Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Йыгисалу Харри: " Горностай " - читать онлайн

Сохранить .

        Горностай Харри Владимирович Йыгисалу

        Книга эстонского писателя, в прошлом преподавателя биологии, рассказывает о семье горностаев, поселившихся на хуторе рядом с людьми. Характеры героев ярко проявляются в отношении к животным. Повесть ставит остросовременные вопросы ответственности человека за судьбу животного мира, всей природы. Главная мысль автора — по соседству с человеком должно быть место и для «братьев меньших».
        За эту книгу Харри Йыгисалу был удостоен республиканской премии имени Ю. Смуула.

        ГОРНОСТАЙ

        ГОРНОСТАЙ
        ГОРНОСТАЛЬ
        БОЛЬШОЙ НОРОК
        ВЕВЕРИЦА
        ЧЕРНОХВОСТИК —
        у хорошего дитяти много имен.

        ОГЛАВЛЕНИЕ

        Испуг
        Пересуды
        Кормежка детенышей
        Первая встреча
        Вторая встреча
        Пурга
        Зимнее свидание
        Сойка
        В доме
        Крысиная крепость
        Крепость пала
        Суждения
        На чердаке
        Привидения
        Наводнение
        Воздушные пираты
        Лягушки
        Плотва
        Косач
        Гнездо
        Детеныши
        Перелески
        Переполох
        Вкус крови
        Глаза прорезались
        Крохаль
        Лисицы
        Вальдшнеп
        Зайчонок
        Дворовые шавки
        Переезд
        Проказники
        Стоит ли морщиться
        После охоты
        Поединок
        Смятение
        Осторожность
        Марлийс
        Обида
        На косе
        Ястреб
        В лопушке
        Похороны
        Жатва
        Осень
        Облава на кабанов
        Волк
        Косули
        И на твою честь есть пословица есть
        Голод
        Беда
        Природа и мы
        Годовой круг

        ИСПУГ

        Вот именно. А как еще назвать такое состояние, когда человек внезапно просыпается среди ночи и не знает, кто его разбудил или что его разбудило?
        Тоомас Кивистик вообще никогда не жаловался на сон, всегда спал крепко, особенно после долгого весеннего дня, как нынче, славно поработав на воздухе. Однако же он проснулся и открыл глаза, хотя мог бы и не открывать — в комнате ничего не было видно, царил полный мрак.
        Кивистик решил включить свет: протянул руку, нащупывая лампу возле тахты. Но лампы не было, как, впрочем, и тумбочки.
        «Что же это такое? Где я?  — удивился он. И тут вспомнил: — Я ведь не дома, не в городе, я в деревне, на даче в Таммисту, здесь даже электричества нет!»
        Весеннее солнышко хорошо прогрело помещение под крышей, поэтому он вечером и лег на втором этаже, в мансарде.
        «Бесспорно, место я выбрал правильно, но кто же здесь так гремит?» — продолжал он размышлять.
        Горожанин с хутора Таммис. ту, как величали его в деревне, был человеком не робкого десятка, а надо же — почувствовал себя не в своей тарелке: проснулся от шума и каких-то странных звуков и все еще не мог понять, что тут происходит.
        Одно он знал несомненно: в доме никого больше нет. Кто же тогда бегает, кто стучит по полу или под полом?..
        Крысы?
        Совсем на них не похоже. Уж очень звуки своеобразные: тихое урчание, а затем, как ответ на него,  — сопение, заискивающее попискивание и фырканье.
        Кошки?
        Нет, кошки никогда так не шумят. Какая-то безумная беготня и погоня, и нельзя определить, происходит это в комнате или между полом и потолком нижнего этажа. Кажется, что звери носятся по кругу ближе к стене, прямо под тахтой, то в изголовье, то в изножье. Топот раздается так близко, что Кивистик не решается пошевелиться. Эти существа явно не считаются с ним. или они не подозревают, что в комнате человек? Хочется вдавиться в постель, замереть, стать тише воды, ниже травы, чтобы не выдать своего присутствия.
        Это же хорьки! Целый выводок хорьков! Они-то и потревожили его, понял наконец Кивистик.
        Вот ведь напасть какая — хорьки завелись! Того гляди, один из них прыгнет прямо в постель. Кто же не знает, кто же не слышал, какой кровожадный зверь хорек и какой он вонючий! Не напрасно же говорят: воняет, как от хорька!
        Кивистик несколько раз втянул в себя воздух. Вроде бы не пахло. Да при чем тут запах, когда звери сами в любой момент могут вцепиться в горло!
        Спокойно, только спокойно! Не так уж все скверно, как показалось вначале. Ведь хорьки а он уже нисколько не сомневался в том, что это хорьки, ибо кто же еще мог забраться в дом,  — бесились не в комнате, а под полом и на чердаке.
        Как видно, им доставляло удовольствие кружить, шуметь и пищать в темноте. И они не обращали внимания на то обстоятельство, что кто-то есть в комнате. Поскольку едва ли можно допустить, чтобы эти чуткие зверьки не слышали человека или не ощущали его запаха.
        «Вот ведь субчики!  — думал про себя Кивистик.  — Посмотрим, долго ли будет продолжаться это безобразие!»
        Между тем бег и топот стали удаляться, перемещаться в другое место — на чердак и, кажется, на первый этаж, потому что в мансарде установилась относительная тишина. Может быть, опять удалось бы заснуть, если бы снова не грохнуло под самым ухом, и гораздо сильнее, чем прежде. Что-то дробно стучало и гремело по полу возле самой тахты. И он, кажется, догадался теперь, что эти гулкие хлопки издавал конец закрепленной во время строительства доски, находящейся между половой и потолочной балками, когда зверьки пробегали по ней.
        Ну и бесенята — куда забрались! Как бы они сами не ушиблись в темноте! Впрочем, судя по тому, что веселье и шум только возрастали, ничего зверькам не грозило.
        Кивистик прислушивался к полуночному разгулу нечисти — стрелки на его часах мерцали между двумя и тремя часами,  — и в нем невольно зрело подозрение: так и не дадут больше уснуть?
        — Эй, вы там! Хватит бесноваться!  — вскричал он, схватил тапочку и стал гулко хлопать подошвой об пол.
        Тотчас все стихло. Ни писка больше не слышалось и ни малейшего движения, словно звери растворились в воздухе.
        «По крайней мере, слушаются!» — удовлетворенно отметил хозяин дома, перевернулся на другой бок и заснул.

        ПЕРЕСУДЫ

        — Скверные новости,  — сказал Кустас, хозяин соседнего хутора Пихламяэ, когда Кивистик поведал ему о своих ночных переживаниях,  — Хорьки!  — убежденно продолжал Кустас.  — Конечно, хорьки. Они поселяются в домах и на чердаки забираются. У нас тоже такое бывало.
        Его жена перестала процеживать молоко и запричитала:
        — Батюшки! Хорьки завелись! Значит, не жить теперь цыплятам. Один хорек за ночь всех их передушит и кровь выпьет. До тех пор не успокоится, пока последний цыпленок и крольчонок ноги не протянет!
        — У нас ни кур, ни прочей живности нет. Только кошка, да и та еще в городе,  — попытался успокоить хозяйку Кивистик.
        — Это ничего не значит. Они у вас поселились, там им спокойно, дом пустой, а промышлять будут к нам ходить. Это уж точно! Зря я цыплят из инкубатора привезла. Вон когда еще кур выпустила, снег лежал местами, так одна сразу же пропала. И но сей день перышков не сыскать. Хороша была несушка!
        Тут Кивистик вспомнил историю с рыбой, случившуюся в Таммисту, когда плотва шла по большой воде метать икру в речку. Раньше ничего у них не пропадало. Да и как может пропасть, когда вокруг порядочные люди живут! За кухонной дверью в холодных сенях стояла на табуретке миска с рыбой — красивой серебристой плотвой с красными плавниками, пойманной на закате, когда лучше всего клюет. А тут вся рыба из тазика исчезла — десять или двенадцать славных плотиц. Только какой-нибудь зверь мог это сделать. Вообще-то кто угодно мог позариться: бродячие кошки и крысы всегда готовы что-нибудь стащить, но входная дверь была заперта изнутри, окошко в сенях закрыто, пол и потолок там тоже есть. Непонятно, откуда забрались и как с рыбой выбрались.
        Впрочем, рыба — это чепуха, о которой говорить не стоит. Плотва вверх по реке шла густо, знай лови. Неприятно то, что в доме кто-то ворует, к тому же ночью и никаких следов не оставляет, будто никто в сени не заглядывал. Как же тут спать спокойно, когда не знаешь, какой тебе наутро сюрприз преподнесут. Голодная крыса и та на человека может наброситься, что уж о хорьке толковать. А если какой-нибудь зверь схватит тебя за нос во сне? Страшное дело!
        Соседи тоже не остались в долгу, наговорили про хорьков с три короба — и все в мрачных красках.
        — Надо ловушку поставить, он обязательно попадется!  — предложил Кустас, наверное, больше для того, чтобы супруга перестала причитать.
        — Живем на отшибе, лес кругом, заросли к самому двору подходят, как тут хищникам не бродить!  — продолжала сетовать хозяйка.
        Правда, обижаться на расположение хуторов было бы явным грехом. Более красивое место трудно себе представить: поля, на которых весной нежно зеленеют озимые, ряды валунов, обрамляющие поля и заросшие мхом и ежевикой, лесное пастбище с редкими дубами, готовыми вот-вот брызнуть листвой, извивающаяся между стройными можжевельниками дорога, ведущая на берег, к простирающемуся до горизонта морю.
        Удивительно легко было возвращаться ранним утром домой с бидоном молока под звонкие трели жаворонков, короткий свист пеночек — «фюить-фюить» — и громкую песнь дрозда — «спиридон-спиридон-чайпить-чайпить-витью-витью».
        Кивистик установил, что гнездо у хорьков находится под полом мансарды, возле дымохода. Именно оттуда доносилось сонное ворчание и скулеж. Наверное, детеныши еще совсем маленькие, коли подают такие беспомощные голоса. Услышали шаги над головой и забеспокоились. Ишь как толково выбрали место для гнезда: кто захочет добраться до малышей, тому придется пол поднимать. Ночью, наверное, бегали и шумели взрослые звери, днем в доме господствовала полная тишина.

        КОРМЕЖКА ДЕТЕНЫШЕЙ

        Хотя с тех пор, как непрошеные квартиранты напугали хозяина дома, прошло несколько недель, их все еще никто не видел воочию. Дело в том, что Кивистик приезжал в деревню только на выходные дни, а хорьки вовсе не стремились к очному знакомству.
        Раза два Кивистики были на даче всем семейством, но не долго: утром приедут — вечером уедут.

        Родители — мама Кайе и папа Тоомас — весь день работали в саду: копали грядки, удобряли их, сажали и сеяли. Дети, Маарья и Мадис, ходили на луг, собирали первоцветы и пахучие фиалки в орешнике. Впрочем, и у них были дела в саду — дети помогали родителям: сгребали и отвозили на тачке прошлогодние листья, разравнивали клумбы, смотрели как после зимнего сна просыпаются розовые кусты и распускаются почки на яблонях. В доме сидеть было некогда даже во время дождика — редкую возможность побыть на даче следовало использовать в полной мере. Ничего не поделаешь — вечером надо вернуться в город, чтобы утром отправить Мадиса в школу, а Маарью в детский сад и пане с мамой не опоздать на службу. Так что для хорьков времени оставалось мало, хотя ребята, конечно, поднялись на чердак в надежде взглянуть на них, но ничего там не нашли.
        — Утешьтесь тем. что хорьки вас наверняка заметили, а может быть, и сейчас на вас откуда-нибудь смотрят,  — сказал папа, когда поднялся па второй этаж, чтобы позвать детей обедать.
        — Смотрят на нас?  — удивилась девочка.
        — Конечно, они хотят знать, кто тут разговаривает и расхаживает над ними. Зверьки хотя пугливы, но и любопытны, особенно хорьки. Им все интересно.
        — Ой, тогда пойдем скорее ни из! Я боюсь, вдруг хорьки на меня бросятся!  — захныкала Маарья.
        — Зачем им на тебя бросаться? Разве ты хочешь их поймать?  — спросил папа.
        — Нет-нет, не хочу!  — замахала руками девочка, будто отгоняя хорьков.
        — Если ты зверька не обидишь, едва ли он на тебя бросится, скорее, сам убежит. С, животными по большей части бывает так: как мы к ним относимся, так и они к нам.
        Все-таки дети спустились по лестнице гораздо быстрее, чем обычно,  — вдруг хорьки решат, что их хотели потревожить!
        Однажды в конце недели Кивистик — на этот раз он был один в Таммисту — сидел за столом в верхней комнате, собираясь что-то написать. Не успел он взяться за ручку, как на чердаке послышалось движение: топ-топ-топ — прошли по доске. Под полом тут же наступило оживление: началась беготня, поднялся шум и писк. Кивистик прислушался: детенышам принесли поесть. Тут же раздался хруст, малыши рычали и фыркали, пока каждый не получил свою долю.
        «Как жаль, что не видно, какое лакомство им принесли!» огорчился Кивистик.
        Детеныши поразительно быстро управились со своими порциями, но, кажется, не наелись. Они скулили, клянчили добавки, пока не добились своего, и из гнезда стало доноситься сладкое причмокивание — наверное, добрались до маминых сосков.
        «Вот, значит, чем вас кормят — мясом и молоком»,  — усмехнулся Кивистик. И тут у него возник план, как увидеть своих квартирантов.

        ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

        Зверек показался из-под стрехи возле вороха сена и, сев, стал прислушиваться. Что-то его насторожило.
        Это был маленький красновато-бурый зверь с желтой манишкой, скорее с широкой, чем с длинной головой, круглыми ушками, словно в ушанке, с длинными, расходящимися в стороны усами.
        Он сидел самое большое в четырех шагах от Кивистика и явно его не замечал. Он вытянул длинную подвижную шейку, пытаясь заглянуть подальше, однако короткое тельце не позволяло это сделать, и он поднялся на задние лапы.
        «Сейчас заметит!» — с опаской подумал неподвижно стоявший Кивистик. Нет, не заметил. Зверек все еще не обращал внимания на человека, пристально смотревшего на него, и спокойно опустился на передние лапки. Раз-другой провел языком по грудке и, почистив усы, остался вполне доволен собой. Несмотря на утренние сумерки, хорошо было видно, что его грудка, живот и внутренняя сторона лап светло-коричневые, почти желтые, и переход от светлой шерстки к темной обозначен довольно ясно.
        Зверек продолжал свой туалет. Потом поднял заднюю лапу и — чирк-чирк-чирк — быстро почесал коготками за ухом. Скучно стало, потянуло зевнуть. Пасть зверька открылась до самых ушей, показался выгнутый язык, острые, как иголки, клыки и белый ряд зубов.
        «Не удивительно, что тебе утром зевается, раз всю ночь пробегал,  — сочувственно отметил Кивистик,  — Кому же это не знакомо…»
        Из щели в полу мансарды показался черный носик, но тут же исчез. Потом еще и еще раз. Как видно, детеныши беспокоились, знали, что мать находится где-то поблизости, и ждали ее.
        Когда же она пойдет к ним?
        А она и не думала идти. Наоборот, чуть-чуть отступила и в тот момент, когда между балок снова высунулась маленькая головка, юркнула под стреху. Наверное, отправилась на охоту. Не вернешься же к малышам с пустыми руками, то есть с пустой пастью.
        «Но ведь это же не хорек!» — сообразил вдруг Тоомас Кивистик. Он знал, что у хорька шкурка совсем другого цвета — черно-бурая с желтым оттенком, а на спине и на животе черная. У него ведь воротник и шапка из такого темно-коричневого меха.
        Выходит, он дома и в деревне напрасно сказал, что в Таммисту поселились хорьки. А кто же они. эти милые зверушки?
        Ласки — вот кто!
        Совсем не плохая новость! Кажется, нет больше ни одного зверька, которого бы так расхваливали: живой и бодрый, ловкий и проворный, приносит в дом удачу. Еще в те далекие времена, когда кошки жили только в южных краях, ласка ловила мышей в хуторах. Народ всегда воздавал ей по заслугам.
        «Ай-ай. чем дальше, тем больше путаницы!» — удивился Кивистик, когда заглянул в книги. Судя по описаниям, этот зверек мог быть как лаской, так и горностаем. И вообще неизвестно, кто их сумеет различить,  — подчас ласку называют маленькой лаской, а горностая большой лаской или большим норком. Так что обоих зверьков можно считать ласками, но горностая еще в некоторых местах зовут веверицей и черно-хвостиком, а самое звучное у него название, распространенное в Эстонии и заимствованное из немецкого языка,  — хермелин. В книге о млекопитающих сказано, что у ласки, равно как и у горностая, тельце стройное, ноги короткие, голова круглая и ушки маленькие. Длина тела от пятнадцати до двадцати восьми сантиметров, длина хвоста…
        «О чем тут только пишут!  — рассердился Кивистик.  — Кто это может измерить его хвост!»
        Между тем оказалось, что именно хвост имеет определяющее значение. В книге указывали, что у горностая копчик хвоста всегда черный, будь зверек в летней шубке или в зимнем тулупе. Как же он, рассеянный человек, не посмотрел на хвост! Или, может быть, посмотрел… Конечно, посмотрел… да не увидел. Зверек довольно долго сидел на месте, позволяя собой любоваться, а он не догадался обратить внимание на самый важный признак. В следующий раз надо глядеть в оба! В следующий раз! Хорошенькое утешение… Когда еще представится такой случай, чтобы ласка продемонстрировала свой хвост. Впредь тебе наука: смотреть так, чтобы видеть главное — кончик хвоста. И смотреть на самого зверька, а не на иллюстрации.
        В свою очередь, озадачила цветная таблица семейства куньих в книге. На ней как у горностая, так и у ласки грудки были почти белые, а у зверька на чердаке грудка была светло-коричневая или желтовато-коричневая. А тот, что выглядывал из щели, был черно-бурый, как куница, и с длинным носом.

        ВТОРАЯ ВСТРЕЧА

        Все-таки кончик хвоста черный! Через неделю его продемонстрировал Кивистику горностай, прежде принимаемый за хорька или за ласку.
        В тот момент, когда детеныши побежали по чердаку навстречу матери, Кивистик вышел из мансарды — он предусмотрительно оставил дверь открытой и оказался в центре выводка. Хотя он заранее все обдумал, встреча и ему показалась неожиданной, настолько необычно повели себя зверьки при виде человека.
        Детеныши ужасно перепугались, но мать сохранила присутствие духа. Ее тревожный и пронзительный сигнал как бы разметал малышей по сторонам. После мгновенного испуга мать сердито фыркнула и обнажила клыки, а детеныши с громким, паническим визгом бросились врассыпную. В смертельной опасности, попискивая по-птичьи, они в несколько прыжков скрылись за разным хламом, валявшимся на чердаке.
        Это были горностаи — они задрали вверх хвосты с черными кончиками. Теперь-то Кивистик обратил на них внимание.
        Горностаиха осталась на месте. Кивистик почему-то сразу решил, что это самка. Она буквально кипела злобой и была преисполнена яростной решимости защищать детенышей даже ценой собственной жизни. Оскалив зубы, растопырив усы и угрожающе фыркая, она уставилась на человека глазками, мерцавшими зеленоватым огнем. Голова над самым полом, задние лапы, как пружины, сведены вместе, тельце изогнуто дугой. Нацелилась она на Кивистика, застывшего на месте. Одно лини, можно было усмотреть в этой позе: «Еще шаг и я вцеплюсь тебе в глотку!»
        На сей раз человек проявил мудрость: он сделал первый шаг — назад.
        Горностаиха оказалась не глупее она точно оценила расстояние» между собой и противником и тут же поняла, что тот отступает без боя. Она тоже попятилась, вместо того чтобы ринуться в атаку, затем неожиданно повернулась и исчезла под стрехой.
        По характерному звуку когтей о дерево Кивистик определил. что зверек спустился по стене и пустился прочь. Наверное, знал, что детеныши успели спрятаться,  — чердак был большой и возможностей для этого хватало.
        Под крышей установилась тишина ни писка, ни шороха. За те мгновения, что Кивистик видел горностаев, он не успел заметит! сколько было детенышей и один или два родителя.
        С точки зрения Кивистика, встреча сложилась нелепо — у него и в мыслях не было пугать зверьков, он хотел всего лишь взглянуть на кончики хвостов, а тут вон какая вышла незадача. Вместо приятного знакомства испуг и неприязнь. А ведь интересно было бы поближе узнать этих редких животных. Но, как видно, одностороннего желания для знакомства мало, оно должно быть обоюдным.
        «Береги себя!» Это основополагающее предупреждение природы горностаиха заложила в детенышей еще при рождении и окончательно внушила, вскармливая их молоком. Детеныши твердо усвоили, что человек — гибель для лесного зверя.
        Неприятно, когда тебя презирают хотя бы животные. Грустно становится и жалко самого себя: разумный человек, ты превратился в такое пугало для всего живого и достоин лишь того, что тебе показывают зубы или пятки.
        Вот и довольствуйся тем немногим, что удалось установить:
        в твоем доме поселились горностаи — случай далеко не обычный и в некотором роде невероятный.
        Что же касается того, когда и как они поселились, то тут приходится только гадать. Впрочем, выстроив в цепочку некоторые прежние наблюдения и последующие события, кое-что можно довольно точно предположить.

        ПУРГА

        Зима правила суровой дланью. Правда, в полдень тени на снегу несколько укоротились, и порой от света из глаз катились слезинки, но это еще ничего не значило. Как говорится, солнце поворотило на лето, зима на мороз. И хотя время от времени подтаивало, больше все-таки подмораживало. В те дни, когда налетал западный ветер, снег сыпал как из лукошка. А после этого раздувались северо-западные мехи и заметало проселки, хутора и фермы, сугробы вырастали до крыш, не видно было пи тропинки, ни дорог — сплошная белая пелена. Лучше носа из норы не высовывай — сгинешь, пропадешь, не различишь земли и неба.
        Легко сказать — не высовывайся, но ведь жизнь из-за пурги не остановишь. В деревнях быстро расчищали дороги, тракторы рокотали у скотных дворов, таща за собой тележки с силосом или с навозом,  — скотина требовала кормов и ухода; один за другим подъезжали молоковозы — продолжали снабжать люден. Работа не прекращалась с раннего утра до позднего вечера. За световой день не успевали управиться. На высоких столбах всю ночь лили свет лампы, вокруг домов бешено плясали тени.
        У деревенских жителей крыша над головой, печки протоплены и обед на столе. Слова эти можно понимать иносказательно, а можно и буквально. Пожалуй, и у домашних животных положение не хуже: скотный двор светлый и теплый, перед каждой коровой охапка сена в кормушке и вода в поилке, да еще резаная брюква с концентратами при дойке. Свиньи на обильных мешанках наращивают бока-окорока и даже визжать ленятся. Помимо скотины да птицы, не бедствует при людях прочая живность, не жалуясь на холод и голод. В каждом доме собаки и кошки нежатся, голуби па чердаках воркуют, воробьи под стрехой чирикают, полчища крыс и мышей на жизнь свою легкую не могут обижаться.
        В то время когда на крупных фермах и в небольших хлевах буренки уминают клевер, хрюшки уписывают муку да картошку, а потом, пыхтя и отдуваясь, валятся на сухую подстилку, когда сытые куры дремлют на насесте, за деревенской околицей — в поле, в кустарнике, в лесу и прибрежном можжевельнике — в снежном плену начинает шевелиться зверье, подгоняемое голодом.
        Утопая в снегу, пробиваются к краю поля лоси, обдирают кору с рябин, срезают верхние ветки ивняка вдоль канав: беззвучно, стараясь не обратит! на себя внимание, пасутся косули на дальней хлебной ниве, выкапывая из-под снега озимые: заяц скачет по проселку, где недавно прошли возы с сеном: лисица вынырнула из запорошенной норы и вскоре, учуяв зайца, отправилась по следу; из густого ельника выбралась на простор кабаниха с высокой щетиной вдоль хребта, ведя за собой подсвинков к колхозным картофельным буртам.
        У каждого зверя свой маршрут, свое место, где есть надежда поживиться.

        Кто подкрадывается к деревенским домам и садам, чтобы разжиться чем-нибудь возле жилья, кто выходит из леса на опушки и лакомится прошлогодними стебельками, торчащими из снега, кто гонит по чьим-нибудь следам, до тех пор преследуя свою жертву, пока она окончательно не выдохнется или не допустит какой-либо оплошности.

        Для лесных обитателей зимняя ночь — метет ли метель, или ветер унялся и на чистом небе высыпали звезды — это пора тревог и страхов, холода и голода, это отчаянное бегство одного от бешеного преследования другого, подчас заканчивающееся предсмертным воплем первого и сладким сном в мягкой норе второго, набившего брюхо.
        Пустой желудок подобен пружине, которая всех приводит в движение, не давая отсиживаться в укрытии в мороз и даже в пургу.

        ЗИМНЕЕ СВИДАНИЕ

        Два маленьких зверька брели в глубоком снегу. То бежали рядом, то друг за другом, иногда один уходил вперед, но второй старался особенно не отставать, не упускать того из вида или хотя бы не терять его следов. Собственно, по следам-то они чаще всего и находили друг друга. А со стороны их видно не было, потому что они то исчезали в пушистых сугробах, то, выходя на поверхность, совершенно сливались со снегом благо даря своим белым зимним шубкам. Единственное, что осталось от их легкой желтовато-коричневой летней курточки — это черный кончик хвоста.
        Горностаи проделали немалый путь, долго, днем и ночью, искали друг друга. Находили и теряли следы, пока не оказались мордочка к мордочке и — можно было бы предположить — затрещали на радостях:
        — Эй, дружок, тебя-то я и хотел видеть, сколько дней уже ищу!
        Однако же это было не совсем так. Просто так у горностаев не принято. Наоборот, они сердито зафыркали, словно что-то пришлось им не но душе, даже оскалили зубы, и шерсть на спине поднялась у них дыбом. Но из виду друг друга больше не выпускали.
        Впрочем, кто это знает доподлинно, кто это видел или слышал? Может быть, их ворчание слегка окрашивалось радостным изумлением, любопытством и, пожалуй, симпатией.
        Милая сердцу пора! Что там говорить о симпатии, когда с первого взгляда можно буквально влюбиться. Два таких прелестных существа, словно самой природой созданные друг для Друга!
        В жизни животных наступает такой период, когда они забывают о пище и питье, охваченные беспокойством и жаждой странствий. Он. этот период, ко всем приходит в свое время и по-своему, но в общем для всех почти одинаков: начинается гон, каждый находит себе спутника жизни.
        Так или несколько иначе — не имеет существенного значения, совершенно определенно лишь то, что горностаи составили отличную пару. Что невеста, что жених — красивые, гибкие и грациозные, с длинными шейками, милыми мордашками и глазками, ярко сверкавшими при свете луны.
        Вдвоем всегда лучше. Есть перед кем поворчать, есть кого позвать, по чьим следам пойти, с кем зарыться в снег или поохотиться, возле кого немного вздремнуть в дупле, под кучей хвороста или под стогом сена.
        Правда, на сои времени оставалось мало. Пустой желудок не давал покоя. Сколько горностаи ни бегали в поисках пищи, все равно в животе глухо бурчало. Носились вдоль ручья и но краям полей, кружили вокруг стогов, блуждали в орешнике на бугре, шныряли по дорогам, где прогоняли скотину. Чем больше бегали, тем сильнее подводило живот.
        От желудочных колик даже партнер по охоте не в состоянии избавить. Разве только один поймает мышь или птичку, а другой поможет съесть. Неплохо бы, конечно, но у горностаев это не принято. Хотя они живут и охотятся вместе, добыча у каждого своя. Иное дело, когда берут из запасов, или для одного слишком велик кусок, или детенышей кормят.
        Зимой у маленьких животных жизнь нелегкая. Если даже голод выгонит из норы какую-нибудь мышку или крысу, то лишь на самое короткое время — и попробуй ее схватить под снегом!
        Горностаи сделали несколько заходов по заячьим следам, бросили это занятие, наткнулись на гнездо серых куропаток, но те с характерным дребезжащим шумом поднялись в воздух. Очень было жалко. Куропатки — несравненное лакомство, но поймать их удается редко. Пролетят стаей, нырнут куда-нибудь в снег, зароются в сугроб, устроят там общее гнездышко и спят, сунув голову под крыло, словно в вате. Жгучий мороз и мерцающее звездами небо над головой. Слепой случай, когда кто-нибудь их найдет. Разве лисица, длинноногая проныра, учует. Впрочем, бывает, и горностаям повезет в охоте… Шейка у куропатки хрупкая… Сначала ощипываются перья, а потом уж съедается мясо и даже косточки.
        Хорошо, если за всю зиму в меню горностая окажется хоть одно фрикасе из серой куропатки. Да и летом ее поймать не легче. Даже если обнаружишь гнездо и птенчики в нем как комочки крохотные, всего-то недели две назад вылупились, а уже летают — поднялись в воздух и просвистели мимо носа. За улетающей птицей горностай не гонится, шута из себя не строит.
        Чем за куропатками впустую охотиться, разумнее нос над самой землей держать: читать следы на снегу, находить норы, обследовать ходы.
        Поход горностая в кротовую или мышиную нору всегда вызывает у ее обитателей общую панику: кто поумнее, старается спастись бегством через запасный ход, глупые в тупик забиваются, в продуктовый склад или в отхожее место, легкомысленные новый туннель рыть начинают. А тех, кто, сопротивляясь горностаю, показывает зубы, надо считать и вовсе чокнутыми. Случается также, что какой-нибудь лентяй позволяет вытащить себя за загривок прямо из тепленького местечка — изо мха или из перьев — и ножками не дрыгает.
        Ужасно, конечно, но ведь и горностаю тоже нужно что-то на зуб себе положить. Ворованного зерна или корневищ он не запасает и кору на деревьях не обгладывает. А мороз и его поджимает.

        СОЙКА

        Дом возле березничка выглядел необычно и даже соблазнительно: ни одного пугающего диких животных признака. Никто в него не входил, никто из него не выходил, дверями не хлопали, створками ворот и колодцем не скрипели, металлической посудой не стучали. Собака не лаяла, корова не мычала, лошадь не фыркала, овцы не блеяли, петух не кукарекал, куры не кудахтали,  — безмолвный дом.
        Горностаи заметили этот дом во время охотничьей вылазки. Они долго высматривали уток возле незамерзшей канавы, но те, хлопая крыльями, взлетели, и кто их знает, у какого родника или протоки они теперь опустятся. На утиной охоте сплошь да рядом случается, что шкурку намочишь, а толку не добьешься. Вот горностаи и пустились, глотая слюнки, вдоль заросшей кустами, заметенной снегом канавы и вышли к старому хутору.
        Хотя ничего подозрительного вокруг не было видно, ничего настораживающего не было слышно, они не торопились с поспешными выводами. Прислушивались и присматривались, поднявшись на задние лапки,  — одна голова выглядывала из-за можжевелового куста, другая из-за сугроба. Затем оба забрались на кучу камней — с нее было лучше видно.
        Тишина внушала доверие. После разведки за забором горностаи прошмыгнули во двор.
        — Чжээ-чжээ!  — раздался вдруг резкий крик, и коричневато-серая птица с черными полосками на ярко-голубых плечах опустилась на ближайшую яблоню.
        Горностаи в тот же миг укрылись за сугробом.
        — Тьфу ты, хохлатый дьявол! Сойка, крикунья паршивая! Так и проглотил бы вместе с крыльями! Какого страху нагнала!  — фыркнул горностай-самец, испуг которого вылился в сердитое ворчание.
        Сойка клевала оставшееся на верхушке, насквозь промерзшее яблоко. Заметив горностаев, она снова начала орать и прыгать с ветки на ветку. Хоть лезь за ней на дерево. Но попробуй погнаться днем за такой ревой, созовет со всей округи своих пернатых родственников честить горностаев, а за ними и ястреб явится, навострив когти.
        Сойка не стала больше задерживаться в саду. Теперь у нее спешное дело появилось — разнести по лесу весть, что заметила горностаев.
        — Чжээ-чжээ!  — доносились ее крики уже из орешника.
        Для горностаев пришла пора решить, задерживаться здесь еще или уносить ноги.
        Они довольно быстро установили, что в доме обосновалась пестрая семья разных грызунов. Следы показали. Мало сказать следы — под крыльцо вела настоящая дорожка, протоптанная в снегу; от фундамента ажурные строчки тянулись в сад, к ягодным кустам, петляли вокруг деревьев и засохших цветов. В сугробах были прорыты ходы, а может быть, и норы.
        У горностаев от возбуждения меховые воротнички встали дыбом. Нюх подсказывал: следы свежие и те, кто их повсюду оставил, тоже тут, поблизости. На. нюх горностай может положиться вполне, он не подведет.
        Разве можно упустит! такую заманчивую возможность, тем более что в этот день у них маковой росинки во рту не было. Итак, вперед, открывается охота на мышей!

        В ДОМЕ

        Хотя большую часть года дом стоял пустой, заброшенным его все-таки назвать было нельзя. Несколько летних месяцев в нем жили люди — работали в саду, рыбачили в заливе, жарились на раскаленных валунах, загромождавших берег, и остужали разгоряченные тела в морской воде. А с наступлением холодов люди уезжали в город, лишь изредка наведываясь сюда за дарами сада и огорода. С осени в подвал закладывали полные закрома картофеля, оставляли ящики с брюквой, бочки с солеными огурцами и капустой, пересыпанную песком морковь.
        Природа не терпит пустоты. Пустующий дом тоже необычен и, можно сказать, противоестествен. Поэтому стоит ли осуждать мышей, которые, использовав благоприятные обстоятельства, почувствовали себя хозяевами в доме, во дворе и в саду. Впрочем, они и летом не бедствовали: полные животы набивали сладким горошком, росшим на грядках, грызли поспевающую морковь и падалицу под яблонями, трудились над косточками терновника.
        Во дворе под дерном мыши прокопали густую сеть ходов, о чем свидетельствовали вздыбленные бугорки земли. Задолго до того, как люди собрали урожай, мыши до отказа набили свои кладовые. Самые крупные и белые горошины, самые спелые бобы, отборные семена цветов, семенные коробочки и стручки — все, что понадобится долгой зимой, прилежно распределили по сортам и величине.
        Жизнь была хороша, но вовсе не застрахована от стихийных бедствий: перед наступлением холодов начались дожди. Несколько дней кряду лило как из ведра. Гнезда подмокли, многие ходы затопило. Ничего не поделаешь, пришлось переселиться в дом. Мыши прорыли ходы и норки под крыльцом и фундаментом и унесли с собой зимние запасы.
        Старый бродяга пасюк — обыкновенная, серая, бурая или амбарная крыса тоже попала сюда во время злосчастного затопления. Нашла сухое местечко, чтобы привести в порядок намокшую шерстку, и мягкий уголок для отдыха. Крысе так здесь понравилось, что у нее пропала охота бродяжничать.

        В какой-то степени этому способствовали обнаруженные ею продуктовые запасы.
        Крыса провела два-три сражения с другими обитателями дома, дала им почувствовать остроту своих зубов и устроила себе зимнюю квартиру за картофельными закромами.
        Где появилась одна крыса, туда и другие пожалуют — одна бродяжка найдет другую, и образуется новая семья. Так было и здесь.

        КРЫСИНАЯ КРЕПОСТЬ

        Пожалуй, так вполне можно было бы назвать покои, в которые пробрались горностаи, следуя по следам, представлявшим для них несомненный интерес. Позволительно предположить, что нашим зверькам никогда еще не выпадала возможность бродить по фортификационным сооружениям, темным проходам и убежищам какой-либо крепости. Поэтому они с таким большим любопытством и почтением приступили к поискам, сулившим ценные находки.
        В казематах, а точнее, в подвалах под домом были проведены изрядные земляные работы, прорыты просторные ходы. Одна крысиная дорожка вела вверх но столбу в комнату. Крыса прогрызла дыру в полу. Горностаи по очереди просовывали в нее нос. Несколько раз заглядывали, прежде чем решились выскочить в комнату. Какое совпадение! Крысиная дыра оказалась им впору.
        Помещение было просторное. Когти так громко стучали по полу, что зверькам самим становилось страшно. Но тут они обнаружили мягкую матерчатую дорожку, скакать по которой было приятно и звука не слышно. Комнат оказалось несколько. Через приоткрытую дверь они прошли из одной комнаты в другую, а там и в третью. Повсюду стояли какие-то предметы — и мягкие, и жесткие с гладкой поверхностью. Горностаи обследовали их сверху и снизу.

        Мыши оставили в комнатах следы, от которых исходил резкий, раздражающий запах. Собственно, были но только следы — было нечто большее. Горностаи тотчас установили, что где-то здесь и те, от кого этот запах исходит. Это приятно возбуждало. Они отправились на поиски — пробежали по комнатам, с пола прыгнули на стул, со стула на стол, со стола на комод, с комода на диван, с дивана снова на пол и через порог в спальню, где с разгона вскочили на кровать, так что пружины заскрипели в матраце. И все же тех, кого они искали, здесь не оказалось. Пришлось продолжить поиски в других местах.
        В людские логова горностаи никогда еще не попадали, так же как и люди, жившие здесь, никогда раньше горностаев не видели. А жаль, что визит прошел без свидетелей.
        Впрочем, чтобы ни у кого не было сомнений, чтобы из-за отсутствия вещественных доказательств необычное посещение не осталось незамеченным, горностаи оставили возле двери свою визитную карточку — каплю помета. Правда, маленькую, но все равно ее должны обнаружить.
        Затем они снова пролезли под пол. И тут же нашли ход в подвал.
        Здесь было тепло, сквозь тусклое оконце пробивался зимний свет. Хотя для горностаев он не имел никакого значения — они одинаково хорошо ориентировались как днем, так и ночью, как при свете, так и во тьме.
        Через секунду раздался отчаянный вопль… и тут же затих. Горностаиха схватила за шиворот мышку-норушку.

        КРЕПОСТЬ ПАЛА

        Крысы тотчас учуяли опасность. Зашевелили усами, подняли кверху носы — понюхали, вбирая воздух, послушали, поводя ушами, и бросились врассыпную. Мыши тоже пустились наутек — исчезли в бесчисленных ходах под полом и над потолком.
        Старая крыса, у которой гнездо было выстлано стружками, паклей и бумажными обрывками, юркнула под закром. Под полом подвала она устроила подкоп, соорудив там себе склады, столовую и разные подсобные помещения. Широкие возможности поживиться предоставляли также картофельные закрома и свекольный бурт. Все находилось в пределах досягаемости, всякая еда в изобилии: надкусила и бросила морковку, выела середину свеклы, погрызла и оставила картофелину,  — никаких усилий для розыска, никаких забот о завтрашнем дне.
        А теперь приходилось все это покидать. Крыса была опытная, знала, что делать. Одного страха мало, чтобы дожить до старости. Надо быть мудрой и хитрой: соображать, кого опасаться и избегать, а кому задать жару, отбросив стыд и сомнения, никого не терпеть рядом, не раздумывая вонзать зубы в холку каждому, с кем можешь справиться. До сих пор старая крыса чувствовала себя здесь хозяйкой, всех гоняла от пищи, цапая за нос, кое у кого откусила хвост, а кое-кого прикончила. Но на этот раз, как говорится, грозный меч навис над ней самой.
        Горностай не чета коту-мурлыке, который предпочитает пассивную охоту и ждет, лениво жмуря глазки, когда добыча попадет ему в лапы. Горностай не выжидает, а неустанно преследует и, настигнув, сразу же душит. Горностай и ласка наводят на крысу ужас. Почему? Откуда она о них знает? А вот знает, хотя никогда и не видела. Собственно, увидеть горностая для крысы вообще означает последний раз видеть белый свет и закрыть глаза навеки. На протяжении тысяч и тысяч поколений крысы завещали своим потомкам основополагающую мудрость: горностай несет смерть.
        Наверное, поэтому крысе показалось, что под закромом не достаточно надежное место. Она бросилась в дыру, ведущую вон из подвала, и тут, к великому ужасу, обнаружила погоню. При свете двух холодных зеленоватых огоньков горностай охотился за ней в темной норе, пролезая везде, где пробегала крыса, и ни па шаг не отставал, скорее, нагонял…
        Больше старую крысу уже никто не видел.
        Горностаи не имели сколько-нибудь серьезных оснований уходить из забытого людьми дома и запорошенного снегом сада. Напротив, им здесь очень понравилось к великому огорчению прежних обитателей.
        Дел хватало и днем, и ночью. Можно было не беспокоиться о том, бушует ли во дворе метель или светит солнце, сияют ли в холодном небе звезды или подтаивает и капает с крыш. Где бы еще их ждали такие охотничьи радости, где еще найти такое укромное пристанище — зароешься в сено, свернешься калачиком и посапывай на полный желудок.

        СУЖДЕНИЯ

        Человек, его жилые и подсобные постройки всегда привлекают горностаев. А зимой особенно. Во время охотничьих вылазок они проносятся по дворам, оставляют свои следы на снегу вокруг ферм и амбаров с зерном. Однако, если один заметит хоть малейшую опасность, он тут же предупреждает второго тревожным возгласом — и оба мгновенно исчезают. Собственно, исчезнуть зимой для горностая и ласки не представляет никакого труда попробуй на белом снегу разглядеть белоснежного зверька!
        Не следует думать, что горностаи держатся возле селений из чистого любопытства, хотя об этих животных и говорят, что они любопытные.
        Человек проявлял заботу о горностаях с незапамятных времен. Правда, не отдавая себе в этом отчета. Как же иначе расценить то, что он обеспечивает в своем доме раздольную жизнь мышам и крысам, отдавая им на откуп сусеки с зерном, мешки с мукой, бурты картофеля и овощей, бочонки масла и круги сыра.
        Длиннозубые грызуны — верные спутники человека. Не имеет никакого значения, что люди ненавидят мышей и крыс, а те, в свою очередь, не выносят людей. Тем не менее отделаться друг от друга они не могут.
        Интерес горностая к месту жительства человека или устройству с ним под одной крышей прежде всего определяют четвероногие опустошители амбаров, но, конечно, и то, что возле жилья постоянно попадается что-нибудь съедобное — можно наткнуться на куриные потроха, на свиную требуху или рыбьи внутренности и наесться досыта, до отвала, а то и утащить в гнездо припасов на целую неделю.
        А доверять человеку все-таки нельзя. Прежде всего из-за собак. Обычно собака есть в каждом хуторе. Собака для горностая опасна. Насколько опасна, зависит от ее характера и привычек, но ничего хорошего от нее ждать нельзя. Стоит только заглянуть во двор, тут же тревогу поднимет, на ничтожный шорох реагирует — принимается противно гавкать.
        Бывает и хуже, когда собака бросается за горностаем в погоню, преследует его по пятам. Тягаться с ней в беге — дело безнадежное. Собаку надо облапошить: под самым ее носом скрыться в норе, забраться под дом, в любую небольшую дырочку. Пускай себе лезет следом!
        Люди считают горностая самым кровожадным хищником, который нападает на — животных крупнее его самого, от него нет спасения ни зайцу, ни косуленку; он может за одну ночь передушить всех кур в курятнике. Конечно, так оно и есть, но, прежде чем говорить об этом, следует подумать, во имя чего горностай губит животных. Горностай задирает только ради собственного существования или ради своих детенышей, иначе они умрут с голоду — и род их навсегда исчезнет с лица земли.
        Человек давно притупил унаследованный от далеких предков хищнический инстинкт собаки, приучил ее к служению, спорту и разным своим делам. Во имя дружбы и верности многие собаки по прихоти человека выступают в роли хищника, загрызают, если могут, по его наущению и себе на радость. Самостоятельность собака давно утратила. Какая самостоятельность может быть у шавки, которая большую часть жизни сидит на цепи подле амбара или на коврике в комнате, а на охоту отправляется с поводком на шее или в рюкзаке за плечами хозяина?
        Другая людская любимица — кошка. С кошками у горностаев отношения складываются нисколько не лучше, чем с собаками.
        Хотя кошек можно особенно не опасаться, разумнее все-таки и от них держаться подальше. Тут сказывается обычная неприязнь маленького хищника к большому, который в два счета спустит с тебя шкуру, и нетерпимость к конкуренту по пище, а проще к тому, кто тебя объедает. Ведь у кошки те же охотничьи угодья, что у горностая, хотя зачем они ей? Ведь ей дома брюхо набивают. Хозяйка ее балует, детишки с ней играют, хозяин приносит с моря свежей рыбки. Зачем же ей еще мыши, птенчики да птичьи яйца? В ноле и в кустах она самый настоящий вредитель — разоряет гнезда пернатых, и зайчатам от нее житья нет. Терзает ради лакомства. Налопается с вечера мяса, налакается молока и отправляется в лес за птичками, вытянув хвост и прижав уши. Нисколько не беспокоится о том, что охотничьего билета не имеет.

        НА ЧЕРДАКЕ

        Чердак пришелся горностаям по душе в качестве места жительства и игровой площадки. Помещение просторное, и разных вещей много — сундуки, туески, прялка и ткацкий станок, старые хозяйственные принадлежности, за которыми хорошо прятаться в веселой игре и в случае опасности. На чердак вела лестница из сеней, но можно было забраться и прямо со двора — по углу стен под карниз, а оттуда через щель на чердак.
        Игра горностаев — это бешеная погоня. Они носятся друг за дружкой, прячутся, ищут, причем один старается вскочить на другого, и снова пускаются наутек. Забираются вверх по стене, балансируют на перекладине между стропилами, помогая себе хвостом, фыркают и показывают преследователю зубы. В играх проходит значительная часть жизни малышей. Они резвятся в одиночку и парами, но настоящий размах игры обретают тогда, когда у детенышей прорезываются глаза и они выходят из гнезда.
        С первых же недель начинается обучение жизненным навыкам и физическое воспитание. Родители показывают разные приемы, а детеныши, следуя за ними, стараются подражать. Длинное и гибкое тело горностаев самой природой предназначено для того, чтобы легко пролезать в узкие отверстия, прокрадываться, подкарауливать и кидаться в атаку. Слух у них прекрасный, нюх отменный, зрение поразительно острое. Однако заложенные от природы данные требуют совершенствования, постоянных тренировок и дальнейшего развития. В противном случае они ослабнут, а это неминуемо приведет к голоду и постепенному угасанию.
        Острым зубам и хищному нраву горностая животные, на которых он охотится, противопоставляют быстрые ноги, большие уши, чуткий нос, осторожность и страх, заложенные в каждой их клеточке. Горностай должен быть умнее, искуснее, проворнее и сильнее своих жертв.
        Горностаи заботливо относятся друг к другу, подзывают, нежно урча, встречают с радостным визгом. Это уже не игра, а солидарность, присущее им чувство общности. Они трогательно ждут или разыскивают напарника, готовы пожертвовать собой ради его защиты. Вероятно, тут можно говорить о взаимном расположении, симпатии или любви, если воспользоваться нашими понятиями.
        Впрочем, у дикого зверя не так уж много времени для нежностей. Горностаю тоже приходится быть на страже: хитростью, зубами и когтями защищать самого себя, свое гнездо и детенышей. Врагов у него достаточно.

        ПРИВИДЕНИЯ

        — В этом доме нечисто!  — сказал бы каждый, кто остался ночевать в Таммисту,  — Здесь кровь стынет в жилах, как в каком-нибудь старом рыцарском замке.
        В кромешном мраке вдруг что-то как громыхнет, будто где-то внизу свалили кости в кучу. Так же внезапно все затихает, однако через минуту раздается быстрый топот — кто-то несется вверх по лестнице и вот уже мечется по чердаку.
        Дробный стук прокатывается по потолку — шумное свидетельство побега смертельно испуганной жертвы и нарастающей погони кровожадного хищника,  — затем доносится пронзительный вопль крысы, он нарастает и множится, отражаясь от стен и крыши, пока не затихает совершенно. Горностай не мучает свою добычу, не ждет, когда она умрет от страха. Он налетает с быстротой молнии, разом щелкает клыками — и крыса протягивает лапки, она свое отбегала.
        Трудно сказать, так ли безнадежно глупы были мыши и крысы, что не могли оценить происходящего в их крепости, либо настолько простодушны, что по-прежнему разыгрывали хозяев, дрались из-за лучших кусков, позволяли себе разгуливать в подвале, в комнатах и на чердаке, прогрызать стены и полы, портить припасы и грязнить помещения, повсюду оставляя помет и противный запах. Кажется, давно уж нора было проститься с подвалом, с теплыми гнездышками и с корнеплодами, уйти куда глаза глядят, покуда душа с телом не расстались.
        Между тем все еще находились легковерные, которые надеялись переждать бурю на месте, потому что каждый вечер, а иногда и днем откуда-то из-под пола или с потолка доносился шорох, настораживающий горностаев. Просто они не могли спокойно сомкнуть глаза, когда слышали шум или писк. У них это в крови: они должны разобраться, кто, где, почему… И в рыцарском замке снова появились привидения.

        НАВОДНЕНИЕ

        Весна наступила неожиданно. Собственно, это было первое серьезное предзнаменование весны, потому что здесь по-на-стоящему теплая погода устанавливалась не так скоро — сказывалось ледяное дыхание моря. Но на сей раз юго-восточный ветер принес с материка разогретый воздух, окутав землю и море густой пеленой тумана. Снег с шумом съезжал с тростниковой крыши, на каждой тростиночке висели прозрачные капельки и больше не замерзали. Буквально за одну ночь канавы возле шоссе и полей наполнились до краев, потоки устремились к морю, однако ручей все еще был скован зимним панцирем, который, судя по всему, вот-вот должен распасться, развалиться, уступить бурному натиску вод. На следующий день с обеда повалил мокрый снег, постепенно перешедший в дождь, все более усиливавшийся.
        К утру бугорки на полях обнажились и почернели, снег растворился, будто пена на квасе. Вдобавок ко всему ветер изменил направление, всколыхнул море, взломал льды и прибил их к берегу. Когда встретились две стихии, когда ледяные валы, напиравшие с моря, воспрепятствовали стоку полых вод, началось наводнение — ручей вышел из берегов, большие и малые канавы переполнились, вода залила поля, прибрежные камыши, пастбища вдоль залива и даже луг, расположенный повыше. Разразилась беда — многочисленные ходы и теплые норы, в которых зимовали маленькие животные, оказались затопленными.

        Прежде всех вынуждены были оставить свои убежища и искать места посуше мышки-норушки; из лесной лощины и из кустарника вдоль канав эвакуировались рыжие полевки, желтогорлые и полевые мыши, они сплавлялись на стеблях камыша и высохшей прошлогодней травы, принесенных полой водой. Все устремлялись к высоким каменным кучам и валам.
        Те, кому удалось спастись от стихийного бедствия, сидели нахохлившись на возвышениях, мокрые и злые друг на друга. Начинался голод. Никто не удосужился прихватить с собой торбу с припасами — кладовые с семенами, колосками, зерном и орехами остались на обжитых местах, к которым нельзя было подступиться.
        Ничего удивительного нет в том, что драки вспыхивали из-за любых мелочен: подпорченного зернышка, поврежденного червяком орешка, семенников трав или зеленых озимых всходов, показавшихся из-под снега. Сильные вынуждали слабых страдать от голода, дрожать от холода.
        А тут еще на помощь пострадавшим кинулись четвероногие и пернатые «спасители».
        Лиса, ознакомившись с положением на залитых полях, тут же уразумела, что мыши покинули свои норы и их следует искать в других местах. Она пустилась к выкорчеванным пням на краю целинного участка и хватала тех, кто неосторожно высовывал нос, прекращая их терзания.
        Постившийся большую часть зимы и отсиживавшийся на верхушке ели ястреб и зимовавшая под самой крышей стоявшего на отшибе сенного сарая неясыть вылетали на дежурство посменно. Ястреб с рассвета до вечерних сумерек, неясыть с сумерек до утренней зари.
        Горностаи тоже приняли деятельное участие в спасательной операции. Из дома их выманила весенняя перемена погоды. Хвост трубой, понеслись они вдоль кустов, покружили в можжевельнике и заглянули на старый каменный вал, где тотчас пришли на выручку уцелевшим беглецам.

        ВОЗДУШНЫЕ ПИРАТЫ

        Ястреб и неясыть вынуждали горностаев быть предельно осторожными. Никому не хотелось попасть в когти к птицам, которые старались наверстать упущенное после полуголодного существования в долгие зимние месяцы.
        Ястреб все время держал в поле зрения хутор Таммисту. Горностай едва успел юркнуть под крыльцо, как тот опустился на конек крыши. Когда горностаи рыскали по берегам магистрального канала за домом, ястреб просвистел над ними, как ракета, сложив крылья и вытянув клюв.
        А вечером бесшумно планировала над двором неясыть. Витала, как злой дух, вокруг дома или опускалась на верею. Крутила своей круглой головой, Мигала то одним, то другим глазом, словно маяк во мраке ночи. Ясное дело, высматривала, чем бы поживиться.
        Почему именно сейчас, в первые весенние дни, хищные птицы так упорно кружили над горностаями?
        Едва ли зверьки понимали, что беда их в белых зимних шубках — не самом лучшем наряде для прогулок в просыпающемся к жизни лесу. И не они одни оказались в подобном положении: заяц-беляк чуть было не попался им в лапы из-за своей шкурки. А удрал лишь потому, что вовремя заметил белых горностаев.
        Белый мех одинаково хорошо служил горностаям и зайцам зимой. Попробуй-ка обнаружить их на чистом снегу! Все равно что навозного жука разглядеть в полной темноте.
        Однако покровительственная окраска может стать предательской, когда линька запаздывает или начинается слишком рано. Вернее сказать, когда смена времен года опережает обычные сроки или задерживается.
        Последние снежные наносы остались лишь местами в густом лесу. На фоне черной земли и побуревшей травы, в кустах и среди можжевельника белый зверек был виден как на ладони, особенно с воздуха.
        Как горностаям, гак и зайцам пришла пора сменить зимние шубки на весенне-летне-осенний наряд. Но кое-кто так и не успел это сделать: в березовом колке возле поля валялись клочья белой шерсти — ястреб или филин расправились с зайцем.

        ЛЯГУШКИ

        Удивительные это существа. Снег только сошел, вода на дне лощины, заросшей по склонам черной ольхой, ледяная — солнце не успело ее прогреть, а у лягушек уже начался веселый купальный сезон. Мурашки по спине бегут, когда на них смотришь: день-деньской мокнут в воде, лишь кончик носа торчит да глаза выпучены. И никак не окоченеют! Голышом ведь сидят, нет на них ни шерстинки.
        И откуда их столько взялось? Сверкают ляжками, высовывают голову из воды и квакают. Лягушачий хор звучит так громко, что перекрывает крик чаек над заливом и островками.
        Горностаи да аист в длинных красных сапожках постоянные посетители лягушачьих концертов. Аист разгуливает по болотине, горностаи слушают на берегу.
        Пожалуй, несколько наивно предполагать, что горностаи ходили на концерты послушать квакомузыку. Об аисте и говорить нечего — молчаливая, угрюмая птица. Он стоял на своих длинных ходулях по колено в воде и время от времени выхватывал из нее какого-нибудь солиста, так что тот успевал лишь разок дрыгнуть лапками, прежде чем исчезал окончательно.

        Горностаи плескаться в воде не желали: ходули не позволяли,  — выжидали на берегу. К тому же надо воздать должное лягушкам — очень они шустрые. Едва показывался горностай или мелькала его тень — только их и видели. Они ныряли, проплывали над самым дном, пуская пузыри, и снова высовывались совсем в другом месте.
        Сколько можно терпеть такое издевательство! В конце концов, никакие нервы не выдержат. Горностай прекрасно знает: не так-то легко поймать лягушку в воде, тем не менее срывается и прыгает. Редко что из итого получается, если не считать того, что сам вымокнешь и перепачкаешься,  — лягушка махнет тебе своими перепончатыми лапками и спрячется на дне под палыми листьями, только водолазу впору ее вытащит! Но такова уж судьба охотника — иной раз приходится возвращаться домой налегке, хотя в брюхе бурчит пуще прежнего.
        Ничего, мы еще свое возьмем. И правда, через несколько дней, будто сговорившись, лягушки исчезли из лощины. Не иначе как отправились на лужок и в поля за кормами — сколько можно пузыри пускать по воде! К тому же с самым важным после кваканья весенним делом они справились — напустили полный водоем своей икры и оставили греться на солнышке, чтобы лягушачий род не сгинул.

        ПЛОТВА

        Иногда набить брюхо довольно легко. Спасибо нюху — он и на миску с рыбой может навести.
        Один из горностаев возвращался после ночной вылазки. В доме было тихо, хотя в нем и находился человек. Это горностай определил еще за сто скачков. Человек спал, отчетливо слышалось его мерное дыхание. Когда человек спит, никакой опасности нет, можно смело проскользнуть на чердак. Уж настолько-то горностай своего соседа по квартире изучил.
        С тех пор как взбухли ручей и канавы, а затем лед на море растаял, люди стали чаще появляться в доме, оставались на ночь, ходили и разговаривали. На кухне, на лестнице и во дворе, особенно там, где время от времени выплескивали из помойного ведра, постоянно пахло рыбой. Кое-что находилось и для горностая.
        На этот раз запах рыбы был такой сильный и соблазнительный, что горностай не мог не взглянуть, откуда он исходит.
        В выгребной яме ничего не оказалось. На крыльце тоже.
        Запах шел из сеней. Как раз под дверью была щель, и голова в нее пролезала.
        В маленьком закутке пахло еще острее. Даже слюнки потекли. Горностай пролез под дверь и одним прыжком вскочил на табуретку, где лежала рыба.
        Схватил плотвицу за хвост и вытащил из миски. С удовольствием сразу вонзил бы в нее зубы, но как же это можно, когда в миске лежит еще несколько рыбок! До тех пор пока есть что взять или поймать, горностай к еде не приступит. Надо хватать и тащить, пока никого или ничего не останется. Что делать? Тут же вытащить из миски еще одну плотвицу? И горностай выпустил изо рта добычу, взял следующую рыбину, спустился с ней на пол, еще раз поменял плотвиц, однако ничего сделать не мог: взять в зубы сразу две не удавалось — они не помещались,  — а оставить что-то тоже не хотелось.
        Но горностай все-таки не осел, который где-то когда-то якобы умер голодной смертью между двух охапок сена, поскольку не знал, за какую из них приняться. Горностай быстро сообразил, что да как: сунулся в щель между дверью и порогом, протиснулся во двор, держа рыбину в зубах, и полез но стене под стреху. Добычу свою положил, не тронув, тут же отправился снова в сени и через какой-то миг опять взобрался по стене со следующей рыбиной. Они все ему были нужны, и он перетаскивал их наверх до тех пор, пока в очередной раз не увидел, что миска пуста. Только тогда успокоился. Дело сделано, свежие припасы осмотрены, и он принялся за рыбу, то есть прежде всего съел голову и внутренности. Съел с удовольствием и с аппетитом, только косточки и чешуйки поскрипывали на зубах.
        Собственно, ему хватило бы внутренностей. Но что поделаешь, если человек поленился с вечера почистить рыбу и положить отдельно то, что по праву причитается горностаю.

        КОСАЧ

        Тетерева бормотали на лесном пастбище неподалеку от хутора Таммисту. Их все больше слеталось на токовище. Горностаи на них особенно внимания не обращали — ведь весной, когда лес, луг и прибрежный можжевельник переполнены щебетом, не успеваешь замечать каждую пташку и слушать ее пение.
        Однажды ранним утром горностай-отец бежал по вырубке. Он разглядывал недавно сложенные и сладко пахнущие штабели березовых дров. Еще больше привлекали его кучи хвороста и свежесрубленных веток, под которыми лесные мыши объедали почки или разыскивали в лишайнике и в трещинах норы насекомых и их куколки. Горностай всякий раз находил здесь чем поживиться.
        Вдруг он замер на месте, посмотрел в одну, затем в другую сторону, встал па задние лапки и не поверил своим глазам — на кочковатой поляне вертелись и бегали кругами большие блестяще-черные птицы.

        Возле старой березы проходил своеобразный турнир: косачи, распустив лироподобные хвосты веером, волоча крылья но земле, вытянув шеи и подняв кверху головы, перья на которых встали дыбом, щеголяли своими ярко-красными бровями и черно-синими в белом крапе подхвостьями. Довольно долго подзадоривали они друг друга, а затем пустили в ход когти. Пили крыльями, шинели в гневе и набрасывались друг на друга.

        Тут уж медлить нельзя! Горностай припал к земле, спрятался за пень, затем чуть ли не ползком, соблюдая особую осторожность, перебрался за одну из кочек поближе к птицам.
        Тетерева продолжали битву.
        В пылу сражения никто не обратил внимания на незваного гостя с острыми клыками, пожаловавшего без приглашения на свадебный поединок. Косачи как ни в чем не бывало продолжали наскакивать друг на друга, нацеливались в красные брови противника и прогоняли с токовища слабых, уступивших в бою.
        Горностай наметил для себя крепкого, крупного задиру. В момент очередной атаки, когда тот, шипя и нанося удары, теснил своего соперника, горностай в два-три прыжка, казалось бы невероятных при его коротких лапах и малом росте, преодолел значительное расстояние, вскочил на спину косача, вцепившись когтями в перья, и вонзил зубы в шею.
        Драка тут же прекратилась. Птицы с шумом поднялись в воздух. Взлетел и тот косач, на котором повис горностай. Клыки хищника еще не добрались до нежного горла. Горностай нисколько не испугался, оказавшись в воздухе. Газ вцепившись зубами в жертву, он уже полностью полагался на свою мертвую хватку — челюсти не ослабнут, хотя бы пришлось скакать верхом на зайце или погружаться на дно вместе с нырнувшей водяной крысой. Так и сейчас. Сколько бы ни продолжался полет тетерева, как бы высоко он ни взвился, рано или поздно выдохнется, рухнет вниз.
        И точно, полет был непродолжительный. Тетерев грохнулся наземь и вместе с горностаем перекувырнулся через голову. Барахтаясь, отбиваясь ногами и крыльями, он пытался сбросить с себя зверя и снова взлететь, но тут по его телу пробежала дрожь, и он обмяк. Горностай знал свое дело.
        Он даже не взглянул на красивый весенний наряд косача, названного так из-за косиц па хвосте. Никакого внимания не обратил на черное с металлическим отливом оперение и белоснежное подхвостье, кое-где именуемое хлупыо. Вот это кушанье! Совсем не то, что изголодавшаяся за зиму мышь или холодная лягушка.  — недавно отметавшая икру. Волоча за собой добычу, горностай присматривал укромное местечко. И нашел его между корнями большого пня.
        Глотая со свирепой жадностью, тревожно озираясь по сторонам, чутко прислушиваясь, горностай поедал свой завтрак, обед и ужин. Набирался за несколько дней поста и по крайней мере на несколько дней вперед. Как ни странно, никто ему не помешал. Даже вороны, пролетавшие над ним, не заметили пиршества: они больше всего кружили теперь над гнездами и над освободившимися от снега нолями.
        Когда горностай умылся, кроме костей, крыльев да ног, от тетерева осталось не так уж много. Набив полный живот, горностай привстал, огляделся вокруг и. немного помедлив, потащи.:! то малое, что осталось от косача, под ближайшую кучу хвороста.
        На этот раз он больше ничего втолкнуть в себя не мог. Теперь позволительно в каком-нибудь укромном местечке свернуться калачиком и спокойно поспать.

        ГНЕЗДО

        Горностаям не давало покоя устройство гнезда. Они прилежно занимались поисками подходящего места. Покружили по ближним и дальним окрестностям: самка протиснулась в поленницу за домом, обнюхала кучу камней возле ольшаника, долго обследовала полый ствол старой ракиты. Ни одно из этих укрытий полностью ее не удовлетворило.
        Горностаи предъявляют к гнезду строгие требования: оно должно быть скрыто от посторонних глаз — от лисицы, собаки, кошки или хорька,  — не просматриваться с воздуха, в него не должен задувать холодный ветер, попадать дождь или полые воды. Такое место не сразу найдешь.
        На чердаке хутора Таммисту самка обнаружила просвет между балками: одна из балок немного горбилась, неплотно прилегала к другой, оставляя таким образом отверстие в степе мансардной комнаты. Она внимательно все осмотрела, понюхала воздух, прислушалась, сперва заглянула в просвет, а затем юркнула в него.
        Удивительно, в какое узкое отверстие, буквально в маленькую щелку пролезает горностай! Главное, чтобы голова прошла. а там без труда пройдет и узкое тело.
        Самка оказалась между потолком нижнего и полом верхнего этажа. Это было замечательное убежище. Правда, низковатое. но все же не настолько, чтобы горностаи не могли передвигаться. Более того, между верхней и нижней балками оставалось свободное пространство бегай, если хочешь. В подполье было темно. Единственное пятнышко света давала щель, которая, следовательно, служила не только дверью, но и окном.

        Самец тоже просунул голову в отверстие — искал внезапно исчезнувшую подругу. Тихо подал голос. Ответа не последовало. Тогда он что-то недовольно буркнул, повернулся кругом, в два счета оказался под стрехой, по углу дома спустился во двор и длинными прыжками понесся к лесу.
        В последнее время горностаиха стала капризной. Иногда была общительна, ласково урчала, а затем ни с того ни с сего злобно фыркала, гак что разумнее было держаться от нее подальше. Уже несколько дней она не ходила вместе с горностаем-отцом на охоту, в ответ на зов ворчала и сопела. Когда же он не обращал на это внимания и пытался приблизиться, самка оскаливала зубы. Это производило впечатление: он отстранялся, отходил на почтительное расстояние, смотрел со стороны или обиженно ворчал.
        Нора под полом чердачной комнаты ему тоже понравилась.
        Там было безопасно, гак и хотелось свернуться клубочком па мягких опилках, ткнуться носом в хвост и спать, пока голод наружу не выгонит. А еще можно было пролезть между балками и так спрятаться, что даже подруга не найдет.
        К сожалению, горностаиха с каждым днем становилась все более нетерпимой, буквально безрассудной. Сторожила свою нору у дверного или, если хотите, оконного проема и не впускала его.
        Горностаиха ждала детенышей. Она чувствовала, как они растут и шевелятся. Тело ее тяжелело. Это вызывало тревогу, ей не сиделось на месте. Постоянно голодная, злая, агрессивная, она рыскала в подвале по мышиным норам, ходила охотиться на водяных крыс в магистральном канале.
        В один прекрасный день ее поведение резко изменилось: обнюхав чердак, она стала общипывать паклю, хранившуюся в мешке, теребить старый тулуп, вырывая из него клочки меха, рылась в тряпье и бумажном хламе. Все привлекавшее ее свертывала в небольшой комочек и тащила его под мансарду. Она выстилала гнездо в самом дальнем углу, возле дымохода, предварительно углубив ямку в песке и опилках. Там было покойно, темно, сухо и чисто.
        Гнездо получилось мягкое и теплое. Совершенно новое, незнакомое ей прежде чувство не позволяло покидать гнездо. Удивительное дело — хищнический инстинкт притупился, уступив место материнскому инстинкту.

        ДЕТЕНЫШИ

        У горностаев родились детки. Один за другим появлялись они в гнезде… А сколько всего, мать и сама не знала. Горностаи, как и другие животные, их не считают. Для матери это или один, или несколько.
        Очень все-таки интересно, что звери знают: детенышей у них несколько. Знает это маленькая мышка, знает кошка, собака, волк и, разумеется, горностай. Ведь мышь при малейшей опасности переносит всех своих мышат в более надежное место; кошка приносит новорожденных котят показать хозяйке; стоит кому-нибудь бросить взгляд на волчат, как волчица тут же куда-то перепрятывает их, поднимая по одному за загривок. Не бывает так, чтобы самка утаскивала одного из своих детенышей, бросая остальных на произвол судьбы. Она носит их на руках, то есть в зубах, подчас рискуя своей жизнью, всех до последнего укроет, а затем перелижет и накормит молоком.
        Горностайчики рождаются на свет голые, без всякого намека на шерстку, и слепые, без всякого намека на глазки. Удивительно, как это мать принимает их за своих, потому что они точно две капли воды похожи па детенышей кролика, или белки, или — стыдно сказать!  — крысы, и никак нельзя предположить, что из них вырастут шустрые и стройные красавцы, смахивающие мордочками на ласку.
        Мать была рада каждой нескладной крошке, всех обсушила, нежно облизав шершавым языком.
        Жалкими, слабенькими, безликими комочками казались новорожденные горностаи, но в каждом чувствовалась жажда жизни, и они не преминули тут же заявить о своих правах на нее, потребовав есть. О врожденной сообразительностью тыкались тупыми носами в материнское брюхо, толкались, копошились, путаясь в шерсти, пока не находили сосок. А уж если не находили, сразу же начинали пищать и хныкать. Кто первый к молочному бурдюку прикладывался, выходил в число победителей, а последнего ждало горькое разочарование. Тот, кто не в состоянии без промедления утвердить свое право на пищу, безнадежно отстанет в росте. Остальные наберутся сил, и в дальнейшем их невозможно будет оттеснить, чтобы преуспеть самому.
        Наконец детеныши перестали толкаться и скулить — все нашли то, что искали. Для недавно появившихся на свет нет ничего утешительнее, чем материнское молоко, нет ничего благодатнее, чем теплое молоко, текущее в рот.
        Мать, лежа на боку, с обеих сторон обхватила детенышей лапами, стала для них и подушкой, и одеялом. Боялась пошевелиться. чтобы не придавить, не сделать кому-нибудь больно. Ее клонило ко сну, но она подождала, пока все не устроились и но успокоились. Впрочем, теперь она спала удивительно чутко. Стоило кому-нибудь пискнуть, или шелохнуться, тотчас просыпалась.
        Обычно спокойствие наступало только тогда, когда все детеныши были сыты. Маленькие, всего двух дней от роду, еще голенькие, слепые и беззубые, они уже могли постоять, за себя. И если один терял сосок, тут же начинал жаловаться, скулил, тыкался носом, перебирал папками и царапался. Обид хватало, нытья тоже. Матери приходилось вставать, оправлять постель, чтобы всем было удобно и хватило места «у стола». Не существовало различия между днем и ночью, сутки напролет спали и сосали, подчас совмещай два эти занятия — сосали во сне. И какое, собственно, могло быть различие между днем и ночью у слепых детенышей, находившихся в темном подполье! Мать, конечно, разницу ощущала. Она и в темном гнезде прекрасно знала, когда заходит солнце и надо отправляться на ночную охоту. Слышала она и черного дрозда, который еще до утренней зари устраивался на коньке крыши и принимался петь, провозглашая наступление дня.

        ПЕРЕЛЕСКИ

        Расцвели вечнозеленые печеночницы, или перелески. Весь лес буквально голубел от их глазков-цветочков, когда вся семья, Тоомас Кивистик с супругой и детьми, приехала в Таммисту. Солнце да ветер подсуши.!и дороги и поля, распускающиеся ночки окрасили ольшаник в сиреневые тона, луга и пастбища покрылись нежной зеленью. Сады наполнились птичьим гомоном. Весна вступила в свои права, о чем свидетельствовали пчелы, полетевшие на ивы за первым взятком, и порхавшие повсюду пестрые бабочки. А море стало таким синим, каким едва ли увидишь его в иную нору.
        Нет ничего удивительного в том, что люди приехали взглянуть на него. И не только на него. Их интересовало также, как пережили зиму дача, кусты и деревья в саду, появились ли на клумбах зеленые росточки, зацвели ли. обретя чудотворные силы, первые весенние цветы.
        Тоомас Кивистик осмотрел розы, затем молодые яблони. Подходил к каждой, дергал за ствол, проверяя, целы ли корни и хорошо ли они сидят в земле. В прошлом году, да и раньше тоже, с ними было немало хлопот: деревца еле-еле держались, их приходилось вытаскивать и бросать в костер, потому что водяные крысы повреждали корни. Та же беда приключалась со многими деревьями, уже начавшими плодоносить. Да и с розами дело обстояло не лучше — от тщательно подобранных и заботливо выхоженных сортов к весне оставались лишь обглоданные прутики.
        Водяные полевки, проще — водяные крысы, хозяйничали во всех ближних садах, проделывали ходы в огородах и во дворах, а осенью, если не успевали вовремя убрать урожай, воровали с грядок морковь, с брюквой и свеклой разделывались на месте, выедали их внутри, оставляя кожуру. Еще больший урон приносили они зимой, когда грызли корни и обгладывали кору на плодовых деревьях. В Таммисту копали ловчие ямы, ставили ловушки, чтобы перешибить им хребет или хотя бы зацепить, за хвост. Хотя, сказать по правде, в ловушки угождали редкие бестолочи, которые все равно не причинили бы большого вреда. Как видно, главные силы — целые полчища вредителей — оставались безнаказанными, давая волю зубам.
        На сей раз хозяин даже присвистнул, когда осмотрел состояние всех яблонь и слив, освободив их от зимней обвязки. Почти никаких повреждений ни на деревьях, ни на цветочных клумбах заметно не было. Благополучно сохранились также розы.
        — Одно из двух.  — сказал Тоомас Кивистик, входя в дом после осмотра. или в половодье затопило все норы, или крыс подкосила чума.
        Другого, объяснения исчезновению водяных крыс он придумать не мог.
        В подвале его тоже ждал приятный сюрприз: никогда еще не было так мало погрызано и разворовано, никогда еще пол и земля вокруг не оставались в таком хорошем, нетронутом состоянии.
        — Не крысиный нынче год!  — радостно заметил он, рассказав жене о своих наблюдениях.  — Поэтому так благополучно пережили эту зиму.
        В доме и в подсобных помещениях тоже ничего не тронули, если не считать крысиного хода в дощатом полу возле сундука с одеждой и кучи земли у печи в риге.
        Дачники до позднего вечера работали в саду — рыхлили землю под ягодными кустами, вносили навоз, готовили грядки.
        Усталые, но в высшей степени довольные прекрасным весенним днем и всем здесь увиденным, они погрузили в багажник мешки с картошкой и корнеплодами, сели в машину и поехали. Гул мотора затих вдали, ветерок разогнал облачко выхлопных газов…

        ПЕРЕПОЛОХ

        Прежнего покоя в Таммисту словно не бывало. На этот раз появление людей страшно встревожило горностаиху. Она вытащила полуголого детеныша из гнезда и пробралась с ним в противоположный угол подполья. Но и там не решилась оставить спою ношу над головой гулко раздавались шаги, доски поскрипывали под тяжестью человека. Ее пугал не только топот и скрип досок — сверху, сквозь щели в полу, сыпался мусор.
        Это был страх не за себя. У нее в гнезде копошились маленькие детеныши, и она несла за них полную ответственность.
        Она прислушивалась, можно сказать, затаив дыхание, и все еще держала малыша в зубах. Оставшиеся в гнезде стали скулить и звать ее. А она нервничала, пребывала па распутье, не знала, что делать, куда положить малыша: то ли отнести его обратно, то ли перепрятать в другое место весь выводок, то ли. как при пожаре, вообще вытащить всех на улицу. Глаза ее горели. Недовольно буркнув, она слишком сильно сдавила загривок малыша.
        Наконец дверь мансарды громко хлопнула, щелкнул замок, затем под чьей-то тяжестью заскрипела старая деревянная лестница, и наверху все стихло.
        Можно было своего беспомощного малыша отнести обратно в теплое гнездышко.
        Не в последний раз горностаиха оказалась в таком положении. Ей неоднократно придется так пли иначе сталкиваться с людьми, но это произойдет несколько позже.

        ВКУС КРОВИ

        Кровожадность в маленьких горностаях начала проявляться, когда у них еще не открылись глазки и не прорезались клыки. Слепые и беззубые, они сидели на материнском молоке, когда отец принес им первую мышь.
        Мышь еще проявляла признаки жизни. Животных, пойманных для детенышей, горностаи не умертвляют, а слегка придавливают. Охотничью страсть они воспитывают в маленьких хищниках исключительно па живой добыче.
        Первой добавкой к материнскому молоку была кровь. Мать дала детенышам полизать кровь, ткнув их мордочками в мягкие кусочки мяса. Собственно, на большее беззубые малыши пока были не способны. Еще не повидав солнечного света и ничего не зная о жизни за пределами теплого гнезда, они ощутили запах и вкус крови. Кровь их раздразнила и взбудоражила, отныне в них никогда уже не притупится жажда крови.
        Детеныши росли не по дням, а по часам. Трудно поверить, что у маленькой горностаихи хватало молока на весь выводок. С первого же дня детеныши, словно по мановению волшебной палочки, подрастали и прибавляли в весе, на них обозначился нежный пушок.
        Ухаживая каждое утро за детенышами, совершая туалет и тщательно их вылизывая, мать чувствовала, как ее малыши псе больше походят на горностаев. Только мордашки были странные носики тупые и сморщенные, усики едва пробивались. Но это не самое главное — глазки у них с каждым днем увеличивались в размерах и начинали вырисовываться. Прошло еще несколько дней, и носики удлинились, усики стали колючими. Усы даны горностаю не ради красоты или моды. Усы есть у взрослых зверьков и у малышей обоего пола, мальчиков и девочек. Усы им крайне необходимы. Благодаря усам и длинным волосикам на бровях горностай не натыкается ни на что носом и не выкалывает себе глаза, не сбивается в непроглядной темени мышиной норки.
        В первое время мать лишь изредка решалась уходить от малышей, не осмеливаясь оставлять гнездо без присмотра. После их рождении она заметно похудела, мордочка заострилась и только холодно поблескивавшие черные глаза по-прежнему казались большими.
        Пришел отец, волоча лягушку, положил ее перед матерью и исчез. Как видно, на него тоже перекинулись материнские заботы. Чем быстрее подрастали детеныши, тем больше было хлопот у родителей,  — таков уж закон природы, который распространяется не только на горностаев.

        ГЛАЗА ПРОРЕЗАЛИСЬ

        В жизни горностаев свершилось большое событие. Каждый может представить себе, что значит превратиться из слепого в зрячего. Кроме всего прочего, это начало новой поры — поры шалостей, проказ, а вместе с тем и неприятностей.
        Детство животных длится недолго, они стремительно взрослеют. Поэтому им необходимо быстро усвоить, все жизненные премудрости.
        Глазки у малышей лишь чуть-чуть приоткрылись, но были уже такие чувствительные, что даже в сумерках смотреть было больно. И вот их уже заинтересовал и потянул к себе свет, пробивавшийся под пол между балками. Им уже не сиделось в гнезде, они стали выбираться и ковылять вокруг, рассматривая светлые точечки на песке.
        Свет бил в глаза, на него можно было смотреть только издали и ползать по темным углам вокруг светлого пятна. Но так продолжалось недолго: детеныши разобрались, в чем дело, поняли, что свет не опасен и через пятно на полу можно проскочить, не причинив себе никакого вреда.
        Идя на свет, детеныши вскоре нашли дорогу к выходу и друг за дружкой полезли туда, по очереди просовывая мордочки в отверстие. Яркий свет и бескрайние просторы испугали любопытных малышей и заставили вернуться в гнездо. Однако любопытство пересилило. Ничего не поделаешь: мир обширен и привлекателен, особенно для молодых, кто ничего о нем не знает, кто не составил представления о границах близкого и далекого, о необходимости кого-то опасаться, а кому-то доверять.
        День ото дня детеныши все больше интересовались светом и различными звуками, доносившимися извне. Под стрехой, за деревянной обшивкой дома, устроила себе гнездо трясогузка, на перекладине щебетали ласточки или, разрезая воздух крыльями, влетали на чердак и вылетали из него через треугольное отверстие на щипце под коньком крыши. Незнакомые голоса будоражили, звали и остерегали одновременно.
        Маленькие горностаи оказались талантливыми изобретателями всевозможных игр, занимавших свободное время и дававших возможность помериться силами. Прежде всего они испытывали собственную смелость: кто решится высунуть нос из-под пола в ночной темноте, кто в утренних или вечерних сумерках, а кто при дневном свете.
        Матери такие выходки не нравились. Она хватала храбрецов за загривок и отправляла обратно в гнездо. Но разве матерям дано так быстро вразумить и приструнить своих отпрысков? Прошла еще неделя, и горностайчики выбирались на чердак среди бела дня. Правда, старались держаться поближе к гнезду — осторожностью они наделены от рождения. И хотя жизненного опыта у таких малышей самая малость, все-таки в сообразительности им не откажешь.
        Собственным умом дошли до того, что самый лакомый кусок получает тот. кто дальше всех пробежит навстречу родителям, принесшим мышь либо птицу. Первый кусок принадлежит тому, кто смел и сноровист, не боится выйти из гнезда, высунуть нос на чердак. Конечно, надо быть осторожным, но и страху поддаваться нельзя.
        Вскоре молодые горностаи освоили чердак пустого дома. Их игры с каждым днем становились все более сложными.

        В ночной тиши, насколько она возможна в весеннюю ночь, эти проказники вдруг все разом проснулись и принялись носиться. Начали играть в прятки, пробираться между балками и выжидать, притаившись. Потом стали бегать парами, один впереди, другой следом. Потом вместе удирали от кого-нибудь одного, преследовавшего их со злобным рычанием. В какой-то момент все разом поворачивались и гнались за тем, кто прежде был сзади, громко подбадривай друг друга. Если кого-то догоняли, начиналась потасовка. Испытывали прыткость ног и остроту зубов, визжали от боли, хрипели и фыркали. Тот, кому доставалось, старался не остаться в долгу и тяпнуть обидчика за мягкое место. Каждый стоял за себя. Проходили тактические занятия в подлинно боевой обстановке, причем пускали в ход самое грозное оружие клыки. Отрабатывали выносливость, ловкость, проворство, хитрость, терпение и смелость.
        Орудовать клыками приучали с первых же недель — родители приносили полуживых мышей, лягушек, жуков. Детеныши быстро уразумели, что мясо — основная пища горностаев. Сыт будет лишь тот, кто самый сильный, расторопный, умелый и настойчивый, кто отстоит свою долю, а то и отберет у другого.
        Так что нет ничего удивительного в том, что даже в играх у горностаев не обходится без жестокости.
        Однако до настоящей грызни дело не доходило: игра кончалась в тот момент, когда приходила мать.
        Все бросались навстречу, сбивали ее с йог и дружно требовали молока.
        Мать с большой нежностью относилась к споим бесенятам, которые только что точили когти и пробовали друг на друге клыки, переворошили все логово, а теперь с радостными возгласами кинулись на нее. Она вылизывала их мордашки, не забывая лизнуть и под хвостом, ласковым урчанием отвечала каждому попрошайке.
        Жизнь всегда дает самые лучшие уроки, в чем горностаи убеждались на собственной шкуре.
        Однажды, когда весь выводок бросился навстречу матери, на чердаке появилось чудовище, великан, рядом с которым горностаи выглядели карликами. Детеныши своими глазами увидели, какое страшилище человек. Постоянное беспокойство матери при его появлении в мансарде или па чердаке было не напрасно.
        Словно громовой раскат, настиг детенышей предостерегающий оклик матери, как бы ударом кнута разметав их в разные стороны, и они, попискивая, будто перепуганные птенчики, попрятались за разным хламом и охапками сена.
        Мать осталась один на один с чудовищем, стоявшим на широко расставленных ногах, могучий великан и маленький зверек, который встал на защиту своих детенышей.
        Однако на этот раз все обошлось благополучно человек ушел быстрее, чем появился.
        Мать созвала своих малюток, для успокоения и утешения лизнула каждого в нос, и все семейство скрылось под полом.

        КРОХАЛЬ

        Птицы отравляли горностаям жизнь, когда отец, или мать, или оба вместе совершали ежедневные охотничьи вылазки в ольшаник за хутором Таммисту. Места им эти нравились, и не без основания. Можно было в любую минуту юркнуть под каменные кучи, укрыться в ежевике или в таволге. Здесь часто прятались от солнца лягушки, мыши промышляли семенами трав, ящерицы вылезали погреться на теплые камни. Здесь всегда, если очень тихо подкрасться и не хлопать глазами, можно чем-нибудь поживиться, добыть мышь или лягушку, схрупать какого-нибудь жука, чтобы заморить наскоро голод. Одно лишь было скверно: там все время приходилось соблюдать величайшую осторожность,  — ни расслабиться, ни просто посмотреть с любопытством вокруг. Тут же поднимался крик. Как бы тихо горностаи ни подходили, какая-нибудь птица обязательно их замечала и предостерегала других, а через минуту сюда слеталась целая стая. Птицы кружили над горностаями, раскрыв клювы или растопырив когти. Злее всех были пестрые дрозды-рябинники — они старались клюнуть на лету и преследовали, если пустишься бежать, не давали возможности огрызнуться.

        Впереди дрозды, следом с разноголосым визгом славки и пеночки, серый сорокопут и каменка. Они портили кровь всем хищникам, будь то лисица, кошка или горностай.
        У птиц были свои счеты с горностаями, которые слопали черного дрозда, разорили гнездо славки, поймали глупого птенца дрозда-рябинника, раньше времени вылетевшего из гнезда. Если прибавить к этому яйца большого крохаля, то у птиц было более чем достаточно оснований отыграться.

        Вообще-то нападение на гнездо крохаля нельзя поставить в вину горностаю. Гнездо находилось в дупле очень старой, наполовину сгнившей черной ольхи, которая едва стояла па пологом склоне лощины. Крохаль давно облюбовал это дупло и каждую весну выводил в нем птенцов. В последние годы хозяин хутора Таммисту держал гнездо под неусыпным наблюдением. Даже с, лесником договорился, чтобы старую ольху не торопились пилить на дрова.
        Весной приятно было посмотреть на больших крохалей, у которых в брачный период голова и верхняя часть шеи становились черно-зелеными. Они плескались в заливе, высоко взметая брызги, подыскивали места для гнезд на земле под кустами и в камышах. Позже, когда яйца уже были в дупле, Тоомас Кивистик предупредил детей, чтобы они не подходили слишком близко к ольхе и не пугали птиц.
        Разве можно удержаться и не рассказать знакомым, что возле твоего дома есть гнездо большого крохаля! Как же не посмотреть самому и не показать другим крупную и редкую птицу, которая залетает в дупло и вылетает из него, словно обыкновенная синица либо всем известный скворец. Как не посмотреть на не оперившихся еще птенцов, которые выпрыгивают из гнезда, проведя в нем лишь несколько часов, и маршируют вслед за матерью к морю. А какие яйца у крохаля — чуть не в два раза больше куриных. Настоящее лакомство для грабителя. Дупло достаточно широкое, каждый может заглянуть внутрь, даже рука свободно в него проходит.
        В один ненастный день Тоомас Кивистик обнаружил, что гнездо крохаля опустошили и утащили все яйца — по крайней мере, штук десять. Воры оказались высококвалифицированные — никаких следов не оставили. Не повредили кору на ольхе или мох, местами покрывавший ствол, не примяли траву под деревом. Уж не улетел ли крохаль, сам взяв эти яйца?
        То ли ворона похозяйничала в гнезде, то ли какой-нибудь двуногий добытчик принес лестницу и забрал яйца? Ничего нельзя сказать определенно. Одно лишь несомненно: нынешней весной не удастся взглянуть на птенчиков крохаля и сама птица едва ли теперь появится, а может быть, и на следующий год уже не прилетит. Во всяком случае, гнусная история. Жалко крохаля, да и вообще неловко перед всеми птицами.
        Все это так. А если предоставить слово обвиняемому или взглянуть на пропажу яиц глазами горностаи? Выло бы противоестественно, если бы горностай вопреки своему естеству не заметил крохаля и его гнездовья. А раз уж заметил, то вполне естественно предположить, что заинтересовался, то есть решил поохотиться. Глаза его буквально горели, когда он выслеживал птицу. Однако в последний момент крохаль успел вылететь из гнезда, и тогда горностай наткнулся на яйца. Сколько их было? Горностай не умел считать даже до десяти. Во всяком случае, они заполнили гнездо до отказа, больше в него ни одного не поместилось бы.
        Из осторожности горностай не стал нить яйца прямо в гнезде. Нет-нет, крохаля он не боялся, но, надо думать, постеснялся распоряжаться чужой собственностью в чужой квартире и закатить в ней пир.
        Смешно было бы оставить, яйца на месте — значит, их надо унести. И он справился с этим делом гораздо быстрее, чем можно было бы предположить. Челюсти у горностая устроены таким образом, что открываются чуть ли не под прямым углом. Клыки обхватывают яйцо так плотно, что ему некуда выпасть, и вместе с тем настолько бережно, что не повреждают скорлупу. Ну а спуститься внутри полого ствола ольхи головой вниз, держа яйцо во рту, и одним прыжком махнуть в ивовые заросли — для этого особого искусства не надо. На каждое яйцо минута — и вся недолга!
        У зверей шерстка блестит от яиц, и сами они наливаются. То ли от крохалиной пищи, то ли от какой-нибудь другой, только ость с бурым подшерстком на летней шкурке горностая-отца действительно приятно поблескивала.
        Долг горностаев перед пернатыми в течение весны заметно возрос, и многие представители птичьего царства не упускали случая напомнить о нем, а по возможности и проценты взыскать, выщипывая у горностаев клочки шерсти на горбу. Таков закон жизни: приходится платить по счетам.
        Как это ни печально, из дневной охоты возле ольшаника ничего путного не вышло. Разве тебя кто-нибудь подпустит близко, когда такой переполох подняли? Надо исчезнуть с глаз этих горлодеров и отсидеться в какой-нибудь норе на манер жалкого мышонка. А хуже всего, что на крик дроздов запросто могут пожаловать совсем уж нежелательные любопытные вроде канюка да ястреба, а им показываться — непростительная глупость.

        ЛИСИЦЫ

        Лисы жили в можжевеловых зарослях. Их логово на склоне бугра горностай хорошо знал. Он заметил его по запаху и по царившему вокруг беспорядку. Лисята, как видно, играли здесь берцовыми костями и копытцами козленка, выщипывали перья из обглоданных крыльев кряквы и хохлатой чернети. Горностай понюхал всю эту мерзость издали. Иногда его интересовало, не осталось ли возле лисьего логова чего-нибудь такого, что можно прихватить с собой или проглотить на месте. Пустые надежды.
        Однажды утром, возвращаясь домой после очередной охотничьей вылазки, горностай пробежал прямо над лисьим логовом. Этого оказалось достаточно. Самец лисицы, который тоже закончил свою ночную смену и торопился к себе, тут же бросился по следам горностая. Лису втемяшилось в голову, что он может таким же образом поохотиться на горностая, как на крыс и зайцев. Раз силенок побольше, значит, хватай за холку!
        В беге горностай уступает лисице. При всем желании, даже при смертельной опасности, удрать не может. Если укрыться негде, песенка его спета. На этот раз горностаю и правда пришлось раскаиваться в своей неосторожности: дернула же его нелегкая пересечь дорогу лису! Никакой норы поблизости не было, до межевого каменного вала, куда крестьяне издавна свозили с полей валуны, довольно далеко по заросшему травой лугу, а каменные кучи возле распаханной залежи еще дальше.
        Самое надежное место было в старом каменном валу, туда он и припустил во весь опор, так что некогда было ни оглядываться, ни прислушиваться. Спасло его лишь то, что лису время от времени приходилось брать след. Как видно, он не догадывался, что горностай с каждым шагом все ближе к намеченной цели.
        К каменному валу оба вышли почти одновременно, но все же горностай чуть-чуть опередил лиса и перед самым его носом метнулся в дыру между валунами. И надо же случиться такой неудаче: добежать успел, а укрытие выбрал негодное — попал в завал. Узкий ход никуда не вел — плоский камень преграждал дорогу.
        Лис понял его затруднительное положение, сообразил, что добыча оказалась в ловушке, нужно только ее оттуда выудить. Он подошел к камням, понюхал и убедился, что горностай находится поблизости. Сунул морду в дыру, но она дальше лисьих глаз не лезла — мешали камни. Тогда он принялся выгребать из-под них землю лапами.
        Горностай ощущал горячий дух врага у самою своего хвоста и слышал, как тот сопел, втягивая воздух. Пасть лиса просовывалась все дальше. Опасность явно возрастала. Тут железы, расположенные у анального отверстия горностая, непроизвольно выстрелили вонючей жидкостью прямо в нос лису. У того перехватило дыхание, он отпрянул, чтобы глотнуть свежего воздуха. Горностай воспользовался его замешательством, не медля ни секунды, развернулся в злосчастном тунике, чтобы видеть противника и пустить в ход зубы.
        Одним запахом, пусть даже неприятным, от хитрюги лиса не отделаешься. Он и похуже чего-нибудь вынесет, когда есть надежда поживиться. Надо угостить его как следует, до слез, чтобы впредь неповадно было гоняться за горностаями, вцепиться ему зубами в рыло, разок-другой защемить, словно клещами, да потеребить за нос.
        Именно здесь, в каменной западне, где у преследуемого нет никакой возможности удрать, а преследователь никак не дотянется, самое подходящее место преподать лису урок, наказать его за жадность.

        Но и лис не лыком шит. Куда ему торопиться — сел на землю и стал ждать, уверенный в своей добыче. Ни одного шороха, близкого или далекого, слева или справа, не пропускал мимо ушей, всякий писк улавливал, готовый в любой момент схватить жертву за загривок.
        На глупую лягушку, конечно, так охотиться можно и па мышь, которая недалеко от той ушла, тоже, а горностая такими уловками не возьмешь. Он и сам живет охотой, все приемы знает.
        Прежде всего нельзя забывать об осторожности. Сначала надо понюхать, не трогаясь с места, а потом уж призвать на помощь уши с глазами. Горностаи высунул чуточку свои короткий нос из-под камней и тут же убрал. Затем еще раз повторил маневр, совсем немножко, на полшага, подтянув тельце вперед, и так же быстро укрылся.
        Ну конечно, никуда лис не делся, продолжал сторожить. Горностай не дурак, он сразу это понял. Да и противный лисий запах чувствовал. Ладно уж, переждем.
        Горностай продолжал маневры — то высунется, то скроется, то покажется, то пропадет. У лиса в глазах замельтешило и голова пошла кругом. В дыру тоже не сунешься: тяпнет тебя или вони напустит. Утомился лис от долгого сидения, никакого толку нет от такой охоты! Поднялся он со своего места, задрал хвост кверху, помочился и поплелся восвояси. Не успел на несколько шагов отойти, как горностай выскочил из своей темницы и перепрятался в другое место. Попробуй-ка его теперь достать!

        ВАЛЬДШНЕП

        На лугу, в нескольких прыжках горностая от Таммисту, в густой траве жила птица с длинным-предлинным клювом и коротеньким хвостом, величиною с голубя. Называлась она вальдшнепом или лесным куликом.
        Когда в апреле погода перестала капризничать, вечера и ночи стали теплее, горностаи услышали, как вальдшнепы, летавшие над ольшаником, издают глухое и несколько гортанное хорканье и резкое циканье.
        Ранним утром и вечером до наступления полной темноты разносились вокруг своеобразные звуки: «оок-оок, ции-ции». Днем птицы шелестели в траве и в старых палых листьях, а вскоре самка села на гнездо.

        Горностаи охотились и на вальдшнепов. Да как же не охотиться, когда их слышно у тебя под самым носом и даже видно, как они взлетают с глухим хлопаньем крыльев, а не много погодя опускаются в траву чуть дальше и быстро бегут по земле.
        Горностай прислушался, поднялся на задние лапы, чтобы определить направление, и длинными прыжками — для него вообще характерно скакать, а не бегать — помчался за вальдшнепом, но тот вскоре исчез. И так бывало каждый раз. Гнезда горностай тоже не нашел. Умела эта осторожная птица дурачить врагов.
        Но однажды в начале лета горностаиха наткнулась прямо на птенцов. Наверное, они обнаружили себя, потому что пищали или неосторожно бегали, выйдя из укрытия. Она даже увидела маленькие комочки в коричневато-пестрых перьях, ковыляющие в траве и перепрыгивавшие-подлетывавшие с места на место. По крайней мере, один из птенцов был почти в лапах — даже слюнки потекли от запаха теплого и нежного вальдшнепика. Мало ли что годится в пищу, даже кузнечик или какой-нибудь жучок, да разве они могут сравниться с птенчиком! Но и на этот раз ничего, кроме собственных слюнок, хищнику не досталось.
        В последний момент самка вальдшнепа словно с неба упала перед самым зверьком, на расстоянии полутора прыжков, как раз между барахтающимся в траве птенцом и мордочкой горностая. Сложив крылья и вытянув клюв, она будто сама просилась в пасть.
        Чего тут еще ждать — прыгай и прихлопывай лапой! Однако на какие-то полшажка горностай опоздал-, вальдшнеп успел пробежать вперед настолько, что не попался, но и не пропал из виду.
        Прыжки горностая становились все длиннее, все поспешнее. Вытянув лапы, распластав над землей тело и хвост, мчался он за птицей, как вдруг та взмахнула крыльями и поднялась в воздух. Расправив крылья, она планировала над ольшаником, наверное снова повернув к своим птенцам.
        И в следующий раз горностай вернулся с охоты на вальдшнепа с пустым «ягдташем». Хищник, конечно, умный и хитрый, а все-таки вальдшнеп вырастил птенцов под его носом на лугу возле кустов.

        ЗАЙЧОНОК

        Горностай выскочил на край клеверного ноля и нос к носу столкнулся с зайчонком. Тот ужасно испугался, сиганул вверх и задал стречка. Как видно, он был зимнего помета, не такой уж маленький, вполне успел подрасти на молодом клевере, которым и сейчас лакомился.
        То ли косой очень тихо жевал травку, то ли ветер дул в другую сторону и его не было слышно, то ли пряный аромат цветущего клевера и ромашек отбивал запах самого зайчонка,  — трудно сказать, в чем тут дело, только встреча оказалась неожиданной и для горностая. Наверное, поэтому он несколько замешкался, прежде чем бросился вдогонку за косым, который удирал, прыгая вправо и влево.
        Зайчонка еще мог бы спасти бешеный бег без оглядки и скачков по сторонам, стремительный бег по прямой такими длинными прыжками, какие только позволяют ноги, и не по густой росистой траве, а по широкой свободной тропке, где ничто не тормозит движения. А уж потом, оторвавшись от погони, петлял бы, сколько душе угодно, дабы запутать следы и сбить преследователя с панталыку, а там кружным путем, глядишь, и на прежнее место вернулся бы.
        Однако зайчонок, молоденький и глупый, даже предположить не мог, что в это солнечное, пахнущее клевером и ромашками весеннее утро ему грозит опасность, не сообразил, что оказался на краю гибели, когда хищник вышел прямо на него и теперь наступает на пятки.
        Зайчишка вприпрыжку пустился по полю. Горностай встал во весь рост, заглянул поверх шаровидных головок клевера и полетел за ним стрелой, а через какую-нибудь минуту уже висел у него на холке.
        Однако заяц не мышь, которой достаточно разок щелкнуть по затылку. Заяц так просто не сдается.
        Он со всего размаха брякнулся о землю и вместе с горностаем перекувырнулся. Задними ногами, защищаясь, заехал тому по морде, пытаясь окорябать и сбить его с себя. Не очень-то много успел зайчонок. Его отважная самозащита не могла противостоять охотничьему пылу горностая. Заяц сделал еще одну попытку освободиться, собрав последние силы, но их оказалось недостаточно. И на помощь со стороны надежды не было. Да и кто бы встал на его защиту?
        Разве что мать. Но она давно забыла о своих детенышах. Зайцы вообще не долго заботятся о потомстве, предоставляя ему возможность расти самостоятельно. К тому же природа так создала зайца, что он не может нападать на врага, он вынужден затаиться в случае опасности или спасаться бегством.
        Может быть, зайчонок просил пощады, надеялся смягчить сердце хищника жалобными стонами?
        Однако слишком наивно ждать милости от горностая, равно как питать надежду на то, что он упустит добычу, на след которой напал и которую в состоянии одолеть. Зайчонку на роду написано кружить по полям, питаться клевером и расти до тех пор, пока на него не наткнется горностай. И тут ничего не поделаешь — хищник живет на мясе. Ни волк, ни лиса, ни ласка, ни горностай клевера в рот не берут, хотя он и отдает медом.
        И все-таки нельзя сказать, что на бедственные вопли зайчонка никто не обратил внимания. Его зов услышала лисица, мышковавшая на другом краю того же поля многолетних трав. Она навострила уши, точно определила азимут и прямиком направилась по нему неспешной рысцой. Она вообще остро реагировала на малейшие звуки. Стоило где-то пискнуть мышонку, как лисица уже накладывала на него лапу; случалось отбившемуся косуленку позвать мать — лисица тотчас поспешала «утешить» его; точно так же и сейчас: оставив свои дела, бросилась она «на помощь» попавшему в беду зайчонку.
        Вытянув хвост, бежала она своим пружинящим шагом через поле как раз в том направлении, где горностай справлял поминки по зайчонку.
        И тут поспела лисица. Горностай еще прежде услышал, как она принюхивается и шелестит на бегу травой. Попытался было удрать с добычей, но заяц не крыса, которую взял в зубы и беги на все четыре стороны. Далеко ли ты уйдешь от лисицы, если станешь волочить тяжелый трофей по земле, хотя бы все силы на это положив. Скорее, надорвешься и сам ноги протянешь.
        Лисица явилась с таким видом, словно ей принадлежали исключительные и безраздельные права на зайца. Горностай злобно зарычал, однако бросил свою ношу и отступил. Отступил лишь настолько, чтобы лисица его не достала. А той и дела не было до горностая: сразу кинулась к зайцу. Зажала его в пасти и решила уйти на другое место. Но не тут-то было — горностай пересек ей путь и стал носиться вокруг. То отходил, то приближался, норовил ухватить зайца за ухо. С пустым желудком и переполненным обидой сердцем маленький хищник, раззадоренный вкусом крови, готов был выцарапать лисице глаза.
        Горностай довел лисицу, своего врага, до такого состояния, что та, едва добравшись до кустов, стала второпях заглатывать куски не жуя. Кости хрустели в ее пасти, и этот звук мучительно резал сердце горностая: какая несправедливость — один ловит, другой лопает!
        Однако лисица тешилась не долго.

        ДВОРОВЫЕ ШАВКИ

        Маленький живчик с хутора Вийре заливался утром возле ольшаника. Горностаю и видеть его не надо было — он всех деревенских собак различал по голосам. Эта частила, как ни одна другая.
        На хуторе Пыллу держали гончую. Она круглый год сидела на цепи, а если ненароком вырывалась на волю, прямым ходом неслась в лес и поднимала своим криком на ноги всех зайцев, косуль и кабанов. Большая овчарка с хутора Пихла лаяла редко, и ее нечего было бояться диким зверям: она занималась делом — пасла скотину. Моська из дома возле деревенской околицы была хотя и голосиста, но так разъелась, что не могла догнать никакого зверя. На хуторе Ваарику жил жесткошерстный терьер с обрубком вместо хвоста — гроза лисиц, барсуков и енотов,  — залезавший в самые глубокие норы и загрызавший насмерть всех, кто ни попадется. Летом его со двора не пускали, зимой же хозяин ходил с ним на охоту, взяв на поводок.
        Пес с хутора Вийре, которому позволяли бегать где угодно, потому что никто не ждал от него гадостей, по воле случая наткнулся на следы лисицы, ведущие через клеверное поле к месту гибели зайчонка. Пес пустился по ним и успел вовремя — от косого кое-что осталось.

        Лисица оторвала еще один кусок и потрусила прочь, держа его в пасти и задрав хвост выше головы.
        Песик не стал преследовать лисицу, но проявил интерес к тому, что осталось от зайца после ее трапезы. А осталось, прямо скажем, не так уж много: задняя нога, голова с длинными ушами, да еще клочки шерсти, валявшиеся тут и там. Все остальное не избежало печальной участи, уготованной всякой добыче.
        Резво виляя хвостом, пес тщательно обнюхал место происшествия. Выбрав в качестве вещественного доказательства заячью ногу и зажав ее во рту, будто трубку, он вскинул голову и торопливо побежал домой, дабы продемонстрировать свой трофей.
        И действительно, его появление тут же заметили.
        — Няссу, что это ты притащил?  — в испуге воскликнула хозяйка хутора. Пес, которого звали Няссу, замахал хвостом, что следовало истолковать так: будьте добры, взгляните сами!
        Дальше произошло то, что Няссу никак не мог предвидеть.
        — Стыда у тебя в глазах нет!  — напустилась на него хозяйка.  — Шатаешься неизвестно где, да еще зайчат задираешь!
        И прежде чем пес сообразил, что дело плохо, хозяйка отняла заячью ногу и так огрела его по спине, что у него искры из глаз посыпались. На беду бедному песику, хозяйке под руку попалась жердинка, которой гоняли кур, забравшихся в огород. Она схватила ее и прописала Няссу по первое число.
        Он взвыл от боли.
        — А-а, ты еще вопишь, мерзкий пес! Что, тебя плохо кормят? На, понюхай!  — Хозяйка стала водить заячьей лапой под носом собаки,  — И запомни на всю жизнь: зайцев трогать нельзя!
        Она снова пустила в ход жердинку, не обращая внимания на скулеж Няссу.
        — Понял теперь, за что тебе трепку устроили?  — осведомилась хозяйка.
        В ответ пес заскулил еще жалобнее.
        После трижды повторенного урока Няссу посадили на цепь.
        За какие прегрешения? Едва ли Няссу хоть сколько-нибудь это понимал. Каково было собачьему сердцу? Очень трудно понять людей. Ведь он служил им верой и правдой, а его выставили на позор.
        На взгляд горностая, небольшая выволочка этому пустомеле в самый раз, даже если в данном случае он и не виноват. Сам глупый, а важности хоть отбавляй, сует нос не в свое дело, кто бы ни шел мимо, каждого облает. Так ему и надо.
        Няссу и горностаю досаждал, когда тот кружил на хуторе Вийре возле амбара и хлева.
        На жалобы побитой собаки горностай особого внимания не обратил. Как славно начался для него охотничий день и чем обернулся! А теперь еще следует глядеть в оба, чтобы лисица не заметила и на нем не отыгралась.

        ПЕРЕЕЗД

        К хутору Таммисту с тихим рокотом подкатили «Жигули». Перед воротами автомобиль остановился, взревев мотором, будто отсалютовав по случаю благополучного прибытия. Дверцы распахнулись, младшие представители семейства Кивистик — Маарья и Мадис — вылезли из машины и бросились открывать ворота.


        Как же быстро развивается все в природе! Вон какая травища повсюду поднялась, и в ней цветочки проглядывают. Газон во дворе уже по косе тоскует — лопухи разрослись, из-под них тут и там еле виднеются розовые глазки маргариток, по бокам дорожки распластались широкие листья подорожника, поодаль желтели головки ромашек, на клумбах распустились разноцветные примулы, а на розах уже наклевывались бутоны. Нет ничего удивительного в том, что дачники первым делом стали обходить свои владения.
        — Посмотрите, ребята, как шиповник цветет!  — заметил папа Тоомас.
        — Ой, мама, гляди-ка!  — радостно воскликнула Маарья,  — Какой огромный красивый пион!
        — Папа, а яблоки в этом году будут?  — спросил Мадис.
        — Ишь как сорняки все заполонили!  — опечалилась хозяйка и тут же распорядилась: — Чтобы завтра же пропололи все грядки!
        После беглого осмотра семейство Кивистик приступило к разгрузке. Из машины извлекли множество узлов и свертков разных размеров, вытащили чемоданы, картонки, деревянные ящики со всякой посудой, которая гремела, пугая хозяйку.
        — Осторожнее,  — настоятельно предупреждала она,  — не разбейте чего-нибудь!
        Житейские хлопоты. Никак не может человек обойтись без целого вороха добра. Избави нас от того, чтобы что-то разбилось. Воз с пожитками впереди, сами сзади — только так мы в состоянии устроиться, будь то в городе или в деревне, и чувствовать себя в своей стихии среди уймы вещей.
        В доме раскрыли настежь двери и окна. Тяжело ступая, переносили чемоданы и ящики, протискивались в дверных проемах, пыхтели на лестнице до тех пор, пока все не распаковали и не установили хотя бы предварительно. Мама Кайе принялась вытирать пыль и мыть полы. Всякое переселение начинается с генеральной уборки. Разве угадаешь, где пробегали мыши, оставив свои следы, и где с потолка натрусился сор.
        — Целый год почти никто не убирался как следует, понятно, что все в грязи,  — сказала она, подводя итог своей работе.
        Автомобильный гудок разбудил горностаев в их гнезде. Мать тут же подняла голову, внимательно прислушалась и понюхала воздух.
        Во дворе урчал мотор; людские голоса и шаги сперва доносились издалека — со двора, из сада и с крыльца,  — затем хлопнула дверь в сенях, тревожные звуки стали приближаться: уже ходили в нижних комнатах и на кухне, где почему-то всегда гремела посуда. Заскрипел колодезный журавль, кто-то переливал воду из бадьи в ведро.
        И вот уже человек появился в мансарде, затопал прямо над головой у горностаев. Совсем тревожно стало. Горностаиха никак не могла смириться со слишком близким присутствием человека. Он раздражал ее и злил. Ее так и подмывало выскочить из гнезда, над которым угрожающе поскрипывали и прогибались доски. Да как ты бросишь детенышей, куда ты их потащишь среди бела дня? Она не знала, как быть, на что решиться, куда спрятать малышей, куда спрятаться самой.
        Правда, до сих пор ее терзания были напрасными: человек так же быстро исчезал, как и появлялся. Однако на этот раз все складывалось по-другому: шумели, что-то поднимали, перетаскивали и передвигали не только в нижних комнатах, а в мансарде и даже на чердаке.
        Когда самые неотложные дела остались позади, когда вещи расставили но местам, набрали и принесли полные ведра воды, отец с сыном, то есть хозяин Тоомас вместе с Мадисом, начали готовить рыболовные принадлежности. Копались в разных коробочках, шуршали, будто мыши в мешке с горохом. Потом пошли к компостной куче, рылись под ягодными кустами и на картофельном участке — червей нигде не было. Наконец попалось несколько тоненьких бледных заморышей — и рыбаки чуть ли не бегом понеслись напрямик к шлюпочной гавани, прихватив с собой удочки и заплечные мешки.
        — Вот ведь оглашенные!  — крикнула вслед мужу и сыну хозяйка, подтрунивая над разбиравшим их нетерпением.  — Помчались сломя голову, будто рыбьи косяки ждут не дождутся или море от них уйдет.
        Однако никакие насмешки и уговоры не могли остановить мужчин, женщинам пришлось смириться и остаться дома одним.
        Ну конечно, много ли горожанки смыслят в рыбацком деле?! Как же не пойти на море, когда тебя влекут и манят бескрайние водные просторы, когда до моря рукой подать — вон оно синеет за прибрежным можжевельником со всеми своими затонами и маленькими островками.
        Водная гладь расстилалась перед ними в полном покое, отливая металлом в лучах клонящегося к закату солнца. Разве можно в такой прекрасный тихий вечер усидеть дома? Неужели не ясно, что стоит только стать в лодке на закате возле мели Нудрираху и забросить, червяка, как окуни будут рвать его друг у друга.
        Здесь уместно упомянуть о том, что среди вещей, извлеченных из машины, была корзина с кошкой Марлийс. Ее сразу же выпустили на свободу. Не в пример своим кормильцам, Марлийс не чувствовала никакого удовольствия от поездки и перемены места жительства. В дороге она вела себя беспокойно, вначале мяукала, а когда это не помогло, принялась истошно вопить и царапать корзину когтями. Правда, на ее выходки никто не обращал внимания. Едва освободившись, Марлийс несколько раз недовольно вякнула, спряталась за розами и, прижавшись к земле, поглядывала оттуда горящими глазами. Все ее здесь раздражало.
        Чего только не делала маленькая Маарья, чтобы приободрить свою любимицу! Она всячески пыталась успокоить кошку, потчевала ее, гладила, брала на руки. И все напрасно: Марлийс вырвалась и направилась в сад, прижав ушки и недовольно помахивая хвостом. Всем своим видом она как бы давала понять: оставьте меня в покое!
        Но в саду ее ждало жестокое разочарование. Вовсе не желая того, она испугала славку, у которой были птенчики в гнезде. Славка подняла тревогу и стала звать на помощь. Сразу же слетелись черные дрозды, а из куста барбариса выпорхнул серый сорокопут со своим грубым «чэк-чэк». Все они наперебой, каждый по-своему, принялись бранить кошку.
        Марлийс явно неуютно почувствовала себя в центре такого недружественного внимания и, убежав за дом, нашла укрытие под стрехой дровяного сарая. Там возникла новая неприятность — трясогузка ударилась в крик, то поднимая, то опуская свой длинный хвост, да неизвестно откуда появившиеся синицы освистали ее.
        Марлийс нигде не находила покоя. Куда бы она ни сунулась, везде ее кто-нибудь донимал. Это и не удивительно — Марлийс бросалась в глаза как днем, так и ночью из-за своей белоснежной пушистой шерстки.
        Горностаихе давно пора было отправляться на охоту. Но как уйти, когда детеныши в опасности и ты обязана их защищать!
        Вообще-то они были не такими уж маленькими и беспомощными, как в первые дни, обросли шерсткой, все больше походили на настоящих хищников. Носились по чердаку и даже выскакивали на лестницу, однако, услышав чужие голоса, бросались к матери или забивались в гнездо, где тесно прижимались друг к другу. Разумеется, мать не делала различия между грудным возрастом и подростковым. Они были для нее все теми же малышами, их все равно надлежало оберегать.
        Вот она и выжидала, не решаясь двинуться с места, пока человек находился в опасной близости.
        Наконец дверь закрыли, шаги удалялись вниз по лестнице, что подтверждал и скрип ступенек. Наверху все стихло. Горностаиха вздохнула с облегчением. Поскольку в мансарде никого больше не было, она покинула гнездо, выглянула из отверстия и, ничего не обнаружив, выбралась на чердак. Через какое-то мгновение она была на дворе, подскочила к дырке в металлической сетке, огораживавшей хутор, пролезла в нее и бросилась в березнячок. Между тем хозяйка готовила на кухне ужин.

        ПРОКАЗНИКИ

        Дети не могут без шалостей. Сплошь да рядом шалость непредсказуема, для нее не нужно серьезного повода, она не требует принуждения, она возникает непроизвольно. Кто-то усмехнулся, показал пальцем на другого, дернул девочку за косу, и вот уже все гогочут, и нет уже удержу. Тут могут что-нибудь сломать, разбить, сделать друг другу больно, набить синяков, поднять в квартире все вверх дном, не задумываясь о том, что по этому поводу скажут родители.
        Говорят, у детей память коротка. По-видимому, то же самое следует сказать о маленьких горностаях. Мать предупреждала их: сидите в гнезде смирно, потому что человек близко,  — да не очень-то долго следовали они ее наказу.
        Стоило только матери выйти за порог, как детеныши подняли возню в гнезде. Сперва просто так, от нечего делать. Дальше — больше. Самый большой царапнул меньшего братца, другого схватил за ухо, а потом стал щекотать сестренку. Та не стерпела и пустила в ход зубы.
        Клыки росли быстро — как тут удержаться и кого-нибудь не тяпнуть! А раз тебя укусили, надо дать сдачи или, если не можешь, убежать. Поищите другого глупца, кто будет боль терпеть! Побежал один, за ним пустились остальные. И тут же позабыли, отчего побежали, потому что бег и сам по себе занятие веселое. Больше всего горностаев привлекала доска, та самая, незакрепленный кончик которой глухо, отрывисто бухал, отдаваясь во всем доме. Да и вообще под полом мансарды было где разгуляться. Бегай и прячься в темных закоулках, сколько душе угодно. Пусть тебя ищут, пусть суются во все углы понапрасну и скулят от злости.
        Да разве могло прийти в голову маленьким горностайчикам, что от таких веселых игр шум идет по всему дому, тревожит людей и даже страх на них нагоняет?
        — Мама, в мансарде кто-то ходит!  — испуганно сказала Маарья, влетая в кухню.
        — Что ты выдумываешь, кто там может ходить?  — удивилась мама.
        — Послушай сама!  — предложила девочка, распахнув дверь в комнату.
        И действительно, со второго этажа доносился топот, будто кто-то ходил в мансарде.
        — Наши мужчины уже вернулись?  — спросила мама.
        — Нет еще. Я бы увидела. Я с Марлийс все время была в саду, а когда вошла в дом, сразу услышала шум наверху.
        Мама опустила руку на плечо Маарьи и вместе с ней перешла в большую комнату. Над ними снова раздались шаги, гулкие, но какие-то странные, неровные, то быстрые, то медленные. Может быть, это дверь хлопала?
        — Мама, запри вход наверх!  — попросила девочка с мольбой в голосе.  — Еще кто-нибудь ворвется к нам!
        Мама повернула ключ в замке и на всякий случай закрыла на задвижку входную дверь.
        — Что у нас происходит?!  — воскликнула она.  — Здесь уже жить страшно!
        Бедная женщина затворила все окна на первом этаже и увлекла Маарью в маленькую комнату, где они тихонечко опустились на диван.
        Однако, чем тише было внизу, тем сильнее гремели наверху. Уж не отплясывает ли там кто-то? Но кто? И сколько там человек? Похоже, что не один. Струхнувшим женщинам даже в голову не могло прийти, что шум подняли зверушки.
        А тут еще кто-то поднялся на крыльцо и пытался войти в дом. Поскольку входная дверь была заперта, в нее громко постучали.
        — Маарья, посмотри, кто там,  — распорядилась мама.
        Девочка выглянула в окно.
        — Это папа с Мадисом!  — радостно сообщила она и бросилась в сени, чтобы впустить их.
        — Куда вы запропастились?!  — выразила свое недовольство Кайе Кивистик, едва рыбаки переступили порог,  — Тут такой грохот стоит, что не знаешь, куда деться, того гляди, на тебя набросятся!
        — Ты зря беспокоишься,  — спокойно сказал Тоомас Кивистик.  — Ведь это наши маленькие квартиранты.
        И он, переменив тему разговора, стал рассказывать о рыбалке. Улов был средней величины, однако на него никто не обратил внимания, если не считать Марлийс.
        — Ну что ты о рыбе толкуешь,  — возмутилась жена,  — когда хорьки выгоняют нас из дома!
        Это было очередное преувеличение.
        — Во-первых, не хорьки, а горностаи,  — попытался успокоить ее Тоомас Кивистик.  — Во-вторых, от них нет вреда. Они не думают ни на кого нападать, просто играют на чердаке.
        — Их даже не слышно!  — заметил Мадис с явным разочарованием и добавил: — Пойду посмотрю на горностаев. Они рыбу едят? Я им отнесу!
        — Перестань говорить глупости!  — рассердилась мама.  — Никуда ты не пойдешь! Еще глаза тебе выцарапают. Ты бы послушал, какой шум они подняли, хлопали и грохотали!
        Кайе Кивистик несколько драматизировала обстановку, но муж счел за благо не пускаться в споры и подождать дальнейшего развития событий.
        — Конечно, они притихли, когда вы забарабанили в дверь,  — сказала хозяйка. Но стоит только установиться тишине — и вы их непременно услышите.
        На сей раз она оказалась права. Когда все ушли на кухню ужинать, зверьки снова подняли шум. Правда, больше уже никто не боялся. Более того, Мадис пришел в восторг.
        — Вот здорово! воскликнул он.  — У нас свой зоопарк на дому! Ни у одного пария в нашем классе нет ничего подобного. Теперь я буду вести наблюдение за горностаями. Очень хочется на них посмотреть! И покушать им надо отнести.
        Как видно, мама несколько успокоилась — во всяком случае, она не стала одергивать сына. Пожалуй, он даже прав: второго такого зоопарка ни у кого не найти.
        — Вот бы поймать одного, приручить и держать вместо собаки!  — продолжал развивать свою мысль Мадис.
        — Не фантазируй!  — опять рассердилась мама.  — Скажи лучше, где нам спать, когда в доме такой кавардак?
        С этим замечанием нельзя было не согласиться — как-то неуютно спать в обществе хищников.
        — Я позабочусь о том, чтобы нам не мешали,  — сказал Тоомас Кивистик с усмешкой.  — У меня есть некоторый опыт обращения с ними.
        Кутерьма на втором этаже продолжалась и даже усиливалась. Горностаи окликали друг друга, ворчали и фыркали, иногда радостно взвизгивали. Теперь Мадис и даже Маарья с удовольствием воспринимали каждый звук, доносившийся сверху. Боясь испугать зверушек, они разговаривали шепотом и ходили на цыпочках.
        Мама тоже реагировала на шум не так остро, как прежде.
        — Не рассчитывайте, что они так быстро угомонятся, до утра будут буйствовать,  — сказала она и махнула рукой.
        Папа взял кочергу, стоявшую возле печки, и в подтверждение слов о своем опыте стукнул ею в потолок. Всего лишь два раза. Наверху тотчас все стихло. Больше не слышно было ни единого звука. Дети на радостях пустились в пляс:
        — Какие же они умные!  — обрадовался Мадис.  — Настоящие домашние животные!
        На этом мажорном утверждении решено было завершить дневные хлопоты и отходить ко сну.
        — В мансарде, возле зверьков, никто спать не будет. От одного их запаха тошнит,  — сказала мама, морща нос.
        Однако, как видно, решение зависело не только от людей, и происшествия в Таммисту далеко не закончились.

        СТОИТ ЛИ МОРЩИТЬСЯ

        Конечно, морщить нос не очень учтиво, но еще хуже говорить неправду. Ибо это неправда, вернее, поклеп, будто горностаи нечистоплотны. К ложным выводам прийти не так трудно. Когда дачники переехали из города в Таммисту, заглянули в мансарду, то сразу же распахнули окна, чтобы проветрить помещение. Уже тогда им показалось, что в комнате как-то нехорошо пахнет. Сперва не могли понять, откуда идет запах, но, после того как под полом зашумели зверьки, тем самым напомнив о себе, сам собой напрашивался вывод: пахнет от хорьков, хотя никаких хорьков и в помине не было.
        — Какая разница, сказала хозяйка,  — горностай или хорек! И от того и от другого воняет. Загадили тут все. Сколько месяцев целое стадо хищников живет на чердаке, чего же удивляться, если весь дом пропах! Кто их знает, что у них там воняет!
        Вообще-то на запах можно было пожаловаться, особенно если встать у самого окна. Вполне понятно: там, где живет и ест большой выводок, должно быть отхожее место. У горностаев оно находилось возле стены под окнами, о чем и свидетельствовал запах. Но сказать, что горностаи не соблюдают чистоту и что они загадили весь дом, совершенно несправедливо. Горностай — зверек чистый. С младых ногтей, в нашем случае — с младых когтей, поддерживает он чистоту в гнезде и вокруг него; сам он и его детеныши вычищены и вылизаны от носика до хвостика, и лапы тоже не забыты.
        Там, где живут горностаи, все строго распределено: гнездо — это постель, в нем можно свернуться клубочком, сложить лапки, прикрыть нос хвостом и спать в свое удовольствие, пока пустой желудок не поднимет. Есть своеобразный обеденный стол. Это ведь не грязь, если там шерсть да перья валяются. Пища никогда не остается, потому что запасы тоже идут в ход, и не так уж часто они бывают. Кости, с которыми не удается справиться, объедены, обсосаны, отполированы до блеска, на них ни мяса, ни хрящей нет — пахнуть нечему, и мухам здесь не разжиться.
        Что касается отхожего места, то оно необходимо всем, ничего постыдного тут нет, скорее наоборот. Когда все равно, где присесть,  — грязь и вонь неизбежны. А у горностаев этого быть не может. Потому что они на протяжении многих и многих поколений сами ходят в одно определенное место и детенышей своих приучают пользоваться им. Не будет преувеличением сказать, что они завели такой порядок раньше, чем до него додумались люди. А мы вот морщим нос и пытаемся поучать горностаев, где им справлять свои естественные надобности.

        ПОСЛЕ ОХОТЫ

        Горностаиха вернулась с охоты поздно ночью. В доме было тихо, свет не горел, в саду заливался соловей.
        Охота оказалась удачной. Она пообедала и поужинала — на закуску проглотила мышку, на второе — лягушку, а затем до тех пор исследовала норы по берегам магистрального канала, пока не наткнулась на водяную крысу, пребывавшую в свадебном угаре. Весьма вероятно, что та даже сообразить не успела, какая участь ей уготована, как погасла в ней искра жизни. Крысу горностаиха есть не стала, прихватила ее с собой. С таким лакомством вполне можно предстать перед детенышами, тут на всех хватит.
        Маленький хищник всегда начеку. Вот и сейчас что-то насторожило горностаиху возле самого дома. Учуяла неладное? Услышала или увидела? Может быть, прежние страхи и обиды вспомнились, поскольку в доме на смену им, горностаям, появились новые хозяева?
        Отныне подозрительность ее усилилась, она не осмелилась сразу перескакивать через следы, оставленные людьми. Однако тишина в доме придавала ей храбрости. Тем более что детеныши не выходили у нее из головы: материнские обязанности — уход за малышами, добывание пищи и кормежка — стали теперь целью ее жизни.
        Отсидевшись во дворе под лопухом, она решилась: в два-три скачка достигла стены и легко, без шума, ничем себя не выдавая, полезла по углу дома под стреху. Она ходила по этой дороге много-много раз, знала каждую пядь пути, знала, за какой выступ в досках уцепиться когтями, как при помощи хвоста сохранить равновесие, под какое стропило пролезть на чердак.
        Здесь, на чердаке, было уже совсем просто — до гнезда оставалось всего несколько небольших скачков под прикрытием старой рухляди и сенного вороха. Но именно здесь страхи снова вернулись к ней, и все мускулы были в напряжении. Она остановилась, раздумывая, идти ли дальше или повернуть обратно. Еще раз оглянулась вокруг… и в мгновение ока спряталась, изготовилась всем телом к прыжку, даже крысу выпустила изо рта. Кто-то сидел в слуховом окне, какое-то белесое существо застыло в странной позе и, кажется, смотрело прямо на нее. В это окно иногда по ночам заглядывала луна, и все предметы, в том числе и сама горностаиха, отбрасывали тень, которая неотступно следовала за ней, ни на шаг не отставая, преследовала ее, внушая беспокойство. Но белесое существо было еще страшнее луны — оно вдруг ожило, глаза у него загорелись.
        На подоконнике сидела кошка светлой масти. Разумеется, Марлийс. Она уже освоила дорогу на чердак, обшарила все углы и старые вещи, запуталась в паутине и порядком выпачкала свою ангорскую шубку. Однако это не помешало ей занять позицию напротив горностаевого гнезда. Она нашла, что там есть нечто представляющее интерес. Марлийс услышала под полом какой-то необычный шорох и затаилась в ожидании. А на окно забралась, чтобы лучше видеть все вокруг.
        Вечером Маарья позвала ее вниз, но Марлийс не откликнулась. Девочка стала заманивать кошку разными подачками, но та не дала себя провести. Пренебрегла даже соблазнительным разрешением спать на диване. Забралась вверх по лестнице, спряталась на чердаке, где и осталась на ночь.
        Горностаиха и кошка заметили друг друга одновременно. Горностаиха оказалась проворней и тут же скрылась в темноте. Кошка спрыгнула с окна, припала к полу и сделала несколько шагов по направлению к гнезду, ступая мягко и бесшумно.
        Однако приблизиться к гнезду Марлийс не дали. С быстротой молнии горностаиха преградила ей путь. Теперь лишь одно владело ее мыслями — опасность, угрожавшая детенышам.

        ПОЕДИНОК

        Схватка не на жизнь, а на смерть была неизбежна. Маленький зверек ни секунды не колебался, кинувшись к гнезду. Ради защиты детенышей горностай, не раздумывая, готов голову положить, как бы велика ни была опасность и как бы силен ни был противник: собака, лисица, кошка или ястреб — все равно. И перед человеком не спасует.
        Всякая осторожность и естественный, самой природой заложенный страх отступает на задний план. Горностай нападает, не останавливаясь ни перед чем. Проворство ног, гибкость тела, острота зубов, бесстрашие, превосходный нюх, зрение и слух — все вместе придает ему жуткую силу. Сплошь да рядом такой напор, такая отвага оказывается полнейшей неожиданностью для противника, и он получает предметный урок — отступает с позором и с ранами на теле. А может быть, и с перекушенным горлом. Правда, в последнем случае отступать некуда, тут уж собственные ноги перестают слушаться.
        Горностаиха не могла знать, что круглая голова и широкое туловище не позволят кошке пробраться под пол — значит, детенышам не грозит опасность. Она лишь видела перед гнездом чужака, и этого было достаточно.
        Кошка помогла обострить конфликт, решив, наверное, что перед ней крыса, которую она прихлопнет одной лапой. А может быть, кошку возмутило появление невиданного зверя там, где она считала себя хозяйкой. Трудно сказать с полной определенностью, но когти у нее чесались — чего бы ей иначе помахивать кончиком хвоста и в упор смотреть на горностаиху? Можно предположить, что любопытство и, пожалуй, жажда добычи, с одной стороны, отвага и материнский инстинкт, с другой стороны, создали напряжение, которое должны были разрешить клыки и когти.

        Раскачиваться и тянуть время, выясняя отношения, свойственно петухам да косачам, когда силы более или менее равные. Горностай же одолевает противника неожиданным и прямым нападением.
        Как обычно, горностаиха точно наметила себе цель — горло противника. Все равно немного правее или левее, лишь бы туда, где бьется сонная артерия. Добраться до нее с первого раза, вцепиться клыками и не отпускать до тех пор, пока враг не протянет лапки.
        Одним прыжком, издав резкий пронзительный крик, горностаиха вскочила на кошку.
        Перепуганная Марлийс взвилась на дыбы, отбиваясь передними лапами, затем перекувырнулась, так что противники сбились в меховой ком и покатились в чердачной пыли. Кошка хотела освободиться, молотила горностаиху передними лапами то с одной, то с другой стороны, норовя выцарапать той глаза своими длинными острыми когтями, отфыркивалась и истошно вопила на весь дом. Не иначе как от страха смерти, потому что горностаиха вцепилась ей зубами в глотку, хотя и не совсем в том месте, в какое целилась. От самого худшего исхода Марлийс спас колтун на шее, который она никому не давала расчесать. Правда, горностаиха все-таки ухватилась за шейное сухожилие, однако в рот набилось много шерсти, и она поперхнулась. Первый наскок не удался, а для второго пока не представилось случая.
        В схватке с кошкой побеждает тот, кто находится внизу. Марлийс завалилась на бок, потом на спину, под горностаиху, и пустила в ход задние лапы — самое страшное свое оружие. Острые когти впивались в тело, причиняя жуткую боль.
        Что Марлийс знала о горностаях? Ровным счетом ничего. Всю жизнь провела она на мягких подушках, прислушивалась к шорохам, гонялась за бабочками, охотилась на мышей или выслеживала птичек, то есть следовала кошачьим замашкам, скорее из любопытства, чем по нужде. Неизвестно даже, смогла бы она отличить крысу от горностая. Однако неожиданное столкновение с хищником показало, что пускать в ход свои ужасные когти умеют и домашние ласковые киски.
        Клок кошачьей шерсти во рту мешал горностаихе. Разжав челюсти, она метнулась в сторону, бросилась к щели и скрылась под полом. Марлийс тоже пустилась прочь. Схватка закончилась вничью.
        Сгоряча, еще не придя в себя, Марлийс вскочила на полку возле чердачной стены и опрокинула какую-то банку. Банка грохнулась на стоявшие в ряд внутренние рамы, которые выставили из окон и определили сюда на летнюю квартиру, и, падая вниз, угодила в стекло, со звоном разлетевшееся на мелкие кусочки. Этот шум еще сильнее испугал бедную кошку, она сиганула на пол и, мелькнув белым боком, исчезла в дальнем углу.

        СМЯТЕНИЕ

        Дикие вопли переполошили весь дом. Маленькая Маарья выбралась из своей кроватки и побежала к маме, которая, спешно накинув на себя халат, начала причитать:
        — Мне приснился ужасный сон, будто эти поганые хорьки пристально смотрят на нас из каждого угла и норовят забраться к детям в постель. Меня и сейчас дрожь бьет!
        — Ой, мама, значит, они бросятся на нас?  — в испуге спросила полусонная Маарья.
        — Ну что ты говоришь?  — попытался ободрить сестренку Мадис.
        — Папа, папа, вставай же скорее!  — воскликнула Маарья.  — Разве ты не слышишь, что делается?
        Папа, конечно, слышал. Он проснулся от шума и истошных воплей, доносившихся со второго этажа, только не мог разобрать, с кем стряслось несчастье — с человеком, птицей, с кошкой? После воплей раздался какой-то грохот или топот, что-то упало или разбилось. А затем все стихло.
        — Что же это делается, что творится в этом доме?!  — не на шутку рассердилась Кайе Кивистик.  — Словно шабаш какой-то. Что это за отдых, зачем мы только переселились из города?! Детям спать не дают, и сама в постоянном страхе!
        Разбуженный среди ночи человек часто бывает зол, а ребенок испуган. Маарья уткнулась маме в ноги и выглядывала одним глазом из-под полы маминого халата.
        — Надо же в конце-то концов что-то предпринять!  — обратилась к мужу Кайе Кивистик.  — От твоих хорьков житья нет!
        — А где Марлийс?  — спохватилась Маарья.
        — Да ведь Марлийс пошла вечером на чердак,  — напомнил Мадис.  — Папа, может быть, это она кричала. Горностаи на нее напали,  — предположил он.
        — Только этого не хватало!  — воскликнула Кайе Кивистик.  — Бедная киска! Жива ли она?! Долго ли этим кровопийцам ее задрать!
        Маарья всхлипнула:
        — Как мне жалко Марлийс! Зачем ее оставили с этими погаными хорьками?!  — Она готова была расплакаться.
        — Тоомас, сходи же, наконец, и посмотри, что там случилось!  — не без раздражения сказала Кайе Кивистик.
        — Сейчас,  — ответил пана.
        — Я давно тебе говорила: подсыпь им яда, поставь ловушку, подкарауль и прибей! А тебе мои слова как горох к стене! Вот они уже задрали кошку, теперь на детей бросятся или нас с тобой покусают. Сам знаешь, какие хорьки кровожадные! Не должна же любовь к животным выходить за разумные пределы, надо и о нас подумать!
        Кайе Кивистик была склонна к преувеличениям, когда сердилась или спорила.
        — Иду, иду, только возьму фонарь. А вообще это не хорьки, а горностаи,  — попытался он урезонить жену.
        — Какое это имеет значение? В данный момент абсолютно никакого! Надеюсь, ты не собираешься идти туда с пустыми руками? Возьми что-нибудь тяжелое!  — И она протянула ему увесистую черную кочергу.  — Мадис, а ты останься здесь, будь нашим защитником!
        И как это мужчины в такой необычной обстановке способны сохранять спокойствие?
        Тоомас Кивистик открыл дверь. В коридоре было тихо. С чердака тоже не доносилось ни звука. А по лестнице со второго этажа навстречу ему спускалась кошка.
        — Марлийс!  — радостно воскликнул он.
        По ее виду нельзя было сказать, что еще минуту назад она подвергалась смертельной опасности.

        Или можно? Марлийс неторопливо соскакивала с одной ступеньки на другую, угрожающе помахивая кончиком пушистого хвоста. При слабом свете фонаря было видно, что правая бровь у нее подергивается, словно она подмигивала или строила хозяину глазки.
        Левый глаз у нее всегда недобро мерцал, когда дети ее раздражали, делали что-то не по ней — слишком долго гладили, надоедали какой-нибудь игрушкой. Тогда Марлийс начинала вертеть хвостом, а затем мигать глазом. Если ее не оставляли в покое, она бросалась на детей, пуская в ход когти. Сердечко у Марлийс было небольшое, быстро переполнялось.

        ОСТОРОЖНОСТЬ

        Горностаи — маленькие зверьки, им всегда приходится быть начеку. Врагов много, а друзей нет даже среди людей. С тех пор как дачники поселились в доме, горностаи больше не ходили к гнезду прямой дорогой, а делали большой крюк вдоль сетчатой ограды. Скрывались в зарослях сныти и собачьей петрушки, поглядывали сквозь металлическую сетку, прислушивались и принюхивались — усы быстро двигались в такт с кончиком носа, втягивавшим воздух.
        Со двора доносились самые разные звуки — музыка, разговоры, скрип колодезного журавля, иногда урчание автомобиля. В воздухе витали самые разные запахи: соблазнительные — свежий дух рыбы или мяса; предостерегающие — приторные, щекочущие ноздри парфюмы, сопровождавшие человека; отталкивающие — дым и выхлопные газы.
        — Удивительно здесь тихо, удивительно спокойно и приятно!  — в полном восторге воскликнула Кайе Кивистик, когда весной вся семья приехала в Таммисту.
        И действительно. Хутор находился в стороне от шоссе — не слышно было громыхающих автомобилей, тарахтящих повозок, не было рядом промышленных предприятий и крупных населенных пунктов. Даже штормовые порывы ветра глохли в лесу.
        Порой люди хотят уехать от городского грохота, ищут отдаленные места, тихие и покойные. Но вот нашли, приехали и сами подняли невообразимый шум кашляет и стучит мотор, хлопают двери. В доме, а то и во дворе с раннего утра до позднего вечера надрывается маленький черный ящичек с блестящими ручками — либо неумолчно вещает, никому не давая вставить ответное слово, либо разражается музыкой, не заботясь о том, будет ли кто-нибудь под нее танцевать.
        На самом деле многие люди не выносят тишины и одиночества. В пустом доме им становится не по себе, от каждого шороха вздрагивают. Они сторонятся лесной чащи и стоящего на отшибе дома, боятся ночной темноты. В темноте беспомощны — ничего не видят, ходят ощупью, того и гляди, споткнутся, упадут и расшибутся или собьются с пути. У страха глаза велики: в темноте некоторым кажется, будто в каждом углу их кто-то подстерегает. Это когда они в доме находятся. Что уж тут говорить о дворе или о лесе!
        А горностаи предпочитают пустой дом, глухой сад, сумеречные лесные завалы, темная же ночь создана словно по их заказу. Наиболее продуктивное время для них ночное, когда все вокруг серо и однотонно. Ночь уравнивает охотничью дичь с самим охотником, одинаково укрывает их, предоставляет равные возможности преследователю и преследуемому. А побеждает тот, кто осторожнее и проворнее. Жертвами ночного охотника прежде всего становятся невнимательные, медлительные и неуклюжие животные. Только ловкие хищники с острым зрением и слухом бывают сами сыты и детишек выкармливают.
        О горностаях никак не скажешь, что это бессловесные твари. У них всегда найдется что буркнуть друг другу, они не прочь повизжать вместе с детенышами и потрещать на радостях, поиграть и побегать возле гнезда. И все же они предпочитают тишину. Тишина дает животным чувство уверенности, в то время как незнакомые голоса, шум и крики отпугивают их. Охотятся они в полном молчании. И к гнезду подкрадываются так, чтобы никто не услышал. Горностай может весь долгий день просидеть в своем укрытии, принюхиваясь и присматриваясь, ничем себя не выдавая.
        Осторожность совсем не обязательно боязнь или чувство страха. Человек рисует в своем воображении разные разности, иногда ему мерещится всякая нечисть — он до сих пор не отделался от суеверных страхов, идущих со времен седой старины, подчас видит опасность там, где ее вовсе нет. При этом он забывает, что сам является частью природы. Для горностая злые духи не существуют. Он имеет дело только с тем, что видит собственными глазами, пробует языком, чует носом и слышит ушами.
        Дачники на каждом шагу удивляли горностаев какой-нибудь новинкой. По большей части неприятной. Однажды утром, солнышко только явило над лесом свой огненный шар, горностаиха вернулась с охоты и обнаружила, что двор изменился до неузнаваемости. Сперва она никак не могла понять, что, например, случилось с дорожкой, по которой она пробиралась к дому. А-а! До сих пор нетронутый, заросший травой двор был выкошен. Возле стены, где еще вчера рос чистотел и зеленели буйные заросли крапивы, сейчас было совершенно голо. Запах свежескошенного сена бил в нос, щекотал в ноздрях.
        Горностаиха остановилась, решив как следует осмотреться. Осторожность — начало всякой мудрости. Она стала прислушиваться, вскинув голову, задрав хвост и приподняв переднюю лапку. Как тут не оторопеть, когда все вокруг оголили.
        Приземистое тельце горностая, короткие ноги, подвижная и длинная, как у змеи, шея, маленькая головка и округленные ушки как бы самой природой созданы для проскальзывания и скрытого движения сквозь высокую траву.
        Вот задача! Она не знала, как поступить. Осторожность и подозрительность удерживали на месте, необходимость попасть в гнездо побуждала идти дальше.
        Тут надо все разведать. Никто не должен видеть, как ты пробираешься к детенышам. Их приходится не только защищать, но прежде всего скрывать. Поэтому надо убедиться, что во дворе никого нет, что никто ее не видит и, значит, не последует за ней к гнезду.
        Дикие звери и птицы бдительно следят за тем, чтобы не навести кого-нибудь на детенышей. Стоит им заметить на себе чей-либо взгляд, они бросятся куда угодно, только не к гнезду.
        Горностаиха не обнаружила ничего подозрительного. Время было раннее, и люди еще спали. Хотя она знала, что Маарья и Мадис оказывались в любое время в самых неожиданных местах — во дворе, в саду и возле дровяного сарая, иногда даже заглядывали под амбар — возились со своей Марлийс,  — а про мансарду и говорить нечего — то и дело забегали туда.
        Она все еще медлила. Ей хотелось также знать, что происходит в доме, иначе нельзя было идти дальше. В одном месте сетка, огораживавшая участок, порвалась, и горностаи использовали эту дыру. Она приблизилась к ней и тут уловила мышиный писк. Чуть погодя опять раздался пронзительный крик о помощи. Интересно! Горностаиха поднялась на задние лапы, в следующее мгновение уже пролезла в ограду, миновав клумбу, задержалась возле куста шиповника и выглянула из-за него: что же там происходит?
        Кошка на этот раз была во дворе. Крутила хвостом и что-то двигала лапой. По всей вероятности, Марлийс поймала мышку или навстречу ей выбежал глупый сонный крысенок. Обычно Марлийс занималась охотой от нечего делать, и добыча интересовала ее постольку, поскольку с ней можно было поиграть в кошки-мышки.
        Горностаиха вышла на промысел в середине ночи — надо было накормить детенышей,  — но ей так и не попалось ничего стоящего. Под утро охотилась за садовой оградой на птенцов черных дроздов, но родители успели их своевременно предупредить. Явная несправедливость. У одной маковой росинки во рту не было и детенышам дать нечего, а другая забавляется с мышью! Хоть взглянуть на это поближе…

        Сначала Марлийс выкупала мышь в росе, та дрожит от холода, а ей хоть бы что. Позволяет несчастной пленнице немножко отбежать и накрывает ее лапой, потом берет бедную мышку в зубы и переносит на ровную дорожку. Выпустит и смотрит, что предпримет отупевшая от страха и боли игрушка. Та, конечно, пытается бежать, и ей это почти удается, но в последний момент кошка кидается следом, хватает ее, выпуская когти, и высоко подбрасывает в воздух. Мышь, описав дугу, летит не по прямой, а несколько в сторону и падает за веткой шиповника, нависшей над землей. И тут, то ли придя в себя от удара, то ли решив использовать благоприятную возможность, мышь перед самой горностаихой пытается зарыться в палые листья. Горностаиха даже сглотнула непроизвольно при виде неожиданного подарка. А кошка остановилась перед свесившейся веткой шиповника, почему-то не перескочила через нее, стала принюхиваться и потеряла время. Наблюдавшая за разворачивающимися событиями горностаиха оказалась сообразительнее — тут же схватила и с быстротою молнии, зажав мышь в зубах, исчезла. Марлийс, принюхиваясь, несколько раз обошла вокруг
куста. Однако что упало, то пропало. Ничего не обнаружив, она, мяукая, отправилась к дому, словно ребенок, жалующийся на пропажу игрушки.
        Пока Марлийс вопила на крыльце и ждала, чтобы ее впустили, горностаиха улучила подходящий момент и стремительно пролезла под стреху. Горностаи все делают молниеносно, впрочем, не забывая об осторожности.

        МАРЛИЙС

        Коты портили кровь: их вдруг много собралось на хуторе. Горностаи шага не могли ступить, чтобы не наткнуться на того или другого. Приходилось или сворачивать в сторону, или, затаившись, прислушиваться и выжидать. Горностаям, правда, Марлийс особенно не мешала. На чердак к гнезду она с тех пор глаз не казала. Наверное, усвоила урок. По их охотничьим угодьям не слонялась, не ловила их птичек. Никто ее этому не обучил. Ей с младых когтей подносили на блюдечке мясо, свежую либо копченую рыбу, консервированную салаку в томатном соусе, да еще молочко. Марлийс — избалованная и изнеженная кошечка. Сразу видно, что не желает себя утруждать ловлей мышей, птичек или каким-нибудь другим серьезным делом. Занятия обычных кошек не для нее, вон в какую белую длинношерстную шубку кутается — зимой и летом одним цветом,  — да еще хвост распушит и волочит за собой на манер шлейфа. После каждого шага по росистой траве лапки отряхивает, будто вот-вот утонет. В дождливую погоду во дворе не показывается и единственное, на что она тут способна,  — это валяться среди подушек.
        Дрыхнуть Марлийс может целыми днями, если не удосужится доставить себе развлечение — хотя бы покатать по комнате погремушку. У нее вообще слабость к хрустящему и шелестящему. Во сне вскочит, когда на кухне колбасу или фарш достанут и начнут обертку разворачивать.
        По сравнению с горностаями у Марлийс жизнь легкая: о пище и о крове не думает, на лакомствах воспитана и к удобствам приучена. А горностаи ведут непрестанную борьбу за свое существование. Каждый день охотятся, да не каждый день себе пищу добывают. В одном кругу вертятся: чтобы чем-нибудь разжиться, надо по обширным охотничьим угодьям побегать, а чем больше бегаешь, тем сильнее есть хочется.
        Однако горностаи с детства приучены обходиться малым. В большой семье никому поблажек не дают. Хотя и приходится порой туго, живут все-таки дружно, родители о детенышах пекутся, пока те не станут самостоятельными и сами не овладеют охотничьими навыками.
        Дачники всякий раз вспоминали о горностаях, когда Марлийс потчевали, от всего самого лучшего кусочки отрезали, к которым та иной раз прикасаться не желала, даже от свежей рыбы нос воротила. А сама никому проходу не давала, вокруг хозяйки и детей увивалась, да еще вопила, будто ее голодом морят.
        — Если не будешь есть, отнесу горностаям,  — обычно припугивала ее в таких случаях Маарья.
        А та и ухом не ведет: дескать, мне все равно — носи кому угодно, хоть сама лопай.
        — Мама! Я хочу завести своего горностая!  — заявлял Мадис, когда на кухне вздорили с Марлийс, потому что она вечным мяуканьем отравляла жизнь своим хозяевам-кормильцам. Мадис много раз говорил о том, что было бы гораздо интереснее вместо кошки держать горностая.
        — Выброси из головы эту глупую затею!  — сердилась мама.  — Хочешь, чтобы тебе нос откусили?!
        — Его ведь, наверное, можно приручить?  — спрашивала Маарья, гордясь собственной идеей,  — Даже тигров укрощают! Я стану укротительницей!  — И она вспомнила, как ходила в цирк, где видела этих больших полосатых хищников и властную, бесстрашную укротительницу.
        — Папа, а горностаев можно держать в клетке и постепенно приручить?  — не отставал Мадис.
        — Держать горностаев в клетке — значит бессмысленно их мучить. Гораздо интереснее, когда они на свободе, к тому же они полезные животные,  — говорил папа и добавлял: — Горностай по своей природе, пожалуй, больший хищник, чем тигр.
        — Вот будет потеха, когда мы заведем горностая!  — фантазировал Мадис.  — Он никому спать не даст, а утром все мы проспим и проканителимся с ним до обеда. В школу идти поздно, а в детский сад еще можно,  — И Мадис, взглянув на Маарью, продолжал не без ехидства: — Поэтому наша укротительница тигров отправится в свой садик с горностаем на шнурочке и даст там представление!
        — Мама,  — тут же пожаловалась девочка,  — Мадис опять говорит всякие гадости.
        Вообще-то мысль о приручении или одомашнивании горностая — постоянная тема разговоров. Детям это интересно. Горностай наверняка не такой лакомка, как Марлийс, и к тому же, безусловно, справится с кошачьими обязанностями. Единственная загвоздка в том, как он сам отнесется к изменению своего жизненного статуса.
        Горностаи свободолюбивы. Взрослые зверьки не поддаются обхаживанию, не ждут от человека подношений и услуг в виде пищи или теплой печки. Никто не имеет права решать за них, сколько детенышей утопить, а сколько оставить. Горностай сам знает, что он хочет и что ему делать. Все луга, ноля, леса, берега речек и моря — его дом. Что вы можете предложить ему лучше этого?
        Если уж кто-то решил обзавестись каким-нибудь живым существом, то придется ему довольствоваться кошкой, пусть даже избалованной и надоедливой. Прямо беда была иногда с Марлийс, потому что она, вопреки кошачьим замашкам, боялась высоты. В городе с балкона девятого этажа забралась на крышу, а спуститься не осмелилась — наверное, голова закружилась. В Таммисту она залезла на старую яблоню, а на землю слезть не могла. Принялась мяукать и просить о помощи. Забавно было смотреть на нее — Марлийс вот-вот потеряет спой шлейф и пышные штанишки. Нехорошо, конечно, смеяться над чужой бедой, но и сдержаться никаких сил не было: кошка раскачивается па суку, ухватившись за него передними лапами и повесив хвост, и вопит благим магом, хотя совсем не так высоко — вполне могла бы спрыгнуть на травку.
        Мадис не заставил себя долго ждать, подтащил под дерево стул, забрался на него и снял кошку. В благодарность она вцепилась и него ногтями и расцарапала живот под рубашкой.
        Но все это были цветочки. Фактически Марлийс относилась к жизни весьма легкомысленно, о чем довольно скоро проведали деревенские коты.
        К Марлийс зачастили незваные гости. Они появлялись в саду, во дворе и за оградой хутора. Дачники приметили одного черного и двух-грех здоровяков тигровой расцветки.
        Конечно, такое внимание не оставляло Марлийс равнодушной: как только садилось солнце, она шмыгала за дверь. Не помогали никакие уговоры Маарьи и Мадиса, никакие лакомые подачки — ничто не могло ее удержать.
        Марлийс спешила на свиданье. Дачники, особенно дети, беспокоились о ней — еще отобьется от рук!
        Напрасные страхи: кошка ночное животное. Как бы люди ни пытались ее перевоспитать, пора кошачьей активности начинается в вечерних сумерках. Марлийс не составляла исключения — проводила ночь во дворе и не скучала, время от времени давая о себе знать мяуканьем.
        Коты не обращали внимания на горностаев, хотя их пути теперь довольно часто пересекались. Котам было не до охоты, они волновались и выясняли отношении между собой. У них всегда бывает так, когда они собираются вместе. И в хуторе Таммисту они выбирали, казалось бы, самые неподходящие места — возле ворог или на крыше сарая,  — часами сидели друг против друга, не спуская глаз с противника, поводили ушами, издавали душераздирающие крики, а то и шинели, показывая клыки. Порой у одного их них не выдерживали нервы, он бросался на соперника, и начиналась драка, в которой одному или обоим обламывали бока, расцарапывали морду или прокусывали уши.
        Горностаиха все это слышала у себя в гнезде. Детеныши спали в обнимку, зарывшись носом в шерсть. Причмокивали, повизгивали во сне, шевелились, искали местечка помягче, стараясь устроиться поудобнее. В гнезде давно уже стало тесно. Малыши заметно подросли.
        Хотя в доме жили люди, а во дворе бесчинствовали коты, семейство горностаев никто не трогал. Какое-то чутье подсказывало горностаихе, что до тех пор, пока детеныши находятся в этом скрытом от всех убежище, им не угрожает никакая опасность.
        Горностаихе пора было выходить. Вечерние сумерки — лучшее время для охоты. Она оставила сонных детенышей в гнезде и пробралась к лазу. Высунула кончик носа, потом глаза и уши. Нос не обнаружил ничего подозрительного, глаза и уши тоже. На всякий случай она втянула мордочку обратно, затем выскочила на чердак, спустилась по стене и понеслась обычным своим путем в лес.

        ОБИДА

        Как говорится, терпение лопнуло или чаша переполнилась. После той штуки, какую отмочил Тоомас Кивистик, даже заяц вышел бы из себя, не то что горностай, который никакого панибратства не допускает.
        Вообще-то Тоомас Кивистик сделал это наполовину в шутку, наполовину всерьез, то есть вынужденно. Решил посмотреть, что горностаи предпримут, если он несколько нарушит их жизненный уклад, преградив путь к гнезду. Однако животные шутки не оценили, более того — возмутились. Наверное, старые опасения сказались. Доколе дикий зверь в состоянии терпеть такое — топают прямо над головой, доски скрипят и, того гляди, на тебя рухнут, придавив детенышей; сквозь щели в полу запах чужих подметок доходит; ни во дворе, ни в саду укрыться негде — всю траву выстригли, а землю там и сям вскопали, да еще граблями разровняли. Никакие действия человека наперед не угадаешь. То он в саду хлопочет — кусты обрезает или грядки обрабатывает, то за домом копошится, то сиднем сидит в комнате или вообще уезжает. И кошка хозяйская ведет себя непредсказуемо. Если солнечные ванны на подоконнике не принимает, так на лестнице дремлет либо где-нибудь шастает, в подвале что-то вынюхивает.
        Для гнезда место выбрано надежное, тут ничего не скажешь. Но если детеныши из него выберутся в отсутствие родителей, мало ли что кошки могут с ними сделать. Сколько раз горностаи кошкам давали понять, чтобы они близко не подходили, а им все мало, никак урока не усвоят!
        И все-таки той последней каплей, которая переполнила чашу терпения, явился поступок хозяина.
        Говорят, человек ко всему привыкает. В Таммисту тоже привыкли. Сперва к тому, что в доме поселились хорьки, злые и кровожадные хищники, затем к тому, что это не хорьки, что это горностаи устроили гнездо под полом и принесли детенышей. Ну а где живет целый выводок, там и запахи соответствующие. Люди и с этим смирились. Лето на дворе, можно окна распахнуть. Во всяком случае, дыхание ни у кого не перехватывало.
        К одному только не могли привыкнут!.  — к тому, что среди ночи, около трех часов, горностаи просыпались и начинали носиться под полом, громыхали доской, словно били в набат. Этот шум поднимал на ноги все семейство Кивистик. Вначале дети хлопали глазами, как молодые совята, потом приходили в восторг.
        — Вот здорово!  — восклицал Мадис, понижая голос, чтобы не мешать горностаям.  — Как будто домовой куролесит!
        — И правда, в нашем доме нечисть завелась,  — передернула плечами Маарья.
        Мама сказала, что вообще больше не будет подниматься на второй этаж и детям не советует.
        Грохот на чердаке продолжался еще какое-то время, затем ненадолго затих, а рано утром, еще пяти часов не пробило, поднялся снова. Очевидно, принесли завтрак. Пищу делили на порции, что в последние дни часто сопровождалось раздорами среди детенышей. Кто захватывал кусок получше, тот старался с ним удрать; кто оставался с носом, тот пускался вдогонку, ворчал и скулил.
        — Долго еще такое безобразие будет продолжаться?!  — не выдержал Тоомас. Кивистик, сунул ноги в тапочки, распахнул дверь и в два шага был возле лаза в гнездо.
        Он заранее обдумал, как хотя бы на некоторое время унять горностаев, и принес все необходимое для этого — две фанерные крышки от ящика. План был довольно простой: закрыть фанерками отверстие. И момент оказался подходящий: зверьки разбежались по чердаку. Дом большой, пусть себе живут, где хотят, а из-под мансарды убираются, спать не мешают. Задумано — сделано: фанерки плотно закрыли лаз. теперь и мышонок не проскочит.
        «Часа полтора еще можно поваляться»,  — решил Кивистик, вполне довольный своей акцией, и забрался под одеяло.
        Однако заснуть ему не дали — кто-то начал злобно сопеть и фыркать.
        «Как видно, один маленький горностай остался под полом, отрезанный от остальных. То ли он не успел юркнуть туда, когда я появился на чердаке, то ли вообще не выходил из гнезда. Вот ведь невезение какое! Стало быть, все предприятие рухнуло. Нельзя же заточить зверька в темницу, не заслужил он такого мучения!»
        И несчастный пленник, словно в ответ на размышления Кивистика, заголосил пуще прежнего.
        — Что, горностаюшка, нагнали на тебя страху?  — спросил хозяин, переворачиваясь на другой бок.  — Потерпи немножко, ты меня достаточно пугал и донимал, испытай на собственной шкуре, хорошо ли это!
        Говорят, месть сладка. Кивистик, лежа в постели и прислушиваясь к тому, как зверек все больше впадает в панику, совсем уже собрался что-нибудь предпринять, когда но чердаку кто-то, наверное мать, пронесся большими скачками. Затем раздался свистящий пли, скорее, трещащий, как у сороки, зов. Из-под пола ответили звонким визгом, который перешел в жалобные всхлипывания.
        «Плачет!» — отметил про себя Кивистик и решил подождать, что будет дальше.
        Но жалобы быстро прекратились. Кажется, малыш обрел новые силы. Он злобно фыркнул и вцепился в фанеру. Дерево захрустело под острыми зубами — по-видимому, фанерки дергали и расшатывали, ('.о стороны чердака мать старалась помочь пленнику и тоже вгрызалась в дерево.
        В перерывах зверьки рычали и пыхтели, словно прыскали на раскаленный утюг. Фанера не поддавалась. Горностаиха на чердаке сделала круг вдоль стены по всей вероятности, искала еще какой-нибудь проход под пол. Она все время утешала и ободряла малыша. И когда ничего не нашла, снова принялась за фанеру. Ее теребили и трясли с обеих сторон.
        «Лишь бы клыки себе не сломали,  — с опаской подумал Кивистик.  — Не догадываются, глупышки, что фанерки нужно толкать из-под пола и тянуть с чердака, тогда лаз откроется»,  — мысленно подсказывал он путь к спасению. Однако оба горностая тянули только в свою сторону конечно, безрезультатно. Не дано им действовать осмысленно.
        Но это вовсе не означает, что горностаи круглые дураки или, если сказать помягче, существа тупоголовые. Отнюдь нет. Они поступали в полном соответствии с неожиданно возникшей обстановкой — сперва убежали от человека и попрятались, а затем, когда тот ушел, собрались все вместе и поспешили на помощь заключенному.
        Вполне понятен страх и ожесточение зверька, его желание вырваться на свободу. Однако Кивистика поразило то единодушие, с которым горностаи принялись устранять препятствие объединенными усилиями. Он совсем уж готов был поверить в разумное поведение, когда слушал, как зверьки вначале жаловались и даже плакали, а потом стали ворчать, сердиться, чуть ли не сквернословить.
        Теперешнее поведение горностаев трудно объяснить природным побужденном или инстинктом. Следуя инстинкту, мать, возможно, устремилась бы на голос детеныша, схватила бы его за холку и унесла от опасности в укромное место. Достаточно ли одного инстинкта для того, чтобы прежде попытаться освободить лаз, затем искать новую щель возле гнезда, утешать малыша и не бросать его в беде. Не слишком ли много для инстинкта?
        Если у горностаев и нет разума в прямом значения этого слова, то все-таки в некоторой сообразительности им никак не откажешь.
        Кивистику стало неловко. Ведь это он вверг животных в такое ужасное испытание. Прислушиваться дальше к их паническим действиям недостойно, если не сказать большего. Заслонку из лаза придется вытащить. Пока сами горностаи пытались устранить препятствие, не стоило вмешиваться и лишний раз понапрасну их пугать. Надо улучить момент, когда находящаяся на чердаке горностаиха перебежит к противоположной стене мансарды, а детеныш последует за ней под полом.
        У Кивистика было время подумать о своем поведении и о поведении горностаев. Чем дольше он слушал и сравнивал свои действия с действиями горностаев, тем меньше находил слов в свое оправдание,  — разумный человек ополчился против меньшого брата, крошечного зверька, который защищает свое логово когтями и зубами, отчаянно пытаясь вызволить попавшего в беду детеныша. Может быть, даже горностаиха понимает, что ждет детеныша, если не удастся его освободить.
        Да, горностаи преподали человеку урок. Долее нельзя откладывать, надо исправлять свои ошибки.
        Тоомас Кивистик быстро поднялся, вышел на чердак и вытащил фанерки из лаза. Вернувшись в мансарду, он опять прислушался — не доносилось ни звука. Зверьки затихли или, может быть, затаились?..
        Спать больше не хотелось. И вообще грех нежиться в постели летним утром. Нужно подумать о собственном здоровье, нужно двигаться! Взять косу в руки и выйти во двор, пока роса лежит на траве. Прекрасная будет зарядка! Выкосишь сотку-вторую, славно разомнешься, в руках и плечах жар почувствуешь.
        Кивистик махал косой в саду между яблонями, сочная трава ложилась дугой в валки. И тут он скорее ощутил, чем услыхал у себя за спиной, как кто-то будто царапнул по дереву и вслед за тем мягко приземлился. Он быстро повернулся и увидел, как возле дома что-то коричневое промелькнуло в траве. Потом снова зашуршали, и из-под стрехи показался горностай. Он спускался по углу дома головой вниз, вытянув тельце и задрав хвост. Метрах в двух от земли он отделился от стены, широко прыгнув прямо в кусты. За ним последовал еще один зверек, только прыжок у него был гораздо длиннее и изящнее. Нее детеныши собрались в траве и вслед за матерью поскакали к лесу.
        Все шорохи стихли.
        «Что это значит?  — недоумевал косарь, провожая взглядом горностаев.  — Неужели горностаи уходят, навсегда покинув наш дом? Не выдержали дурного обращения и обиделись?»

        НА КОСЕ

        Узкую косу, вдающуюся в море, местные жители почему-то называют Каменистым островом. По средней части косы тянется невысокая гряда, поросшая можжевельником. Еще на ней растет несколько рябин, причесанных ветром. Берег со стороны открытого моря гол и каменист, а со стороны залива шелестит, покачиваясь, густой и высокий тростник. Он уходит далеко от берега, кое-где метелки виднеются даже на каменистых мелях.
        Весной и летом тихий залив привлекает морских птиц: на границе тростника и воды сидят на гнездах чомги с воротничками из цветных перьев, называемые также большими поганками или хохлатыми гагарами. Здесь же кормятся осторожные аспидно-черные лысухи, или черные гагары, кое-где именуемые чиновниками. Они очень подвижны и стараются держаться группами. На ленивой волне плещутся прожорливые кряквы, от которых происходят наши домашние утки. Над тростником кричат обыкновенные чайки, или черноголовые рыболовы; на гряде выкармливают птенцов сизые чайки, или визгуньи; здесь же, преимущественно возле каменистого берега, носятся крачки. Среди всех чаек они отличаются наиболее красивым полетом, за что, вероятно, местные "жители прозвали их морскими ласточками. С утра до вечера, а порой и ночью не смолкает над косой птичий крик.

        Уединенное это место и девственная природа привлекают животных. Лосиха с двумя лосятами примчалась сюда из леса, спасаясь от оводов. Иногда заходят косули парами. Самих кабанов не видно, но, судя но взрытой тут и там земле и по парнокопытным отпечаткам, можно сказать, что дикая свинья с подсвинками и поросятами лакомилась здесь корнями тростника. Енотовидная собака заглядывала сюда опустошать птичьи гнезда, да и лисы от нее не отставали.

        Горностаи из хутора Таммисту тоже отправились на косу. Путь был длинный и достаточно опасный — вдоль полей, через широкое и пыльное шоссе, по кочковатому лугу, до которого порой достают морские воды. Впрочем, они не спешили. Передвигались с большой осторожностью, как и пристало горностаям, осматривались, охотились тут и там в кучах камней, останавливались для послеобеденного отдыха. Дня два находились во временном лагере под конной, потом под кучей хвороста на пастбище, поросшем кустами.
        Направление они выбрали правильное: чем ближе к морю, тем богаче становился обеденный стол. Мать ловила одну водяную крысу за другой. На голод не жаловались. Даже детеныши предприняли свою первую вылазку — поймали лягушку, попавшуюся им на глаза.
        Для горностаев лучший летний лагерь, чем на косе, трудно себе представить.
        Из Таммисту они ушли после серьезных неприятностей. Да и кому это понравится, когда вход в твой дом то закрывают, то открывают. Такие фокусы кого угодно выведут из себя. Не напрасно они злобно фыркали, высказав свое отношение к этой неуместной проделке. В гневе и не то сделаешь. Тут мало зубы показать — тут и наброситься можно. А обиду таить у них не принято — пусть люди на этот счет не заблуждаются и не думают, что вынудили их покинуть обжитое место.
        Просто время пришло расстаться с гнездом. И вовсе не важно, подобру они это сделали или нет. И шаг этот вовсе не означает, что выводок распался. Все равно детеныши будут находиться при родителях до наступления зимы.
        А дачники каждый день вспоминали о горностаях, теперь уже с жалостью. 11 как пи странно, не поминали их лихом. Даже о запахе в мансарде позабыли. Более того, беспокоились, где они теперь, найдут ли столь же хорошее пристанище и вообще живы ли еще. Они ведь такие маленькие…
        О дальнейшей судьбе горностаев дачники, возможно, гак ничего и не узнали бы, если бы дети не наткнулись на них совершенно случайно.
        Дети обычно ходили на Каменистый остров по ягоды. В раз rape лета за клубникой, осенью за ежевикой. Клубника уже поспела, краснела там и тут в можжевельнике и манила к себе. В один прекрасный день Маарьи и Мадис собирали ее. как вдруг услышали возбужденное попискивание и пощелкивание. Звуки эти доносились из кучи камней на лугу.
        — Кто это там?  — обратил внимание Мадис. Он приложил палец к губам, призывая сестру к молчанию, и стал потихоньку приближаться к куче.
        Чуть погодя послышалось фырканье, но никого не было видно. Затем, словно повинуясь приказу, в нескольких местах из-за валунов показались маленькие головки — кончики носов темные, глазки против света зеленовато поблескивают, уши округлые и длинные усики. На потешных мордашках выражалось крайнее любопытство. Дети смотрели, замерев на месте и притаив дыхание, потому что боялись спугнуть неожиданное видение.
        — До чего любопытные! Хотят посмотреть на нас,  — прошептал Мадис.
        Вскоре маленькие головки высунулись еще смелее, а один зверек, как видно решив, что никакой опасности нет, даже вылез из укрытия.
        — Горностаи!  — Мадис хотел что-то показать, поднял руку, и этого оказалось достаточно.
        «Рикк-рикк-рикк!» — раздался строгий окрик, и малыши тут же исчезли — ни носика, ни хвостика.
        — Ты слышала, мать их предостерегала!  — воскликнул Мадис.
        — Это наши горностаи?  — спросила Маарья.
        — Вполне может быть. Где-нибудь они ведь должны жить,  — ответил Мадис.
        Дети забрались на валуны и стали заглядывать в просветы между ними, но больше никого не увидели.
        Между тем Мадис обнаружил что-то интересное.
        — Посмотри-ка, что это?  — подозвал он сестру.
        На валунах и рядом с ними валялись коричневато-черные клочки шерсти и кусочки шкуры.
        — А, здесь разделывались с крысами,  — определил Мадис, состроив гримасу.  — У нас на чердаке были такие же остатки. Папа сказал, что это шерсть водяной крысы.
        — Какой ужас!  — ахнула Маарья.
        — Ничего подобного. Даже хорошо — так этим крысам и надо!  — возразил Мадис.
        Он стал внимательно рассматривать камни и еще в нескольких местах обнаружил следы горностаевых столовых или кухонь.
        — Очень бы мне хотелось знать одну вещь: есть ли тут птичьи перья?  — сказал Мадис, прыгая в азарте с одного валуна на другой.
        Перьев не было.
        — Что ты по этому поводу скажешь?  — спросил Мадис у девочки.
        С, некоторых пор у него вошло в привычку экзаменовать и поучать младшую сестру. Обычно это заканчивалось спором, который должны были разрешить мама или папа, потому что Маарья ни в чем не уступала брату. Не давала она спуску и тогда, кот-да он за отсутствием более веских доводов дергал ее за косу.
        В ответ Маарья пожала худенькими плечиками.
        — По-моему, это значит, что горностаи на птиц не нападают!  — ответил Мадис на свой же вопрос и принял такой вид, будто сделал важное открытие.
        — А на чердаке перья были, ты еще сам сказал, что они принадлежали черному дрозду,  — тут же парировала Маарья.
        — Там были, а здесь нет. Здесь так много крыс, что горностаи только на них и охотятся. Чайки и крачки защищают свои гнезда и клюют их в темечко. Поэтому они обходят стороной птичьи колонии.
        С этим Маарья согласилась.
        Несмотря на постоянно кричащих и зорко следящих за каждым посторонним чаек, горностаи чувствовали себя на Каменистом острове вполне уверенно. Пожалуй, именно благодаря тем самым чайкам, которые заблаговременно предупреждали о появлении всякого пришельца. К тому же здесь, как ни в каком ином месте, сложились благоприятные условия: кучи камней с бесчисленными щелями и прогалинами — входи и выходи откуда пожелаешь,  — всякая трава, в которой можно скрыться как днем, так и ночью, валки водорослей, выброшенных на берег и местами подмытых волной, густые заросли тростника, где маленький зверек мог затеряться, как иголка в стогу сена.
        И самое главное — здесь всегда было что подать к столу.
        Жизнь па Каменистом острове шла своим чередом, однако нельзя забывать о том, что море здесь под самым боком — никогда не рассчитаешь вперед, что оно преподнесет. Море непостоянно. Иногда вода надолго отливала, дно залива обнажалось до далеких больших валунов. Слетались чайки и вороны, клепали рыбу, рачков и разных козявок, которые не спохватились и не ушли вовремя. Лисица ходила по берегу и высматривала, не остался ли где-нибудь окунек или уклейка, не брезгуя и утенком. Куда-то торопливо пробегала ласка, наведывались даже деревенские кошки. Горностаи охотились па водяных крыс — теперь их было легче настичь в тростнике.
        Когда море поднималось, начиналось великое переселение — никому не хотелось захлебнуться. Водяные крысы вытаскивали детенышей из-под выброшенных на берег водорослей и переносили повыше, на сухой бугорок". Чайкам негде было приземлиться, они приостанавливались в полете, порхая на месте, и поднимали страшный крик. Даже лягушки заблаговременно переселялись — что уж тут говорить о других животных.
        Порой случалось, что пятачков повыше и посуше не хватало, чтобы всем хоть как-то примоститься.
        Шторм налетел неожиданно. Голи горностаи не почувствовали предстоящего изменения погоды, толп неправильно истолковали его признаки, только, когда вдобавок к свирепому ветру и сильному ливню море обрушилось па сушу и стало заливать камни, в которых они жили, бедняжкам пришлось уносить ноги. Однако бежать было некуда. Вокруг плескалась вода, большие волны уже катились но лугу, сдвигая на своем пути камни, и можжевельник наполовину оказался затопленным. Бушующая стихия пригнула тростник к самой воде. Только кое-где на возвышенных местах торчали высокие травинки. В облюбованной горностаями куче сухими оставались лишь верхние камни, да и те могло вот-вот накрыть. Бедные зверьки, на которых сухой шерстинки не осталось, приткнулись на самом верху кучи. Что было делать пережидать на камнях, плыть под защиту рябин или забираться на можжевельник?
        Трудно сказать, то ли положение, в которое попали горностаи, показалось старой водяной крысе безнадежным, то ли разгул стихии лишил ее последнего соображения, только произошла неслыханная вещь: выставив нос из воды, она подплыла чуть ли не вплотную к горностаям, выбралась на сухое местечко, на соседний валун, отряхнулась и принялась чистить свою шубку. На горностаев и внимания не обратила.
        Те смотрели на нее как на что-то необыкновенное. Между явно не замечавшей опасности крысой и находившимися в двух прыжках от нее горностаями плескалась о камни и пенилась вода. Ни один горностай не рискнул напасть на отчаянную крысу. Положение было серьезное и вместе с тем комичное. Вот что делает разбушевавшееся море: хищники и травоядные живут в мире, словно в сказке.
        Горностаи забыли о бегстве с камней и уставились на водяную крысу, которая как ни в чем не бывало тщательно себя вылизывала.
        Ого! Это еще что такое? Один из горностаев даже встал на задние лапы. Подплыла еще одна крыса и хотела влезть на тот же камень, на котором сидела первая. Но не тут-то было! Первая моментально ощерилась. Они обменялись гневными возгласами заскрипели, как дверные створки па ржавых петлях,  — и чуть было не затеяли драку. Только этого не хватало! Ближе всех сидевший к крысам горностай шлепнулся в воду и поплыл к ним.
        А-а! Разобрались, что к чему! Горностай не успел еще взобраться на камень, как крысы, прыгнув вверх и описан дугу, бросились в воду. Миф разлетелся прахом.

        ЯСТРЕБ

        Когда Маарья и Мадис собирали на косе ягоды, они заметили четырех маленьких горностаев. А ведь раньше их было нить. Куда же делся еще один? Так уж получилось, что его утащили прямо на глазах у матери.
        После того как весь выводок покинул хутор Таммисту, горностаиха осторожно вела детенышей за собой, скакала то впереди, то следом за ними, предупреждала об опасности при малейшем подозрении.
        Они уже добрались до Каменистого острова, осталось преодолеть одно голое место, и можно было укрыться под покровом дикой ржи и лебеды… И тут над ними пронеслась зловещая тень. Мать сейчас же дала знать об опасности, и детеныши бросились врассыпную, словно их из пращи метнули. Однако полосатый ястреб успел-таки наметить себе жертву.

        Разбойник подкарауливал добычу, прячась среди ветвей на верхушке рябины, росшей посредине косы. Оттуда он и налетел стремительно, как внезапный вихрь. Он еще утром разогнал стаю скворцов, провел яростное сражение с храбрыми воронами, поднял с поля молодых вяхирей — лесных голубей, кормившихся зернышками, а теперь наметил выводок горностаев, перебиравшихся на новое место.
        Камнем упал он на свою жертву, выбросив вперед желтые лапы и распустив крепкие острые когти. Крылья злобного хищника закрыли небо, отрезали маленькому горностаю все пути к отступлению.
        Детеныш горностая не козленок, который, трепыхаясь в лисьей пасти или в когтях филина и жалобно попискивая, покоряется своей горестной участи. Горностай пускает в ход клыки, наскоки его молниеносны. Он кусает с проворством гадюки, иногда даже выскальзывает из лап лисицы. Но случается и так, что побоище оказывается для горностая последним. Против клыков раззадоренной бегом и охваченной охотничьим пылом гончей горностай бессилен. Она, зажав его в челюстях и мотнув несколько раз головой, вытрясает из бедного зверька душу, не обращая внимания на то. что он отчаянно защищается.
        На этот раз детенышу не помогли ни клыки, ни проворство лап, ни гибкость тела. Ястребиные когти и ужасные удары его клюва погасили последнюю искорку света в глазах жертвы.
        Когда ты такой маленький, что ястреб с легкостью отрывает тебя от земли, когда не хватает силенок, чтобы противостоять превосходящему тебя противнику, бесполезными оказываются вся твоя отвага и праведный гнев.
        И все же для горностаев столкновение с более сильным соперником не означает еще отказа от борьбы и покорности судьбе. Мать тут же бросилась на помощь малышу. Но ястреб учел и эту возможность: мощными взмахами крыльев он поднялся с земли. Отлетев немного, снова опустился — наверное, чтобы нанести горностайчику последний удар или перехватить его получше, и был таков вместе с добычей. Горностаиха сделала несколько отчаянных прыжков вдогонку, но взлететь при всем желании не могла. Да и как ей покинуть оставшихся детенышей? Раз уж лишилась одного, надо удвоит! усилия и защитить остальных. Мать подозвала милых своих крошек и вместе с ними забралась под ворох прошлогоднего тростника, выброшенного на порог волной. Здесь, и убежище, она несколько ран лизнула каждого детеныша и носик. Это успокоило и их и ее саму. Однако и каждой клеточке тех, кто остался жив, еще крепче запечатлелось представление об опасности, которое вселяет осторожность. Кто забудет этот урок, тот раньше или позже погибнет, что не очень хитер, кто излишне любопытен и доверчив, может легко расстаться с жизнью.
        Уже многие годы ястребы-тетеревятники гнездились на голой макушке высокой сосны, что росла па пустоши возле хутора Таммисту.
        Большое, широкое гнездо, сложенное из сухих сучьев и прутьев, выстланное внутри пухом и окруженное зелеными, постоянно обновляемыми хвойными ветками, крепко держалось возле ствола. В нем находилось четыре прожорливых ястребенка в белом пушку, впрочем уже отращивавших настоящие перья на крыльях и хвосте. Клювы, глаза и когти у них уже вполне походили на ястребиные.
        Как всякие детеныши в каждом гнезде, они ждали только одного пищи. Не спрашивали они о погоде и о том, где добывается мясо, которого им постоянно не хватало. Они требовали. И были правы. Если уж птенец вылупился из яйца, его и выкормить следует. Вез этого жизнь на земле давно прекратилась бы.
        Самка ястреба стала разрывать на части еще теплого горностая и по очереди совать кусочки мяса в раскрытые клювы. Лишь бы было что дать! Птенцы тут же проглатывали подачки. Запрокинув головы, помогая себе крылышками, они тянулись за новыми порциями. Самой самке осталось совсем немного, и она разом все это проглотила.
        Немного погодя птица улетела высматривать новую добычу. Это был старый, большой, мудрый и хитрый ястреб с острым взглядом и полосатым оперением. Безжалостный разбойник, которого весе малые животные боялись.
        А в семье горностаев будто ничего не произошло, будто пятого детеныша вообще не было.

        В ЛОВУШКЕ

        — Я его поймал!  — воскликнул Кустас, хозяин соседнего хутора Пихла, закрыв за собой створку ворот и широким шагом направляясь к дому.
        Из сада навстречу ему вышел Тоомас Кивистик и остановился возле крыльца. Гость держал под мышкой какой-то сверток в газетной бумаге, а затем небрежно бросил его на ступеньку.
        Посмотри, не ваш ли это зверь?!  — сказал Кустас.
        На голос соседа прибежали Маарья и Мадис. В деревне так уж повелось, что самые последние, самые интересные новости узнаешь от местных жителей, своих односельчан, ну а дети любопытнее всех.
        — Попался в ловушку!  — не без гордости стал рассказывать Кустас.  — Выхожу как-то утром во двор и вижу: что-то коричневое выскочило из-под сарая и мотнулось в крапиву, а потом в лес. Я сразу же вспомнил твои слова, что у вас какие-то зверьки завелись. Решил насторожить ловушку. Как раз один цыпленок ножки протянул — но знаю, что с ними такое, болезнь небось какая-то. Вое цыплята квелые, ходят голову повесив и один за другим окочуриваются,  — вот я его на приманку и сунул в ящик. Несколько дней прождал — и все без толку. В воскресенье пошел в море, принес несколько окуньков. Дай, думаю, попробую на рыбу. Нацепил окунька на крючок в ловушке, на следующее утро смотрю, а он уж тут. Ох и фыркал, ох и метался, того гляди, выскочит! Страх меня взял: еще клетку разнесет, бесенок, проскочит в дырку — и поминай как звали!
        Мадис развернул сверток.
        — Мертвый?!  — спросил он и снизу вверх посмотрел на соседа. В его взгляде можно было прочесть испуг и одновременно разочарование.
        Однако Кустас, довольный своей проделкой, ничего этого не заметил.
        Утопил я его,  — как ни в чем не бывало стал он рассказывать.  — Привязал ящик на багажник велосипеда и поехал к морю. Там и утопил. Иначе с этим зверем не справишься. Как только откроешь ящик, он прямо в лес дунет. Ты уж его потом ни за что не поймаешь. Один хорек у меня так удрал…
        — Утопили?!  — ужаснулась Маарья.  — Мама, мама, иди сюда! Нашего горностая…  — И девочка побежала в дом за мамой.
        Тоомас Кивистик с сыном, а немного погодя и мама с дочкой смотрели на мертвого зверька. Смотрели молча. Никто не мог сказать ни слова.
        Кустас тоже внезапно умолк. Как видно, понял, что никто не разделяет его воодушевления. Дети выглядели растерянно, Маарья хлюпала носом, того гляди, заплачет.
        — Не стоило его топить,  — вымолвил наконец Тоомас Кивистик и, наклонившись над зверьком, перевернул его и внимательно посмотрел.  — Это самец, хорошо хоть, не самка. Детеныши не отходят от матери, даже еще сосут. Горностаи до зимы держатся вместе, взрослые и детеныши,  — пояснил Кивистик.
        — Зачем же вы его убили, зверек мог бы еще пожить!  — Кайе Кивистик откровенно выражала негодование, как свое, так, надо полагать, и всей семьи.
        — Нос у него поврежден, кровь запеклась,  — обнаружил Мадис.
        — Небось о клетку поцарапал, все старался выбраться. Уж больно они живучие,  — оправдывался Кустас.
        Дети нежно поглаживали погибшего зверька, и сосед не решался заводить разговор об опасном хищнике, который душит кур. Тем более что Кустас и сам сейчас не очень был в этом уверен, сослаться было не на что. Как говорится, факты отсутствовали. А может быть, ему тоже стало жалко и он раскаивался в своем необдуманном поступке, хотя и несколько поздновато.
        Во всяком случае, Кустас понял, что здесь нечего рассчитывать на благодарность за все его старания. Жители хутора Таммисту, кажется, полагают, что горностай их собственность, хотя это дикий и кровожадный зверь.
        — Ох,  — вздохнул Мадис,  — если бы он был жив…
        — Н-да, так я пойду!  — заторопился вдруг сосед, будто совсем забыл о ритуале обмена новостями, разговорах о погоде, заготовке сена и прочих колхозных делах.
        — А горностай?  — с тревогой спросила Кайе Кивистик, увидев, что Кустас повернулся и идет к воротам.
        — А я-то тут при чем?  — отмахнулся Кустас,  — Это ваш зверь, потому я его и принес.
        «Пойди разберись в этих горожанах,  — размышлял он. шагая дальше.  — Думаешь, что благое дело сделал, от разбойника и вора избавил, а выходит, все наоборот. Выходит, это их любимец».  — Кустас захлопнул за собой створку ворот, даже не оглянувшись и не пожелав всего доброго.
        Мадис взял горностая и стал его рассматривать.
        — Не дотрагивайся до него!  — запретила мама.
        — Он ведь уже ничего не может сделать!  — сказал мальчик, расправляя свалявшуюся шерстку. Мех был мягкий, густой, ость равномерно пригибалась под гладящей рукой и поблескивала на солнце.
        — Страшно подумать, какие бессердечные люди; взять и сразу же утопить животное!  — никак не могла успокоиться мама.
        Тоомас Кивистик полагал, что он один виноват во всей этой истории.
        — Дернула меня нелегкая рассказать в хуторе Пихла, что горностай стащил рыбу. Вот хозяева и испугались за своих цыплят,  — пытался он найти объяснение поступкам соседа.
        — Вот бы теперь пришли и передушили всех их цыплят. И поделом, так им и надо!  — ожесточилась Маарья.
        — Не смей так говорить!  — тут же остановила ее мама,  — Ты меня слышишь, Маарья! Нельзя никому желать беды!
        — А почему они горностаю причинили такую беду?  — не согласилась с мамой Маарья, у которой глаза были на мокром месте.
        Мама не стала развивать эту тему, вообще-то совершенно справедливую. Она поняла, что дети сильно огорчены.
        — Папа, что значит живучие?  — спросил Мадис.  — Они никогда не умрут?
        — Ну и вопросы ты задаешь! Ты прекрасно знаешь, что когда-нибудь все умрут,  — с некоторым раздражением сказала мама. Ей не нравилось, что Мадис все еще возится с мертвым животным.
        Мальчик открыл горностаю рот и продемонстрировал, какие острые у него зубы и как клыки, словно лезвия ножниц, заходят друг за друга.
        Вот уж не хотелось бы, чтобы этот зверь меня укусил!  — с усмешкой сказал Мадис.
        Он продолжал рассматривать горностаи и немного погодя воскликнул:
        — Пощупайте, какие мягкие у него лапы и маленькие подушечки в шерсти!
        У горностая были шелковистые лапы с пятью пальцами и острыми, слегка загнутыми когтями. Вполне понятно, что он так ловко поднимался и спускался по стене. С. такими когтями и на дерево влезть можно. При всей своей длине горностай был худенький и очень легкий.
        — Животик у него совсем подвело. констатировал Мадис.  — Потому-то он. глупенький, и забрался в эту противную ловушку.
        Очень жалко было горностая. Пусть бы только Кустас принес его живого, хотя бы в своем ящике, как он называл ловушку. Мадис ни в коем случае не позволил бы его утопить.
        Смотрите, какой у зверька кончик хвоста черный! Как будто его в тушь окунули,  — с улыбкой заметил мальчик, пытаясь приободрить всех, и прежде всего самого себя, шуткой.
        Он представил себе, как постепенно заслужил бы доверие горностая. Стал бы его кормить, приносил бы столько мяса и рыбы, сколько тот смог бы съесть. С утра до вечера сидел бы на причале и ловил для него уклеек. Соорудил бы гнездышко и вообще показал бы. что человек хочет быть ему другом.
        Примерно те же вопросы занимали и Маарью.
        — А детеныши горностая стали бы с нами играть?  — спросила она. Котята ведь играют.
        Никто ей не ответил. Ничего не поделаешь: не на всякий вопрос есть готовый ответ.
        А Мадиса но оставляла мысль о живучести горностая. Эта мысль, служа утешением, вселяла некоторую надежду на то, что другие горностаи будут жить и по переведутся. И он спросил об этом у папы.
        Говорит, хорьки и кошки живучи. Наверное, это касается и горностаев,  — сказал Тоомас Кивистик, однако тут же добавил: — По-моему, живучесть животных всего лишь глупая выдумка человека. Если под этим понятном подразумевать возможность долго жить, то она у всех животных сравнительно невелика. Нее зависит от того, как сложатся обстоятельства. Какой-нибудь живодер может мучить маленького зверька и говорить в свое оправдание, что он живучий.
        Неизвестно, удовлетворил ли Мадиса этот ответ. Может быть, он полагал, что горностаи наделены какой-то сверхъестественной силой. Вообще-то каждому животному присущ страх смерти, и оно старается избежать опасности. Это вполне естественно, без этого жизнь па земле вообще угасла бы. Горностай сильный и смелый боец, как в обычных обстоятельствах, так и в чрезвычайных. Но норой эти обстоятельства бывают сильное его. порой он попадает в безвыходное положение, когда и хотел бы. да не может себя защитить, не может спасти свою жизнь. (Сколько бы тут ни говорили о живучести, пустыми разговорами жизнь но продлить. Неожиданный визит Кустаса. принесшего мертвого зверька, смешал семейные планы.
        Погода стояла прекрасная, и дачники собирались на море. Они ужо приготовили все необходимое: мама уложила в корзину еду. папа приготовил подстилки, чтобы полежать на берегу, а ребята хотели взять с собой мяч.
        Разно можно уйти из дома, когда мертвый горностай лежит на пороге? Маарья растерянно смотрела на родителей, а Мадис прямо заявил, что у него пропала охота играть на берегу моря.
        — Горностая надо похоронить,  — сказал папа и направился к сараю. Он вынос оттуда две лопаты и вручил их детям.
        Папа, просто так положить горностая в яму и засыпать ого землей не годится!  — сказал Мадис,  — Надо устроить настоящие похороны.

        ПОХОРОНЫ

        Похороны были печальные, но очень торжественные.
        — Мы устроим горностаю семейные похороны!  — сказал Мадис Маарье.
        — Пойдем скажем об этом маме с напой и позовем их на похороны,  — предложила она.
        — Хорошо!  — согласился Мадис.
        Маарья на одном дыхании выло, кила их задумку родителям.
        — Стоит ли придавать этому такое значение?  — выразил сомнение папа.  — Мадис большой мальчик, он вполне может вырыть могилу, что нам с мамой там…
        Нет, папа, могилу мы сразу же выроем, но мы хотим, чтобы вы с мамой пришли. Тогда у нас будут настоящие семейные похороны.
        — А зачем же нам-то приходить?  — Тоомас Кивистик в недоумении пожал плечами и взглянул на жену.
        — Почему бы тебе не пойти, если дети просят? Они хотят устроить все наилучшим образом,  — полностью поддержала дочку Кайе Кивистик.
        Чаще всего похороны, как всякое несчастье, сваливаются на голову совершенно неожиданно. Спешно приходится проводить всю подготовку — позаботиться о гробе, заказать венки, известить родственников и знакомых, да мало ли сколько всяких хлопот, включая организацию поминок!
        Дети тут же приступили к выполнению необычных для них обязанностей. Конечно, не без помощи родителей.
        В дальнем конце сада, под старой березой, уже было небольшое кладбище с двумя могилками. Прошлым летом там похоронили ласточку, разбившуюся об оконное стекло, и выпавшего из гнезда птенчика. Могилки были маленькие, на них цвели маргаритки. Под той же самой березой Мадис вырыл могилу для горностая. Копать пришлось порядочно, чтобы поместился гроб. В качестве гроба использовали старую плетенку из соломы. Мадис нашел ее на чердаке и выстлал мхом. Горностая уложил и клубочком, как он спал в гнезде, и кончиком хвоста прикрыли нос. Сверху на него набросили пестрое тряпичное одеяло, которое Маарья сияла с кроватки своей куклы. Она сказала, что осенью, когда снова пойдет в детский сад, сошьет там для куклы новое одеяло. Гроб украсили головками лядвенца и соцветиями язвенника. Мама вызвалась помочь Маарье сплести венки, и они пошли на луг за цветами. Пана принес из сарая чурбан, на него поставили гроб с горностаем. Мадис взял свой карманный транзистор и укрепил его на пеньке от засохшей сливы. Он считал, что обязательно должна играть музыка.
        Мама с Маарьей сплели маленькие венки. Один из белого, второй из розового клевера, третий из ромашек, четвертый из хвои и можжевеловых веток. Маарья прошептала что-то маме на ушко — во время похорон не принято говорить громко,  — мама кивнула, пошла и отрезала с растущего возле дома шиповника веточку с первым распустившимся цветком.
        Похоронная процедура началась в тот момент, когда Маарья положила веточку шиповника на пестрое одеяло.
        Тут диктор объявил по радио: выступает гармонист Яан Юрикас. Мама не на шутку испугалась и хотела переключить приемник на другую станцию, но папа взял ее за руку: пускай, мол, играет. Для горностая такая бодрая и веселая музыка вполне подходит. Вероятно, оп был прав. Не обязательно на похоронах дикого зверя все должно быть точно так, как на похоронах человека.
        Теперь папе предстояло сказать речь. Мадис несколько раз подавал ему знак, чтобы он начинал. Но Тоомас Кивистик никогда не держал речей на похоронах и не знал, как это делается. Тем более что случай был особый — хоронили горностая.
        Наконец он собрался с мыслями и сказал:
        — Мы, дети и родители, жители хутора Таммисту, ужасно опечалены тем, что один из горностаев, которые жили в этом доме и которых все очень любили, скоропостижно скончался. И вот мы хороним его сегодня в саду под большой березой. Мы никогда не забудем его жизнерадостного нрава.
        Это была прекрасная и немного грустная речь, каждое ее слово запечатлелось в сердцах присутствующих.
        Больше не выступали, потому что никто не мог сказать проникновеннее и лучше охарактеризовать жизненный путь горностая. О неприятностях, которые случались в его жизни в хуторе Таммисту и о которых семейство Кивистик знало, вспоминать не стали. Это не принято: о почивших говорят только хорошее. Кажется, особенно сильно печальная кончина горностая затронула хозяйку дома Кайе Кивистик.
        Пестрое одеяльце расправили так, чтобы оно накрыло горностая с головой. Поверх него положили мох, и гроб опусти ли на дно. Мадис взялся за лопату и быстро засыпал могилу, папа помог ему разровнять холмик. Мама и Маарья убрали холмик венками и цветами. Могила получилась очень красивая.
        Так один из горностаев навсегда остался в хуторе Таммисту.

        ЖАТВА

        Как мне сжать тебя,
        рожь высокая?!
        До конца дойти,
        До межи достать?
        А не станет сил,
        так и брошу все.
        Так и брошу все,
        что останется.

        Пусть слетаются,
        пусть сбегаются
        птички быстрые,
        мышки шустрые
        да пируют здесь,
        наслаждаются.
        Горностай придет,
        пожирует здесь,
        и совьет гнездо
        здесь тетерочка.
        (Из эстонской народной песни)

        В народной песне подмечено совершенно правильно. Горностаи в самом деле ходят на ноле во время жатвы.
        Когда хлеба начинают созревать и соломина желтеет, ячмень наливается, а пшеничная нива золотится на солнце и пахнет поспевающим житом, поля привлекают к себе многих. Все тщательно следят на состоянием хлебных нив. Зачастил на них колхозный агроном. Рожь, как и все другие зерновые культуры, сама подсказывает, когда ее убирать можно. Только надо понимать ее подсказки. Вот зерно достигло своих окончательных размеров, но оно еще мягкое. Это началась фаза молочной спелости. Она продолжается примерно полторы недели. А примерно потому, что год па год не приходится — многое от погоды зависит. Вот зерно начинает затвердевать и приобретает свою обычную окраску. Значит, наступила восковая спелость. Тут смотри в оба, очень скоро зерно окончательно вы сохнет и будет легко вымолачиваться. Пришла пора уборки, или, как говорят агрономы, фаза полной спелости. Не зевай, хлебороб, приступай к жатве!
        А по мере того как поспевают хлеба, надо справиться с остальными делами — скосить траву на сено и свезти его в сараи, заготовить силос, разбросать навоз и перепахать паровые участки.
        Созрел ячмень, и на поля вышли комбайны, а через несколько дней приступили к уборке ржи. В это время из леса, с морского берега и из прибрежного можжевельника началось молчаливое переселение. Все, кто бегает, ползает и летает, взяли курс на поля. Мыши, представительницы самых разных видов, наклоняли стебли, отгрызали колоски — конечно, самые зрелые и тяжелые — и тащили их в укрытия. Наедались они до отвала, днем и ночью перемалывали самое лучшее ячменное и пшеничное зерно. Как видно, понимали, что пиршество не может продолжаться долго. Поэтому и торопились. Рыли ходы и норы, выкапывали поместительные кладовые и устраивали мягкие, выстланные измельченной соломой гнезда.
        Водяным крысам тоже вдруг опостылели их всегдашние зеленые травы и сочные корма, захотелось разнообразия, потянуло на зерно да на горох. С побережья они но речке и канавам целыми выводками устремились на хлебные нивы и овощные плантации. А уж кто раз попробовал вкус зерна, тот и думать перестал о возвращении обратно, знай себе заправлялся. Ужас сколько появилось охотников взимать подати: воробьи, раскачиваясь на пшеничных стеблях, расклевывали колоски, вяхири — лесные голуби — набивали зобы, стая куропаток пробиралась по земле между злаками, даже вороны пытались приспособить свои большие клювы к ювелирной работе. Полным ходом шла молотьба, полнились чужие закрома.
        Всех обильное поле кормило. Мыши наелись, птицы наклевались. И хищники не бедствовали, промышляя охотой. Повадились на поля лисица, хорек да ласка. И кошки от них не отставали. Целыми днями кружил в воздухе ястреб-тетеревятник, прилетал канюк, приостанавливалась в полете пустельга, подняв крылья и опустив хвост, порхала на месте, высматривая добычу.

        Горностаи явились впятером — мать и четверо заметно подросших детенышей. Сама-то она их пересчитать не могла, но доярки с большой фермы видели, как выводок перебрался через шоссе — один зверек впереди, следом четыре скопом — и скрылся в овсах.
        Вообще-то редко кому выпадает заметить горностая. На целый выводок наткнуться легче, потому что не всем сразу удается спрятаться. Надо, однако, сказать, что семейство распалось вскоре после того, как его увидели доярки. Близилось такое время, когда каждому зверьку предстояло начинать самостоятельную жизнь. Да и чего тянуть: за лето молодые переняли от родителей все привычки и навыки, свойственные горностаям, стали настоящими хищниками, резвыми и упорными. Пример матери заражал, а пустой желудок подгонял,  — так детеныши горностаев завершают свое школьное образование и получают аттестат зрелости. На зерновом поле им пригодились все усвоенные премудрости, и они сдали последние экзамены.
        «Не может быть,  — говорят иногда,  — не поверю, пока сам не увижу». И правда, трудно поверить, что молодые горностаи способны забираться в такие маленькие норки. А ведь не было такого хода, куда бы они не проникли, преследуя вредителей нолей. Пестрое мышиное общество собиралось возле скирд. Здесь-то в основном и хозяйничали горностаи, проводя одну охоту за другой. Случалось и так, что в охотничьем пылу где-нибудь под скирдой брат натыкался на брата и готов был с ходу тяпнуть его за нос. Как-то раз молодой бедовый горностай полез в нору, но тут же попятился. Юркнул снова — та же история. В норе раздалось шипение, и из нее, словно на пружине, выскочила маленькая головка и, ощерив пасть, кинулась на горностая. Правда, укусить не смогла не дотянулась. Оказывается, горностай попал в ту же нору, что и гадюка — она тоже охотилась на мышей. Та изготовилась для нового нападения и следила за горностаем неподвижным, гипнотизирующим взглядом. Разошлись так и не сцепившись — горностаи слегка отскочил, а змея втянула свою голову обратно в пору.
        Гадюка, хоть и маленькая у нее головка, а сообразила, что в узком ходу горностай с пей не справится. Так что разум подсказывал горностаю не преследовать гадюку. Впрочем, если бы ее прикончить, была бы двойная выгода: пообедал бы хорошо и в дальнейшем на одного конкурента в охоте стало бы меньше.
        Горностаи оставались на полях до первого снега и даже несколько больше. Они нигде не нашли бы места лучше, хотя и здесь были свои неудобства. Трактористы поднимали зябь, переворачивали пласты земли вместе с жнивьем, осыпавшимся зерном, мышиными норами и подземными кладовыми. Жуткий урон причиняли маленьким грызунам, много детенышей погубили.
        Горностаям приходилось несколько раз менять охотничьи угодья и место жительства, пока они не обосновались прочно на целинном участке, который прежде называли Лягушачьим болотом. Благословенное место. Из-за дождей и низкого расположения нолей, медленно подсыхающих, жатва затянулась, осенней пахоты не проводили. Желающих пожевать — полакомиться овсом да ячменем — собралось здесь больше чем где либо еще. А где есть чем поживиться мышам и крысам, воробушкам, голубям и воронам, там и горностаям не приходится смотреть завидущими глазами, глотая слюнки.

        ОСЕНЬ

        Все вокруг окрасилось багряным цветом увядания.
        Опустели ноля. Озимые давно посеяли, и чернеющие участки перемежались изумрудно-зелеными, на которых уже появились всходы. Первые ночные заморозки сорвали листву с ясеней, ольшаник стал бурым, березы пожелтели, клены вдоль деревенской улицы покраснели.
        Осень давала себя знать везде. Редко выдавались дни, когда ласково синело море. По большей части оно было серым и хмурым, сопело под сурдинку, вскипало от всякого свежего дуновения, пенилось, а если ветер крепчал, буквально вставало на дыбы, обрушивалось па прибрежные валуны, заливало можжевельник на пастбище, выкатывало на берег камни и гальку, большими охапками выбрасывало мокрые коричневые водоросли и свивало их в валки. Жуткие налетали штормы.
        Животный мир готовился к зиме. Часть перелетных птиц уже снялась с насиженных мест, другая собиралась в дальнюю дорогу. Зверье улететь не может, поэтому перебиралось на теплые квартиры. Лягушки зарылись на дне родников и водоемов. ящерицы и змеи заползли под кочки, жучки-паучки забились в щелочки и дырочки до весны, ежи и барсуки приводили в порядок зимние норы.
        Барсуки сильно отъелись, нагуляли по нескольку килограммов жира, так что теперь других забот у них не было, кроме как свернуться клубочком и пережить, вернее сказать, переспать зиму на подкожных запасах. Небольшая жировая прослойка под жилетом появилась и у горностаев, но ее не хватило бы для того, чтобы спокойно завалиться и проспать до самой весны. Пустой желудок одинаково дает о себе знать летом и зимой, вынуждает каждый день отправляться на охоту, не обращая внимания на плохую погоду.

        Однако как-то вечером, когда горностаи собрались на очередную вылазку, их ждал сюрприз, и они, испугавшись, снова забились в логово. Все вокруг изменилось до неузнаваемости: земля замерзла и, что самое скверное, оказалась под белым покрывалом.
        Молодью горностайчики робко выглядывали из-под камней, пытались что-то предпринять, чтобы не так бросаться в глаза на светлом фоне, но куда денешь черные глазки с носиком и рыжую головку? Сколько можно выжидать да отсиживаться в камнях, когда в желудке пусто? Ничего не поделаешь, придется выходить на розыски.
        Ночью все-таки было получше — темнота помогала. А днем красновато-бурая шубка сильно выделялась в чистом поле, да и в сбросившем листья ольшанике тоже. И еще одна неприятность: в какую сторону ни повернешься, везде за тобой цепочкой тянутся следы. Того и гляди, ястреб сверху приметит, лисица или собака вдогонку пустится.
        Пора страхов и опасений продолжалась несколько дней, пока не пошел дождь и не смыл с земли белый покров, даже воспоминаний о нем не оставив. Как выпал снег или куда он делся — горностаи над такими вещами не задумывались. Они лишь одно знали: без холодов и без пугающе белого покрывала на земле живется вольготнее.
        Однако на этом метаморфозы, или полное изменение внешнего вида, не прекратились.
        В одно прекрасное утро молодые горностайчики с удивлением уставились на мать: она это или не она? Горностаиха сама на себя стала не похожа над носом и между ушей у нее появилась белая шерстка. И на теле сквозь бурую шерстку пробивалась белая. Затем детеныши поглядели друг на друга — та же история: и у них мордочки побелели. Прошло несколько дней, и горностаи перестали замечать свои новые зимние наряды, будто они не линяли, будто всегда были белыми. Правда, не целиком — кончик хвоста так и остался черным.
        Впрочем, белый убор был совсем не плох — густая и мягкая подпушка оказалась гораздо теплее прежней. И на взгляд человека, белый горностай красивее и милее.
        Казалось бы, людское мнение никакого значения для горностаев не имеет. Вообще-то так оно и есть, да только не в данном случае. Поневоле будешь учитывать чужое мнение, когда за твоей красивой шкуркой начнут охотиться!
        Нет, кроме шуток, беда с этими шкурками: весной снег сошел раньше, чем подоспел летний наряд, осенью же выпал, когда горностаи не успели еще надеть зимние шубки. А к тому времени, как они полиняли, первый снежок растаял под дождем и никто не мог сказать, когда он ляжет снова.
        — Смотри-ка, ласка!  — воскликнул колхозный шофер, притормаживая машину.
        — Беленькая вся!  — отметила его спутница.
        Действительно, маленький зверек перебегал шоссе. Его хорошо было видно на тусклом осеннем фоне. Правда, это был горностай, а не ласка, но люди, не очень хорошо разбирающиеся в животном мире, часто их путают, и в этом нет ничего удивительного.

        ОБЛАВА НА КАБАНОВ

        — А я тебе скажу, что горностаи и ласки бывают пестрые!  — запальчиво утверждал старый охотник Карла, хозяин хутора Ваарику. Своими глазами видел!
        — У горностаев различается летняя и зимняя шкурка,  — не уступал ему Тоомас Кивистик.  — Зимой они белые, летом же красновато-бурые на спине и боках, а на груди и брюхе желтовато-белые. Так во всех книгах о них говорится.
        — Подумаешь, в книгах! Кто это может описать все, что в природе происходит!  — хорохорился Карла.  — Что ты в книжках копаешься, ты смотри, что в лесу да на берегу моря делается, больше на свои глаза надейся! Я и без тебя знаю, что летом у них шерстка другая.  — Карла немного отхлебнул из термоса кофе (была добавлена капелька ликера) и держался несколько заносчиво — впрочем, на это не стоило обращать внимание.
        Мужчины участвовали в охоте на кабанов. Вернее, охота закончилась, они сделали привал, давая отдых ногам и подкрепляясь.
        Охота на кабанов шла второй день. В ней участвовали все мужчины из деревни Ванна со своими двустволками. Тоомас Кивистик ради такого случая приехал из города и тоже стоял на номере, взяв ружье на изготовку.
        Кабаны не оставляли в покое деревенских жителей. Охотникам они тоже наставляли нос. Кабаны появлялись каждый день то там, то тут, и никак не предугадаешь, где их подкараулить. В один день совершали набеги на колхозные бурты — разроют гребень, напустят холода в картофель, налопаются до отвала и скроются. В другой — шарили в тростниках у моря.

        Хозяйничали в тех хуторах, где нет собак. То в огороде набедокурят, то во дворе. В Таммисту, например, подняли зябь вокруг колодца. Теперь, когда охотники на них ополчились, следы опустошения там и сям попадались, а сами дикие свиньи нет.

        Двухдневная облава так ни к чему и не привела — стадо кабанов вырвалось из окружения и скрылось в тростниках, лишь проходы за собой оставив в густых зарослях. Охотники раза два выстрелили им вдогонку, да, как видно, промазали.
        — Вот так дунули!  — сказал Карла про свиней.  — Быстрее ветра. И картечь их не настигла.
        О горностаях разговор зашел потому, что один зверек, уже мертвый, с кровью у рта, лежал возле ног Михкеля, жителя деревни Ранна.
        Михкель, но мере того как охотники один за другим выходили из леса, несколько раз принимался рассказывать, как сюда попал горностай. Тоомасу Кивистику, проявившему особый интерес, он повторил всю историю самым подробным образом.
        Он, Михкель, стоял на берегу канала, за можжевеловым кустом, па своем номере, в ожидании кабанов, затаившись, как жук в складках коры, ружье на руке и длинная березовая палка, как костыль, под мышкой для опоры, чтобы стоять было легче. Курить нельзя, делать нечего, потому что кабанов не видно. Поджидал и по сторонам смотрел. Вдруг видит: вдоль канала трусит маленький белый зверек — то под снег пырнет, то снова выскочит и припустится галопом. Подходит все ближе, ничего не замечая. Вот уже в двух шагах, того гляди, между ног проскочит, хоть наступай на него. Он, Михкель. изготовился и врезал костылем. Попал — и зверек окочурился. Оказывается, горностай. И шкурка в полном порядке!
        Охотники рассматривали горностая, который так глупо под вернулся под костыль. Многие видели его впервые.
        Шкурка в самом деле была хороша…
        — Этот-то горностай белый, но пестрые тоже бывают,  — снова вернулся к своему разговору Карла, хозяин хутора Ваарику.  — Кто помнит, у нас в деревне была лошадь красно-серая с проседью, такой же точно, масти, как пестрый горностай. И ничего я не выдумываю.
        Кивистику тоже разговор о пестром горностае не давал покоя. Он еще весной просмотрел несколько книг о горностаях и вообще о семействе куньих, но ни слова не нашел о том, что они бывают пестрые. Однако спорить с Карлой не мог, поскольку и белого-то горностая увидел впервые в жизни только сейчас. Да и стоит ли спорить по такому случайному поводу? Но тут неожиданно в голове Тоомаса мелькнула новая мысль.
        — Когда ты видел пестрого горностая?  — спросил он. Может быть, весной или осенью?
        — Разве их каждый день видишь?  — задумался Карла.
        С тех нор уж порядочно прошло, не помню.  — Он немного помолчал и добавил: — Ну да, весной прошлой видел, когда хворост на лесном пастбище заготавливал, и не один раз, а два.
        — Я думаю, что и осенью можно встретить пестрого горностая,  — высказал свое мнение Тоомас Кивистик,  — Он ведь линяет не сразу, а постепенно и на несколько дней становится пестрым, потому-то об этом нигде и не упоминается. Просто он еще не успел старую шубку сменит!..
        Карла не осмелился возражать. Кто знает? Если в книгах не указывают, может, так оно и есть. Что касается природы, то нельзя делать поспешных выводов, надо глубоко знать предмет.

        ВОЛК

        Летом волки преимущественно держались на гривке в болоте Анеселья, скрывались в зарослях ивы и восковницы, растили волчат и щелкали зубами вокруг деревни.
        Одними мелкими животными — мышами, лягушками, ящерицами или птенчиками волкам своих детенышей не выкормит!.. Они нападают на животных покрупнее, в том числе и на домашних, вызывая справедливый гнев деревенских жителей.
        — Страшный зверь, среди бела дня овцу из загона утащил,  — пожаловался как-то знакомый хуторянин Тоомасу Кивистику.  — Людей не стесняется и собачьего лая не боится. Является и задирает скотину…
        Совсем плохо стало дело, когда матерые волки начали обучать настоящей охоте сеголетков — молодняк, родившийся в этом году. Нападали на косуль и зайцев, не щадили овец и телят. Никакой управы на них не было. Летом тяжело идти по следам серого разбойника — редкий случай, когда охота завершается успешно. Зимой другое дело — следы видны.
        Как только лег снег, мужчины из деревни Ранна отправились охотиться на волков. Уже первая облава принесла успех — правда, половинчатый: одного молодого волка свалили выстрелом на месте, другого ранили. Капельки крови и шерстинки на снегу свидетельствовали о том, что хищника настигла картечь.
        Более десяти километров преследовали раненого зверя, пока метель не запорошила след на открытом болоте, к тому же стало темнеть. На следующий день отыскать следы так и не удалось, даже собака не помогла. Волк скрылся.
        — Видать, картечь так слабо чиркнула, что вреда не принесла. сказал Карла и сплюнул.
        На самом деле матерый волк, вожак стаи, уже смотрел в глаза смерти. Он прохромал еще несколько километров и, кто знает, то ли в отместку людям, то ли совсем ослабев от потери крови и ничего уже не соображая, сделал большой круг и в вечерних сумерках вернулся в ольшаник возле деревни. Повалился там и испустил дух.
        В это самое время горностай охотился неподалеку — шел в снегу по мышиному следу, как вдруг почуял волчий запах. И вместе с ним запах крови. Горностай прислушивался, застыв в страхе, даже кончиком хвоста не шевеля. Волк для горностая представляет ужасную опасность, от него нет спасения, он на снегу догонит и под снегом достанет.
        Кроме запаха, никаких других примет волка не было — ни шагов и поскрипывания снега не слышно, ни тяжелого дыхания. Особенно горностая возбуждал запах свежей крови. Кровь на снегу не давала покоя, влекла и вместе с тем показывала дорогу.
        И он осторожно пошел по следу.
        Волк лежал на снегу. Горностай заметил его издали. Это хорошо: лежачий волк лучше бегущего. А вот почему от него тянет кровью, почему застыл он на месте, не шевелится и голоса не подает? Зачем ему понадобилось растянуться на этой поляне в такой неудобной позе?
        Горностай выжидал до тех пор, пока не взошла луна. Сделал несколько кругов вокруг окоченевшего уже волчьего трупа, прежде чем подошел поближе. У него шерсть встала дыбом, он гневно буркнул — наверное, чтобы немного себя подбодрить,  — и вцепился в тело хищника в десятки раз крупнее его самого. Горностай насыщался. Съел столько, сколько поместилось, и еще чуточку, так что, когда отвалился, живот волочился по снегу. Далеко он не отошел. Забрался под кучу выкорчеванных пней и растянулся там, чтобы хоть немного передохнуть.
        Несмотря на полный желудок, крепко заснуть не удалось. Душа покоя не давала. По крайней мере еще трижды ходил он в эту ночь заправляться. Удивительно, как брюхо не лопнуло, а все растягивалось и растягивалось. Наверное, зверь знает свои пределы. А может быть, он руководствовался такой не совсем правильно истолкованной истиной: нельзя оставлять на завтра то, что можно съесть сегодня. Да, пожалуй, он придерживался принципа: есть надо до тех пор, пока есть что есть.
        Надо полагать, он по-своему был прав, ибо уже на следующую ночь от волка, еще недавно грозного вожака стаи и неутомимого бегуна, ничего не осталось. Вечером, с наступлением сумерек, кабаны оставили свою лежку в густом ельнике и взяли курс на картофельное поле. Как видно, намеревались заняться повторной перепашкой плантации, чтобы достать из-под снега оставшиеся кое-где в земле картофелины. А может быть, решили проверить, хорошо ли клубни в буртах хранятся.
        Кабаниха впереди, кабанята следом, шли они, тихонько похрюкивая и повизгивая от голода, снежной целиной, оставляя за собой глубокие борозды. Точно не известно, то ли случай помог, то ли хороший нюх самки, только наткнулись на околевшего от ран хищника.
        Волк охотится за поросятами и подсвинками. Если старый секач или матка не придут на помощь, он задерет молодых без особого труда. Ведь крупный кабан и сам может отправить волка в лучший мир. Хватанет раз клыками — и конец.
        С тем большим удовольствием- дикие свиньи подмели все, что еще недавно называлось сильным и дерзким серым разбойником. Даже воронам ничего поклевать не оставили.
        Так бесславно потухла-звезда губителя, предводителя волчьей стаи, и самка осталась с тремя детенышами, тремя волчатами. Хитрая волчица тотчас снялась с прежнего местожительства, провела весь выводок в прореху между красными флажками, отмахала с десяток километров и забилась в лесную чащу. А уж оттуда, когда голод принуждал, совершала свои разбойничьи набеги.

        КОСУЛИ

        Зимой безобидные пугливые животные не без удобства обосновались возле сенного сарая в лесничестве Нымме. Укромное местечко, у лесничего собака на цени и душистое сено с листочками под носом. Они жили там стадом, не уходили ни днем ни ночью. Со всех сторон вели к сараю кос. ульи тропы.
        И волки как-то наткнулись на свежие следы. Потащились по рыхлому снегу с горящими в лунном свете глазами и высунутым и языками.
        Волчица правильно оценила обстановку: здесь есть чем поживиться. Надо лишь наметить жертвы, зайти с двух сторон, резать и душить, сколько успеешь. Если не здесь, то где же еще показать детенышам, что только у смелого волка жир стекает по манишке. Вперед, не медля ни секунды!

        Слишком поздно поняли косули, какая над ними нависла опасность. Бежать было некуда. Волчица тут же кинулась на самого крупного самца, волчата, в свою очередь, бросились на других охваченных паникой животных. По глубокому снегу далеко не уйдешь. Спаслись лишь те, кого волки не стали преследовать.

        Следы своего кровавого преступления хищники и не собирались заметать. Не сходя с места, они заглатывали куски, сколько в брюхо поместится. Не забыла волчица утащить в зубах косулю, закинув ее за спину, а кое-что так в снегу и оставила.
        Когда рассвело, один, за ним другой глазастый ворон заметили, какой пиршественный стол был накрыт за ночь для лесных обитателей. Тут же прилетели сороки, и на их стрекот пожаловали вороны. Пышные были поминки, много гостей собрали.
        Лесничий Прийдик ужаснулся, обнаружив позади собственного сада ночную бойню. Он сразу определил, чьих клыков это дело, хотя метель и замела волчьи следы. К сожалению, лесник слишком поздно пришел на место происшествия, чтобы пуститься в погоню. Он вернулся домой и не отходил от телефона до тех пор, пока не доложил начальству и не сообщил местным охотникам, что на территории лесничества рыскает стая опасных хищников.
        Организовали поиски. Они дали не так уж много. Под старой елкой, развесившей лапы до самой земли, обнаружили временную лежку, где волки отоспались, восстанавливая силы, затем позавтракали прихваченной косулей и унесли ноги, которые их так славно кормят.
        Волчица была слишком умна и осторожна, чтобы оставаться вблизи места разбоя. На следующую ночь, когда ветер гнал но льду поземку, волки припустились в след друг другу прямо через залив в дальний лес. И следы их вскоре запорошило снегом.
        Усилия местных охотников, оцепивших несколько лесных кварталов красными флажками и предпринявших несколько облав, оказались безрезультатными.
        Горностаиха тоже знала сонное хранилище лесника. Вместе с детенышами она торжественно встречала здесь мышей, перебиравшихся на зимнюю квартиру. Но после того как в сарае на перекладине под коньком крыши обосновались совы, которые перебирали когтями и чистили клювы, а ночами совершали бесшумные облеты, горностаи оттуда ушли — лучше поберечься, чем потом сожалеть.
        Семейство горностаев давно распалось, детеныши подросли, разбрелись в разные стороны, вели самостоятельную жизнь, и очень редко пути их пересекались. А горностаиха придерживалась знакомых мест и хоженых трон.
        Однажды утром она обратила внимание на нестройное карканье ворон и сорочий стрекот. Жизненный опыт ей подсказывал, что там, где гомонят эти птицы, наверняка идет дележка пищи. На такое событие стоит посмотреть, самой при нем присутствовать, и она пустилась вскачь на птичий крик, доносившийся с поляны, посреди которой стоял сенной сарай лесника.
        На погибшей косуле восседал ястреб-тетеревятник, вороны каркали на верхушках елок, сороки, вытянув свои длинные хвосты, прыгали но снегу на почтительном расстоянии. Они ничего не могли поделать с ястребом, пока он находился на земле. Другое дело, если бы он сидел на дереве или поднялся в воздух, тут они вздули бы его так, что только перья полетели.
        Ястреб крепко вцепился когтями в косулю и гордо выставил вперед свою полосатую грудку. Распуская крылья, он отгонял приближавшихся птиц. В промежутках между этими маневрами выщипывал клоки шерсти, разбрасывая их по сторонам.
        Горностаиха не могла спокойно наблюдать за таким расточительством. У нее живот подвело, она уж но помнила, когда и что в последний раз ела. проголодалась ужасно. Она приблизилась к косуле, считая, что имеет право на свою долю.
        Ястреб забеспокоился и принял угрожающий вид. Он еще сильнее вцепился когтями в шкуру косули, словно задался целью утащить ее от горностая подальше. Совсем, похоже, свихнулся, никакого соображения нет ни о собственных силах, ни о тяжести косули. Когда его попытки сдвинуть добычу с места не увенчались успехом, он нацелился клювом на горностаиху, вылупил на нее глаза, стал бить крыльями, даже поднялся в воздух, но нападать на противника не решился — наверное, побоялся упустить то, что имеет.
        Горностаиху его выпады и наскоки не испугали, она щелкнула зубами, зарычала, показывала клыки, всячески донимая ястреба.
        Они продолжали докучать друг другу до самых сумерек, когда явилась лиса. Птицы улетели, горностаиха большими скачками метнулась к сараю, шмыгнула под ворота и спряталась в сене. У лисы глаза разгорелись при виде такого лакомства. Ушла же только тогда, когда наелась до отвала, и с собой не забыла прихватить увесистый кусок.
        Зимний мясоед продолжался несколько дней, пока лисицы не растащили последние остатки. Горностаиха тоже не раз приходила полировать кости и препираться с воронами да с ястребом.

        И НА ТВОЮ ЧЕСТЬ ПОСЛОВИЦА ЕСТЬ

        Эстонская пословица гласит: на всякого барана есть Михайлов день. Можно было бы привести несколько русских пословиц. соответствующих ей, но вы должны знать их лучше меня, поэтому скажу лишь для пояснения, что Михайлов день бывает глубокой осенью, в ноябре, и что крестьяне обычно не всю скотину оставляли на зиму, какую-то часть резали, когда подножный корм кончался.
        И еще, пожалуй, стоит напомнить, что пословица сплошь, да рядом употребляется в переносном смысле: в ней хоть и упоминается баран, а подразумевается подчас кто-то еще. Остальное, надеюсь, вы поймете, прочитав эту главу.
        Ястреб давно держал на примете' горностаев. Еще с прошлой зимы. Он часто кружил над полями и над ольшаником, что возле хутора Таммисту. Распластав крылья, парил он в восходящих воздушных потоках, как планер, и примечал всех обитающих па земле животных. Зимой самым его любимым пунктом наблюдения была одинокая ель на берегу реки возле дамбы, ограждавшей польдер^{1}^. Он осматривал окрестности, словно в бинокль, видел каждую птицу и даже мелких зверушек, когда они появлялись на заледеневшем просторе.
        Зима сложилась для ястреба неудачно. Снег выпал рано, укутал все вокруг толстым слоем и укрыл всех животных, служивших ему добычей. Он постоянно вел бои с воронами, но безуспешно — эти птицы своих сородичей в обиду не дают. Они дружно бросались на ястреба, выщипывали у него перья на спине или на хвосте и не позволяли ему что-либо предпринять. Голодных дней выпадало больше, чем сытых. Ну, поймает одного-другого воробья где-нибудь на стоге возле фермы, да разве это добыча — проглотил сразу вместе с перьями и не почувствовал. Голуби кормились у амбаров и складов, но держались так близко к людям, что нападать на них было слишком рискованно. От голода полет ястреба стал тяжелым, а наскоки слабыми. Потому-то, видимо, он и получил от петуха сдачи, когда бросился на кур, выпущенных побродить на солнышке во дворе хутора Пихла, позорно уступил в единоборстве и едва-едва спасся от поспешившего на помощь человека.
        Это была самка ястреба, большая и красивая. Та самая, которая утащила летом детеныша горностая. Она наводила страх на лесных и домашних птиц, даже зайцев не оставляла в покое. Она не забыла о пойманном горностае и высматривала очередную жертву.
        Молодые ястребята разлетелись в разные стороны, отправились по свету, может быть, мать прогнала их со своих охотничьих угодий, а сама осталась зимой на месте.
        Однажды в особенно морозный день она заметила горностая среди сугробов. Ни минуты не раздумывая, она снялась с елки и бросилась па него.
        Спас горностая с ног и, конечно, его белая защитная шубка. На глазах у ястреба он так успел спрятаться, что тот проскочил мимо. Атака захлебнулась, горностай вывернулся из-под ястребиных крыльев и стал обороняться.

        Воздушного боя с ястребом-тетеревятником горностай никогда бы не начал, да и как он мог это сделать — ведь без крыльев не полетишь. Но ястреб, снедаемый жаждой добычи, пребывал в глупой уверенности, что справится с ним и на земле, раз уж промахнулся, пикируя с неба. Вместо того чтобы снова взлететь, ястреб пошел на горностая, вытянув шею, распустив крылья и сверкая клювом. Не учел того, что на земле две ноги против четырех слабоваты, что крылья, если на них опереться в снегу, ненадежны, что одними когтями и клювом но одолеешь зверька, который живет охотой, каким бы маленьким он ни был. В борьбе не на жизнь, а на смерть необходим точный расчет и проворство, но в конце-то концов все решают клыки. С учетом всего этого преимущество оказалось на стороне горностая, и он от обороны перешел в наступление. С первых своих дней, еще будучи птенцом, ястреб усвоил, что самой надежной защитой служат когти: надо опрокинуться на спину и полоснуть когтями нападающего, а вдобавок клювом попытаться разодрать шкуру.
        Горностай не позволил сделать ни того ни другого. Он вовремя отскочил, а затем так стремительно бросился в атаку, что ястреб но уснем вскочить на ноги. Барахтался в снегу, сипел и тяжело дышал. Горностаи прекрасно знал, где у ястреба самое слабое место — это шейные позвонки, нот и когти уже не страшны.
        Так ястреб стал добычей горностая. Исключительно по собственной глупости. А горностай даже но подумал о том, что еще минуту назад ястреб с тем же успехом мог с него спустить шкуру.
        Не таким уж большим лакомством оказался ястреб, долгие зимние дни пребывавший с пустым зобом. Весь запас накопленного о осени жирка он израсходовал, голодая на морозе. Остались лишь крепкие жилы, острые птичьи кости да ворох перьев, в которые горностай и зарылся с годовой.

        ГОЛОД

        Голод и холод ожесточили животных, вынудили их постоянно двигаться, неустанно охотиться, проявлять излишнюю смелость, так что они перестали обращать внимание на запах человека и забыли об осторожности. Однако это могло обернуться роковым образом.
        Маленький горностайчик был последним, кого мать только глубокой зимой прогнала от себя, злобно оскалив зубы и показав ему, что пришла пора начать самостоятельную жизнь, самому добывать пропитание и оставить ее в покое.
        Нелегка зимой жизнь мелких зверьков. До сих пор горностайчик бегал но пятам матери, кормился от ее щедрот, спал в ее объятиях. Теперь приходилось управляться самому. Нельзя сказать, чтобы он был ленивым или глупеньким. Но остальные детеныши в выводке с самого рождения были больше его, крепче и, пожалуй, алчнее. Малышу случалось укладываться на ночь с пустым желудком, когда братишки и сестренки ничего ему не оставляли. Ни плач не помогал, ни жалобы. Среди животных прав всегда тот. кто сильнее.
        Однако права порождают обязанности. Сильные раньше расстались с матерью, стали сами добывать себе пропитание. А малыш не торопился. Ему и с матерью было хорошо, но его время тоже наступило.
        В реке возле польдера, что раскинулся на месте Лягушачьего болота, жила выдра. Но всяком случае, люди так говорили. Может быть, там жили родители с детенышами. Рыбаки отзывались о выдре весьма нелестно. В конце лета появились было ловцы раков. Но и они вскоре поняли: в реке хозяйничает выдра, не стоит даже снасти мочить. Между рыбаками и выдрой существовала вечная неприязнь: дескать, выдра истребляет рыбу и раков. Ладно бы брала разумно, по своим каждодневным потребностям. Разве тут возразишь — зверь тоже есть хочет. Но выдра роскошествовала. Поймает прекрасную щуку, плотвицу или налима, а весной большого язя, откусит немножко, а остальное бросит тухнуть на берегу. И зимой своей дурной привычки не оставила. Все животные ремни на животе затянули потуже, а она продолжала жиры наращивать.

        На вольготную жизнь выдры приходили взглянуть любопытные. Разумеется, не столько взглянуть, сколько понюхать и чем-то попользоваться. Лисица и хорек протоптали тропинки по запорошенному льду и занесенным снегом береговым откосам. Когда прижмет, будешь и объедкам рад с барского стола.
        Малыш-горностайчик, преодолевая снежные заносы, шел вдоль одной из водосборных канав к реке. Он сразу понял, что здесь, несмотря на тяжелые времена, живут попривольнее. Как видно, добыча водилась не только подо льдом, но и на льду. Семенами тростника промышляли мыши-малютки. Они в самом деле были очень маленькие, такие крохотные, что, проглотив одну, еще сильнее голод чувствуешь.
        Да что там говорить о мышах-малютках, когда горностай чик наткнулся на зимний лагерь водяных крыс. Они продела ли ходы и норы в откосах дамбы, такие лабиринты соорудили, что, сбившись раз с пути, можно весь свой век плутать.
        Однако разве зимнюю охоту сравнишь с летней! Не жизнь, а жалкое существование. Крысы тоже отправились на поиск лучшей доли, а тех немногих, что питались разными корнями в реке, тоже не так легко было найти. Горностайчик дни и ночи проводил в поисках. Рыскал в норах под снегом и под землей. Когда на кого-нибудь натыкался, то уж не отставал от него, если даже приходилось преследовать целые сутки без передышки.
        Вечер выдался холодный. Солнце село в скованное льдами море, кое-где висели полосы тумана, на землю опускались синие сумерки, мороз пробирал до костей все живое. У малыша-горностайчика маковой росинки во рту не было за всю прошлую ночь и за весь только что закончившийся день. Голод был так силен, что не давал уснуть, и он продолжал месить снег, вынюхивать и разыскивать съестное. И все-таки нашел. Среди сплошных, безжизненных снегов, схваченных настом и проутюженных ветром, лежало мясо — птичьи потроха или внутренности кролика, от которых шел свежий дух.
        Горностайчик но бросился на неожиданно подвернувшееся угощение, хотя слюна и заполнила рот. Сдержал первый порыв — осторожность возобладала над пустым желудком.
        Ничего сомнительного горностай не увидел, но услышал, но учуял. Лишь пронизывающие порывы ветра мели снег в длинные сугробы да на роке шелестел тростник. Он обошел во круг лакомства. Мясо как мясо, еще не совсем засыпанное снегом, еще приятно пахнущее. Он подошел поближе, сделал еще один круг и, внезапно подскочив к еде, схватил ее зубами. Но в тот же миг выпустил изо рта и хотел отскочить, взметнув задними лапами снежную пыль и истошно взвизгнув. Все произошло так быстро и неожиданно, что зверек едва ли понял, в чем дело.
        Скрипнула ржавая железка и нанесла такой удар по передней лапе, что кости захрустели. Горностай рванулся в сторону, но тут же упал, не сдвинувшись с места. Он попал в капкан.
        В недоумении и беспомощном положении — уткнувшись носом в снег — он находился всего лишь миг. Страх и гнев на неожиданно напавшего врага побудили горностая к действию, он напружинил мускулы, но тут же сник от пронзившей его боли и жалобно взвизгнул. Правда, только раз. Не обращая внимания на жуткую боль в перебитой лапе, он собрал все свои силы, уперся и потащил за собой тяжелые железные челюсти, которые держали его мертвой хваткой. Но почти не сдвинулся с места: челюсти были на цепи, прикрепленной к колу, вбитому в землю. Вскоре горностай перемесил весь снег, потемневший от крови, гак ничего и не добившись.
        Тогда он вцепился зубами в железо. Это тоже не помогло. Язык и десны пристывали к ледяному металлу, их можно было отодрать только с кровью. Хоть ломай клыки, а железо не поддается.
        Против — железа животные бессильны. Горностай умел бороться только с противниками из плоти и крови. И до сих пор справлялся со всеми, с кем сводила его судьба. А что он мог противопоставить железному чудовищу, которое заманило его в свои челюсти куриными потрохами?
        Ждать и надеяться на чудесное спасение? Он был борцом, пусть даже борьба была безнадежной. Он снова принялся грызть железо. Все внимание, все силы, весь гнев и остроту зубов мобилизовал он на освобождение лапы. Однако лапу эту, уже чужую, окоченевшую, не отпускали железные челюсти. Он лишь слизал с нее кровь впрочем, тоже застывшую.
        Попавшийся зверек мог спастись только лишившись лапы — перегрызть ее и убежать на трех. Ящерица подчас лишается хвоста, а садовая соня, если, допустим, человек схватит ее за хвост, удирает, оставив в руках кожу, словно сдернутый чулок. А горностай не может пожертвовать лапой и остаться с культей.
        Силы покидали горностая. Да и сколько может ослабевший от голода и потери крови зверек выдержать на пронизывающем северном ветру под февральским звездным небом? Он больше не ощущал ни боли, ни холода. И страх исчез. Не искал он укрытия и не пытался освободиться из капкана. Виновником своего несчастья горностаи считал только железную махину, против которой был бессилен. Он не думал о том. что кто-то эту махину насторожил. Он не знал, что это коварный человек воспользовался холодом и голодом, одолевшим животных. и заманил его в капкан подачкой в виде потрохов.
        Боязнь человека вырабатывалась и закреплялась в животных на протяжении многих поколений, но они не в силах обвинить его в разных несчастьях, в причинении боли и страданий. Они не размышляют, не видят причинной связи между явлениями, когда одно вытекает из другого. Уж не потому ли мы так безразличны к мучениям животных ведь они существа неразумные?
        Горностай — хищник, и вид его и клыки свидетельствуют об этом. С,вою добычу он приканчивает мгновенно, без боли и мучений. а каким словом назвать того, кто настораживает ловушки, силки и канканы, кто заставляет свои жертвы погибать в муках?
        К утру мучения горностая кончились. Нот-нот. его не освободил тот. кто поставил капкан. За него вступилась природа: холод и ветер притупили боль и маленькое тельце застыло, а снег запорошил следы смертельной борьбы.

        БЕДА

        Катастрофа произошла в половодье. Река прорвала дамбу, огораживавшую польдер, и устремилась на ровное поле. Постепенно расширяя проран, струйки превратились в могучий поток. Он тащил за собой составные части плотины землю, песок, гальку и камни, оставляя все это но обе стороны промоины и затопляя озимые, бежал все дальше, покрывая недавно освободившиеся от снега и нежно зеленеющие посевы. Случилось это ночью. Уже утром, когда деревенские жители заметили внезапно возникшее на ржаном поле море, более ста гектаров оказалось под водой. Ущерб еще не поддавался определению. Вода все прибывала. Разве туг могли помочь стационарные насосные станции, имевшиеся на дамбе? Их пустили на полную мощность, но они не могли справиться и перекачать по трубам обратно в року всю воду, разлившуюся по большому полю.
        Все прочно работы в колхозе были на время приостановлены. На место пригнали бульдозеры, возле прорана установили экскаватор и пустили его в ход. В обед первые самосвалы подвезли гальку и камни к дамбе, чтобы засыпать брешь. И все же к вечеру с водой еще не справились; только к утру удалось вернуть реку в свое русло.
        Озабоченные люди смотрели на затопленное поле: мало надежды спасти озимые. Надо быстро отвести с них воду, а как это сделать? Если же всходы долго пробудут под водой, они могут погибнуть. Тогда колхоз недополучит сотни тонн продовольственного зерна, и этого ущерба ничем не возместить.
        Как могло случиться, что дамба не выдержала, что вода ее прорвала? Почти все, кто стоял на месте происшествия, пришли к выводу: виноваты строители, мелиораторы, воздвигавшие дамбу. Инженеры допустили просчет — не предусмотрели необыкновенно высокого подъема полых вод.
        Как говорится, картина ясная, и пусть кто-нибудь попробует возразить. Да и что тут. собственно, возражать? Никто не обратил внимания на то, что несчастье надвигалось давно и неотвратимо, почти сразу после того, как польдер сдали в эксплуатацию. Каким образом?
        Все началось с того, что каждую весну над осушенными полями летал самолет и разбрасывал минеральные удобрения. Ветром какую-то их часть относило в сторону, и они попадали в реку с талой водой. Что-то река выносила в море, но что-то оседало на ее дне, впитывалось в почву по се берегам. Щедро заправленная река стала зарастать тростником, или камышом, как часто его называют, и рдестом, которые препятствовали течению. По берегам буйно разрастались разные зонтичные травы и ежевика. Река заросла, даже рыбе стало тесно. Зато здесь хорошо себя чувствовали водяные- крысы. Им хватало всего: воды, обильной пищи и укромных убежищ. Иначе они но расплодились бы так сильно. Они прорыли в земляном теле дамбы многочисленные ходы и норы. Это-то, наверное, и сказалось самым роковым образом.
        Эх, куда махнули! Уже не хотите ли вы сказать, что виновниками бедствия явились водяные крысы?
        А почему бы нет? Для того чтобы пустить воду, не надо копать канал: вода дырочку найдет. Тоненькая струйка просочится в крысиную нору и, постепенно увеличивая скорость, будет крепнуть и шириться, превратится в бурный поток, который сметет па своем пути все препятствия.
        В польдер съехали и оказались под водой даже бетонные блоки из основания дамбы. Отверстие, которое вначале можно было заткнуть шапкой, через некоторое время превратилось в большой проран, вниз низвергался настоящий водопад. Его уже невозможно было остановить рукой.
        А ведь и после всего этого никому не пришла в голову простая мысль: весьма вероятно, что в прорыве дамбы были виноваты водяные крысы. Логично было бы ату мысль продолжить: несчастье, возможно, сумели бы предотвратить хищные звери, в том число маленький горностайчик, попавший в капкан.

        ПРИРОДА И МЫ

        В природе все строго учтено: любой проклюнувшийся росточек, всякое появление на свет живого существа из яйца или яйцеклетки, каждый съеденный кусок. Только некоторые люди не желают этому верит!.. «Пустое. говорят. Где ведется такой счет, кто все это регистрирует?»
        Конечно, в природе ног ничего похожего на бухгалтерские книги, которые заводит человек, исписывающий многие тонны бумаги. В природе и без того все ясно: сколько пищи, столько и едоков; будет гнездо, значит, будет где жить и выводить детенышей. Природа не ищет выгоды, а старается свести концы с концами. Однако же ничего не забывает, из виду не упускает.
        На маленьком островке, где прежде крестьяне заготавливали сено, вдруг перестала расти трапа: крысы все съели, оставив лишь голые камни. Долгие годы на островке все шло своим чередом и никто не тужил. Крестьяне сгребали сено в копны, птицы гнездились на лугу, крысы барахтались в воде у берега.
        Но однажды люди заметили, что на островке живет лисица.
        Но случайно забрела, а поселилась, вырыла нору с множеством ходов и лазов возле самой бухточки. А поблизости обнаружили птичьи перья и косточки от крыльев. Какая паршивка! Надо от нее избавиться! Избавились. Пустили пса в нору, раскопали ходы, лисиц и маленьких лисят, едва прозревших, вытащили на суд. Норное, па самосуд. Как это хищный зверь может жить на островке, где полно птиц, даже утки водятся! И никто не обратил внимания на то, что родители взапуски таскали лисятам крыс, иногда мать приносила в зубах сразу нескольких.
        Нот и лисиц не стало, а птиц не прибавилось. Года через два не удалось накосить ни копешки сена, даже крысы сбежали, переселились на косу, именуемую Каменистым островом.
        В соответствии с природным балансом, сколько кормов было на маленьком островке; столько и едоков, или. как говорится, кто разинет роток, тот получит кусок. Недальновидные люди решили установить свой порядок, по но подумали как следует и промахнулись.
        Весной в горностаевом выводке было семь душ — родители и пять детенышей. Прекрасный прирост или пополнение. Всех детенышей удалось вырастить. Мышиный год выдался, много водяных крыс расплодилось в заливе.
        В том-то мудрость природного баланса и состоит, что устанавливается разумное равновесие. Крыс было много лисица принесла на двух детенышей больше, самки канюка и ястреба-тетеревятника снесли по одному яйцу дополнительно. Горностаи тоже не роптали. Нелегко было им выкормить малышей, но и от голода никто по умер.
        И все-таки горностаям очень трудно было свести концы с концами. Свести в том смысле, чтобы ко времени создания новой семьи выжило но крайней мере два зверька. Тогда можно было бы сказать, что горностаи у нас встречаются редко, но количество их держится на прежнем уровне. Хроника известного нам семейства горностаев печальная: отца утопили, одного детеныша унос ястреб-тетеревятник, второй выскочил под ноги охотника и расстался со своей шкуркой. третий попал в капкан. О двух оставшихся детенышах и о матери можно сказать лишь то, что каждый из них пошел своей дорогой в поисках нового дома. Это тоже но просто, потому что жить им придется рядом с человеком, у которого свое представление о балансе.
        Для горностаев, как и для многих других, попасть в ловушку означает погибнуть но только самому. Несчастье много больше — каждая потеря уменьшает возможность напасть на след партнера, найти пару и создать новую семью.
        Домом для диких животных служат лесные пастбища, кустарники, а еще лучше густые заросли или мелколесье, колки среди нолей и большие лесные массивы. Коли они не найдут пристанище, то не смогут продолжить род. Что делать косуле пли зайцу на голых окультуренных землях, где нет других укрытий, кроме серых бетонных столбиков и колючей проволоки?
        В природе учтены все канавы, по краям которых сами собой выросли ивовые кусты или можжевельник, все груды камней и сдвинутые в кучу пни. где животные могли бы спрятаться от чужого глаза, найти защиту от дождя и ветра. Случается, что гнездо необходимо покинуть. Одни вплавь, другие вскачь, третьи — ползком, четвертые — бегом, а некоторые на крыльях отправляются на поиски нового убежища. Кто не унесет ноги, того природа спишет со счета.
        Весной в болотистой лощине было пусто. Агроном раза два обошел вокруг пруда, обычно заселенного лягушками. Он считал, что по количеству лягушек можно предсказать, достаточно ли будет осадков, какой год ждет земледельцев — сухой или мокрый. Пи одна лягушка но квакала, никто не плескался и не булькал в воде. Как:>то понять? По всей вероятности. тот же вопрос стоял перед аистом, который прилетел с юга и обходил свои прежние охотничьи угодья. Да и горностай, раз взглянув, не пришел бы сюда вторично. Что толку любоваться собственным отражением в опустевшем водоеме?
        Были у агронома и другие дела не одни лягушки его интересовали. Он хотел посмотреть, как минеральные удобрения сказываются на росте трав, когда можно телят выгонять на пастбище.
        Стояла ранняя весна. Сырая еще земля чавкала под ногами, в канавах журчала вода. Агроном поднимался по склону на ноле и вдруг остановился, пораженный: старый мост через канаву, по которой вода стекала в лощину, был разрушен. Виднелись следы трактора, свалившегося с него и опрокинувшего тележку с минеральными удобрениями. Конечно, горе-механизатор собрал не все просыпавшееся. Какая-то часть попала в воду и вместе с ней скатилась в лощину.
        — Теперь понятно, почему нет лягушек,  — сам себе сказал агроном.  — Не станут же они метать икру в такой воде!
        Уж не в связи ли с этим пустует ныне гнездо аистов на трубе старой винокурни? Попробуй сказать такое трактористу, который свалил калийную соль в канаву,  — он тебя же еще и на смех поднимет. Выплатит стоимость удобрений: удержите, мол, из премии. А за лягушек он не отвечает.
        Легко сказать: не отвечает. Но в природе наверняка учитывались и лягушки, метавшие икру в лощине. Чем же аистам кормиться, если лягушек нет? К тому же лягушки появлялись на обеденном столе хорька, горностая и ласки. Что им оставалось, как не пуститься на поиски пищи в другие места?
        Скверно, очень скверно, когда человек живет на природе, а думает лишь о самом себе и старается не столько дать, сколько взять. Фактически это означает, что он живет в долг- потребляет или разбазаривает, не оказывая обратных услуг. Колее того, нарушается равновесие.
        — Долг платежом красен!  — часто повторяет колхозный агроном.  — Долг природе придется отдавать с большими процентами!
        Не пугай! Кто ого востребует! говорят в ответ невежи, и по сей день считающие себя в своем право.

        ГОДОВОЙ КРУГ

        Снова наступила весна, и семейство Кивистик приехало в Таммисту. Дети, прихватив с собой Марлийс, прежде всего заглянули на чердак. Они сами решили удостовериться в том, что нынче горностаи у них но живут. Правда, папа это ужо установил, но он рассказывал лишь о внешних признаках, о том, что увидел в доме и в подвале, во дворе и в саду.
        Разве не удивительно? Ведь прошлой весной горностаи прожили вместе с ними всего около недели, а их до сих пор помнили и хорошо о них отзывались. Может быть, потому, что могила горностая-отца находилась под березой? Едва ли. О погибшем никто не говорил, вспоминали только о том, как воли себя живые.
        Дети очень надеялись, что горностаи снова поселились в Таммисту, но их ждало разочарование. Вез них чего-то не хватало. И Марлийс без всякого интереса бродила по чердаку.
        В течение зимы Тоомас Кивистик несколько раз приезжал сюда, заходил в подвал и каждый раз жалел, что нет горностае в.
        — Прошлой зимой, когда горностаи жили в Таммисту, никто не притрагивался к картошке и овощам,  — сказал он. вернувшись в город.
        Такого опустошения, как в эту зиму, оккупировавшие пустой дом мыши давно уже не делали. Они проникли в кухонный шкафчик, прогрызли дырку в полу, в подвале все испортили и запакостили.
        Попробовали бы мыши выкидывать свои номера, если бы горностаи жили в доме!  — добавил Тоомас Кивистик.
        И все же самый ощутимый ущерб был нанесен во дворе и в саду. Грызуны повредили травяной покров, тут и там взрыли землю, утащили цветочные луковицы, обглодали розы. Снова пришлось бросить в костер две молодые яблоньки, у которых объели корни.
        — Почему горностаи не устроили у нас гнезда?  — справился Мадис у папы.
        — Об этом надо спросить у самих горностаев. Может быть, им нравится менять место, а может быть, мы им не понравились,  — ответил Тоомас Кивистик.
        — А вдруг они погибли зимой? Ты говорил, что у Михкеля из деревни Ранна уже несколько горностаевых шкурок,  — продолжал интересоваться Мадис.
        Папа все же склонен был думать, что горностаи не перевелись. Какая-то часть животных попадает в ловушки, но это не значит, что переловят всех до единого. Мало ли по какой причине горностаи не поселились нынче в Таммисту! Одна из них самая вероятная — на близлежащих полях и в ольшанике возле хутора Ваарику работали мелиораторы. Рокотали тракторы, надрывались экскаваторы, прокладывая осушительные канавы. От такого шума любой дикий зверь сбежит без оглядки. Когда же работы закончат и снова станет тихо, животные наверняка вернутся обратно.
        Мадис позвал Маарью, и они отправились на Каменистый остров. Ведь прошлым летом они именно там в последний раз видели горностаев. Может быть, зверьки до сих нор живут возле моря. Однако на Каменистом острове ни горностаев, ни их следов дети не обнаружили. Правда, они заметили большую черную крысу возле выброшенных на берег водорослей — она выбежала из тростника и юркнула в норку, сделанную в земле. Дети тихонько подкрались поближе.
        — Я боюсь,  — прошептала Маарья.
        — Глупышка! Посмотри лучше вон туда!  — И Мадис показал на чистую воду.
        За линией тростников плыла крыса, высунув нос и часть мордочки. В зубах она держала длинный тростниковый стебель. Затем выбралась на плавающую кочку, отряхнулась и принялась грызть свою добычу, соря мелкими кусочками. Плавающая кочка, на которой сидела крыса, состояла из таких тростниковых огрызков.
        — Тут ее столовая,  — объяснил Мадис.
        — Какой большой зверь и шерсть у него густая!  — воскликнула Маарья.
        — А как она корм роняет и разбрасывает! заметил Мадис.
        Дома дети рассказали о водяных крысах, но родители никакого воодушевления не проявили. Они предположили, что скоро на Каменистом острове травы совсем не останется, крысы всю ее съедят. И уж конечно, они там не задержатся, осенью переберутся в сады и на поля.
        О крысином засилье как-то зашел разговор с агрономом Калью Каноном, как он представился. Тоомас Кивистик пригласил его в дом на чашечку кофе. За столом между прочим вспомнили и о горностаях. Агроном был несколько удивлен тем, что эти симпатичные зверьки поселились на хуторе, и с неодобрением отозвался о тех, кто ставит на них ловушки.
        — Очень симпатичный человек,  — сказала Кайе Кивистик, когда агроном ушел.
        — Да,  — согласился хозяин дома.  — Приятно было поговорить с человеком, который так много знает о здешних местах и о животном мире.
        Теперь, когда мелиораторы приступили к делу, агроном показывался довольно часто. Однажды стал советоваться с Тоомасом Кивистиком о тех переменах, которые предстоят здесь в ближайшем будущем. Они вдруг обнаружили, что их мнения и пожелания сходятся по многим вопросам, совсем как у старых знакомых или даже у друзей.
        Их совещания привели к некоторым результатам. Немало наметок, касающихся природы, было осуществлено. Прежде всего они встали на защиту проселочных дорог и старых каменных валов, тянувшихся вдоль них и окаймлявших поля.
        Мелиораторы намеревались сдвинуть бульдозерами каменные валы в большие кучи, однако агроном разъяснил прорабу, почему их не следует трогать.
        — Спроси кого угодно,  — сказал он,  — в здешних деревнях никто не знает, когда крестьяне сложили эти валы, стаскивая камни со своих полей, и как давно растут вдоль них можжевельники, судя по всему, вековые. Самые старые люди говорят, что все это появилось еще до их рождения. Как же можно сровнять с землей труды и муки наших предков?
        Каменные валы вдоль дороги, ведущей к хутору Ваарику, со старыми рябинами, дикими яблонями и стройными, как кипарисы, можжевельниками, а также с птичьими и мышиными норами, с ящерицами и муравьями, с проторенными ласками, горностаями и другими зверьками тропами, остались нетронутыми.
        После спасения каменных валов Калью Канон разговаривал с мелиораторами по другим вопросам. При одном таком обсуждении, непосредственно затрагивавшем ряд объектов вокруг хутора Таммисту, присутствовали все члены семьи Кивистик. Обсуждение проходило в их доме. Проект, рабочие планы и разные эскизы были разложены на столе в большой комнате. По одну сторону стола сидел агроном, но другую — главный инженер мелиоративной станции вместе с подчиненным ему прорабом.
        Инженер был явно раздражен.
        — Чем же вы, товарищ Канон, недовольны? спросил он достаточно резким тоном.
        — Вашим проектом и тем, как вы его собираетесь осуществлять,  — ответил Канен тоже но очень доброжелательно.
        — Ну-ну! Проект утвержден, какое тут может быть недовольство!
        — Проект необходимо подкорректировать с таким расчетом, чтобы ого реализация не нарушала своеобразия здешней природы!
        — Ну так расскажите нам об этом своеобразии,  — усмехнулся инженер. Наверное, он понял, что агроном — человек волевой, от своего не отступит и его предложения следует выслушать.
        Канен пе соглашался с уничтожением можжевельника возле деревни Вийре. Вековой прекрасный можжевельник служит защитой от дующих с моря ветров и особенно от зимних метелей, к тому же грунт там исключительно каменистый, непригодный под пашню. В целости должны остаться березы у перекрестка дорог под хутором Ваарику и редкая дубовая роща, где лотом пасут скот. Дубы подходили к самому хутору Таммисту, от чего он и получил свое название. В округе нет второй такой красивой рощи. Правда, почвы гам подходят для земледелия — впрочем, дубы на другой почве расти не станут. Лесное пастбище служит в жару укрытием для животных, куда тетерева слетаются на тягу, надо сохранить это место для них.
        И еще, добавил Калыо Канен,  — я против того, чтобы осушать заболоченную лощину, как предусмотрено проектом.
        Видите ли,  — улыбнулся он, взглянув на инженера,  — если мы осушим лощину, то лягушкам негде будет метать икру.
        — Не смешите нас,  — сказал инженер,  — из-за лягушек мы ничего менять не будем!
        — Я и не думал, что вы ответите по-другому!  — Агроном по-прежнему оставался спокойным,  — Во-первых, низина не так уж велика. Во-вторых, в ней бьет несколько родничков.
        Мелиораторы подтвердили это кивком головы.
        — Весной в низину стекают полые воды, образуя небольшое озеро,  — продолжал Калью Канен,  — Благодаря этой низине в колодцах деревни Вийре всегда есть вода. К тому же низину окружает великолепный лес, где преобладает черная ольха и много черемухи. Весной там поют соловьи. Эта низина единственное место в округе, пригодное для размножения лягушек, его надо сохранить не только для них, но и для под-нора воды в колодцах.
        Главный инженер взял красный карандаш, обвел кружочками несколько точек на карте и сказал:
        — В принципе… Ну да! По всей вероятности, придется учесть некоторые замечания товарища Канона.
        Создалось впечатление, что стороны пришли к взаимопониманию. Да и как можно иначе! Если мы станем бездумно относиться к природе, руководствуясь сиюминутной выгодой, то скоро сами же пожалеем об этом. Нам будет не хватать мшистых полянок, где жужжат шмели, березовых колков и ивовых зарослей с гнездящимися там птицами, рощ и перелесков, служащих укрытием для косуль и зайцев. Как хорошо, что еще существует залив Вийре, прибрежные пастбища, лесные покосы и поля — многие прелестные уголки, до сих пор не утратившие своего очарования, позволяющие людям любоваться красотами природы и слушать птичье пение.
        — А горностаи вернутся, если лес в лощине и можжевельники на взморье не вырубят?  — спросил Мадис у папы, когда совещание закончилось и его участники удалились.
        — Вполне могут вернуться,  — заверил Тоомас Кивистик.  — Лес и можжевельник им по душе. Да и гнездышко их в нашем доме пока еще свободно.
        comments

        Комментарии

        1

        Польдер осушенные участки, защищенные дамбами от затопления.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к