Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Каваллано Сильвия: " Замороженная Саранча " - читать онлайн

Сохранить .

        Замороженная саранча Сильвия Паола Каваллано

        Сильвия Паола Каваллано
        ЗАМОРОЖЕННАЯ САРАНЧА

        Меня зовут Гортензия Шнайдер, ну, то есть это меня в книжке понарошку так зовут, потому что это красивое, редкое и сложное имя. Я его выдумала из кино. На самом деле меня зовут Полина, это тоже очень редкое имя, и я не знаю никого с таким же именем, как у меня. Летом я живу на даче с младшей сестрой и бабушкой, мама тоже часто приезжает из Москвы с продуктами. Я люблю встречать ее прямо на станции, но бабушка разрешает мне ходить только до большого перекрестка. Иногда я не слушаюсь и все равно иду на станцию и собираю по дороге для мамы букет из Иван-чая, ромашек и еще таких желтых цветов, они мне не нравятся, но других не попадается. Папу и дедушку я тоже люблю встречать, потому что они обязательно привозят что-нибудь вкусненькое, и мы потом все вместе пьем на терраске чай из самовара. Только сначала надо набрать для растопки сосновых шишек — у соседей как раз растут две сосны, только они сами собирают свои шишки, чтобы топить баню, но те, которые падают на нашу сторону, собираю я. Моя лучшая подружка — Наташка — живет через три дома от меня на той же стороне улицы. Наташка не ходит встречать
своих родителей, потому что они приезжают на машине. Она мне завидует, хотя обычно завидую ей я — ведь на машине ездить удобнее, чем на электричке. Каждое утро мы заходим друг за другом: кто первый проснется — зовет другого: «По-ля» «На-та-ша». Чаще всего я захожу за ней, потому что ее не загоняют вечером спать, она до ночи смотрит телевизор, а я из-за младшей сестры ложусь спать в 9 часов и встаю рано. Иногда нам это надоедает — все время ходить и звать друг друга, хотя 3 дома — это совсем близко, и тогда мы начинаем придумывать как пророем под между нашими участками подземный ход, чтобы ходить друг к другу в гости, или скупим разделяющие нас участки и выроем на их месте бассейн, тогда мы сможем к друг другу не ходить, а плавать! Ну, конечно, все это будет, когда мы вырастем. Впрочем, соседний с нами участок может и не придется покупать, если Егор, который там живет, женится на моей младшей сестре Маше. Следующий участок все равно заброшен, а на соседнем с Наташкой участке живут пьяницы Шаблоновы. Наташкина мама говорит, что когда-нибудь они спалят дом или продадут его за бутылку вина.
        — Вот здорово!  — сказала я Наташке,  — давай припрячем на всякий случай бутылку — вдруг они решат продать дом этим летом!
        А еще мы мечтаем, как перестроим наши дома, или чтобы на нашем пруду был остров, мы бы на него плавали, и там играли.
        Вообще-то на нашей улице живет много детей, но все они или старше, или младше меня, поэтому больше всего я люблю играть с Наташкой — ей тоже 8 лет, как и мне. Один раз я подружилась с Маринкой из голубого дома на углу, потому что она дала мне покатать свою каляску с мишкой и большой куклой, но все время катать коляску скучно, а с Наташкой нам никогда не скучно, потому что мы все время что-нибудь придумываем.
        Например, мы очень любим играть в кузнечиков: на дальнем поле их сколько угодно. Вообще, летом мне бывает скучно только в дождь и в понос (потому что нельзя выходить за калитку) или когда Наташка начинает дружить с Валькой (я втроем дружить не умею). Помимо традиционных вышибал, салочек, пряток, колдунчиков, бадминтона, строительства шалашей и домиков, не поощряемых родителей «в дурачка» и «в подкидного» мы ставим многочисленные зоологические, энтомологические, орнитологические и ботанические эксперименты; устраиваем аукцион скаковых лошадей (их роль исполняют разнообразные кузнечики: изумрудно-зеленые, как будто маленькие саранчи, песочные, с плоском щитком на груди между лапок, бордовые). Мы придумываем им всякие смешные имена и характеристики; строим из песка средневековые крепости и замки, играем в бедных девушек, Робин Гуда и инопланетян, делаем пудру из кирпичей, духи из лепестков, мочалки из стреляющих огурцов, а один раз даже убежали из дома.
        Но все-таки иногда я думаю, что у меня слишком обыкновенная жизнь. Я уже не говорю про Робинзона Крузо, Капитана Немо или Гарри Потера, понятно, что островов уже незанятых не осталось, а никакой магии не существует, но ведь и в жизни бывают такие случаи… Вот, например, Кирилл родился на острове Свободы. Не знаю, что это за остров такой, но он там родился, у него даже в свидетельстве о рождении так написано. Маринка жила с родителями в Багдаде, у нее куча заколок, заграничных, не таких, какие продаются в нашем универмаге за 20 коп, а ластики у нее так пахнут, что их хочется съесть. Я даже попробовала на переменке, но не смогла отгрызть, и пенал у нее мягкий, с рисунком из мультика «Том и Джерри» — это она мне сказала, я такого мультика не видела. Наташка тоже разбирается в капиталистических странах — она два года прожила с родителями в Ираке. Правда, когда я спросила у папы, почему он не может съездить за ластиками в какую-нибудь капиталистическую страну и он сказал: «А в какую надо съездить?»
        — Ну, хотя бы в Ирак
        — Он не капиталистический, а развивающийся.
        — Какая разница! Там хотя бы продают Барби, трусы «Неделька» и настоящие, а не индийские джинсы!
        Даже у Ирки — шрам на щеке! На всю жизнь! А у меня? Колготки спущенные х/б, да еще сверху рейтузы колючие с отвисшими коленками… Ну, руку я там один раз сломала, да и то на уроке физ-ры, просто врезалась в дерево, прям большим пальцем в него въехала, когда съезжала с совсем даже не крутой горки… Причем физрук мне не поверил, а папа отвез меня в травмпункт и мне загипсовали руку. Ну, еще один раз провалилась по шейку в пруд, то есть свалилась с трубы. Мы с девчонками на даче делали очередное «доброе дело». «Доброе дело» — это такая общественно-полезная вещь, сделанная добровольно, но если тебя попросили (а еще хуже — заставили!) сделать то же самое родители, то это уже эксплуатация. Ну так вот, у нас на даче был маленький пруд. Говорят, когда-то в нем не было тины, а из трубы, с которой я как раз и нырнула, били струйки воды. Вот мы и решили вернуть ему первозданный вид, почистив от тины. Я должна была, сидя на трубе, подцепить тину палкой и передать ее по цепочке девчонкам. Труба была скользкая, дело было осенью… Я вылезла из пруда, вся облепленная тиной, илом и водорослями. Девчонки стали надо
мной ржать, а мне было обидно и холодно. Наташка дала мне свой плащ, чтобы хоть как-то прикрыться. Хорошо, что родители остались в Москве, а на дачу я приехала с бабушкой и дедушкой, плохо только то, что вечером у меня поднялась температура, но зато я целую неделю не ходила в школу.

* * *

        Один раз я осталась ночевать у Наташки. Почему, не знаю. Кажется, родителям надо было в Москву. А любопытный сосед даже спросил игривым голосом: «а как вы думаете, чем это родители без вас в Москве занимаются?», и прибавил потом, видимо поняв двусмысленность своего вопроса «не балуются там без вас?». Получилось еще двусмысленней. Сначала все было клево: мы ели воблу и смотрели телик до часу ночи, хотя там была какая-то фигня. Потом мне ужасно захотелось пить от воблы, и мы выпили целый графин воды. А еще мы днем наелись недозревшего крыжовника. Я чувствую, что мне приспичило, по всякому, и по большому, и по маленькому. Мы на ночь ставим на терраске ведро — чтобы ночью в него писать и не ходить в темноте в туалет на улице. А у Наташки ведра не было! Они на улицу бегают. Страшно же, темнота кругом!! Ну ладно, делать нечего, может, вдвоем не так страшно, взяли мы дедушкин фонарь и пошли. Я впереди, Наташка за мной — ей меньше приспичило. Когда мы дошли до туалета, я вдруг вспомнила, что у них как раз такой туалет, о котором нам химичка рассказывала. Я как это вспомнила, сразу сказала Наташке: «Давай
лучше под кустом», а она: «Нет, у нас тут салат растет, там клубника», потом еще хрен какой-то, не в смысле «хрен его знает что», а настоящий такой хрен, с листьями, вообщем, нигде нельзя. «Да мы же уже пришли, че ты, вот же туалет!» говорит Наташка. «Да нам химичка рассказывала, ну, она у других химию ведет, а у нас рисование, мы бидон какой-то рисовали, или кувшин, с тенью, а она нам рассказывала, как важно изучать химию. И про одного мужика, как он в сортир провалился. Другие у нас в классе ничего не поняли — как это можно в унитаз провалиться по пояс, там же дырка внутри вон какая маленькая, а я сразу ваш туалет представила, он как раз в такой провалился — бумажку кинешь — и не видно, ничего не белеется внизу, во какая глубина! Вот он и провалился по пояс, кричал-кричал — никто его не услышал, а когда достали — у него уже все разъело, потому что там какой-то азот или наоборот щелочь с кислотой, химический процесс. Вот как важно знать химию! А он не знал, чем ему все ноги разъело, думал — дерьмом, а там азот, химический элемент из таблицы Менделеева!» «В наш не провалишься» — говорит Наташка,  —
«наш прочный. Иди, если что — кричи, я тебя сразу вытащу, азот не успеет подействовать». И я пошла. Села и на не всякий случай за стены держусь. Вдруг что-то как треснет, я как заору. Наташка сразу ко мне вбежала — я без штанов и в рваной кофте — это я так за стены держалась, что шов на кофте треснул. А я думала, сортир рушится, и я уже вниз лечу, на практическое занятие по химии.

* * *

        Катькин дом — облезлый желтый, наискосок от нашего. Участок весь зарос, дом покосился, крыльцо — из непахнущих шпал, а я люблю, как пахнут шпалы, и мы с Наташкой ходим их нюхать. В Москве шпал нет, поэтому я с бабушкой хожу к гостинице нюхать выхлопные газы из «Икарусов», вообще-то бабушка об этом не знает, я ей говорю, что хочу на каштаны посмотреть. У Катьки обедают в шесть вечера, а спать ложатся в три ночи, играют на гитаре, курят прямо в доме папиросы, никогда не моют полы, а в огороде пропалывают только клубнику. Но самое лучшее в их доме — это чердак. Наш чердак — это место зимовки матрасов, подушек, вилок, ножей, а также других ценных предметов, которые дедушка осенью поднимает, а весной спускает с него на канате, а еще в августе там зреют на газетах зеленые помидоры. Туда можно попасть только по приставной лестнице с улицы, поэтому мне туда нельзя. Один раз, когда родители уехали за продуктами, я все-таки туда забралась и ничего интересного там не было — старые пожелтевшие газеты «Труд» и «Правда», еще попадалась «Неделя»), большой аллюминивый бак на 40 литров, какое-то барахло, березовые
веники, и слышно как внизу на тераске играет радио. У Катьки было в 100 раз интереснее! Катькин чердак был загадочным, как пещера Али-Бабы: сокровища хранились в сундуках, и для того, чтобы ими завладеть, не нужно было произносить никакого заклинания, не нужно было даже спрашивать разрешения у взрослых!!! Мы наряжались в длинные, выгоревшие сарафаны, с оборками и рюшами, напяливали туфли на каблуках и бусы. Только в один сундук нам лазить не разрешали. Вот это настоящая тайна, не то что березовые веники и зеленые помидоры! Может, там настоящая мумия катькиной бабушки! Или скелет! Но вообще-то, скорее всего, в этом сундуке лежал труп! Вот как я об этом догадалась.
        У Катьки дед чудаковатый такой: волосы у него всегда дыбом стоят вокруг лысины, как наэлектризованные, встает он каждое утро в шесть часов, хлестается крапивой (он говорит, что это полезно!) а потом куда-то уматывает. Сосед «хочу все знать» (его так прозвали, потому что он прячется за кустами и за всеми подглядывает) говорит, что это у Макарыча последствия электрошока, ну, вообщем, его током шарахнуло, когда он полез на крышу подправить телевизионную антенну. Ну и вот, один раз, когда он в шесть утра опять куда-то поперся, его укусила Жучка, собака бабы Клавы. Этой бабе Клаве 100 лет, она все время сидит на крыльце и курит трубку. Это у нее с войны такая привычка. Она наподбирала собак, и теперь выпускает их гулять за калитку. Они лают на всех, кто мимо проходит, даже если их совсем не дразнят они все равно брешут, такие занудливые собаки. Только Клаве все равно, потому что она глухая, это у нее тоже от войны, ей там что-то ампутировали, или наоборот, скантузили, вот у нее и развилась от этого глухота. Вообщем, ее Жулька тяпнула Макарыча за пятку, а на следующий день баба Клава исчезла. Сосед
«хочу все знать» говорит, что у нее случился искульт и ее увезли на «скорой» в Ногинск, но лично я никакой «скорой» не видела. Она точно в сундуке!! Я Катьке все рассказала, она предложила сходить в милицию, но я сказала, что если приедет милиция, мы ничего не увидим, а я хочу посмотреть парик и вставную челюсть, я никогда вставную челюсть не видела! Наконец, катькины уехали в Москву мыться (у них даже душа на даче нет, только ржавая ванна с личинками комаров и лягушачьей икрой). Катька сказала, что они в ней не моются, это для огурцов.
        — Неужели не противно в такой воде огурцы солить, мы с банках солим.
        — Ты че, сбрендила! Это чтобы их поливать!
        Ну, уехали, значит, ее родители, и мы полезли на чердак. Сначала мы сто лет спорили, кому открывать сундук. «Ты придумала, ты и открывай!» «Да, но сундук-то твой! Сама и открывай!». Вообщем, мы посчитались «В тесной маленькой избушке» и выпало на Катьку. А там темно как-то на чердаке, пришлось за дедушкиным фонариком сбегать. Наконец Катька приподняла крышку и как заорет. Я со страху побежала вниз и свалилась с лестницы. Дальше я ничего не помню, наверное, я ударилась головой и потеряла сознание. Я очнулась у мамы на коленях, она показывала мне пуговицы. Больше меня к Катьке не пускали, а через неделю каникулы кончились, и мы уехали в Москву. Потом Катька мне сказала, что она завизжала не от страха, а потому что прищемила крышкой пальцы, а рассмотреть внутри она ничего не успела, потому что я с фонариком грохнулась с лестницы.
        Только через пять лет я случайно узнала, что катькины родители хранили в том сундуке запрещенные книги. А клавдину вставную челюсть я все-таки увидела, потом расскажу как.

        Как заработать миллион

        Мы с Наташкой решили заработать — сколько можно клянчить деньги у родителей! К тому же на эти деньги мы наконец-то сможем купить собаку! Вот мы и пошли собирать такое лекарственное растение — тысячелистник, его полно на поле за сеткой. Не знаю, сколько килограмов этого лекарственного сырья мы набрали, но собирали мы три дня, пока не испортилась погода. Потом разложили его сушиться на чердаке. Наверное, он там до сих пор так и валяется, если только его дедушка не выкинул, хотя вряд ли, он ничего не выкидывает, у него даже газеты «Труд» с портретом какого-то лысого дядьки лежат, аккуратно, стопочками, все веревочкой перевязано… Вообще-то, мы собирались сдать этот сушняк в аптеку, но у нас не приняли, сказали, что надо собирать до цветения, до восхода солнца и в каком-то специальном месте, а наш — неизвестно какого происхождения и вообще неизвестно тысячелистник ли это. Мы со злости хотели его прям в аптеке на полу развалить, но Наташка сказала, что нам самим пригодится от поноса, и мы его обратно на чердак отнесли. На следующий день мы пошли на рынок продавать цветочную рассаду: родители делили
пионы и первоцветы, астильбу и гвоздику, мы прибавили мох, камнеломку, еще без разрешения надергали лилий, загрузили все в ведра, запаслись газетами, чтобы крутить кульки, и двинулись на пристанционный рынок. Народ интересовался рассадой, но, видимо, цены мы заломили слишком высокие, и никто ничего у нас не брал. Наконец, какой-то мужик, даже мужчина, потому что он был в плаще и шляпе, показывая на астильбу, спросил: «А это что за растение?» «Астильба»- ответили мы и принялись наперебой описывать ее достоинства, хотя астильба была моя, а не наташкина. «Ну, дайте мне, что ли, эту астюльбу и для ровного счета на 2 рубля еще чего-нибудь». Мы переглянулись — от радости, и чтобы не заржать над «астюльбой», и в четыре руки навертели ему кульков. Мы так обрадовались, что совершенно забыли о деньгах. Когда до нас наконец дошло, что астюльбу мы не продали, а просто подарили — было уже поздно. «Не бежать же за ним» — это было как-то стыдно (как будто это мы его обманули и вместо астильбы подсунули какую-нибудь сныть). Больше у нас никто ничего не покупал, и о зарабатывании денег мы с той поры стали рассуждать
исключительно в сослагательном наклонении «а вот если бы…»

* * *

        Как я уже говорила, на даче мы жили с бабушкой. Продукты нам привозила из Москвы мама, но хлеб, сахар, спички, хозяйственное мыло, иногда даже подсолнечное масло можно было купить и в поселке или в магазине на станции. Раньше меня не посылали за покупками, потому что боялись, что я потеряюсь или меня украдут цыгане или маньяки, но когда мне исполнилось 11 лет, мы с Наташкой стали ходить в магазин вдвоем. Пропустив мимо ушей (потому что уже давно выучили их наизусть) все ценные указания обеих бабушек: «Не ходите по рельсам», «не отвлекайтесь по сторонам», «не ешьте хлеб грязными руками», «Не задерживайтесь» мы отправлялись в путь. Идти было довольно далеко, сначала вдоль железнодорожных путей, потом по пыльной — в жару и грязной — в дождь шоссейной дороге. По дороге мы ловили саранчей, искали грибы, рвали камыши и тут же потрошили их, останавливались у сторожки погладить собаку, («не отвлекайтесь по сторонам») потом споласкивали руки в заросшем тиной пруду, обрывали по дороге все съедобное: черемуху, незрелый крыжовник, яблоки, сливы, черноплодку, листья барбариса, цветы акации, но этого хватало
только на пол-дороги. Тогда мы придумывали какую-нибудь игру: мы были двумя девушками из богатой семьи, но бессердечные родители выгнали нас из дома за то, что мы посмели полюбить бедняков… или нас заколдовала злая колдунья, превратив в две тени, и чтобы разрушить чары нужно пройти 20 шагов по рельсам, не спрыгивая и не дотрагиваясь до земли («Не ходите по рельсам»), показать язык 10 машинам, которые поедут мимо, оставить отпечаток левой ноги в грязи, потрогать крапиву, борщевик и колючую проволоку и всякое такое. Когда по железной дороге, вдоль которой (и по которой, несмотря на запреты) мы шли, вдруг проезжал локомотив (это случалось очень редко, это была какая-то внутренняя ветка между двумя цехами фабрики), то паровоз немедленно становился преследующим нас огнедышащим драконом. Когда, наконец, мы добирались до поселка, у нас просыпался зверский аппетит, поэтому мы тут же съедали пол-кирпичика черного и пол-батона белого («не ешьте хлеб грязными руками») после чего нам очень хотелось пить, поэтому мы решали вернуться домой через родник («не задерживайтесь»). По дороге нам попадались чудесные
красные жуки, пара ящериц, собака Цыган, стреляющие огурцы, белые болотные цветы, которые надо было обязательно положить под подушку, чтобы во сне увидеть жениха. Подступало обеденное время, и у нас опять просыпался аппетит, тогда мы доедали пол-кирпичика черного и пол-батона белого. Часам к трем мы добирались домой. Наши уже давно отобедали. Без хлеба.
        — Ой, а в магазин сегодня хлеб не завезли, нам тетя Шура сказала, что, может, после обеда привезут, мы можем сходить — начинала сочинять я.
        — Я с Хочу Все Знать договорилась, он из Электростали привезет — отвечала бабушка.  — Помой руки и садись есть.
        Через год нам подарили велосипеды, теперь мы реже останавливались по дороге, но играть не перестали — из бедных девушек мы превратились в рыцарей. Я назвала свою лошадь Голубка, потому что так звали лошадь у тети Тани в деревне, хотя Наташка говорит, что надо придумать имя покрасивее. Ее лошадь зовут Альбертина.

        Энтомологические страсти

        Один раз летом мы с родителями поехали к тете Лиле в Ленинград. Мы видели много достопримечательностей: военные корабли, Эрмитаж, картины разных известных художников, заводного павлина, золотые тарелки, Самсона, разрывающего пасть льву (это такой фонтан), но самое главное — мы нашли такую классную гусеницу: ядовито-зеленого цвета, толщиной в большой палец, бархатистую на ощупь и с шипом на попе!! Мы положили ее в коробку от сигарет, а коробку на подоконник, помыли руки и сели ужинать. Ну, пока родители рассказывали тете Лиле где мы сегодня были, что видели, мы с Машкой незаметно таскали копченую колбасу. Вдруг тетя Лиля как вскочит из-за стола, даже свою тарелку опрокинула, как заорет. Мы с Машкой испугались, сразу руки от колбасы отдернули, а тетя глаза выпучила, ничего сказать не может, только губами шевелит. «Лиля, что с тобой?» «Елизавета Петровна, что случилось?» — это родители заволновались, а я подумала: «а вдруг у нее этот, как его, искульт? И она больше не сможет говорить?» А она ртом воздух хватает, а рукой куда-то в сторону окна тычет. Мы тоже туда посмотрели. На фоне бледного неба —
там же ночи белые — извивался какой-то обрубок, похожий на отрубленный палец, а его подсвеченная торшером и увеличенная в пять раз тень корчилась на обоях. Сначала мне тоже стало как-то не по себе… Но тут тетя Лиля очнулась (папа налил ей воды, мама накапала валерьянки), и я перестала за нее волноваться, потому что она закричала. Значит, не какой у нее не искульт.
        — Чтобы немедленно, сию же минуту, спустили это чудовище в унитаз!!
        Теперь надо было волноваться за гусенцу.
        — Ну, тетя Лилечка, миленькая, ну какое же это чудовище, это просто гусеница, из нее потом будет бабочка, мы ее сейчас в стеклянную баночку пересадим, с крышечкой, она оттуда уже не убежит, посмотрите, какая она мягонькая, хорошенькая — и я поднесла гусеницу поближе к тете, чтобы она могла ее как следует рассмотреть и потрогать. Она опять громко завизжала, и тогда папа сказал: «Вы слышали?». Даже папа, который помог нам достать эту гусеницу с дерева, был за тетю Лилю, а не за гусеницу. Пришлось смириться. Единственное, чего нам удалось добиться — это смягчения приговора. Утопление в унитазе было заменено сбрасыванием с 5-го этажа.
        На следующее утро мы выбежали во двор пораньше, обшарили все кусты под окнами, но ничего не нашли. Вернее, нашли выброшенные из окон старые тряпки, газеты, бутылки, облезлую елку, но не нашу зеленую гусеницу.

        Замороженная саранча

        Сегодня мы с Наташкой наловили полные носки саранчи. Куда нам столько? Но когда очередной огромный кузнечик выпрыгивает прямо из-под ног, ты невольно делаешь стойку и хватаешь его. Вообще-то, мы не собирались за саранчей, даже банку с собой не взяли, поэтому и пришлось сажать их в носки. За саранчей надо идти на дальнее поле, это за сеткой, за грязной канавой с ржавой водой (она такая ржавая от консервных банок, их все туда выбрасывают, а Сережка Еремин в прошлом году нам врал что это целебные грязевые источники, богатые железом). Можно, конечно, и нормальной дорогой туда дойти, но это долго.
        Наша лаборатория помещалась на бревне за домом. Мы аккуратно достали из носков нашу добычу. Одну саранчу по дороге загрызли сородичи, пришлось похоронить ее с почестями под шиповником, где уже покоились ежик, воробей и много подопытных саранчей. Двух саранчей, потерявших в носке ноги, мы загипсовали в глину. Теперь их надо регулярно кормить творогом и таблетками глюконата кальция, смоченными ягодным соком, чтобы ноги быстрее срастались. Еще одну мы решили напоить одеколоном «Заря», другую стали готовить к полету в космос — посадили ее в пузырек, к пузырьку привязали веревку, и стали вращать. Осталось 3 саранчи, опыты нам надоели, дедушка позвал купаться, и я придумала их заморозить. А что? В Америке же замораживают людей, чтобы они дожили до 2100 года. Мы заморозим саранчей, а зимой разморозим, будет во что поиграть. Я завернула их в целофановый пакет и сунула в морозильник между свертком масла и чем-то еще, и пошла на пруд.
        Вечером бабушка ушла к тете Жене посмотреть у кого больше огурцы — у нее или у нас, и пропала. Наверное, она еще к тете Шуре зашла сравнить, а потом к дяде Жоре, так долго ее не было. Поэтому дедушка решил отварить «на скорую руку» сосиски. Он открыл дверцу морозильника… Мы с Наташкой в это время играли в карты у Катьки на крыльце. Вдруг раздался вопль, а потом дедушка громко заорал: «Поля, домой!»
        Ну скажите, как можно перепутать саранчу с сосиской? Нет, на вкус-то, наверное, можно, все знают, что в сосисках попадаются туалетная бумага и мышиные хвосты, но по цвету?! По форме?! По размеру, наконец!!! Хорошо хоть, что морозильник открыла не бабушка… В смысле, это бабушке повезло, она бы точно шлепнулась в обморок. А мне не повезло — меня наказали и не разрешили выходить за калитку. Но больше всего не повезло саранчам — они уж точно теперь не доживут до 2100 года!

        Парфюмерия

        Однажды, когда нам надоели опыты над кузнечиками, и продавать больше было нечего, мы решили попробовать свои силы в изготовлении парфюмерной продукции. Один раз мы уже сделали пудру — из кирпичей. Это очень просто: трешь друг об друга два куска кирпича, вот и получается пудра. А потом мы решили сделать духи. Мне больше всего нравился запах цветущего жасмина, я никак не могла дождаться, когда он зацветет, особенно земляничный, а Наташка решила сделать розовую воду из лепестков роз. Мы где-то читали, что духи должны готовиться в темной посуде, поэтому раздобыли бабушкины пузырьки из-под валокардина, натолкали туда лепестков, залили все водой и поставили в темное, прохладное место — под дом. Потом все время была плохая погода, мы сидели по домам и даже забыли про наши духи. И вспомнили про них только через 2 недели. И вот почему. Моя бабушка собиралась на собрание садоводов в тупике нашей улицы, от нашей пудры она отказалась, тогда мы решили налить ей в пухырек духов. Наташка стояла на шухере, а я взяла из бабушкиной косметички «Красную Москву», перелила ее в пузырек из-под валерьянки, а в бабушкин
пузырек налила мои духи. Бабушка вернулась из парника, сняла старые треники, одела сарафан с розочками, в котором она ездила в Москву, подушилась и пошла на собрание. Нас она взяла с собой. Наверное, мы почувствовали запах первыми, потому что ближе всех стояли к бабушке, и стали незаметно от нее отодвигаться. Она тоже почему-то стала отодвигаться от того места, где стояла, а все, кто стоял рядом, стали оглядываться и тоже отодвинулись к забору, таким образом все собрание стало хаотически двигаться. Мы с Наташкой отодвинулись на безопасное расстояние потому, что поняли, откуда это так воняет, и что нам за это будет. А потом не теряя времени побежали обратно домой и снова влили в бабушкин пузырек «Красную Москву» из валерьянки. Бабушка отодвинулась, потому что думала, что воняет от травы, на которой она стояла, все остальные двигались, потому что думали, что воняет от бабушки, но никто не решался ей об этом сказать. Только в конце собрания к ней подошла тетя Женя и сказала: «ОЙ, Зой, я тоже сегодня помидоры пометом поливала, знаешь, уксусом хорошо отмывается, попробуй».

        Лекарство от жадности

        Клубнику собирать здорово! И вовсе не потому, что собирая, можно ягоду-другую положить не в миску, а в рот, просто приятно находить большие спелые ягоды, оставлять розоватые, с белыми бочками дозревать до следующего дня, и под восхищенные возгласы мамы: «Где это ты столько нашла?!» ставить на стол тазик с клубникой. Однажды я нашла на грядке очень крупную, гигантскую клубнику. Размером с большую сливу. Я могла бы съесть этого красного гиганта поко мыла ягоды, но тогда никто бы мне не сказал «Ого! Где это ты такую нашла?!» поэтому после обеда я поставила на стол тазик с клубникой и не теряя времени, схватила лежавшую сверху большую ягоду. Машка, конечно, начала вопить и возмущаться, а я неспеша отрывала зеленый хвостик… За Машку вступились родители, меня на все лады увещевали поделиться с младшей сестрой, но меня этим не разжалобишь, чего это я буду с ней делиться, ведь клубнику нашла я! В предвкушении я закрыла глаза и смачно надкусила ягоду…. «Бэ!» — я с отвращением выплюнула клубнику прямо на скатерть и побежела мыть с мылом рот: внутри ягоды была пустота и там уютно устроился огромный слизняк!!
Еще один миллиметр — и я бы попробовала его на вкус! С тех пор я всегда делюсь со своей сестрой!

        Дачные романы

        Димка втюрился в Вальку. Кажется, в знак любви он держал руку над костром и потом хвастал волдырями. Но к Димке мне ходить не разрешают, потому что он из неблагополучной семьи. Один раз Наташка уговорила меня пойти, и мы играли под столом в карты, потом я хотела уйти, потому что они сказали: кто проиграет, должен снять трусы. Что я, дура, трусы перед всеми снимать! Они и так дразнятся, если просто трусы видно, а тут ишь чего захотели: трусы снять! Но они заперли дверь и не хотели меня выпускать, тогда я пролезла через окно. Калитка тоже была закрыта, пришлось делать под забором подкоп, а они мне в окно рожи строили. Хорошо, что как раз вернулась димкина неблагополучная бабушка и меня спасла. Поэтому мама неправа: это сам Димка неблагополучный, а бабушка у него хорошая. Она каждое утро ходит собирать по канавам бутылки, чтобы мы не поранились, когда играем в прятки, вот какая она хорошая!
        Все мои подружки влюблены в Женьку-стропилу. Я тоже. Мы с визгом наваливаемся на него всей гурьбой, валим на траву. Он старше нас, ему уже 15 лет, но он любит с нами возиться, наверное потому, что он из благополучной семьи, даже многодетной. У него есть старший брат и младшая сестра. А его бабушка умеет лечить грыжу руками. Она мою сестру вылечила. Жаль, что мы только недавно сюда приехали, а то бы она и меня от полипов вылечила, а так мне пришлось лежать в больнице и у меня там украли куклу Еву.
        Один раз я придумала устроить в честь Женьки салют. Мы оборвали все люпины на нашей улице, сложили разноцветные лепестки-конфетти в синее ведерочко и когда Женька пришел играть в вышибалы, с визгом выскочили из засады и обсыпали его лепестками. Он сначала даже испугался, потому что обычно мы обкидываем мальчишек грязью, а тут — цветами! Поэтому ясно, что я, как и все, влюблена в Женьку, а то что мне один раз приснился Денис-красные штаны ничего не значит. Что я, виновата, что ли, что он мне приснился! Я же не клала под подушку белые болотные цветы!! Просто я рассказала об этом Наташке, а она разболтала всей улице, и меня целый месяц все им дразнили, хотя я вовсе в него не влюблена. Славке нравится Ланка: он возит ее ночью на багажнике, и даже на раме своего велика, и мы все над ними смеемся и дразним их «жених и невеста». Они даже в Москве встречались, только я не знаю как он ее дом в Москве нашел. А у Машки роман с внуком Хочу Все Знать, хотя он вообще на 4 года ее младше. Они клянутся друг другу в вечной любви и передают записки через его младшего брата, почти как в «Дубровском», которого нам
задали читать на лето. Я хотела эту записку сохранить для будущего, чтобы читать, когда плохое настроение, для улучшения настроения, но Машка ее порвала и Егору сказала порвать, это и в записке было написано, а остальное я не помню. А потом я выросла, все мои подружки стали гулять с местными, а я стала влюбляться в Робин Гудов и Мистеров Рочестеров.

* * *

        Утром мама выходит потоптаться по росе. Говорит, что это полезно. И крапивой стегаться полезно. Для суставов. Говорит, хочешь, я и вас постегаю. Но я уж лучше лопух к суставам привяжу, как бабушка. Крапивой, может, и полезно, но больно. А мне больше нравится ходить босяком по грязи — это, по-моему, тоже полезно. Мне Наташка рассказывала, что ее тетя лечилась в грязной ванне, или в ванне из грязи, или как-то так, она точно не помнила название, а я не целиком в ванну, я только ноги в грязь засовываю, но даже если это не полезно — мне все равно — она так приятно и с таким приятным звуком «пфаф» протискивается между пальцами, прям от одного звука выздороветь можно! Конечно, еще интереснее из этой грязи лепить сердца и писать в них «Женька-стропила», а самое лучшее — делать из грязи шарики-бомбочки и кидаться ими в мальчишек. Я даже не понимаю, почему они на нас нажаловались родителям. Ведь эти бомбочки такие мягкие и совсем не воняют. Вот когда они в нас из трубочек незрелыми ягодами стреляют — это намного больнее, а бомбочка из мягкой грязи — подумаешь! Один раз мы спрятались на чердаке у Машки и
обстреляли мальчишек, когда они играли в тупике в карты, только потом машкин брат нас выследил, и надрал нам уши. Но сердца мы все равно будем лепить. И бомбочки делать, а кидаться будем в коз, которые на поле пасутся — чтобы меткость развивать. Вдруг мальчишки согласятся сыграть с нами в войну, тогда мы их точно забомбим.

        Про еду

        На завтрак мы часто едим манную кашу. Пока мама ставит на плиту белую эмалированную мисочку с отбитым краем, я сама достаю из буфета кружку с тремя синими хоккеистами, одеваю первые попавшиеся калоши, мама всегда кричит, чтобы я ее не одевала, но иногда первые попавшиеся оказываются именно мамиными! Я же не виновата! И иду собирать землянику. Это не так просто. Во-первых, надо знать места. Во-вторых, нет, даже, во-первых потому что это даже важнее мест: надо не попасться на глаза надоедливому Хочу Все Знать, который специально стоит за кустами и за всеми следит, типа у кого что на обед, кто во сколько проснулся, кто сколько раз сходил в туалет (эти сведения он потом передает бабушке-разведчице Марьсеменовне. Она почему-то боится поносов и всегда выведывает, не страдает ли кто-нибудь из детей на нашей улице поносом. Если собранные сведения показывают, что у кого-то понос, она не пускает своих внучек гулять за калитку. Хотя я не понимаю, почему. Ведь понос у нас от незрелых ягод, это же не заразно!). К тому же мне неохота говорить ему «Доброе утро» и улыбаться, поэтому прежде чем выйти из дома нужно
изучить обстановку через тюль: если я замечаю Хочу Все Знать на посту за кустами, то иду собирать землянику за домом. Другие соседи обычно неопасны, они не прячутся за кустами, но разводя пчел, и когда пчелы роятся, нам приходится целый день сидеть дома, чтобы пчелы нас не покусали. Зато осенью соседи угощают нас сотами. Еще у них есть куры, и иногда нам перепадает яичко (в обмен на черствый хлеб). Мама часто говорит: «Жаль, что они не разводят осетров». Про третью соседку я уже рассказывала, это баба Клава, которой сто лет. Она мне мешает по ночам, потому что глухая и включает телевизор на всю громкость. Я и так не могу заснуть из-за жары, писка комаров, и потому что я слышу, что все мои друзья еще не спят, а играют в прятки, а меня загоняют в девять домой, поэтому я ворочаюсь и не могу заснуть от этих мыслей, а она включает телевизор, и там начинают показывать страшные фильмы, например, «Черная кошка». Когда его показывали в Москве, я пряталась в ванной комнате: наполняла ванную водой и за ее шумом и плеском не было слышно телевизора на кухне, потому что самое страшное это как раз звуки: то тихие и
загадочные, они вдруг неожиданно переходят на громкие, такая таинственная музыка, как будто кто-то крадется, потом страшные крики…. а еще в Москве показывали страшный фильм «Нос». Я потом боялась заходить в бабушкин подъезд — там все время разбивали лампочку, было темно, и я думала, что откуда-то из темноты вдруг выпрыгнет Нос, а следом, прикрывая лицо носовым платком, выбежит его владелец.
        Потом я раздаю всем ягоды, и каждый ест как хочет: папа сначала съедает кашу, потом землянику — он вообще любит есть все отдельно, кроме салата и окрошки. Я, мама и Машка высыпаем землянику прямо в тарелку, и потом подцепляем ягоды вместе с кашей. В июне, когда земляника еще не поспела, мы едим кашу с черным хлебом.
        По пятницам дедушка привозит из Москвы торт «Чародейку». Она продается в булочной рядом со сберкассой. Если вы не знаете, то это такой круглый бисквитный торт с прослойкой белого крема, и с шоколадной глазурью сверху. Самая вкусная часть торта — это край, там скапливается больше крема.
        Самое лучшее лакомство — вобла, ее иногда привозит тетя Леля, или меня Наташка угощает, еще я люблю хрустящий жареный картофель «Московский» в пакетиках. Но вообще-то мне иногда не важно что есть, а важно как есть: здорово набить карманы печеньем и баранками, вывезти из беседки велосипед и нестись во всю прыть по улицам, откусывая на ходу баранку или хрустя огурцом с грядки. А еще здорово под звездным августовским небом печь в горячей золе костра мелкую картошку со своего (а можно и с чужого!) огорода, прутиком выкатывать картофелины из-под тлеющих углей и пепла и, обжигая пальцы и губы, откусывать рассыпающуюся, пахнущую дымом сердцевину.
        Иногда бабушка печет оладьи из кабачков или делает хлебцы. Рецепт такой: разбалтываешь яйца с молоком и сахарным песком, окунаешь туда нарезанный белый хлеб, и жаришь на сливочном масле…ммм…
        Но вообще-то, мы с Наташкой всеядны. Самое «голодное» время для нас — июнь. В это время можно есть: цветы акации, зеленый крыжовник, щавель, листья и соцветия барбариса. Зато потом наступает изобилие: созревает ирга, вишня, клубника, горох, красная и черная смородина, малина, огурцы, морковь, репа, яблоки, сливы, но мы же всеядны, поэтому едим и «подножный корм»: цветы флоксов, стручки акации. В августе поспевает черноплодка, и все улицы заплеваны пережеванными отжимками, а губы у всех темно-фиолетовые: рвешь с куста гроздь, высыпаешь в рот, весь сок из нее выжимаешь, и со смаком выплевываешь отжимки на дорогу. Еще около маленького пруда можно разжиться черемухой, она вяжет язык, губы и даже зубы от нее коричневеют и можно обманывать малышню, что мы — инопланетяне. На поле недалеко от наших участков сажают кукурузу, можно сгонять за ней на велосипедах и есть маленькие початки сырыми, а большие — вареными.
        У Наташки мы однажды ели сахарную вату: Наташка вернулась с юга и мы пировали на крыльце: пригорошнями запихивали в рот черешню и отщипывали руками приторную, но волшебную сахарную вату, волшебную потому, что она по-настоящему таяла во рту, а не как мамин творог с рынка, когда мама говорила: «попробуй, какой творог, что значит, деревенский — тает во рту!» А он ничего не таял, его надо было глотать, и меня чуть не вырвало — я ведь не люблю творог! Вот мама так специально и придумала, что тает, чтобы я его ела. А потом липкими руками хватали всякие поделки из ракушек, отшлифованные волнами разноцветные стеклышки и куриные боги. Потом пошли мыть руки в бочке и Сережка Еремин в нее залез, чтобы измерить глубину: ему было по шейку.
        Еще иногда мы едим бананы, но редко, потому что это дефицит. Мама покупает их зелеными (по два килограмма в руки), после 2-ух часов в длинной злой очереди, потом папа заворачивает их в газету и убирает на буфет. Это очень ценный буфет, исторический, а может, доисторический. Вот на этом древнем буфете и дозревают бананы. Мама не разрешает мне выходить с бананом за калитку: чтобы другим детям не было завидно. Может, у них на шкафу еще не дозрели бананы, а может их родителям не повезло и бананы кончились перед их носом.
        В июле на всей мебели раскладывают сушиться черную смородину, а на следующий день прокручивают ее с сахаром через мясорубку. Потом начинаются помидоры. Их собирают зелеными, чтобы уберечь от коварной фитофторы, и раскладывают на газетах в бабушкиной комнате. Но фитофтора и здесь добирается до беззащитных помидоров — один за другим они вместо красных становятся коричневыми. Бабушка торжественно обещает больше не возиться с рассадой: у нее с февраля рассада в Москве на всех подоконниках, а в июне дедушка на себе (то есть это так говорится, на самом деле — на электричке) перевозит ее на дачу. Самыми последними — в сентябре, когда мы уже живем в Москве — созревают яблоки. Они созревают примерно раз в десять лет, тогда ими завалены все кровати и диваны, и от них нет никакого спасения, нас заставляют их чистить и резать тоннами, на сок. Так что я больше люблю, когда яблоки приходится покупать в магазине — по крайней мере, у меня нет от них мозолей на руках.
        Я понимаю, что по формату, стилю и размеру (стихотворному) нижеследующий кусок — инородное тело. Но пусть это будет маленьким лирическим отступлением.

        Ода буфету

        Заходи, заходи. Это? Это от прежних хозяев осталось, да, мне тоже нравится, его даже в кино снимать хотели, но мы не отдали. Да-да, я знаю, подновить-отреставрировать, зеркало сменить… Оно все в бурых пятнах — от сырости, наверное, или от перепада температур. В некоторых местах дерево светлее — это бабушка пыталась отскоблить перламутровую инкрустацию, но мне больше нравится темный цвет — благороднее. Только с тех пор, как папа положил в боковые части буфета старую обувь, все его благородство как-то потускнело, как будто дворянина поселили в коммуналку… Стоит такой буфет в стиле модерн, похожий на дом Горького на Спиридоновке, сверху стекла с гравировкой и росписью золотом, по фасаду инкрустации из цветного дерева и перламутра, стоит он на убогой, протекающей в дождь терраске, с подтеками на обоях и линолеумным полом, а внутри у него не фарфоровые сервизы и не столовое серебро, а старые калоши, резиновые сапоги да стоптанные кеды. Вот тебе и буфет в стиле модерн. Но это в боковых створках, а в самом буфете…Если в семь лет открыть нижние створки буфета в поисках прошлогоднего кускового сахара,
позапрошлогодних сухарей, отсыревших баранок, или — а вдруг повезет!  — завалившейся между банкой с солеными огурцами и пачкой гречки из заказа воблы, короче, чего-нибудь вкусненького — запахнет чем-то таинственным, старым бытом, «прошлым», и примерещится клад — царские монеты в берестяном туеске из заметки в газете «Труд», которую выписывал дедушка. Если в 30 лет открыть нижние створки буфета в поисках соли, макарон или непонятно куда запропостившейся крышки от большой кастрюли — запахнет крупой, прогорклым подсолнечным маслом, старым печеньем и лавровым листом, захочется разобрать все это барахло, повыкидывать старые банки, навести порядок, но пробежишься глазами по коробке из-под вафель из прошлого века, дырявой кофеварке и защемит сердце и рука не поднимется выкинуть часть прошлого…. Нижние створки — врата в мир «вкусненького», а ящики над ними — в мир «интересненького»: дождь, на улицу нельзя, поливает так, что даже до Наташки не пустят, книжки прочитаны или надоели, и вот мы начинаем выдвигать ящики и копаться в прищепках, старых тряпках, шишках, пуговицах в поисках чего-нибудь интересненького.
А что, вдруг старые хозяева забыли здесь пачку денег? Но попадалось только всякое ненужное старье.

        Оброк и барщина

        Одно дело — вырыть яму, метра два глубиной, прямо под яблоней — во-первых, это же не просто землекопство, это ландшафтная архитектура — яму потом надо проложить целофаном, залить водой — вот тебе и водоем! Во-вторых, это почти подкоп тюремной стены — потому что не дай Бог попасться на глаза дедушке — копать яму под яблоней!! Ведь я обязательно поврежу корни и она засохнет! А в-третьих, я не теряю надежды когда-нибудь найти клад. Ну и что из того, что здесь были торфяные болота и на многие километры вокруг ни одной приличной дворянской усадьбы, древнего поселения, да и просто деревни, а может я найду никому неизвестный курган 3-его века до нашей эры!! Словом, одно дело выкопать яму по собственной инициативе или художественно выстричь на газоне в знак вечной любви «Тото» (Котуньо) или Pupo, и совсем другое дело прополоть грядку клубники, или гороха, или полить огурцы — какая скукотища…. Ну почему родители в социалистическом государстве продолжают эксплуатировать детский труд! Настоящая барщина! А собирать смородину? Или крыжовник? Единственное спасение — придуманная Наташкой игра в бездонного короля
(особенно приятно было в нее играть на ее участке!)  — игра заключается в том, что кастрюльки и банки, которые нам выдают для сбора ягод — это бездонный король и сколько не собирай, никогда не наполнятся. Чтобы выполнить это условие, нам приходится большую часть ягод класть в рот, а не в банки и корзинки…. Но взрослые даже рады — обычно нас не заставишь есть эту кислятину!

* * *

        Если бы меня в детстве спросили, какие бывают сезоны, ну, в смысле, времена года, я бы атоматически, не запнувшись, перечислила: весна, лето, осень, зима. Но на самом деле их было гораздо больше, и весна начиналась не 1-го марта, а когда на склонах железной дороги распускалась мать-и-мачеха. Потом наступал сезон свинок, скарлатин и ветрянок, потом — сезон дождей и сразу вслед за ним деревья покрывались зеленым облаком, как будто кто-то настрогал бритвой пыль от зеленого грифеля и растушевал пальцем вокруг стволов. Особенно заметно это у лиственниц, у берез это скорее был пуантилизм — почки выглядели не сплошным зеленым облаком, а множеством крохотных точек. Вытянувшаяся помидорная рассада на всех подоконниках, первые поездки на дачу, первые букеты дачных цветов: примула и подснежники — нарциссы и тюльпаны — сирень…. Тополиный пух…
        Запах шиповника, запах жасмина, запах заваренных молодых черносмородиновых листьев, запах клубники (надо собрать целый таз и опустить в него лицо, касаясь ягод кончиком носа — тогда чувствуется!), запах помидоров (не самих овощей, а если потереть двумя пальцами стебель, приминая ворсинки), запах жарящихся блинчиков и сушеных грибов, подвешенных на разноцветных ниточках — зеленая — белый, красная — подосиновик, синяя — подберезовик — над плитой, запах лесной земляники, свежескошенной травы в Ботаническом саду, антоновских яблок осенью, запах душистой гвоздички светлой июньской ночью и душистого табака августовской звездной… Обычно в мир моего детства меня возвращают запахи. Но сегодня это был звук низколетящего самолета (у нас на даче их называли «кукурузниками»), и сразу представилась терраска и предобеденные хлопоты: кто за зеленью, кто клубнику собирать — чур, я! Или последобеденный отдых: мы с сестрой «забивали» солнечные места (тогда солнце еще не было вредным или, во всяком случае, таковым не считалось) вдоль парника. Родители устраивались на полянке. И в это время особенно ясно слышался в
воздухе гул самолета. Конечно, они в течение всего дня часто пролетали над дачей, просто когда играешь, сосредотачиваешься на других звуках, а в послеполуденной сонной тишине все звуки слышатся отчетливее. Еще один звук, запомнившийся с детства — перестук приближающейся, останавливающейся и удаляющейся электрички. Станция была километрах в 5 и звуки электрички особенно ясно слышались вечером, когда мы уже лежали в кроватях….
        Однажды родители меня наказали. За то, что я побила Машку — она накалякала ручкой на лбу у моей любимой куклы Суок. «Ладно, ладно, вы еще об этом пожалеете. Все пожалеете. Но будет поздно. Я буду слишком далеко. Вот и любите свою Машечку». Я решила отомстить и убежать из дома. Но как только я вышла за калитку, то поняла, что не знаю, куда именно надо бежать из дома. Может, спрятаться у Наташки? Да там меня в два счета найдут. А что если уехать в Москву? Да, но где взять деньги на билет? К тому же в поездах ходят цыгане и воруют детей, правда, я их ни разу не видела, но мои родители их часто видят — ведь цыгане прячутся за столбами и скамейками и готовы выпрыгнуть оттуда в любой момент, как только я не отпускаю мамину руку, не слушаюсь или не хочу уступать место старушке. В лес? Это слишком далеко, ведьмы, понятное дело, не существуют, это все выдумки, волков в нашем лесу тоже нет, но вот маньяки… Наш лес просто кишит преступниками и маньяками со всего Ногинского района, как Шервудский лес — благородными разбойниками. Поэтому ходить без дедушки в лес нельзя. А еще меня может случайно подстрелить
охотник, приняв за лося, потому что ни за кого другого он меня принять не может — в нашем лесу водятся только лоси. Я, правда, не знаю, зачем охотиться на лосей, что с него взять, кроме рогов. А кому нужны рога? Бабушка говорит, что никакому мужчине рога не понравятся. А дедушка говорит: «Ничего вы не понимаете, это охотничий трюфель или трюфей», или как-то так. И эти трюфеи бывают в виде рогов на стене, а бывают в виде шкуры белого медведя на полу. По-моему, лучше на полу — на ней хоть лежать можно. А на стене зачем? Только пыль собирать… А еще там часто бывают лесные пожары — у нас вокруг торфянники и они, когда жарко, самовозгораются. Вы, наверное, думаете, как я обо всем этом успела подумать, когда вышла за калитку? Но ведь это только когда пишешь, кажется долго и медленно, а мысли пролетают в голове как мухи, когда хочешь их прибить полотенцем. Наверное, я подумала о пожарах потому, что увидела бочку, в которой дедушка сжигает сухие ветки и разный другой мусор, а рядом с бочкой были густые заросли шиповника. «То, что надо!» — подумала я, и юркнула в канаву под ними, почти не уколовшись. Из моего
укрытия мне было прекрасно видно крыльцо и хорошо слышно все что происходило в доме, перед домом и на терраске. Сначала никто не обратил внимания на мое исчезновение. Они даже попили без меня чай. С тортом, который вчера привез из Москвы дедушка. Интересно, они хоть оставили мне кусочек? Часов у меня не было, но я слышала, как дедушка пошел поливать сад, как бабушка начала греметь кастрюлями — готовит ужин. Только когда в пол-седьмого за мной зашла Наташка, взрослые всполошились: «А Поли нет, она пошла к тебе, часа в четыре. Она к тебе не приходила??? Где же она???» Папа вскочил на велосипед и поехал меня искать. Он вернулся минут через сорок, с пустыми руками. Начинало темнеть, мне хотелось есть, кусали комары, я обожглась об крапиву и у меня затекла нога. Я решила, что с них хватит, они все поняли и можно вылезать. С торжествующим видом я вылезла из кустов. Но почему-то никто мне не обрадовался. Мне опять досталось, даже хуже прежнего.

        Ну вот, вы уже знаете, что возле нашего забора были густые заросли шиповника. Теперь я опишу вам весь сад.
        Наш дом всегда был зеленого цвета, не только «зимой и летом», но всегда, сколько я его помню. По обе стороны от калитки сначала росли березы. Весной папа иногда привозил березовый сок, а летом из веток вязали березовые веники, кажется, они висели в беседке, или на чердаке, или в душе, но я не помню, чтобы кто-нибудь хоть раз использовал их по назначению. Каждое лето выросшие за год ветки обрубались (наверное, это из них потом получались веники)  — чтобы деревья не доставали до проводов, так что постепенно березы превратились в два обрубка, служившие опорой сначала для качелей, потом для дикого винограда, а потом эти обрубки вообще выкорчевали — чтобы не отбирали последние соки у истощенной земли. Пространство слева от дорожки постоянное менялось — сначала там росла клубника, потом клубнику выдернули, чтобы воплотить в жизнь мой очередной ландшафтный проект: речка из мха, два мостика и соответственно обустроенные берега. Постепенно речка заросла травой и мостики обветшали…Теперь на этом месте стоит машина.
        Справа раньше тоже все было по-другому. Во-первых, вдоль забора росли не яблони, а березы, во-вторых, это была самая заросшая, дикая часть сада (хотя мы никогда не называли дачу садом: официально это был садовый участок, шесть соток, мы же называли его дачей. Тропинка через заросли высоких цветов вперемешку с травой вела к малине. Наверное, заросли были не такими высокими, просто я тогда была маленькая. Именное в этой части сада был мой кусочек земли. Больше всего мне всегда нравились суккуленты (в детстве они назывались проще — мох). Не знаю, сколько видов насчитывала моя коллекция, там были: зеленый мох (позвольте мне использовать терминологию детства), цветший желтыми цветами (кажется, взрослые называли его «очиток»), сизый мох, цветший белыми цветами (его я выменяла у Наташки) и несколько «капусток»(их называли «молодило»)  — ими я особенно гордилась, но приобретены они были нечестным путем — во время прогулок с бабушкой в Ботаническом саду…За домом росла картошка (хотя строго говоря, это была правая часть дома).
        Как приятно вспоминать эти времена — как будто в них возвращаешься!
        Наше садоводческое товарищество называлось «Юбилейное». По периметру оно было огорожено сеткой, не знаю, то ли от «местных» — поселковых — служило оградой, то ли просто так было «положено», но эта сетка имела несколько лазеек, которыми вовсю пользовались дачники, чтобы сократить путь до магазина, пользовались ими и мы — когда ходили за грибами «вдоль канавы» (за этой самой сеткой была канава, полная ржавого цвета воды, консервных банок, целлофановых пакетов и прочего мусора) или ловить саранчей.
        Наши зоологические интересы не ограничивались саранчами. Мы были всеядны и в смысле наших зоологических увлечений. Это потом у меня появилось отвращение к ящерицам, тогда же, в детстве, мы их отлавливали без тени брезгливости (очередной flash из прошлого): мы с Наташкой сидим на корточках перед синим ведром (тем самым, из которого устраивали Женьке салют и которое потом приспособили под пищевые отходы. Так на примере простого детского ведра можно проследить эволюцию…), в котором копошиться дюжина ящериц (сейчас вспоминая эту сцену чувствую……отвращение), над нами склонился дедушка и увещевает отпустить ящериц.
        Еще мне очень нравились маленькие лягушечки, только что «вылупившиеся» из головастиков, головастики мне тоже нравились — они водились в большой, пересыхающей только в жару луже около завода. Наверное, мы ходили за ними с папой, потому что одной ходить «за калитку» (еще один пограничный рубеж и садоводческого товарищества и моей детской свободы) мне не разрешалось. Немного отвлекусь от зоологической темы и перейду к понятию «пространство». Его ограничивали: в дождь или во время болезни (обычно это были расстройства желудка вследствие поедания незрелых ягод) мы не выходили из дома, это была первая стадия несвободы, но это была несвобода, вызванная объективными причинами, конечно, дома сидеть все равно не хотелось, но было не так обидно, «сегодня за калитку не выйдешь!» — это вторая стадия несвободы, наказание; «до перекрестка», «до большого перекрестка», «до ворот», «до калитки», «до маленького пруда», «до большого пруда», «до станции» (исключительно в сопровождении взрослых)  — все это термины нашей детской географии, нашей ориентации в пространстве.
        Никаких живописных видов у нас на даче не было, никаких убегающих вдаль просторов или оврагов с пригорками и перелесками, полей золотистой пшеницы (или более практичных подсолнухов), все очень просто и прозаично: железнодорожные пути, шоссе, завод, Маленький пруд. Большой пруд. Мама не любила ходить на Большой пруд: слишком далеко, облака пыли от проезжающих машин, жара, поэтому иногда мы купались в Маленьком, но для меня это было почти позором. Конечно, в те времена здесь еще не купали собак, но никто из моих подружек здесь не купался — все ходили на Большой! За участками было три поля, за которыми начинался лес. Тот самый, кишевший преступниками и маньяками. Вот и все. Но именно здесь, на даче, я проводила три самых счастливых месяца в году.
        Конечно, и в Москве случалось что-нибудь хорошее, но это хорошее тонуло в море плохого: школа, то есть пионерские линейки, торжественные собрания, политинформации и зверская англичанка, поликлиники, а значит, разные ОРЗ-свинки, зубные и ушные врачи и прогревания. Впрочем, иногда болеть даже приятно: все о тебе заботятся и переживают, вокруг тебя суетятся, и в постель приносят на блюдечке с золотой каемочкой расплавленное, растаявшее до белой лужицы мороженое «Пломбир» за 48 копеек. Настоящий праздник, учитывая что зимой нам мороженое вообще не покупали, да и летом редко — того и гляди опять горло заболит. А еще бабушка приходит со мной сидеть, и мы играем в карты или в лото, или шьем одежду для кукол. Если бабушка прийти не может и я остаюсь дома одна, я беру бордовую книжку Чарльза Диккенса — она такая красивая, но скучная — должно быть, умная книжка, надо обязательно прочитать «для общего развития» — и закрываюсь на щеколду в туалете — здесь безопаснее, если воры и умудрятся попасть в квартиру, туалетную щеколду им ни за что не одолеть! К вечеру у меня поднимается температура, и мама дает мне
огромные белые таблетки-капсулы, похожие на дирижабль или подводную лодку — антибиотики. В бреду бабушка кажется мне то гигантом, то карликом, я разглядываю лицо бабушки, читающей мне книжку, «вверх ногами» и представляю, что подбородок — это нос, неровности стены под обоями — все эти выпуклости и впадины — сплетаются в таинственный и загадочный рисунок и я засыпаю…
        Хотя, болеть не всегда так уж приятно. Однажды меня упекли в инфекционную больницу с подозрением на желтуху. В бокс (читай: одиночную камеру) на седьмом этаже. Чтобы не было контактов с больными детьми — а то вдруг диагноз не подтвердится. Он и не подтвердился, но я провела неделю в этой одиночной камере, как загнанный волк в клетке и заработала «синдром грязных рук»: в течение многих лет я мыла клубнику с мылом, запоминала, какой рукой открывала дверь, чтобы потом этой рукой не дай Бог не дотронуться до еды! Посетителей ко мне не пускали, поэтому с пришедшими меня навестить я общалась с высоты 7-го этажа, к тому же они никак не могли дать мне знать о своем присутствии, и мне приходилось через каждые 20 минут вскакивать с кровати чтобы не пропустить маму. В первые дни у меня не было с собой ничего, кроме листка бумаги и ручки, и вот я до посинения играла сама с собой в слова. Эти исписанные листочки у меня долго хранились в шкафу, и после них я тоже всегда мыла руки — а как же, ведь они ОТТУДА, может, к ним какая зараза прицепилась). Вот этот исторический документ. Можно было, конечно,
отсканировать эти полуистлевшие записи, или сфотографировать, но, думаю, достаточно текста, вы поверите мне на слово.

        Сегодня 18.05.85 г. Воскресенье, а я сижу на кровати в больнице и пишу. Если завтра меня выпишут, я отдам Марине все календари — мое неотменимое решение! Если у меня все-таки окажется не скарлатина (зачеркнуто, и сверху желтуха) (во что я совсем не верю) я летом должна буду прополоть «поле», величиной с наш участок. Подпись. Имя, отчество, фамилия. Число. Печать.

        У меня оказался йерсиниоз. Но свои обещания я так и не выполнила.
        Но все же хорошее происходит и в Москве. Например, по воскресеньям мы ходим гулять в Ботанический сад, строим дома из всякого хлама под кустами за спартаковским домом или около гаражей, катаемся на санках с железнодорожной насыпи, ходим в гости.
        Правда, в гости мы ездим редко, и я всегда спрашиваю: с ночевкой? а дети там будут? А тетя Леля? А копченая колбаса? А мы на чем поедем, на такси или на метро? Конечно, на метро тоже интересно ездить, но только очень долго, к тому же мне не всегда уступают место, а стоять всю дорогу вот уж совсем не интересно. Лучше всего встать на сиденье коленками, упереться в окно лбом (можно доже иногда незаметно от мамы лизнуть стекло) и смотреть в темноту, придумывать всякие страсти, что поезд заблудился в туннеле, или это и не туннель вовсе, а брюхо дракона, а иногда там мелькают красивые фиолетовые огоньки и есть одно самое страшное место, где видно как рядом едет другой поезд, я всегда боюсь, что они что-нибудь перепутают и врежутся. Самая красивая станция называется «Новослободская», там разноцветные стеклышки на колоннах, я всегда прошу маму здесь выйти, но мама говорит: «ну что ты никак не можешь запомнить, нам на следующей!» «да я знаю, что на следующей! Но хоть один раз можно здесь выйти и посмотреть на узорчики!» Но мама говорит, что если мы здесь выйдем, то потом попадем в «час-пик», и тогда я
опять потеряюсь. Хотя когда я потерялась в первый раз, это был нормальный час, а не «пик» и не «буби». Я эти слова выучила, когда к нам на дачу приезжала бабушкина сестра тетя Леля с воблой и гречкой и они играли в карты и все время говорили «козырь пики», «у меня бубей больше нет», «надо быстрей червей скидывать» хотя никаких червей у них в руках не было, только карты. А еще тетя Леля все время повторяла «За мной, милый, не гонися», рассказывала анекдоты с плохими словами и обводила шариковой ручкой — я сама видела!!  — квадратики на скатерти, (А все другое, что она говорила, «не морщь жопу», «не зли меня, сука» мама мне повторять запретила, хотя я ведь просто хотела их повеселить — они же смеяилсь, когда тетя Леля это говорила). Ну вот, а когда я в метро потерялась, мы просто ехали к врачу в поликлинику и я хотела маму на скамеечке подождать, и быстрее побежала вперед на эскалатор, ждала их долго внизу, на скамеечке, а их все не было, тогда я поехала на эскалаторе наверх, а они как раз вниз едут и мне машут, чтобы я их наверху ждала, а я подумала, что они мне машут, чтобы я спускалась обратно,
поэтому мы так несколько раз вверх-вниз ездили и друг другу махали, и даже опоздали к врачу, и очередь не хотела нас пускать, а мама с работы отпросилась ненадолго. А все говорили: «мы тоже отпросились, вы что, одна такая. Надо вовремя приходить и не опаздывать». Мама на меня смотрела злыми глазами и говорила: «вот, все из-за тебя!».
        А в гости я больше всего люблю ходить к «ближней» бабушке. К ней можно пешком, можно есть сколько хочешь копченой колбасы «сервилат», то есть почти сколько хочешь, потому что пока взрослые заметят, мы с сестрой успеваем съесть пол-блюда. Еще можно щекотать гостям ноги под столом. Особенно после картошки с мясом — они уже добрые, и смеются очень громко. Можно прятаться за занавеской в бабушкиной комнате. И даже в шкафу. А один раз мы спрятались в бельевом сундуке, но только нас сразу нашли, потому что мы белье не успели никуда спрятать, а все вывалили на ковер.
        Иногда на выходные мы ездили к дальним бабушке и дедушке — маминым родителям. Они жили в Кунцево, в двухэтажном доме, который строили пленные немцы. Я не понимала, что это значит. Для меня это был такой оборот: бывают дома блочные, бывают кирпичные, а бывают — пленные немцы. Лепнина под потолком, желтые абажуры, картины на стенах (рано умершей бабушкиной сестры), пианино, а на нем — кукла в воздушном сиреневом платье и белоснежная длинношерстная собака. На них можно было только смотреть. С каким нетерпением я ждала того дня («когда подрастешь!») когда в них можно будет играть!! Когда этот день наконец настал, куклы и игрушечные собаки давно перестали меня интересовать… Это неправда, что наши самые горячие желания не сбываются — все сбывается, просто часто мы «вырастаем» из своих желаний и нам это уже не нужно….
        А иногда наши сбывшиеся желания оборачиваются против нас…

        Клопы, тараканы и козявки

        Долгое время мы жили вчетвером в однокомнатной квартире. Родители часто ругались, что я ворочаюсь по ночам, скриплю кроватью и всем мешаю спать, ведь мы все четверо спали в одной комнате. Если я слишком долго и громко ворочалась и вертелась или держала руки под одеялом, меня ставили в угол. Поэтому все мечтали о новой квартире. Родители — чтобы спокойно спать по ночам, я — чтобы спокойно ворочаться.
        И вот наконец мы переехали на новую квартиру! Перед отъездом родители разрешили нам нарисовать натюрморт на кухонной стене — все равно новые жильцы собирались делать ремонт. Как же это здорово — рисовать на стене, не думая о последствиях!! У нас так хорошо получилось — цветы, божьи коровки, бабочки — что мне даже расхотелось отсюда уезжать.
        На старой квартире у нас водились клопы. Но новым жильцам мы об этом не сказали. Они бы, конечно, не передумали меняться, но могли о нас плохо подумать, что мы неаккуратные, нечистоплотные или что мама плохая хозяйка. Именно из-за этих клопов я часто долго ворочалась в кровати — мне все время казалось, что они меня кусают. И я звала родителей, чтобы посмотреть есть ли у меня в кровати клоп. Один раз я действительно поймала клопа, меня отвели в ванную, я смыла его под водой и меня похвалили. Через несколько минут я снова запросилась в ванную — с новым клопом в руке. Так мне казалось. И вот я в ванной, осталось только разжать руку и смыть его. И в этот самый момент я понимаю, что это не клоп, а…козявка и меня снова поставят в угол за то, что я не даю спать.
        Но вот мы переехали, и теперь у нас с сестрой своя комната, у родителей — своя, и появилась даже третья комната для телевизора и мягкой мебели. Я бы, конечно, предпочла, чтобы она была моей, отдельной от сестры, но меня никто не спросил. Теперь можно было ворочаться сколько угодно — мама не слышала скрипа моей кровати. В нашей комнате раньше жил ненормальный старик, потому что это была коммунальная квартира и в ней жило несколько семей, то есть комнаты у каждой семьи были свои, а кухня, туалет, ванная — общие. И вот как раз в нашей комнате жил сумашедший старик, он собирал на улице разные объедки, хлебные корки, огрызки, кости и прятал все за батареей. Может, он пережил войну, может, просто был таким скупым, я не знаю. Конечно, родители сделали ремонт, все покрасили, побелили, отцеклевали пол, переклеили обои, но все равно мысль о старике меня беспокоила. А еще за стеной вдруг заорали соседи и в стену вдарили чем-то тяжелым. Мы с сестрой испугались, но на всякий случай тоже в стену палкой шарахнули. Тогда из-за стены заорали матом и пообещали проломить стену. Мы зажгли свет и побежали к родителям.
Почти у самой двери в их спальню я наткнулась на тараканий отряд, следовавший на кухню. Никогда раньше я тараканов не видела, и очень испугалась, потому что клопы были такие маленькие, а кусали больно, я представила себе, как кусаются тараканы, и закричала. На этот крик родители выбежали из своей комнаты, мы рассказали им про соседей и про тараканов и мама сказала: «ну вот, сменяли шило на мыло». Я начала ржать: «Ой, не могу, ой, ужас… Мыло!!», а потом спросила: «что, правда? откуда ты знаешь их фамилию?» Дело в том, что у нашей старой соседки фамилия была «Шилова», она была спекулянткой и во время обысков перетаскивала свое барахло к нам. Это мама потом узнала, что она спекулянтка, ей тетя Люба со второго этажа сказала. А мама думала, что она просто пыль вытерает, и ей весь хрусталь переставить некуда, а в шкафах моль травит. Это ей так сама Шилова объясняла. Ну, вот я и подумала, что мы поменяли Шило на Мыло.
        Вам еще не надоело в Москве? Мне — да. Пора уже вернуться на дачу. Поехали? Вот как это обычно происходило весной.
        Мы подходим к бабушкиному подъезду. Дедушка еще не спустился: он как всегда проверяет, перекрыт ли газ, выключен ли свет, не сочится ли из крана вода. Бабушка одета в старые (а может и не старые, я сейчас не могу разобрать) синие тренировочные и бежевую водолазку с темно-синими поперечными полосками, за плечами у нее старенький рюкзак полотняного, застиранного цвета, картонная коробка с вытянувшейся помидорной рассадой стоит возле скамейки. Наконец спускается дедушка, мы садимся в «девятку»(это не модель «Жигулей», это троллейбус девятого маршрута, следующего от гостиницы «Останкино» до площади Дзержинского) и едем на дачу!!! Я не люблю ездить на метро: там вечно суета, не успеешь сесть — уже выходить надо, другое дело — «девятка»: пока-то она дотащится до Колхозной площади (впрочем, во времена моего детства машин было мало, и пробок на Колхозной еще не образовывалось), мы с бабушкой сидим на переднем сидении, или нет, там, где сиденья друг напротив друга и написано «места для пассажиров с детьми и инвалидов» — там как раз есть место для помидорной рассады. Я смотрю в окно: собачья площадка на
Аргуновке, маленький Детский мир, Рижский вокзал, в последнем доме по Проспекту мира — следующая наша!  — вывеска с черными силуэтами дамы в длинном платье и кавалера. Что это? Ресторан? Кафе? Ателье? Троллейбус переезжает площадь, мы выходим и пересаживаемся на Букашку или на Десятый и снова едем. До Курского вокзала. Иногда мы берем такси, но это случается нечасто. Бежим по платформе вдоль состава, чтобы сесть «в голову», но главное — не попасть в моторный вагон, а то будет под тобой тарахтеть и дребезжать всю дорогу. Вагон всегда выбирал дедушка. И билеты тоже покупал дедушка: он опускал скопленные за зиму 10, 15 и 20 копеечные монетки в автомат, нажимал какую-то кнопочку и брал билет. И вот мы в электричке. Электрички детства, как впрочем и виды из окна, я почти не помн — слишком большим было предвкушение ДАЧИ, поэтому дорожные впечатления мелькают как пробегающие за окном платформы: «Чухлинка» — какое противное название, и так велика сила воображения, что я каждый раз зажимаю нос, когда электричка останавливается на этой платформе…., огуречная рассада, промокшие газетные кулечки с бархатными
анютиными глазками…, вот проехали красные дома «Кучино». «Бабушка, скоро наша? Сколько еще?» Закопченое «Черное», одинаковые «3Зий» и «4Зий» километр, СЛЕДУЮЩАЯ!!! Сначала я определяла близость нашей остановки по признакам: вон церковь на холме, ее почти не видно за деревьями — до дачи еще далеко, только из Москвы выехали, вот промелькнули красные кирпичные дома — пол-пути проехали! А когда проносились закопченые строительные корпуса и трубы — тут уж совсем близко, можно вещи с полок доставать и тянуть бабушку в тамбур — а вдруг прозеваем! Потом, когда я только научилась читать, признаки отошли на второй план, а на первый вышли покрашеные серебряной краской названия станций, иногда они проносились мимо так быстро, что я не успевала их прочитать. Только если вагон останавливался прямо напротив, за время стоянки удавалось осилить не очень длинные названия. Можно было применить и математические способности, чтобы не проехать нужную остановку, но за разговорами, происшествиями на соседних скамейках, мы часто отвлекались и сбивались со счета.
        «Платформа „ХРАПУНОВО“». Сходим с электрички. Налево — небольшой импровизированный рынок. Я комментирую мелкую редиску, подвядшую рассаду, «а помидоры у нас больше», «а такие цветы у нас тоже есть», около корзины с кроликами заискивающе смотрю на маму и бабушку… Направо — старое деревянное здание станции. Впрочем, здание — понятие слишком городское и цивилизованное для этого вросшего в землю строения, которое, как старушка, все ниже пригибается к земле. Интересно, там внутри на стенах, покрашенных зеленой масляной краской все еще висит «Расписание движения поездов Горьковского направления от Москвы и к Москве»? Пишу про расписание, а сама представляю платформу с толпами готовых к штурму ногинской электрички дачников: кто с рюкзаком, кто с корзиной, кто с сумкой на колесиках, у всех букеты фиолетовых астр, лососевых гладиолусов, бордовых георгин…Почему вдруг это «видение» в голову пришло, я ведь про первый весенний приезд на дачу пишу!! До осени еще далеко, а вот рябят перед глазами эти фиолетовые астры…
        Сходим с платформы и вдоль прудов и заборов, пересекая железнодорожное полотно и прыгая по шпалам или балансируя по рельсам, под одергивающие замечания родителей идем к участкам.
        Со времени детства пейзаж не сильно изменился, вернее, он менялся постепенно, менялся вместе со мной, поэтому я не возмущаюсь бетонным забором — я к нему привыкла, он для меня также принадлежит здешнему пейзажу как высокая красная кирпичная труба в поселке, водокачка или недостроенный дом прямо перед калиткой нашего поселка. То есть, если сильно поднапрячь память, всплывают неясные очертания стоявшего когда-то на этом месте барака, вернее, его развалин: то, что не успели, по кирпичику — кто печку обложить, кто стенку подпереть, да мало ли зачем в хозяйстве может понадобиться кирпич!  — растащить запасливые дачники, ветшало и осыпалось под натиском природы: в огромном проеме окна пристроился куст бузины, а в самом центре обветшавшего дома, там, где когда-то уютно пили чай или ругались и дрались за бутылкой водки, буйствовали крапива и иван-чай. Те же садоводы, что отковыривали по кирпичику от стен постройки, приносили и сваливали у стен барака, следуя открытому Ломоносовым закону,  — где сколько убудет там столько прибудет — пакеты с консервными банками, бутылками, а также и более крупные объекты:
сломанные телевизоры, холодильники, ржавые матрасы, остовы кроватей и прочий неорганический мусор. Дедушка со свойственной ему педантичностью и аккуратностью увозил весь мусор в Москву «на себе».
        От калитки можно идти прямо вдоль канавы и свернуть перед водокачкой — заодно проверив, есть ли вода, на четвертую улицу налево, а можно сразу свернуть налево — на Кленовую — и дойдя до перекрестка повернуть направо, и через две улицы опять налево — на Подсолнечную. Страсть давать улицам названия с идеологическим уклоном не затронула, к счастью, наш дачный поселок и улицы назывались: Кленовая, Каштановая, Садовая, Березовая, Сосновая, Рябиновая, Вишневая, Васильковая, Солнечная, Центральная, Земляничная.
        Я очень отчетливо представляю пыльную раскаленную солнцем дорогу, ведущую на дачу, мышиный горошек под кустами черноплодной рябины у соколовского забора, и когда я всоминаю этот идиотский мышиный горошек, у меня щемит сердце. У кого-то ностальгия по белоствольным березам, а у меня — по мышиному горошку!
        Зелени никакой еще нет (ни укропно-петрушечной на грядках, ни листвы на деревьях) и участки просматриваются насквозь. Первый приезд на дачу. Без ночевки: дом еще не прогрелся, пахнет… взрослые говорят, что пахнет сыростью и мышами, а мне кажется, что пахнет старым одиноким домом, соскучившимся по нам за зиму. Пахнет травами, разложенными на просушку по кроватям и шкафам, да так там и забытыми: мелисса, зверобой, календула.

* * *

        У пап больше ответственности на работе, а у мам — дома, потому что с мамой я ни разу не пошла в детский сад без трусов, ни разу не ела грязными руками, никогда не ела на ужин бутерброды и не ложилась спать в 12 часов, а с папой — да! И это здорово! Кроме трусов, конечно, но это так случайно получилось — у мамы как раз должна была родиться моя сестра Маша, то есть, когда она еще была в животе, она была Наташей, а потом бабушка попросила назвать ее также, как ее маму — Маша, вот она и стала Машей. И мама поэтому пошла к врачу, показать живот, а папа должен был меня одеть, покормить завтраком и отвести в детский сад. Он все правильно сделал, ничего не забыл, кроме трусов. И этого бы никто и не заметил, но, как назло, в тот день было очень жарко, мы пошли на прогулку в лес, а там воспитательницы почему-то придумали нас раздеть (наверное, из-за жары). Вот тут-то все и увидели, что я без трусов. Хорошо, что мама быстро вернулась от врача и принесла мне красивые трусы с сердечком.
        А еще один раз мы пошли гулять только с папой, не знаю почему. Почти всегда мы гуляли все вместе, даже еще и с бабушкой и дедушкой. Кормили белочек и сами ели фундук, который дедушка извлекал из карманов пальто. Так что белочкам мало что перепадало. А еще ходили кормить уток. Может, в тот день мама готовила обед, или пошла в парикмахерскую. А мы с папой пошли пить пиво, то есть пока папа пил пиво, мы сгребли огромную кучу опавших листьев и вывалялись в ней, потом начали кидаться листьями, плюхаться, зарываться в них, было очень весело, мы даже не заметили, что испачкались. И папа тоже не заметил, но не потому, что пил пиво, а потому что он мужчина, а мужчины на такие пустяки не обращают внимания! Подумаешь, вспотели, подумаешь, испачкали куртки в грязи и голубиных какашках! Вот почему в следующий раз мы пошли с гулять с папой только зимой. И опять повторилось то же самое, только без листьев и без пива, повторилось, что папа не говорил: «Не бегайте, не кричите, не валяйтесь в снегу», а сам кричал, бегал и валялся с нами, потом мы прямо на попе съезжали с ледяной горки, кидались снежками, папа
целился в лицо, и это было нечестно!
        Ну, про бутерброды на ужин и спать в 12 вечера — это ничего особенного, просто один раз мама уехала в Ярославль проведать прабабушку, бабушка с дедушкой поплыли по Волге, вот мы и остались с папой. Он смотрел футбол, поэтому каша пригорела, и газ в баллоне кончился, вот и пришлось есть бутерброды в 11 вечера. А спать мы легли в 12 потому, что папа не мог найти наши ночные рубашки (мы с сестрой специально их спрятали, чтобы хоть раз лечь спать в 12, а то все подружки хвастались: я сегодня легла спать в 11, а я в 12, а мы все в девять да в девять)
        А еще один раз мама тоже уехала, и оставила нас на даче одних. Она сказала, что папа или дедушка постараются вечером вернуться, чтобы не оставлять нас ночевать без взрослых, но неизвестно, успеют ли они на последнюю электричку. Поэтому мама написала нам записку, что надо не забыть сделать, записка была очень длинная, вот такая:

        Обещали заморозки, поэтому накройте ветошью, а потом тазиком сверху кабачки, пижаму уберите под подушку, в холодильник нет места — суп поставьте под дом, калоши на ночь уберите с крыльца, курицу выньте из морозильника, пеленки для ног в душе, не забудьте вымыть перед сном ноги, ешьте помидоры, закройте на ночь на замок калитку и входную дверь, возьмите в сарае ночное ведро. Не забудьте из него утром вылить. Соседям не мешайте. Мама

        а мы ее переделали для смеха, убрали всего несколько запятых, и долго хохотали над результатом:

        Обещали заморозки, поэтому накройтеСЬ ветошью, а потом тазиком сверху; кабачки, пижаму уберите под подушку, в холодильник места нет. поставьте под дом калоши на ночь, уберите с крыльца курицу, выньте из морозильника пеленки для ног, в душе не забудьте вымыть перед сном, ноги НЕ ешьте, помидоры закройте на ночь на замок, калитку и входную дверь возьмите в сарае, ночное ведро Не забудьте утром вылить К Соседям. не мешайте. Мама

        Записку мы бросили на столе, а сами побежали качаться в гамаке у тети Наташи. Дедушка успел на последнюю электричку. Он прочитал записку и пошел убирать калоши под дом, а кабачки — под подушку. Потому что курицы на крыльце не было, как и пеленок для ног — в морозильнике и калитки и входной двери в сарае. Когда мы вернулись, дедушка как раз примерял тазик к нашей кровати и громко ругался на невестку.
        В овощехранилище пахло сырой штукатуркой, плесенью и проросшей картошкой, а иногда — воняло чем-то кислым, может, тухлыми яблоками… Но в жаркие летние дни там было прохладно и таинственно… В глубине овощехранилища, куда почти не доходил дневной свет из открытой двери, стоял то ли сундук, то ли короб, мы залезали на него и рассказывали страшные истории. Самая популярная — про красное мясо. Я не помню, как заканчивалась история, помню только, что по радио неоднократно объявлялось про приближение красного мяса именно к вашей квартире: вот оно вышло на улицу, вот поднялось на ваш этаж… Сейчас эта история представляется мне почти что анекдотом, но тогда каждый шаг красного мяса сопровождался затыканием ушей, зажиманием рта рассказчика и просьбами прекратить, а если в этот момент кто-нибудь закрывал тяжелую железную дверь, и в овощехранилище устанавливалась кромешная тьма — приятно пощипывающий чувства страх сменялся настоящим ужасом — ведь дверь закрыли не Димка и Сережка, а Красное мясо, узнавшее о нашем местонахождении… Все комнаты овощехранилища были закрыты на разного размера висячие замки, ключи
от которых находились у владельцев, поэтому если бы нас действительно закрыли в овощехранилище, мы действительно могли умереть, только не от страха, а от голода — до проросшей моркови и подгнившей картошки, как впрочем и до банок с вареньями, компотами и засолками добраться было невозможно. Но висячие замки не препятствовали нашей фантазии — наоборот, стимулировали ее. Мы были принцессами, заживо замурованными в мрачном подземелье. Гвоздем или заколкой-невидимкой нам удавалось отомкнуть замок и добраться до запасов дракона. На рубероидной крыше овощехранилица было 23 трубы — по количеству комнат-кладовок, но для нас это были башни замка, и из подземелья наши голоса были едва слышны в этих башнях. Спасал нас — увы!  — не прекрасный принц, предлагая в изысканных выражениях руку, сердце и царство впридачу, а председатель товарищества, или старик Грушин, зашедший за банкой рассола на опохмел. При этом он не предлагал нам ни руку, ни царство, ни даже глоток рассола, а костерил «этих, блин, дур, нашедших, блин, где играть».
        Еще овощехранилище было одним из главных мест действия бесчисленных «а если бы…»: если бы тебе сказали за сто рублей зайти ночью одной в овощехранилище и, не зажигая света, дойти до сундука? Кажется, даже гипотетических смельчаков не находилось….
        Как раз на крыше хранилища мы один раз разыграли мальчишек. А произошло это так.
        В одной моей самой любимой книжке, которую я до сих пор с удовольствием перечитываю, мальчишки разыграли девчонок. Вдохновясь этой историей, я придумала обмануть наших мальчишек. Мы попросили бабушку написать нам «взрослым» почерком такую записку: я положил там-то и там-то папа сказал, что так они точно никогда не догадаются, надо написать более конкретно

        «Иван Самуилович, деньги за машину, которые я Вам должен, я положил за четвертую трубу справа на известном Вам овощехранилище. Остальные поднесет Вася.
        С уважением, Петр Семенович»

        Папа сказал, что мальчишки нам не поверят, потому что Иваны не бывают Самуиловичами, надо поменять имя. Но нам хотелось не как правдоподобнее, а как смешнее и мы ничего менять не стали. Какое же стояло ржание, когда мы читали записку и представляли как мальчишки помчаться за деньгами. За четвертой трубой мы положили другую записку: «Мальчишки дураки, верят всякой ерунде! Вот вам ваши денежки, купите себе мороженого» и под записку напихали листьев от крапивы. А сами спрятались в засаде — на березе около пруда, откуда было прекрасно видно четвертую трубу справа.
        Первую записку мы заткнули за железную проволоку, опоясывавшую бетонный столб в конце улицы. А вечером Лилька предложила сыграть в прятки. Водящий считал у столба и не мог не заметить записку — она была прямо на уровне глаз. Водил Сережка. Как только он достал записку, мы побежали прятаться. На березу, конечно. Через десять минут к хранилищу подбежала ватага мальчишек. Они перечитывали записку, считали трубы, спорили:
        — Дурак, там же написано «справа»
        — Это отсюда если смотреть, то будет право, а если оттуда — то лево,
        — А считать-то откуда? Дай записку!
        — Не вырывай, козел, порвешь!
        Береза ходила ходуном от смеха, а Наташка вообще чуть с нее не свалилась. Мы каждый раз громко хохочем, вспоминая эту историю и рассказанные Лилькой подробности: лилькин брат Пашка был активным участником операции. Мальчишки два раза бегали на хранилище, считали трубы, а Пашка весь вечер орал:
        — Ну и козел этот Семеныч! Что, считать не умеет! Куда он эти деньги затыркал! Не мог, что ли на нужной трубе крестик нарисовать или веревку привязать! Мы все перерыли! Нет там этих денег!
        Ну и дураки же они! Даже больше, чем мы думали!
        Кстати, именно Лилька, пашкина сестра, посвятила меня в тайны мата и деторождения. Помню, как мы прогуливались от перекрестка до конца улицы, и она делилась со мной своими знаниями. Весь мир буквально переворачивался у меня под ногами. Услышанное повергло меня в благоговейный ужас и просто никак не укладывалось в голове, это было подобно открытию того, что Земля вертиться, а не стоит на четырех черепахах. Разумеется, я не спешила делиться приобретенными сведениями с родителями. Но однажды — мы собирались купаться на большой пруд — я оговорилась и у меня с губ сорвалось какое-то матерное слово. Я помню только затрещину, которую влепил мне папа и полет «рыбкой» из проходной комнаты в бабушкину. Вообще, рукопрекладство, в форме подзатыльников, шлепков и ремня, было крайней формой наказания, принятой в нашей семье. Исполнителем наказаний был папа, очень редко — мама, бабушка — никогда. Другие воспитательные методы — строгий разговор, крик, горчица (за плохие слова), угол, «сегодня гулять не пойдешь». Помню, как несколько раз папа мазал мне рот горчицей за плохие слова. Мое самое частоупотребляемое
плохое слово было «дура» — в адрес сестры. За «какашки-письки» и другие слова телесного низа нас практически не наказывали, в их употреблении проявлялось наше детское стремление к познанию и детский юмор, но в «дуре» было оскорбление личности. Я помню не процесс нанесения горчицы на губы, а как ее смывали над ванной, под струей холодной воды. Видимо поэтому я до сих пор не ем горчицу.
        После того, как я написала про горчицу, мне позвонила мама и сказала:
        — Надеюсь, это художественный вымысел? Когда это мы тебе рот горчицей мазали? И что о нас люди подумают? Изверги какие-то, а не родители. Поэтому, когда во время ночного кормления (Спасибо тебе, О сын Коля! Если бы ты каждую ночь не будил меня неоднократно громким криком, вдохновение ни разу не посетило бы меня, пожалев будить уставшую мать) ко мне пришло вдохновение, я не сразу решилась его впустить. Ведь оно нашептывало: «напиши про то, как тебе лечили горло». Легко было Аристотелю воскликнуть «Платон мне друг но истина дороже». Как показала вся дальнейшая история, особенно новейшая, существует множество вещей и дороже дружбы, и даже дороже истины. Но это не просто друг, это МАМА. В конце-концов я все-таки решила описать все как есть, а маме сказать, что это художественный вымысел.
        В детстве у меня часто болело горло. Один раз это случилось на даче. Никаких лекарств под рукой не было, но был литр керосина и совет Надежды Прокофьевны: смочить тряпочку керосином и замотать вокруг шеи. Еще она советовала пополоскать керосином горло, но я отказалась брать эту гадость в рот. Если мне шею так дерет, то что же будет с горлом! Обычно мне мазали горло спиртом, а ноги натирали скипидаром, и к этим леч. средствам мой организм уже адаптировался, но когда они захотели залить мне в горло керосин!! Я извивалась и орала, как резанная, хотя помощи ждать было неоткуда: бабушка уехала мыться в Москву, а соседка с той стороны — глухая Клавдия. Не знаю, вылечил ли меня в тот раз керосин, но через неделю я опять заболела, и тогда родители решили, что надо удалить аденоиды. Они говорили, что это совсем не больно, и главное — потом можно есть сколько хочешь мороженого, для реабилитации, то есть чтобы горло быстрее зажило. Но буквально накануне операции прошел какой-то конгресс или симпозиум, и врачи решили, что мороженое после операции есть не только не полезно, крайне вредно. И вот меня привезли в
больницу. Посадили на стул. Ноги привязали к стулу, руки связали, одели на меня клеенчатый фартук, а глаза завязали полотенцем. Но плохо, в щелку я видела щипцы, кровь, и вырванные кусочки аденоидов. Не знаю, каким орудием пыток мне разжали рот, туда засунули огромные щипцы «и там три раза провернуть свое оружье. Он завыл, рванулся из последних сил».
        Если в других главах сего повествования кое-где нет-нет да проскальзнет метафора-гипербола, то все сказанное выше — чистая правда!
        Потом я лежала на диване в холле, мама гладила меня по голове, я что-то тихонько мычала, я не могла ни разговаривать, ни двигаться. А вот другой мальчик, тоже только что прооперированный, все время вскакивал с маминых колен, размахивал игрушечной саблей и кричал сиплым голосом: «я их убью, я их всех убью!» я была с ним заодно.

        По грибы

        Наконец, дедушка покрасил забор, забил все гвозди в доме, замазал окна замазкой, залил собственноручного разлива цемент в собственноручного же пошиба формы, чтобы через месяц вынуть прямоугольные плитки для дорожки, починил велосипед, бак в душе и телевизор, и наконец может пойти с нами в лес!
        Искать грибы мы начинали едва выйдя за калитку. Я умудрялась находить их повсюду. Даже когда мы с девчонками просто слонялись по улицам, я приносила домой то подберезовик, то целую семейку подосиновиков, самый любопытный вырос вообще на обочине! Вообще, известных «грибных» мест, где из года в год находили подберезовики, было несколько: возле славкиного участка, под березой напротив Маринки, но сейчас там почему-то уже ничего не вырастает. Когда мы чистили грибы для варки-жарки, вода с очистками, кусочками ножек в земле и совсем червивыми и трухлявыми грибами неизменно выливалась под березами у калитки — в надежде, что хоть что-нибудь да вырастет. Увы!
        Мы шли к лесу и во все горло орали песни: от «Разлучница-разлука» и «Ой цветет калина» до «Зурбаган», немилосердно коверкая слова. А потом просто стали визжать, свистеть и выкрикивать всякие глупости: «Памада-жэвачка, дэвачки, кому памада-жэвачка» и «Мань, красиво-то как!» Прошли первое поле, которое вскоре тоже отдали под участки и застроили, вышли на дорогу и тут Машке «приспичило», и она присела в кустах у дороги… прямо на огромный гриб! Шляпка — сантиметров 40 в диаметре! Не помню, что это оказался за гриб, помню только, что мы долго спорили, идти в лес или вернуться домой — ведь сковородка жареных грибов нам была уже обеспечена. А еще мы шутили, что не только Машке «приспичило» именно в этом месте — видимо, до нее там «облегчилась» корова. Как иначе объяснить гигантские размеры гриба? Еще одно «грибное» воспоминание, и сменим тему: однажды мы с папой то ли пошли в лес, то ли на великах поехали. Я очень любила эти дальние прогулки и всегда собирала большие букеты полевых цветов. Папа решил надо мной подшутить: вдруг крикнул из зарослей: «А я белый нашел!» Когда я прибежала, у негов руках был
мухомор. Тогда я тоже решила над ним подшутить: «Пап, скорее сюда, я белый нашла!» — схватила я какой-то огромный гриб и помахала им над головой. Но это и впрямь оказался белый!

        В дождь

        В дождь хорошо забраться на чердак и помечтать о том, чем займешься, когда погода наладится. Но на чердак нельзя — туда можно попасть только по приставной лестнице с улицы, а кто же меня в дождь туда пустит? В дождь можно только в туалет. Несмотря на плащ и зонтик, вода с мокрых, согнувшихся под тяжестью воды веток вишни и плетей роз заливает в широкие голенища резиновых сапог и за шиворот. Бр-рр! Скорее в дом! Но и в доме в дождь сыро, холодно, промозгло. Тогда взрослые решают пересидеть дожди в Москве, и мы уезжаем с дачи. Я не люблю уезжать с дачи. Ни насовсем — в августе, ни на время — помыться или пересидеть плохую погоду. Ведь в Москве та же скука, даже хуже. За сплошной пеленой дождя Ботанический сад совсем серый. Тоска! Чтобы такое придумать… Братья Гримм? Прочитаны. Бидструп? Я только вчера просмотрела его от корки до корки. Бабушка на кухне печет пироги. Я вываливаю из зеленой картонной коробки (ее склеил дедушка) все игрушки: плюшевую лошадку с желтой гривой и красной лакированной уздечкой, жестяной прицеп, весь в каких-то непонятных синих драконах, детали белого ажурного пластикового
забора… Ничего интересного. Ничто не привлекает моего внимания. Платья для кукол сшиты, нарисованные бабушкой красавицы раскрашены, мультфильмы в это время еще не начались. Заняться совсем нечем! Скоро придет на обед дедушка и мы будем есть «наперегонки» щи — для меня бабушка отцеживает всю капусту, так что вместо щей получается бульон — и макароны «по-флотски». И тут я говорю: «Ба, покажи драгоценности», и бабушка достает лакированную японскую шкатулочку с золотыми рыбками (или это рыбки были япоскими, а шкатулочка палехской?) и моим восхищенным глазам предстают несметные сокровища! Из бабушкиных украшений я помню только тяжелые золотые серьги с александритами и перстень. Серьги украли в больнице, когда бабушка умерла. Потом бабушка достает коробку побольше, и в ней переливаются всеми цветами радуги бусы из чешского хрусталя, пестрят бусы из белого бисера с вкраплениями похожих на мячики красно-желтых бусин побольше, брошка в форме жука из янтаря, перстни, запонки, кулоны, китайская фарфоровая фигурка с качающейся головой.
        Когда идет дождь, можно залезть под стол и играть в куклы. Но взрослые ругаются: «Вылезай сейчас же из-под стола! Хватит собирать пыль!» Можно залезть в уютную мягкую темноту шкафа и играть в белочек. «Вам что, места мало! Всю одежду изомнете!» Мне кажется, что в детстве пространства комнаты слишком много, хочется чего-то более тесного, уютного, обступающего тебя со всех сторон: хочется сделать берлогу под одеялом («Спи давай! Хватит колбаситься!»), под столом — домик, в шкафу — норку. На даче очень хочется построить шалаш и жить в нем, хотя взрослые не одобряют наши строительные наклонности. Но мы все равно строим дома!

        Дома

        Самыми впечатляющими архитектурными сооружениями были: в Москве — домик со стенами из двух поставленных на попа кресел и пианина и крышей из диванных подушек или же покрывала. Это был очень уютный домик, потому что на боковинах кресла, которые оказывались внутренними стенками дома (соответственно ножки кресла были обращены наружу) можно было спать, принимать гостей, укачивать кукол. Если перевернуть кресло вверх тормашками и забраться под него — можно играть в черепах. А еще у нас было две лошади — бабушка пришила на полосатые покрывала глаза из пуговиц, набила чем-то «морду» и покрыла попоной красные подушки.
        После долгих уговоров, дедушка, наконец, не только разрешил, но и помог мне построить за домом шалаш из срубленных ветвей берез и яблонь. Я хотела накрыть его полиэтиленовой пленкой с парника, но дедушка сказал, что в дождь все равно меня туда не пустит, поэтому я спокойно могу оставить полиэтилен на огруцах. Когда подросла Машка, мы соорудили дом из деревянных брусков и досок с крышей то ли из шифера, то ли из рубероида, между двумя кустами негуса на границе с Хочу Все Знать. Это был «карточный» домик, потому что Машка со своими друзьями часто играла там в карты… У Машки была короткая стрижка, телогрейка, и яркооранжевого цвета короткие штаны, типо бриджей, но с бретельками и якорем на животе.

        Опять в Москву

        Однажды к нам на обед пришли «высокие» гости. То ли из парткома, то ли из месткома, то ли из самого Райкома, я сейчас точно не помню. Мама две недели доставала продукты, неделю оттирала квартиру и полировала лестницу в подъезде, хотя папа сказал, надо было оставить как есть, пусть полюбуются на работу коммунальных служб, два дня готовила и месяц вбивала нам в голову как себя вести за столом.
        — Не хватайте руками, не кладите локти на стол, не чавкайте, не орите, не обзывайтесь, не говорите с полным ртом, а лучше вообще не говорите!
        — Мам, а можно я только скажу, что у нас соседи — пьяницы, не дают нам спать по ночам.
        — Больно им интересно!  — сказал папа.  — вот если бы они ночью орали «Долой Советы!»
        — Думай, что говоришь ребенку!  — вовремя вмешалась мама. То есть это она думала, что вовремя, я-то уже включила запись, и мой ус мотал вовсю.
        В дверь позвонили, и вошли трое с лицами с доски почета Кировского района и сразу прошли к столу. И начали налегать на копченую колбасу, добытую мамой с боями в Совете Ветеранов ВОВ.
        — Видишь, мам, папа был неправ.  — начала я издалека.
        Мама любила мои «зачины», потому что когда я начинала издалека, ей удавалось проникнуть в ход моих мыслей до того, как я высказывала их вслух, и нейтрализовать. Вот и теперь она поняла, что следующая реплика будет «Ведь он говорил, что их копченой колбасой не удивишь, у них в райкомовской столовой такую каждый день „выбрасывают“ (кстати, я не понимаю, зачем выбрасывать, если сами заелись, могли бы нам отдать) и сказал, чтобы ты угостила их своими фирменными соленьями-моченьями: огурчиками-грибочками. А они вишь как на колбасу налегают, нам вообще того гляди ничего не достанется»
        — Да, а как дела в школе, что сегодня проходили — мама постаралась направить разговор в другое русло.
        — Да, всякую ерунду опять. Проходили, как черви какают. Я не понимаю, когда уже размножение начнем!
        — Мммм. Повисла пауза. Присутствующие старательно пережевывали колбасу. Сварщик с доски почета потянулся за холодцом.
        Под закуски больше ничего опасного сказано не было, и мои родители расслабились. Но я не забыла про копченую колбасу, меня этот вопрос слишком сильно волновал, почти как размножение, и я хотела узнать правду: неужели действительно у них в столовой каждый день выбрасывают копченую колбасу? Тогда вопрос «Кем быть?» для меня решен!
        — А правда, что у вас в столовой каждый день копченую колбасу выбрасывают — вылезла я наконец, когда мама отлучилась на кухню за горячим.
        Усатый в галстуке усмехнулся и спросил: «а кто это тебе сказал?»
        Мамин инструктаж не пропал даром. Я не собиралась «закладывать» папу.
        — Так, по ОБС передавали.
        — Это еще что за ОБС?  — Насторожились все трое. Их-то как раз насчет этих трех букв не инструктировали. Что это за новое вражье радио, о котором неизвестно даже весьма осведомленным товарищам?
        — Одна Бабка Сказала — довольная произведенным эффектом выпалила я.
        Обстановка разрядилась, все засмеялись, и даже забыли про копченую колбасу.
        Вообщем, обед удался на славу. Когда за ними закрылась дверь, я всплеснула руками.
        — Что, про копченую колбасу забыла выведать?  — поинтересовался папа.
        Нет, забыла сказать, что у нас тараканы по ночам кричат «Долой Советы». Может, они бы прислали какого-нибудь несоветского яда для этих антисоветчиков.

        Живность
        Щенок.

        За сеткой у сторожки появился щенок — с густой щенячей шерстью (или это называется подшерсток?), косолапый, забавный. Мы с Наташкой все детство мечтали о собаке, поэтому решили похитить щенка. Мы придумывали как сделаем подкоп под сетку и вытянем его за передние лапы (надо было брать в расчет его грозную маму или мачеху — неизвестно, кем приходился он Наре — большой и свирепой немецкой овчарке, которая жила за сеткой у сторожки. Иногда мы приносили ей обрезки и объедки, чтобы задобрить ее, но она кидалась на нас с одинаковой ненавистью и когда мы приходили с пустыми руками, и когда приносили ей кости. Поэтому подкоп мы так и не сделали, но сторож сам отдал нам щенка!!! Мы сидели под рябиной, тискали и гладили его, придумывали имя и пытались «поделить»: три месяца он будет жить у меня, потом три месяца у Наташки, потом опять у меня, а потом на даче. Но ни наташкины, ни мои родители не были рады такому подарку, и щенка пришлось вернуть….
        В общие тетради за 48 копеек (прямо как мороженое «Пломбир»!) мы переписывали книги о собаках, наклеивали фотографии из «Юного Натуралиста» (только чтобы дедушка на видел, что мы искромсали все журналы, ведь у него «подборка» и вообще страсть к порядку!), а еще шили мочалки из стреляющих огурцов, чтобы мыть собакам лапы. Это была целая технология: разрезать стреляющий огурец, вынуть коричневые, похожие на арбурзные, семечки, аккуратно отделить кожицу с иголками от сетки, потом сетку промыть, высушить, сложить в несколько слоев и обшить края материей. Но мы не просто срывали огурцы с плетей, нет: стреляющие огурцы были овечками, и вот осенью мы выделывали их шкуры. Чтобы убедить родителей, я прибегала даже к одному из самых «высоких» видов искусств — к поэзии. Помню, я сочиняла стихи и поэмы, полные красноречивых октябрятских обещаний слушаться маму и папу с первого раза, хорошо учиться, мыть посуду и полы, не драться с младшей сестрой и т. д. если только мне купят щеночка или попугайчика. Несколько кочевых попугайчиков прошли через наш дом — то на лето кто-то попросил оставить, то улетевшая у
кого-то птичка нашла у нас временное пристанище, были мышки, хомячок, но, конечно, заслуга в этом не «высокого поэтического слога», а просто так сложилось. А вот щеночка купили-таки, но не мне, а моей сестре. Совсем как с бабушкиной куклой на телевизоре — можно, когда тебе это уже не нужно.
        Долго маму я просила
        А просила я щенка
        Дома я посуду мыла,
        все я делала сама
        Только мама не купила
        мне щенка
        пока.
        Даже пол я протирала
        и цветы я поливала,
        мыла, чистила, стирала,
        хлеб для дома покупала,
        дома все я убирала
        Почему же мама с папой
        не хотят купить щенка?
        Шерсть на ковре, грязь везде
        и гулять по утрам
        охота вам?
        Да, охота. Для щенка
        все я сделаю сама.
        Лужи вытру, накормлю
        и гулять я с ним пойду.
        Но не верят мама с папой,
        Ну не верят — и не надо.
        Подожду их я пока,
        нарисую я щенка.
        Раз рисую, два рисую,
        Буду долго рисовать,
        Буду думать и писать.
        Видит мама, видит папа  —
        без щенка я не могу.
        Вот оделись мама с папой
        и ушли куда-то.
        Жду.
        Вдруг раздался звонкий лай.
        Ну-ка Поля открывай.
        Ура кричу я, ура! Ура!
        Мне купили ведь щенка!
        Смерть Холика и Бублы

        Я не о чехословацких хоккеистах, а о двух мышах, названных в их честь. Мышей мне подарила бабушкина подруга Любовь Янтарная, не знаю, почему они ее так прозвали, она жила в Океане, ну, то есть, в доме над магазином «Океан», сокращенно «Янтарная из Океана». И хотя мыши не шли ни в какое сравнение со щенком, они все-таки были лучше саранчи (и то сказать — позвоночные, а не какие-то там …). у Янтарной они плодились со страшной силой, и она была рада двух пристроить. За неимением террариума мы поселили их в круглом аквариуме (без воды). Аквариум немым укором и неживым свидетелем предыдущего папиного увлечения — рыбами — пылился на шкафу. Мышки были очень симпатичные — черная и белая, они даже не кусались, единственным их слабым местом был хвост. В том смысле, что он был голый, розовый и противный. Я с гордостью выносила их на улицу в кармане. Мыши сразу подняли мои котировки у дворовых мальчишек, которые раньше не обращали на меня никакого внимания, а бегали за Ленкой и Катькой, потому что у них уже округлилось и оттопырилось, а у меня — нет. (ни тогда, ни теперь. Вот вам и авторский портрет в романе
для сочинения по литературе). Кроме того, мальчишки оценили мою осведомленность в хоккейном вопросе, но посоветовали проявить патриотичность и переименовать мышей в Полупанова и Желудкова. Потом они начали спорить, и чуть не подрались, потому что половина болела за Спартак, трое за Динамо и двое за Локомотив. Я сказала, что Чехословакия мне нравится больше, и я, когда вырасту, уеду туда жить, так что у мышей должны быть иностранные имена. Бубла и Холик. Но однажды мы уехали на дачу, а аквариум остался стоять где всегда — на подоконнике в нашей комнате. День был необыкновенно жарким. Наверное, они умерли от теплового удара. Они пытались спастись в воде, когда мы их нашли, они были мокрые и мертвые.
        В следующем году, весной, Машка притащила тритонов. Она наловила их в огромной — по колено — луже возле тоннеля под железной дорогой «Москва-Ленинград», весной там всегда были такие лужи — ни пройти ни проехать. Там вполне могли бы завестись крокодилы, при более подходящем климате. Машка наловила штук 10 и принесла их домой в стеклянной банке, банку поставила в коридоре — потому что за дверью ее ждали мальчишки, но крышку приоткрыла — чтобы тритоны не задохнулись. Некоторым, самые прытким, удалось бежать. Вернувшаяся с работы мама нашла одного в своем тапочке. Не знаю, как она от страха не упала в обморок. Только представьте: приходит человек с работы, снимает туфли, сует ногу в тапочек, а там что-то мокрое, склизское, холодное… мама вышла на балкон и гаркнула: «Маша-Поля домой сейчас же!». Я вообще была ни при чем, я даже не видела этих тритонов. «Мам, еще чуть-чуть, допрыгаю третьи» — мы с девчонками прыгали в резиночки. «Я СКАЗАЛА НЕМЕДЛЕННО ДОМОЙ. СЕЙЧАС ОТЦА ПОЗОВУ». Машка весь вечер ползала по квартире на четвереньках и отлавливала тритонов. Двух, облепленных пылью как будто в коконе, она
нашла под своей кроватью, еще одного, с прилипшими крошками — на кухне. Оставшихся в банке тритонов пришлось отнести к папе на работу — у него там жили белые пучеглазые лягушки.
        Но хуже всего было, когда из банки расползлись мамины лечебные пиявки. Потому что тритонов боялась только мама, а пиявок — все. Я, конечно, понимаю, что пиявки — не змеи, к тому же это были аптечные пиявки, с хорошей родословной, по 3 руб 40 коп за штуку, однако перспектива найти их под подушкой, или присосанной к ноге, никого не радовала. Мы бегали за ними с кухонными щипчиками, они оказались гораздо живучее тритонов, поэтому в унитаз пришлось их спускать живьем, и я потом несколько дней все делала «на вису», то есть зависнув над унитазом, потому что боялась, что они оттуда вылезут и присосутся к попе.
        Хомяк Буська и игра в прятки

        Как я уже сказала, моим самым заветным желанием было иметь щенка. Но убедить родителей ни стихотворным жанром, ни примерным поведением мне не удавалось. Мыши подохли. Попугайчик улетел. И вот я решила сама купить хоть кого-нибудь! Не выкинут же они его на улицу! Мой выбор пал на хомяка. И не потому, что я предпочитала семейство грызунов всем остальным видам, просто в моей копилке было ровно 2.50 мелочью, кролик стоил 3.50, поэтому пришлось брать хомяка. Денег на клетку у меня не было, поэтому пришлось засунуть его в рукав. Он ползал там, копошился, я сидела на переднем сиденьи все той же приснопамятной девятки (которая троллейбус, а не модель «Жигулей») и периодически по моему телу пробегала судорога — это хомяк меня щекотал. Поэтому рядом со мной никто не садился, да еще я как-то блаженно улыбалась — это я радовалась, что теперь у меня есть живое существо!! Хомяк меня порядочно описал внутри и к тому же прогрыз в кофте маленькую дырочку. Я назвала его Буська — за глаза-бусинки и поселила в аквариуме, который предусмотрительно поставили в коридоре — подальше от солнца и поближе к туалету, чтобы
воняло приблизительно в одном месте, а не по всей квартире. Буська оказался более агрессивным своих предшественников, поэтому когда я хотела помыть аквариум, Буську приходилось пересаживать в таз в варежке-прихватке, а то он больно кусал за пальцы. Он благополучно прожил у нас до весны. А весной Машка понесла его во двор, наверное, всех ее подружек сразила эпидемия скарлатины, которой мы отболели 2 года назад, во дворе никого не было и Машка решила поиграть в прятки с Буськой: она закрывала глаза (по-честному! Без подглядывания!), считала до 10, а потом шла искать. На третий раз Буська так хорошо спрятался, что сестре не удалось его найти!
        К Соколовым привезли песок. Это всегда было Событием в устоявшейся дачной жизни, размеренное течение которой нарушали разве что наши желудочно-кишечные расстройства и периодические отключения электричества. Во-первых, можно было вдоволь наиграться, настроиться замков, подземных ходов, садов, а то и (если хозяева не видели) взобраться на самую вершину и съехать оттуда вниз, увлекая за собой лавину песка и разваливая кучу, перечеркивая многочасовые труды хозяев по освобождению улицы. Во-вторых, было любопытно, за сколько дней хозяева успеют перетаскать кучу на участок, потому что, хотя машин в то время было немного, обязательно кто-нибудь должен был приехать на выходные, а куча занимала чуть ли не всю улицу. Мы с Наташкой увидели заворачивавший на нашу улицу самосвал и понеслись за ним. «Ура! Песок привезли!». Сначала мы немножко поиграли в «бедных девушек». Сейчас не могу описать «процесс», помню только, что события разворачивались в капиталистической стране (Америке) ну или в крайнем случае в дореволюционной России (да и то сказать, какие же в Советское время могут быть «бедные девушки»!).
Возможно, сюжет нам подсказали в передаче «Международная панорама»- ее смотрели взрослые, а я раскрашивала нарисованных бабушкой «красавиц»: длинноволосых стройных блондинок в длинных декольтированных платьях и до меня долетали только отдельные фразы. Помню, что было очень жалко американских бездомных, спавших на улице в картонных коробках в жуткий мороз и иногда после этой передачи я боялась пролетавших самолетов: вдруг это началась империалистическая война? А возможно, идея принадлежала Наташке: ведь она разбиралась в капиталистических странах. Потом набежали ребята со всех участков, мы стали строить дворцы Семирамиды, для чего ободрали цинии, георгины и даже неприкосновенные бегонии. Когда строить нам надоело, мы дворец разбомбили, а чтобы совсем сровнять его с землей, залезли на самый верх и начали скатываться с кучи песка. Старик Соколов заметил нас в окно и в одних семейных трусах выбежал на улицу.
        — Проваливайте отсюда,  — орал на нас,  — обормоты! Вот скажу вашим родителям, чтобы на улицу вас не пускали, пока я всю кучу не перетаскаю!  — а когда мы разбежались, забубнил себе под нос: «Лучше бы навоз купил, чесслово!», на что из-за забора тетя Леля, собиравшая свой любимый негус, отвечала «Систь-то он систь, да кто ему дасть». В том смысле, что навоз тоже был дефицитом и на машину навоза была запись.

* * *

        Здесь никто не может разделить со мной этого прошлого, здесь никто не наблюдал, развешивая по бортикам тарелки со щами ненавистную вареную капусту, как на фасад гостиницы напротив один за другим «взбирались» Маркс, Энгельс и Ленин — черно-белые портреты на краснознаменном фоне. (Интересно, в какой последовательности их вешали?). Одного из основоположников марксизма я почему-то называла Кисель, времена хоть и были застойные, но, видимо, взрослые не видели в этом крамолы, посмеивались и меня не одергивали. Впрочем, это конкретное воспоминание и в Москве мало кто со мной разделит, но найдутся воспоминания похожие, заменят Энгельса Сталиным, или всех троих — Брежневым, вместо вареной капусты подставят лук — и вот уже сколько в нас общего! Здесь никто не ловил саранчей в поле за сеткой, не смотрел в 8 вечера «Спокойной ночи, малыши», никто не читал «Пионерскую правду» и не пил из кружки с отбивающей аппетит надписью «Общепит» вязкий крахмальный кисель. И, может, поэтому, оно — это прошлое — представляется таким далеким и навсегда утраченным и может поэтому так настойчиво просится быть записанным и
вместо того, чтобы сказать подружке «А помнишь», я включаю компьютер, читаю уже написанное, и какой-то частичкой своего существа, возвращаюсь в детство!
        Ну вот, пойду готовить спагетти с анчоусами:-), которые в Москве были бы всего-навсего килькой!

* * *

        Кто в детстве не играл в магазин! Камушки как бы картошка, прутики и палочки — как бы макароны, песок — крупа, листочки — деньги. А мы с Наташкой играли в зоомагазин. На маленьком пруду. Мы продавали мальков (самообслуживание), аквариумные растения (ряску, водоросли), песок, личинок стрекоз, лягушачью икру, улиток, жуков-плавунцов, водомерок и вообще все, что удавалось поймать. Здесь же по вечерам мы удили рыбу. Ловили на червяков, потому что хлеб быстро размокал и с крючка соскакивал. Кому-то когда-то говорят удалось поймать в нашем пруду карасей, но нам попадались только бычки — какие-то зловредные бычки, про которых писали в «Юном натуралисте», я даже помню название статьи: «Внимание: рапан-головешка», якобы поедающие мальков других рыб. Потом мы выпускали их к Наташке в бочку и ко мне в ванную. Некоторые, слишком глубоко захватившие крючок, к нашей досаде подыхали — всплывали кверху животами.

        Дачные дни рождения

        Мой день рождения — в июне — всегда праздновался на даче. В этом были одни недостатки: цветы мне дарили «с грядок»: пионы, турецкие гвоздики, ромашки, колокольчики. У нас у самих все это росло. Подарки были скромные и ненужные — резиновый футболист с надписью «Пахтакор», книга про засолку огурцов, поделки из шишек, рисунки — попробуй найди на даче хороший подарок! В поселке всего один промтоварный магазин и продают в нем всякую ерунду. Третий недостаток — у нас сестрой дни рождения один за другим, поэтому справляли их всегда вместе и приглашали всю улицу от трех до тринадцати лет.
        Особенно мне запомнился день рождения, когда мне исполнилось девять лет. На дачу мы переехали в первых числах июня, и сразу начали голодать. Ну, то есть нам с сестрой все время хотелось есть. В поисках «чего бы пожевать» мы наткнулись в буфете на очень красивую коробку печенья: железную, круглую, с красивой дамой в длинном платье на крышке и надписью не по-нашему. Мы чуть не подрались из-за того, кому эта коробка достанется, когда печенья там больше не будет, но потом решили, что этот вопрос можно отложить до исчезновения печенья, и непосредственно этим — его скорейшим и полным уничтожением — заняться. Мама полола в огороде, но услышав наши крики, прибежала на терраску. Заметив наши вожделенные взгляды, она всплеснула руками и сказала: «Какая жалость! это печенье испортилось, там завелись черви. Придется выбросить, когда поеду в Москву». «Ладно, только коробку чур мне» — сказала я, и нехотя отошла от буфета. Мама прекрасно понимала, что если бы она просто спрятала печенье, мы бы непременно его нашли. А если бы она сказала нам правду: «это угощение ко дню рождения, не ешьте», мы бы все равно не
удержались от того, чтобы попробовать кусочек, и дело кончилось бы тем, что ко дню рожденья в коробке остались одни крошки. Так уже однажды случилось. На новый год. Мама испекла Наполеон, оставила его на подоконнике и пошла в парикмахерскую. Кто делал Наполеон домашней выпечки знает, что слои там достаточно толстые, не как в покупном, поэтому подковырнуть и отделить один слой от другого ничего не стоит. Мы с сестрой начали с краев. При дележке продуктов чувство справедливости обостряется до предела — то сестра отломит кусочек толще моего на миллиметр, то я — чтобы восстановить справедливость — отрежу себе край подлиннее. Поэтому торт уменьшался на глазах. Потом мы решили выцарапать нижний слой — вряд ли кто-нибудь заметит, если торт станет всего на один сантиметр ниже! Потом мы почувствовали, что наелись, и убежали в комнату играть в принцесс, но торт манил нас с подоконника, поэтому чуть позже мы прикончили следующий слой. К 7 часам вечера (как назло, в парикмахерской была куча народу, и мама задержалась) от Наполеона остался один верхний пласт. Мы подоткнули под него немного гофрированного картона,
чтобы было не так заметно. К тому же, по опыту с тосканием копченой колбасы и щекотанием ног под столом, нам было известно, что к чаю взрослые становятся заметно добрее, и их бдительность усыпляется. Действительно, мама ничего не заметила, а когда вынесла торт к столу, хозяйки заговорили в один голос: «какой он у тебя высокий! Сколько слоев?» «Шесть!» с гордостью сообщила мама и начала резать. Но торт не поддавался: верхний слой разламывался на куски, а из-под него был виден размокший картон. Вообщем, даже в новогоднюю ночь нас отправили спать в девять вечера. «Чтобы впредь неповадно было!».
        Так вот, когда к нам на день рождения пришли гости, и мама поставила на стол эту красивую коробку с дамой в длинном платье, Машка заголосила: «Мам, ты чего, собираешься нас червивым печеньем кормить?» Мама покраснела, и начала что-то объяснять, но марьсеменовы внучки очень насторожились. Ведь их бабушка не только интересовалась состоянием желудочно-кишечного тракта и стула всех детей поселка не хуже санитарного врача, но и подробно инструктировала внучек что можно, а что нельзя есть. Как выглядит плесень или несвежий продукт. Может, даже рассказывала про симптомы пищевого отравления, потому что когда мы играли в слова, Ленка загадала какие-то фекалии, я такого слова отродясь не слышала. Поэтому несмотря на мамины объяснения и заверения, они к печенью не притронулись. Ну и хорошо, нам с сестрой больше досталось!
        А вот с подарками нам в тот раз не повезло. Нам подарили 5 одинаковых вазочек с надписью «60 лет СССР» — наверное, в местном сельпо их уже лет 5 не могли распродать, а больше ничего не завезли. Увидев подарки, Ленка скривила губы (хотя она сама же подарила такую вазочку) и сказала: «Придется мне вас в этом году не приглашать. Ведь я уже знаю, что вы мне подарите». На что моя мама сказала: «Леночка, ну разве это так важно, ведь главное — чтобы вам было весело, чтобы вы хорошо провели время вместе, для этого и устраивают дни рождения». А Машка опять: «Мам, ты правда так думаешь? А зачем ты тогда вчера говорила папе: „Завтра опять придет эта орава, как я устала, сначала готовь, потом за ними убирай“». Мама незаметно стукнула ее под столом по ноге. «Ей, что ты пихаешься». «А теперь, дети, идите играть на улицу» — сказала мама, и начала убирать со стола.
        В июле день рождения у Артема. И хоть он меня на 10 лет младше, нас с сестрой — по-соседски — всегда приглашают. У них в доме — как в каталоге «ОТТО»: над круглым столом с кружевной белоснежной скатертью — плетеный абажур, на столе — чашечки из тонкого фарфора (все целые! Без сколотых краев и отбитых ручек и что еще удивительнее — все одинаковые, но без надписи «Общепит» или «Трест столовых № 3»!), на стенах настоящие картины (а не вырезанные из журнала «Огонек» «Незнакомки» или японки из календарей) и чай не с черносмородинным листом, а с жасмином! Но самое главное чудо — в туалете у них не бак, как у нас, и не дырка в полу, как у Катьки, а настоящий белый унитаз!! Такого унитаза нет ни у кого в нашем поселке! А уж я-то знаю, куда я только не забегала пулей после зеленого крыжовника! А еще у них есть баня, кресло-качалка, гамак и настоящая русская печка, на которой можно спать!
        Еще летом был день рождения у Кабановых, но из него я помню только торт и черешню.
        В конце августа день рождения у Соловьевых. Грустный, потому что через пару дней в школу.
        Не знаю, куда прицепить следующий рассказ. Про то, как мы съели все конфеты «суфле».
        Это была очередная мамина заначка к очередному празднику. Она выменяла пол-кило суфле на двухтомник Мопассана у Райки из первого подъезда. Вряд ли Райка была ценителем французской литературы, но она работала в продуктах на горке и каждый день возвращалась с работы с сумками на перевес. «Во, Райка опять работу на дом взяла» — ехидствовали бабки у подъезда, но нет-нет да и прибегали к ее услугам: «Рай, эта, мне бы палочку колбаски, сыну передачку отнести», «Раюш, не достанешь шпротиков к Октябрю?». Мопассан уже был у бабушки, собрание сочинений на макулатуру, а этот двухтомник ей какой-то пациент подарил, в знак благодарности, и не потому что Мопассан, а потому что дефицит. Вот мама и решила его обменять. Сначала пошла к Шиловой, хотела мне мисезонное пальто выменять, потому что у меня только куртка на рыбьем меху и старый кроличий полушубок, но Шилова сказала, что у него этих Пассанов — уже ставить не куда, к тому же детскими вещами она не торгует. Тогда мама пошла к Райке, и обмен состоялся. Мы с Машкой нашли эти конфеты во время очередного рейда по шкафам когда искали резинового надувного
дельфина. Скажите, кто в 9 лет и 5 лет мог устоять перед конфетами?! И хотя нам был известен наизусть весь список, следовавший за «только посмейте, я вас…(- выдеру как сидорову козу.  — А как, мам, у меня же рогов нет; запру на всю неделю дома; посмотрите вы у меня мультики, РАССКАЖУ ОТЦУ (пожалуй, последнее было самым действенным)», в исполнение он приводился лишь частично, это мы тоже хорошо усвоили. Поэтому решили — как опытные брокеры — минимизировать риски и разделить конфеты на два мешочка, из одного потихоньку есть, а другой запрятать подальше и сберечь от самих себя до праздника. Так мы и сделали, но, видимо, плохо договорились, из какого мешочка есть, а какой запрятать. В итоге я ела из мешочка на верхней полке, а сестра — из того, что лежал на нижней, за фарфоровым молочником. В один прекрасный день конфеты в моем мешочке закончились, и я решила, что если я съем всего лишь одну из неприкосновенного запаса, ничего страшного не случится. Но увы… тот мешочек тоже был пуст! Сестра призналась, что уже давно доела свои конфеты, и тоже покушалась на запас, но не могла вспомнить, куда мы его
запрятали. Надо было срочно что-то делать. И тогда я вспомнила бабушкину историю про черный хлеб в конфетных обертках. Я уже забыла, когда это случилось, может, в войну, может, после войны: бабушкина мама завертывала черный хлеб в фантики и говорила детям, что это конфеты. Наверное, был какой-то праздник, конфет тогда совсем не было, а прабабушке хотелось сделать своим детям приятное. Мы настрогали черного хлеба. К счастью, обертки мы не выбрасывали — собирали, чтобы играть в фантики или обменять на что-нибудь в школе. Может, послевоенные дети и «велись» на такие конфетки, но мы сразу поняли, что выглядит это совершенно неправдоподобно. Тогда я придумала растопить плитку шоколада, тоже неприкосновенную, потому что предназначалась медсестре за справку для бассейна, и обмазать хлеб этим шоколадом. Результат нас устроил, мы аккуратно завернули эти кондитерские изделия в фантики, и убрали на место.
        За праздничным столом мама «поливала» Райку, торгашей, Бабаева вместе с РотФронтом и вообще всю советскую пищевую промышленность.

        Интересная передача

        Один раз по радио передавали интересную передачу. О том, что она интересная, я узнала по поведению мамы и бабушки. Они обе перестали греметь на кухне посудой, подошли поближе к приемнику и увеличили громкость. Я тоже сразу насторожилась. Обычно радио служило фоном, к нему никто не прислушивался. Внимательно слушали только прогноз погоды, чтобы потом тут же его раскритиковать и опровергнуть, ссылаясь на народные приметы. Но сейчас говорили явно не про погоду. «Известная женская отговорка „болит голова“, как вы считаете…» тут я встряла: «Ну и что? При чем тут отговорка? Что, у нее не может болеть голова?!» на меня зашипели с двух сторон: «Не мешай, тише, иди посмотри что Маша делает». Я прям на них удивилась. Даже когда диктор предлагал молча и стоя послушать гимн Советского Союза, мама и бабушка не прекращали своих хлопот по дому. А тут! И всего-то делов про какую-то тетю с головной болью. Я опять решила влезть: «мам, ну что зд…» «ДАЙ ПОСЛУШАТЬ. ПОМОЛЧИ ДВЕ МИНУТЫ!!!! Ну вот, кончилось… как всегда!»
        По вечерам, когда по телевизору не было ничего хорошего и большие не принимали нас в свои игры, мы набивали карманы баранками и вафлями и шли бродить по улицам. Мы внимательно рассматривали дома, ворота, калитки и заборы, громко обсуждая недостатки. Нам нужно было выбрать себе дом, ну, то есть, какой дом мы себе построим, когда вырастем. Вариантов, вообщем-то, было всего два: как у меня, треугольник на квадрате, то есть такой дом, каким его рисуют дети, или как у Наташки — дом с крышей типа пятиугольника. Практически все дома в нашем поселке были или первого или второго типа. Наверное, тогда разрешали строить только такие дома, или на другие просто не хватало воображерния, и даже резные наличники, петушки на крыше, мозаика над калиткой и прочие прибамбасы не спасали положения: все это было невообразимо скучно. Поэтому когда на Березовой улице появился новый дом типо шалаша, то есть без всякого квадрата в основании, как будто просто одна большая крыша, Наташка сразу сказала что построит такой дом. Снесет свой и построит новый, как только дедушка перестанет командовать на даче. Я ей на это ответила,
что необязательно ждать так долго. «Ты что, забыла про термитов?». На Яблоневой улице есть дом, который съели термиты. «Хорошее быстродействующее средство. Я только не понимаю, чем им этот дом так приглянулся.» Остальные дома вокруг — целехонькие, а этот — рассыпается в прах на глазах. Но то ли Наташка боялась термитов, то ли боялась передумать, когда они начнут есть дом, вообщем, она сказала, что лучше сломает его лично. А вот я дом ломать не хочу. Здесь же прошло мое детство! Когда вырасту, я повешу на нем мемориальную доску, а новый дом построю на каком-нибудь другом участке, ведь мы все равно собирались их скупать. Я выбрала себе дом, сделанный углом: представьте себе два дома приставленные друг к другу под углом в 90 градусов. Мы часто ходим на него смотреть, и критикуем дизайн и цвет. А вот сосна у крыльца нам нравится. Иногда мы придумываем устроить дома даже в водонапорных башнях, а попросту — водокачках. Одна из них находится на высоте четырехэтажного дома, другая, ее уже позже поставили, когда первой перестало хватать на весь поселок, просто стоит на земле. Разумеется, жить в таком
обыкновенном доме никому не интересно, поэтому мы с Наташкой ссоримся из-за того, кому жить в высокой водокачке, и не найдя компромисса, расходимся по домам — рисовать свои будущие дома. Но когда это еще будет! А вот альпийскую горку можно сделать прямо сейчас! Про альпийские горки мы прочитали в журнале «Наука и жизнь» у Наташки «наверху» (то есть на втором этаже). Основой и главным украшением любой приличной альпийской горки являются камни-валуны. Не хуже каких-нибудь домушников мы обходили все улицы поселка в поисках подходящих экземпляров. Причем когда мы просто гуляли и смотрели на дома, никто нас ни о чем не спрашивал. Когда же мы вышли «на дело», у нас был такой воровской вид, что несколько раз хозяева высовывались из-за забора или из окна и говорили: «Девочки, вы кого-то ищете?» Постепенно со всех бочек для сжигания мусора, со всех мостиков через канаву, из-под заборов и прочих мест исчезли камни, размер которых превышал размеры кирпича. Некоторые мы могли поднять только вдвоем, а тащили мы их в темноте. Самый большой камень взяла себе Наташка, потому что до ее дома тащить было ближе, до моего
дома мы бы его, наверное, не донесли, но я все равно на Наташку обиделась и чуть с ней не поссорилась. Чтобы помириться, она обещала дать мне взамен хосту с белыми листьями, родиолу и бордовый мох и помочь дотащить до меня следующий валун. А еще в той же «Науке и жизни» мы вычитали про бонсаи и стали опплетать проволокой деревца кленов, дубов, сосен, пытаясь придать им замысловатую «японскую» форму, подрезали им корни, втискивали в крошечные горшки или консервные банки, пытаясь замедлить их рост. Срок жизни наших бонсаев обычно ограничивался одним летом, потому что в тесных банках корни деревьев промерзали напрочь и все они гибли.

        Волшебная церемония доставания чемоданов

        Волшебная церемония доставания чемоданов! Почти ритуал. Мы долго к нему готовимся. Начинается все с заметного потепления или похолодания. И вот когда это потепление уже грозит летом, а похолодание — зимой, то всем становится ясно, что ПОРА ДОСТАВАТЬ ЧЕМОДАНЫ. Причем мы с сестрой ждем этого события в радостном волнении, а папа — с обреченной покорностью неизбежному. Впрочем, операция «чемоданы» проводится чаще, чем того требует смена сезонов — два раза в плановом порядке — по мере смены времен года и как минимум раз пять в экстренном порядке — это когда вдруг пропадает какая-нибудь вещь и никак и нигде не находится. Так что остается последняя надежда — на чемоданы. В них зимой лежат летние вещи, а летом — зимние, кроме того, есть чемодан «без номера» — в нем полотенца и новое постельное белье — наше неприкосновенное приданое, а пока не замужем, можно и на старом поспать. Еще в одном чемодане — приданое для наших детей: трогательные ползунки и платьица, из которых мы выросли. Стоят чемоданы на антресолях, поэтому достать их под силу только папе. И вот мама начинает его просить: «Сережь, пора
доставать чемоданы. Приходи сегодня пораньше». Наконец, папе удается «вырваться» и операция «Чемоданы» начинается. «Какой?» — задает папа ритуально-риторический вопрос. Этот вопрос — как выстрел из стартового пистолета. Только после того, как вопрос задан, начинаются ежегодные поиски тетради, в которой расписано что в каком чемодане лежит. Это не какая-нибудь общая тетрадь за 48 копеек, а ежедневник с видами Сирии и надписями на арабском языке — маме привезла его из Сирии Инна. Чаще всего полуторачасовые поиски увенчиваются успехом, и операция входит в новую стадию: содержимое чемоданов не совсем совпадает с указанным в тетради…. И это несмотря на то, что каждый раз вынутое вычеркивается, а доложенное вписывается. Наверное, именно поэтому папина интонация в вопросе «какой?» полна обреченности — ведь он что несмотря на тетрадь с арабской вязью на обложке, ему все равно придется опять доставать все. И опять все вынутое вычеркивается, все доложенное вписывается, чтобы в следующем году опять не совпасть. Ритуал на то и есть ритуал, чтобы не нарушаться! Наверное, мама слишком часто отвлекается на нас, так
что один глаз у нее в тетради, а другой следит за нашими маневрами вокруг чемоданов: мы норовим незаметно вытащить мамино свадебное платье, чтобы потом играть в невест, или мамино платье для беременных, чтобы играть в мам. Но самый главный «объект» охоты находится в чемодане номер 3 — это мы с сестрой помним без всяких сирийских ежедневников. Это розовый шелковый конверт для новорожденных. Наконец, пока родители обсуждают, пора или еще рано доставать зимние шапки — наверное, именно в этот момент мама в очередной раз забыла вычеркнуть шапки из списка — и поминутно просят примерить то одно, то другое, мы с сестрой щелкаем замком на вожделенном чемодане № 3. Машка для отвода родительских глаз меряет плащ, а я потихоньку вытягиваю конверт. Он тоже убран в чемодан в ожидании «новорожденного», в нем Машу из роддома забирали, но в данный момент нас не интересует его славное прошлое или эстетические характеристики, для нас его главное достоинство заключается в способности быстро скользить по ковру, и мы катаемся на нем, не реагируя на рассеянные окрики родителей, слишком занятых чемоданами, чтобы всерьез
заняться нами. Но наконец, очередь доходит и до нас, и наш ковер-самолет реквизируют.
        Таким же праздником была для нас игра с большим надувным дельфином. Его никогда не использовали по назначению — в воде, но мы обожали играть с ним дома на полу, потому что большую часть года дельфин в сдутом виде хранился где-то на антресолях за чемоданами, так что надуть дельфина было почти такой же радостью и редкостью как надуть Санта Клауса и нарядить на новый год елку.

        Куклы

        Моя первая кукла — брюнетка с карими глазами — Лулу. Мне привез ее папа, когда отслужил в армии. Историю происхождения и этимологию ее имени я не помню. Может, я тогда только эти звуки произносить умела или в инструкции к кукле было указано ее имя.
        Когда мне исполнилось 5 лет, бабушка подарила мне Наташу. За день до этого у меня появилась младшая сестра и ее тоже собирались назвать Наташей — настаивала на этом я, в честь моей лучшей дачной подруги. Нравилось ли это имя взрослым — не знаю, мое предложение они приняли и зваться бы моей сестре Наташей, но приехала бабушка Таня — мамина мама — и сказала, что так как меня назвали в честь папиной бабушки, ей бы тоже хотелось назвать мою сестру в честь другой прабабушки — ее мамы — Машей. Так ее и назвали. Но куклу я переименовывать не стала. У нее были короткие, как будто перекисью крашенные волосы, взрослое лицо и фигура младенца. Одета она была в белые ползуночки и голубую бархатную кофточку. Потом было целое полчище пупсиков, в них, кстати, мы играли чаще, чем в больших кукол, среди них моя любимица — Эмма — крошечный пупсик, со средний палец ростом, но в отличие от всех пупсиков не с нарисованными, а с настоящими черными волосами. Бабушка сшила для нее розовое бальное платьице на бретельках и много других нарядов.
        Один раз бабушка с дедушкой повезли меня в день рождения в детский мир — выбирать подарок. Из всего бесконечного многообразия кукол я выбрала… самую большую! Она была с меня ростом. Это было ее единственным достоинством (хотя, скорее, и это было недостатком — я не могла ее никуда взять с собой, так как никто не соглашался ее нести). У нее постоянно «выскакивала» голова, была она совсем не уютная — не только из-за своих размеров, но и из-за жесткости, она была пластмассовая.
        Последнюю мою куклу звали Суок. Она продавалась в маленьком «Детском мире» (на Проспекте Мира, чуть не сказала на Алексеевской, ведь раньше — как давно это было!  — она была Щербаковской.): в длинном, принцессинском платье, но главное, в наборе с куклой были щетка, зеркальце и парик!! У куклы были короткие светлые волосы, а парик был черный, с локонами. Я написала бабушке записку, умоляя ее купить мне эту куклу и выражая готовность поделить расходы пополам (у меня было накоплено семь с полтиной, кукла стоила 14 рублей). Кажется, бабушка уговаривала потерпеть до дня рождения, но я боялась, что к тому времени куклу купят. Короче, бабушка мне ее все-таки купила. Потом Машка накалякала у нее на лбу шариковой ручкой, я обозвала Машку дурой, меня наказали и я за это сбежала из дома. Впрочем, это вы уже знаете. А черный парик пригодился, когда мы делали мумию. Это была моя последняя кукла, потому что летом мне исполнилось 13 лет, и больше кукол мне не покупали. Но в «Детский мир» продолжали возить — за одеждой. Большой «Детский мир» на площади Дзержинского запомнился мне большими часами и пальто с
подкладкой в цветочек.
        Осень наступила как всегда неожиданно, и тут выяснилось, что мне, как всегда, не в чем ходить: из всего прошлогоднего я выросла. Бабушка встретила меня у школы (вообще-то, я уже большая и хожу домой сама), мы сели на ту самую «девятку», и на это раз поехали не до «Щербаковской», не до Садового кольца, а до конечной остановки «площадь Дзержинского». Ну, кто такой был этот Дзержинский, я вам сейчас рассказывать не буду. Бабушка сразу потащила меня в отдел верхней одежды. Пока она напяливала на меня, безучастно стоявшую посреди торгового зала, одно безобразное пальто — в красно-зеленую клетку — за другим — шубой из искусственного меха (впрочем, определение «безобразный» вполне подойдет ко всему тогдашнему ассортименту детского мира. Красивую одежду (я до сих пор до мелочей помню, как она выглядела!!): водолазку со сценками про «Ноев ковчег» — единственный эпизод из Библии, о котором я знала, и именно благодаря этой водолазке! футболка с мальчиком и девочкой и надписью на английском про любовь LOVE. так и просится фраза про единственно слово на английском языке, но не покривлю против правды, на
английском, благодаря маминым стараниям, я знала целых 2 слова: гууднайт и плиз, и еще лав — благодаря футболке. Эти единственные красивые вещи в моем гардеробе мне привез из Японии дядя Юра. Все остальное был советский ширпотреб (в детстве я думала, что это — ругательство). Так вот, в то время, как бабушка напяливала на меня жуткие пальто в кричащую клеточку, крапинку, точечку и однотонные, я… прошу прощения за еще одно лирическое отступление. Я помню, что вся одежда была именно таких оттенков, видимо, чтобы отвечать эстетическим запросам многонационального населения, пошивались пальто этих двух типов: площадно-ядовитый окрас для кочевых и южных народностей, и неброские серые оттенки для оседлых и северных народов. Не зря же в школе проходили про кочевников-скотоводов и оседлых земледельцев. Впрочем, были еще болгарские мутоны и совсем уж недоступные румынские дубленки. Но это, наверное, для вождей, для племенных вождей, я хотела сказать, или жрецов. Так вот, тогда я обо всем этом, конечно, не думала. Взгляд мой блуждал по перманентно-платиновым продавщицам, а мысли витали вокруг полушубка из
кролика, как у Нарки, иногда перескакивая на отдел игрушек с рядами кукол. И вдруг мой взгляд, перенесясь с шеренги одинаковых продавщиц на ряды одинаковых пальто, выхватил в этом море серого, серо-бурмалинового и детской неожиданности нежно-голубой кусок с полевыми цветами. Я сразу встрепенулась и сказала бабушке, что хочу померить «вон то».
        — Так мы это уже меряли, ты сказала тебе в подмышках тянет.
        — Ну, а ты мне побольше дай померить.
        Само по себе это пальто ничем не отличалось от своих соседей по вешалке: все тот же серый драп с плохо пережеванной нитью там и тут, такой советский вариант букле, но подкладка по какой-то странной прихоти разработчика ли одежды (думаю, что дизайнеров в те времена в СССР не существовало), швеи ли, перепутавшей ткань, но подкладка резко контрастировала со всем окружающим, бросая вызов серости яркими полевыми цветами на небесно-голубом, даже бирюзовом фоне. Мы купили это пальто.
        На следующий день выпал снег, и мама сказала:
        — Вовремя вы вчера с бабушкой съездили. Ну, одевай обновку.
        Я послушно одела эту арестантскую телогрейку, и когда мама протянула руки, чтобы меня застегнуть, вывернулась и, крикнув: «я сама по дороге застегнусь», выскользнула в подъезд. На лестнице я быстренько сняла пальто, вывернула его наизнанку, цветами наружу, пуговицы я еще вчера сама пришила с изнанки — большие перламутровые пуговицы с резным слоном, от маминого банного халата, они с трудом пролезали в неширокие петли. Подпоясалась ремешком с ромашками от маминого крепдешинового платья, и вывалилась из подъезда. Сколько не увещевали меня взрослые: «это же изнанка, Это просто нелепо! Ты выглядишь как шут!», я неизменно отвечала одно: «Зато так красивее!» и поправляла съехавшую пряжечку крепдешинового ремешка.
        Вообще, у меня всегда было свое представление о красоте. И я его отстаивала! помню, как меня с боями, в буквальном смысле, с применением рукопашного боя, заставляли одевать лыжный костюм. Причем он был не дурацкий, вполне нормальный лыжный костюм. Но мне он не нравился! Та же история повторилась со сшитыми папой летними бежевыми брюками. Я оказала сопротивление и забаррикадировалась в туалете, тогда папа, несмотря на мамины протесты, начал ломать дверь. Причем не действовали даже мои просьбы оставить меня дома одну, но только не заставлять одевать эти брюки!! Самое странное, что спустя несколько лет я сама эти брюки с удовольствием носила.

        Любовь к детям

        Моя любовь к детям началась в детском саду: лет в пять я воображала себя мамой трехлетней девочки Лены, мне даже снилось, как я забираю ее из детского сада (недавно я встретила ее в парикмахерской — она просила подстричь как-нибудь так, чтобы не очень была заметна начинающаяся плешь на макушке… А я что там делала? Мелирование! Ну, и седина так меньше заметна….) Эта любовь почему-то не распространялась на мою младшую сестру (у нас 5 лет разница). С ней у меня было противоборство и соперничество, которое, я думаю, подстегивалось неправильной (внимание мама: в данном вопросе!) политикой родителей: лет до 10 меня укладывали спать днем — с младшей сестрой, лет до 15 вечером я ложилась спать в 9 — с младшей сестрой, когда она была маленькая, мне приходилось сторожить ее у манежа, забрасывая обратно раскиданные игрушки… вместо того чтобы играть с детьми за калиткой. Странно, почему я до сих пор люблю маленьких детей?:-)

* * *

        Сошел снег, подсох асфальт, мы отболели своими ежевесенними ОРЗ-Свинками-Ветрянками, можно прыгать в классики! К сожалению, я не помню всех правил, на какой-то цифре нельзя ни разговаривать, ни смеяться; кажется, на пятерку — королевскую — надо попасть битой, кидая ее из-за спины. Наверное, она называлась «королевской», потому что на ней был «отдышек», какую-то цифру прыгали «без отдышков». Битой служили коробочки из-под гуталина с высохшим содержимым и слегка утяжеленные песком. Я прыгала плохо, все девчонки меня «обпрыгивали» и иногда даже не принимали, потому что я все время задевала, поэтому я тренировалась дома: линолеум на кухне был квадратиками, чуть меньшими по размеру. Потом на смену классикам пришли «резиночки». Они, видимо, были более взрослой игрой, потому что на старой квартире я в них еще не прыгала. Или прыгала? Ведь когда я ударилась виском об угол письменного стола это было как раз во время игры в «резиночки» и еще на старой квартире… Вторым участником была моя сестра, а третьим — иногда бабушка, иногда вращающееся кресло, на которое нацепляли резинку. В школе прыгали в женском
туалете, потому что это была «запрещенная» игра. Врочем, во время перемен разрешалось только прогуливаться парами или повторять домашнее задание. Ни бегать, ни прыгать не разрешалось. Люди!! Как мы выжили? Как у нас все не одервенело и не отрафировалось?

* * *

        Читать меня учил папа. По книгам, которые переплел дедушка. У нас было 3 или 4 таких тома — два зеленых и один синий — а внутри много-много тоненьких детских книжек. Помню книжку про Лошарика: иллюстрации мне не нравились, но Лошарика все равно было жалко, бартовские, михалковские стихи, русские народные сказки. Бабу-Ягу из сказки «Гуси-лебеди» я закалякала черным карандашом — такая она была страшная. Я, конечно, все равно старалась пролистывать эту страницу, потому что из-под черного карандаша проступали то длинный нос, то бородавка, но она, как назло, открывалась чаще других. Уничтожать пугающее и страшное — это у нас наследственное. Правда, мой племянник нашел более радикальное и действенное решение — в книжке Дональда Биссета «Забытый день рождения» он просто стер ластиком (а практически — протер до дыр) лица пугавших его вреднюг Нельзя, Несмей и Стыдись, хотя на другой странице он почему-то их пощадил. Да и самое страшное в них — не лица, а черные плащи и надвинутые капюшоны. Итак, читать меня учил папа. Мы сидели под торшером (не помню, какую он тогда носил обивку, он сменил их как минимум
три — от кричащей аляповато-абстрактной красной — по моде начала семидесятых, через бежевую с коричневым кантиком до коричневой — из материала, оставшегося от штор)… Какая это была книжка, я сейчас уже не помню. Слога никак не хотели складываться в слова, как все дети, я не читала, а пыталась отгадывать, папа заводился… Но читать меня он все-таки научил.

        Еще одна история про новый и старый дом

        Раньше мы жили в хорошем доме, потому что он был коперативный. Я не знаю, что это значит, вроде как с «пленными немцами», но в нем не писали в подъезде, там был лифт, даже целых два лифта, правда, они часто ломались, и тогда нам приходилось подниматься пешком. Лестница была грязноватой, с надписями на стенах, разбитыми лампочками и запахом мочи, но первые пять этажей идти было даже интересно, следующие три я ныла и просилась на ручки, остальные три мы преодолевали с плачем и угрозами оставить меня ночевать на лестнице и последние три меня все-таки несли на ручках. Мы жили на последнем этаже. Но все-таки лифт чаще работал, чем не работал. И все соседи, набивавшиеся в лифт, каждый день говорили одно и то же. «Как выросла! Какая большая! На кого же она похожа?» Я не понимаю, как можно за один день вырасти или измениться так, что надо опять спрашивать, на кого же я похожа! Еще там была лифтерша Пелагея Степановна. Почему она называлась лифтершей, я не знаю, в лифте она с нами никогда не ездила, а сидела в стеклянной будочке внизу, напротив входа в подъезд, и вязала на спицах, вернее, делала вид, что
вяжет, как настоящий разведчик (потому что на день Победы она пришла к нам в школу с орденами и рассказывала, что в войну она была разведчиком). Пелагея Степановна знала всех жильцов в лицо, со спины, и по звуку закрываемой двери, знала, кто отхватил к празднику копченую колбасу, во сколько Ирка из 7-ой возвращается домой, на каком месяце Раиса из 17 и во сколько уходит по ночам из 75-ой «слесарь». Всех посторонних она сначала подвергала рентгенологическому обследованию, после чего голосом, в котором слышалось «мы начеку! враг не пройдет!» спрашивала: «Вы к кому? В какую квартиру?»
        А потом мы переехали в пятиэтажку от останкинского мясокомбината. Там жили одни пьяницы, в подъезде пахло кошачей мочой, а вместо лифтерши были бабки на скамейке. И у нас был спаренный телефон. Я думала, что спариваются только насекомые, я сама видела на даче жуков и стрекоз, а про телефоны узнала только когда захотела один раз позвонить бабушке, а вместо гудков в трубке было какое-то потрескивание. Я думала, что он выключен из сети, но он был включен. Тогда мама мне объяснила, что наш телефон спаренный, и когда алкаш Витя разговаривает, мы позвонить не можем, и нам никто не может дозвониться. Когда мне кто-то не мог дозвониться и потом телефон наконец освобождался, я нарочно снимала трубку и клала ее на стол, чтобы отомстить Вите. И вот один раз родители ушли голосовать, а мы с сестрой остались дома одни и сняли трубку. Вдруг в дверь стали яростно звонить и с такой силой бить ногами, что мы думали, она вылетит вместе с дверной коробкой. Мы тихонько подкрались к глазку. И увидели бешеного Витю. Он размахивал ножом и орал: «Положите трубку Ссуки, убью!!» мы ужасно испугались и побежали звонить в
милицию. По-моему, его все-таки забрали, но потом он что-то там нахимичил с проводами, и телефон у нас совсем перестал работать.
        Теперь, когда у нас с Машкой была своя комната, мы очень долго укладывались спать. Сначала мы целый час спорили, когда гасить свет: если ей хотелось еще почитать, мне хотелось спать немедленно, и наоборот. Иногда мне хотелось поболтать, тогда мы не спорили из-за света, а гасили свет и болтали в темноте, пока от моего занудства сестра не засыпала. Но главная часть ритуала — это пожелание «Спокойной ночи» — чтобы, не дай Бог — не послышалось «Покойной». Мне в этом слове мерещился покойник, и я тут же начинала бояться, что я этой ночью умру. Иногда я долго размышляла, как она произнесла «покойной» или все-таки «спокойной»? Когда сомнения оказывались неразрешимыми, или склонялись в пользу первой версии, я начинала будить сестру, и требовать произнести как следует, выделив буку С многократным повторением «Сссспокойной ночи». Иногда она начинала меня шантажировать: «Я скажу СССпокойной ночи, если мы еще почитаем». Я не уступала, тогда она назло говорила «Ну, ПППокойной ночи». Какое-то время я терпела, уговаривала себя, что это все ерунда, глупости, предрассудки и пр, но потом не выдерживала, и разрешала
ей включить свет. Потом придумала выход получше: шла к маме и просила ее пожелать мне СССпокойной ночи.

        Инопланетянин на веревочке

        Я уже рассказывала как в августе мы наедались черемухи до почернения губ, зубов и языков, а потом врали малышне что мы — инопланетяне. И они нам верили. Но однажды к Жуковым приехал племянник Илюша. Мы с Наташкой как раз демонстрировали мелюзге свои черно-коричневые языки и заливали про пришельцев. А Илюша сказал: «Да врете вы все. Инопланетяне летать умеют. А вы?» Чтобы не ронять свой авторитет перед малышней, мы начали уверять, что конечно умеем и скоро так полетим, что он зависти описаются. А сами стали думать как. В поисках ответа мы перерыли все наташкины журналы «Наука и Жизнь». Там были советы на все случаи жизни: как сварить клейстер, как сшить из брезента плащ-палатку, как заклеивать на зиму окна, как солить огурцы, как похудеть за два дня на десять килограммов, как пикировать помидоры. Но о том, как взлететь хотя бы на 20 сантиметров ничего не было. На всякий случай мы решили пока выучить язык немых и наврать, что это язык пришельцев. Потом как раз к Соколовым привезли песок, и нам стало не до инопланетян. Но через несколько дней, когда мы с Наташкой играли у меня в теплице — хоть там и
жарко, зато никто не лезет с просьбами и поручениями — туда залетел воробей. Мы стали за ним гоняться по всей теплице, нанеся при этом значительный урон, как говорилось по радио, «живой силе и технике» (помидорам и лейкам с граблями), ну то есть мы нечаянно уронили грабли, которые нечаянно опрокинули лейку с птичьим пометом прямо нам на ноги. Еще мы посшибали много зеленых помидоров, а воробья поймали только после того, как он шлепнулся в бак с водой. Утраняя последствия погони, мы заметили, что один оторванный помидор зацепился за веревку, которой были подвязаны помидоры. Если веревку поднимали — он поднимался, опускали — опускался.
        — Ура!! я знаю, как обмануть малышню!!  — вдруг заорала я.
        Вот что я придумала: нужно обвязать меня веревкой — я легче Наташки, поэтому летать буду я, а она будет тянуть веревку — за пояс, перекинуть ее через сук березы и снизу тянуть веревку за другой конец. Придется рассказать все моей сестре, потому что одна Наташка меня не вытянет. Мы попросили наташкиного папу привезти из Москвы бенгальских огней, чтобы малышня вообще описалась от удивления. Конечно, летать надо было в темноте, чтобы не было заметно веревку. За сеткой, там, где водокачка, мы нашли подходящую березу. От нее до лавочки, где мы велели стоять малышне, было метров двадцать. Наташку загораживали кусты черемухи. Накануне мы все отрепетировали и сказали малышне приходить завтра к девяти на маленький пруд. Пришельцы улетают на родину.
        Ну, вы, наверное, думаете, что сук подо мной отломился, и я опять упала, как с трубы? А вот и нет! Все прошло прекрасно. Мелюзга смотрела на меня, открыв рот (у нас там был лазутчик — моя бабушка. Мы просили ее прогуляться до маленького пруда в девять вечера.). Когда я взлетела над зарослями черемухи с искрящими бенгальскими огнями в обеих руках, малышня восторженно выдохнула «Ух ты!!» А Илюша сказал моей бабушке: «А Вы знаете, что Ваша внучка — пришелец?» Теперь вы, наверное, подумали, что бабушка сказала: «Ну и накостыляю я дома этим пришельцам!» А вот и нет. Она так не сказала, хотя, наверное, подумала. А, может, бабушка тоже на секундочку поверила, что я — пришелец?
        На следующий день мы с Наташкой возвращались с дальнего поля с очередным уловом саранчей для опытов. На маленьком перекрестке нас окружила настоящая толпа детей. Слух о наших полетах облетел все садоводческое товарищество. И все просили повторить полет. Наташка решила воспользоваться нашей славой в корыстных целях и сказала, что у нас кончилось топливо, пусть приносят деньги на заправку, тогда мы полетаем. Понятно, что все тут же понеслись домой просить у родителей деньги. А вечером к нашей калитке пришел целый отряд возмущенных бабушек и мам. «Как вам не стыдно вымогать деньги у маленьких!» Вот за это нас уже наказали и больше уже не летали. А малышне наврали, что настоящие пришельцы улетели, а мы — их двойники.

        Вместо заключения

        Вот в общих чертах и все, что осталось от детства. Не считая неправильного прикуса, сколиоза и скелетов в шкафу. Но их я доставать пока не собираюсь. А теперь я немножко порассуждаю о философских проблемах. Если вы такое читать не любите, подождите, может, со временем еще что-нибудь вспомню. Где-то в глубине, на самом дне памяти, шевелятся воспоминания о мумии, кладе в компосте, об индейцах и новом годе. И еще куча историй про школу: прием в октябрята и пионеры, политинформации и классные часы, ленинские субботники, смотры строя и песни и прочая советская мура. Постараюсь со временем их выковырять. А пока, вместо заключения, обобщения и итогов-выводов Тягомотные рассуждения о быстротечности времени. Только для взрослых.
        Настоящее как-то сдавило, расплющило прошлое. А ведь детство вовсе не промелькнуло, не пробежало, как это сейчас, из настоящего, кажется. Оно тянулось, длилось. Один день был как целая жизнь — бесконечным. И времена года не мелькали, как в калейдоскопе, они тоже тянулись. А уж школа… казалось, она никогда не закончится. И вот все это в прошлом. Что это? Закон физики или психологии, что время с возрастом бежит или воспринимается иначе. А может это из-за того, что до 90 (не помню точную цифру) процентов информации о мире и знаний мы получаем до 5 лет, поэтому все кажется новым, интересным, потому что оно такое и есть! Да, но это никак не проясняет вопрос о текучести и особенно быстротекучести, то есть быстротечности времени. А вот какую теорию придумала на этот счет одна моя подружка: в юности мы летаем, парим, все видится с высоты птичьего полета, видишь далеко, за горизонт заглядываешь и все кажется возможным, а когда мы взрослеем, «приземляемся» и уже не летаем, а бегаем (иногда как загнанные лошади) силы еще есть, но деталей уже не замечаешь, видишь только то, что вокруг, и за горизоны не
заглядываешь — не споткнуться бы и не вляпаться!

        Письмо подруге

        В тридцать пять лет мне было необходимо услышать, что жизнь не заканчивается на пеленках-памперсах, и что впереди не только седина в волосы да бес в ребро (в данном случае в роли беса я вижу радикулит), да даже не в этом дело, а в ощущении бегущего и убегающего времени, так вот, мне было необходимо услышать что «все еще будет», что «все еще только начинается» и т. д. но поскольку никто этого говорить не собирался, и даже наоборот, все вокруг ныли (я громче всех) о самонереализации, отсутствии детей, семьи, интересной работы, любимого человека нужное подчеркнуть, то пришлось самой. Не знаю, не получится ли обратный эффект, но я попробую.
        Только боюсь что вместо философии получатся опять жалобы на быстротекучесть времени. В связи с твоей идеей про полеты в юности и зашоренность в зрелости я бы к этому добавила (по моим ощущениям) что приземленность возникает не только от отсутствия времени, но и от того, что как-то с возрастом не о чем становится мечтать — становишься, во-первых, трезвее и о чем-то мечтать просто перестаешь как о несбыточном, что-то сбывается, и это тоже вычеркиваешь из списка и таким образом становится не о чем мечтать, согласись, что в юности, а в детстве тем более, те самые крылья для полета тебе дает все-таки мечта. Какие у тебя самые счастливые дни или моменты в жизни, исключая детство, потому что, мне кажется, что по прошествии лет нам свойственно идеализировать прошлое, ведь в детстве нам хотелось побыстрее вырасти, потому что надоела школа, или наказания, или что телевизор не разрешали ночью смотреть, или гулять до поздна (вот и получается, что там хорошо, где нас нет!). У меня счастливые моменты (что вспомнилось) такие: когда мне первые 2 -3 раза давали итальянскую визу, когда мои подозрения насчет
болезней не оправдывались, и когда я узнала, что беременна Аней). О чем мне сейчас мечтать? О третьем ребенке? О другом доме, побольше, с большим садом? О работе? Об индийском массаже в 4 руки? О походе в ресторан «Пиросмани»? О том как вырастут дети и я буду замирать от восхищения, находясь с ними выросшими рядом где-нибудь в общественном месте? О нашей с Риккардо совместной здоровой деятельной старости? Только эти мечты также отличаются от настоящей «большой и светлой» мечты, на которую мы способны в детстве и юности, как дикие лебеди от бройлерных кур. И дело не только в объекте мечтаний, а в том, что дети не умеют заглядывать вперед, делать прогнозы, поэтому мечтают вольно и легко, а все предостережения исходят от родителей. Взрослые люди начинают «препарировать» свою мечту и собственными руками обрезают ей крылья, а то и голову отхватят — обзовут ее «несбыточной», «абсурдной». В детстве можно мечтать о том, чтобы найти клад, сделать выдающееся открытие, в космос полететь, выйти замуж за принца ну или хотя бы за актера из фильма про Робин Гуда, наесться до отвала мороженого, всю ночь не ложиться
спать, чтобы не вызвали завтра на математике. Сейчас обо всем этом мечтать глупо. Вот и летай после всего этого! Подскажи, о чем бы помечтать!:-) только не о Париже — уже была. Поэтому очень хочется писать, чтобы как-то все нереализованное и внутри бурлящее (хотя, наверное, уже не бурлит, а хлюпает) куда-то поместить. И еще про то, что время летит, мне кажется, что это тоже как-то связано с потерей мечтательных способностей. Раньше случалось встать с ощущением того, что перед тобой — целый день и может столько всего интересного произойти! А сейчас? Встаешь и знаешь, что после завтрака поиграешь с Аней немного, потом уложишь ее спать, потом стирка-глажка и так все по накатанной, никаких приятных неожиданностей. Конечно, и раньше случалось просыпаться в плохом настроении, но все равно, как-то больше всего происходило в жизни, а что не происходило — додумывал и домечтовывал, а сейчас все одинаковое, известное и мечтать не о чем! Вот такие мои ощущения. Я прекрасно помню, что и раньше многим была недовольна, было у меня много страхов — типо остаться одной, бездетной и никому не нужной, я часто думала «Ну
когда же, наконец?» У каждого возраста и у каждого состояния свои проблемы, вот я и пытаюсь решить теперешние.
        По дому пробежал ветерок: дверь в сад была распахнута и когда я открыла окно в комнате, образовался сквозняк. Вздулись занавески, закружилась пыль за дверью (надо пропылесосить, пока муж не прищучил), запорхали пожелтевшие листки бумаги — письма бабушки, папы, мамы, тети Лели. Потом хлопнула дверь и движение прекратилось: занавески опали и вернулись на прежнее место, пыль снова серым облаком улеглась вдоль плинтуса, пожелтевшие письма опустились на ковер. Его тоже давно пора пропылесосить: на ярком утреннем солнце так хорошо видны все ниточки, клочки, обрезки, соломинки. Но вместо этого я сгребла письма и начала читать. Я читала и думала о быстротечности жизни. Мама описывала мои первые звуки, попытки сесть в кровати, купания, кормления….
        «…Про то, как Поля купается, я тебе уже писала, но напишу еще раз. Моем мы Полю с твоей мамой. Она держит а я намыливаю и потом смываю водой из кувшина. Если Поля лежит на животике, то сразу же ловит ручками желтую уточку и тянет ее в рот.
        Вытираем в ванной большой махровой простыней, а потом несем в комнату и на письменном столе ее одеваем. Раньше-то стол был как раз под рост Поли, а теперь или ноги свисают или если Поля начинает ползти, то голова, хорошо еще что возле окна стоит манеж, все-таки хоть какая-то подстраховка. Ну, а вообще мы ее, конечно, одну не оставляем нигде, где Поля может уползти, кроме кроватки.
        Теперь об одежде. В комнате Поля одета в ползунки, распашонку и кофточку от какого-нибудь не шерстяного костюма, а если температура градусов 20 -21 — это если ветер дует в нашу сторону — то на ножки одеваю носочки. На улицу еще одеваю голубой шерстяной костюмчик. На головку одеваю вязаную розовую шапочку (помнишь, я ее вязала из трех оттенков розового китайского мулине, как ты советовал тремя широкими полосами), потом синюю шерстяную и белую с помпоном от свитера или маминого или папиного, не знаю. Заворачиваю в одеяло и если мороз больше -10, то еще и в белый конверт, который мы с тобой покупали в детском мире.
        Я только недавно решила посмотреть книгу „По щучьему веленью“, ты купил ее Поле на работе. И оказалось, что в середине этой книги есть вставка из нее можно вырезать и сделать разные игрушки, которые наклеиваются в книге. Ты сам-то видел? Книга интересная, но придется подождать, пока Поля подрастет.
        В пятницу ко мне приезжала Наташа Алипова-Ежова.
        Привезла Поле очень красивое платьице оранжевое с белой отделкой на воротнике и с кармашками. Платье летнее. И две игрушки — жирафа и очень забавный медвежонок. В руках у него ломтик арбуза, от которого он откусил кусочек, а на лбу пчелка и как-то по особенному пищит.»
        И — банальность — кажется, что все это было только вчера. Есть ли способ остановить, запечатлеть все это? Или самый надежный способ — закрыть как следует все двери в детство, вообще в прошлое, замазать все щели и щелочки, набить бумаги в замочную скважину, да еще сургучом на всякий случай все это опечатать. Тогда можно жить дальше. И не сожалеть, что уже не пососешь желтого резинового жирафа, не попрыгаешь в классики, не побегаешь по грязи босяком…. Нет, конечно, можно засунуть в рот жирафа, но удовольствия от этого никакого, можно рано утром, когда никто не видит, попрыгать в классики, но ведь делаешь-то все это не по-настоящему, не как в детстве. И уж точно не вернешь радости каникул. И тех весенних запахов, которые возвещают их приближение.
        В 18 -20 лет детство еще не закончилось. В 23 -25 — было как-то не до него, я жила будущим: надежды, мечты, фантазии… В 25 -27 до детства было рукой подать: тот же двор, те же бабушки на скамеечке перед подъездом (в письменной речи почему-то захотелось употребить уменьшительно-ласкательные формы, в жизни это всегда были «бабки на скамейке»), тот же замусореный подъезд, та же мебель в квартире: когда-то полированный письменный стол, весь царапинах и бороздках от шариковой ручки и в белесых пятнах и разводах — от оставленных «на минуточку» чашек с горячим чаем. А если уж захочется совсем приблизиться к детству — можно снять со шкафа коробку с игрушками: ворсистой лошадкой, красной лисой с резиновой мордой, медведем Халвицким и бесформенной бежевой собакой, которую мне подарили на Новый год родители.
        Один раз к нам на «Запорожце» приехали бабушка Таня и дедушка Коля — мамины родители. Дедушка был инвалидом войны и ему полагался «Запорожец». Бабушка была врачом-терапевтом, поэтому в каждый свой приезд пальпировала нам животы и внимательно осматривала языки на предмет обложенности, горло на предмет цвета и миндалины на предмет размера. Иногда бабушка привозила с собой фо-нен-до-скоп, и тогда она нас еще и слушала: «дыши-не дыши-покашляй». Вообщем, и на этот раз медосмотр затянулся, потому что мама просила то «железки пощупать», то «печень посмотреть», то по коленкам постучать. Так что когда бабушка вынесла свой вердикт, пора было обедать. Помимо фонендоскопа и всяких вкусностей, бабушка Таня привезла в подарок бабушке Зое интуристовский календарь с умилительными видами подмосковной природы. Мы тут же сослали старый календарь с японками в туалет, стимулировать работу желудочно-кишечного тракта, а новый повесили на терраске над столом. Бабушке эти календари, как и книги, кофеты, носовые платки, духи и прочие, в основном экспортно-импортные безделушки дарили благодарные больные. Как раз июльская
фотография представляла собой вид лесной опушки, с белоствольными березками, папоротниками и крепеньким боровиком на переднем плане. И вдруг, глядя на эту фотографию, бабушка Зоя сказала: «А не съездить ли нам в лес? Устроим пикник, пособираем грибы, полевые цветы, я так давно не была в лесу! Через поле мне идти тяжело, а Вы, Николай Алексеевич, нас на своем „Запорожце“ отвезете». Все стали бабушку отговаривать, что поздно, в «Запоржец» мы все не влезем, но она стояла на своем. И вот мы кое-как втиснулись в машину, причем Машке пришлось лечь к нам на колени — по другому она не влезала. Другой дедушка, Николай Дмитриевич, не уместился и остался дома.
        Грибов нам что-то совсем не попадалось. Хорошо хоть набрели на черничник, а то пришлось бы вообще с пустыми руками возвращаться. Но в этом черничнике были зверские комары, а бабушка так спешила, что, конечно, забыла дома одеколон. От комаров. В довершение всего у дедушки спустило колесо, и он остался сторожить машину, обе бабушки тоже остались, потому что им тяжело было идти через поле. Мы пошли пешком за помощью — и в районе второй канавы (или первой, если считать от леса)  — как полило! Машка и папа не очень переживали, Машка так вообще носилась довольная под этим дождем, а я, накрывши голову всеми платками и куртками, вся изворчалась, что теперь непременно заболею, у меня уже в горле дерет и в ухе постреливает. Хорошо хоть бабушка приехала, будет кому диагноз поставить. Дома дедушка затопил душ, мама поставила чайник и напекла блинов, пока папа искал по соседям запасное колесо для «Запорожца». Когда мы съели все блины с протертой с сахаром черникой, бабушка посмотрела на висевший на стене календарь и сказала: «А японки здесь лучше смотрелись, чем этот дурацкий гриб. Где они только такой
        Красное мясо возвращается

        История про Красное мясо была особо популярна в овощехранилище — в качестве острой приправы к темноте и изоляции, такой детский ужастик 80-ых. Но однажды Красное мясо действительно постучалось в мое окно.
        Нашими соседями сверху были пьяницы с Останкинского мясокомбината. От соседей справа и слева их отличало только место работы и состав семьи. Холодильника у них не было, поэтому зимой они хранили принесенное с работы мясо (часто в виде отдельных частей туши) за окном на веревочке. В тот день был сильный ветер, веревочка и так уже была полуистлевшая, а тут она зацепилась за металлическую загородку маленького балкончика и оборвалась. Мясо упало на наш точно такой же маленький балкончик. Это именно тот случай, когда в русском языке мне недостает времени — английского continuous чтобы запечатлеть этот полет. Конечно, кусок говядины — а летел именно он — не перышко, и падение продолжалось доли секунды, но я в это время как раз высматривала в бинокль окно одноклассника (как потом выяснилось, он жил в однокомнатной, и оба окна выходили на другую сторону) и вдруг перед окулярами пронесся огромный красный кусок, в ту же секунду раздался треск и на нашем окне появились красные подтеки. Я заорала. Мне показалось, что соседи в очередной пьяной разборке перерезали друг друга. Я закрыла дверь на кухню и весь
вечер боялась туда зайти. Хуже всего было то, что, видимо, мясо провисело у них за окном не один день. Была оттепель. Окна мама протерла сразу, но отмыть как следует балкончик смогла только весной, поэтому мы старались как можно реже открывать на кухне форточку.
        Зима. Много-много снега, огромные сугробы, мы с девчонками идем кататься на санках с железнодорожной насыпи. Это не подружки, а просто девчонки из моего двора. «Зимней» подружки, такой, как Наташка на даче, у меня не было. В детском саду я дружила с Юлькой. Больше всего нас объединяла нелюбовь к этому заведению. В то время, как остальная группа висла на воспитательнице или дралась, мы садились на скамейку напротив часов и ждали мам. Поскольку ни она, ни я еще не умели как следует определять время, мы через каждые пять минут поочереди бегали к воспитательнице и спрашивали: «А сколько время?» «А когда мама за мной придет?». Как только воспитательница произносила заветное «Четыре часа» мы поднимали дружный рев: «А-а-а… Где мама-а-а … Она обещала в четыре за мной прийтии-ии». Воспитательница каждый раз отговаривалась почему-то парикмахерской. Можно подумать, моя мама была артисткой и каждый день перед спектаклем посещала парикмахерскую (или я сейчас помню только эту отговорку?). Когда нас, наконец, забирали из детского сада, по дороге домой (если была зима) мы лепили снешарики. Это было такое
волшебство, чтобы не ходить в детский сад: надо слепить снешарик и держать его голыми руками, без варежек, пока руки не покраснеют и не онемеют от холода, а потом закинуть его как можно дальше, за шлагбаум. Может, у Юльки это волшебство и срабатывало, потому что у нее на руках была экзема, но я и на следующий день после успешного забрасывания снешариков, уныло плелась в детский сад. Ах, зачем мы только верили в это дурацкое волшебство! Лучше бы наелись сразу снега — уж тогда бы мы точно не пошли в сад!! Но это было давно, а с насыпи мы катались, когда я уже училась в школе. Снежная пыль летит в лицо, щиплет щеки, а потом санки зарываются носом в снег и я лечу в сугроб. Но, конечно, самое лучшее — дождаться поезда. Он гремит, свистит, фары освещают рельсы и часть насыпи и когда поезд уже достаточно близко — вперед! Мы отталкиваемся ногами и летим вниз в облаке снежной пыли: в спину — от промчавшегося поезда, и в лицо — от летящих вперед санок. Потом у Анжелки мерзнут руки, потому что она забыла варежки, и на руках появляются цыпки. Мы возвращаемся, забегаем погреться в подъезд, варежки сушим на
батарее, и опять бежим на горку, где тогда — гаражи, а теперь — новые многоэтажки.
        О школе совсем чуть-чуть. Потому что я ее не любила. И только недавно мне перестали сниться кошмары про контрольную по физике, факультатив по математике и ленинский зачет.
        Ужас конца каникул несколько компенсировали гости и торт по случаю папиного дня рождения, но лишь в малой степени. Первого сентября, с самого утра в школе заводили «Вычитать и умножать учат в школе, учат в школе, учат в школе». Слышно было не только в нашем микрорайоне, но и в прилегающих. Ну а потом начиналось — все как всегда: классные часы, политинформации, лабораторные работы, смотры строя и песни, вызовы к зубному, физ-ра в черных трусах (кому-то разрешали заниматься в тренировочных), поделки к 7-му ноября: мы с папой сделали «Шалаш в Разливе» (для нового поколения: «Разлив» это не нарицательное существительное, образованное от глагола «разливать», это имя собственное — название места, где Ленин скрывался от царской полиции).
        Не помню, с какого возраста в нас начинали воспитывать политическую сознательность и пичкать марксистско-ленинским учением. То есть пассивное воспитание начиналось с пеленок: телевидение, радио, субботники, парады и демонстрации, открытки, плакаты к праздникам, книги, портреты вождей в газетах — все это было непрекращающейся пропагандой социалистического строя и идей коммунизма. Кажется, уже в детском саду отмечался день рождения Ленина — 22 апреля. Помню ласково улыбающийся портрет дедушки Ленина на стене. Еще помню слащавые рассказы о многодетной и дружной семье Ульяновых. В особенности один: о заплатке на подушке: как кто-то из младших Ульяновых прорезал подушку, а кто-то из старших придумал починить ее, поставив на дырку заплатку в форме, кажется, мака. Наверное, это был единственный «живой», не пропагандистский рассказ, другие я не запомнила. На обложке тетрадей в клеточку — по математике — таблица умножения, на обложке тетрадей в линеечку — по русскому — гимн Советского Союза. А клятва юного пионера? «Я, вступая в ряды пионерской организации Советского Союза торжественно клянусь: горячо
любить свою Родину, жить, учиться и работать как завещал великий Ленин». Как же это надо было вбить в голову, что я спустя 20 лет все еще помню эти строки!
        Как меня принимали в октябрята, я не помню. В них принимали не за достижения (в учебе и поведении), а всех автоматически. Разумеется, прием в октябрята был приурочен к празднику Великого Октября. Актовый зал, форма парадная. Кажется, клятв от нас еще не требовали и в качестве памятного подарка вручили книги про Ленина — он там почему-то с лейкой на обложке. В пионеры принимали выборочно, в первую очередь тех — кто заслужил. Выдвигали кандидатуры, обсуждали. Меня принимали в первой пятерке, в каком-то музее, осенью, день был дождливый и пасмурный, белые колготки сзади были все забрызганы грязью, и я промочила ноги. После этого торжественного события мы ужинали у бабушки. Когда меня принимали в комсомол — это тебе не октябрята или пионеры — нужно было пройти два собеседования — в школьной пионерской организации и где-то еще «выше». Пионервожатая Света спросила меня: где проходила последняя встреча на высшем уровне (Рейгана и Горбачева). Кто-то подсказывал что-то нечленораздельно-бразильское.
        — Реквиари,  — сказала я.
        — Рейкьявик — поправили меня. А где это?
        Да, с политической подкованностью у меня не важно, но Реквиари — это точно что-то бразильское (влияние только что появившихся бразильских сериалов, первое завоевание перестройки — «Рабыня Изаура»). Кажется, ошибку списали на пробелы в географии и в комсомол меня все-таки приняли.
        А смотры строя и песни? Одного мне удалось избежать благодаря травме: я каталась в Ботаническом на своих первых роликах, с колесами не в одну линию, а попарно-параллельно. Наколенники в ту пору носили только хоккеисты, я была в гольфах — дело было в мае. Помню кровавый след на асфальте, оставленный моей коленкой. Но зато меня освободили от этой политической повинности (а то пришлось бы на следующий день маршировать и хором запевать «Мы рождены чтоб сказку сделать былью» и что «нам разум дал стальные руки крылья, а вместо сердца пламенный мотор». Наш класс почему-то все время пел эту песню. Еще была речевка:
        Вот шагает дружно в ряд
        Пионерский наш отряд.
        Дружные, смелые,
        Ловкие, умелые.

        На репетиции нужно было оставаться после уроков! В детстве я ничем так не дорожила как свободным временем, хотя было его у меня хоть отбавляй: кроме плавания (да и то не постоянно, в 6 и 7 классах, 3 раза в неделю) я ничем не занималась. Но если после уроков надо было остаться на комсомольское собрание, репетицию, я стремилась улизнуть.
        Геометрию и физику мне объяснял папа. Иногда — почему-то — с помощью ремня и подзатыльников.
        Отдельной строкой — о школьных завтраках. Маме удалось достать у врача справку о гастрите, и меня от завтраков освободили. Но запах котлет на второй перемене все равно шибал в нос. Единственной приемлемой едой были булочки с изюмом по четвергам. До сих пор помню приторно-тошнотворный вкус столовских какао и чая. Обедать, к счастью, в школьной столовой мне не привелось — обедали только продленщики, а у меня была бабушка.

* * *

        Новый год раньше начинался в начале декабря, а не как теперь — чуть ли не в сентябре. Ну, не сам Новый год, конечно, а новогодний дух, предвкушение праздника, знаки его приближения. Ведь эта подготовка, это предвкушение — и есть настоящий праздник. Сначала в универмаге, в проходе около окон, напротив обувного отдела, появлялся прилавок с елочными игрушками. Каждый год бабушка покупала мне какой-нибудь шар, или сову, или дед мороза, которых у меня еще не было. Потом мы с бабушкой начинали мастерить елочные украшения из пустых яиц, ваты, грецких орехов, разноцветной бумаги. За пару недель до нового года открывался елочный базар и иногда нам покупали живую елку. Елки продавали за универмагом, за ржавыми железными воротами. Все остальное время года они были закрыты, иногда туда подъезжали машины и тогда на следующий день в универмаге «давали» туфли, китайские шелковые халаты, ковры, махеровые кофты, махровые полотенца или что-нибудь другое редкое и дефицитное. В то время, как родители стояли «за дефицитом» мы играли в скверике перед универмагом. Зимой играть было интересно — можно было построить
крепость или покататься на раскатанных ледяных дорожках — в зависимости от длины очереди. Можно было погладить или подразнить привязанную к дереву собаку — в зависимости от породы и размеров. Летом ждать на улице было скучно и опасно — один раз меня чуть не увели цыгане! Иногда мама выбегала из универмала, чтобы проверить, не промочили ли мы ноги, не попали ли под машину, не сняли ли шапки. Когда подходила ее очередь, она появлялась на ступеньках перед входом в универмаг, махала нам рукой и кричала: «Скорее, осталось четыре человека, а то не пустят». Как правило, трусы, полотенца, кофты и прочее давали по одной штуке в руки, и мы были нужны маме как две лишние пары рук. Очередь возмущалась, но уступала. Правда, иногда сарафаны оказывались велики всем троим, а полотенца девать было некуда, и они пополняли ряды «приданного» в чемоданах на антресолях. Куда интереснее было зайти в универмаг и разглядывать «драгоценности»: кольца, бусы, браслеты, цепочки, кулончики зазывно переливавшиеся своими фальшивыми бриллиантами за захватанным стеклом вирины. Потом был неинтересный прилавок — часы, ремешки для часов,
запонки, зажигалки — здесь можно было не останавливаться и пройти, лишь проскользив локтями (к неудовольствию мамы: «сколько раз тебе повторять: „не обтирайся“» и продавщицы: опять ей задышат и захватают всю витрину) по стеклу, к следующему — с заколками. Иногда бабушка покупала мне какие-нибудь пластмассовые цветочки или шарики — резинки на хвостики и косички, чаще всего я бережно складывала их, ни разу не надев, в пластмассовую коробочку с «драгоценностями». Так вот, о елках. Купленная на базаре елка несколько дней лежала на балконе, и за нее цеплялось задубевшее на морозе белье. Потом папа доставал ее с балкона и ставил в ведро с песком, залезал на табуретку и доставал с антресолей коробки с елочными игрушками. И, наконец, начиналось самое интересное! Наряжать елку! Ведь за год мы успевали забыть, какие красивые и старинные игрушки у нас есть! В новогоднюю ночь мы ложились спать чуть позже обычного — часов в 10 и потом, лежа в кроватях, долго угадывали в темноте очертания елочных игрушек…. А еще признаком Нового года была металлическая звенящая от поднимающегося от свечек тепла немецкая елочка. То,
что ей можно было любоваться только раз в году и делало праздник праздником, а вовсе не Голубые огоньки и праздничные салаты.
        И, наконец, когда наша елка была уже давным-давно наряжена, на лоджии последнего этажа в 14-этажке напротив появлялись две огромные живые наряженные ели. Эти ели были такой же неотъемлемой частью нового года, как елка в квартире. Я не знаю, что за люди там жили и почему они дарили всем жильцам нашего дома такой праздник. Конечно, они тоже видели свои елки через дверь на лоджию, но наверняка это было не так красиво и загадочно, как мерцавшие в ночи огоньки, которые видели мы из дома напротив.
        Сейчас за универмагом, там, где продавали елки, автосервис…. А лождию напротив давно застеклили и даже в новый год там сушат белье.

        Новогодняя история

        Кому в детстве, да и потом, не кажется, что в новый год должно обязательно произойти что-нибудь необыкновенное! Большинство моих новых годов похожи друг на друга как две капли воды: праздничный стол, концерт по телевизору и в 9 часов в кровать. Причем этот распорядок оставался неизменным даже когда мне уже исполнилось 15 лет, так что помимо ожидания чего-нибудь необыкновенного, у меня было и другое желание — весьма прозаическое — встретить новый год не в кровати и посмотреть «Голубой огонек». Родители в принципе были не против, но моей сестре (а она младше меня на 5 лет) следовало спать в это время, поэтому я должна была лечь спать вместе с ней, дождаться, когда она заснет, тихонько вылезти из кровати и прокрасться в комнату, к заветному «Голубому огоньку». Ровно в девять часов мы легли. Машке хотелось поболтать, но я притворилась, что очень хочу спать. Вот ее дыхание стало ровнее, я напряглась, вся обратилась в слух… Лучше не спешить, а то можно все дело испортить…. Кажется, спит. Я тихонько сползаю с кровати и на четвереньках крадусь к двери. «Поль!». Ах ты! Не спит еще. Говорю, что мне надо в
туалет. Следом за мной идет в туалет и она. Мы снова ложимся в кровать. Уже 10, если она сейчас не заснет, все пропало! Я дышу громко и размерено, чтобы монотонностью своего дыхания усыпить ее. Кажется, заснула. Я снова сползаю с кровати. Скрипит паркет, но я уже у двери! Долгожданный «Голубой огонек» всего в нескольких шагах от меня. «Поль, ты спишь?» я не отвечаю и выскальзываю из комнаты, просачиваюсь на кухню и затаиваюсь за холодильником, в надежде, что сестра, не услышав ответа, поймет, что я сплю и отвяжется. Не тут-то было! Она включает торшер и обнаруживает мое исчезновение! Вовлекаются родители и я скрипя зубами от злости и обиды и со слезами на глазах возвращаюсь в кровать. Через пол-часа сестра объявляет, что у нее болит живот и идет в туалет. Я просто в отчаянии! Уже 11 часов, скоро начнется заветный «огонек», а у нее сна ни в одном глазу!!! Я набиваю под одеяло мягких игрушек, придаю этой конструкции форму человеческого тела и снова затаиваюсь за холодильником. Грозно предупреждаю сестру не будить меня и не включать свет, когда вернется из туалета. Тишина длится 10 минут, я с ликованием
покидаю свое убежище за холодильником и устраиваюсь перед телевизором. Через несколько минут в коридоре раздается шорох и шлепание, дверь в комнату медленно приоткрывается и на пороге появляется моя сестра. Удивленная моим молчанием, она начала тормошить «меня» и с испугом обнаружила пару мишек под одеялом. Нам обеим разрешают встретить новый год, но после стольких мучений, а главное, потому, что сестре эта победа ничего не стоила, и она младше меня на 5 лет, и ей тоже разрешили остаться, отравляют мне все удовольствие, долгожданный «Огонек» ничем не отличается от всех прочих концертов: русские народные песни и пляски, и уже через 20 минут я угрюмо заявляю, что иду спать.
        Я уже здесь обмолвилась, что все, чего мы по-настоящему сильно и искренне желаем — осуществляется. Хотя часто это бывает слишком поздно. Хочу уточнить: сбывается то, чего мы желаем «на будущее», но прошлое-то ни исправить, ни наверстать нельзя. Как правило. Мы учимся только на собственном опыте, понимаем все задним числом и очень редко успеваем исправить собственные ошибки или сделать то, чего в свое время хотели, а теперь — поздно. Ну, там, покататься на попе с ледяной горки до образования такой твердой корочки на штанах, пососать сосульки, походить по лужам так, чтобы брызги во все стороны, погулять допоздна с большими на даче и спрятаться в бочке — у каждого в детстве были свои запреты. В каком-то смысле, и это можно наверстать — через собственных детей! Разрешайте им то, что запрещали вам, давайте им то, чего вы были лишены!! Хотя я, как мама, следую этим советам только наполовину….

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к