протянул ее обратно:
        — Это уж чересчур классика. И далеко от нас, от наших времен. Теперь все по-другому… Мне бы что-нибудь посовременнее.
        — Тогда могу дать «Климаты» Моруа.
        Но и эту книгу он не захотел взять. Я рассердился:
        — Ты, верно, сам не знаешь, чего хочешь! Нельзя быть таким привередой!  — но встретил такой несчастный и сумрачный взгляд, что тут же перестал ворчать. Что происходит с мальчиком?..  — Ты получаешь что-нибудь из Мулен Вьё?  — отважился я спросить.
        Он хмуро кивнул.
        — Получил записочку от Клоди, вашей «крестницы». Так, ерунда какая-то… Про всякие там встречи, разговоры. Ей, видно, так хорошо, что о Париже она и думать забыла! Веселится вовсю!
        Он хмыкнул презрительно. Но что-то более серьезное почудилось мне в его словах.

        34. Дидье перед советом старейшин

        — Ну, что будем делать, ребята?
        Брижит оглядела старейшин. Лица мальчиков и девочек в это утро были замкнуты, и вообще стояла необычная тишина. Заседание совета происходило сейчас же после первого завтрака в столовой, где дежурные уже успели убрать тарелки и вытереть мокрыми губками клеенки на столах. В окно была видна деревенская улица, по которой на красном высоком тракторе катил хлебнувший с утра Финэ.
        Снег толстыми подушками лежал на крышах и каменных изгородях. Изредка проглядывало солнце, и тогда легкомысленные солнечные зайчики начинали бегать по столовой, не зная, что тут происходит. Напротив в доме была открыта форточка, которая от ветра то распахивалась, то прикрывалась.
        Дидье, растрепанный, несчастно-сутулый, прятал заплаканные глаза и старался смотреть только на этих зайчиков. На ребят он смотреть избегал  — они казались ему беспощадными. Ведь и он и все остальные слышали, что сказала Мать:
        — Я поручаю это вам. Как совет решит, так и будет.
        Хуже некуда! Дидье был уверен: от ребят не жди пощады. Такого ЧП не было, кажется, с самого основания республики.
        — Пускай расскажет, как все было. С самого начала,  — сказал Пьер.  — Мы должны его выслушать. (Пьер тоже был здесь  — специально приехал, вызванный Жюльенами как непременный член совета.)
        — Понял, Дидье? Совет хочет знать всю правду,  — повторила Брижит, как будто переводя иностранцу.
        В глазах Дидье мелькнуло злое выражение.
        — Что я, один, что ли, здесь такой?  — заговорил он вызывающе.  — Есть и похуже меня. Есть такие, по которым тюрьма плачет. Вот, полюбуйтесь на нее, на вашу любимицу парижанку! Сидит здесь и судит, видите ли, меня… Меня, который ничего не украл, ничего не сделал такого, детей не похищал, в газетах обо мне тоже не писали. Ее небось вы не заставляли выкладывать перед всеми, как она эту девчонку в Париже украла… А ко мне привязались…  — Дидье начал всхлипывать.
        Брижит возмутилась:
        — Вот ты какой, оказывается! Вместо того чтобы повиниться, других припутываешь! Хорош мальчик! Да ты знаешь, Клоди отвечала перед настоящим судом и не нам ее снова судить. К тому же это не она была виновата. А с тобой другой разговор…
        — Я знаю, вы рады меня сожрать!  — выкрикнул сквозь слезы Дидье.  — А я… а мне…
        Клоди встала со своего стула, побледнев.
        — Я могу рассказать ребятам, что было со мной в Париже,  — сказала она с видимым усилием.  — Если Дидье считает…
        Вскочил Пьер. От волнения его шрамы покраснели и стали еще страшнее.
        — Ничего он не считает!  — выкрикнул он.  — Дидье просто тянет резину вместо того, чтобы честно все рассказать. А про Клоди мы и так всё знаем. Читали газеты, давно всё переварили. И ты, Дидье, не виляй, выкладывай, а то мы все равно до всего сами докопаемся… Слышишь?
        Дидье упрямо молчал. Остальные молча переглядывались.
        — Пьер, расскажи ты, как было дело. Ты же все знаешь,  — предложила Брижит.
        — Да, да, Пьер, рассказывай,  — подхватили ребята.
        — Видно, придется, если Дидье не желает,  — кивнул Пьер.  — Давайте с самого начала.
        Он повел подбородком, шеей, словно ему стало душно. Всем было понятно, что рассказывать ему сильно не хочется, как и вообще не хочется заниматься этим судилищем.
        — Значит, вот. Вы все знаете, как мама и Патош устроили Дидье работать по четвергам в пекарню Лувене в Ла Мюре, чтоб Дидье мог заработать на обучение своей сестренке. Там же, в пекарне, работал еще один парень, немного старше Дидье, и, конечно, Дидье смотрел ему в рот и слушал во все уши то, что пел этот парень. А пел он такую песню: ему, мол, надоело гнуть спину за гроши в этой проклятой жаркой пекарне. Есть, мол, на свете лихие ребята  — живут вольно, развлекаются как хотят, нигде не работают, а денег у них завались. Конечно, наш Дидье прямо одурел. А тот парень все подбавляет жару. Однажды говорит: «Я знаю тут неподалеку в новом доме одну квартирку на первом этаже. С улицы все видать. Живут одинокие старики, дома их почти никогда не бывает, а, слышно, денег куры не клюют. Вот бы наведаться в эту квартирку».
        Дидье наш не говорит ни «да», ни «нет». Парень, конечно, понимает, что перед ним лопух, самый подходящий овощ. Словом, тут же предложил Дидье войти в долю: разузнать, когда именно владельцев не будет, забраться туда вдвоем и очистить квартиру.
        — И Дидье вот так, просто, согласился?  — послышался чей-то вопрос.
        — Вот так, просто, и согласился,  — кивнул Пьер.
        — Нет, нет, неправда, это он меня заставил! Это Жак подбил меня, силком заставил лезть в окно!  — закричал что есть силы Дидье.
        Брижит замахала руками:
        — Будешь потом объяснять. Тебе слова не давали.
        — И вот, в четверг, когда Дидье должен был приехать сюда, в республику, он решил заняться этим дельцем,  — продолжал Пьер.  — Жак сказал, что он уже все разузнал, что квартира пуста, прихватил мешок для ценных вещей, и, когда городок утих и стало темно, два молодца оказались у дома. Жак как специалист мигом выставил стекло в окне, велел Дидье лезть, а сам остался на стрёме…  — Пьер остановился.  — Остальное пусть доскажет Дидье,  — добавил он вдруг.
        Дидье переступил с ноги на ногу, посмотрел кругом затравленным взглядом.
        — Чего тут досказывать?  — буркнул он.  — Вы же сами знаете: в комнате загорелся свет и я увидел Патоша. Он сказал: «А, Дидье? Почему ты еще не в республике? И вообще, что ты здесь делаешь?» Вот что он сказал… А я… я стоял перед ним…
        Удержаться от смеха было невозможно. Старейшины ясно представили себе всю картину. Дидье еще ниже опустил голову.
        Ему-то было не до смеха.
        — Я доскажу,  — снова поднялся Пьер.  — Как раз мама и Патош поехали в Ла Мюр посоветоваться с врачом, потому что у мамы головокружения. Было ужо темно возвращаться на машине по горным дорогам, и врач сказал, что лучше им переночевать у него дома. Ночью Патош, который еще не успел уснуть, услышал, что кто-то царапается в стекло, и вышел посмотреть. Вот, в общем, и все.
        Наступило молчание. Старейшины смотрели на Дидье.
        — Ну, что вы на меня все выпялились?  — взорвался он вдруг.  — Что вы от меня хотите? Чего ждете? Надевайте наручники, если вы так решили!
        — Помолчи-ка, парень,  — хладнокровно вымолвила Брижит.  — Кто хочет высказаться?
        — Пускай забирает свои вещи и катится вон из республики!  — раздался крик.
        — Никаких наручников! Просто дать ему под зад, и пусть уходит!
        — Нам такие не нужны!
        Голоса всё повышались.
        Но вот снова поднялась Клоди, и понемногу даже самые горластые замолчали.

        — Можно, я скажу?  — начала Клоди. Она оглянулась на Пьера, встретила его ободряющий взгляд и продолжала:  — Я все знаю по себе. Знаю, каково сейчас Дидье  — лучше никому этого не знать. Вот я и думаю  — всегда легче сказать «нет», чем «да». За «нет» никто не отвечает. За «да»  — тот, кто его сказал, должен непременно отвечать. В Париже меня было легче всего отправить в исправительную колонию  — там надо мной не надо было стоять и следить, кем я стану. Но приехали наши Жюльены, и взяли меня сюда, и послали меня учиться, и поручили мне воспитывать Шанталь, и я теперь каждую минуту должна думать о моих словах и поступках, потому что Шанталь  — маленькая обезьянка и все у меня перенимает. И вот я думаю: опять-таки проще всего выгнать из республики Дидье, дать ему пинка в зад, как сказал здесь кто-то.  — Клоди вздохнула, переводя дух.  — Я не знаю, что решат старейшины, но, мне кажется, нужно Дидье помочь. Нужно, чтоб он оставался в республике и чтоб никто из нас никогда не вспоминал об этом четверге. Как будто его никогда не было. И сам Дидье тоже должен о нем забыть. Вот. У меня все.
        Клоди замолчала, нервно теребя рукава своего вязаного свитера. Лицо ее горело: никогда еще не приходилось ей говорить так много, а главное  — решать чью-то судьбу. А что решалась судьба Дидье  — понимали все ребята.
        — Я  — «за»,  — первый громко сказал Пьер и поднял руку.  — Клоди права, надо оставить Дидье здесь и навсегда это дело забыть. Дать слово и себе и другим  — не вспоминать никогда.
        — Не вспоминать никогда,  — как эхо, отозвалось в комнате.
        Множество рук, тонких и толстых, красных, испачканных чернилами, землей, красками, и нервных, хорошо отмытых, поднялось в ответ.
        Дидье обвел всех глазами и вдруг заревел бурно, оглушительно, как маленький.
        — Я… я больше не буду-у…  — услышали старейшины старое, как мир, обещание.

        35. На танцах

        Снаружи был дождь, в лаково-черных мостовых отражались, дробились огни реклам, фары автомобилей, красные огонечки стоп-сигналов. Чешуйчатым разноцветным куполом нависали над улицей прозрачные пластмассовые зонты. А здесь теплый туманчик плыл по залу, смазывая все краски, сглаживая линии, дымки сигарет, кофейные пары, поднятую ногами танцоров пыль. Танцоры отплясывали, не щадя себя, и шейк, и твист, и собственные талантливейшие импровизации  — смесь ритуальных плясок торжествующих людоедов с партерной гимнастикой. Особенно отличалась одна пара  — высокий, с маленькой головкой парень, похожий на жирафа в рубашке жирафьей расцветки, и его партнерша  — худенькая, как мальчик, продавщица из магазина Монопри, которую здесь все знали и звали просто Люсьенн. К величайшему восторгу присутствующих, они во время танца несколько раз сделали кульбит в самом центре зала.
        Те, кто пришел на этот праздник, организованный рабочим молодежным журналом, чувствовали себя свободно и просто. Папаша Люссо отгородил небольшую стойку у окна, наготовил бутербродов, пива, кофе. Три музыканта  — пианист, аккордеонист и ударник  — были тоже свои парни и самозабвенно отбивали такт своими инструментами, все поддавая и поддавая жару танцорам. Здесь не нужно было церемонно подходить к даме и, кланяясь, приглашать ее на танец. Достаточно было крикнуть издали: «Люсьенн, давай потопчемся немного», или просто сделать знак, означающий: «Пойдем попляшем». Девушки тоже не отставали от парней и, не чинясь, выбирали себе партнеров по вкусу. Рири, пришедшему вместе со своей «стаей», пришлось всерьез отбивать такие атаки: его рост, плечи, а главное, уверенный и небрежный вид ввели девчонок в заблуждение  — те, кто не знал его, думали, что это взрослый, самостоятельный парень. К тому же и манеры у него были, пожалуй, не такие развязные, и это нравилось. Каждой, кто его приглашал, он говорил извиняющимся тоном:
        — Простите, мадемуазель, но я не танцую.
        — Не умеешь, что ли? Так я научу,  — не сдавалась приглашающая.
        — Простите, мне нездоровится…
        — Вот еще воображала…  — недовольно бормотала девушка и уходила искать другого партнера.
        Рири скучливо провожал ее глазами: хорошенькая и как будто неглупая, но до чего же ему сейчас безразличны и эти красотки и танцы!
        Он был смутен, зол, взбудоражен. Только что в соседнем помещении, служившем обычно раздевалкой спортсменам, проходило собрание фабричной ячейки. Люди выкладывали все, что наболело: придирки администрации и охранников, которые следят, чтоб никто не «болтался» по цехам, не переговаривался с товарищами, не распространял заводскую многотиражку, не собирал деньги на «Народную помощь»  — словом, чтоб никто и не помышлял поднять голос против хозяев.
        И Камилл Дилон, слесаренок, которого Рири знал по Бельвиллю еще с детства, схватил Вожака за рукав:
        — Посмотри, что я получил…
        — Да знаю я, отлично знаю,  — вырывался Вожак.
        — Нет, ты все-таки посмотри…  — не отставал Камилл.
        Из нагрудного кармана куртки он вынул сложенный вдвое картонный прямоугольник. На первой странице  — синяя карта Франции с серпом и молотом вверху. На второй  — имя владельца Камилла Дилона и название заводской ячейки. На третьей  — клетки для отметок о внесенных взносах. Партийный билет французского коммуниста!
        Вожак покраснел:
        — У моих бабки и деда знаешь сколько таких билетов…[2 - Члены Французской коммунистической партии ежегодно меняют свои партийные билеты.] десятка три с лишним, наверное. Ведь они старые коммунисты. И хранят их год от года, как самые большие ордена…
        Камилл кивнул:
        — Я тоже буду хранить. Это, знаешь, такое дело… такое дело…  — Он не находил слов. Хлопнул Рири по плечу:  — А ты что ж?
        Рири покраснел еще гуще.
        — Мои старики считают, что я должен учиться, много учиться. Что я, как они говорят, еще не «созрел»,  — пробормотал он не очень-то разборчиво.
        — Что ж, наверное, они правы, твои старики,  — как-то слишком быстро согласился Камилл.  — Я тоже буду учиться, мне уже сказали, что помогут. Но я и сейчас неученый могу все-таки пригодиться. А, как ты думаешь?  — Он вопросительно смотрел на товарища.
        — Ну конечно. Разумеется, ты будешь нужен и сейчас,  — поспешил его успокоить Рири. А сам отводил глаза, чтоб Камилл не заметил в них горькой зависти, разочарования, печали…
        Он не мог больше оставаться в этом тесном помещении и выскочил в зал, туда, где танцевали. И почти тотчас же к нему подбежал Саид:
        — Вот ты где, Вожак, а я тебя ищу. Сегодня у нас была срочная работенка, я опоздал. Зашел за тобой, а тебя уже нет. Зато принес кое-что  — мне Желтая Коза дала для тебя.  — И Саид протянул Рири длинный голубоватый конверт с изображением танцующей на льду девочки.
        Конверт как будто обжег руку Рири, и он поспешно спрятал его в карман. Нет, он не мог читать письмо здесь, в этом зале, где со всех сторон смотрели чужие глаза.
        — Пойду подышу свежим воздухом, а то здесь душновато,  — бросил он Саиду.
        Тот рванулся было за ним, но вовремя поймал взгляд Рири и остался в зале. А Рири вышел прямо в дождь и черноту улицы, поднял воротник куртки и минуту стоял у дверей, выглядывая, где бы ему пристроиться: чтоб был свет и хоть какой-нибудь навес, оберегающий от косых дождевых струй. Правда, в нескольких шагах был ресторанчик папаши Асламазяна, но там, Рири знал, его встретят любопытные глаза толстухи Дианы, а ему этого не хотелось.
        «Ага, вот, кажется, подходящее местечко»,  — пробормотал он про себя.
        Это была хорошо освещенная витрина скорняка Берманта  — отца Филиппа. Широкий козырек нависал над витриной, и под ним был виден кусок сухого тротуара. Перепрыгивая через лужи, Рири добрался до этого островка, торопливо надорвал конверт. Округлый, как будто старательный детский почерк, а вместе с тем рассеянность, небрежность, пропущенные буквы, недописанные слова. Но Рири все это было безразлично  — он читал жадно, ничего не видя и не слыша вокруг.

        «Здравствуй, Рири! Пишу тебе ночью, в постели  — взяла фонарик, который ты мне подарил, сделала над головой палатку из одеяла и пишу на учебнике английского. Если меня сейчас поймает Боболь или кто-нибудь из старших девчонок, мне влетит  — ужас! Но что делать, если днем нет ни минутки свободной. Между прочим, я так хочу спать, что вот-вот засну, и тогда ты этого письма не получишь. А надо, чтоб ты знал, что у нас делается.
        В Ла Мюре бастует «Рапид»  — все рабочие завода. Завод стоит, хозяева пока не идут на уступки, и рабочие тоже стоят на своем. Наверное, Анриетт и Патош сказали знакомым рабочим, что они их поддержат, и вот уже третий день заводские привозят нам своих ребятишек. Мы тоже ввязались в это дело, и теперь все старшие взяли на себя приезжих ребят. У меня в группе двенадцать ребятишек. Ну-ка посчитай, сколько мне надо за утро проверить зубов, если у каждого их по тридцать два, сколько заплести косичек, сколько ног обуть, сколько шей вымыть… Сосчитал? Хорошо еще, что у меня три помощника: Пьер, моя дочка Шанталь и Казак. Пьера ты, конечно, знаешь  — это тот изувеченный отцом парень, который приезжает в республику на конец недели. Он очень хороший, все умеет делать, и Анриетт с Патошем на него полагаются как на каменную стену. Так и говорят, если что не ладится: «Подождем Пьера, Пьер это сделает». Жаль только, что на днях он ложится в клинику, то есть не жаль, это я, сонная, глупости говорю, и все-таки жаль, что главного помощника не будет. Шанталь тоже не понарошку помогает, а всерьез, как большая: кормит
самых маленьких, играет с ними, пересказывает им мои сказки  — просто молодчина. А Казак, представь, ведет себя как настоящая пастушеская собака: когда мы идем в поход или на прогулку в горы, он следит, чтобы кто-нибудь из маленьких не отбился, не отошел в сторону, лает, толкает малыша обратно ко мне. Все здесь его любят, а маленькие, когда плачут, непременно требуют: «Пускай придет Казак! Хочу Казака!»
        Если б ты знал, какие есть бледненькие, недокормленные  — сердце переворачивается. Я дала себе слово: покуда они у нас  — сделать из них здоровеньких толстячков.
        Когда же ты приедешь? По календарю до каникул осталось двадцать три дня  — это еще очень долго… Не можешь ли поскорей, а то я, кажется, не выдержу. Нет, конечно, выдержу, это я так сболтнула, но из меня как будто весь день пыль выколачивали…
        В республику уже написали из Марселя, что приедут, как и в прошлом году, на каникулы 85 школьников, и большой дом на дороге к Во Нуар готовят к их приезду. Наши лучшие лыжники уже ходили на разведку в горы, подымались по канатной дороге в Лотарэ и Ла Морт и пробовали трассы. Все ждут тебя. Рассказывали мне, что в прошлом году ты был лучшим тренером. Научишь меня по-настоящему ходить на лыжах и спускаться с гор? Пока я постоянно шлепаюсь и еду с горы «на трех точках», как дразнят меня ребята. А ты не будешь презирать меня за это? Я стесняюсь, что я такая неуклюжая, а Пьер сказал, что все это естественно, потому что раньше я никогда не спускалась с гор и вообще не умела ходить на лыжах.
        Еще хочу написать, что видела тебя во сне. Будто мы сидим с тобой на пустынной, как тогда, площади Фэт. И ты мне говоришь что-то такое хорошее, что у меня внутри все радуется и прыгает. А тут вдруг набегают какие-то грубые и злые, хватают тебя, а я не даю, держу за руку, зову на помощь папу моего, кричу и знаю, наверное знаю, что он сейчас же придет… Тут проснулась, а надо мной Боболь. «Я собиралась уже за Матерью бежать или звать доктора. Ты так кричала… Вон, смотри, всех перебудила». И правда, вокруг моей постели стояли старшие девочки, а остальные сидели на постелях и смотрели на меня.
        В общем, письмо я не буду перечитывать, а то не пошлю.
    Клоди».

        Рири читал, и каждое слово входило в него тревожно, умиленно, или радостно, или мучительно. Она занята, но выбрала всё-таки время написать. Ночное время. Не спала, писала. Опять упоминает Пьера. Хвалит его. Два раза упоминает. Занимает ее мысли? Может, совсем серьезно увлеклась?
        Да, но все-таки она пишет, что ждет его, Рири. Отмечает на календаре дни. И кто это наговорил ей, что он  — лучший лыжник? А сон, сон… Что он означает? И хорошо это или плохо, что она рассказывает ему сон? А почему она не добавила перед подписью «Твоя»? Забыла или нарочно?
        Все в нем кипело, мысли сталкивались, бежали, обгоняли одна другую. Он был так поглощен ими, что когда из темноты послышались голоса «стаи»: «Вожак! Вожак, где ты? Куда ты девался? Иди сюда!»  — он не отозвался.
        Не слышал или не хотел откликнуться?..

        36. В горах готовятся к празднику

        Большой дом близ ущелья Во Нуар ожил, зашумел, зашевелился. Распахнулись форточки, захлопала входная дверь, по пухлой снежной целине пролегли утоптанные тропинки  — к малому дому, коттеджу Матери и Патоша, к столовой, в деревню.
        Рано утром со своими учителями приехали марсельские школьники. У автобусов, которые привезли марсельцев, происходили радостные встречи: ребята из республики приветствовали старых знакомых, уже побывавших в Мулен Вьё в прошлом и позапрошлом году. Брижит обняла толстую чернявую девчонку в красно-желтом широком пончо:
        — До чего же здорово, что ты снова приехала, Мари! Почему не писала весь год? Я думала, тебе у нас не понравилось…
        Красно-желтая всплеснула гусино-красными руками:
        — Не трави мусор! У вас  — волшебно. Это все предки. Они у меня чокнутые. Был у меня прокол  — кент один появился шик-амбал, так они мне бенц устроили: на всю переписку лапу наложили.
        Брижит остолбенело смотрела на девчонку.
        — Слушай… что ты такое мелешь? Я ни слова не понимаю…  — пробормотала она наконец.
        Мари громко захохотала, позвала своих марсельцев:
        — Лабухи! Здесь понимают только древнефранцузский. Провинция! По-нашенскому  — ни бум-бум.
        Марсельцы весело взирали на девочек. Почти все были типичные южане: румяные, темноглазые, голосистые. Один украдкой показал на Клоди:
        — Ребята, вы только взгляните на эту лисичку. Сила!
        Те тоже уставились на девочку:
        — Ого! Сила!..
        — А по-моему, вовсе не фонтан,  — ревниво сказала Мари.  — На су полтора десятка дают.
        — Заткнись, гусыня,  — хладнокровно посоветовал ей высокий горбоносый мальчик.  — Ведь от зависти болтаешь…  — И тут же подошел к Клоди:  — Мадемуазель, меня зовут Раймон Лало. Я  — пират по наследству. Занимаюсь морским разбоем. Давайте знакомиться.
        Во время этого представления Мари, глубоко оскорбленная, заревела в голос. Ревела она густым басом, и ребята из республики на минуту даже растерялись: как и чем утешить гостью?
        Брижит и Клоди старались как могли ее успокоить, что-то показывали, пытались отвлечь. А Дидье, давно уже вертевшийся возле приезжих, принялся отпускать толстушке комплименты, уверять, что Раймон невежа и ничего в женской красоте не понимает. Словом, встреча начинала приобретать все более мирный и дружелюбный характер. А когда республиканцы отправились вместе с гостями завтракать, а потом на прогулку в горы, отношения сделались окончательно хорошими. Некоторые марсельцы первый раз в жизни видели столько снега в горах. Они пришли в щенячий восторг от белизны, тишины, волшебного вида деревьев и скал под снегом, тут же затеяли игру в снежки, с хохотом валялись в сугробах, впервые покатались на салазках с горки у леса и вообще сразу почувствовали себя непринужденно в этой торжественно-праздничной белой долине. Дидье и Пьер поставили некоторых новичков на лыжи, учили первым правильным движениям.
        Раймон спросил у Клоди:
        — А ваш парижанин не приедет в этом году?
        — Какой парижанин?  — спросила Клоди. В ней все замерло в ожидании ответа. И как перенести это слово «ваш»?
        — Такой темноволосый, замечательный лыжник. Это он меня учил слалому,  — продолжал Раймон.  — Он  — племянник ваших руководителей, а может, внук. Словом, его зовут Рири Жюльен.
        — Рири, наверное, скоро приедет,  — самым размеренным голосом отвечала Клоди.  — Во всяком случае, он обещал…
        — Вот когда мы вдоволь походим на лыжах!  — с удовольствием воскликнул Раймон.  — Вы, мадемуазель, наверное, тоже разрядница? И слаломистка?
        Клоди вспыхнула:
        — Никакая я не разрядница и не слаломистка! Я даже не умею еще ходить на лыжах. Ведь я здесь новенькая.
        — Новенькая?  — очень удивился Раймон.  — Позвольте, позвольте… Уж не ты ли та героиня парижской ист…  — Он вдруг прикусил язык и растерянно уставился на Клоди:  — Ох, извини меня, пожалуйста. Я, знаешь…
        — Знаю, знаю,  — насмешливо сказала Клоди.  — Можешь не извиняться и спокойно говорить мне «ты». Ты попал в яблочко. Я действительно та самая героиня той самой парижской истории.  — И с этими словами Клоди покинула своего спутника и свернула в коридор, который вел в спальни девочек.
        Раймон не посмел идти за ней  — он энергично честил себя болваном, и ему очень хотелось изо всей силы ударить себя кулаком по голове. Именно изо всей силы.
        В коридоре Клоди встретился спешащий куда-то Пьер. Увидев девочку, он просиял, и его изуродованное лицо неуловимо разгладилось и похорошело. А может, Клоди уже не замечала его уродства?
        — Едем с Дидье за елкой,  — радостно сообщил он девочке.  — Ты поможешь потом ее украшать? А сейчас же после праздников меня поместят в клинику, сделают операцию. Воображаю, каким я стану красавцем…  — Пьер фыркнул, но видно было, что ему сильно не по себе.
        — Зря говоришь,  — сказала мужественно Клоди.  — Ты и сейчас совсем ничего.
        Пьер покраснел.
        — Ты действительно так думаешь?
        — Ну конечно,  — не моргнув, соврала Клоди.  — Да и не только я одна. Приезжие девочки тоже тебя заметили.
        — Правда? Ну спасибо тебе,  — пылко сказал Пьер. Он полез в карман, достал свернутый листок бумаги, протянул Клоди:  — Это тебе.
        — Что это?  — растерялась девочка.
        — Так. Накропал кое-что.  — И Пьер бросился бежать по коридору, к лестнице, крича кому-то внизу:  — Иду! Сейчас спускаюсь. Иду-у!
        Клоди подошла к окну, развернула страничку. Под цветком эдельвейса с толстыми, точно войлочными, лепестками шли строчки стихов:
        Я был глупцом. Я был слепцом.
        И не хотел я жить.
        Уверен был: с таким лицом
        Счастливым мне не быть.

        Но вот девчонка из-за гор
        В наш старый дом пришла,
        Взглянула нежно. И с тех пор
        Тоска моя прошла.

        Клоди читала, и что-то остро и болезненно дрожало в ней, сжимало сердце. «Взглянула нежно»? Это действительно было или показалось Пьеру? И хорошо это или плохо?
        В спальне Клоди подошла к календарю. Оторвала еще один листок. До приезда Рири оставалось пять дней. Еще целых пять дней.

        37. На снежном склоне

        — Наверное, ты уже устала?
        — Нет.
        — Проголодалась?
        — Нет. Нисколько.
        — Может, тебе холодно? Куртка твоя просто ветром подбита…
        Она, не отвечая, затрясла головой. Капюшон при этом свалился ей на спину, открылись спутанные золотисто-оранжевые прядки над прозрачными, очень серьезными глазами. И стало видно все лицо с новым, непонятным для мальчика выражением. Очень повзрослевшее лицо  — так он подумал. А сам с трудом удерживался от желания закутать девочку в свою теплую куртку, подышать на ее наверняка замерзнувшие руки, накормить. «Я точь-в-точь наседка над своим цыпленком»,  — отметил он без всякого юмора, никак, впрочем, не останавливаясь на этой мысли.
        У их ног лежал далеко протянувшийся вниз пологий снежный склон, весь исчерченный извилистыми следами лыж, вмятинами собачьих лап, зигзагами «змеек», срезами «плугов». Кое-где в снегу были рытвины, ямки  — там, где она падала, и каждый раз ему стоило больших усилий удержаться не поднять ее, не отряхнуть от снега, не погладить, как ушибшуюся маленькую. Нет, он не позволял себе распускаться, держался строго, как и полагается настоящему тренеру. Даже покрикивал:
        — Дави на правую ногу! Теперь на левую! Разверни плечи! Кантуйся! Мягче, мягче колени! Да не трусь, не трусь! Я тебе сказал: колени к склону!
        И она послушно давила то на одну, то на другую ногу, старалась разворачивать плечи, иногда добиралась благополучно до самого подножия горы и тогда счастливо смеялась, махала ему варежкой. Но чаще падала где-то на середине склона, и он с замиранием сердца видел вдали игрушечную, ломающуюся пополам фигурку, облачко снега над ней и вставшие дыбом лыжи.
        — Благополучно? Ничего не сломала?  — кричал он в волнении, которое тщетно пытался скрыть. Он бросался вниз, к месту аварии, и лихо тормозил возле нее так, что снег маленьким смерчем завивался вокруг его лыж.
        — Все о'кэй! Нормально.  — С трудом дыша, она выбиралась из сугроба, и он отводил глаза, чтоб не видеть ее несчастного лица.
        Она и в самом деле чувствовала себя несчастной, но не от боли, а оттого, что показывала ему себя такой неуклюжей, неспортивной, постыдно смешной. Даже марсельские девчонки, никогда не нюхавшие ни снега, ни гор, даже эта гусыня Мари оказались куда способнее и уже на третий день смело спускались с довольно крутой горы. А она-то, она… А тут еще Казак, верный Казак, который всюду следовал за ней, начинал жалобно скулить, как только она падала, приносил ей варежки, далеко отлетевшую палку и всем своим видом говорил, как глубоко он ее жалеет. Ей хотелось зареветь от злости на себя, на весь мир. Сердитые слезы кипели совсем близко, но она перебарывала себя, старалась подняться не слишком некрасиво, храбрилась, хотя однажды очень больно ударилась о ствол елки. И снова и снова спускалась, «размягчала» колени, расправляла плечи, пролетала между воткнутыми в снег палками, чувствуя, как пот стекает по ложбинке между лопатками.
        Наконец он сказал:
        — На сегодня довольно. Ты уже намного перевыполнила норму падений.  — Но тут же, заметив, как она расстроена, добавил:  — Настоящие лыжники говорят: «Не упадешь  — не научишься». Знаешь, сколько я падал, покуда выучился спускаться?
        — Правда?  — Она легко поверила, это ее немного утешило.
        — Конечно. Давай посидим наверху, вон на том пне. Отдышишься, и пойдем домой.
        От закатных лучей снег был густо-розовый, а тени от воткнутых в сугроб лыж  — густо-синие. Солнце уже завалилось за кромку гор, и небо над мрачными зубцами Ла Морт быстро угасало. Было тихо до звона в ушах.
        Казак, сопя и всхрапывая, выкусывал из пальцев ледышки. Иногда постреливали сосны, из Мулен Вьё доносился жидко-стеклянный звон церковного колокола  — и опять все замирало в волшебном безмолвии.
        Они тесно сидели на большом, низко срезанном пне. Дышали снежным воздухом, пахнущим арбузом. Смотрели на чистейшую белизну, на небо, на темный зубчатый карниз, и все глубже, все пронзительнее входила в них прелесть этого вечереющего дня, этого исчерченного склона, даже этих лыж, так небрежно-красиво воткнутых в розовый сугроб.

        Снег скрипнул  — это девочка устраивалась поудобнее, утаптывала тупоносыми лыжными ботинками место возле пня. И Рири вдруг почувствовал, что нет для него ничего дороже этих тупеньких ботинок на совершенно детских ногах, всего этого съежившегося худенького существа, только рыжей прядкой выглядывающего из своей куртки.
        Надо было как можно скорее прервать молчание.
        — Как Казак тебе обрадовался!  — Клоди погладила собаку.  — Прямо затанцевал, когда увидел, как ты и мсье Клеман выходите из машины. Узнал.
        — А ты? Ты-то обрадовалась?  — нетерпеливо перебил ее Рири.
        — Ну, допустим, обрадовалась.
        — Нет, нет, без «допустим»! Диди, милочка, хорошая, скажи без «допустим», ты обрадовалась?
        — О'кэй, давай без «допустим». Обрадовалась.  — Она опустила голову.
        — Диди, ты сокровище, ты удивительная девочка, ты… Нет, просто не могу слов подобрать, какая ты!
        Клоди беспокойно завозилась, снова заскрипела ботинками по снегу. Сказала сварливо:
        — Я-то, может, и сокровище, и необыкновенная, и удивительная, и еще там какая-то, зато о тебе этого не скажешь. Сокровище, может быть, да только в кавычках.
        — Почему?  — искренне удивился Рири.  — Чем ты недовольна? Что я тебе сделал?
        — Пока еще не сделал, но непременно сделаешь, поступишь по-своему, как всегда,  — все так же язвительно продолжала Клоди.  — Кажется, ты собираешься под сочельник вместе с твоими дружками-марсельцами в лыжный поход? Они тебя подбили на этот поход или это твоя идейка? Так вот слушай: мне это совсем не нравится.
        — Что не нравится?
        — Этот поход в Лотарэ и вообще вся идея. Я ведь все слышала о тамошней катастрофе.
        Рири беспечно махнул рукой:
        — Э, вот ты о чем… Так это еще когда было… И было не там, куда мы собираемся, а совсем на другом, восточном склоне. А мы идем на западный склон, это учебная трасса, там совсем безопасно. И потом, Диди, пойми, я просто не могу отказаться, я давно обещал ребятам повести их.
        — Я и не знала, что ты такой отчаянный лыжник,  — сказала она, все не сдаваясь.
        — Ты вообще ничего обо мне не знаешь,  — поддразнил он ее.
        — А вот и неправда. Я теперь все о тебе знаю.  — Она оживилась.  — И какой ты был упрямый в детстве, и что говорил, и как убегал из дома, и как не хотел ехать учиться в Париж  — все-все…
        — Интересно, откуда у тебя эти сведения? Мои старики, что ли, тебе все это выкладывают?
        Она кивнула.
        — Они мне с тех пор, как я у них живу, очень много о тебе рассказывают…
        — Ну и ну…  — Рири покрутил головой.  — Не знал я за ними такой болтливости. Нашли, видите ли, благодарную аудиторию…
        — Нет, ты, пожалуйста, ничего такого не смей думать о твоих стариках,  — горячо заговорила Клоди.  — Ты даже не понимаешь, какие они у тебя замечательные. Ничего для себя, все для других. И это  — вся их жизнь, всякий их час. Думаешь, мне не хотелось бы стать такой, как они? Только вряд ли у меня получится, я, наверное, так не сумею…  — Она понурилась.
        — Сумеешь, если захочешь. Ведь ты хорошая,  — сказал он нежно и протянул руку к рыжей прядке.
        В это мгновение где-то вдали прогрохотала лавина, и она вскрикнула:
        — Слышишь? Опять! Слушай, я не хочу, чтоб ты шел в этот поход!
        Он спросил очень тихо:
        — Тебе правда важно, чтоб я был?
        Она молча кивнула.
        — И тебе нужно, чтоб я был с тобой?
        Она снова кивнула, на этот раз торжественно. Он не вытерпел, уткнулся головой ей в колени. Сказал жалобно:
        — Тогда поцелуй меня, Диди, а то у меня лопнет сердце.
        — Ну, ну, не пугай меня, пожалуйста,  — ворчливо, как мать, сказала она и неловко клюнула его куда-то возле уха.
        Он почувствовал запах лаванды, как от свежих деревенских простынь, и зажмурился от счастья.
        — Знаешь, какой я был дурак? Я думал, ты теперь с Пьером и обо мне начисто позабыла…
        — Ох, какой дурень!  — отозвалась она смеющимся голосом. И добавила серьезно:  — А Пьер  — отличный парень. Он сейчас в больнице.
        — Знаю,  — сказал он и заторопился:  — Не будем об этом. Я хотел тебе сказать  — у меня для тебя есть подарок.
        — Правда? Какой?
        — Сейчас увидишь. Нет, увидишь потом. А сейчас закрой глаза.
        Она честно закрыла глаза, и он увидел темное полукружие ресниц на ее щеках. Он не смог удержаться  — поцеловал эти ресницы, поцеловал гладкую и холодную, как яблоко, щеку.
        Она сердито оттолкнула его:
        — Послушай, ты что? Я тебя поцеловала один раз, а ты? Как не стыдно! Вон и Казак смотрит…
        — И пусть! Пусть смотрит! Пусть знает, что я тебя люблю,  — захлебнулся он.
        Она сощурила светлый глаз, нежно и насмешливо усмехнулась.
        — А он давно знает. И я, между прочим, тоже…
        Рири смотрел и смотрел на нее, не в силах выговорить ни слова.
        — Ну давай же твой подарок,  — потребовала она.
        Он опомнился, вытащил из кармана куртки что-то маленькое, согретое его теплом.
        — Держи. Колечко.
        — Какое красивое!  — воскликнула Клоди.  — Я его сейчас же и надену. Смотри, как раз на мой безымянный!
        — Знаешь, оно совсем простое, железное,  — виновато потупился Рири.  — На хорошее у меня не было денег…
        Она снисходительно взглянула на него  — взрослая маленькая женщина, вполне сознающая свое превосходство.
        — Ничего-то ты не понимаешь! Для меня оно дороже самого дорогого,  — шепнула она.

        38. Восковой ангел

        У него были точеные розовые ручки и ножки, прозрачный хитон, светлые кудри над кукольным пухлым личиком и блестящие белые крылышки за плечами.
        — Этого мы повесим на самый верх, рядом со звездой,  — сказала Боболь, еще раз оглядывая почти украшенную елку.  — Это любимый ангелок Матери.
        — Какой хорошенький!  — простонала Шанталь, молитвенно дотрагиваясь до восковых ручек.  — Хочу этого ангельчика! Пусть мне его подарят!
        — Тебе будет другой подарок.  — Боболь говорила железно.  — Мать сказала, что это  — талисман, он приносит счастье. Ей подарил ангела один испанский мальчик, который жил здесь. Он думал, что его маму убили, а она вдруг нашлась. И теперь они счастливы и живут вдвоем на юге.
        И говоря так, Боболь взобралась на стремянку и повесила воскового ангела на самый верх пушистой, пахнущей смолистым лесом елки.
        Шанталь всхлипнула, провожая ангела глазами. И еще одну детскую душу пронзила печаль. И еще одной девочке вдруг страстно захотелось иметь ангела, завладеть им, скрытно любоваться, запереть в деревянную шкатулку, где уже хранилось самое дорогое, самое заветное: черная, насквозь прокуренная трубка отца, лента из волос Сими, письма Рири, железное колечко, которое она надевала только по ночам…
        «Кажется, я все-таки дефективная… Выросла почти совсем взрослая дуреха, и вдруг подай мне игрушечного ангела! Пусть это талисман, но ведь в сущности это игрушка. Крошка Шанталь зарится на игрушку  — это понятно и законно, но ты-то, ты-то  — стыд какой! Узнает Рири  — обхохочется! Нет, нет, и думать не смей!.. Сейчас же выкинь это из головы!..»
        Так Клоди стыдила и уговаривала себя и пыталась смирить свое желание, но ангел, парящий наверху, среди темно-зеленых игл, манил ее все сильнее, все неотступнее она думала о нем.
        «Вот возьму и украду. Да, да, просто украду! Ведь называли меня «похитительницей детей». А теперь украду не живого малютку, а воскового. Никогда у меня не было такой прелести. Ах, как мне его хочется! Дождусь, чтобы кончили украшать елку, чтобы все ушли. Стремянку, конечно, еще оставят, на всякий случай, а я заберусь и возьму его. А Рири? Что ж, Рири меня не послушался, ушел в свой лыжный поход с мальчиками, и я не стану о нем думать, не стану с ним считаться, пусть знает, какая я»,  — мстительно раздумывала она.
        Только сегодня утром ребята провожали трех старших мальчиков до остановки автобуса, идущего в долину Романш к трем главным снежникам Лотарэ. На шоссе было тепло и тихо, солнце изредка прорывалось сквозь рыхлые облака, и тогда снег начинал играть разноцветными искрами, и желтые солнечные зайцы резвились, прыгая по заснеженным опушкам.
        Под стрелами восхищенных девчоночьих глаз, под завистливыми взглядами остающихся мальчиков три лыжника старались выглядеть особенно небрежно-независимыми. Одетые в облегающие синие костюмы и красные вязаные шапочки с пышными помпонами, они были удивительно хороши и юны все трое  — бледный Рири с миндалевидными мечтательными глазами и темными длинными кудрями, смуглый и румяный, с намечающимися усиками южанин Раймон и голубоглазый, с золотистым пушком на щеках и белозубой улыбкой Дидье. Рюкзаки за плечами, красно-синие, сверкающие металлическими подрезами лыжи, притороченные к мешкам топорики  — все это красивое, ловко пригнанное оборудование так шло стройным мальчикам, делало их такими неотразимыми, что даже Клоди, сердитая и надутая, нет-нет да и взглядывала исподтишка на Рири  — непослушного, упрямого, как всегда, Рири, который все-таки настоял на этом походе. Про Брижит нечего и говорить  — она просто ела глазами Раймона, а Дидье скромно принимал восторги Мари. И Казак тоже пожирал глазами мальчиков  — просился ехать с ними.
        — Смотрите же, не опоздайте завтра на елку,  — наказывала Брижит.  — В полдень у нас будут игры и угощение для малышей, а ровно в три часа  — елка для старших с концертом, танцами и разными развлечениями.
        — А подарки нам будут?  — спросил Раймон.  — Если без подарков, не стоит и возвращаться.
        — Подарки будут всем!  — Брижит возмущенно повела плечами.  — А тебе, Раймон, просто стыдно спрашивать: разве ты забыл, какой чудесный галстук достался тебе в прошлом году? Мать сама ездит перед каждым рождеством в Гренобль выбирать всем подарки.
        — Ну-ну, я пошутил,  — примирительно сказал Раймон.  — Мы же знаем, как чудесно бывает у вас каждый год на елке. Конечно, мы вернемся ровно к трем, даже, наверное, пораньше. Поднимемся на подъемнике разика три-четыре на верхнее плато, а оттуда ка-ак сиганем вниз  — ух! Даже дух захватывает, как подумаю!.. Там ведь скорость знаешь какая! Говорят, километров под сто, не меньше, да еще восемь витков. Рири обещал, что это будет самое сильное ощущение за всю нашу жизнь! Он и в прошлом году хотел нас туда свести, да, помните, подвернул в Мулен Вьё ногу. Зато сейчас накатаемся вволю…
        Брижит покачала головой:
        — Отчаянные вы типы, вот что я скажу! А Рири отчаянней всех  — это все его затеи. И никого не слушает  — ни Мать, ни Патоша, ни мсье Клемана… Недаром и Патош и Клоди на него обиделись… А вдруг с вами что-нибудь случится? Кто-нибудь сломает ногу, или разобьется, или еще что-нибудь…
        — Да будет тебе, Брижит!  — прервал ее причитания Дидье.  — Что ты все каркаешь? Ничего с нами не случится, можешь не сомневаться.
        — А где вы собираетесь кемарить?  — спросила Мари.
        — Собираемся что?  — не понял Дидье.
        Мари возмущенно фыркнула:
        — Вы здесь все безнадежные тупицы, ничего не понимаете! Я спрашиваю на старофранцузском: где вы собираетесь ночевать?
        — А, вот оно что,  — с облегчением промолвил Дидье.  — У самого Лотарэ есть гостиничка для лыжников, нечто вроде мотеля. Патош знает владельцев  — молодую пару итальянцев. Он звонил туда, и нам обещали оставить комнату. И даже с камином…
        Пока шел этот разговор, Рири, делая вид, что гладит Казака, приблизился к Клоди.
        — Послушай, Диди, я хотел объяснить…  — начал он тихо.
        Девочка демонстративно отвернулась:
        — Я сказала: я с тобой не разговариваю.
        — Но, Клоди, я не мог не пойти, я обещал ребятам. Пожалуйста, не сердись,  — уговаривал мальчик.
        Она упрямо вздернула голову. Рири робко тронул ее руку в варежке:
        — Я тебя прошу, Диди, не обижайся на меня. Дай мне руку на счастье.
        Казак начал поскуливать.
        — Ты слышишь, Диди, вон и Казак просит,  — пытался он пошутить.
        Но ей нравилось его мучить, нравилось, что он так выпрашивает ее ласку. Она вырвала руку:
        — Пожалуйста, не лезь ко мне! Еще говорил всякие хорошие слова, а сам…
        Она не докончила. Из-за поворота показался весь окутанный морозным инеем, запорошенный снегом автобус. Багажник на его крыше ощетинился лыжами. Из затуманенных окон выглядывали лица немногих пассажиров. Дверцы раздвинулись, и мальчики один за другим вскочили на подножку. Последним поднялся Рири.
        — До свиданья! Счастливого пути! Возвращайтесь, мы ждем!  — закричали провожающие.
        Раймон и Дидье замахали рукавицами. Один Рири стоял неподвижно. Глаза его следили за тающей в снегах девочкой, к которой прижималась лохматая собака с поднятыми ушами. Казак все еще надеялся, что его возьмут в горы.
        Это происходило утром. А сейчас Клоди, поглощенная своими мыслями о том, как она похитит ангела, машинально подавала Боболь хлопушки, свечи, золоченые орехи и даже не слышала, как в зал вошли Анриетт и Патош, нагруженные пакетами и свертками.
        Анриетт всегда любила наводить «последний глянец» на елку, на подарки, на украшение стола. Кроме того, каждый год в сочельник в республике бывали игры, пение, танцы и разные смешные выдумки. Вот и сейчас за Анриетт следовала с большим клетчатым мешком Брижит. В мешке были пакетики с травами, собранными ребятами летом в горах. На каждом пакетике шутливые надписи:
        Девятисил  — в девять раз увеличит твою силу.
        Зверобой  — лечит от зверских драк.
        Репей  — отучает от приставания.
        Лаванда  — придает стойкий аромат, лечит от потливости.
        Ромашка  — излечивает от влюбчивости.
        Бузина  — очищает от вредных наслоений.

        Брижит успела уже подсмотреть часть надписей и заранее ухмылялась, представляя себе, как будут смеяться ребята, вытащив тот или иной пакетик: ведь каждый будет понимать скрытый намек. Девочки принесли елочные гирлянды, обвитые красными лентами  — ими украсят кресла Матери, Патоша, мсье Клемана и других почетных гостей. Анриетт положила к каждому прибору по золотой звездочке, и стол с этими звездами, разрисованными ребятами цветными салфетками и свечами сразу стал удивительно нарядным и торжественным.
        — Надо еще повесить гирлянды над столом и обжечь свечи,  — сказал Патош.  — Иначе многие фитили будут коптить или вовсе не загорятся.
        Он сам полез на стремянку и зажег все свечи на елке. В свете дня, льющегося из окон, огоньки бледно заморгали. Вошел разрумянившийся Андре Клеман, неся на руках очень довольную Шанталь.
        — Знаю, что посторонним не полагается до завтра заходить сюда!  — весело закричал он с порога.  — Но, во-первых, я не посторонний, а свой, а во-вторых, эта мадемуазель,  — он показал на Шанталь,  — потребовала, чтоб я нес ее именно сюда, к ее маленькой маме. Бери свою дочку, ублажай ее,  — обратился он к Клоди.
        Клоди поспешила забрать Шанталь, которая непременно хотела посмотреть на огоньки. Андре Клеман обратился к Патошу:
        — Знаешь, Анри, погода здорово испортилась. Я ходил в горы  — еле нашел дорогу обратно. Валит такой сплошной мокрый снег  — в трех шагах ничего не видно.
        Все невольно повернулись к окнам. За стеклом густо и косо летел снег, все обволакивая, плотно запеленывая все на своем пути. Ни долины Мулен Вьё, ни дальних, ни ближних гор не было видно.
        В комнате внезапно наступила тишина. Мать и Патош переглянулись.
        — Интересно, идет ли такой снег в Лотарэ?  — вымолвил наконец Патош.
        Мать пролепетала еле слышно:
        — Я просила его… Я так просила…
        В этот миг затрещала свеча на елке, и что-то с легким шорохом, задевая ветки, упало на пол.
        — Ангел!  — закричала Шанталь.
        — Ангел…  — эхом повторила Клоди.
        На полу, под елкой, лежал, далеко откинув сломанное крыло и розовую ручку, восковой ангел. Кусочек сгоревшего шнурка еще выглядывал из-под второго уцелевшего крыла.
        — Мой талисман,  — растерянно проговорила Мать.  — Ведь он всегда приносил всем счастье…

        39. Сочельник

        По всей республике шла веселая кутерьма. Началась она очень рано, хотя по случаю каникул можно было спать долго и будильники Боболь предусмотрительно не заводила. Наверное, кто-то проснулся в спальне девочек, когда за окнами еще стояла мутная белая полутьма, увидел на стульях у кроватей нарядные голубые платья и сверкающие лаком черные туфельки, подарки Матери, и тут же завопил от радости. А там уж и другие проснулись, тоже подняли шум, стали тут же на ночные рубашки и босые ноги примерять обновки, толкаться у зеркала. Думаете, мальчики повели себя сдержаннее? Как бы не так! Мальчики в своей комнате тоже обнаружили обновки: красные шерстяные рубашки с широкими поясами и коричневые вельветовые брюки. А вельветовые брюки и ковбойские пояса, сами понимаете, это была мечта каждого!
        И, уж конечно, мальчишки вертелись у зеркала ничуть не меньше девчонок. Вскоре проснулись и малыши, тотчас вспомнили: «Сегодня елка!», «Сегодня подарки!», «Сегодня нам дадут трехслойное мороженое!»  — и пошел разворачиваться праздничный день с бантами в кудрях, с крахмальными воротничками и галстуками, с запахом какао и ванили в столовой, с беготней по всему дому, пахнущему хвоей и снегом.
        А снег! Сколько его нанесло за ночь  — просто целые Альпы! Марсельцы с ума посходили, увидев эти горы снега: валялись в пушистых сугробах, лепили из снега фигуры, играли в снежки, катали друг друга на салазках. Пришли занесенные снегом матушка Венсан и Финэ  — поздравили всех с праздником и сказали, что внизу, в долине, шоссе занесены так, что встали все машины, образовались не то что пробки, а просто-таки караваны машин, которые стоят неподвижно, занесенные до крыш. Снегоочистители пришли из Ла Мюра и Гренобля, но их мало, и они не справляются с заносами. Из Лавальданса и Мулен Вьё народ тоже пошел расчищать шоссе, но, сами знаете, в деревнях остались в основном старики  — им не под силу много работать…
        — Так что же, значит, теперь наши не смогут выбраться из Лотарэ?  — вскрикнул чей-то плаксивый голос.
        Ребята понурились. Даже малыши, почувствовав перемену настроения у старших, затихли.
        Но тут в холле послышались шаги, двери отворились, и появились очень оживленные Мать, Патош и Андре Клеман.
        — Хорошие новости! Хорошие новости!  — объявил, едва войдя, Патош.  — Только что звонили из отеля Лотарэ наши мальчики. Их там тоже присыпало снежком, но они успели еще вчера хорошо покататься и сегодня собираются спуститься с верхнего плато по всей трассе. Устроены очень уютно, хозяева гостиницы их кормят итальянскими блюдами. По случаю сочельника в гостинице мало приезжих, и наших мальчиков очень обихаживают…
        — Они сказали, что, возможно, опоздают немного,  — вмешалась Мать, которой тоже не терпелось поделиться с детьми хорошими новостями.  — Автобуса не было из-за заносов, но уже пришли большие снегоочистители из Гренобля, и мальчики надеются, что скоро все расчистят… Они просили, если запоздают, начинать веселье без них. Горячо поздравляют всех с праздником и желают всем счастья.
        — Спасибо! Браво! Браво!  — закричали ребята, и все лица прояснились.
        Андре Клеман поймал за руку пробегавшую с Шанталь Клоди.
        — Тебе  — отдельное поручение,  — тихо сказал он.  — Рири позвал к телефону меня и наказал передать, чтоб ты не забыла про какое-то колечко. Я и передаю, а что это означает  — это уж твое дело.  — Он дипломатично улыбнулся.
        Клоди с досадой пожала плечами:
        — Вот еще! Ничего особенного это не означает, мсье Клеман. Так, чепуха…
        — Тебе виднее, конечно,  — отвечал Старый Старожил и почему-то вздохнул.
        На эстраде, возведенной в конце зала, уже собрались малыши. Свежий, чистый голосок Брижит затянул старую, любимую песню республики:
        Тишина в долине,
        Сон глаза смежил,
        Ночи полог синий
        Дом сирот укрыл.

        Хор звенящих высоких детских голосов подхватил:
        Засыпают птицы,
        Тишина везде.
        Лишь одной не спится
        Матери в гнезде.

        Лоб твой тихо тронет
        Ласковой рукой,
        Сон дурной прогонит,
        Позовет другой.

        И тихо-тихо, почти замирая, докончил:
        Тишина в долине,
        Сон глаза смежил,
        Ночи полог синий
        Дом сирот укрыл.

        Малышам и Брижит долго аплодировали. Розовые от возбуждения и гордости, они выходили кланяться, и пышные банты на темных и светлых головках взлетали и опускались, как большие экзотические бабочки.
        Между тем Андре Клеман о чем-то пошептался с Патошем и незаметно для других вышел из зала. Анриетт поставила что-то плясовое на магнитофон. Уже начал кружиться хоровод вокруг елки, как вдруг за дверями раздался протяжный, сильный рев. Музыка смолкла. Малыши настороженно ждали.
        — Кто там?  — громко спросила Мать.
        В ответ раздался тот же рев, только еще более сильный.
        — Медведь, это, кажется, ты?  — Патош направился к дверям, выглянул и вернулся, улыбаясь:  — Дети, каждый год в этот день к нам приходит наш друг  — медведь. Не нужно его бояться, он очень любит маленьких ребят и любит с ними играть и бороться. Входи, медведь, будешь нашим гостем,  — сказал он, широко распахивая дверь.  — Что же вы, дети, приглашайте медведя!  — Патош и сам сделал приглашающий жест, но увидел, как испуганно жмутся к старшим некоторые малыши, как косятся на дверь.  — Ну же, дети, позовите медведя, ведь он  — ваш гость! Не бойтесь!
        Кажется, первым расхрабрился совсем крошечный мальчик по имени Лоран. Он выглянул из-за елки и прокричал:
        — Медведь, медведь, иди сюда, мы тебя ждем в гости!
        — Медведь, иди сюда, мы тебя не боимся.  — И Шанталь подбежала к самым дверям.
        И тут из дверей навстречу девочке выкатилось что-то огромное, мохнатое, бурое, с большой лохматой головой. Перебирая лапами по полу, это мохнатое приблизилось к детям, сгребло трех или четырех малышей, посадило их на спину и принялось возить их по всему залу, порыкивая или, вернее, как-то странно похрюкивая от удовольствия. Малыши счастливо завизжали. Тогда и остальные, окончательно расхрабрившись, полезли на медведя, стали хватать его за голову, за пышную шкуру. Веселая свалка началась в зале под крики малышей и рычание медведя. И вдруг Шанталь, которая ухитрилась влезть чуть не на самую голову медведя, закричала во все горло:
        — Это мсье Клеман! Дядя Андре!
        И тогда все увидели доброе лицо Старого Старожила, выглядывающее из под свалившегося мехового капюшона.
        Почему-то никто из малышей не был разочарован, и возня на полу еще долго продолжалась, пока не вмешалась Мать и не сказала во всеуслышание:
        — Дети, дети, вы совсем замучили дядю Андре. Дайте же ему отдохнуть!..
        И опять ребята пели песню республики:
        Придут сюда другие дети,
        Те, что родятся в новый век,
        Легко им будет жить на свете,
        Счастливым станет человек.

        Ни войн, ни голода. Все люди
        Правдивы будут и добры
        (Мы знаем твердо: это будет.
        Дожить бы нам до той поры!).

        И вдоволь у детей игрушек,
        И вдоволь у людей еды…
        От малышей и до старушек
        Все будут говорить на «ты».

        Пускай вспомянут добрым словом
        Наш дом и наш веселый труд,
        Пускай и в поколеньи новом
        Наш смех и песни оживут.

        А потом был бег в мешках за подарками, и перетягивание каната, и хороводы вокруг елки, и хохот, и радостный визг, когда малыш получал именно то, что он мечтал получить в подарок. Шанталь достался пушистый, мягкий заяц  — серо-белый, с такими кроткими живыми глазами, что его тотчас хотелось погладить, прижать к себе, «взять в дети», как сказала Шанталь. Она вцепилась в новую игрушку и ни за что не хотела расстаться с зайцем даже за столом, хотя успела шепнуть Клоди:
        — Ах, если б к этому зайчику еще был и ангел…
        Однако ангела уже давно подобрала Боболь, которая обещала его починить так, что он снова станет как новый. Но Мать почему-то холодно отнеслась к ее обещанию  — видно, ангел-калека уже перестал быть для нее счастливым талисманом.
        А какой восторг был за столом, украшенным золотыми звездами! А какой вкуснейший обед: жареная индейка, салат, пудинг и знаменитое трехслойное мороженое  — клубничное, фисташковое и сливочное, за которым старшие девочки, с Брижит во главе, накануне ездили на кондитерскую фабрику в Ла Мюр.
        Отяжелевших от вкусной, обильной еды, счастливо уставших малышей наконец-то уложили по спальням. Почти на каждой подушке, рядом с головой ребенка, виднелась голова медведя, куклы, зайца, обезьянки  — никто не захотел даже на время сна расстаться с новыми любимцами.
        Снег за окнами все валил  — крупные, влажные хлопья казались совершенно театральными, словно нарезанными из бумаги. Сумрачный белесый туман висел над горами.
        Мать взглянула на часы.
        — Так и есть, опаздывают…  — пробормотала она. Вслух она сказала:  — Мне кажется, пора начинать нашу программу. Скоро уже стемнеет.
        — Нет, Анриетт, еще не скоро,  — возразил Патош, поглядев в окно.  — Темновато от снега. Но ждать наших, конечно, не стоит. Они сами, верно, торопятся.
        Анриетт сделала знак Боболь, и та вышла на минуту из зала, чтобы возвратиться с Мари. На «гусыне» было трехцветное платье и красный фригийский колпачок, и, надо сказать правду, она выглядела очень неплохо в этом наряде. Из-под шапочки круто завивались ее черные волосы, глаза весело блестели. В руках Мари несла аккордеон, переливающийся в свете свечей всем своим перламутровым позументом.
        — Первым номером выступят наши марсельские гости,  — объявила Боболь.  — Матросский танец. Аккомпанирует Мари Видаль.
        И под залихватские переборы аккордеона марсельцы со всем своим южным темпераментом сплясали, чуть не разрушив эстраду, знакомый всем с детства «матлот».
        Им долго и громко аплодировали.
        — Мари Видаль исполнит «Колыбельную»,  — снова объявила Боболь.
        «Гусиные лапки» Мари легко побежали по перламутровым клавишам, и аккордеон запел старую, как мир, колыбельную песню всех матерей. Боболь наклонилась к Патошу, сказала шепотом:
        — Я только что была в Малом доме, слышала радио. Там предупреждают всех туристов, лыжников и водителей автомобилей о перемене погоды, ветрах, заносах и лавинах в районе Оузана и Лотарэ. Сказали, что центр по изучению снега в Сен Мартэн д'Эр выпускает срочно специальный бюллетень…
        Патош заметно помрачнел.
        — Только, пожалуйста, ни слова Анриетт.  — Он повернулся к Андре Клеману:  — Позвоним сейчас в отель Лотарэ. Надо убедиться, что наши мальчики уже выехали… Пойдешь со мной?
        — Конечно,  — кивнул Старый Старожил.
        Между тем Мать, не обратив внимания на эти переговоры и на исчезновение Патоша и Андре, говорила ребятам:
        — Мне бы так хотелось, дети, услышать наши старые песни. Песни времен Сопротивления, когда мы здесь, в доме, спасали от врагов беглецов из лагерей, советских военнопленных, английских летчиков. Это такое дорогое для меня воспоминание…
        Ребята тихонько посовещались между собой.
        — Мама, мы хотим спеть «Славу маки»,  — сказала Брижит.  — Стихи Арагона так хорошо звучат. И музыка хорошая.
        Мать благодарно наклонила голову.
        Ребята вновь заполнили эстраду. Запевалой была и на этот раз Брижит.
        Этот край партизанским зовется,  —

        начала она немного глуховато.
        Как там мальчикам нашим живется?
        В старой хижине спят до поры…
        Верно, холодно спать на рассвете,
        А сквозь щели врывается ветер,
        И потухли костры.

        Дружно, сильно вступил хор:
        Кто сказал, будто нас задавили,
        Нашу землю и честь победили?
        Это чьи там плетут языки?
        Патриоты под пулей не гнутся,
        Партизаны врагам не сдаются!
        Слава…

        Хор внезапно смолк.
        — Что случилось? Вы забыли слова?  — недовольно спросила Мать.  — А ведь так просто: «Слава храбрым маки…»
        И тут она увидела, что все глаза устремлены на дверь. Там, облепленные с головы до ног снегом, стояли Патош и Андре Клеман.
        — Что такое? Что случилось?  — машинально повторила Мать.
        Патош сказал негромко:
        — Нужны пять мальчиков  — постарше и посильнее. Возьмем лыжи, лопаты. Может быть, понадобится помощь. Попробуем пробиться. Отель Лотарэ не отвечает. Телефонная станция тоже. На нашей станции говорят, что там прошли лавины…
        — Мы едем немедленно,  — прибавил Клеман.
        Клоди первая очутилась рядом с ними:
        — Я тоже поеду.
        — Ты останешься с Анриетт,  — рассеянно сказал, думая о другом, Патош.
        — С ней останутся все наши. И Боболь и Брижит,  — сказала девочка.  — Я должна… Я вас прошу, возьмите меня…
        И перед натиском ее решимости, ее воли, ее волнения они  — двое взрослых мужчин  — отступили.
        — Хорошо. Едем,  — кивнул Клеман.

        40. Лотарэ

        Радио в автобусе бормотало настойчиво и тревожно:

        ЦЕНТРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИЗУЧЕНИЮ СНЕЖНОГО ПОКРОВА СЕН-МАРТЭН Д'ЭР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ ВСЕХ ТУРИСТОВ, ВОДИТЕЛЕЙ АВТОМОБИЛЕЙ, ЛЫЖНИКОВ: УСИЛЕНИЕ ОБЛАЧНОЙ ПОГОДЫ, СОПРОВОЖДАЮЩЕЕСЯ СНЕЖНЫМИ ЗАНОСАМИ И ОБВАЛАМИ В ГОРАХ. ВЫШЕ УРОВНЯ 1200 МЕТРОВ ВОЗМОЖНЫ ЛАВИНЫ. В ДЕПАРТАМЕНТЕ ИЗЕР ШОССЕ ТРУДНОПРОХОДИМО. ЛЫЖНЫЕ ТРАССЫ ВРЕМЕННО ОПАСНЫ ДЛЯ СПУСКА. В ДОЛИНЕ РОМАНША НАБЛЮДАЮТСЯ СНЕЖНЫЕ ОБВАЛЫ…

        И после небольшого перерыва снова:

        ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ТУРИСТАМ, ВОДИТЕЛЯМ АВТОМОБИЛЕЙ, ЛЫЖНИКАМ…

        С самого отъезда из Мулен Вьё никто не проронил ни слова. Они сидели в микроавтобусе республики, ссутулившись, тесно прижавшись друг к другу. У всех в ушах еще стоял тоскливый вой Казака, который никак не хотел примириться с тем, что Клоди оставляет его, не берет с собой. И этот вой, и беспрерывное бормотание радио невыразимо угнетало людей. В них все слабее мерцала надежда, все страшнее казалось то, что вот-вот должно обнаружиться. Встряхивались они только когда надо было действовать, работать руками, трудиться изо всех сил: уже три раза приходилось поворачивать  — искать объезды; уже несколько раз все пассажиры выскакивали из автобуса, брались за лопаты, расчищали заносы на дорогах. А как сложно было вести автобус в таких условиях  — все невольно смотрели на серебряную голову Патоша, который сидел за рулем, не отрывая напряженного взгляда от шоссе. Но может быть, именно это напряжение отвлекало его от других страшных мыслей, заставляло думать только о дороге?
        Уже сильно смерклось. На обочине то и дело виднелись машины, не сумевшие пробиться дальше, брошенные водителями. Иногда на шоссе работали лопатами люди, видимо, добровольцы из ближних селений и городков. Промелькнул мост. Клоди вспомнила: здесь, за этим мостом, лежит прозрачное, темно-синее горное озеро. Сюда еще осенью возил ее вместе со старшими ребятами Патош полюбоваться видом снежных гор, отражающихся в озере. Тогда осенью они собирали на горных склонах душистые голубые кустики лаванды, а после в маленьком ресторанчике у озера ели мороженое. И как радовалась Мать, получив лаванду! Вместе с Боболь она раскладывала засушенные букетики по ящикам, где лежало чистое белье, и после тонко и нежно пахло это белье, сохраняя запах гор, солнца и прозрачных озер на всю зиму… Клоди внезапно ощутила этот запах  — запах счастья, беспечности, легких дней в горных долинах. Как давно это было! Как немыслимо давно. Точно в какой-то прошлой жизни…

        УХУДШЕНИЕ ПОГОДЫ МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ УГРОЖАЮЩЕЕ ДВИЖЕНИЕ СНЕЖНОГО ПОКРОВА В РАЙОНЕ РОМАНША И ЛОТАРЭ,  —

        явственнее забормотало радио.
        Патош свирепо выругался:
        — Опять объезд!
        Он стал медленно разворачиваться. Кто-то постучал в боковое стекло. Патош открыл дверцу, и в автобус вскочил весь вываленный в снегу высокий человек в стеганой куртке.
        — Мы с ребятами узнали автобус республики,  — сказал он торопливо.  — Здесь очень много наших с завода «Рапид». Тоже работаем на завалах. Азнер, как узнал о том, что здесь ваши мальчики, сейчас же собрал добровольцев. Поезжайте по туннелю Галибье  — мы расчистили подходы к нему. Через этот туннель добирались до Романша и Лотарэ снегоочистители и отряды альпийских стрелков и жандармерия. Автобусы радио и телевидения тоже уже там  — дают репортажи с места событий. Вот пронырливый народ, эти журналисты!  — прибавил рабочий.  — Только что-то случится  — они уж тут как тут! И нипочем от них не отобьешься!..
        — Значит, и журналисты уже там?..  — пробормотал Старый Старожил.
        — Что с отелем Лотарэ?  — нетерпеливо прервал его Патош.
        Высокий заметно смутился.
        — С отелем?  — повторил он.  — Так его ведь еще не откопали… Там идут самые главные работы…
        В автобусе раздался какой-то странный звук  — не то стон, не то всхлип. Все невольно опустили головы, не смея взглянуть ни на Патоша, ни друг на друга.
        — Показывайте дорогу,  — отрывисто сказал Патош.  — Я никогда еще не ездил этим туннелем.
        И снова в тяжелом молчании путь по узкому снежному коридору, где работали лопатами сотни людей. Машины, встречаясь, опасливо пятились до расчищенного места, где можно было разъехаться. Чем ближе подвигался автобус к туннелю, тем все больше людей и машин попадалось навстречу. Вот наконец и темное жерло туннеля. Патош включил фары, и в длинных острых лучах желтоватого света заискрились, заиграли опушенные инеем своды и стены. Гулко отозвался под сводами туннеля сигнал встречной машины, которая, очевидно, боялась, что автобус ее заденет.
        Но вот впереди забрезжило что-то голубоватое. Автобус вынырнул наружу, и сразу, облитые лучами сильных прожекторов, перед путниками встали громады Лотарэ.
        Три обнаженных скалистых пика венчали величественный амфитеатр, созданный самой природой. В обычное время фермы и канаты подъемников, как пунктиры, отмечали трассы от верхнего плато, лежащего над тремя пиками, до подножия гор. Но сейчас ни ферм, ни канатов не было видно даже в бинокль, захваченный Клеманом,  — все покрывала сплошная масса снега. Путники поискали глазами легкие, яркие постройки двух горных шалэ на половине спуска и ниже  — янтарно-желтый, такой веселый на вид домик отеля Лотарэ. Ничего. Ничего. Ничего не было ни на спуске, ни у подножия гор  — только снег, снег, снег… На шоссе и кое-как расчищенных площадках у подножия сгрудились стада машин  — легковых, уборочных, грузовых, санитарных с красными крестами на кузовах, автобусов радио и телевидения, обвитых толстыми черными проводами, полицейских с мигающими вращающимися фонарями впереди.
        Патош с трудом втиснул автобус в это стадо. Высокий рабочий куда-то убежал, но почти тотчас вернулся с седоусым Азнером  — бригадиром завода «Рапид», старым приятелем Патоша. Азнер был запорошен снегом и мрачен. Он даже не поздоровался, только молча обнял Патоша и обратился к сидящим в автобусе:
        — Вы все приехали очень кстати. Разбирайте ваши лопаты и давайте на северный склон. Там прошла самая большая лавина. Очень нужны люди  — машинам туда не пройти. Приходится орудовать вручную…  — Патошу он сказал:  — Наверное, на тебя сейчас накинутся журналисты, они, кажется, уже пронюхали, что это автобус республики. Мы с ребятами постараемся тебя утащить от них поскорее на гору. Но кто знает, не последуют ли они за тобой даже туда…
        Путники высыпали из автобуса. Клоди уцепилась за рукав Клемана и не сводила глаз со снежной громады Лотарэ. Почти дневной ярко-голубой свет прожекторов, установленных во многих местах на горе и у подножия, вырывал из мрака работающие снегоочистители, копошащихся на склонах людей с лопатами, машины, толпы, облепившие машины внизу. Из микрофонов громко, на всю окрестность, раздавались команды руководителей спасательных служб:
        — Снегоочистителю Эф Пэ тридцать восемь  — передвинуться на участок пятый!
        — Горноспасатели! Горноспасатели, вас видим, вас видим! Переходите за бугор на плечо!
        — Третий взвод альпийских стрелков  — на смену второму!
        — Добровольцы, пожарные Ла Мюра, вас ждут у восточного спуска! Просьба взять с собой канаты.
        В небе трещали вертолеты.
        Телекамеры, похожие на гигантские головы роботов, виднелись на склонах и внизу, на шоссе. То и дело вспыхивал магний  — это фото- и кинокорреспонденты снимали ход спасательных работ, отдельных людей.
        Всюду был слышен голос радиокомментатора:
        — Метеорологические условия остаются без изменений. Снежных оползней пока не ожидается. Как удалось установить, постройки Лотарэ и Романша велись без учета лавиноопасного склона. Акционеры общества «Альпин», ведущего это строительство, не вняли предупреждениям альпийской службы и некоторых известных архитекторов, так как прекращение строительства в этих местах, излюбленных лыжниками и туристами, грозило им немалыми убытками…
        Толпа журналистов окружала на шоссе старика-посыльного из поселка Лотарэ, который только чудом избежал лавины: его послали вниз на почту отправлять бандероль. Сейчас, окруженный взволнованными слушателями, он рассказывал в микрофон все, что ему удалось увидеть и запомнить. Старик видимо гордился тем, что стал центром внимания.
        — Много ли народу оставалось на лыжной станции и в отеле, когда вы, мсье Отан, еще там были?  — спрашивал журналист, также пользуясь микрофоном.  — Читателям «Пари матч» будет интересно все, даже малейшие подробности…
        — Я понимаю, мсье,  — сказал старик, набирая побольше воздуха в легкие.  — Народу было сначала порядочно, а потом все разъехались по домам  — справлять сочельник. Наверное, оставалось человек пять, не больше. Бедная мадам Сербандини  — моя хозяйка даже жаловалась, что они с мужем с этой гостиницей прогорают… Я сам внес чемоданы в номер одной молодой паре, кажется, это были молодожены из Парижа…
        Клеман, который направлялся вместе с Клоди к Патошу и ребятам, уже работающим на склоне, почувствовал, как девочка вцепилась в него обеими руками.
        — Вы слышали, вы слышали…  — зашептала она.  — Этот старик говорит «они были»?.. Так, значит…
        — Погоди, погоди, еще ничего не известно.  — Клеман постарался, чтобы голос его звучал как можно увереннее.  — Ты же видишь, сколько народу собралось для спасательных работ…
        — А после второго завтрака пришли трое парнишек,  — продолжал старик.  — Захотели выпить оранжаду. Такие веселые. Один с волосами до плеч, другой  — южанин, видно, а третий такой здоровый блондин… Сказали, что сейчас будут спускаться, что им тоже надо справлять сочельник… А тут мадам Сербандини кликнула меня, сказала, что надо свезти на почту рождественский подарок ее свояченице в Марсель… Ну, я взял наш «ситроен» и только съехал в долину, услышал грохот. Оглянулся  — нет ни отеля, ни подъемника, ничего. Только огромное облако оседало позади…
        Худенькое тельце, прижавшееся к Клеману, мелко дрожало. Даже сквозь толстую куртку Старый Старожил чувствовал эту дрожь.
        Радиокомментатор возбужденно заорал в микрофон:
        — Дорогие слушатели, только что у восточного склона обнаружен остов раздавленной лавиной машины с парижским номером! Нам удалось срочно связаться с Парижем. Машина принадлежала мадам и мсье Уазен с улицы Катр Ван! Мадам и мсье Уазен  — молодожены, выбравшие Лотарэ для того, чтобы провести в горах свой медовый месяц!..
        Клеман наконец увидел Патоша. Он стоял на нижней площадке, густо облепленный репортерами. Очевидно, автобус республики, а главное, ее директор были лакомой добычей для журналистов. Они то и дело щелкали своими аппаратами, снимали понурое лицо и седую голову Патоша и засыпали его вопросами. Старый Старожил и Клоди с трудом пробились сквозь эту безжалостную, жаждущую сенсаций толпу. На глаза Клеману попался Никола Крийон  — старшина журналистов, его старый товарищ еще по Испании.
        — Крийон, я тебя прошу, обуздай своих коллег,  — горячо сказал Клеман.  — Пробуди в них хоть каплю человечности. Анри Жюльену сейчас не до них… Возможно, он потерял внука…
        Журналисты чуть отступили. Тоненький крик, крик маленького раненого зайчонка отозвался во всех микрофонах, разнесся по долине.
        Кричала рыженькая девочка.

        41. Записки Старого Старожила

        Это было на третьи сутки, утром. Патош с группой рабочих «Рапида» расчищал верхнее плато, а я с бригадиром Азнером и еще пятью ребятами отгребали снег на трассе, возле поваленной и разбитой лавиной фермы подъемника. Внезапно Азнер закричал:
        — Осторожнее! Осторожнее!
        Из снега торчал обломок красно-синей лыжи. Азнер стал осторожно расчищать дальше, я помогал ему. С меня лил пот, а у Азнера лицо подергивали судороги  — он знал Рири еще ребенком. Мы работали еще часа два, пока не показались огромные, в металлических пряжках и заклепках слаломные ботинки, похожие на обувь римских воинов. Мы с Азнером бросились отгребать снег руками, потом снова лопатами.
        Они были почти рядом  — все трое, отделенные друг от друга только многотонными громадами снега. Все трое казались очень маленькими и неловкими, только ноги в непомерных ботинках были разбросаны, как будто все еще продолжался их бег по трассе.
        Тотчас же дали знать по радио вниз. Снесли их на руках, положили в санитарную машину с красным крестом и увезли в Гренобль, в госпиталь, как будто можно было еще что-то сделать. Но так, видно, полагается.
        Там их и увидели всех троих Патош и Клоди. Снег успели уже счистить, но на волосах и щеках Рири еще не стаяла снежная пыль. Патош и Клоди смотрели одинаково тоскливо и жадно, без слез. Такие лица бывают у глухонемых, когда они чего-нибудь не понимают. Трое суток мы прожили в автобусе, почти не спали и не ели. Патош осунулся и сильно постарел, а когда Клоди взяла меня за руку, мне показалось, что это рука одного из погибших мальчиков  — такая она была холодная, безжизненная.
        В госпиталь приехал и отец Раймона  — капитан торгового флота, большой, неловкий, словно топором вырубленный. Патош сказал мне, что капитан, наверное, будет упрекать его за то, что мальчиков отпустили одних в горы, по такой трудной трассе, что никто из взрослых не отправился с ними. Но чем могли бы помочь взрослые в лавинах? И все-таки Патош ждал упреков.
        Капитан сказал совсем не то, чего от него ждали.
        — Как хорошо, что родителей ваших мальчиков уже нет в живых. Пережить такое горе отцу и матери…  — Он не докончил.
        Патош опустил голову, и я увидел, что она у него почти совсем побелела.
        — А я?  — сказал он.  — А моя жена?
        Топорное лицо капитана дернулось.
        — Простите меня,  — с трудом выговорил он.  — Ради бога, простите, я не подумал… Конечно, у нас и у вас  — одна беда. И какая!..
        Он увез Раймона в Марсель. Сказал, что боится за рассудок жены.
        Наших мальчиков похоронили вчера, на сельском кладбище, рядом с домом Анриетт и Патоша. Из своих окон старики могут видеть оба холмика, сразу занесенные снегом. Было очень много народа  — все ребята республики, все крестьяне Мулен Вьё. Из Марселя привезли живые красные гвоздики, и они легли на снег, как кресты на белых санитарных машинах. Клоди не отходит от сгорбленной, совсем потерянной Анриетт.
        Когда все было кончено и мы уходили с кладбища, я услышал, как Клоди спросила:
        — Можно, я побуду еще немного с вами, мама?
        И Анриетт ответила:
        — Всегда. Будь с нами всегда, девочка. Нам это так нужно…
        Я должен уезжать. Мне уже дважды приходили телеграммы из Парижа, но…
        notes

        Примечания

        1

        Во французском языке ударения ставятся на последнем слоге.

        2

        Члены Французской коммунистической партии ежегодно меняют свои партийные билеты.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к