Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Длугач Владимир: " Маэстро Воробышек " - читать онлайн

Сохранить .

        Маэстро Воробышек Владимир Львович Длугач
        Сергей Александрович Романов

        Маэстро Воробышек

        ВПЕРЕДИ  — ЛЕТО

        На секунду Лена остановилась у двери, потом храбро взялась за ручку и вошла в отдел снабжения.
        Всю дорогу от школы она думала о том, что нельзя, просто даже неудобно в таком учреждении бурно выражать свою радость. Но что она могла поделать с собой?! И сейчас на лице ее сияло такое счастье, какого с лихвой хватило бы на всех работающих в отделе девушек. И как же не радоваться, если, наконец, разрешился этот больной вопрос с досками, которых всегда, сколько бы их ни было, почему-то не хватает. Вот здесь, в этой большой, залитой солнцем, шумной комнате, ей дадут маленькую бумажку, с которой она и ее товарищи пойдут на склад, где эта бумажка превратится в пахнущие свежей сосной доски.
        — Вы ведаете лесоматериалами?  — спросила Лена девушку, которая ближе всех сидела к двери.  — Я из школы… Над которой шефствует ваш завод. Меня зовут Лена, Лена Швырова. Вы известили нас, что мы можем получить доски.
        Девушка почему-то очень внимательно и даже как будто с сожалением посмотрела на Лену.
        — Вряд ли они вам понадобятся…
        — Вряд ли?  — переспросила Лена, пока еще ничего не понимая.
        — Снега в этом году было, знаешь, как много…  — стала объяснять девушка.  — Ну, река, которая возле вашего лагеря, разлилась. И вода долго стояла. А потом образовалось болото, грязь кругом. Появились комары. И место это объявлено малярийным. Ехать туда нельзя.
        — Малярийным…  — упавшим голосом повторила Лена.
        — Да. Если хочешь, могу показать официальное отношение. На днях его получили.
        — Нет, и так ясно,  — сказала Лена и вышла в коридор.
        Мимо нее торопливо и деловито бегали из двери в дверь работники заводоуправления, какой-то юноша в очках пронес огромный рулон кальки и едва не задел ее. Уборщица мела пол и попросила Лену отойти в сторону. Лена машинально отошла…
        …Нет, ребята не переживут этого! И трудно, конечно, пережить. В голове замелькали тысячи воспоминаний. Три года назад школа организовала в Алешкине спортивный лагерь. Лена была в седьмом классе, но ее взяли в лагерь. Она уже тогда выглядела, как десятиклассница  — рослая, сильная, чемпионка школы по гребле. А какое необжитое было место, это Алешкино! Невспаханное поле, небольшой лесок, где было много старых, сухих деревьев, маленькая грязноватая речонка Ленивка, которая слишком честно и добросовестно оправдывала свое название, чем возмущала любителей поплавать в «бурных потоках». Но в первое же лето ребята очистили поле и лес, разбили дорожки, насадили цветов, соорудили спортивные площадки, оборудовали кухню, кладовую. На следующий год обитатели лагеря углубили дно Ленивки, сделали лодочную пристань, вышку для прыжков в воду, очистили берег для пляжа. Но гордостью всех спортсменов, отдыхавших в лагере, была настоящая гаревая дорожка, на которой выковывалось мастерство лучших бегунов школы. Тогда же городские школьники завязали большую дружбу с деревенскими… И все три года, когда осенью спускали
флаг и все возвращались в Москву, каждый жил тем, что вот снова наступит лето и он снова поедет к этой, ставшей уже родной, Ленивке, в свой лес, к своим друзьям из Алешкинской школы.
        А с этой зимы пошли неприятности. Еще в начале ноября ребята узнали, что лодку, оставленную на берегу Ленивки на зимовку, кто-то куда-то уволок. Это был ушкуй  — рыбацкий баркас, подаренный ребятам ДОСААФом. Накануне Нового года стало известно, что кто-то растащил на дрова часть деревянного сарая. Потом… Что было потом, лучше не вспоминать. Весной из-за обилия снега Ленивка вышла из берегов. В школу сейчас же позвонили из сельсовета. В лагерь выехала аварийная группа ребят. Все было под водой  — спортплощадка, кладовая, сарай, кухня. Только печная труба одиноко высилась над разбушевавшейся рекой. Да, Ленивка на этот раз прилежно поработала! Несколько дней ребята боролись с ней, кое-что удалось отстоять. После паводка ученическая ремонтно-строительная бригада заново уложила плиту, привела в относительный порядок спортивные площадки, очистила берег от ила, занялась сараями. А сегодня…
        Когда Лена вернулась в школу, ее подозвала гардеробщица.
        — Вот тут спрашивают, где спортивный зал,  — сказала она и указала на невысокого роста пожилую женщину.
        «Инспектор из районо,  — мелькнула у Лены мысль.  — Зачем она пришла? А вдруг по поводу лагеря? Может там, в районо, уже знают о нашем несчастье, и она пришла оказать нам помощь?»
        И Лена предложила незнакомой женщине:
        — Пойдемте, я вас провожу.
        Лена шла впереди, а пожилая гостья  — за ней. Где-то в классах сидели за партами сотни ребят, но казалось, что во всем здании никого нет.
        — Вам, наверное, Леонид Васильевич нужен?  — сказала Лена не то вопросительно, не то утвердительно.
        — Если Леонид Васильевич преподает у вас физкультуру, то  — он,  — ответила женщина.
        — Вот здесь он занимается,  — сказала Лена, подходя к дверям спортивного зала.
        И как раз в это время прогремел звонок, и словно одновременно с ним сработала какая-то невидимая пружина, освободившая дремавшую в течение трех четвертей часа молодую энергию. Повсюду захлопали двери, раздался грохот и топот множества ног.
        Из спортзала выбежали ребята в трусах и майках, в руках у одного был волейбольный мяч. Потом из зала вышел немолодой уже человек в синем спортивном костюме.
        — Вот наш Леонид Васильевич!  — указала на него Лена.
        — Ну что?  — спросил Леонид Васильевич, подходя к Лене.  — Успешно? Доски отпустили? Склад не закрыт?
        — Нет досок, Леонид Васильевич. То есть, есть доски, только… Это, Леонид Васильевич, к вам.
        — Очень приятно. Извините, сейчас освобожусь,  — сказал Леонид Васильевич незнакомой женщине и снова повернулся к Лене.  — Что ты говоришь, не понимаю.
        — Леонид Васильевич, мне сказали, что… что вообще нам некуда ехать… Там малярия.
        — Какая малярия? Говори толком.
        Лена глубоко вздохнула и уже заговорила медленно, размеренно.
        — Пришла бумажка, не знаю откуда. Там написано, что местность, где был наш лагерь, малярийная. И теперь не будет у нас лагеря. Понимаете,  — сейчас она уже обращалась к женщине,  — был у нас спортивный лагерь. Все мы там сделали: и спортплощадку, и беговую дорожку, кухню, сараи… А теперь начинать надо с начала. Но это ничего. Только бы место хорошее отвели, а то дадут пустыню какую-нибудь. Вот если бы районо помогло, тогда нам хороший участок отвели бы.
        — Да, вам лагерь нужен, это я знаю,  — сказала пожилая женщина.  — Я, Леонид Васильевич, тоже преподаватель, только по музыке. И к вам по делу.
        — Так вы учительница музыки,  — разочарованно протянула Лена.  — А я думала… Я подумала, что вы инспектор… Из районо…
        — Да, я учительница музыки. В тысяча девятьсот четырнадцатом году, накануне войны, окончила санкт-петербургскую консерваторию. С золотой медалью, моя девочка. А дело у меня, Леонид Васильевич, такое.
        — Я тогда потом, Леонид Васильевич,  — сказала Лена.  — Потом все расскажу.
        — Не знаю, с чего, собственно, начать,  — сказала, усаживаясь на скамейку, учительница музыки.  — Меня зовут Елена Петровна, фамилия Старобельская.  — Она на минуту задумалась.  — Леонид Васильевич, пусть не покажется вам глупым и бестактным мой вопрос, но скажите  — любите вы музыку?
        — По радио иногда бывают такие передачи: «Любите ли вы музыку»… Как можно не любить музыку?!
        — Тем лучше,  — сказала Елена Петровна.  — Мне тогда легче будет с вами говорить. Вот представьте, вы сидите в концертном зале. Выступает пианист, играет что-нибудь очень изящное, легкое.
        — Вальс Шопена, например,  — подсказал Леонид Васильевич.
        — Но зритель, или вернее слушатель, большей частью не знает, что за этой кажущейся легкостью и изяществом кроется огромный, почти титанический труд. Гаммы, упражнения, гаммы… По многу часов в день, изо дня в день. Такой же труд у балерины, у цирковых артистов…
        — У спортсменов,  — снова подсказал Леонид Васильевич.
        — Конечно, и у вас. Словом, если вы хотите добиться мастерства, надо трудиться, трудиться, трудиться. Пианист должен обладать недюжинной физической силой.
        — Вы правы. Но я не совсем понимаю.
        — Это необходимое предисловие к тому, что я сейчас скажу. Мне кажется, Леонид Васильевич, вы не очень хорошо знаете, как и чем живут ваши ученики. Только не обижайтесь.
        — Нет, я думаю, что знаю своих ребят.
        — Вы знаете только их сильные стороны. В вашей школе учится Виктор Черных. Учится он и у меня  — музыке. Играет на рояле. Способный малый, даже талантливый. Но в эту зиму он меня огорчил, страшно огорчил. Нет у него силы, ну, обыкновенной физической силы для упражнений. Я долго думала, чем помочь мальчику. С ним, Леонид Васильевич, надо быть очень осторожным. Обидчивый мальчик, с характером. Он мне сказал, что не ходит на ваши занятия. А как это получилось? Он тоже рассказал. Мать его всю жизнь тряслась над ним, боялась сквознячков, простуды, насморков. Единственный сыночек! И уговорила врача дать справку, что ему нельзя заниматься физкультурой. Бывают же такие сердобольные врачи и такие любящие матери, которые не понимают всей пользы физкультуры! И я решила прийти к вам, думала, вместе, общими усилиями добьемся чего-нибудь.
        — Я, право, не знаю, Елена Петровна, что вам сказать. Может быть, в самом деле, я доверялся формальным справкам, а мне надо было…
        — Что было, прошло. Будем думать, что делать дальше. Я слышала сейчас, что вы уже не первый год организуете лагерь. Впереди лето. Я верю, что все ваши неприятности с лагерем временные. И лагерь вы в конце концов создадите. И вам надо как-то так сделать, чтобы уговорить Виктора поехать туда. Проявите все свои педагогические способности. И создайте ему обстановку, чтобы он окреп. Мне кажется, это самое правильное. Другой человек, не Виктор, может быть, и сам бы всего добился. Но ему нужен коллектив. Ему нужен режим, дисциплина, ему требуется пример, товарищеская поддержка. Все это может быть только в лагере.  — Она вынула из сумочки листок бумаги и что-то написала на нем.  — Вот мой телефон. Как только что выяснится, позвоните.
        Она поднялась и пошла по коридору легкой для ее возраста походкой.
        Леонид Васильевич посмотрел ей вслед. Вот как иногда получается  — человек уверен, что все он делает так, как нужно, а появляется кто-то со стороны, находит в его работе промахи, недостатки…
        Он медленно стал подниматься по лестнице на четвертый этаж и здесь остановился у двери девятого класса «Б».
        В классе, возле окна, стояло несколько учеников, среди них видна была коренастая фигура Лены.
        — Так что же,  — горячо говорил плечистый, хорошо сложенный юноша,  — мы испугаемся каких-то там малярийных комаров? И потеряем все лето из-за них! Кто боится, пусть не едет.
        — Вот этого воробья,  — проговорил высокий мальчик, глядевший в окно,  — я уже вчера видел на нашем подоконнике…
        — Боже мой, вечно Олег свое… В такую минуту  — о воробьях!  — возмутилась Лена, но тоже посмотрела в окно.  — И как ты узнал, что это тот же воробей, который вчера здесь был?
        — По походке. Смотри, как важно расхаживает…
        — Я милого узнаю по походке,  — запел худощавый с бледным тонким лицом мальчик, вытиравший доску тряпкой.
        Леонид Васильевич внимательно посмотрел на него. Вот Черных! Не очень он крепок… Перевел взгляд на других стоявших у окна ребят. Там, слева, Николай Булавин, очень способный бегун, настойчивый и упорный, самозабвенно преданный спорту, но больше чем нужно самоуверенный А вот Олег Колычев, колючий и злой, не пропускающий ничего, над чем можно было бы посмеяться… Или Саша Еремин  — «хозяйственный мужичок», как его называют товарищи…
        Да, очень важно знать весовую категорию каждого из ребят, кто за сколько секунд и долей секунд пробежит стометровку… Ну, а чем они живут, что волнует и радует их?..

        В ОДНО ИЗ ВОСКРЕСЕНИЙ

        Никогда так хорошо не поется, как на лодке, плывущей по реке, в грузовике, несущемся с экскурсией по загородному шоссе, в вагоне воскресного электропоезда, который везет горожан на лоно природы… Уже все знакомые песни были пропеты, и Лена мучительно думала, что бы еще можно было спеть. Потом вспомнила и затянула низким и приятным голосом: «По долинам и по взгорьям…» Олег сейчас же взмахнул по-дирижерски рукой, повелительно посмотрел на Сашу Еремина, и тот тоненьким тенорком продолжал: «Шла дивизия вперед»… Олег снова взмахнул рукой, но никто не присоединился к запевалам, и песня оборвалась.
        — Так хорошо пели и перестали,  — сказала с сожалением продавщица в белой курточке, пристроившаяся на краю скамейки в середине вагона и державшая на коленях корзину с коробками конфет, пачками печенья, сдобными булочками.  — Не надо никакого радио.
        — Приезжайте к нам в лагерь,  — пригласил Саша,  — симфонический концерт для вас устроим.
        — Это, что называется, приходите к нам в гости, когда нас дома не будет,  — сказал Генка, мальчик с наголо выбритой головой.  — Мы еще сами точно не знаем, где наш новый лагерь, а ты зовешь туда. А может, еще такое место дали, что…
        — Мне не нравятся эти упадочные настроения,  — прервала его Зинаида Федоровна, молодая учительница биологии, настолько молодая, что ее очень часто принимали за ученицу, и даже не десятого, а девятого, восьмого класса.  — Надо, Леонид Васильевич, пресекать их в корне.
        — Давайте, ребята, потеснитесь, и пусть лучше Геннадий что-нибудь спляшет,  — предложил Леонид Васильевич.
        Леонид Васильевич бодрился, но на самом деле ему было далеко не так весело. Только два дня назад школе отвели, наконец, место для лагеря где-то в Бережках. Что это было за место, никто не знал. Скорее всего, оно было необжитым и неблагоустроенным, в этом смысле Генка, может быть, и был прав. Но беспокоило не это  — не испугаются ли ребята трудностей, появится ли у них желание все делать заново. Уже многие ученики и ученицы, которые в прошлом году жили в лагере, узнав о случившемся, отказались ехать этим летом. Оставалась, собственно, не такая уж большая группа, в основном лучших спортсменов школы, которые не мыслили себе другого отдыха. Но и эти лагерные энтузиасты могли оказаться не такими уж стойкими. Поэтому Леонид Васильевич всеми силами старался поднять моральный дух своего воинства. И вот это воинство ехало сейчас к месту будущего лагеря для проведения, так сказать, первой разведки.
        Поезд начал замедлять ход.
        — Все!  — сказал Леонид Васильевич, вставая.
        — Только, Генка, если место не понравится, не хныкать,  — предупредил Николай, выходя из вагона.
        — А что же, прикажешь танцевать?  — тряхнув головой, спросила стройная черноволосая девушка.
        — Тебе, Нонна, и приказывать не надо. Ты всегда рада потанцевать,  — невесело произнесла Лена.  — А я страшно волнуюсь. Нет, такого чудесного места, как в Алешкине, нам не видать, конечно.
        Поезд ушел, и все двинулись по платформе. Никого, кроме них, на ней не было. Только на скамейке возле газетной витрины, на которой колеблемые ветром шевелились остатки вчерашней газеты, тихо подремывал старичок.
        — Не видно что-то леса,  — сказала Лена, оглядываясь вокруг.
        — Ведь надо еще идти к нему. Не сразу же,  — ответила Нонна.
        — И почва какая-то песчаная,  — снова пожаловалась Лена и, нагнувшись, взяла в руки горсть земли.  — Супески сыпучие.
        — А по-моему это суглинок,  — подскочил к ней Олег.  — Зинаида Федоровна, что это за почва здесь?
        Зинаида Федоровна тоже нагнулась, взяла щепотку земли и потерла ее между пальцами.
        — Смесь супесков с суглинками,  — определила она наконец.
        Дорога шла между полями. «Супески», смешанные с «суглинками», оказались здесь простой пылью, по которой не так уж приятно было идти. Время от времени ветер, словно вспомнив о какой-то невыполненной им еще норме, налетал на озимые хлеба и бросал пригоршнями пыль в лицо и спину идущим.
        — Ну, где наш запевала?  — спросил Леонид Васильевич.  — А то совсем не слышно песен.
        — Очень сухо в горле,  — сказала Лена и для большей достоверности откашлялась.  — И вообще…
        — Что вообще?  — повернулся к ней Николай.  — Ведь договорились…
        — Ну, раз сейчас не до песен,  — сказал Леонид Васильевич, переходя с дороги на траву, где было меньше пыли,  — давайте поговорим тогда о деле. Вы знаете, ребята, что нам предстоит с лагерем? Ведь там, наверное, почти голое место…
        — Да, Сахара какая-то,  — нахмурилась Лена.  — Не то, что в Алешкине.
        В самом деле, более унылого пейзажа трудно было придумать. Поле было какого-то красноватого цвета, нигде, сколько мог охватить глаз, не видно было признаков леса и вообще какой-либо растительности. И близости реки не чувствовалось  — воздух казался чересчур сухим и знойным.
        — Какой чудесный, изумительный лес!  — вдруг всплеснула руками Нонна.  — Не могу разглядеть, что это  — пальмы или кипарисы.
        Все невольно оглянулись в ту сторону, куда она смотрела.
        — Сама ты пальма,  — сердито бросил Генка.
        — Ой, горная речка!  — восторженно продолжала Нонна.  — И кто-то едет на лодке!.. Боже, его несет поток… Он сейчас разобьется… А сколько цветов! Гортензии, орхидеи…
        Генка приложил руку к ее лбу.
        — Горячечный бред,  — определил он трагическим тоном.  — Мираж в пустыне… Фата-моргана… Огни святого Эльма… Снежный человек…
        Он сыпал всеми известными ему из книг о путешествиях умными словечками. И все уже улыбались, ко всем вернулось хорошее и бодрое настроение.
        — А ну-ка, бегом марш!  — вдруг скомандовал Леонид Васильевич.
        Все побежали. Дорога очень скоро пошла под уклон, появилась растительность, воздух стал более свежим и влажным.
        — Река!  — крикнул бежавший впереди Николай.
        Вдали показался деревянный мост, переброшенный через узкую мелководную речонку. Ребята остановились на пригорке.
        — Тут не раскупаешься,  — разочарованно проговорил Олег.
        — О чем мы договаривались?  — снова напомнил Николай.
        — Я и не думаю хныкать,  — начал оправдываться Олег и деланно улыбнулся.  — Смотри, даже смеюсь.
        — Выше головы, ребята,  — крикнул Леонид Васильевич.  — Дальше, говорят, река лучше…
        Они перешли через мост и стали подниматься в гору. Вдали показалась темная полоска леса, и скоро дорога повернула к нему.
        Все вошли в лес.
        — Ребята, это уже что-то…  — заявил Саша.  — Может быть, и в самом деле здесь не плохо.
        Леонид Васильевич остановился.
        — Вот что, друзья. Вы побудьте здесь, только никуда не уходите. А мы с Николаем пойдем в деревню. Надо узнать, где точно нам отведено место для лагеря.
        Они ушли.
        Олег подбежал к двум стоявшим рядом березкам и стал их рассматривать. Потом крикнул:
        — Идите сюда! Когда-то в старой России деревья стояли с ободранной корой. Знаете почему?  — И, не дожидаясь ответа, продолжал:  — Крестьяне жили настолько бедно, что из березовой коры варили суп. И обдирали деревья…
        — Не беспокойся, мы до этого не дойдем,  — сказала Нонна.  — Прикрепимся к ближайшему сельмагу, и он будет снабжать нас по первому разряду!
        Они спустились вниз, к самому берегу.
        Лена наклонилась к воде, окунула в нее руку, потом разогнала зелень, плававшую на поверхности.
        — Работенки здесь будет! Берег очистить надо  — раз, пристань сделать надо  — два, водоросли убрать  — три…
        — Пляж организовать  — четыре,  — в тон ей продолжал Олег,  — киоски с продажей фруктовых вод  — пять, мастерскую по ремонту спортинвентаря  — шесть…
        Конечно, Алешкино было непревзойденным, ни с чем не сравнимым по своей живописности и удобствам местом. Но и тут было совсем не плохо. В реке, чуть подальше от берега, была чистая, прямо-таки прозрачная вода  — видно было песчаное дно и даже рыбы, сонно плавающие где-то в глубине. Частый кустарник, росший у реки, переходил в густой смешанный лес. Тропинки, извиваясь, сбегали к воде. Холмы, окружавшие поляну, где должен был разместиться лагерь, защищали ее от ветра…
        Послышался шум мотора, и из-за деревьев на дорогу выскочил маленький автомобиль с брезентовым верхом. В нем были Леонид Васильевич и Николай, за рулем сидел пожилой, плотный мужчина.
        — Вот, познакомьтесь,  — сказал Леонид Васильевич,  — это Александр Иванович, председатель колхоза.
        Пожилой мужчина пожал всем поочередно руку. Потом низким густым басом сказал:
        — Правление колхоза отвело это место для вас. Даже прикинуло, как надо спланировать лагерь. Здесь вы поставите ворота. Почему? А потому, что прямо к ним ведет дорога. Она достаточно широкая для подъезда машин.
        — Слева от входа,  — сказал Николай,  — мы поставим хозяйственный сарай. В нем будем держать лопаты, пилы, дрова… А напротив  — построим кухню…
        — Здесь?  — Саша посмотрел, куда указывал Николай, с видом знатока.  — Пожалуй, для кухни это подходящее местечко.
        Потом все прошли к почти прямоугольной ровной площадке.
        — Вот здесь ставьте палатки,  — предложил председатель колхоза.  — Есть они у вас?
        — Пока нет, но будут,  — поспешила заверить Нонна.  — Наши девочки сами сошьют из брезента… Но я не вижу одного. Где тут самое поэтическое место? Чтобы пели соловьи и цвели цветы…
        — Орхидеи и гортензии?  — насмешливо спросил Генка.
        — Нет, анютины глазки и ландыши. Нам надо устроить танцплощадку.
        — Ну, конечно, без нее никак нельзя,  — рассмеялся Александр Иванович.  — Не волнуйтесь, найдется и для нее место.
        Он повел всех к полянке, окруженной со всех сторон молодыми березками.
        — А как здесь у вас с питьевой водой?  — с беспокойством оглянулась Зинаида Федоровна.
        — Вода не плохая в наших местах. Недалеко есть колодец, мы вам покажем.
        — Во всяком случае, Леонид Васильевич, надо будет сделать анализ воды,  — заключила Зинаида Федоровна.
        Александр Иванович взялся за дверцу машины и, усаживаясь за руль, сказал:
        — В общем, если что надо, пожалуйте ко мне… А как, между прочим, у вас обстоит дело с капиталами? Есть что-нибудь на счету в банке?
        — Кое-что мы собрали.  — ответил Леонид Васильевич.  — Не очень много, но все-таки. Наши комсомольцы работали на стройках района, сдавали металлолом, макулатуру… Надеемся, что и шефы подкинут. А потом соберем между собой.
        — Ну, тогда все в порядке,  — одобрил председатель и запустил мотор.
        — Деловой,  — произнес Олег, провожая глазами машину.  — Председатель колхоза, который не умеет управлять автомобилем, по-моему, ничего не стоит.
        Еще долго ребята бродили по территории будущего лагеря. Определили места для линейки и для мачты, вымерили площадку для палаток, кухни, кладовой. Отвели специальные места для умывания, туалета. Вбили колышки там, где будут спортивные площадки. Нашли место для огорода.
        Тут уже Саша не выдержал:
        — Леонид Васильевич, ну какое нам дело до будущей картошки и огурцов? Душа сейчас просит чего-нибудь материального.
        — Да, пора уже,  — произнес Леонид Васильевич.  — Ну-ка, Швырок, вытаскивай наши запасы.
        Лена вынула из рюкзака кусок брезента и разостлала его на земле. Затем появились банки с консервами, ложки, ножи, вареный картофель, соль, колбаса, яйца. Земля была еще сырая, кое-кто уселся на пнях, а некоторые так стоя и приступили к еде.
        — Ну как, Саша, удовлетворена душа?  — спросил Леонид Васильевич, когда «первый заход» был закончен.
        — Вполне,  — посыпая яйцо солью, ответил Саша.  — Теперь можно и отдохнуть.
        — Я не знала, что ты такой сибарит,  — возмутилась Зинаида Федоровна.  — Как это тебя выбрали в совет лагеря?..
        — Это он больше притворяется, Зинаида Федоровна,  — поспешила заступиться за товарища Лена.  — Он вовсе не такой.
        — Защищай!  — сказал Олег.  — Его в древней Спарте уничтожили бы еще в утробе матери.
        — Ну вот что, спартанцы и сибариты,  — проговорил Леонид Васильевич, складывая перочинный ножик.  — Не все хорошо в нашей физкультурной работе. Ведь в нашей школе немало есть ребят, которых мы не заинтересовали еще спортом…
        — В самом деле,  — воскликнул Олег,  — у нас есть ученики, которые даже на знают, как зовут преподавателя физкультуры.
        — Это плохо. А еще хуже, что преподаватель физкультуры не знает, как зовут этих учеников,  — сказал Леонид Васильевич.
        — А почему, Леонид Васильевич, именно сейчас вы об этом заговорили?  — спросила Лена.
        — Почему? Много причин, Лена. Главная же  — лагерь нам поможет привлечь таких ребят к спорту.
        — Очень нужно!  — отмахнулся Генка.  — Да и разве пойдут они. Попробуйте привлеките к спорту Сашу Маслова.
        — Его в первую очередь!  — сказал Леонид Васильевич.  — Он когда-то пробовал заниматься спортом, и ничего не вышло. Самолюбие его было задето. И появилась у него этакая маска  — мол, не нужен ему спорт, он выше его. Зачем ему спорт, если он хорошо декламирует? А другой поет, третий играет.
        — Вот у нас есть такой  — Виктор Черных,  — вспомнила Нонна.  — Хорошо играет на рояле, а к спорту относится иронически.
        — Вовсе не иронически,  — вмешался Николай.  — Он признает спорт, но только…
        — Только для других?  — перебил его Олег.
        — Видишь ли… С детства он не занимался им. А сейчас трудно начинать. Я, думаете, мало с ним спорил, ругался по этому поводу?
        — Но у него, как будто бы, была справка от врача,  — сказала Нонна.
        Николай махнул рукой.
        — Справка!  — сказал он пренебрежительно.  — Ее мама выхлопотала. Я уж не знаю, как с ним…
        — А его надо было заставить,  — упрекнул его Леонид Васильевич.  — И ты прежде всех должен был это сделать. Ведь ты его приятель как будто.
        — Нет, я просто не могу удержаться от смеха,  — сказал Олег.  — Представить себе Виктора в майке, в трусах. Это же не человек, а какой-то воробышек.
        — Если воробышек, то уж, конечно, маэстро воробышек,  — рассмеялась Нонна.
        — Да, да, это очень правильно,  — поддержала Зинаида Федоровна.  — Пускай эти воробышки у нас в лагере за лето расправят свои крылышки.
        — У нас как-то скучно назывались отряды  — номер первый, второй, третий,  — пожаловалась Лена.  — А надо что-нибудь…
        — Менее официальное, хочешь сказать?  — подсказала Нонна.
        — Да, да! Пусть это будут спортивные общества, и каждое со своим названием.
        — Да, что-то в этом роде,  — согласился Леонид Васильевич.  — И соревноваться надо будет не только по спорту. Пусть общества соревнуются, как у них поставлена самодеятельность, дисциплина, что ребята читают, чем интересуются.
        — Тогда я пойду в то общество, куда запишется Витька!  — воскликнула Лена.  — Он такие сонаты будет играть, что мы всех забьем.
        — А где рояль?  — насмешливо спросил Генка.
        — Да, правда. Я об этом не подумала… Ну, ничего, он музыкальный кружок организует. Или будет играть на баяне.
        — Воробышек еще не прилетел в ваше орлиное гнездо,  — улыбнулся Леонид Васильевич.  — Виктора надо еще уговорить. Его и еще кое-кого.
        — Его не сагитируешь,  — снова безнадежно махнул рукой Николай.
        Леонид Васильевич неодобрительно покачал головой, потом сказал:
        — А если попробовать? А? Попробовать, по-моему, надо…

        ВИКТОР И ЕГО МАМА

        Сегодня в первом отделении исполнялся концерт Рахманинова для рояля с оркестром. Виктор еще не играл его, но знал почти наизусть. Обычно он следил за исполнением с придирчивостью завзятого профессионала. А сейчас никак не мог сосредоточиться. Тогда он стал смотреть по сторонам. Вот там, впереди, чуть наискосок, какая-то девушка вся подалась вперед, даже коса перевесилась на грудь, но девушка так и не поправила ее. Старичок рядом с Виктором держал на коленях ноты и водил по ним пальцем. Виктору вспомнился бухгалтер с маминой работы, который, по ее словам, был жуткий педант и придирался к каждой копейке. И этот старичок тоже, видимо, проверяет, все ли ноты, отпущенные композитором, пианист доносит до слушателей…
        Финал концерта оркестр сыграл с большим воодушевлением, и когда музыка кончилась, публика долго аплодировала.
        — Пойдем, пройдемся,  — предложила Александра Николаевна.
        Они вышли в фойе.
        — У него очень хорошее пианиссимо,  — сказала Александра Николаевна.
        Она любила и понимала музыку, даже сама немного играла на рояле, но после смерти мужа совсем забросила инструмент. Сейчас она работала машинисткой в проектной организации и жила одной мыслью, одним желанием  — увидеть сына музыкантом.
        — Ничего особенного,  — сказал он, хотя на самом деле пианиссимо выступавшего пианиста ему самому очень понравилось.
        — Что с тобой сегодня?  — спросила Александра Николаевна, сразу почувствовавшая, что с сыном творится что-то неладное.
        — Ничего, мама,  — ответил Виктор, прекрасно понимая, что этими словами он никак не успокоил мать.
        Некоторое время они ходили молча. На диванчике освободилось место, и они сели.
        — Все-таки что с тобой?  — уже более настойчиво спросила Александра Николаевна и выжидающе посмотрела на сына.  — Ну?
        Виктор отвел глаза в сторону.
        — Ладно, не будем,  — примирительно произнесла мать и, чтобы как-то переменить тему разговора, сказала:  — Вот и ты когда-нибудь будешь выступать на сцене. Только бы мне дожить до этого. Ей показалось, что Виктор поморщился.  — Вылечим тебя, все встанет на свое место. Я записалась к гомеопату. Он, говорят, делает чудеса. Да, собственно, ничего у тебя особенного и нет.  — Она больше успокаивала себя, чем сына.  — Небольшое переутомление.
        — Мама,  — голос Виктора сразу охрип,  — я тебе хочу сказать. Только здесь не место. Ну, да все равно. Мама, я больше не буду заниматься. Уже неделю, как не хожу туда. И больше ни о чем не расспрашивай.
        — Неделю не ходишь?  — воскликнула в испуге Александра Николаевна.  — И так спокойно, безучастно об этом говоришь. Не будешь учиться… Как же так? Ты шутишь, конечно.
        Виктор молчал.
        Уже прозвенели все звонки, опустело фойе. Потом потушили огни. Дверь в зал оставалась открытой, и оттуда доносились звуки настраиваемых инструментов. Мать и сын все продолжали сидеть на диванчике.
        — Ушел, потому что не люблю ничего бесцельного,  — стал объяснять Виктор.  — И не хочу быть тапером. А стать настоящим музыкантом  — не могу.
        — Но ведь это же…  — Александра Николаевна не знала, как бы помягче выразиться.  — Это же катастрофа!
        — Пожалуй, да,  — спокойно сказал Виктор как о чем-то давно передуманном и уже пережитом.
        Он посмотрел на мать. У нее был беспомощный, растерянный вид.
        — Но ведь не все еще потеряно… Гомеопат…  — Мать цеплялась за все, что могло как-то поколебать решение сына. Нет, она знала, слишком хорошо знала его и поэтому, не договорив, замолчала.
        — Может быть, пойдем? Совсем уйдем отсюда,  — предложил Виктор, вставая.
        — Да, да. Я думаю, лучше пойти,  — поспешила согласиться Александра Николаевна и тоже встала.
        Они молча вышли на улицу.
        Дойдя до угла, Виктор остановился.
        — Знаешь что, мама. Ты иди домой, а я немного пройдусь.
        Александре Николаевне очень не хотелось оставаться одной и отпускать от себя сына, но она не стала возражать. И только спросила:
        — Скоро придешь?
        — Скоро.
        Виктор пошел по улице Горького. Ему казалось, что все, кто шел рядом с ним, обгонял его или попадался навстречу, были счастливее его. Какой-то долговязый парень толкнул его. Парень извинился и пошел впереди. Под мышкой у него было несколько книг и тетрадей. Вот, дело есть у человека, спешит куда-то. А он? Он был еще совсем ребенком, когда в доме впервые заговорили о его музыкальных способностях. Тогда жив был отец, он подсаживал его на высокий вертящийся стул у пианино. Потом все его интересы, вся жизнь сосредоточились в одном  — в музыке. И вот теперь надо забыть о ней. А может, стать тапером, но только не бросать любимое дело? Нет, он не сможет так жить. Конечно, рвать, рвать не раздумывая.
        На углу площади был кинотеатр. Виктор вошел в вестибюль. Здесь было много народу, но билетов уже не было. Но он все равно не пошел бы… И он вернулся на улицу.
        К тротуару подъехала маленькая автомашина и остановилась как раз рядом с ним. Из нее вышла девушка с портфелем, за ней милиционер. «Инкассатор» возьмет выручку и повезет в банк»… И у нее есть дело, пусть маленькое, но полезное… И он будет делать что-нибудь маленькое, не обязательно ведь играть на рояле.
        Виктор вдруг впервые со страшной ясностью понял весь смысл этих слов: он не будет играть на рояле. Не будет играть… А, может быть, действительно, гомеопат найдет какое-нибудь средство. Нет, что они могут со своими пилюлями. Это мама все выдумывает. Он вспомнил о матери, и ему теперь стало жалко уже не только себя, но и ее.
        Наконец ему надоело ходить по улицам. И он сел в троллейбус, который шел к его дому. Против остановки была его школа. Зайти в нее? Там, кажется, идут занятия в спортивном зале… Ну да, надо поговорить с Николаем, если не с ним, то с кем же тогда говорить?!
        Виктор чуть приоткрыл дверь в спортивный зал. Здесь он увидел много ребят, и у всех, кто прыгал, кто подтягивался на кольцах, раскачивался на перекладине, у всех были мускулистые тела, все спортсмены были веселы и жизнерадостны. Он вспомнил, как впервые, еще пятиклассником, вошел в этот зал. Учитель предложил к следующему уроку принести с собой майки, трусики и тапочки. Мать пришла в ужас  — ведь там, в холодном зале, в одних трусиках и тапочках можно простудиться. Пошла к врачу и добыла у него справку об освобождении. С тех пор он перестал ходить на уроки физкультуры. А если бы ходил, может быть, был бы таким, как Николай и все остальные. Ведь не родятся же силачами… А что если зайти сейчас в зал, подойти к Леониду Васильевичу и попросить, чтобы разрешил заниматься? Он будет делать все, что скажет ему учитель, все, что нужно, чтобы стать таким, как эти ребята. Но тут же он невесело усмехнулся  — куда ему лезть в их компанию!
        Виктор осторожно прикрыл дверь, отошел в самый конец коридора и сел на скамейку.
        Неожиданно дверь спортзала распахнулась, и оттуда вышли Леонид Васильевич, Николай и еще кто-то, но кто Виктор в наступивших сумерках уже не различил. Куда они пошли? Ну да, у них тоже есть свои какие-то дела, разве до него им всем? И он подумал, что, в сущности, у него есть один только настоящий друг, и друг этот  — мама…
        Он посидел еще и не спеша направился домой.
        На его звонок дверь открыла мать.
        — А, наконец-то!  — воскликнула она.  — А тебя тут ждут.
        — Кто ждет?  — спросил он, проходя в переднюю.
        — Два твоих учителя пришли, Елена Петровна и преподаватель физкультуры, из школы… Витенька, я так растерялась, я не знала, что им сказать… без тебя… Они хотят, чтобы ты поехал на лето куда-то в лагерь.
        Александра Николаевна все это проговорила на ходу, второпях, но Виктор жадно ловил каждое ее слово. Леонид Васильевич пришел сюда, к нему. А ему казалось, что никому нет до него дела, что о нем никто не думает. Елена Петровна? Она при чем здесь, если речь идет о лагере? А почему нет Николая? Ведь они вместе с Леонидом Васильевичем вышли.
        Елена Петровна и Леонид Васильевич сидели за столом. Перед ними стояла ваза с конфетами и печеньем.
        — А вот и он,  — сказал Леонид Васильевич.  — Где ты пропадаешь?
        — Ну, Леонид Васильевич,  — предложила Елена Петровна,  — выкладывайте ему, зачем мы пришли.
        — Мне мама уже сказала, насчет лагеря. Только…
        — Я, товарищи, не понимаю,  — вмешалась Александра Николаевна.  — Вы же знаете, что Витя очень слаб здоровьем. Ну посудите сами, куда ему ехать в лагерь? Жить в палатках, в сырости. Дожди, ветер, а он так легко простуживается.
        — Александра Николаевна,  — начал Леонид Васильевич,  — разрешите говорить с вами откровенно. Я  — тренер, физкультурный работник. Голова раскалывается от всяких дел, а я бросаю все и иду к вам. И не я один, идет и Елена Петровна. Почему, вы спросите? Охотно отвечу. Потому что я не только тренер, я  — школьный учитель. И судьба моего ученика меня волнует.
        — Виктор одаренный мальчик,  — сама не зная к чему, сказала Александра Николаевна.  — Ему нельзя, как всем.
        — Да будь он талантлив, как сам Бетховен, но…  — Леонид Васильевич боялся, что скажет резкость, и замолчал.
        — Я не умею ничего делать. Мяча даже по-настоящему бросить не могу,  — тихо произнес Виктор.  — Как же я поеду в лагерь?
        — Слушай, Виктор,  — начала Елена Петровна,  — как ты знаешь, я тоже не спортсменка, я преподаватель музыки. Но знаю, что дают занятия спортом. А ваш сын, Александра Николаевна, ой, как нуждается в силе… Бах, Рахманинов, Лист не спрашивали его, сильные ли у него руки, когда писали свои концерты и прелюдии.
        — Мы с ним к гомеопату пойдем,  — робко, сама уже понимая, насколько ее слова не убедительны, сказала Александра Николаевна.
        — Ну, конечно, глотать лекарства куда легче, чем делать эти, как вы их там называете, Леонид Васильевич, сальто и кульбиты.
        Виктор сидел, не подымая головы. Потом тихо сказал:
        — Там в лагере будут отборные спортсмены. Ну куда мне равняться с ними?
        Леонид Васильевич положил руку на плечо Виктора.
        — В том-то и дело, что будут не только отборные. Будут разные. А с такими, как ты, станем заниматься особо. Чтобы им было и под силу и интересно. Кроме того, твои, музыкальные способности в лагере очень пригодятся. Мы будем соревноваться и в спорте, и в том, кто сильнее в драматическом искусстве, в пении, танцах, литературе… Программа обширная.
        — Я совсем об этом не думала,  — нерешительно произнесла Александра Николаевна.  — Отпустить его одного. Он ничего не умеет. Это очень страшно.
        — Перестань, мама!  — воскликнул Виктор.  — Даже стыдно! Как будто я… И не такой я беспомощный.
        — Ну, ладно, не волнуйся, Виктор,  — сказал Леонид Васильевич, вставая.  — Дело такое нельзя с кондачка решать. Мы пойдем, а вы, Александра Николаевна, подумайте. Подумайте о Викторе, а не о том, что вам трудно будет на некоторое время с ним расстаться. Подумайте, с ним поговорите.
        Виктор тоже встал.
        — Я, Леонид Васильевич, уже решил. Я поеду в лагерь. Я вам очень благодарен. И вам, Елена Петровна. А ты, мама, не расстраивайся.
        Александра Николаевна вздохнула.
        — Если бы все это было к лучшему, а то заболеешь еще там.
        — Геркулесом вернется он, поверьте мне,  — убежденно проговорила Елена Петровна.  — Будет первым гимнастом.
        — И первым пианистом,  — добавил Леонид Васильевич.
        Когда гости ушли, Александра Николаевна принялась убирать со стола. Виктор сел на диван с книгой. Оба молчали. Матери было обидно, как это так сын решил все без нее, слишком уж он стал взрослым, самостоятельным. А с другой стороны ее немного радовало, что все как-то само собой разрешилось, может быть, и на самом деле в лучшую сторону. А Виктору ни о чем не хотелось говорить сейчас. И читать не хотелось. Он просто держал в руках книгу, раскрытую наугад, вовсе не на том месте, где вчера остановился.
        Со двора донесся негромкий протяжный свист, потом два коротких. Виктор отложил книгу и подошел к окну  — да, во дворе стоял Николай.
        — Мама, я на минутку выйду,  — сказал он, проходя по комнате к двери.
        Было уже темно, тусклая лампочка освещала скамейку, возле которой стоял Николай. Виктор направился к нему.
        — Ну что, были?  — спросил Николай.
        — Были. Леонид Васильевич и моя учительница. Оба. Это ты их напустил на меня?
        — С какой стати я. Они сами. Я тут на третьем плане.
        Они вернулись к скамейке, сели.
        — Леонид Васильевич умеет говорить убедительно,  — после некоторого молчания начал Виктор.  — Это, по-моему, потому что он сам убежден в том, что говорит.
        — Это у всех так,  — коротко сказал Николай.
        — В общем я еду. Как-то решил сразу. Так что ты можешь радоваться.
        В окне второго этажа открылась форточка, и через нее просунулась голова.
        — Витя!  — крикнула Александра Николаевна.  — Вот вы сидите так, на холоде! Вы простудитесь! Идите домой!
        — Иду!  — крикнул Виктор.
        Они встали и пошли по двору.
        — Может, зайдешь, Колька?  — спросил Виктор, останавливаясь в подъезде.
        — Нет, мама ждет. И так с тобой тут провозились.
        И по своему обыкновению, не попрощавшись, они разошлись.

        ПЕРВЫЕ ДНИ В БЕРЕЖКАХ

        Лена сегодня дежурила по лагерю. Было холодно, и она надела пальто, из-за которого пришлось столько поспорить с мамой, все-таки втиснувшей его напоследок в чемодан.
        Девушка заглянула в палатку, где висели на столбе часы  — на них было без шести минут пять. Прошла мимо палаток, постояла у мачты для флага. Поправила разноцветные камешки, выложенные вокруг мачты. Потом проверила, что делается в столовой, на складе  — все было в порядке.
        На кухне под навесом у плиты возился дежурный повар Саша Еремин.
        — У тебя что сегодня, Еремин, в меню?  — строгим официальным тоном спросила дежурная по лагерю.
        Саша повернул к ней недовольное лицо:
        — Какое там еще меню! Плиту никак не разожгу, дрова сырые.
        — Завтрак должен быть готов к восьми часам,  — прервала его жалобы Лена.  — А Клавка, то есть помощник дежурного по кухне, где?
        — Пошла ветки сухие искать в лесу. Дрова мокрые, как будто в воде пять лет мокли.
        — Слушай, Еремин. Только ты не ной! Противно слушать. Давай сюда щепки. Зажигай спичку.
        — Почти весь коробок сжег,  — мрачно признался Саша.
        — Ничего. Сейчас будут гореть.
        У Лены тоже не очень ладилось дело, но все же общими усилиями плиту удалось растопить. Саша поставил котел с водой на огонь.
        Лена вымыла руки в корыте, вытерла их тряпкой и уселась на корягу, служившую стулом для Дежурных поваров.
        — Я говорила Леониду Васильевичу, что прежде надо было курсы организовать, надо было всех вас учить и меня, конечно, тоже, как пилить и колоть дрова, как чистить картошку, сколько соли класть в суп… А то вчера невозможно было есть лапшу, соленая-пресоленая.
        Она встала и, снова напустив на себя важность, соответствующую занимаемой ею в это утро должности, заявила:
        — Я пойду сейчас по лагерю, а ты, Еремин, смотри не опоздай с завтраком. И насчет соли поаккуратнее!
        Верхушки деревьев были уже освещены, но солнца еще не было видно. В лесу громко, на все голоса, пели птицы, ветер, набежавший с реки, шевелил листья.
        Ровно в семь, минута в минуту, раздались звуки горна. И сейчас же лагерь, только что погруженный в сонную тишину, ожил. Репродуктор на столбе начал хрипло играть спортивный марш. Из палаток выскакивали юноши в трусах, девушки в трусах и майках. Перегоняя друг друга, они спустились к реке.
        А Лена опять появилась на кухне. Взяла вилку, ткнула в картошку, которая варилась в котле, и теперь уже чуть не плача проговорила:
        — Она же сырая… Слушай, Еремин. Надо было с вечера за плиту браться, если ничего не умеешь.
        Отвернув от плиты раскрасневшееся лицо, Саша сказал:
        — Чем командовать, ты бы лучше помогла.
        — Есть у меня время! Чтобы в восемь часов картошка была на столе. Хоть сам лезь в плиту, а довари картошку.
        Она вышла из кухни. Зарядка уже кончилась, ребята разошлись по палаткам. Шла уборка постелей. Лена ходила из палатки в палатку, следила, чтобы аккуратно были заправлены постели, взбиты подушки.
        Потом все пошли на завтрак. Картошка была совсем не сырой, в меру посоленной. Вкусным было и кофе с хлебом и маслом. Или, может быть, так казалось ребятам, успевшим порядком проголодаться на свежем утреннем воздухе. И Виктор ел этот простой, приготовленный в походных условиях завтрак с большим аппетитом, чем пирожки, пончики и ватрушки, которые с такой любовью пекла для него мама.
        Николай то и дело посматривал на своего приятеля, а потом перегнулся через стол и вполголоса сказал:
        — Все-таки на зарядку не ходишь?
        — Завтра пойду обязательно.
        — Не думай, что все будут на тебя одного смотреть. У каждого своих дел полно…
        Виктору очень хотелось поскорее прекратить этот разговор: ребята уже начали прислушиваться к нему. И он как можно убедительнее произнес:
        — Говорю, что завтра буду. И не приставай больше.
        На скамью рядом с Леонидом Васильевичем села Лена. Улучив момент, когда начальник лагеря отставил тарелку и взялся за кофе, она обеспокоенно проговорила:
        — Леонид Васильевич, все-таки что-то надо делать с плитой. Одно наказание с ней.
        — А что?  — поинтересовался Леонид Васильевич, размешивая ложечкой сахар.
        — Никак не хочет гореть! Сашка… то есть, Еремин, дежурный по пищеблоку, несколько часов возился с ней. Надо будет, Леонид Васильевич, найти в деревне печника.
        — А кто больше всех кричал  — не хотим быть иждивенцами? Не будем белоручками, маменькиными сынками?! Ты же громче всех кричала тогда, на школьном собрании. А сейчас за помощью к специалисту? Да?
        — Мы сами ее выложили, вы знаете. А она не работает! Тяги нет или еще чего-то. И больше нельзя с ней мучиться.
        Леонид Васильевич залпом допил свой кофе и встал.
        — Ты вот что. Собирай народ на работу, уже скоро девять. А насчет плиты решим так: бери еще двух ребят, лучше мальчиков, и идите разыскивать мастера. Расспросите его хорошенько, пусть все тонкости вам расскажет, объяснит, что с печкой. Если нельзя исправить, сами по-новому переложите ее… Сами, понятно?
        После завтрака все разошлись по лагерю.
        Зинаида Федоровна и несколько девочек занялись оборудованием культпалатки. «Художники», расположившись прямо на траве, под солнцем, раскрашивали сейчас щиты, на которых с завтрашнего дня будут вывешиваться правила внутреннего распорядка, планы тренировок, соревнований. Установили в палатке шкаф, в него поставили патефон, положили шахматы, шашки, домино.
        — Ребята, имейте в виду, сегодня последний день для ликвидации недоделок!  — твердила всем Лена, переходя от одной группы работающих к другой.  — Это я вам заявляю, как дежурная по лагерю.  — Она сделала паузу и добавила:  — И как член совета лагеря.
        Вчера ее выбрали в совет лагеря, и она очень гордилась этим. Шутка ли сказать  — в совет вошли лучшие спортсмены, лучшие ученики школы, передовые комсомольцы, такие, как Николай, Олег, Генка… И  — она!
        Бригада Николая копала грядки под огород. Здесь был и Виктор. Ему Николай лопаты не дал, а поручил уносить с огорода камни и разный мусор.
        — Ого, дело идет,  — одобрительно сказала Лена.  — Только ты, Виктор, подальше кидай все, куда-нибудь в бурьян.
        — Слушай, Лена,  — распорядился Николай, у которого после его избрания председателем совета лагеря появилось много забот.  — Проследи, чтобы закончили столы для шахмат. Леонид Васильевич уже напоминал мне о них.
        — Хорошо, прослежу,  — ответила Лена. И тут же восторженно продолжала:  — А что Генка придумал, просто молодец! Обложил палатку внизу дерном. Теперь будет тепло, а в дождливую погоду сухо. Севка уже решил написать об этом в стенгазету, в порядке обмена опытом…
        В час дня все пошли купаться. Большинство ребят сразу же уплыли на середину реки, только несколько мальчиков и девочек барахтались у самого берега. Какой-то бритоголовый мальчишка брызгал водой на двух девочек, а те пронзительно визжали на всю реку.
        Лена деловито расхаживала по берегу и время от времени, прикладывая ко рту ладони в виде рупора, кричала: «Галочка, не заплывай далеко!» или «Вовка, вернись назад!» Потом шла дальше, останавливалась перед лежащими на берегу и советовала не перегреваться на солнце.
        — Ленка! Постой!  — донесся до нее откуда-то с середины реки голос Николая.
        Лена остановилась. Над водой поднялась его рука и снова раздался крик:
        — Подожди! Я сейчас вылезу!
        Николай сделал несколько сильных взмахов и очутился на берегу.
        — Слушай, Ленка,  — сказал Николай, подпрыгивая на правой ноге.  — Фу, черт, полное ухо воды… Ты Витьки не видела?
        — Нет.
        Николай закрыл ладонью правое ухо и снова подпрыгнул. Потом стал прыгать по очереди то на правой, то на левой ноге. Несколько раз прыгнул на обеих. И пояснил:
        — Что-то булькает в мозгах, а наружу не выливается… Ну, пойдем искать Витьку.
        И он быстро зашагал, громко шлепая по песку босыми ногами и оставляя на нем мокрые следы.
        Они дошли до излучины реки. Николай остановился и несколько раз громко крикнул:
        — Витя!.. Витька!..
        — Чего, собственно, мы так переживаем?  — спросила Лена.  — Ничего с ним не случится, поверь мне. Где-нибудь лежит, загорает…
        — Ты же его знаешь,  — с досадой проговорил Николай и с силой ударил себя ладонью по правому уху.  — Ей богу, мне эта вода просто осточертела!.. А Олег прозвище какое ему дал, очень подходит  — воробышек!.. Боюсь, понимаешь, утонет еще, ведь он плавать совсем не умеет.
        Они пошли дальше. На берегу сидели двое ребят  — Рудик и Вова. Оба они были, в отличие от всех остальных, одеты. На Рудике были трусы и клетчатая навыпуск курточка, на Вове  — трусы и шелковая тенниска.
        — Вот еще воробышки,  — усмехнулся Николай и подошел к ним.  — Вы что же, хлопцы, не загораете? Такое солнце хорошее, а вы… Еще пиджаки надели бы, а?
        Рудик нехотя поднялся.
        — Очень грязный пляж. Далеко не золотой берег. А кроме того, раздражает ветерок. Бриз или муссон, не разберу пока.
        — Хватит вам выламываться, честное слово!  — вспылил Николай.  — Обязательно надо что-то закручивать.
        — А как с топливом?  — вмешалась Лена.  — Имейте в виду, ребята, это ответственное задание, топливо надо заготовить заблаговременно, чтобы перебоев не было!
        — Сделаем, не беспокойся!  — лениво проговорил Вова.
        С пляжа Лена и Николай зашли на всякий случай в палатку  — здесь Виктора тоже не было.
        Не явился он и к обеду.
        Его исчезновение уже не на шутку взволновало Николая. Наскоро поев, он снова отправился на поиски своего злополучного приятеля.
        Он прошел до конца участка, отведенного для купанья,  — Виктора нигде не было. Отправился искать дальше. И вдруг в густой зелени мелькнуло что-то белое. Николай бросился туда, раздвинул кусты и увидел Виктора. Тот спал, подставив солнцу обнаженные грудь, ноги, руки, лицо.
        — Витька, черт!  — Николай стал расталкивать товарища.  — Проснись, чертяка!
        — А что? Что ты?  — сквозь сон пробормотал Виктор, медленно открыв глаза и сейчас же закрыв их.
        Николай снова тряхнул его.
        — Это ты, Колька?
        — Я, я. Ты чего сюда забрался? Полдня ищу тебя.
        — Я что  — долго спал?  — Виктор приподнялся.  — Мне не хотелось среди всех. Не люблю я раздеваться при других. Ну, пошел искать укромное местечко. Здесь очень хорошо.  — Он стал натягивать на себя рубашку.  — Наверное уже пообедали? Дадут мне поесть? Очень хочется.
        — Конечно, дадут.  — Николай присел на траву.  — А я перепугался, Витька. Мерещились всякие ужасы.
        — Я не знал за тобой этого. Ты же всегда говорил  — в здоровом теле здоровый дух. А у тебя  — нервы.
        — Холодные обтирания утром, водные процедуры вечером, каждый день. Откуда же у меня могут быть нервы? Просто за тебя перепугался. Вот, думаю, вытащу из воды бывшего Витьку, а он посинел и весь распух. «Тятя, тятя, наши сети…»
        Виктор встал.
        — Ну, твоими страхами сыт не будешь. Пойдем.
        Обед уже давно закончился, все, что осталось еще в кастрюлях, остыло. Но Николай упросил Еремина, тот подогрел для «воробышка» и первое и второе. Ел Виктор на кухне. Он поминутно ерзал за столом, поправляя на животе то брюки, то рубашку.
        — Чесотка какая-то,  — пожаловался он Николаю.
        — Обжегся на солнце, наверное,  — высказал предположение Николай.  — Помучаешься еще.
        — Ничего,  — сам себя успокоил Виктор.  — Загар придаст мне, знаешь, какой мужественный вид!
        После обеда они вышли из кухни. Весь лагерь отдыхал; на всей его территории стояла полная тишина.
        — Ты вот что, Витька,  — сказал Николай.  — У меня скоро начнется заседание совета, мне нужно подготовиться. А ты иди полежи немного…
        Совет лагеря собрался в столовой, где к этому времени уже были вымыты столы и сделана уборка.
        — Давайте, ребята, по-деловому,  — начал Леонид Васильевич.  — Надо проверить, что у нас выполнено из намеченного.
        — Нашей тройке поручили распределить обязанности между всеми,  — начала Лена.  — Только не хочется с первого дня ябедничать. Есть такие, которые не очень серьезно относятся к своим обязанностям…
        — Говори, кто это,  — крикнул из угла Олег.  — Невзирая на лица!
        — Рудик и Вовка. Они вчера подвели Еремина и сегодня.
        — Мы их вызовем на совет,  — тут же решил Николай.  — Дальше.
        — Обязанности мы распределили в соответствии с возможностями и способностями. Так что…  — Лена полезла в карман и вынула из него несколько мелко исписанных бумажек.  — В общем я могу зачитать, кому что досталось.
        Леонид Васильевич остановил ее:
        — Не надо. Это потом. Олег, как у тебя?
        — Я должен был разбить ребят по обществам. Общества уже созданы. Правда, ребята предложили столько названий, что просто деваться некуда. Из них мы отобрали, К примеру, такие: «Спутник», «Космос», «Ракета»…
        — Ну что ж, это хорошие названия,  — одобрил Николай.  — Обсудим на общем собрании.
        — А как у тебя?  — обратился к нему Леонид Васильевич.
        — Я разработал программу лагерной спартакиады. Надо будет избрать оргкомитет для ее проведения. В столовой, вот на этом столбе, мы повесим табличку. На мачте будем вывешивать флаг того общества, которое впереди. Что входит в спартакиаду? Баскетбол, волейбол, гимнастика, легкая атлетика, гребля, плавание, художественная самодеятельность, участие в общественно-политической работе.
        После Николая говорили Генка и Нонна.
        — Все это хорошо,  — оказал Леонид Васильевич.  — Но у нас с вами еще много дел. Организовать обучение плаванию всех, абсолютно всех. Затем связаться с колхозом, узнать, чем мы можем им помочь. И, наконец, вызвать какой-нибудь соседний лагерь на соревнования. Чтобы в конце лета такие соревнования провести. Да, вот еще что…
        Он не договорил. В столовую вбежал Севка. Не обращая ни на кого внимания, он подошел к Зинаиде Федоровне и стал что-то шептать ей. Та выслушала его очень внимательно, покачала головой.
        — Прошу слова, товарищи. Заболел Виктор Черных. Высокая температура, озноб, лихорадка…
        Леонид Васильевич встал.
        — Зинаида Федоровна, берите в колхозе машину и отправьте его в больницу. Только кто его повезет?
        — Я сама его повезу. Я обещала его матери следить за ним. А теперь…  — Зинаида Федоровна не договорила и вышла из столовой.
        — Я тоже поеду,  — крикнул Николай и выскочил вслед за ней.

        В ГОСТЯХ У МОСКВИЧЕЙ

        Александр Иванович повертел в руках телефонограмму и сказал:
        — Значит, выходит, что наши школьники собрали музыкальные инструменты в лесу… Так выходит или не так?
        Анюта сначала не поняла, о чем это говорит председатель колхоза. Почему в лесу? Но потом до нее дошло  — а ведь верно, именно в лесу собрали все эти балалайки, гитары, мандолины.
        Прошлым летом кооператоры попросили учащихся Бережковской школы помочь им в сборе грибов и ягод. За дело взялись комсомольцы. В лесах, со всех сторон окружавших Бережки, сразу стало шумно и тесно. И утром, и днем, и вечером под березами, осинами и в малинниках бродили сборщики с лукошками и корзинами. Ребята устроили несколько субботников и воскресников. А осенью, которая оказалась на этот раз грибной, «субботники» бывали не только по субботам, но и по средам и четвергам, а «воскресники»  — по понедельникам и вторникам.
        Бережковские школьники собрали больше всех в области грибов и ягод. За это кооператоры наградили их комплектом инструментов для школьного оркестра. И вот в руках у Александра Ивановича телефонограмма, которая приглашала ребят приехать за инструментами в районный центр.
        — Чего же ты от меня хочешь?  — спросил председатель, так и не дождавшись от Анюты улыбки в ответ на свою шутку.
        — Машину хочу.
        Анюта не очень верила в то, что так вот сразу ей и дадут машину. Наготове у нее было еще множество самых убедительных слов. Но председатель, уже не слушая, начал что-то писать на бумажке.
        — На вот, дашь это Грише, пускай завтра едет с тобой на полуторке в город. И обязательно сходите в лагерь  — в спортивный лагерь. Они ко мне все насчет машины пристают. Так вот, скажи там, что едешь завтра в город, может, им надо чего-нибудь привезти, так заодно можно сделать. И тебе веселее будет ехать, там ребята хорошие.
        — Хорошие…  — неопределенно протянула Анюта и, боясь, как бы председатель не передумал насчет машины, быстро вышла из комнаты.
        Вот уже около недели недалеко от Бережков, возле самой речки, расположился спортивный лагерь московской школы с каким-то трехзначным номером. Анюта несколько раз видела этих ребят. Как-то вечером несколько московских школьников из лагеря пробежали через всю деревню, поднялись в гору мимо животноводческой фермы и скрылись в лесу. Все они были в одинаковых синих трусиках и белых майках, ей даже показалось, что лица у них одинаковые. В другой раз двое мальчиков и с ними взрослый мужчина в синем спортивном костюме прошли в сельсовет, посидели там недолго и ушли из деревни. Анюта видела их из окна своего дома. А однажды она со своей подругой Женей шла пешком из города. Было очень жарко. Они сняли с ног туфли, связали их и перебросили через плечо. А потом поднялся ветер, запылил платья, растрепал волосы. И надо было случиться, что именно в таком ужасном виде встретили они двух москвичей  — одного высокого, с широкими плечами, другого  — пониже и совсем худенького. Они вышли из леса, держа в руках большие сучковатые палки и о чем-то громко разговаривая.
        Женя первая заметила их:
        — Ой! Московские.
        Она подбежала к дереву, спряталась за него и быстро надела на ноги туфли. Оправила платье, провела рукой по волосам. Потом выглянула из своего укрытия и сказала шепотом:
        — Симпатичный этот высокий.
        Анюта только сняла с плеч связанные шнурком туфли и, демонстративно размахивая ими, смело пошла вперед, подымая босыми ногами облака густой серой пыли.
        Но напрасно надевала Женя свои туфли, напрасно размахивала своими туфлями Анюта! Москвичи прошли мимо, даже не взглянув на них.
        — Ну, что, правда, ничего он, высокий этот?  — сказала Женя, украдкой оглядываясь назад.
        — Я даже не глядела на них,  — с деланным безразличием ответила Анюта. Потом насмешливо посмотрела на ноги подруги и добавила:  — Можешь снять туфельки, не перед кем красоваться!
        Конечно, выглядели они с Женькой не очень эффектно. Хорошо, что мальчики не смотрели на них. Но все-таки могли они, хотя бы просто из вежливости, поздороваться, ведь для этого вовсе не нужно быть знакомыми. А прошли они так, будто на дороге никого и не было.
        И вот сейчас надо было идти в их спортивный лагерь! Нет, одной, конечно, нельзя было туда отправляться. Да и Женька ни за что не простила, если бы она ушла в лагерь без нее.
        Анюта свернула в улочку, где жила подруга. Женя была дома, и через две минуты обе девочки уже выходили за околицу.
        До лагеря было километра три. Впереди, над рекой, неподвижно висела огромная серо-синяя туча, далеко на горизонте сливаясь с землей. Иногда тучу сверху вниз прорезала молния, а потом глухо грохотал гром.
        Тропинка, по которой шли девочки, вдруг убежала в молодой сосновый лес, потом вырвалась на полянку и стала спускаться к реке. На берегу ее и находился спортивный лагерь.
        Анюта с Женей подошли к вытащенной из воды и перевернутой вверх дном лодке. Сразу же густо запахло смолой. Какой-то мальчишка в одних трусах стоял на корточках перед сделанным из толстых палок треножником, на котором висел почерневший от сажи котелок. Под котелком горел костер, а в самом котелке кипела смола.
        — Смотри, баркас с собой привезли,  — сказала негромко Анюта.
        Женя фыркнула и с насмешкой заметила:
        — Какой-то дырявый весь. Его и смолить,  — ничем ему не поможешь.
        Девочки пошли дальше. Обогнав их, пронеслось несколько велосипедистов. Почти стоя на педалях, они стали подниматься в гору.
        Тропинка привела прямо ко входу в лагерь. Здесь стояли два врытых в землю столба, между ними было натянуто красное полотнище с надписью: «Добро пожаловать».
        Девочки остановились. Невдалеке стояли две палатки, третья лежала тут же, на земле. Несколько ребят возились возле нее. Чуть не задев Женю, двое школьников пронесли на плечах длинную жердь.
        — Это называется «добро пожаловать»,  — рассмеялась Женя.  — Хотя бы кто-нибудь подошел к нам!
        — Сами подойдем к ним… Вон девчонка как будто не очень занята,  — сказала Анюта и направилась к сидевшей на сваленных в кучу досках девочке в узких брючках с щегольски выглаженными складками.  — Скажите, у вас есть здесь какое-нибудь начальство?
        Девочка осмотрела с ног до головы сначала Анюту, потом Женю, встала с досок и засунула руки в карманы.
        — А вам что нужно?
        Она была очень эффектна, эта черноволосая москвичка: коричневые брючки, светло-коричневая навыпуск кофта с белыми пуговицами, на шее небрежно повязан синий шарфик… И Женя с завистью подумала: «Как с картинки!»
        Но Анюта с неожиданной резкостью сказала:
        — Знаем, что нужно! Где начальство, говори!
        Девочка не спеша вынула правую руку из кармана и махнула ею в сторону одной из палаток:
        — Там.
        Палатка, куда вошли Анюта и Женя, была загромождена столами и перевернутыми стульями, в углу лежали ящики, велосипеды, валялись мячи. На стуле сидел мужчина в синем спортивном костюме и что-то записывал в блокнот. Рядом с ним стояла девочка в синей полинявшей майке, с успевшим уже загореть широкоскулым лицом. Наклонившись к мужчине, она громко говорила:
        — Я вовсе не кричу, Леонид Васильевич, у меня голос такой. А вообще дело такое, что и покричать можно. Мальчишки, когда везли сюда весла, сломали одно.  — Тут она заметила Анюту и Женю.  — А вы к кому?
        — Мы колхозные,  — сказала Анюта.  — Нас послал сюда председатель, Александр Иванович. У нас машина идет в город… Председатель велел сказать, что если вам нужна машина, то можете поехать с нами, привезти, что вам нужно.
        Она посмотрела на Леонида Васильевича, выжидая, как он откликнется на такое радостное сообщение. И вдруг девочка в полинявшей майке подбежала к Жене и громко чмокнула ее в щеку:
        — Молодцы, девочки! Пошли со мной в пищеблок! Там найдем дежурного, все выясним. Вы не думайте, что у нас уже есть приличная кухня и шикарная печка, и все прочее. Сами увидите, какое у нас хозяйство. Но так будет не долго. Через неделю не узнаете наш лагерь.
        Единым духом выпалив все это, она схватила одной рукой Анюту, другой  — Женю и потащила обеих к выходу.
        Леонид Васильевич остановил их:
        — Никуда не ходите! Вчера председатель отказал нам в машине, и мы договорились, что хлеб будем брать здесь, в магазине сельпо. А там видно будет. Так что передайте Александру Ивановичу, что пока нам машина не нужна. Скуповат ваш председатель.
        Анюта подошла ближе к начальнику лагеря и тихо сказала:
        — Напрасно вы так. Наш Александр Иванович очень отзывчивый. Он все понимает. У нас с машинами тяжело, а сейчас, знаете, сколько работы разной. Так что не дал он вам машину вовсе не потому, что он такой.
        Леонид Васильевич посмотрел на Анюту.
        — Заступница какая… А я против вашего председателя ничего не имею. Ну, схватились немного, с кем не бывает…
        Анюта, Женя и девочка в полинявшей майке вышли из палатки.
        Туча, которая казалась такой грозной, когда Анюта и Женя шли в лагерь, сейчас посветлела и медленно уходила за лес.
        — Ну, девчата, по всем правилам гостеприимства,  — объявила девушка в майке,  — я вас провожу к выходу.
        Она говорила громко, решительно. Через минуту Анюта и Женя уже знали, что их новую знакомую зовут Леной, что она ездит каждый год в пионерский лагерь. Потом Лена поделилась с девушками тем, что у нее две тройки и что в этом году она будет стараться изо всех сил, чтобы попасть в институт или на худой случай  — в техникум физкультуры, потому что спорт  — это ее призвание и она не мыслит свою жизнь вне спорта. Тут же она сообщила, что больше всего на свете любит греблю.
        Анюта слушала и с завистью думала, вот какие бывают общительные девочки, а она совсем дикарка, ни за что не стала бы так подробно рассказывать о себе человеку, с которым только что познакомилась.
        Лена на миг умолкла, и этим воспользовалась Женя. Она оглянулась по сторонам и заговорила таинственным шепотом:
        — Слушай, Ленка. Тут у вас мальчишек много.
        — Есть, конечно. Только по мне хоть бы их совсем не было.
        — А мне один из ваших лагерных понравился, ей-богу. Ты не смейся, Лен, я, как увидела его один только раз, сразу… Ну не влюбилась, конечно, но заинтересовалась, это верно.
        Лена остановилась и с любопытством посмотрела на Женю:
        — Кого же ты видела? Какой он?
        — Понимаешь, он такой высокий, плечистый… Нос у него облупленный… И уши… В ковбойке клетчатой. Волосы такие, как будто никогда он их не причесывает. Шел он с маленьким, худым мальчишкой.
        — У нас высоких и плечистых десятки,  — махнула рукой Лена.  — А насчет того, чтобы причесываться, так, наверное, ни один наш мальчишка не знает, что такое гребенка.
        Девочки вышли на полянку и направились к выходу. На сваленных в кучу досках все в той же небрежной позе сидела девочка в щегольски выглаженных узких брючках. Только теперь она была уже не одна  — рядом с ней стоял высокий юноша и что-то ей оживленно говорил.
        Женя внезапно остановилась:
        — Он!.. Дальше я не пойду!
        Лена громко рассмеялась.
        — О нем ты говорила? Так это же Колька, Николай Булавин. Первый наш легкоатлет… Пойдем, познакомлю.
        Но Женя продолжала стоять как вкопанная.
        — Ни за что на свете!
        Ее поддержала Анюта:
        — Нет, не сейчас. Когда-нибудь в другой раз. И он ведь не один.
        Но Лена уже ничего не слушала, подхватила обеих девочек под руку и потащила к доскам.
        — Колька!  — крикнула она издали.  — Вот тут две девочки.
        Женя страшно испугалась. Из всех прочитанных ею романов она сделала для себя один очень важный вывод  — мужчине нельзя показывать, что он тебе нравится. А тут эта Ленка собиралась, конечно, выболтать все, о чем в порыве минутной откровенности она ей поведала. К счастью, в это время позади раздался голос Леонида Васильевича:
        — Постойте, девушки!
        Начальник лагеря подошел к ним.
        — Прежде всего, вы не обижайтесь на меня. Мы с вашим председателем еще поладим, я уверен. А раз вы едете завтра в город, вы можете нам помочь.
        — Для этого мы и пришли сюда,  — важно ответила Женя.
        — У нас мальчик один заболел, Виктор Черных. Лежит в городе, а больнице. Он уже выздоровел, и завтра его выписывают. Надо его привезти сюда.
        — Неужели Витьку выписывают? Это здорово!  — обрадовалась Лена.
        — А как это сделать  — привезти?  — спросила Анюта.
        — Как? Очень просто!  — заявила Женя.  — Мы погрузимся, потом заедем в больницу, захватим больного, посадим его в кабину, рядом с шофером, и привезем.
        — Да он не так уж болен,  — усмехнулась девочка в узких брючках.  — Прекрасно и в кузове доедет.
        — Ладно, Нонка,  — остановила ее Лена,  — они без твоих советов обойдутся.
        — Знаете что, Леонид Васильевич,  — сказал молчавший все время Николай,  — я поеду с девочками в город. Вместе и привезем Витьку.
        — Ну да, конечно, вместе легче,  — обрадовалась Женя.
        — И не выдумывай,  — перебила его Нонна.  — Завтра мы должны прикидку сделать. А ты вдруг уедешь.
        Наметившаяся так внезапно чудесная перспектива поездки в город вместе с москвичом так же неожиданно рухнула. В этот момент Женя возненавидела жгучей ненавистью не только внешность этой противной девчонки, но и ее голос, ее маленький носик, ее дурацкое имя…
        — Верно, Николай, завтра тебе никак нельзя ехать,  — согласился Леонид Васильевич.  — Девушки сами справятся.

        НА ЧЕТЫРНАДЦАТОМ КИЛОМЕТРЕ

        Виктора принял в больнице совсем еще молодой врач. Он молча осмотрел больного, покачал головой и коротко произнес:
        — Инсоляция.
        Потом, видимо, поняв, что не каждый должен знать специальные медицинские термины, пояснил:
        — Перегрелся ваш юноша на солнце. Ничего, поставим на ноги. Через пару дней будет здоров, сможете забрать его.
        — Мы на вас, Дмитрий Иванович, надеемся,  — сказала Зинаида Федоровна.  — Вы уж позаботьтесь о нем.
        Она сама отвела Виктора в палату, попросила няню, чтобы его положили не у окна, и сказала мальчику на прощанье:
        — Ну и перепугал ты нас!
        Виктор виновато улыбнулся.
        — Вот, Зинаида Федоровна. Вам беспокойство со мной. Не успел приехать в лагерь, как уже… Всегда со мной так.
        — Ничего, бывает,  — сказала Зинаида Федоровна, поправила еще раз подушку и вышла.
        На следующее утро Дмитрий Иванович снова навестил Витю. Он долго прослушивал его, потом строго сказал:
        — Вы, как спортсмен, должны были бы знать, что солнце  — это сильнодействующий фактор. Советую в будущем быть осторожнее.
        Он сделал небольшую паузу и вдруг застенчиво, совсем по-мальчишески, улыбнулся:
        — Я ведь сам был когда-то спортсменом. Да не так давно это и было. Еще на последнем курсе института отец допекал меня за то, что ботинки рву.
        Потом присел возле кровати и, понизив голос, произнес:
        — Может, я к вам в лагерь заеду как-нибудь. Погоняем мяч.
        — Обязательно приезжайте,  — гостеприимно пригласил Виктор.
        — Собственно,  — продолжал откровенничать доктор,  — вы легко отделались, я отпустил бы вас сегодня. Но полежать лишний денек не мешает. Тем более, что ваши обещали приехать за вами только завтра. Завтра я вас и выпишу.
        И вот это завтра наступило.
        Всю ночь шел проливной дождь, и только к утру немного распогодилось. По небу медленно плыли обрывки туч. Изредка через просветы между облаками пробивалось солнце, и тогда дождевые капли на листьях деревьев в больничном саду блестели приветливо и весело.
        В саду было грязно, больным запретили выходить туда. Виктор с утра сидел на террасе, откуда хорошо видна была улица.
        Вот послышался шум мотора, вдали показалась грузовая машина. Неужели за ним уже? Так рано? Нет, машина, громыхая пустыми железными баками из-под керосина, проехала мимо. Потом в больничный двор вошли какие-то люди. Виктору показалось, что это Леонид Васильевич и еще кто-то с ним… Нет, это были не они.
        Так, в ожидании, прошел час, другой. Виктор подумал, что, пожалуй, лучше всего не дожидаться никого и отправиться в лагерь пешком. Но приближалось время обеда, не хотелось уходить не поев.
        После обеда Виктор снова вышел на террасу. В больнице стало совсем тихо. Большинство больных отдыхало, один только он продолжал сидеть в ожидании. Неужели не приедут сегодня? При этой мысли ему очень захотелось очутиться сейчас же в лагере среди товарищей. Интересно, кто из них приедет? Ну, Колька, наверное, он обязательно вырвется, он настоящий друг. Ленка тоже неплохой товарищ, она тоже непременно приедет. Нет, скорее всего это будет Зинаида Федоровна.
        Снова пришло решение  — махнуть рукой на все и сейчас же идти пешком в лагерь. Но… дорога была неблизкой, незнакомой, недолго и заблудиться.
        Вдруг его тронула за плечо няня:
        — Больной, за вами пришли.
        В приемной какие-то две незнакомые девочки сидели на деревянной скамье, да парень в пиджаке с расстегнутым воротом рубашки стоял у стены и внимательно читал правила посещения больных.
        — Ты Виктор Черных?  — спросила одна из девочек, худенькая, небольшого роста.
        — Я,  — неуверенно ответил Виктор.
        Мальчик, читавший правила, повернулся к нему:
        — Ты что же, не готов еще? Нам уже ехать пора, а он все расхаживает в своем халатике.
        — Чего ты кричишь на него, Федька,  — сказала вторая девочка, которая была, несмотря на теплый день, в непромокаемом плаще.  — Он же не знал, что мы приедем.
        — Я знал, что за мной приедут,  — произнес Виктор.  — Но ждал товарищей, а тут вдруг вы.
        — Давай, собирайся,  — прервал его Федя.  — Мы долго ждать не можем.
        Потом повернулся к худенькой девочке:
        — Объясни ему, Анюта, кто мы и что мы, а я пойду к машине. Только поскорее разбирайтесь.
        Федя вышел.
        — Мы из колхоза,  — начала объяснять Анюта.  — Приехали в город на машине. И нас просили заехать за тобой. Так что ты тут скорее оформляйся.
        Минут через пятнадцать Виктор снова появился, в приемной. Теперь он уже был в синих спортивных шароварах и клетчатой рубашке с каким-то замысловатым воротником. В руке у него был небольшой коричневый чемоданчик, с какими обычно ходят на тренировки спортсмены.
        — Здесь очень симпатичный доктор,  — сообщил он, выходя вместе с девочками из подъезда больницы.  — Мы с ним в шашки вчера вечером играли.
        — Это такой молоденький? Его зовут Дима,  — сказала Анюта.  — Он только в прошлом году окончил институт. Стихи, между прочим, пишет. Мы с Женькой читали в районной газете. Я люблю стихи…
        — Про любовь,  — добавила Женя.  — Нам сюда, в переулок. Видишь, машина стоит.
        Они подошли к грузовику. На траве сидели Федя и шофер Григорий Павлович, пожилой лысый мужчина, с красными от свежего загара лицом, шеей и руками. Между ними лежал лист газеты, а на нем несколько яиц, соль, хлеб, зеленый лук.
        — Виктор, кушать хочешь?  — предложил Федя, разбивая о колено яйцо.
        — Спасибо. Только что пообедал,  — отказался Виктор.
        — Знаем мы больничные обеды,  — проворчал Григорий Павлович.  — Ну, кончай, Федя, поехали.
        — В кабину сядет наш больной,  — распорядился Федя.  — А мы все полезем наверх.
        — Какой же я больной,  — рассмеялся Виктор.  — Просто перегрелся на солнце с непривычки.
        — Тогда мы сделаем по-другому,  — сказала Анюта и втолкнула Женю в кабину, а сама перемахнула через борт кузова.
        Федя схватился руками за борт, подтянулся и тоже прыгнул в кузов. А Виктор сначала забросил туда свой чемоданчик, потом встал ногой на колесо и неловко перевалился через борт.
        В кузове стоял большой деревянный ящик, на котором было написано: «Не бросать». Еще несколько ящиков поменьше лежали один на другом.
        Федя один ящик пододвинул Анюте, другой  — Виктору, сам уселся на третий.
        Больница была на окраине города, и грузовик сейчас же выехал на асфальтированное шоссе, которое шло то полем, то лесом.
        — Мы тебя знаем,  — неожиданно сказала Анюта сидевшему рядом с ней Виктору.  — Мы видели тебя, ты шел из леса. И с тобой был твой товарищ…
        — А-а, это мы с Колькой,  — вспомнил Виктор.  — А тебя я что-то не заметил тогда.
        Анюта ничего не ответила, отвернулась в сторону и начала смотреть на стадо коров, лениво бредущих с поля в деревню.
        Федя, предварительно откашлявшись, деловито спросил:
        — А ты какими видами спорта занимаешься?
        Виктор для чего-то встал с ящика и начал передвигать его ближе к борту, потом, не глядя на Федю, коротко ответил:
        — Всякими.
        — Ну, а все-таки? Есть же любимый какой-нибудь?
        — Все любимые,  — так же односложно процедил сквозь зубы Виктор.
        — А у тебя есть разряд?  — упрямо продолжал расспрашивать Федя.
        Но в это время правая дверца кабины раскрылась и показалась голова Жени:
        — Ребята, готовьтесь!  — крикнула девочка и тут же скрылась в кабине.
        — Да, сейчас нам достанется,  — подтвердила, всматриваясь вперед, Анюта.
        В нескольких метрах от машины, посреди дороги, стояла палка с прибитой к ней дощечкой, на которой было написано: «Объезд». И Виктор только собрался спросить, что все это означает, как грузовик резко затормозил и медленно стал спускаться вниз, к деревьям, в липкую и вязкую после вчерашнего дождя грязь.
        Неожиданно машина сильно накренилась, показалось даже, что внутри нее что-то хрустнуло. Виктор стиснул зубы, всеми силами заставляя себя держать руки в карманах, чтобы не схватиться ими за борт.
        И именно в этот момент Анюта совсем безразличным тоном спросила:
        — Ты что же, долго лежал на солнцепеке?
        Виктор слабо улыбнулся и ничего не ответил. Он с напряжением смотрел вперед, готовясь к новым каверзам, которые сулит ему путешествие по бездорожью.
        Машину заносило то вправо, то влево. Мотор ее истошно ревел, колеса бешено вращались. Потом машину снова наклонило набок, и она почти остановилась. Всем телом Виктор подался вперед, как будто хотел помочь движению машины. И словно в ответ на это, грузовик, взревев, как дикий раненый зверь, чуть подвинулся и даже подъехал к шоссе. Но тут случилось самое ужасное: его стало заносить вправо, заднее колесо попало в яму, и машина грузно осела.
        Дверца кабины открылась, на подножку выскочила Женя. Она весело провозгласила:
        — История повторяется! Начинаются наши утренние мучения!
        Открылась и левая дверца. Григорий Павлович вылез прямо в грязь и сердито сказал:
        — Второй месяц черти ремонтируют! Их бы сюда, в эту яму… провалиться им всем!
        Он обошел машину сзади, посмотрел на завязшее в грязи колесо и с досадой произнес:
        — И как его тащить отсюда, пес его знает. Ну-ка, слезайте, нечего рассиживаться!
        Женя как стояла на подножке, так и плюхнулась в туфлях в самую грязь. Анюта быстро скинула с ног тапочки и тоже прыгнула вниз, разбрызгав во все стороны жидкое месиво из воды и глины. За ними, не раздумывая, прыгнул и Федя.
        В кузове остался один Виктор. Он со страхом смотрел вниз, раздумывая  — прыгать или не прыгать. В душе он уже жалел о том, что сам отказался от положения больного, которое сейчас так пригодилось бы ему.
        — А ты что? Барином будешь сидеть?  — крикнул снизу Федя.  — На тебя никто работать не станет.
        Тут уже размышлять было нечего. Виктор перебросил ногу через борт, начал нащупывать колесо и, не найдя его, сполз на землю.
        Григорий Павлович сел в кабину, завел мотор. С одной стороны грузовик подталкивали Федя и Женя, с другой  — Анюта и Виктор. Колеса вертелись, но, несмотря на то, что все четверо напрягались изо всех сил, машина не трогалась с места.
        — Ломайте ветки!  — высунулся из кабины Григорий Павлович.  — И под колеса!
        Федя бросился к кустарникам, за ним Виктор.
        Федя пригибал к земле одну за другой ветки и обламывал их. Очень скоро у него в руках оказалась полная охапка.
        — А ты что?  — повернулся он к Виктору, у ног которого валялось всего лишь несколько веток.  — С тобой, парень, далеко не уедешь.
        Не дожидаясь ответа, он побежал к машине и начал бросать ветки под колеса.
        Ветки сделали свое дело  — машина стала потихоньку подвигаться. И вдруг Виктор почувствовал, что его левая нога скользит куда-то вниз, в сторону. Удержаться не было никакой возможности, и он упал животом прямо в грязь.
        — Ой, смотри на него!  — громко расхохоталась Женя. Но Виктор уже встал и снова уперся руками в грузовик.
        — Знаешь что,  — тихо сказала Анюта,  — ты пока постой… А то попадешь под колесо.
        В это время машина резко рванула вперед, въехала на шоссе и остановилась.
        Когда ребята усаживались на прежние места, из леса выбежала незнакомая женщина и что-то стала кричать.
        — Давай быстрее!  — позвал ее Григорий Павлович.
        Женщина подошла ближе. На вид ей было лет сорок, простое темного цвета ситцевое платье сидело на ней неловко и выглядело старомодным. В руках у нее был маленький коричневый чемоданчик.
        — Подвезите, хлопчики, до Манихина. Ей-богу, сил больше нету… Из самого города иду.
        — Садитесь,  — разрешил Федя.  — Только у нас плацкартных мест нет.
        — Какие там плацкартные,  — вздохнула женщина и взялась за борт.
        Федя помог женщине влезть. Она уселась на свободный ящик, опять тяжело вздохнула и вытерла рукавом пот со лба.
        Машина теперь неслась между близко подступившими к дороге густыми лиственными деревьями. День клонился к вечеру, из леса дул прохладный ветер.
        Федя некоторое время смотрел на быстро уходящие назад липы, потом откашлялся и, повернувшись к Виктору, сказал:
        — Я, вот, не могу понять одного. Какой же ты к черту мужчина, если не умеешь делать самые простые вещи.
        — Федя,  — укоризненно произнесла Анюта.
        Но Федя не обратил внимания на ее предупреждения.
        — Ты даже наломать веток как следует не умеешь. Мало быть хорошим спортсменом, надо уметь все делать  — и ветки ломать, и мотор автомобильный запускать.
        Виктор скептически улыбнулся:
        — Лекция? Или научный трактат? Ты что же член общества по распространению знаний? Лектор по путевке комсомола?
        Анюта вдруг рассмеялась:
        — А я боялась, что ящики наши полетят на землю. Когда тряхнуло нас на ухабе. Зазвенели бы тогда наши гитары и балалайки.
        — А что вы везете? Что в этих ящиках?  — заинтересовалась женщина.
        — Я же говорю  — балалайки и гитары. Набор инструментов для оркестра. Наша школа премию получила.
        Виктор все время обиженно молчал и глядел на пешеходную тропку, которая тянулась вдоль дороги. Но тут он поднял глаза на Анюту, перевел взгляд на ящики. Федька думает, что человека можно измерять по тому, умеет ли он ломать ветки или вообще делать что-нибудь практическое. Этому же можно научиться, в конце концов! А вот играть… Для этого нужен талант. Конечно, они тоже будут тренькать на своих балалайках и мандолинах, но исполнить на рояле концерт Рахманинова… И он, придав своему голосу полнейшее безразличие, сказал:
        — Вот ты смеешься надо мной, а если я тебе скажу. Хотя о себе говорить не принято. Я, например, играю на рояле, учусь в музыкальной школе.
        Федя и Анюта переглянулись. Они даже не старались скрыть свое удивление и радость, которые можно было прочесть на их лицах. С тех пор, как несколько месяцев назад бережковских школьников премировали набором музыкальных инструментов, Федю волновала и мучила одна мысль  — кто поможет им, кто научит их хотя бы музыкальной грамоте. Сам он, хотя и считался лучшим в Бережках балалаечником, нот не знал, играл только по слуху. И вдруг оказалось, что рядом, в спортивном лагере, живет парень, который учится в московской музыкальной школе! Теперь Федя готов был простить Витьке все, за что он его только что так разносил и чего никогда в другом случае не простил бы…
        — Тогда слушай, друг,  — с неожиданной робостью начал он.  — Тогда ты для нас… Ты сможешь… Ты дашь нам несколько уроков?  — И уже решительно закончил:  — Возьмешься руководить нашим оркестром? А? Говори прямо.
        В другое время Виктор, может быть, согласился бы им помочь. Но сейчас ему было не до того. Да он и не чувствовал себя вправе учить кого-то музыке, когда… Когда неизвестно еще, сам-то будет он музыкантом. И он неохотно протянул:
        — Знаешь, времени нет у меня. В лагере большая нагрузка, целый день занят. Нет, не проси даже.
        — Два раза в неделю. Ну, один раз,  — продолжал упрашивать Федя.  — Ведь хорошее дело сделаешь.
        — Конечно, пришел бы к нам в школу, помог,  — поддержала его Анюта.
        — Ребята, не просите. Сказал  — не могу, и все!
        Федя и Анюта одновременно посмотрели на своего нового знакомого, и оба сразу же замолчали.
        Так, не разговаривая, проехали еще несколько километров. Солнце скрылось за деревьями, и лес стал темнее и мрачнее.
        Вдруг женщина приподнялась с ящика:
        — Вот тут мне сходить. Постучите, пожалуйста.
        Федя постучал по крышке кабины, машина остановилась, и женщина, взяв свой чемоданчик, слезла на землю.
        Из кабины выскочила Женя. Стоя на подножке, она деланно плаксивым голосом протянула:
        — Хочу к вам! Мне одной скучно. Примите меня?!
        И, не дожидаясь ответа, тут же перебралась с подножки в кузов.
        Поехали дальше. Отвернувшись в сторону, Федя молчал. Виктор некоторое время тоже молчал, сосредоточенно разглядывая свои ботинки, потом поднял голову и стал украдкой посматривать на спутниц, которые, как только тронулась машина, начали о чем-то вполголоса разговаривать.
        Какие же они были разные! У Анюты синие глаза, взгляд задумчивый, даже грустный. Говорит тихо и спокойно, если и смеется, то сдержанно, скорее это улыбка, а не смех. Глаза Жени смотрят на все весело, а уж если она смеется, то громко и заразительно, и тогда лицо ее, лицо не очень красивой девочки, становится привлекательным.
        Его размышления прервал громкий голос Жени:
        — Ой, ребята, как же мне кушать хочется!
        — У меня есть,  — обрадовался Виктор возможности быть чем-то полезным своим новым знакомым.  — У нас на обед котлеты были, я не ел, захватил с собой.
        Он взял в руку чемоданчик. И тут же растерянно посмотрел на товарищей.
        — Это не мой! У моего уголки отбиты, а тут совсем новые!
        — А из больницы ты свой взял?  — спросила Анюта.
        — Свой…
        — Тогда эта женщина перепутала!  — воскликнула Женя.  — Надо ее догнать.
        Федя снова постучал. Из кабины высунулось сердитое лицо шофера.
        — Григорий Павлович,  — сказал Федя,  — надо постоять немного. Женщина поменяла чемоданы, мы пойдем ее догонять.
        — Еще что выдумали! Каждая минута на счету, сами знаете! А вы тут…
        Виктор поднялся с ящика.
        — Вот что, я один во всем виноват. Давайте, вы двигайте дальше, а я пойду за ней.
        — Что ты,  — встревожилась Анюта.  — Больной ведь, только из больницы. Мы тебя не отпустим одного.
        — Да я почти дома.  — Виктор перенес ногу через борт.  — Все равно скоро слезу, ведь не довезете же вы меня до самой моей палатки.
        — Кажется, тут лагерь близко,  — нерешительно проговорил Федя.  — Да он не так уж болен. Как, Виктор, дойдешь?
        — Дойду, не бойтесь. Два шага здесь.
        Виктор вылез из машины.
        — Смотри,  — крикнула ему вслед Женя.  — Догони ее  — и прямо домой!
        Уже начало смеркаться. Он шел быстрыми шагами. Прошел поворот, но женщины нигде не было. Очень скоро показались разбросанные на пригорке дома. Кое-где уже светились окна, заливисто лаяли собаки.
        Где же искать владелицу чемодана? Не обходить же все дома или расспрашивать каждого встречного. А что, если открыть чемодан? Может, там есть документы, может, и адрес найдется…
        Виктор присел на придорожный камень, положил чемоданчик на колени и нажал на замок…
        То, что он увидел в чемоданчике, просто напугало его  — в нем было несколько пар часов, одни часы были даже золотые, серебряный подстаканник, два золотых браслета, серебряный портсигар с золотыми монограммами, совсем новые женские лайковые перчатки, пачка сторублевок, с полдюжины золотых колец…
        Эти очень дорогие вещи принадлежали, по-видимому, разным лицам. В том, что они краденые, он не сомневался. Как же поступить? Что делать? Конечно, надо сейчас же, не теряя ни минуты, бежать в лагерь, показать все Кольке и Леониду Васильевичу, а они пусть сообщат в милицию, куда следует.
        Виктор запихнул вещи обратно в чемодан и попробовал закрыть его. Но крышка не прилегала плотно. Тогда он уложил вещи аккуратнее. Крышка по-прежнему не закрывалась.
        Время шло, а он все еще сидел на камне и возился с проклятым чемоданом. Наконец сообразил  — надо что-нибудь вынуть, тогда чемодан закроется. Быстро схватил лежавший поверх других вещей серебряный портсигар и засунул его в боковой карман.
        Сквозь деревья видна была подымавшаяся из-за горизонта огромная багровая луна. В низине лежало легкое облако тумана, становилось прохладно. Виктор пошел по тропинке, рядом с шоссе.
        Вдали показался дорожный столб. Виктор подошел к нему и прочел: «14 км». И вдруг услышал позади чей-то крик.
        Он оглянулся  — его догоняла женщина, которая недавно сошла с грузовика. В руках у нее был его чемоданчик.
        Первой его мыслью было бежать в лагерь. И тут же он подумал, что, пожалуй, это бегство будет постыдным. Но  — пустынная дорога, этот вечерний час, женщина, связанная, без сомнения, с преступным миром. И она, конечно, не одна, за деревьями ее сообщники. Убьют здесь, и никто не узнает. И ему снова захотелось бежать, бежать без оглядки. И снова стыд не позволил сделать это.
        Женщина подошла ближе и, едва переводя дух, проговорила:
        — Так торопилась, что все внутри горит… Дай отдышаться.
        Она несколько раз глубоко вдохнула воздух, с беспокойством глядя на мальчика и на чемоданчик, который он держал в руке. Потом продолжала:
        — Ошибка вышла… Я взяла твой чемоданчик, а он мне ни к чему. Хорошо, что догнала, хотела в попутную машину садиться, да не было ее.
        И она протянула вперед руку:
        — Ну, давай.
        Виктор отступил назад.
        — Я вам… Я ваш чемодан не отдам.
        — То есть, как это не отдашь?  — добродушно рассмеялась женщина.  — Ты же видел, что это мой, ошибка вышла. А мне твой не нужен.
        — Все равно не отдам,  — повторил Виктор.  — В нем такие вещи… Я отнесу его начальнику лагеря, он разберется. А вы идите со мной.
        Взгляд женщины сразу стал злым.
        — Отдавай, слышишь? А то плохо будет!
        Виктор еще дальше отступил назад. Женщина сильно толкнула его в грудь и, не дав опомниться, схватила за руку повыше локтя.
        — Да у тебя и рука-то цыплячья! Косточки одни,  — насмешливо произнесла она.  — А туда же!
        Она сжимала руку все сильнее и сильнее. Было очень больно, но Виктор страдал не от физической боли, а от сознания, что вот он, юноша, почти мужчина, ничего не может поделать с женщиной, не может даже освободиться из ее рук. Он проклинал свою отвратительную беспомощность. И в бессильной злобе поднял ногу и ударил ею по ноге женщины.
        Женщина вскрикнула, но тут же с силой рванула из его рук свой чемоданчик и размахнулась.
        Удар пришелся по плечу, и Виктор сразу же осел на землю. В глазах поплыли круги, оранжевые, зеленые, желтые, красные… А когда он пришел в себя, то увидел, что женщина уже была далеко.

        «ВОРОБЬИ, ВОРОБЬИ…»

        Несколько ребят, выстроившись по росту, стояли у перекладины. Перед их строем медленно прохаживался Николай.
        — Должен обрадовать вас,  — сказал он, поворачиваясь на пятках к спортсменам,  — что не все у вас идет так плохо, как могло бы быть у начинающих…
        — Стараемся,  — осклабился Рудик.  — Нельзя же подводить наше спортивное общество, да еще с таким ответственным названием, как «Спутник».
        — Понятно,  — перебил его Николай,  — поменьше слов.
        — Слушай, Николай,  — сказал Вова,  — а когда расформируют нашу группу? Ей-богу, стыдно быть среди этой мелкоты.  — Он кивнул головой налево.  — Ведь говорили же, что, как подучимся немного, нас соединят с другими.
        — А то все смеются над нами,  — добавил Саша Маслов с недовольной гримасой.  — Антенна все дразнит нас, проходу не дает. Пожалуй, плюнешь на все и сбежишь.
        Николай повернулся к сидящему поблизости на траве в позе наблюдателя Олегу.
        — Слушай, Антенна, чего ты от них хочешь? И так ребята стараются, успехи у них есть даже…
        — Не трогаю я их, чего они…  — огрызнулся Олег.
        Николай снова прошелся перед строем.
        — А где же все-таки Виктор? Ты вот что, Олег…
        — Чего?
        — Все равно ничего не делаешь, сбегай, приведи его. Или нет, постой. Я пойду сам, а ты пока повтори с ребятами выжим на руках.
        Олег подскочил, по-военному вытянулся и нарочито громко отрапортовал:
        — Есть, товарищ командир!  — Он прошел, подражая Николаю, перед строем и остановился на левом фланге.  — Да… Одно слово  — воробьи…  — И слабеньким тенорком запел:  — «Воробьи, воробьи, не тревожьте меня…»
        — Олег, не дурачься,  — прикрикнул на него, уходя, Николай.
        В палатке все постели были аккуратно заправлены, только на одной, в дальнем углу, согнувшись калачиком и по-детски подложив руку под щеку, лежал Виктор и крепко спал. Николай подошел к кровати и сдернул одеяло.
        — Вставай сейчас же! Хватит прохлаждаться!
        Виктор недовольно поморщился, что-то невнятно пробормотал, приоткрыл глаза, но тотчас же снова закрыл их.
        — Ну, не валяй дурака!
        Виктор опять чуть приоткрыл глаза и сонно заскулил:
        — Дай поспать… Не мешай.
        — Куда к черту спать!  — гаркнул что есть силы Николай, рванул одеяло и сбросил его на пол.  — Возиться с тобой буду, выдумал еще!
        Виктор вскочил и начал быстро натягивать на себя штаны.
        — Ну не кричи. Ей-богу, не надо.
        Он заглянул под кровать, потом опустился на колени. От утренней прохлады зубы у него мелко стучали. Наконец, тапочки нашлись, и он начал их нехотя, неторопливо натягивать на ноги. И вдруг уставился на Николая. Почти уже натянутая на ногу тапочка снова упала на землю.
        — Колька! Мне нужно тебе рассказать… Такое случилось, один ты можешь посоветовать…
        — Ничего не хочу знать. После расскажешь. Через минуту чтобы ты был на занятиях. Все!
        — Какой ты… Не можешь минутку. Дело очень важное, поверь.
        Но Николай, не слушая его, вышел из палатки, на ходу переставив на одном из столиков, подальше от края, графин с водой.
        Виктор оделся, прошелся несколько раз по палатке. Остановился у обломка зеркала, прикрепленного к деревянному столбу,  — заспанное бледное лицо, взлохмаченная прическа, красный, весь облупленный нос. Он причесал волосы всей пятерней и вышел из палатки.
        Солнце уже поднялось над лесом, но трава все еще блестела от росы. Тапочки Виктора сразу стали мокрыми. Как хорошо было бы вычеркнуть из жизни вчерашний вечер, встречу с воровкой. Сердце у него неприятно защемило.
        — Проспал, Виктор?  — окликнула его сидевшая на корточках перед перевернутой лодкой Зинаида Федоровна.  — Идем! Завтрак еще не остыл, можешь поесть.
        — Спасибо, не хочу,  — ответил Виктор и побрел дальше.
        Но Зинаида Федоровна догнала его.
        — А занятия! Договорились ведь не пропускать! А ты…
        Она схватила мальчика за руку и с силой потянула за собой. Виктор уныло, не сопротивляясь, потащился за ней.
        — Явился наконец,  — встретил его Николай.
        — Под конвоем притащили,  — засмеялся Олег.  — Представление начинается!
        — Помолчи, Олег,  — строго сказала Зинаида Федоровна.  — Виктор, становись в строй и не смущайся.
        Она отошла в сторону, прислонилась к дереву, всем своим видом говоря, что всякий, кто посмеет смеяться над Виктором, будет иметь дело с ней и что ему при этом не очень-то поздоровится.
        Виктор направился в самый конец шеренги, но Николай его остановил:
        — Ты не прячься. Давай сразу к снаряду. Упражнение номер один.
        Виктор покорно остановился, подтянул трусы, плюнул на руки и подпрыгнул. Пальцы его рук едва коснулись перекладины, но схватиться за нее он не смог. Он беспомощно оглянулся на Николая.
        — Рудик, подсади,  — приказал Николай.
        Рудик взял обеими руками Виктора за талию и подтолкнул вверх. Вытянув худенькие руки, Виктор одновременно подпрыгнул, ухватился за перекладину и стал раскачиваться. И вдруг повис на одной левой руке, смешно подрыгивая ногами.
        — Гальванизация!  — изрек Олег и тут же пояснил:  — Вроде лягушки, через которую пропускают ток.
        Все громко рассмеялись.
        — Ничего тут смешного нет!  — крикнула Зинаида Федоровна и бросилась к перекладине.  — Виктор, прыгай!
        Виктор отпустил руку и упал на землю. Зинаида Федоровна помогла ему встать на ноги. Лицо мальчика было красное от натуги и смущения, на глаза навертывались слезы.
        — Сейчас заплачет,  — информировал Олег с веселой ужимкой.
        Но теперь уже никто не рассмеялся. Николай подошел к другу и смахнул рукой пыль с его спины.
        — Когда же ты все-таки научишься? Витька, не так ведь это трудно.
        — Как клоун в цирке… Олег Попов!  — сказал маленький коренастый мальчик с наголо обритой головой.
        — Ты моего тезку не трогай!  — с разыгранным возмущением воскликнул Олег.  — Попов если падает, так тоже умеючи.
        — Знаете что, хватит!  — оборвал их Николай.  — Видите, парень не может, а вы гогочете.
        — Да и ты тоже,  — добродушно сказал рыжеватый мальчик.
        — Ничего я не тоже! Просто не по-товарищески это!
        Виктор нагнулся, долго отряхивал со штанов пыль, снова выпрямился.
        Со щек его уже сошла краска, лицо стало мертвенно-бледным.
        — Николай,  — сказал он негромко,  — я лучше уйду. Я сегодня не могу заниматься.
        И, не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел по направлению к палаткам.
        — Виктор, постой!  — крикнул ему вслед Николай.  — Подожди, Виктор!
        Николай уже собирался броситься вдогонку за товарищем, но его остановил Генка.
        — Николай, пришли ребята из соседнего лагеря. Спрашивают председателя совета.
        Рядом с Генкой стояли двое незнакомых юношей.
        — Вот это первая у вас спортсменка, сразу видно,  — сказал среднего роста юноша с такой беспорядочной шевелюрой, как будто кто-то сейчас нарочно взъерошил его волосы.
        Проходившая мимо Нонна, к которой относились эти слова, сделала вид, что не слышит их. Лицо ее сразу стало надменным.
        — Кто у вас облечен властью вести переговоры по внешним вопросам?  — спросил второй, тоже среднего роста светловолосый юноша.
        — Есть начальник лагеря. Могу и я,  — ответил Николай.  — А вы кто такие?
        — Мы ваши соседи,  — объяснил второй.
        — Из лагеря промкооперации?  — поинтересовалась Зинаида Федоровна.
        — Нет, мы из лагеря трудовых резервов,  — сказал юноша с буйной шевелюрой.  — Узнали, что у вас много хороших спортсменок и решили поухаживать за ними…
        — Ну, начал уже,  — нахмурился второй.  — Нет, мы хотим вызвать на соревнование ваших ребят.
        — Это дело серьезное,  — заметил Николай.  — Вы идите по этой тропке к палатке. Видите ее? Там сейчас начальник наш, Леонид Васильевич. С ним и договоритесь обо всем.
        — Девушка,  — снова обратился к Нонне юноша с шевелюрой.  — Я вас вызываю на персональное соревнование. Как вас зовут?
        — Пошли, пошли,  — сказал нетерпеливо его товарищ.
        Ремесленники ушли.
        Николай посмотрел им вслед. Крепкие хлопцы. Ведь все, абсолютно все занимаются спортом, любят его. А Виктор… И вот сейчас, обиделся, убежал.
        Николай подошел к Олегу.
        — Антенна, будь другом, ты уж доведи занятие до конца. Дело есть одно у меня.
        Виктора он нашел в палатке, где они вместе жили. Он сидел на кровати, уже аккуратно убранной, и машинально перелистывал толстую книгу.
        — Витька! Опять на кровати!  — как можно безобиднее сказал Николай.
        Виктор молча встал с кровати и пересел на табуретку. Николай оперся спиной о столб, стоявший посреди палатки.
        — Витька, понимаешь. Чего ты обижаешься? Свои ребята, сердиться на них глупо.
        Виктор не отвечал.
        — Ты действительно был смешной, дрыгал ногами, как… Говорю тебе, научишься! Я тоже когда-то ничего не умел, и все кругом хохотали. И ничего, жив остался. А прошло время  — и ноги, и руки, и все тело стали послушными. И у тебя так будет. Станешь сильным, ловким, ведь это нужно тебе. Сам знаешь  — нужно.
        — Ты вот сейчас уговариваешь меня, а утром. Даже слушать меня не захотел, а я ведь не с пустяками к тебе.
        И он рассказал Николаю обо всем, что произошло с ним вчера в лесу, на четырнадцатом километре шоссе. Потом открыл чемодан и с самого дна его извлек серебряный портсигар.
        — Видишь, это у меня осталось. Не влез он, и я положил его в карман. А когда она набросилась на меня и отняла чемоданчик, то… Я не побежал за ней вдогонку.
        — Ведь я ничего этого не знал… Если бы я знал, что такое дело, сам понимаешь.  — Николай взял в руки портсигар, повертел его.  — Очень дорогая вещь. Как в кино это у тебя. Какая-то женщина, перепутали чемоданы, тысячные ценности. Ради этого стоило еще вчера ночью разбудить меня, стащить за ноги с кровати.
        — Я будил, да ты так спал. Я даже в носу бумажкой щекотал.
        — Вымотался бы ты, как я, за целый день.  — Николай придвинулся к приятелю.  — По всему видно  — дело нечистое. Надо было сейчас же идти к Леониду Васильевичу, заявить в милицию.
        — А я вот не решился. Хотелось прежде всего с тобой посоветоваться. Так прямо рассказать всем, как били меня, женщина била. Ну, тогда не только смеялись бы надо мной, а в лицо плюнули бы.
        — Ну и как теперь? Будем оба молчать? Ведь вещи краденые, это яснее ясного. И скрывать это из-за какого-то глупого самолюбия. Наши комсомольцы помогают милиции, каждую минуту подвергаются опасности, рискуют жизнью. А мы с тобой спрячемся, как зайцы. Это, Витька, просто…
        — И это знаю,  — перебил его Виктор.
        — В общем так. Не обязательно рассказывать всем, как тебя стукнули по макушке. Это действительно стыдно  — парня из спортивного лагеря и вдруг баба побила. Но мы можем что-нибудь придумать, какую-нибудь историю. Скажем, что она тебя просто перехитрила и убежала. Это можно сочинить. А скрывать больше нельзя.
        Виктор нерешительно покачал головой.
        — Столько времени прошло, и я никому не заявил. Ведь правильно  — надо было сразу же ночью идти в милицию. А теперь что скажут? Скажут, что из-за меня ушла преступница, скажут, что я струсил, испугался их мести…
        — Что же тогда по-твоему делать?
        Виктор взял из рук Николая портсигар, нажал на кнопку, и крышка с легким треском открылась.
        — А может быть, сделаем так. Читай.
        На внутренней стороне крышки была выгравирована написанная каллиграфическим почерком, с твердыми знаками и буквами «ять» надпись:

        «Великолепному певцу, русскому самородку Николаю Николаевичу Раздольскому в день его бенефиса от благодарных зрителей. Вильна, январь 1912 года».

        Николай с недоумением посмотрел на Виктора. Тот словно понял его немой вопрос и начал объяснять:
        — Я так подумал. Прежде всего найдем хозяина портсигара.
        — Раздольского? А он жив? И что это за город  — Вильна? Такого города и в природе нет… И что, ехать туда?
        — Город есть. Это теперь Вильнюс. И Раздольский жив. О нем писали, недавно праздновали не то девяностолетний, не то столетний юбилей. Показывали по телевизору. Он теперь в Москве живет. Мы узнаем в справочном бюро его адрес и пойдем к нему. Все выясним. Нападем на след преступницы. А может быть, и целой шайки. И тогда заявим в милицию, расскажем все как было и еще поможем вести расследование. А? Как ты считаешь?
        — Считаю?
        Николай сел на кровать и задумался.
        — А знаешь, это даже интересно! Все наши ребята лопнут от зависти, когда мы поймаем эту банду.
        — И смеяться надо мной уже никто не будет. Правда, Колька? Еще в газету с тобой попадем. Распишут, какие мы с тобой отчаянные, ничего не побоялись.
        — Нет, ты молодец, Виктор! Ловко все придумал. А все остальное  — это ерунда. У тебя есть все задатки стать хорошим спортсменом. И не обращай внимания на ребят, даже если хохотать будут. А теперь прячь этот портсигар, в воскресенье отправимся в Москву и начнем действовать.
        Николай поднялся с кровати и расправил одеяло.
        — Пошли, уже время обедать…
        И точно  — по всему лагерю разносились звуки гонга, который извещал всех, что дежурный повар уже не только растопил печь, промыл крупу, но и сварил ее, заправил маслом и разложил по тарелкам вкусную кашу.
        Весь лагерь был в столовой, когда Николай и Виктор вошли в нее. Но почему-то обед еще не начинался.
        — Сейчас будет спектакль,  — шепнула им Лена.
        Посредине столовой в поварском халате и шапочке стоял Саша Еремин. Он постучал ложкой по медному тазу и громко объявил:
        — Товарищи! Сейчас Рудику и Вове будет подан специально приготовленный для них обед.
        Он трижды хлопнул в ладоши. Занавеска, отделяющая столовую от кухни, раздвинулась, и оттуда вышли две маленькие девочки с двумя подносами, которые были накрыты салфетками. Одна девочка подошла к Рудику, другая  — к Вове. Саша Еремин снова хлопнул в ладоши и торжественно провозгласил:
        — Снять салфетки!
        Девочки сорвали с подносов салфетки. Все рассмеялись  — на тарелках лежали нечищеные картофелины, кусочки сырого мяса, немного несваренных макарон и крупы, сбоку  — по щепотке соли, перца, по одному лавровому листочку. На блюдцах были сухие яблоки, груши, сливы  — набор для компота.
        Когда смех утих, Лена объявила:
        — По решению совета лагеря, ввиду того, что Рудик и Вова не хотят работать на кухне, им с сегодняшнего дня будут подаваться такие обеды.
        — Ведь мы за питание уплатили,  — воскликнул Рудик.  — Какое ты, Ленка, имеешь право?
        — За питание вы уплатили, вот вам и продукты. А работать не хотите, и никто за вас работать не будет.
        — Ну и не надо,  — обиделся Вова.  — Пошли, Рудик!
        — Я есть хочу,  — не трогаясь с места, заявил Рудик.
        Из-за стола поднялась Зинаида Федоровна.
        — Вот что, ребята! Обещаете работать, тогда дадим сегодня вам поесть. А? Как все остальные на это смотрят?
        Конечно, неприятно бывает, когда ты сам ешь, а рядом с тобой сидят голодные и заглядывают тебе в рот. Пусть даже они будут самые отъявленные бездельники. И Лена заявила:
        — Давайте сегодня мы их еще покормим. Но это, ребята, вам последнее предупреждение. Слышите, вы, друзья?
        — Слышим!  — обрадованно ответил за себя и за своего дружка Рудик.
        И оба набросились на суп, который им не замедлили принести.
        Прошел день, стемнело. Остро запахло табаками. Ребята, усталые после длинного трудового дня, выстроились на вечернюю линейку возле мачты с флагом.
        Из палатки вышел Леонид Васильевич. Просматривая на ходу какие-то бумажки, он направился к линейке.
        Раздалась команда. Все головы повернулись в его сторону.
        — Сегодня,  — начал Леонид Васильевич,  — к нам приходили представители соседнего лагеря. Они предложили провести соревнование между нашими лагерями.
        — Замечательно!  — крикнула Нонна.
        — Замечательно, конечно. Но есть одна загвоздка. Они поставили условие, чтобы среди прочих видов спорта был также и настольный теннис. Но ведь у нас нет никого, кто хорошо играл бы в него. Я все же согласился. Теперь надо найти способных ребят, пусть они начинают тренироваться. Стыдно будет, если наши соседи разгромят нас.
        — Завтра же выявим!  — крикнул Рудик.  — Мы еще им набьем, этим ремесленникам.
        Затем разрешили еще несколько мелких хозяйственных дел, один мальчик получил замечание за то, что купался не в отведенном для этого месте.
        — Еще будут вопросы?  — спросил Леонид Васильевич.  — Нет? Тогда все.
        Сегодня право спустить флаг было предоставлено обществу «Ракета». К мачте вызвали семиклассника Алика. Рядом с шестом мальчик казался совсем маленьким. Но важности и серьезности, с какими он проделывал всю эту церемонию, было у него хоть отбавляй. Он не спеша тянул веревку, и флаг, словно устав целый день трепаться на ветру, медленно-медленно опускался вниз. Вдалеке блеснула молния, на миг осветив сосредоточенные и строгие лица ребят.
        После спуска флага Виктор и Николай к себе в палатку шли вместе.
        — Кстати, Витька, мне завтра надо ехать в город закупать мячи и ракетки для настольного тенниса. Леонид Васильевич посылает. Так что не надо ждать воскресенья, я успею зайти к Раздольскому. Ты будь спокоен, все там разузнаю.
        Очень хотелось спать, и Виктор, зевая, ответил:
        — Хорошо, Колька. Ты сам там разберись.

        В ТРУБНИКОВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ

        Адрес Николая Николаевича Раздольского найти было не трудно  — в первом же справочном бюро через полчаса Николаю сообщили его. На адресном бланке было написано, что означенный Раздольский проживает по Трубниковскому переулку, был указан также номер дома и квартиры.
        Николай вышел из метро на Арбатскую площадь… «Трубниковский… Наверное, здесь жили трубачи»,  — подумал он, и мысли его невольно перекинулись к Виктору. Что-то он теперь? Наверное ждет, волнуется, чем кончится этот сегодняшний поход. Ничего, пока все идет своим порядком. Адрес достал быстро, а ведь могли ему ответить, что «означенный гражданин не проживает». И сейчас остается только поговорить с этим народным артистом и все сразу выяснится. На душе стало легко и весело, и с уверенностью, что и дальше все будет хорошо, Николай вошел в подъезд дома, где жил Раздольский.
        На двери квартиры, расположенной на третьем этаже, висела медная табличка, на ней было выгравировано одно слово: «Раздольский». Николай позвонил. Послышались чьи-то легкие шаги, дверь немного приоткрылась, и на пороге появилась небольшого роста тоненькая девушка. Большие, чуть-чуть удлиненные глаза смотрели с любопытством.
        Низким грудным голосом девушка спросила:
        — Кого вам?
        — Мне Николая Николаевича Раздольского,  — ответил Николай, стараясь держаться как можно независимее и солиднее.
        — Его нет дома.
        — Нет дома?  — переспросил Николай, раздумывая, что же ему дальше делать.  — А когда он будет?
        — Не знаю. Во всяком случае, поздно вечером.
        — Поздно вечером,  — снова повторил Николай, расстроенный таким поворотом дела.
        — А что же вы вдруг так пали духом?  — сказала девушка и рассмеялась. Смеялась она весело и заливисто, на высоких нотах, совсем не в тон низкому своему голосу.  — Какое-то важное и срочное дело у вас к дедушке?
        — Да, важное и срочное,  — ответил Николай.
        — Ну, по всем важным и срочным делам я всегда заменяю деда!  — воскликнула девушка и широко распахнула дверь.  — Входите.
        Николай вошел. На потолке висела люстра, но в ней тускло горела одна только лампочка. При ее свете Николай разглядел большую вешалку, старинный массивный платяной шкаф, большое трюмо.
        Внучка знаменитого артиста была невысокого роста. На ней была белая шелковая кофточка и синяя юбка со множеством складок. «Всегда заменяю деда!»  — ясно, дедушкина любимица, избалованное эгоистическое существо. А беспечна до чего… Пожалуй, не удивительно, что их обокрали. Наверное, так же, как его сейчас, не зная, кто он, пустила воров в дом, они тут и наделали дел.
        Девушка, конечно, не подозревала, какой оценки она удостоилась, и с прежним веселым радушием предложила:
        — Проходите же, проходите…
        — Я вот по какому делу,  — начал Николай и остановился. Он, конечно, должен прямо и честно рассказать, как попал к Виктору чемодан, как Виктор обнаружил в нем множество дорогих вещей, в том числе и портсигар. Но сейчас, когда он стоял здесь в коридоре, вдвоем с этой девушкой, ему вдруг захотелось чем-то ей понравиться. И он сказал совсем не то, что должен был сказать.
        — На днях мы с товарищем случайно натолкнулись на преступников, и в руках у нас осталась одна вещь… При каких это было обстоятельствах, не буду сейчас распространяться. Была драка, пришлось пустить в ход кулаки…
        Он снова остановился, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели его слова на девушку. Но ничего не изменилось в выражении ее лица, она по-прежнему смотрела на Николая с любопытством, чуть-чуть прищурив глаза.
        — А какое это все имеет отношение к моему дедушке? К вашему посещению?
        — Прямое. Сейчас узнаете. На этой вещи были выгравированы имя и фамилия вашего дедушки. В адресном столе я нашел его адрес и вот…
        Николай вынул из кармана портсигар и показал его девушке.
        Идя сюда, Николай живо представлял себе, с какой радостью встретят его владельцы украденной вещи. Но вместо этого лицо девушки мгновенно побледнело, в глазах, только что смотревших насмешливо, появилось испуганное выражение. Едва слышно она прошептала:
        — Как же так… Как это могло случиться?  — Она протянула руку.  — Ради бога, отдайте мне его.
        — Нет, нет! Ваш портсигар должен помочь найти преступников, распутать крупную кражу. И мы… И я хотел узнать, когда была кража, при каких обстоятельствах.
        Девушка схватила Николая за рукав и потащила за собой в конец коридора.
        — Я вам все расскажу… Все, решительно все! Только прошу вас, никому, никому…  — Она говорила, почти задыхаясь, от ее недавней веселости и беззаботности не осталось и следа.  — Если кто-нибудь узнает, это будет такой позор.
        Дверь одной из комнат неожиданно открылась, и оттуда вырвались веселые возгласы и смех. Затем в передней показался высокий, полный молодой человек в сиреневой рубашке и кремовых брюках.
        — Тангенс-Котангенс, где же ты!.. Нехорошо, Тангенс, оставлять нас.
        — Я сейчас! Иди, Терентий, я сейчас. Вот здесь ко мне пришел…
        — Вижу, вижу, что пришел, а не пришла. Но тебе пора уже собираться, времени осталось не так много.
        Все это Терентий проговорил, совсем не глядя на Николая, словно тот был такой же неодушевленной вещью, как шкаф, вешалка или трюмо. Потом, подмигнув девушке, он скрылся в комнате.
        — Слушайте, знаете что…  — девушка беспомощно провела рукой по лбу.  — Знаете что… Господи, вы мне не сказали даже, как вас зовут.
        — Николай.
        — Николай, я хочу вас попросить об одной услуге. Это даже больше чем услуга.  — Она снова провела рукой по лбу.  — Вот что… Я думаю, так будет лучше. Вы пойдете сейчас со мной в комнату. Там у меня собралась компания. А потом я сделаю так, что они уйдут. И я вам все расскажу.
        Они направились к комнате. Николай сделал несколько шагов и остановился:
        — А что вы им скажете? Кто я такой, откуда?
        — Что-нибудь выдумаю. Просто, чтобы не задавали никаких вопросов.
        — Но вас ведь ждут. Вам надо куда-то собираться. Я могу в другой раз.
        — Никуда я вас не отпущу! Мне надо вам очень многое сказать, очень многое. Прошу вас, Николай, идемте.
        В комнате, куда девушка со странным именем Тангенс-Котангенс провела Николая, были, кроме Терентия, еще один молодой человек и две девушки. Они оживленно о чем-то спорили, и на Николая никто не обратил внимания. Хозяйка вполголоса сообщила ему, что девушек зовут Оля и Зоя, что Оля, бесцветная блондинка в очках, хорошо знает иностранные языки и работает в каком-то институте переводчицей, а Зоя, которая, в отличие от Оли, была жгучей брюнеткой с ярко накрашенными губами и подведенными бровями, пианистка, выступает даже в концертах. Молодого человека звали Борисом, он начинающий и довольно способный художник. Потом хозяйка сказала, что у нее есть еще дела и вышла.
        Николай несколько минут постоял возле книжного шкафа, перешел в другой угол, уселся в кресло и стал прислушиваться к разговору.
        — Сильвану Помпанини я видела вот так, как всех вас,  — снисходительно улыбнулась Оля, поправила очки на переносице.  — Так что мне не говорите…
        — Это когда ты ее видела? В Доме кино или в ЦДРИ?  — поинтересовалась Зоя.
        — Не важно когда. Важно, что у нее волосы вовсе не крашеные, а совсем, совсем естественные.
        — Девушки, а вы слыхали, что Хемингуэй пишет новый роман?  — спросил Борис.  — Я мечтаю проиллюстрировать какую-нибудь его книгу.
        К Николаю подошел Терентий.
        — А вы еще учитесь, молодой человек?
        — Да, в десятом классе.
        — Десятый класс! Вся жизнь впереди! И, наверное, уже за девушками ухаживаете?
        В этих словах Николай почувствовал насмешку. И сердито ответил:
        — Нет еще.
        — А куда думаете после школы?  — продолжал допытываться Терентий.
        — Хочу по спорту.
        — И есть данные?
        Теперь, когда разговор зашел о спорте, Николаю представилась хорошая возможность показать этому самоуверенному молодцу, что и он чего-нибудь да стоит.
        — Говорят, что есть. Наша школа держит первенство столицы по легкой атлетике. А я…  — он старался говорить как можно небрежнее,  — а я, как будто бы, лучший бегун в школе.
        — Ого!  — сказал Терентий, на этот раз с интересом.  — А на каких дистанциях?
        — На средних.
        — На средних? Прекрасно. Нет, просто замечательно! Слушайте, молодой человек, я тоже имею кое-какое отношение к спорту. Мне, пожалуй, с вами будет о чем поговорить.
        В дверях комнаты показалась молодая хозяйка.
        — Слушай, Танечка!  — всплеснула руками Оля.  — Что ты с нами делаешь! Уже время идти, а ты еще не переоделась… Не пойдешь же ты так.
        — Я вообще не пойду!  — решительно заявила девушка.
        — Что ты, Татьяна, с ума сошла?  — возмутилась Зоя.  — Почему ты не пойдешь? Ведь билеты Терентий достал с таким трудом. И дирижер, о нем вся Москва говори!. Почему ты не пойдешь?
        — Танечка, все будут, а ты…  — нерешительно начал Борис.
        — А меня не будет,  — рассмеялась Тангенс и указала на Николая.  — Мы с ним на даче в прошлом году познакомились. А сейчас он пришел по такому важному делу, для меня лично важному, что я просто не имею права уйти.
        Вся компания начала собираться. Перед уходом Терентий подошел к Николаю.
        — Очень рад был познакомиться. Я серьезно говорю  — вы мне будете нужны. Оставьте свой адрес у Тангенс, еще лучше  — телефон, не пожалеете.
        Тангенс вышла в переднюю провожать гостей. Николай остался один. Постоял у шкафа, снова сел в кресло. Какая-то странная девушка. Чего она испугалась? Выдумала какое-то важное дело, отказалась от концерта, спровадила гостей. Да, будет что рассказать Виктору.
        В передней хлопнула входная дверь, звякнула цепочка  — и в комнату вернулась Тангенс.
        — Ну вот, теперь мы одни, никто нам не помешает.  — Она подошла ближе к Николаю и, как бы невзначай, добавила:  — Я в этих делах очень глупая. В таких случаях, наверное, спрашивают удостоверение?.. Вы ведь из милиции, не так ли?
        Как хотелось Николаю на этот вопрос небрежно ответить: «Да, из уголовного розыска». Но, помолчав немного, он вынужден был сказать.
        — Нет, я еще учусь в школе. Немного спортсмен…
        — Тогда я ничего не понимаю,  — воскликнула Тангенс.  — Как же к вам попала эта вещь? Какая-то загадочная история.
        — Ничего загадочного,  — поспешил успокоить девушку Николай.  — Я вам уже говорил, что я немного спортсмен.
        — Так что же все-таки случилось?  — Сейчас Тангенс говорила гораздо спокойнее, в тоне ее голоса снова почувствовалась ироническая усмешка.  — Рассказывайте, Николай.
        Она села на диван, напротив него, и положила руки на столик, выражая тем самым большое внимание.
        — Сейчас мы, наша школа, живет в спортивном лагере под Москвой. Мой лучший друг, Виктор, в первые же дни перегрелся на солнце. Вообще он не очень крепкий, зато музыкант хороший.
        — Да у вас там сплошные таланты,  — весело улыбнулась Тангенс.
        — И вот мы везли Витьку из больницы. На грузовике. К нам подсела какая-то женщина с чемоданчиком. Потом она слезла и по ошибке взяла Витькин чемоданчик. Они были очень похожи…
        — Это у нас часто бывает, даже женские шляпы выпускают по стандарту.
        — Конечно,  — согласился Николай, не имевший никакого представления ни о фасонах женских шляп, ни о стандартах на них.  — Когда мы хватились, то бросились догонять женщину. Долго искали, наконец потеряли всякую надежду. Подумали, может адрес в чемоданчике есть. Раскрыли. А там… куча разных золотых и серебряных вещей. Пошли уже обратно, и неожиданно в лесу увидели и эту женщину и с ней еще двоих мужчин. Виктор подскочил к женщине, спрашивает ее, что это за вещи такие подозрительные, откуда. А она выхватила у него чемоданчик и  — по голове. Виктор свалился без сознания. Тогда я…
        — Ну, вы конечно их всех разнесли на части,  — откинувшись на спинку дивана, сказала Тангенс с едва заметной усмешкой.
        Начав врать, Николай теперь уже врал увлеченно:
        — Я знаком с приемами самбо. Сбил одного с ног, второго. Но пока я дрался, женщина убежала вместе с чемоданчиком. Удрали и те двое. И остался у нас один только ваш портсигар… Я забыл ведь вам сказать, когда мы хотели закрыть чемоданчик, в него портсигар не влез. Ну, я и положил его в карман. А дальше не так уж интересно. На портсигаре мы обнаружили надпись, по ней я и нашел вас…
        — А в милицию не заявляли?  — с беспокойством спросила Тангенс.
        — Пока нет.
        — Очень хорошо,  — облегченно вздохнула девушка и повторила:  — Очень хорошо.  — Потом подошла к двери в соседнюю комнату и открыла ее.  — Идите сюда. Я вам сначала покажу… Это кабинет моего деда.
        Николай заглянул в кабинет. Он был тесно уставлен мебелью красного дерева. Тяжелый письменный стол, огромный, обитый кожей диван, такие же кресла, массивный книжный шкаф. На стенах висели старые, пожелтевшие от времени афиши, на которых во множестве повторялась фамилия «Раздольский». На стенах, на столе, на этажерках и полках были фотографии красивого мужчины с бритым актерским лицом, каких-то старомодно одетых дам и мужчин. И всюду красовались разные шкатулки, вазы, сервизы, настольные часы…
        — Это все,  — пояснила Тангенс и без всякого почтения махнула рукой по направлению к шкафам, полкам и этажеркам,  — подарки дедушке… Теперь слушайте. Один мой знакомый, студент, попросил меня не так давно… О, я проклинаю себя за то, что согласилась на его просьбу! Он куда-то шел, на какую-то вечеринку и попросил, чтобы я дала ему дедушкин портсигар. Знаете, бывает у мальчишек такое…
        — Конечно, бывает,  — согласился Николай.
        — Он хотел похвалиться им. Я сглупила и дала портсигар. Конечно, чтобы он обязательно вернул на следующий день…
        — И что же случилось?
        — Подождите, не перебивайте.  — Тангенс прислонилась к тумбочке.  — Он отправился в гости. Портсигар на самом деле произвел впечатление. Ночью возвращался домой. Где-то на Ольховской вышел из троллейбуса, кругом ни души. Только слышны гудки паровозов, там ведь рядом железная дорога, вокзалы. И вдруг кто-то сзади его окликнул. Ну, как обычно  — дайте прикурить. И дальше все то же, как обычно  — ограбили его до нитки… И портсигар. А это дедушкина реликвия, и самая любимая…
        — Подождите, теперь я ничего не понимаю. В чемоданчике была куча вещей. Мы с Витькой думали, что все это из одной квартиры…
        — Наверно, все это было награблено в разных местах. И вдруг  — приходите вы и приносите этот портсигар. Ведь я мучилась, не знала, как сказать родителям, дедушке… Я даже не представляю, как смогу отблагодарить вас за это.
        До этой встречи Николай ничем не отличал девчонок от ребят. Такие же хорошие спортсмены, такие же товарищи, друзья. Может быть, они были иногда зубрилами, хихикали кстати и некстати, ревели по пустякам, вот и вся разница. И даже те знаки внимания, которые оказывали ему школьницы, приветствовавшие каждую его спортивную победу, он относил за счет их любви к спорту. А вот перед этой почти совсем не знакомой ему девушкой с прищуренными глазами и тихим голосом, перед ней он почувствовал какую-то необъяснимую робость. И все же понимая, что не имеет права отдавать портсигар, Николай постарался сказать как можно суше:
        — Вы напрасно меня благодарите. Мы хотели только разузнать подробности, а потом передать все это следственным органам. Ведь речь идет о крупных преступниках, их надо поймать, вернуть вещи владельцам. И вы не сердитесь на меня. Нет, вы конечно получите портсигар, но через милицию.
        — Все так, все так,  — тихо произнесла девушка,  — долг, обязанности, содействие милиции. Но что же мне делать?  — Она с тоской посмотрела куда-то в пространство, между портретом дедушки в роли Пимена и огромной трубой старинного граммофона, подаренного ему на нижегородской ярмарке в 1902 году.  — Подумать только, внучка, любимая внучка по своей глупой доброте отдала кому-то его вещь, память молодости, славы…  — Она немного помолчала, потом вдруг спросила:  — Николай, у вас есть дедушка?
        — Да… То есть, нет… Был, но умер.
        — Но все-таки был. Значит, вам понятно мое состояние.
        Николаю стало очень жаль эту беспомощную, не знающую, как выпутаться из беды, девушку. Он тоже посмотрел на стену кабинета, туда, где висел другой портрет дедушки, уже в роли Дона Базилио, и спросил, не глядя на Тангенс:
        — Как же быть?
        Она прошлась по комнате, подошла к балконной двери, остановилась возле нее. Стояла долго, совсем неподвижно, чуть сгорбившись. Потом круто повернулась и быстро приблизилась к Николаю:
        — Николай, милый, послушайте. Я вам не все сказала, и вы не спрашивайте меня ни о чем. Во всяком случае, сейчас не спрашивайте. Потом, может быть, я сама все расскажу. Но если кто-нибудь узнает обо всей этой истории с портсигаром, это будет такой позор! Позор для меня! А ведь милиция и без вас все распутает, у нас ни один вор не уходит от наказания. Поймают и эту женщину и ее сообщников… А вам что? Только и всего, что гордиться будете  — благодаря мне раскрыто преступление… Но ведь это все пустое. А меня погубите. Подождите, Николай, не отвечайте. Я вам клянусь, Николай, пройдет немного времени, я сама все расскажу дедушке. А тогда, пожалуйста, действуйте, как хотите, если еще нужно будет. Ну, обещаете мне? Будете молчать?
        Николай порывался несколько раз прервать девушку, попробовать что-то возразить ей, но когда она замолчала, он не нашел ничего лучшего, как ответить вопросом на вопрос:
        — А что я скажу Виктору? Ведь я ему должен все объяснить.
        — А вы скажите, что уже все дело раскрыто, что воры арестованы и сидят за решеткой. Не хватало только одного портсигара. И передайте ему, что вся наша семья очень благодарит его и вас.
        Николай задумался.
        — Хорошо,  — сказал он наконец.  — Что-нибудь выдумаю. И не беспокойтесь, очень прошу вас.
        Последняя фраза вырвалась у него помимо его воли. Никогда еще не позволял он себе так раскисать, а тут… «Симпатичная эта Тангенс-Котангенс»,  — подумал Николай, с нежностью повторяя про себя это странное прозвище.
        — Тогда дайте мне портсигар, я положу его на место,  — произнесла вполголоса девушка.
        Николай, уже не раздумывая, отдал ей вещь, с которой так недавно связывалось у него с Виктором столько надежд. Тангенс открыла ящик письменного стола и небрежно бросила туда портсигар. Захлопнула ящик. Николай посмотрел на старинные часы, стоявшие на этажерке, и тут же начал собираться.
        Тангенс вызвалась его проводить.
        Они вышли на вечернюю улицу. Возле Дома кино и Дома литераторов стояли вереницы автомобилей.
        — Здесь жила когда-то Наташа Ростова,  — показала Тангенс рукой на большой полукруглый двор и дом с колоннами.
        «Надо бы и мне что-нибудь умное сказать,  — подумал Николай,  — а то совсем дураком веду себя». Но ничего так сразу не нашел и только утвердительно кивнул головой.
        На площади Восстания они попрощались. Тангенс попросила заходить, Николай с сомнением произнес: «Нужен я вам». А девушка улыбнулась и многозначительно сказала, что очень нужен, и добавила, что хорошо, если бы он зашел послезавтра, потому что у нее соберется большая компания и будет очень интересно. И Николай в самом прекрасном настроении вскочил в троллейбус.
        Было уже совсем поздно, когда он вернулся в лагерь и вошел в свою палатку. Чтобы никого не разбудить, Николай стал тихонько пробираться к койке. Сел на постель и начал снимать ботинки.
        — Колька, ты?  — вдруг услышал он в темноте шепот Виктора.
        — Да, я… Спи, завтра расскажу.
        — Какое, тут не до сна,  — Виктор поднялся со своей койки.  — Он совсем не раздевался.  — Как там?
        — Говорю, завтра,  — деланно зевнул Николай, которому очень не хотелось сейчас говорить с Виктором, врать, изворачиваться.  — Спи.
        — Нет, давай сейчас.
        Николай снова натянул ботинки и вышел вместе с Виктором из палатки.
        Над рекой висел белый туман. Где-то внизу квакали лягушки.
        — Хорошо как,  — сказал Николай и еще раз зевнул, на этот раз уже по-настоящему.
        — Ну, как там?  — нетерпеливо повторил Виктор, усаживаясь на скамейку возле палатки.
        — Да что говорить. Я нашел адрес, поехал туда, застал этого старого Раздольского. Кража у него действительно была. Но нам с тобой, Витька, просто сказать, бесповоротно не повезло. Милиция уже все вещи нашла… И воров поймали как миленьких  — эту женщину и еще троих, у них там целая банда была. Не хватало только нашего портсигара. Когда я его показал Раздольским, ты не представляешь, как они обрадовались! Семейная драгоценность, память какая-то… Тебя просили благодарить… Вот и вся история.
        Николай потянулся.
        — Ну что же,  — сказал после некоторого молчания Виктор,  — можно считать, все хорошо получилось. Теперь их будут судить, и по заслугам. Но ты знаешь. Может, мне все же надо будет пойти в милицию. Мои показания, наверное, пригодятся.
        Всю сонливость Николая как рукой сняло.
        — Не надо никаких твоих показаний! Я уже все сам сделал, говорю же тебе. Уже все ясно. А если что, я тебе тогда скажу.
        — Ладно, как знаешь,  — согласился Виктор.  — Только я думал, что вот помогу найти преступника, обо мне по-другому будут говорить здесь, в лагере. По-мальчишески, я знаю, все это, но хоть так успокаивал себя…
        С неба сорвалась и понеслась вниз светящаяся точка. Николай сказал:
        — Метеор… Глупый же ты парень, ей-богу. Из-за ерунды падаешь духом. Давай лучше спать, завтра разберемся.
        Он поднялся и, на ходу снимая с себя рубашку, направился к палатке. Виктор медленно пошел вслед за ним.

        ТОРЕАДОР И ПАСТУШКА

        Когда Анюта проснулась, уже рассветало. Матери в доме не было, пуста была и кровать отца.
        Анюта вскочила, быстро оделась и вышла на крыльцо. Во дворе перед большим деревянным корытом сидела на корточках мать и размешивала толстой палкой варево из картофельной шелухи и прочих, видимо, очень вкусных вещей, потому что несколько поросят и огромная свинья с нетерпением тыкались в корыто.
        — Вот хорошо, что ты встала, а то мне надо уходить,  — не оборачиваясь к дочери, проговорила мать и оттолкнула локтем самого назойливого поросенка.  — Ну, черт лысый, успеешь. Дармоед несчастный!
        — Иди, опоздаешь,  — сказала Анюта, взяла у матери палку и принялась вместо нее мешать варево.  — Отец давно ушел?
        — Давно. Уже в поле, наверное. И я побегу… Так ты всех накормишь?
        — Всех, никого не обижу.
        В самом деле, обидеть никого нельзя было  — ни «лысого черта» и его сородичей, ни белых чистеньких кур, тоже ожидающих, когда их позовут к столу, ни важных нахохлившихся петухов, честно выполнявших свою утреннюю «работу»  — прокричавших на всю деревню голосистое «ку-ка-ре-ку». Нельзя было оставить голодным и дворового пса Салтана, имевшего, несмотря на свою царскую кличку, довольно жалкий и понурый вид. Надо было накормить и кота Ваську, который в ленивой позе лежал на перилах крыльца и делал вид, что его вовсе не интересует такая проза, как утренний завтрак.
        Наконец свиньи получили свою порцию. Наступила очередь кур и петухов, потом Анюта налила Салтану остатки вчерашнего борща. Теперь уже не стерпел кот-лицемер и, сбросив с себя маску полнейшего равнодушия, ринулся прямо к собачьему завтраку. Но Салтан, хотя и был с ним в обычное время в приятельских отношениях, сейчас зло огрызнулся, и Васька отскочил в сторону.
        Затем Анюта принесла из колодца ведро воды, переоделась в другое платье, а грязное постирала и повесила на веревке.
        Еще с вечера Анюта хорошо знала, за какое дело возьмется с утра, каким займется позже. Прежде всего она прошла на животноводческую ферму. Надо было проверить, правильно ли составлены рационы кормления телят, за выращивание которых несла ответственность ученическая бригада.
        — Ну, как, Женька?  — спросила она.  — Смотри, если привесы снизятся, расправимся мы с тобой.
        — Не беспокойся, ничего не снизится,  — уверенно заявила Женька.  — Смешно даже слушать, говоришь как с маленькой.
        В общем, здесь, на животноводческой ферме, все было в порядке. Теперь по плану надо было проверить, что делается на птицеферме, потом зайти к кролиководам. А потом поговорить с ребятами насчет предстоящего районного слета юннатов и, наконец, зайти к председателю колхоза и добиться, чтобы колхоз выделил их бригаде участок, на котором можно будет ставить опыты по выращиванию высоких урожаев всех сельскохозяйственных культур.
        Но по дороге на птицеферму ее перехватила Дуся, краснощекая девушка.
        — А я избегалась, всюду ищу тебя.
        — Что еще случилось?  — спросила Анюта.
        — А случилось то…  — Дуся откинула назад волосы и размеренным голосом продолжала:  — Тольку, пастуха нашего, вызывают в район. Он должен срочно явиться. Его хотят в школу механизаторов отправить. Нужно его сейчас заменить. И некем.
        — А ты? Ты не можешь?
        — Я?  — Дуся посмотрела на Анюту убийственным взглядом.  — Ты же знаешь, что я на прополке. Тоже не маленький участок!
        — Знаю, знаю.
        Анюта задумалась. Перебрала в памяти всех ребят. Да, заменить Толю действительно было некем. И тут же решила перестроить свой план и самой заменить пастуха.
        Стадо  — семьдесят четыре коровы  — паслось на широком пастбище у реки. Весной, когда река разливалась, все поле оказывалось под водой, и тогда ребята ездили по нему на лодках. А сейчас оно густо заросло зеленой травой, настолько сочной, что можно было понять коров, которые с таким аппетитом поедали ее. Поле с трех сторон было окружено лесом, и Анюта думала, что должно быть оно очень красиво выглядит с самолета  — ярко-зеленая площадка, окруженная с трех сторон черным лесом, а с четвертой  — рекой.
        — Наконец-то!  — обрадовался Толя, увидев Анюту.  — А то понимаешь, что написано.  — Он показал девочке письмо из райсовета.  — О неявке не может быть и речи, дело такое.
        — Ну, иди, иди,  — сказала Анюта и взяла из рук мальчика огромную пастушью плеть. Это означало, что вся полнота власти над животными перешла теперь к ней.
        Анюта осталась одна. Книги у нее с собой не было, да сейчас и не хотелось читать. Она села на землю возле большой муравьиной кучи, легонько ткнула пальцем в землю  — муравьи забегали вокруг отверстия, и через минуту оно было заделано. Одна корова подошла слишком близко к обрыву. Анюта встала и отогнала ее. Потом снова села. Нет, она никуда не уедет отсюда, когда окончит школу. Она любит эту милую ей с детства природу, полюбила работу на ферме, в поле.
        Из-за леса показался невысокого роста человек. Анюта стала всматриваться. Кто бы это мог быть? С рюкзаком на спине, и, видно, тяжелым, потому что человек с трудом передвигал ноги. Да это же Виктор, Витька из спортивного лагеря! Ну да, он! Куда же он направляется?
        Анюта встала, приложила руки ко рту в виде рупора и крикнула:
        — Э-э-эй! Иди сюда!
        Виктор бросился в сторону. Потом остановился и повернул к Анюте. В нескольких шагах от девочки снова остановился.
        — Имей в виду, я не тореадор… И даже не матадор… И не пикадор…
        — К чему ты это говоришь?
        — А к тому, что с коровами никогда не имел дела. А проще говоря, боюсь их.
        Сделав это чистосердечное признание, Виктор уже откровенно отошел в сторону от коровы, которая приближалась к нему, увлеченно поедая траву. Анюта подошла к Виктору и взяла его за руку.
        — Нечего бояться, они совсем безобидные… Давай, посиди со мной.
        Виктор снял с себя рюкзак, опустил его на землю.
        — Далеко собрался?  — поинтересовалась Анюта.
        — В Москву.
        — Надолго?
        — Навсегда.
        Анюта удивленно посмотрела на него, но не стала больше расспрашивать. После некоторого молчания сказала:
        — Ты не любишь природу?
        — Нет, отчего же.
        — Странные вы, городские.  — Она передразнила Виктора:  — Нет, отчего же… Разве обо всем этом,  — Анюта обвела глазами полянку, лес,  — говорят так спокойно?
        Виктор, казалось, не слушал ее. Он о чем-то думал, наверное, совсем не о том, о чем она говорила. А ей почему-то страшно захотелось, чтобы этот городской мальчишка был сейчас с ней заодно.
        — Вот ты посмотри на эту полянку, посмотри,  — Анюта начала даже волноваться.  — Прищурь немного глаза и посмотри. Ты знаешь, как я называю ее?  — Виктор был первым, кому она говорила о таком сокровенном.  — В мыслях, конечно. Ясная полянка. Когда мне тяжело, я прихожу сюда. И когда весело, тоже иду сюда. Знаешь, иногда кажется, что вот возьму я кисть в руки, обмакну в краски и нарисую такую прелесть.
        Она ждала, что скажет Виктор. На секунду ей стало жалко, что она так глупо разоткровенничалась. Но Виктор уже прищурил глаза и внимательно смотрел на полянку.
        — Слушай, ведь это очень хорошо…  — Он медленно повторил.  — Ясная полянка. Это как музыка. Смотри, солнце ее всю залило.  — Он повернулся и лег на живот.  — И тени от деревьев.
        Анюта благодарно посмотрела на мальчика. Теперь ей захотелось узнать, что с ним случилось. Что с ним что-то случилось, она теперь в этом была уверена. Подумала только, что, может быть, неделикатно лезть со своими расспросами. Потом вдруг решилась.
        — Неужели навсегда?
        — Что  — навсегда?
        — Да уезжаешь навсегда.
        — Да,  — угрюмо ответил Виктор. Но тут же вскочил на ноги.  — Держи ее, держи!
        Медлительная неповоротливая корова, пережевывая траву, приближалась к месту, где только что лежал Виктор.
        — Ну, Лыска,  — ласково прикрикнула Анюта и легонько оттолкнула корову в бок.  — Иди отсюда.
        Лыска отошла, отмахиваясь хвостом от мух.
        С опаской посматривая на нее, Виктор вернулся на прежнее место.
        — А почему?  — спросила Анюта.
        — Что почему?  — снова не понял, о чем идет речь, Виктор.
        — Да уезжаешь-то навсегда почему?
        — Долго рассказывать,  — слабо улыбнулся Виктор.
        — Ничего, говори,  — сказала Анюта, потянулась к ромашке, сорвала ее и начала выдергивать один лепесток за другим.
        — И не интересно,  — продолжал Виктор.
        — К черту пошлет!  — воскликнула Анюта.
        — О ком это?  — спросил Виктор.
        — Просто так, ни о ком. Ну, будешь говорить?
        Виктор поднял голову  — Анюта смотрела на него с дружеской заинтересованностью. Он почувствовал, что не из простого любопытства расспрашивает его девочка.
        — Если не интересно будет, скажи, я тогда перестану.
        — Скажу, скажу обязательно,  — улыбнулась Анюта и уселась удобнее, подобрав под себя ноги.
        Виктор снова лег на живот, взял в рот травинку.
        — Не знаю, кто во всем виноват… Я или мама… У меня отца нет… А может, оба мы с ней виноваты. Но, понимаешь, Анюта, с детства меня все считали слабеньким. Вернее не считали, а так на самом деле было. Я часто болел, со мной много возились. Знаешь, чем больше возятся, тем хуже. Есть дети, которые все жрут подряд, черный хлеб, картошку, и они такие здоровые.
        — Да, это часто бывает.
        — А меня пичкали виноградами и всякими витаминами. Меня пичкают  — а я болею. Мама говорит, что по моей карточке, которая в поликлинике, можно целую энциклопедию детских болезней писать. Понимаешь, просто не было такой болезни, которой я не болел бы. Ну вот, слушай дальше. Поступил я в школу. Меня освободили от занятий физкультурой.  — Виктор вдруг замолчал. Потом повернулся на бок.  — Не знаю, интересно все это тебе?
        — Очень, очень,  — сказала Анюта вставая.  — Ты только прости, я сейчас…
        Она побежала к кустарнику, откуда выглядывала морда случайно забредшей и не знавшей как оттуда выбраться коровы. Потянула ее за рога, вытащила из кустарника и вернулась на место.
        — За ними только следи и следи,  — пояснила она, снова усаживаясь рядом с Виктором.  — Ну, рассказывай.
        — В школе все, кто хотел, обижали меня. И только один нашелся, ты его знаешь, это Николай.
        — Николай?  — переспросила Анюта.
        — Да, Николай. Он подружился со мной, хотя и был самый сильный в классе. Это часто бывает.
        — Знаю,  — кивнула головой девочка.
        — Он всегда защищал меня, когда ребята нападали. Стыдно рассказывать об этом. Рано нашли у меня способности к музыке. Начал учиться играть на рояле. Дома меня ограждали от всего, ничего не разрешали делать, чтобы руки мои не огрубели. Мама все подавала, убирала за мной. И стал я привыкать к тому, что мне  — все, а я другим  — ничего. Я знал одну только музыку. Можешь ты меня понять, музыка стала целью моей жизни. Только не смейся.
        — А я и не смеюсь.  — Анюта задумчиво теребила цветок.  — Я сама, если полюблю что-нибудь…
        — Бывает же так, что какое-нибудь дело заполняет все твое время, все мысли твои, всю жизнь… Ради него на все можно пойти.  — Виктор говорил, не глядя на девочку, не замечая волнения, с каким она слушала его.  — И вот я уже выступал у себя в училище, вообще стал почти что настоящим музыкантом. Будущее было ясным и безоблачным.  — Виктор оглянулся вокруг, даже улыбнулся.  — Вот как сегодня  — и небо безоблачное и воздух такой ясный. А потом… У тебя, наверное, не было еще настоящего горя, а вот ко мне оно пришло. Не стало у меня хватать сил для занятий.  — Он поднял руку и сразу же опустил ее.  — Не могу я такой рукой играть те вещи, которые должны играть настоящие пианисты. Когда я понял это, мне показалось, что жизнь моя кончилась. К роялю перестал подходить, ноты забросил. И тут все взялись за меня. Учителя  — и школьные и музыкальные. И Николай. Пристали к моей маме, уговорили ее отпустить меня сюда, в этот лагерь. И меня сагитировали  — мол, в лагере наберешься силы, станешь человеком.
        — Тогда чего же ты горюешь?  — перебила его Анюта.  — Поживешь в лагере, поздоровеешь.
        — Подожди. Приехал я сюда. И тут мне сразу не повезло  — перегрелся на солнце, попал в больницу. Ты помнишь, тогда ехала со мной из больницы. И это еще не все. Пойми ты, ведь я ничего не могу делать на этих проклятых брусьях, кольцах, козлах и ослах. Весь лагерь надо мной смеется. Самая слабая девчонка из младшего класса смотрит на меня свысока. И я решил.
        Анюта бросила быстрый взгляд на туго набитый рюкзак, который лежал на траве рядом с Виктором.
        — И ты решил уйти из лагеря?
        — Да.
        Они замолчали. Тишину нарушало только монотонное жужжание пчелы. Анюта отогнала ее рукой.
        — Слушай,  — прервала она молчание,  — ты неправ.
        — И не одно это,  — запальчиво воскликнул Виктор.  — Недавно со мной еще такое случилось. Я только не могу говорить тебе. Все одно к одному.
        — Ну и не говори. И все равно ты неправ. Вот я не так давно прочитала у Гейне. Природа может достигать больших результатов с наименьшими средствами. В ее распоряжении только солнце, деревья, цветы, вода и любовь. Кажется, так.
        Виктор удивленно посмотрел на девочку.
        — Ты, наверное, круглая отличница…
        — Ну, не совсем так. Но я не об этом.  — Она медленно повторила:  — Солнце, деревья, цветы, вода и  — любовь… А ты знаешь, о какой это любви он говорил? Думаешь, о такой, когда целуются, женятся, ревнуют? Мне кажется, не о такой. А вот о такой, как у тебя к музыке. Вот ты только что сказал: эта полянка, как музыка. И я поняла тебя. Мне кажется, ради вот этой красоты я все сделала бы. Если бы кто пошел на нас, захотел отнять все это, взяла бы у отца берданку и стала бы защищать эту траву, нашу пчелку, деревья… А ты… Хочешь бежать. Ведь ты бежишь не из лагеря, ты бежишь от своей музыки. И отчего? Оттого, что какие-то глупые девчонки смеются. Да чем больше они смеются, тем сильнее ты должен злиться и наперекор им заниматься физкультурой.  — И вдруг неожиданно добавила:  — А этот твой Николай молодец… И хороший товарищ.
        — Он очень хороший парень!  — с энтузиазмом воскликнул Виктор, радуясь, что и Анюта оценила его друга.
        — Ну так как же?  — спросила Анюта.
        — Что как же?
        — Останешься?
        Виктор положил свою руку на руку Анюты. Девочка удивленно посмотрела на него, но руки не отняла.
        — Я тебе не все сказал. То, что я тебе расскажу, это… В этом стыдно сознаваться, но мне хочется тебе сказать. Мне легче будет, если и ты узнаешь об этом. Можно?
        Анюта молча кивнула.
        — Меня недавно избили здесь.
        — Как здесь? В лагере?
        — Нет. Помнишь, мы ехали в машине. И села к нам женщина с чемоданчиком. Я пошел тогда за ней. А в чемоданчике знаешь, что было? Полно в нем было всяких драгоценных вещей, конечно краденых…
        — Краденых?  — Анюта раскрыла глаза.
        — Ну да. Я хотел женщину задержать, а она набросилась на меня и избила.
        — Избила? Из-за этого расстраиваться? Ведь есть, Витя, и сильные женщины, гораздо сильнее мужчин. Посмотри, выйдет такая ядро толкать, ужас просто. А в милицию ты заявил? Надо обязательно заявить. Вот и остался бы, помог милиции разыскать преступницу.
        Виктор медленно поднялся и взял в руки рюкзак.
        — Нет, ты меня не уговоришь. А с этой воровкой уже все. Ее арестовали. И оставаться мне незачем. Я все уже думал и передумал. Ночи не спал. Ты не знаешь, как мне трудно было решиться ехать сюда, а еще труднее  — уезжать. Но раз решил  — все. Я буду дома работать, с гантелями, гирями… И стану сильным, увидишь. И они увидят, что я на что-то годен. А посмешищем быть не хочу.  — Он проговорил все это со злостью, как будто Анюта была в чем-то виновата.  — Не хочу, понятно?
        — Как знаешь,  — сказала Анюта и тоже встала.  — Потом будешь жалеть.
        — Не буду,  — упрямо отрезал Виктор, вскидывая на плечо рюкзак.  — До свидания, Анюта.
        — До свидания,  — Анюта помогла ему надеть лямки на плечи.  — Ты хоть иногда сюда приезжай.
        — Приеду. К тебе приеду в гости, к вашим ребятам.
        Он сделал несколько шагов и остановился  — перед ним морда к морде стояли две коровы. Животные испуганно шарахнулись в стороны. Виктор посмотрел на Анюту.
        — Я тебе говорил,  — сказал он усмехнувшись,  — что я не матадор. А смотри, не я, а они убежали от меня.
        — Если захочешь, станешь не только матадором, но и пикадором и тореадором,  — рассмеялась Анюта.  — Немного силы воли, внутренней дисциплины.
        — Ой, боже мой. Только ты, пастушка моя, не читай лекций,  — улыбнувшись сказал Виктор, повернулся и быстро зашагал по направлению к шоссе.

        ЕСЛИ ДРУГОМУ ТРУДНО…

        Время тянулось медленно. Анюта пробовала собирать в лесу ягоды  — надоело. Потом она нарвала охапку цветов, сплела венок и надела на голову  — это немного развлекло ее, но не надолго. Затем прилегла на траву, закрыла глаза. Странный этот Виктор, самолюбивый, очень мнительный. Мнительность это вроде болезни, лечить человека надо от нее. А чем? Силой удержать его? А в чем сила? Сила в дружбе… Ведь они друзья, Виктор и Николай, Виктор сам говорил. А друг это всегда…
        — Анюта, вставай!  — услышала она над собой чей-то голос.  — Все коровы разбежались.
        Анюта вскочила на ноги  — слава богу, это шутка, коровы на месте. А Дуся смеется.
        — О чем это ты мечтала, даже не слышала, как я подошла.
        — Так шутить не надо,  — придя в себя, проговорила Анюта.
        — А я пожалела тебя, пришла сменить.
        Теперь, когда Анюта освободилась от одного дела, у нее сразу же нашлось множество других неотложных дел. За какое браться? Конечно же, идти в правление к Александру Ивановичу  — надо, наконец, договориться насчет участка для их бригады.
        Тропинка петляла вдоль реки. Из прибрежного тростника с кряканьем выплыло утиное семейство. Анюта постояла немного, глядя на самого маленького утенка, смешно догонявшего своих старших братьев и сестер. Потом река круто поворачивала направо, и тут, вдалеке от себя, Анюта увидела стоявших на берегу трех женщин. Они о чем-то оживленно беседовали, затем одна отделилась от других и стала быстро подниматься вверх по обрыву.
        — Эй, Женька!  — крикнула Анюта, сложив руки рупором.  — Постой!
        Девушка остановилась, постояла, потом побежала навстречу подруге.
        — Ты откуда?  — спросила она на ходу.
        — Тольку заменяла. Его в райсовет вызвали.
        — Как же, механизатор знаменитый!
        — А теперь Дуся пришла. Ну, а ты что?
        — Как что?
        — Что здесь делаешь? И с кем это?
        — Ты видела их?  — спросила Женя смущенно.  — Знаешь к Паньке приехала знакомая. Мы ее провожали. Из Павлушкова она.
        — Из Павлушкова? Как же вы здесь очутились?
        — Как, как… Просто так… Купаться ей захотелось… А потом передумала…
        — А ты при чем здесь? Что у тебя с Панькой?
        — Ну, пошла допрашивать. Нельзя уже с девушкой. Попросила она помочь с вещами.
        — Что-то ты завираешься, Женечка дорогая. А где вещи?
        — Знаешь что,  — Женя надулась и отвернулась в сторону.  — Не приставай! Это Панькины дела, и я рассказывать не стану.
        — Ну и не надо.
        Девушки повернули от реки на тропку, которая вела прямо к деревне мимо огородов. На рыхлых грядках прыгали, перекликаясь друг с другом, воробьи.
        — Я только что узнала одну тайну,  — нерешительно начала Анюта.
        Женя встревоженно посмотрела на нее.
        — Какую тайну? Обо мне?
        — При чем тут ты. Витька уехал в Москву. Он самый слабый в лагере, его все там обижают, он и уехал. Тут вообще дело, конечно, посложнее, я тебе в общих чертах рассказала.
        — Понятно,  — обиделась Женя,  — где уж мне разбираться в сложных делах!
        — Я вечером обязательно пойду в лагерь,  — продолжала Анюта,  — найду Николая и поговорю с ним.
        Женя остановилась.
        — Замечательно! Мы вместе пойдем, только не в лагерь. Я видела Николая с их начальником, полчаса назад видела. Они пошли в правление колхоза. Я даже с Николаем поговорила немного.
        — Женя, ты же клялась, что все. Что больше не будешь даже на глаза ему показываться. А сама.
        — Да, сказать легко! А вот как увидела его, сначала спрятаться хотела. Но как будто кто-то подтолкнул меня сзади, будто вилами, и я подошла к нему. Очень безразлично с ним говорила, поверь мне.
        — Вот-вот, ты умеешь безразлично говорить!
        — Хорошо тебе, ты рассудительная очень. А я… Мы с Панькой даже…  — Она испытующе посмотрела на подругу и тут же отвела глаза.  — Эх, рассказала бы тебе, да боюсь  — совсем меня заругаешь.
        — Ну и не говори.
        — И не скажу.
        Они подошли к кирпичному одноэтажному дому, где помещалось правление колхоза.
        — Подожди,  — тихо сказала Женя и направилась прямо через крапиву, росшую позади здания, к окну. Здесь она привстала на цыпочки и заглянула внутрь.  — Нет его.
        — Кого нет?  — спросила Анюта, тоже заглядывая в окно.  — Вот же и Александр Иванович и начальник лагеря.
        — Николая нет,  — разочарованно протянула Женя.  — Даже ногу обожгла этой крапивой! И напрасно, главное.
        — А если нам поговорить с Леонидом Васильевичем?  — не обращая внимания на жалобы подруги, предложила Анюта.  — А? Как ты думаешь?
        — Можно и с ним,  — без особого энтузиазма согласилась Женя, потирая колено.
        Девушки отошли от окна и сели на лавочку у двери. Минут через десять на крыльцо вышел Леонид Васильевич.
        — А-а, председателева заступница!  — приветствовал он Анюту.  — И со своей неизменной подругой!
        — Мы всегда вдвоем,  — гордо заявила Женя.  — У нас дружба не то, что у некоторых.
        — Это кого ты имеешь в виду?  — поинтересовался Леонид Васильевич.
        — Так я, между прочим,  — смутилась Женя.
        — Леонид Васильевич,  — вмешалась Анюта,  — у вас есть один мальчик…
        — Да у меня не один, а десятки их.
        — Я о Викторе Черных. Вы знаете, что он ушел из лагеря?
        — Куда ушел?
        — Уехал в Москву. Совсем.
        — В Москву? Когда? Откуда ты это знаешь?
        — Я его встретила. Совсем недавно. Он шел с вещами. В таком состоянии он был.. А я его понимаю. Смеялись над ним товарищи, а кроме того… Я не могу вам говорить, но у него еще здесь были всякие неприятности. Леонид Васильевич, неужели вам никогда не было тяжело и никто вам не помог? Не может так быть!
        — Так ты, я вижу, по своему характеру  — заступница,  — заметил Леонид Васильевич. Потом помолчал немного и добавил:  — Да, не может так быть. Это верно.  — Он снова задумался.  — И не будет, я тебе обещаю.
        — И друг ведь у него есть, Булавин Николай,  — сказала Женя.  — Ведь мог бы. А он ни на кого не обращает внимания. И Виктора своего забыл.
        — Виктора надо вернуть в лагерь, Леонид Васильевич,  — убежденно произнесла Анюта.  — Вы извините, что я так…
        Леонид Васильевич внимательно посмотрел на девушку.
        — Зачем же извиняться. Хорошо, когда не о себе одном только думают.
        — Она всегда так,  — рассмеялась Женя,  — во все вмешивается.
        Девушки попрощались и повернули назад, в деревню. А Леонид Васильевич легко сбежал по узкой, почти отвесной тропинке в крутую и глубокую выемку оврага, взобрался по другому откосу и углубился в лес. Под ногами с треском ломались сухие прошлогодние веточки и сучья.
        Вернуть Черных в лагерь… Да разве дело только в этом? Надо вернуть его к любимому делу, вот о чем стоит подумать. Любимое дело! А как страшно лишиться его. С ним самим было когда-то почти такое же. Когда это было? С чего началось? Даже теперь, спустя много лет, он отчетливо помнит тот зимний воскресный день, когда он нашел в лесу обломок настоящей армейской лыжи. Мимо деревни, где он жил в детстве  — это было на Урале,  — шел однажды отряд красноармейцев-лыжников. Его поразил тогда их стремительный и вместе с тем слаженный ритм бега, широкий взмах рук с палками, сильный шаг. Они отошли уже на порядочное расстояние, как вдруг один остановился и, низко нагнувшись, стал возиться с лыжами. Потом сел прямо на снег, снял с ноги лыжу и бросил ее в сторону от дороги, а сам уже на одной лыже пошел догонять товарищей. Вот с этого обломка лыжи все и началось. Теперь уже он не показывался на катке, не катался с горки на салазках, не играл в снежки. После школы шел домой, наскоро обедал, делал уроки  — и принимался за работу. Через несколько вечеров кусок дерева снова стал лыжей. Труднее было сделать вторую.
Доска от старого стола не подошла для этого, не годился и штакет забора, ничего нельзя было сделать из скамейки, которая стояла в саду под яблоней. Зато одна из досок рассохшегося бочонка оказалась наиболее подходящим материалом. Но и с ней пришлось повозиться  — распаривать ее и сушить, загибать в колодках, снова мочить, снова сушить, шлифовать стеклом, шкуркой, пропитывать смолой… И наступил, наконец, день, когда он смог надеть свои лыжи на валенки и, отталкиваясь самодельными палками, покатить по лыжне.
        Леонид Васильевич вышел к реке. У берега в воде рос камыш, подальше, к середине, белели кувшинки.
        Вот такая же, очень похожая, была в их деревне река. Но вскоре пришлось расстаться с ней. Родители переехали в Свердловск. Школа, армия. У него уже был первый разряд по лыжам, он участвовал во многих соревнованиях.
        После армии поступил на строительство  — работал сначала слесарем, потом бригадиром, наконец мастером. И вот тут-то, на строительстве, с ним случилось несчастье  — во время работы он упал и повредил позвоночник. Да, положение у него было даже похуже, чем у Виктора. И если бы не Иван…
        Леонид Васильевич глядел вниз, на воду, которая лениво текла у его ног.
        Иван Колесников был его товарищем. Вместе они работали на стройке, ухаживали за девушками, вместе ходили на стадион. В больнице Леонида навещали родные, товарищи по работе, но чаще всех бывал Иван. Придет, сядет в своем несуразном с рукавами по локоть белом халате на табуретку. И оба молчат. И о чем можно было говорить, когда и так все было ясно  — навсегда ему надо забыть о спорте.
        Леонид Васильевич поднял с земли щепку и бросил ее в воду. Она медленно, едва заметно покачиваясь, поплыла по течению…
        Его выписали из больницы. Несколько дней он ходил, опираясь на палочку, по улицам родного города  — дома не сиделось. С работой все уладится, а вот… Он говорил Ивану, что будет пробовать ходить на лыжах, нельзя же так сразу сдаваться. Но Иван по-прежнему отмалчивался. Леонид пытался брать сиротливо стоявшие в углу его комнаты лыжи, но тут же ставил их на место. Ему трудно было даже нагнуться, чтобы завязать ботинки. Но однажды Иван прибежал к нему в необычном волнении и еще с порога крикнул: «Тебе, Ленька, не придется уходить из спорта!» С какой злостью посмотрел он тогда на своего друга! Похоже было, что тот просто смеется над ним. А Иван продолжал: «Я уже договорился. Понимаешь, ходил всюду, и вот нашел.
        В Доме пионеров тебя возьмут тренером. Будешь воспитывать мальчишек там и девчонок… Хорошее, нужное ведь это дело».
        Прошли годы. Не одну сотню ребят привлек он к спорту, были среди его бывших учеников и мастера и спортсмены с именами, знакомыми всей стране. И сейчас, перебирая в памяти всю свою жизнь, он ни о чем не жалел. Знал, что не напрасно стал учителем физкультуры, не напрасно отдает все свое время, все свои привязанности ребятам. А если сейчас с одним из них случилась беда, его долг помочь ему!..

        ОН ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬСЯ!

        Александра Николаевна заложила в машинку лист чистой бумаги и посмотрела на часы  — до шести оставалось пятнадцать минут, времени достаточно, чтобы отпечатать еще одну страницу.
        Как прежде долго тянулись эти последние минуты перед окончанием рабочего дня! А сейчас… Сейчас ее ничто не тянуло домой. Первый раз в жизни не было с ней ее сына, она даже до сих пор не понимает, как это решилась отпустить его в этот лагерь.
        Прозвенел звонок. Все четыре ее сослуживицы  — три машинистки и заведующая  — уложили бумаги в ящики, закрыли машинки и ушли. Александра Николаевна осталась одна. Допечатала до конца страницы, вынула лист, положила в папку. Еще несколько минут посидела в кресле возле своего столика. Потом не спеша встала.
        На улице толпа подхватила ее, и она двинулась по течению. Прошла мимо автобусной остановки, где всегда садилась, чтобы ехать домой.
        Скоро Витя будет ужинать. Он ей недавно прислал большое письмо и в нем подробно описал весь распорядок дня. И теперь Александра Николаевна жила не своим, а его распорядком. Помнила не то, что сейчас у нее обеденный перерыв, а то что у сына начинается час отдыха. Ложась спать, она знала, что Виктор уже давно в постели, а вставая, думала, что он сейчас завтракает. В воскресенье она обязательно поедет к нему.
        Снова автобусная остановка. Подошел автобус, никто не садился, и она быстро вскочила в него. Ей вдруг захотелось как можно скорее оказаться дома  — могло прийти письмо от него, он ведь обещал часто писать.
        Окна их квартиры выходили на улицу. Они были открыты, но она помнила, что, уходя утром, закрыла их. А может быть, забыла?
        Дверь в квартиру Александра Николаевна отперла своим ключом. На столике в коридоре, где всегда лежали письма и газеты, ничего не было. И вдруг подумалось,  — эти открытые окна, нет писем. А может, он сам приехал…
        Быстро вошла в комнату  — никого, все оставалось так, как было, когда она уходила. Прошла в другую, маленькую комнату,  — и здесь, на кровати, в костюме и ботинках, спал, повернувшись к стенке, ее мальчик. Господи, что случилось? Заболел? Или приехал так, по какому-нибудь делу? Она подошла к постели: сын мерно и спокойно дышал, тихонько посапывая носом.
        Александра Николаевна долго смотрела на него, на его загорелые лицо и шею, на широко разбросанные по подушке руки. И ей страшно захотелось, чтобы он никуда, ни в какие лагеря, больше не уезжал, пусть даже всегда ложится на чистую постель в ботинках, она ни слова теперь ему не скажет. Но что же все-таки с ним? Разбудить, спросить? Но он так сладко спит и на вид совсем здоров.
        Александра Николаевна на цыпочках вышла из комнаты. Когда она снова заглянула в нее, Виктор уже не спал. Мать бросилась к сыну.
        — С тобой что-нибудь случилось?  — обеспокоенно спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила:  — А ты загорел. Нос весь облупился, надо вазелином смазать.
        Виктор встал, подошел к окну.
        — Я, мама, больше не могу. Не могу так. В пеленках, до сих пор в пеленках! Все кругом люди, а я. Каждый, как ребенка, водит меня за ручку и учит. Правильно учат, а я не могу.
        Мать тихо спросила:
        — А что такое произошло там? Ведь ты же сам хотел ехать.
        — Ничего страшного, мама.  — Он сел на диван. Мать села рядом.  — Просто так будет лучше. Я не вернусь больше туда. У меня ничего не получается, а они смеются. У меня внутри все переворачивается.
        — А как же тогда, Витя? Как же с музыкой. Надо, наверное, себя побороть, пересилить.
        — Я буду дома заниматься гимнастикой. Тут нужен только режим, постоянные упражнения, поверь мне.
        — И я тебе помогу, Витенька. Мы вместе будем заниматься. А за режимом я буду следить.  — Она уже радовалась, что все так хорошо обернулось, и готова была обещать что угодно, лишь бы ее мальчик был с ней.  — Расписание составим, график. Нет, конечно, когда смеются, это обидно. Бесчувственные они какие-то! Правильно ты поступил, Витя, и не расстраивайся. Все к лучшему.
        Александра Николаевна пошла на кухню готовить ужин.
        Потом они сели за стол. И все время, пока он ел, мать украдкой посматривала на сына. И вдруг подумала, что лучше, если Виктор сейчас чем-нибудь отвлечется. И предложила, чтобы он куда-нибудь пошел  — к товарищам, в кино, просто пройтись. Виктор сразу согласился.
        Через минуту он вернулся. Вид у него был очень встревоженный.
        — Мама, он там. Идет. Я его увидел на лестнице.
        — Кто идет?
        — Леонид Васильевич.
        — Что ты говоришь?! А зачем он?
        — Ну как ты не понимаешь. Уговаривать будет. Мама, выдумай что-нибудь, скажи, меня нет. Только я к нему не выйду.
        — Успокойся, сынок, я ему скажу, что надо. А ты иди в свою комнату и сиди тихо, чтобы он тебя не услышал.
        Александра Николаевна закрыла за сыном дверь его комнаты, а как раз в этот момент в передней раздался звонок.
        — Здравствуйте, Александра Николаевна,  — сказал в дверях Леонид Васильевич.  — Конечно, вас удивил мой приход.
        — Да, признаться, не ожидала вас,  — произнесла Александра Николаевна, пропуская гостя в комнату.
        — Виктор дома?
        — Виктор?  — растерянно повторила Александра Николаевна.  — Нет, его нет дома.
        — Где же он? Ведь он еще с утра уехал из лагеря.
        С деланным удивлением Александра Николаевна переспросила:
        — Уехал? Что вы говорите!  — Но тут же поправилась:  — Да, я знаю, что уехал. Да, да, знаю.  — Она медлила, обдумывая, что сказать.  — Он был дома. Мы с ним уже поговорили обо всем. Он пока поживет в городе. Я думаю, это лето уже так пройдет, а на будущий год посмотрим.
        — А где он сейчас?  — продолжал допрашивать Леонид Васильевич.
        — В кино, кажется, ушел. Он так расстроен.
        — Я знаю, что он расстроен. Поэтому я здесь. Уехал, никому ничего не сказал, только записку оставил. Я, правда, догадываюсь, в чем дело.
        — А если догадываетесь, то должны были принять какие-то меры. Ведь нельзя травмировать мальчика. У него нервы, у него повышенная чувствительность.
        — Александра Николаевна, очень больно педагогу сознаться, что он в чем-то допустил ошибку. Я немолодой педагог, и мне тем более это непростительно. Организационные дела, хозяйственные заботы  — все это не оправдание для меня. Но вы поймите и другое. Коллектив ведь, много разных ребят. Нельзя так болезненно все воспринимать, как ваш сын.
        — Но там все над ним смеются.  — Александре Николаевне казалось, что она выдвинула в защиту сына неоспоримый довод.
        — Да, иногда и посмеются и подразнят. Ребята ведь. Но обижаться на каждую шутку, на каждый смешок нельзя. Мне надо с Виктором поговорить. Я хочу, чтобы он вернулся в лагерь. Конечно, я не буду ему создавать там какие-то особые условия. Он сам не пойдет на это, да это и не нужно. Но я буду следить за ним, как старший товарищ, помогу ему войти в коллектив.
        Леонид Васильевич поднялся.
        — Да, вот еще что. Вы передайте ему, пожалуйста, что он немного подвел товарищей, ведь ему поручили провести какую-то беседу по истории музыки. Скажите ему, я обязательно заеду еще раз.
        Когда гость ушел, Александра Николаевна вернулась в столовую. Виктор был там.
        — Ты все слышал?  — спросила мать.
        — Все,  — ответил он односложно.
        — Тебе дома хорошо? Хорошо ведь? Ну, допустим, спортом тебе нужно заниматься, в этом, может быть, они правы. А мы это в Москве сделаем, можем даже преподавателя нанять. Я теперь беру сверхурочные работы, сумеем заплатить.
        — Не то, мама…
        — Во всяком случае, не возвращаться же тебе в лагерь. Я не очень ловко его обманывала, правда?
        — Да, не очень,  — все так же коротко проговорил Виктор, думая о чем-то своем.  — Мама, сегодня я ехал в поезде. На насыпи стояли ребята из детсада, вместе с воспитательницей, очень молоденькой. И все дружно махали руками нашему поезду. А потом две девушки шли по тропинке, навстречу нам. Остановились, в руках у них были цветы, тоже помахали. А кому? Просто так, ехавшим в поезде людям.
        — К чему ты все это говоришь?  — спросила мать.
        — Знаешь, мама, о чем я думал, пока вы говорили? Как это хорошо, когда люди болеют за чужое горе или радуются чужому счастью. Тем ребятам, что махали цветами вслед поезду, хотелось, чтобы и мне, и проводнику нашему, и всем пассажирам тоже было хорошо, чтобы мы вместе с ними радовались солнцу, воздуху, цветам. И они… Леонид Васильевич, я его всегда считал сухим человеком, какой-то он всегда холодный, официальный… Или Елена Петровна… Ну, о Кольке не говорю, он друг… И вот Леонид Васильевич второй раз приходит ко мне, беспокоится. Что их так волнует? Я, моя судьба. Или там, в лагере… Девочка одна, из соседнего колхоза… Коров мы с ней вместе пасли.
        — Коров пасли?  — ужаснулась Александра Николаевна.
        — А узнала, что я хочу уехать, такое наговорила. Доводы такие привела, откуда только они взялись у нее.
        — Ну и что, Витенька?
        — Вот у Николая Асеева есть стихи: «Что такое счастье? Соучастье в добрых делах людей». Или вроде этого. Да, мама, жить среди людей, вместе с ними, чего-то добиваться, это большое счастье. А я, дурак, бегу от них, хочу все сам.
        — Ты что же, Витя,  — перебила его мать,  — неужели решил вернуться? Нет, не пущу я тебя.  — Она говорила и просительно и в то же время требовательно.  — Вот запру дверь на ключ  — и все. Обо мне, наконец, можешь тоже подумать. Одна, одна, каждый вечер одна. И о тебе душа теперь будет болеть куда сильней, чем прежде. Прошу тебя, Витенька, не надо ехать.
        Виктор слабо улыбнулся.
        — Никуда я не поеду, мама. Хотел бы  — и не могу. Не могу.
        Тонкая синяя жилка вздулась на его лбу. Мать посмотрела на нее  — и ей стало жалко и своего слабенького сына и себя.

        ДЕНЬ ДРУЖБЫ

        В воскресенье утром Дмитрий Иванович отправился в спортивный лагерь, где должна была состояться дружеская встреча москвичей с бережковскими школьниками.
        Велосипед мягко катился по обочине дороги. Ветер обдувал лицо и грудь доктора, теребил его волосы. Хорошее настроение не покидало его со вчерашнего вечера, когда ему позвонили из лагеря и пригласили его на спортивный праздник. А что это за девушка, которая будет ждать его на развилке дорог, чтобы проводить на место?
        У доктора было много знакомых девушек, которые ему когда-либо, в разное время и при разных обстоятельствах, нравились. В школе, потом в институте, на практике, куда он ездил после четвертого курса. И всегда это были нежные худенькие создания, видимо, такой уж у него вкус. В них он поочередно, в течение нескольких минут тихо влюблялся… А может быть, и сейчас он встретит именно такую девушку? Он предложит ей сесть с ним на велосипед и довезет ее до лагеря. Она будет держаться тонкой ручкой за его пояс, где-нибудь на ухабе тихо вскрикнет: «Ой!»  — и прильнет к нему…
        Чей-то громкий, басовитый голос окликнул его:
        — Доктор! Остановитесь! Вам сюда!
        Дмитрий Иванович соскочил с велосипеда. К нему подходила крупная ширококостная девушка в красной майке и синих шароварах. Ее обнаженные руки были загорелыми и мускулистыми, волосы заплетены в две косички.
        Она протянула руку доктору:
        — Лена. Член совета лагеря… Поедемте, доктор, сюда.
        Дмитрий Иванович с явным разочарованием посмотрел на свою новую знакомую. Потом перевел тоскливый взгляд на старую истертую покрышку заднего колеса и неохотно предложил:
        — Садитесь… Сзади… Доедем как-нибудь вдвоем.
        Лена вскочила на багажник, ухватилась руками за пояс доктора. Но никакой радости он от этого не испытал.
        Дорога сперва пошла в гору, и бедный доктор с большими усилиями нажимал на педали. Потом велосипед покатился вниз, и Дмитрий Иванович спросил:
        — А как здоровье вашего больного?
        — Э-э!  — присвистнула Лена.  — То, что было с Витькой,  — полная ерунда! Разве это болезнь.
        — Что вы говорите!  — крикнул, не оглядываясь назад, Дмитрий Иванович.  — Солнечные ожоги бывают очень опасными… А вы ничего не понимаете и беретесь рассуждать.
        Велосипед все убыстрял ход. На ухабе он подскочил, и Лена резко подалась вперед.
        — Извините, доктор,  — сказала она совсем тихо, даже робко.
        Дмитрию Ивановичу стало стыдно за свою недавнюю грубость, но он не нашел ничего лучшего, как буркнуть под нос:
        — Пожалуйста.
        Велосипед выехал на большую поляну, окруженную со всех сторон густым хвойным лесом.
        — Здесь будет старт,  — сказала Лена, соскакивая с велосипеда. Потом махнула рукой в темноту леса и добавила.  — А там финиш. Бежать надо по пересеченной местности, пять километров. Дорога ужасная  — овраги, лесные завалы, даже речка на пути.
        Доктор понимающе хмыкнул и тоже соскочил с машины. Посреди поляны стояла высокая мачта, от вершины которой веером расходились гирлянды разноцветных флажков. Большое красное полотнище с надписью «Старт» было натянуто между двумя вбитыми в землю столбами.
        — А почему так торжественно?  — спросил доктор и указал на флажки.
        — О, вы ничего не знаете!  — Лицо девушки вспыхнуло от удовольствия, ей вдруг очень захотелось, чтобы этот симпатичный доктор обязательно узнал, какие у них в лагере происходят интересные дела.  — Ведь сегодня будет первый «день дружбы». Вам, наверное, говорили об этом по телефону. А таких дней предстоит еще очень много. И будут гости, даже сам председатель колхоза.
        — Он настоящий человек.
        Доктор произнес эти слова таким серьезным тоном и так посмотрел на Лену, что она невольно покраснела. Что значит «настоящий человек»? В таких вещах Лена толком никогда не разбиралась, и ей сейчас почему-то стало грустно. А вдруг она хоть и хорошая спортсменка, а человек не настоящий? Может, на доктора она произвела именно такое впечатление? И тяжело вздохнув, Лена взяла из рук Дмитрия Ивановича велосипед.
        — Я его спрячу в надежное местечко. А вообще мне придется оставить вас. У меня еще тысяча нерешенных организационных вопросов. Если бы можно было разорваться на тысячу частей.
        Доктор улыбнулся.
        — На каждый вопрос по части.
        Он хотел сказать еще что-то такое же остроумное, но Лена уже вскочила на велосипед и отчаянно заработала педалями. Доктор остался один.
        Шагах в двадцати от него, возле мачты, собралась группа ребят. Хорошо было бы просто подойти к ним, хлопнуть кого-нибудь по плечу, ткнуть кулаком в грудь другого. Но все это были незнакомые ребята, никто из них не обращал на него внимания, даже не повернулся в его сторону, когда он проходил мимо. Они о чем-то говорили между собой, чему-то смеялись.
        Возле трех березок было особенно людно. Здесь, в толпе ребят, Дмитрий Иванович увидел председателя колхоза. И обрадованный тем, что встретил, наконец, знакомого человека, быстро зашагал к березкам.
        — Здравствуйте, Александр Иванович,  — сказал он, протягивая руку председателю.  — Смотрите, как оживился наш Поликарповский лес!
        — Почти Венсенский лес, дорогой доктор,  — рассмеялся Александр Иванович.  — Впрочем, у нас будет кросс почище, чем в Венсенском лесу в Париже, что газета «Юманите» проводит.
        — А ведь правда, Александр Иванович,  — воскликнул мужчина в спортивном костюме.  — Может быть, мы с вами присутствуем при рождении новой хорошей традиции.
        — Познакомьтесь, доктор,  — это начальник лагеря Леонид Васильевич,  — сказал председатель колхоза.  — А это  — наши друзья, московские спортсмены.
        Дмитрий Иванович поклонился начальнику лагеря, потом повернулся к ребятам. И глаза его остановились на худенькой девушке в кремовой блузке  — теперь уже не было для него ни яркого летнего неба, ни расцвеченной флагами лесной полянки, ни празднично настроенных, взволнованных перед стартом спортсменов и спортсменок. Он видел только голубые, прозрачные, как горное озеро, глаза, золотистые вьющиеся волосы, нежную загорелую шейку, стройную тоненькую фигурку  — все, что принадлежало этой удивительной сказочно красивой девушке. И она, это живое воплощение его давней и заветной мечты, стояла с ним рядом…
        — Вот мы вас, доктор, и поэксплуатируем,  — сказал Леонид Васильевич.  — Было бы хорошо, если бы вы прочитали нам лекцию о закаливании организма или еще о чем-либо другом как-нибудь вечером у костра.
        Доктор мельком взглянул на свою голубоглазую мечту  — слышит ли она, какое лестное предложение он только что получил. Но девушка уже не смотрела на него, она чему-то смеялась, разговаривая с высоким юношей. И он уныло ответил:
        — Прочту обязательно.
        Только предупредите заранее.
        — Как я вам уже говорил на предыдущей лекции,  — не утерпел Олег, становясь в позу лектора,  — в древней Греции спорт был поставлен очень высоко. Как вам я уже докладывал, в Спарте…  — он остановился, сделал вид, что поправляет на переносице пенсне, и продолжал размеренным голосом:  — В Спарте, например, совсем голых детей купали в бассейне с ледяной водой, потом бросали в снег.
        — А где они там находили снег?  — рассмеялся Севка.  — Из Сибири возили?
        — Так вот. Однажды один древнегреческий грек во время олимпийских соревнований прибежал к месту финиша, неся на плечах огромного живого быка. Как вам известно, греков ничем нельзя было удивить в смысле спорта. Но тут весь стадион ахнул. Бросились к бегуну, и репортеры стали расспрашивать, как это он сумел добежать с таким тяжелым быком на плечах. А он, то есть бегун, а не бык, только усмехнулся: «Я, говорит, товарищи…»
        — Тогда товарищей не было,  — снова уточнил Севка.
        — «Я, говорит, милорды и джентльмены, начал с малого. Когда этот бык только еще родился и был всего лишь однодневным теленком, я взвалил его на плечи и сделал несколько пробежек. Повторил это на другой день, на третий, на четвертый. Так повторял это каждый день. И вот, синьоры и синьориты, теленок рос, прибавлял в весе, а я, ежедневно тренируясь с ним, незаметно для себя поднимал все большую и большую тяжесть»… Так этот древнегреческий грек закаливал свой организм.
        — Пример интересный, хотя к закаливанию не имеет отношения,  — улыбнулся Леонид Васильевич.  — Это из области развития физической силы.
        Послышалось гудение мотора, и вскоре на лужайку выехал грузовик. Из кабины выскочил Федя и крикнул:
        — Вот тут и разворачивайтесь.
        Машина развернулась, и сейчас же из нее стали выпрыгивать ребята. Наверху осталась девушка с круглым лицом и румянцем во всю щеку. Она передала вниз сначала огромную, почти с контрабас, балалайку, потом барабан и другие музыкальные инструменты. Достали из кузова машины запасливые ребята и две скамейки и несколько пюпитров для нот. Всем распоряжался Федя. Он указывал, где ставить скамейки, куда сесть балалаечникам, куда  — мандолинистам, где поставить пюпитры.
        Ребята побежали к музыкантам, ушли куда-то и Леонид Васильевич с Александром Ивановичем. И снова доктор остался один.
        Некоторое время он бесцельно ходил по полянке. Потом подошел к бачку с водой, стоявшему на стуле, и приподнял крышку.
        — Кипяченая?  — строго спросил он присевшего рядом, чтобы завязать шнурок на ботинке, мальчика.
        — Не знаю,  — растерянно ответил тот.
        — Плохо, что не знаешь,  — назидательным тоном продолжал доктор.  — А мух у вас в столовой много!
        — Не считал я их,  — осмелев, бросил мальчик.
        — Слушай, мальчуган.  — Доктор вдруг заговорил шепотом, заговорщически придвигаясь к мальчику.  — Вот, видишь ту девушку?  — Он указал на девушку в кремовой блузке.  — Понимаешь, забыл, как ее зовут. Не скажешь?
        Мальчик сразу затрещал:
        — Какая? Не знаете, разве? Нонна, ее зовут, Нонка. У нас из-за нее недавно двое ребят поссорились. Вам она тоже понравилась?
        — Нужна по делу,  — коротко отрезал доктор и быстро отошел от мальчика, покраснев до самых ушей.
        Возле колхозных музыкантов никого уже не было, и доктор направился к ним. На скамейке с балалайкой в руке сидел маленького роста мальчик со светлыми, льняного цвета волосами. А над ним склонился Федя и сердито выговаривал ему:
        — Неужели ты до сих пор не научился разбирать ноты? Ведь это же, Вася, «ре», а не «ми».
        — Знаешь что,  — угрюмо ответил Вася.  — Я лучше без нот буду играть. Знаешь, как душа подскажет.
        Федя повернулся к доктору:
        — Дмитрий Иванович, как вам это нравится? Слушай, Васька, вот если бы ты пришел к доктору, ну, если бы у тебя живот болел или что-нибудь, и он тебя стал бы лечить, как душа подскажет. Что с тобой было бы?
        — Если я буду рассчитывать,  — начал доктор и вдруг засмеялся  — в голове у него родился каламбур, который показался ему очень смешным.  — Если я буду рассчитывать только на свою душу, то вы отдадите богу свою душу.
        Шутка ребятам понравилась, они посмеялись. Потом доктор спросил Федю:
        — А вы часто здесь бываете? В этом лагере?
        — Иногда заходим.
        — Здесь хорошие ребята. И девушки тоже.
        — Не знаю еще.
        — Вот та, по-моему,  — доктор указал на Нонну.  — Во-первых, она очень красивая. Дает же природа одному человеку все  — фигуру, лицо, волосы, глаза…
        Лицо Феди приняло неприязненное выражение.
        — Уж очень она. Уж очень она ломучая какая-то. Девушка с такой прической, в таких брючках. Да она, наверное, их каждый час гладит, других интересов у нее и нет! Разве может она быть хорошим товарищем?
        — Напрасно это вы так… Конечно, разные бывают вкусы, но мне лично она нравится. И имя у нее какое красивое  — Нонна. Я всегда замечал, что у красивых девушек красивые имена.
        — Нонна,  — насмешливо повторил Федя.  — Неужели родители, когда у них родится ребенок, уже знают, какой он будет? Это же просто удивительно, какие подходящие имена у людей: стиляга  — это Эдик, вот такая кукла  — это Нонна…
        Доктора возмутило это кощунственное сравнение. Он что-то хотел возразить Феде, но не успел  — к ним подходила сама Нонна.
        Просто и весело она спросила Федю:
        — Ты что же, будешь бегать или играть? Или, может быть, и то и другое сразу?
        — Ни того ни другого,  — буркнул мальчик.
        — Ой, как страшно!  — с деланным испугом воскликнула девушка и даже отступила на несколько шагов назад.  — Со всеми ты такой?
        — Не приставай,  — отрезал он сердито.
        Но девушка снова подошла к нему.
        — Ты руководишь этим оркестром? Тогда я не завидую твоим музыкантам. При таком строгом дирижере со страху возьмешь не ту ноту.
        — Они и так берут не те ноты, что надо,  — решил заявить о себе доктор.  — Вместо «ре» берут «ми».
        Федя обиженно посмотрел на доктора.
        — Дмитрий Иванович, не надо смеяться. Их ведь никто не учил. Сами, по слуху.
        — А ты почему не научишь?  — спросила девушка, и в ее голосе почувствовалась настоящая заинтересованность, даже участие. Но тут же она тряхнула волосами и склонила немного набок голову.  — А, знаю, ты сам ничего не умеешь.
        — Не умею. А тебе что?
        — А просто так.
        Различные противоречивые чувства волновали сейчас доктора. Ему было обидно, что Нонна совсем не обращала на него внимания. Его возмущал и грубый тон Феди, а еще больше то, что девушка не может по-настоящему ответить дерзкому мальчишке.
        — Вы знаете, Нонна, у них ведь нет настоящего руководителя. А ими должен был бы заняться кто-то знающий музыку. Ты на меня, Федя, не обижайся, но это так, сейчас вы просто беспомощны.
        В этот момент Вася снова начал играть и, как на зло, явно сфальшивил. Федя болезненно поморщился и с ненавистью посмотрел на незадачливого музыканта.
        — Да ведь это дело поправимое!  — обрадовалась Нонна.  — У нас есть один мальчишка, Витька. Спортсмен он никудышный, но зато музыкант отличный. Сейчас его, правда, в лагере нет, но когда он вернется, сможет вам помочь.  — Девушка опять тряхнула волосами и склонила голову набок.  — Или вам не нужны варяги? Сами наведете на Руси порядок?
        — Сможет,  — угрюмо повторил Федя.  — Сможет, да не захочет наверное. Станет он с нами возиться.
        — Браво!  — захлопала в ладоши девушка.  — Действительно, он такой! Но мы его раскачаем. Раскачаем.  — Она заговорила медленно, словно обдумывая что-то, потом схватила Федю за руку и потащила его за собой.  — Пойдем, я тебя научу в пинг.
        — Куда ты,  — слабо запротестовал Федя, но все-таки пошел за девушкой.
        Чего-чего, но такого поворота событий доктор не ожидал. Бросили его одного, ничего ему не сказали, куда-то умчались вдвоем. И почему нельзя было позвать его с собой?
        — Дмитрий Иванович, здравствуйте!
        Он обернулся, взглянул на подошедшую девушку и тут же вспомнил, что ее зовут Анютой, что она живет в деревне и он был у них дома, когда ее старшая сестра болела.
        — Дмитрий Иванович, а вы бы тоже хотели побегать?  — спросила она неожиданно.
        Доктор бросил на нее растерянный взгляд.
        — Я?.. Но…
        — Я знаю, вы уже врач, вам неудобно. А вот я бегать не люблю. Ругаю себя за это, хочу перемениться, и не могу. Она чуть растягивала слова, отчего они казались особенно грустными.  — А ведь плохо, когда человек не любит бегать, прыгать? Просто попрыгать, как стрекоза. Я и маленькой такой была.  — Она уже не ждала ответа доктора, она просто думала вслух.  — Взрослая я очень. А вот вы… У вас много ребяческого, хоть и стараетесь вы казаться важным. У нас в колхозе вас за глаза все просто Димой называют. Только не обижайтесь!
        — И не думаю обижаться,  — пожал плечами доктор, еще не зная, в самом ли деле рассердиться ему или превратить весь этот разговор в шутку.  — А, может, вы тоже напускаете на себя? И вам тоже хочется попрыгать? Тогда идите к молодежи, вон они.
        Анюта сорвала с дерева несколько листьев, стерла ими со скамейки пыль и села.
        — Нет, я рада, что можно здесь посидеть.
        — Ну и сидите, кто вас гонит,  — шутливо проговорил доктор.
        Понемногу поляна стала заполняться участниками спортивного праздника. Из столовой принесли большой обеденный стол, накрыли его листом зеленой бумаги. Судейский стол! За ним встали Леонид Васильевич, Александр Иванович, Николай и Лена.
        Александр Иванович вынул из бокового кармана несколько исписанных карандашом листков бумаги, из другого кармана извлек очки и надел их. Потом, откашлявшись, стал громко читать по бумажке.
        — Товарищи! Физическая культура и спорт в нашей стране пользуются огромной любовью народа. Наши спортсмены завоевывают все больше и больше мировых рекордов. Так, в соревнованиях в Кортина дам… дам…
        — Кортина д’Ампеццо,  — подсказала Лена.
        — Вы, Александр Иванович, скажите лучше,  — крикнул кто-то,  — какая картина со спортом в нашей школе?
        — Пожалуй, так правильнее будет,  — рассмеялся председатель и сложил бумажки.  — А то в стольких местах наши спортсмены выступают, что запутаешься!.. Да, картина с физкультурой в нашей школе неважная. Конечно, хаять наших ребят не буду. Не заслужили они этого. Посудите сами. Они все работают в ученических бригадах в колхозе. За бригадами закреплены участки земли. И надо сказать, что наши школьники с большой охотой, с любовью трудятся на полях. Они и уток выращивают, и цыплят. И за грибы им награда вышла. Вон, видите, оркестр  — они его в лесу собрали…  — Председателю нравилось это, удачно найденное им выражение, и он любил повторять его.  — А вот со спортом у нас пока еще не ладно. И спасибо соседям нашим,  — Александр Иванович повернулся к Леониду Васильевичу и с нарочитой торжественностью поклонился ему,  — предложили они нам завести дружбу. Ну что ж, дружба так дружба. Только мы привыкли  — если дружба, так это взаимное дело. Вы нам поможете наладить спортивную работу, а мы в долгу не останемся. И говорим вам, ребята из лагеря,  — приходите к нам в поле, на молочную ферму, к индюкам и гусям, мы
вас научим сельским работам. Поработаете с нашими ребятами в поле, будет польза и для вас и для нас. Знаете, как у нас ценятся рабочие руки, особенно такие, как у вас  — сильные, загорелые… Вот для чего, ребята, мы и собрались сегодня здесь. И пусть эта встреча положит начало долгой дружбе, как когда-то говорили,  — смычке города с деревней.
        Александр Иванович кивнул головой Феде, стоявшему перед своим оркестром, Федя взмахнул мандолиной  — и грянули веселые, бравурные звуки «Светит месяц».
        — Полагается что-то более торжественное,  — пояснил председатель,  — но ребята только одно это играют. Ничего больше не разучили…
        — Ничего, главное  — бодрая музыка,  — сказал Леонид Васильевич.
        «День дружбы» начался.

        ОДИН ПЛЮС ДВА

        Центральным событием «Дня дружбы» по замыслу его устроителей должен был явиться кросс. Перед его началом Леонид Васильевич пригласил гостей постарше в свою палатку. Сегодня она, как и все в лагере, имела праздничный вид  — на столе стоял кувшин с цветами, которые еще утром нарвали девушки, на столбах, подпирающих брезентовый верх, висели грамоты, полученные школой за спортивные достижения, по земляному полу была разбросана трава, а стены украшены березовыми ветками.
        — Товарищи,  — начал Леонид Васильевич,  — меня выбрали главным судьей кросса. А вам предстоит быть судьями.
        — Судьями?  — удивилась пожилая колхозница в темном платочке, наброшенном на плечи.  — А что такое кросс?
        — Кросс, Евдокия Петровна,  — квалифицированно начал объяснять председатель колхоза,  — это бег. Бег по пересеченной местности. Жаль, вы в армии не служили, а то знали бы, как это бегать с полной выкладкой по долинам и по взгорьям. Вы видели цветные флажки, ленточки разные и бумажки на деревьях? И стрелки повсюду?
        — Видела. Даже спросить хотела, что это так наш лес разукрасили.
        — Это, Евдокия Петровна, ребята наши разметили, где надо бежать,  — пояснил Леонид Васильевич.  — Стрелки указывают направление.
        — Хорошо поработали ваши ребята,  — одобрил директор бережковской школы Павел Пантелеевич.
        — Что говорить, молодцы, одно слово!  — согласился и шофер Григорий Павлович.  — А в чем же состоят наши обязанности?
        — Не такие они сложные, право,  — успокоил свой актив Леонид Васильевич.  — Надо будет записывать порядок прихода на старт, контролировать на дистанции… Идемте, я вам по дороге объясню.
        Они вышли из палатки.
        На линии старта собрались уже все бегуны.
        — Я больше всего боюсь, этой самой мертвой точки,  — сознался колхозный пастух Толя.  — Я читал где-то, что нет сил бежать дальше, когда она наступает.
        — Чепуха твоя мертвая точка! Ерунда полная!  — успокоил его Олег.  — Не обращай на нее внимания, знай, продолжай бег. Она пройдет, появится второе дыхание.
        — А с тобой разве уже бывало такое?  — поинтересовался Николай.
        — Нет, но я читал где-то.
        — Выше голову, юноша!  — рассмеялся Николай и толкнул Толю плечом.  — Все будет хорошо, не бойся!
        Раздался судейский свисток, взмахнул алый флаг, послышалась команда: «Марш!»  — и бегуны бросились вперед. Из рядов болельщиков, стоявших вдоль трассы, понеслись советы, подбадривания, возгласы одобрения. Некоторые кинулись вслед за бегунами, по пути продолжая что-то кричать.
        Ребята пробежали по дорожкам лагеря. Углубились в лес. Небольшой подъем. Затем  — ровный участок. Впереди бежал Николай, за ним Олег. Снова подъем. Его раньше других преодолел Николай. Но вот вперед вышел Олег. За ним вплотную держался Толя. Остальные, по существу, перестали бороться за первое место.
        Бегуны вышли в поле. Начался спуск. Николай сделал рывок и снова очутился впереди. Ветер бил ему навстречу. Он оглянулся  — сзади него, шагах в двух, бежал Толя. Лицо его было сосредоточенное и серьезное. За Толей бежал Олег.
        Вот и дорожка лагеря. До финиша несколько десятков метров. Николай бежал уже изо всех сил. Сзади он чувствовал дыхание Олега. Еще одно, уже последнее усилие. Кто-то крикнул: «Молодец, Николай, давай!» Кажется, это была Женя, деревенская девушка.
        Вторым пришел Олег, третьим Толя.
        Солнце поднялось уже высоко, в небе по-прежнему не было ни облачка. Становилось жарко. На реке группа колхозных девушек под предводительством Лены оккупировала учебный баркас и изучала правила академической гребли.
        — У тебя хорошо получается,  — басила Лена, обращаясь к краснощекой девушке из оркестра.  — Ты, Дуся, приналяг и будешь лучшим загребным в районе.
        Смущенная похвалой, девушка еще больше покраснела, краска залила и уши, и шею, и руки, весло вырвалось из ее руки, и брызги обдали всех сидящих в лодке. Девушки громко завизжали, а громче и счастливее всех захохотала Лена…
        Снова прозвучал свисток  — Леонид Васильевич созывал ребят на баскетбольную площадку. Колхозные девушки повязали на руке красные банты, а их противники  — синие.
        — У них все как на подбор,  — шепнул Григорий Павлович на ухо стоявшей рядом с ним Евдокии Петровне.  — Набьют они нашим.
        — Не набьют,  — уверенно ответила Евдокия Петровна.  — Одна Дуся чего стоит.
        — Дуся, Дуся,  — махнул рукой Александр Иванович.  — На одну Дусю рассчитывать нельзя. Надо будет нашему правлению вплотную поинтересоваться спортивными делами… Завтра же соберем правление.
        — А вы не расстраивайтесь, Александр Иванович, раньше времени,  — сказал Павел Пантелеевич.  — У нас в школе не только Дуся сильный игрок. А Тамара? А Феня?
        Перед началом игры Нонна, капитан команды «синих», подошла к Дусе, капитану колхозной команды, передала ей букет цветов и пожала руку.
        Игра началась несколькими быстрыми прорывами «синих». Они повели. После розыгрыша в центре мяч с третьей передачи попал к Лене, стоявшей спиной к щиту. Подпрыгнув и резко повернувшись в воздухе, она послала мяч в корзину. Зрители шумно приветствовали ее успех.
        Через несколько секунд счет сравнялся  — пока Лена наслаждалась аплодисментами, Дуся прошла под щит легко забросила мяч.
        — Ленка, держи Дусю!  — крикнула Нонна.
        Но Дуся так стремительно носилась по площадке, что Лена едва поспевала за ней. Она видела только ее спину да удачные броски. Сама она ничего сделать не могла как только мяч попадал к ней, рядом оказывалась Феня. Тогда Лена разозлилась, схватила Феню за талию, потом за руку.
        — Два штрафных,  — хладнокровно объявил Леонид Васильевич.
        Феня точно реализовала штрафные броски.
        — Ленка, опомнись!  — пробегая мимо, бросила Нонна.
        Эти слова отрезвили девушку, постепенно она вошла ритм игры и сумела надежно «блокировать» Дусю.
        Нонна принесла своей команде еще два очка, затем забросила один за другим еще два мяча. Особенно хорошо она действовала под щитом противника. Ее усилия дружно поддерживала вся команда. К корзине прорвалась Зинаида Федоровна  — и счет увеличился еще на два очка.
        Команда «красных» сразу сникла и отвечала редким атаками. К перерыву был счет 25 : 9 в пользу команды спортивного лагеря.
        Леонид Васильевич подошел к колхозным девушкам.
        — Я, правда, не имею права давать вам советы, судья все-таки. Но так нельзя, девушки. Вы можете хорошо играть, я это вижу. Нужен только более быстрый темп, и не бойтесь, смелее комбинируйте, а главное  — не волнуйтесь.
        — Трудно, Леонид Васильевич, с вашими. Вся храбрость моя куда-то делась,  — призналась Дуся.
        — И я тоже растерялась,  — поддакнула ей Тамара.
        — Эх вы, а еще спортсменки!  — укоризненно произнес Леонид Васильевич.  — Знаете же, надо только захотеть…
        Кажется, что такого сделал Леонид Васильевич? Сказал несколько ободряющих слов. А началась игра, и «красные» сразу же стали наседать. Сначала Дуся забросила в корзину «синих» мяч со штрафного броска, потом Тамара еще один с игры. Потом, после пяти предупреждений, поле покинула Нонна. И команду «синих» возглавила Зинаида Федоровна.
        Началась упорная борьба за каждое очко. И вскоре счет стал 37 : 36, правда, еще в пользу «синих».
        — Давай, Дуся!  — крикнул Александр Иванович.  — Завтра правление! Специально о спорте!
        «Красные» получили право на штрафной бросок. Дуся бросила мяч. Счет  — 37 : 37.
        Все же сказались и лучшая физическая подготовка девушек из лагеря, и их знание техники. Одно за другим они стали набирать очки. Счет быстро рос в их пользу. Игру они закончили со счетом 51 : 42.
        Не разбирая цвета лент на своих рукавах, участники бросились друг к другу, начали обниматься, целоваться.
        — Я почему-то всегда хочу плакать в таких случаях,  — проговорила Лена, широко улыбаясь.  — А ты, Дуся, как?
        — А мне хочется смеяться,  — ответила Дуся, вытирая кулаком глаза и растирая слезы.
        На кухне, куда не долетали крики болельщиков и возгласы игроков, шла напряженная работа. Надо было приготовить обед для всех  — и хозяев и гостей, причем, как заявил Саша Еремин, который стал основным специалистом по питанию в лагере, сегодня надо было применить «коэффициент 2». В переводе на общепонятный язык это значило, что аппетит у ребят после всех соревнований и спортивных игр вырастет вдвое, и там, где вчера требовалась одна тарелка борща, сегодня понадобится две таких тарелки. Дело осложнялось тем, что задуман был какой-то особенный пирог, испечь который вызвалась Женя. По ее словам, ни одна колхозная свадьба не обходилась без этого пирога, а если и обходилась, то новобрачные жили после этого не так счастливо, как хотелось бы. В продуктах не было недостатка. Колхоз прислал муку, сахар, творог, сметану, чудесный липовый мед. И новое волнение  — ради праздника председатель привез еще клубники, ее надо было сохранить в свежем виде и распределить поровну между обедающими. Словом, дел было уйма. Но трудно, ой как трудно было Саше Еремину усидеть на кухне, когда столько спортивных событий
происходило в лагере. И он «всего только на полчасика» отпросился у Жени и у других своих добровольных помощников, чтобы тоже принять участие в «передаче колхозным ребятам спортивного опыта».
        Его специальностью были прыжки. И вот сейчас возле прыжковой ямы он обучал двух сельских школьников прыжкам в высоту.
        — Ребята, слушайте меня внимательно,  — говорил он, не спеша прохаживаясь перед стоящими рядышком двумя пятиклассниками.  — Чтобы уметь прыгать, надо развивать прыгучесть.  — Ему, видимо, нравилось это научное слово, и он с явным удовольствием снова его повторил.  — Прыгучесть, понятно? А для этого надо делать вот что. Вы становитесь в этот круг.  — Он ногой начертил на песке окружность.  — Задача такая: оттолкнуться одной ногой вверх и, главное, не вылететь за границу круга.
        Все проделали это упражнение несколько раз, потом прыгали с разбега, только после этого Саша разрешил им прыгать через планку. А потом он обнаружил, что дозволенные ему «полчасика» прошли с коэффициентом 2. И умчался на кухню.
        Весело было возле бревна. Руководил занятиями Генка. Колхозные ребята легко и ловко, не теряя равновесия, проходили по бревну, зато Севка все время падал, смешно жестикулируя руками, словно стараясь зацепиться ими за воздух. Зрители дружно смеялись. Но потом он крикнул: «Эх, была не была!»  — и прошелся по бревну на руках с ловкостью циркового акробата. А когда удивление и восторги утихли, пояснил:
        — Да это я нарочно падал, чтобы вам весело было!
        Возле мачты на скамейке сидели Леонид Васильевич и Евдокия Петровна. Они уже поговорили о колхозных делах, потом Евдокия Петровна рассказала, как во время войны она председательствовала в колхозе. Леонид Васильевич вспомнил, как работал в тылу на одном из уральских заводов…
        К ним подбежала Лена.
        — Леонид Васильевич, простите, я к вам. Вы знаете, Леонид Васильевич, что такое один плюс два.
        — Знаю, это  — три.
        — Не смейтесь, Леонид Васильевич.
        — Хорошо, не буду смеяться. Если один физкультурник привлечет к спорту еще двух человек, тогда.
        — Вот-вот, тогда уже будет три спортсмена! Я и решила, Леонид Васильевич… Дуся  — многосторонняя спортсменка.
        — Она и музыкантша у нас,  — похвалилась пожилая колхозница.
        — И музыкантша,  — подтвердила Лена.  — Вы видели, Леонид Васильевич, как она точно попадает в кольцо! Она очень хорошо видит площадку, находит каждую лазейку в нашей обороне. И в сетку она бросает с дальних расстояний. А как гребет! Вы бы посмотрели.
        — Что же она лучше делает  — играет в оркестре, гребет или мячи забрасывает?  — пошутил Леонид Васильевич.
        — Я и сама не знаю. Мы с ней хотим взять шефство над новичками.
        — Хорошее дело,  — похвалил Леонид Васильевич.  — Надо обсудить это на совете и другим ребятам последовать вашему примеру.
        — Вот здорово было бы. У меня есть еще одна кандидатура…  — Лена замялась.  — Он сейчас совсем не занимается спортом. А его можно втянуть.
        — Кого это  — его?
        — Доктор. Я с ним не говорила, правда, но его можно уломать.
        — Давай, уламывай и его,  — охотно разрешил Леонид Васильевич.
        А доктор вместе с Анютой дежурил и в это время на танцевальной площадке, где был организован летучий медпункт. Больных не было, происшествий тоже, и оба дежурных мирно беседовали.
        — Ой, Анюта! Я вся сгорела!  — послышался неподалеку крик, и на площадку выбежала Женя.
        Доктор вскочил и спросил встревоженно:
        — Ожог? Где?
        — Нет, ожога еще нет, но безусловно будет,  — рассмеялась Женя.  — У них ведь какая-то невозможная плита! Немыслимая плита! Пока спечешь что, сгоришь дотла возле нее… Посмотри, Анька, на кого я похожа.
        Действительно, щеки Жени были какого-то ярко-красного цвета, и по ним от глаз к ушам шли какие-то фиолетовые прожилки. Воспаленные веки припухли, весь лоб в саже, на волосах пепел.
        — Все что-то делают,  — сказал расстроенно доктор,  — а я сижу как неприкаянный. Пожалуй, я пойду.
        После того как доктор скрылся за поворотом, Женя начала подробно рассказывать, сколько муки, сахара, масла, яиц и всего прочего положила она в пирог. Анюта высказала сомнение, не мало ли яиц, Женя стала доказывать, что их вполне достаточно, даже больше чем надо… Но не договорила и в испуге схватилась за голову.
        — Боже мой! Куда я денусь? В таком виде!..  — вдруг закричала она и спряталась за спину подруги.
        Прямо на них шел Николай.
        — Гуляете?  — спросил он гостеприимно.  — А я смотрю, можно здесь дополнительную площадку для волейбола сделать? А то желающих много.
        Но тут он заметил Женю.
        — А ты откуда такая? Как из ада вырвалась.
        — Ой, не смотри на меня,  — заволновалась девушка.
        — А почему и не посмотреть? Тем более перед отъездом,  — шутя сказал Николай.
        — Далеко это ты собираешься ехать?  — полюбопытствовала Женя.
        — Очень. А тебя это интересует? Может, со мной поедешь?
        — Никуда я не поеду! Мне и здесь хорошо. Да не смотри на меня, прошу тебя! Я такая замарашка. Это все из-за пирога!
        — Ладно, не буду. А еду я завтра в Москву, за мячами. Да что же вы здесь стоите,  — спохватился Николай.  — Идите к ребятам, там весело,  — сказал он, махнув на прощанье девушкам рукой.
        — Проклятый пирог!  — воскликнула с досадой Женя.  — Ну, почему, почему, Анечка, мне так не везет? Почему он всегда видит меня такой. А вот стоит надеть хорошее платье, и даже не встретишь его нигде.  — Голос девушки дрогнул, в нем послышались нотки горькой обиды на слишком несправедливую судьбу.  — И вообще, Анька, линия моих рук какая-то дурацкая,  — закончила она жалобно.
        — Линия рук?  — удивилась Анюта.  — Откуда это?
        — А вот оттуда. Я долго не решалась тебе говорить. Ну, так и быть.  — Голос ее снизился до шепота.  — Я ходила к гадалке.
        — К кому?  — не веря своим ушам, переспросила Анюта.
        — Да чему же ты удивляешься ? Не я одна, многие к ней ходят. Вот ты не знаешь, что такое неразделенная любовь, тебе и не надо гадать. А я. Ведь посмотри, он Со мной совсем говорить не хочет или все посмеивается. Как будто ему известно, что у меня несчастливая линия рук.
        — Женька, что ты говоришь… Где ты ее выцарапала, свою гадалку?
        — Где, где. Я тебе ничего не говорила, знала, какая ты. Тогда на берегу мы встретились. Помнишь, ты меня с Панькой видела и еще с одной женщиной. Это и была гадалка. Она  — московская знаменитость. Между прочим, ты ее и раньше видела.
        — Я? Что ты мелешь?
        — Ну, да. Помнишь, мы везли Виктора из больницы. Помнишь, да? И к нам подсела женщина. Виктор еще за ней потом побежал… Так это и была гадалка.
        Анюта, пораженная, молчала.
        — Я два раза уже встречалась с ней,  — продолжала выкладывать самое свое сокровенное Женя,  — и должна еще встретиться. Кое-какие вещи надо принести, она потом вернет, сказала.
        — Слушай, Женька,  — прервала ее исповедь Анюта.  — Тут дело очень серьезное. Это твоя гадалка  — мошенница из мошенниц. Виктор видел в ее чемодане уйму драгоценных вещей. Только он мне говорил, что она арестована.
        — Арестована?!  — Женька беззаботно свистнула.  — Прекрасно гуляет по базару.
        — Тогда надо что-то делать. Ведь Виктор думает, что она сидит уже… И уехал.
        — Анютка, может, и мои вещи того… погорят? Я ей уже часть отнесла…  — Она не договорила, сорвалась с места и уже на ходу крикнула:  — Ой, забыла. Сгорел пирог!
        Спасла положение лагерная печь! Она так мало давала тепла, что пирог не только не сгорел, но даже и не зарумянился. Жене и ее помощникам пришлось еще колоть дрова, принести целую вязанку сухих веток, дуть на них, чтобы они разгорелись. Наконец и здесь, на пищеблоке, удалось прийти к счастливому победному финишу.
        Обед, как и все на сегодняшнем празднике, прошел преотлично. Хорош был суп, приготовленный под наблюдением Саши Еремина, замечательны были биточки с картофельным пюре, компот. Прекрасно сохранилась клубника, поданная к столу с густой колхозной сметаной. Ну, и, конечно, пирог! Ребята, уставшие после стольких спортивных игр, занятий и соревнований, съели все без остатка, превысив даже и без того высокий коэффициент, который заранее предвещал Саша.
        — Леонид Васильевич, можно вас на минуту?  — подошел к Леониду Васильевичу Николай.
        — А что случилось?
        — Ничего особенного, Леонид Васильевич, у них есть мальчишка, Толя его зовут. Он неплохо бегает. Я хочу предложить…
        — Один плюс два?  — перебил его Леонид Васильевич.  — Поговорим об этом на совете. Обязательно поговорим. И завтра же.
        А потом все перешли на центральную лужайку. Олег, назначенный распорядителем бала, громко объявил: «Вальс!»  — оркестр заиграл «Светит месяц», и мальчики и девочки пошли танцевать фокстрот.
        Доктор стоял, прислонившись к дереву, с разочарованным видом. Танцевать он не умел, и всегда во время танцев усиленно занимался сменой пластинок на патефоне. Но тут патефона не было, оставалось только делать вид, что все это ему давно, еще в школе и институте наскучило. А Нонна?! Она без конца меняла партнеров  — сначала танцевала с какой-то девочкой, потом их разбил Олег и Генка, и Нонна пошла с Олегом. Потом ее пригласил Саша, потом опять Олег. Доктор проклинал себя за то, что в свое время, когда все товарищи записывались в кружок танцев, не сделал этого. И так и остался неучем. Вот если бы он умел танцевать! О, тогда он показал бы себя. И он мысленно представил себя на месте любого из партнеров Нонны, прекрасно танцующим, выделывающим невиданные в здешних местах фигуры и па.
        От этих чуть горьких и чуть сладких мыслей его оторвал голос Лены:
        — Доктор, потанцуем? А?
        Сейчас он рад был бы танцевать с кем угодно, даже с такой непривлекательной девушкой, как Лена. Но, увы, и этого он не мог сделать. И доктор только вежливо улыбнулся.
        — Знаете, мне сейчас надо уходить. Дежурство.
        — Уходить? Как обидно! Но если нужно, тогда конечно. Я привезу ваш велосипед.
        А через минуту они уже молча шли лесной тропинкой, держась с равных сторон за руль велосипеда.
        — Она очень хорошо танцует,  — наконец нарушил молчание доктор.
        — Кто?  — спросила Лена, хотя сердце уже подсказало ей, о ком идет речь.
        — Нонна,  — ответил доктор.
        — Хорошо танцует,  — согласилась Лена и тут же подумала: «Потанцевал бы ты со мной, ей-богу, я не хуже ее. Только ее все приглашают, а меня…»
        Они прошли еще несколько шагов.
        — Я дальше вас не буду провожать,  — сказала Лена.
        — Конечно, не стоит,  — охотно согласился доктор.
        Но Лена продолжала идти, держась за руль.
        — Она учится в вашей школе?  — снова спросил доктор.
        — Кто?  — уже с плохо скрытой неприязнью произнесла Лена.
        — Нонна, конечно,  — с непостижимым эгоизмом влюбленного пояснил доктор.
        — В нашей,  — дрогнувшим голосом сказала Лена и отпустила руль.  — Я пойду, до свиданья.
        — До свиданья!  — попрощался доктор и вскочил на велосипед.

        НОЧНОЙ РАЗГОВОР

        Николай пробежал всю платформу вдоль поезда и остановился у первого вагона  — так удобнее было сходить на станции, где находился лагерь.
        Это был последний ночной поезд, и в вагоне находилось немного пассажиров. В самом углу, откинув голову к стенке, дремал пожилой человек, видимо рабочий, ехавший после смены домой. На одной из скамеек в середине вагона сидели двое молодых людей и молча смотрели через окно на пустынный перрон.
        Николай сел у дверей и тоже стал смотреть в окно. Как раз в этот момент стрелка больших круглых часов сделала скачок, поезд хрипло свистнул и тронулся.
        Час две минуты! Какое-то странное время, не могли составить расписание, чтобы поезд отправлялся ровно в час. Хотя, говорят, на железной дороге одна минута решает многое, даже не минута, а секунда. А в спорте разве не так? Вот сегодня днем, нет, это уже вчера было, он сам отвоевал у времени две десятые секунды. А сколько пришлось работать, тренироваться, бегать, бегать, бегать…
        Поезд вышел на окраину Москвы. Запоздалый трамвай выскочил из-под моста, голубая искра сверкнула вдоль проволоки и сейчас же погасла. По шоссе проехали одна за другой несколько грузовых машин, освещая фарами казавшиеся черными придорожные деревья.
        Поезд остановился на одной из станций. Пожилой рабочий, который, казалось, крепко спал, вскочил и бросился к двери. Здесь он столкнулся с входившими в вагон молоденькой девушкой и парнем. Девушка была в светлом платье, в волосах синело несколько незабудок. Парень с независимым видом прошел к скамейке, уселся на нее и положил руку на спинку сиденья. Девушка сейчас же склонила голову на его руку и закрыла глаза.
        На какую бы девушку теперь Николай ни глядел, он сравнивал ее с Тангенс-Котангенс. И всегда его новая знакомая оказывалась красивее и изящнее всех других. Эта пассажирка, красивая она, правда, но Тангенс лучше… Только какая-то она все-таки странная… Слушает все, о чем он говорит, как будто невнимательно, о чем-то своем думает, а потом задает такие вопросы, что становится понятно  — слушала она его внимательно, с интересом. Сегодня, когда он рассказывал ей о своих спортивных успехах, она куда-то смотрела на потолок, потом на телевизор. И вдруг стала расспрашивать, как он тренируется, трудно ли это, какие у него планы на будущее…
        Николай снова взглянул на девушку в светлом платье и на парня. Девушка улыбалась чему-то во сне. А парень сидел неподвижно, он боялся шелохнуться, чтобы не разбудить подругу. Только смотрел на нее, потом осторожным движением поправил цветок в волосах.
        Да, у этих все ясно. Он ее любит и она его. А с Тангенс у него совсем не так. Конечно, и требовать ничего нельзя, ведь они всего два-три раза виделись. Но не всегда же нужны годы, чтобы подружиться. А сегодня весь вечер гуляли вдвоем. Тихие ночные переулки, редкие фонари, запрятанные где-то в зелени деревьев. Она возьмет его под руку, заглянет в лицо, кажется, что-то хочет сказать, а потом отвернется и начнет говорить о каких-то пустяках. Или попросит, чтобы он рассказал о себе. Он только настроится пооткровенничать, скажет две-три фразы, а она уже объясняет, почему площадка, по которой они сейчас идут, называется Собачья. И снова резкая перемена  — глядит в лицо и спрашивает, любил ли он когда-нибудь кого-нибудь… Так и не заметил, как время подошло к отходу последнего поезда.
        Когда Николай сошел на своей станции, на востоке небо уже начинало бледнеть. Прохладный предутренний ветерок пробежал по деревьям, они лениво пошевелили ветками. Николай спустился к насыпи и пошел наперерез по полю к черневшему впереди лесу.
        В лесу было темнее и еще холоднее. Запахло сосной  — Николай почувствовал, что сразу стало легче дышать. Потом лес поредел, дорога круто пошла вниз и привела к реке. Через реку был переброшен ветхий деревянный мост, но недалеко отсюда уже строился новый, его железобетонные опоры возвышались над темной водой. Николаю захотелось выкупаться. Он быстро разделся, бросился в реку  — холодная вода обожгла его  — и поплыл на середину реки. Каким мрачным выглядел отсюда лес! Вот-вот выйдет из него баба-яга с огромной клюкой, выскочит серый волк, а на спине у него будет сестрица Аленушка…
        И в это время из леса действительно вышел кто-то. Нет, это не были ни баба-яга, ни серый волк, ни другой какой-нибудь сказочный герой. Это было самое реальное существо и что-то было знакомое в его походке, в его фигуре…
        Виктор? Здесь, в такое время… Не может быть! Но на всякий случай он все же крикнул:
        — Виктор!
        Фигура остановилась, немного постояла и бросилась бежать к реке.
        — Витька, ты?  — спросил удивленно Николай, подплывая к берегу.
        Виктор сел на траву рядом с одеждой Николая.
        — А ты что вздумал купаться?  — в свою очередь спросил Виктор.
        — Чертовски холодно,  — пожаловался Николай, вылезая из воды и быстро натягивая на себя рубашку.  — Ты куда?
        — В лагерь.
        Николай никак не ожидал здесь в такое время увидеть Виктора. Он был рад этому, но не был уверен еще, вернулся ли его друг совсем в лагерь или же приехал на время по какому-нибудь делу. И чтобы не задеть его самолюбия, спросил как бы между прочим:
        — И что же, совсем к нам?
        — Не к вам, а к нам.
        Эта фраза и тон, каким она была сказана, многое объяснила Николаю. Вот здорово, наконец-то Витька поумнел!
        Николай оделся, и они вышли на дорогу. Камни мостовой и трава по обочинам ее были мокры и блестели от росы. Друзья сделали молча несколько шагов, потом Николай снова заговорил:
        — Что ты решил? Будешь заниматься со всеми вместе? Или так едешь, отдыхать.
        — Буду заниматься.  — Виктор подпрыгнул, поймал ветку, сорвал с нее листок и начал жевать его. Листок, видимо, был не очень сладкий и вкусный, потому что Виктор скорчил гримасу и тут же выкинул его.  — Ты знаешь, у меня было много причин вернуться. И одна  — вот такая.  — Он вынул из кармана измятый конверт.  — Это письмо прислала мне Анюта. Слушай, что она пишет: «Женщина, о которой ты рассказывал, вовсе не арестована, я это знаю. Тебя ввели в заблуждение…»  — Он спрятал письмо.  — Как же так, Коля? А ты говорил, что их всех арестовали, что у них целая шайка. А она, оказывается, не больше не меньше как гадалка.
        Николай был застигнут врасплох. Он не знал, что сказать и не торопился с ответом.
        — Понимаешь, я тебе уже говорил… Так мне сказали…  — Он уже справился с замешательством.  — Но ты не беспокойся, я еще раз специально забегу к Раздольским и снова все проверю.
        — Обязательно, Коля. Тут какая-то неразбериха, путаница. Но ты поверь мне, это письмо  — не главная причина, почему я вернулся в лагерь. Я много продумал за эти дни. Даже с мамой поссорился.
        — У тебя мама…
        — Постарайся понять ее. Дело гораздо глубже. Я увидел, что нельзя больше так жить, на иждивении у мамочки, у тебя, у всех. Надо что-то делать самому. Пусть трудно, чем труднее, тем лучше. Вот в деревне есть парень, Федор, у них свой оркестр, а они ни черта не умеют. Просил он меня помочь им, я отказался. А если подумать  — ну зачем я нужен Леониду Васильевичу? Ну, заболел, ну, играть не могу, да плюнуть ему на меня  — и все. А он идет ко мне домой, и раз, и другой. И выходит, люди ко мне так относятся, а я. Вот и решил, и как с Федором быть, и с собой что делать.  — Виктор высказал все, ему не хотелось больше о себе говорить. И он спросил Николая:  — Ну, а ты? Откуда ты так поздно?
        Николай ждал этого вопроса, готовился к нему, и все же, когда Виктор задал его, смутился. И сбивчиво начал объяснять:
        — Да так. Дела задержали. Насчет инвентаря ездил. В школе был…
        — Вечером в школе? Да там только сторож сейчас, кроме него, никого нет.
        — Ну да, уж никого и нет…  — Николай не знал, что еще сказать, как выпутаться.  — Слушай, Витька, давай сейчас вместе побежим, до самого лагеря побежим.
        — Но я не умею бегать.
        — Беги, как сумеешь. Сейчас воздух такой… Дышится легко, не жарко.
        — Ладно, давай,  — и Виктор рванулся вперед.
        Николай побежал за ним.
        Через несколько минут они выбежали на полянку.
        — Стой! Больше не могу!  — крикнул Виктор и с разбегу повалился прямо на стог недавно скошенной травы. Пряный запах шел от сена и кружил голову.
        Николай повалился рядом с ним.
        — Устал? То-то! Нет у тебя техники, вот что.
        — Нет, Колька, нет. Но будет, как ты думаешь?
        Николай почувствовал, как нужно было сейчас Виктору его дружеское ободрение.
        — Когда-то мне Леонид Васильевич говорил, пока не научишься правильно ходить, не будешь правильно бегать. А чтобы уметь ходить, надо сперва привыкнуть правильно дышать. Ты же дышишь, как лошадь. Как лошадь, везущая хворосту воз. Но ты меня не слушаешь?
        — Нет, слушаю. Колька, на этом месте на днях я сидел с Анютой. И знаешь, она очень не похожа на наших девочек. Ты к ней присмотрись, она и серьезнее их и сердечнее.
        — Все они хороши,  — неопределенно произнес Николай и поднялся.  — Пойдем, видно бегун ты еще неважный.
        Скоро они вышли на шоссе. На небе из-за деревьев появился крошечный серп молодой луны и, казалось, двигался вместе с ними.
        Смешно прыгая в темноте, к ним не спеша приближался свет фонарика.
        — Кто-то едет на велосипеде,  — определил Николай.
        — Это доктор,  — сказал, присмотревшись, Виктор.  — Наш больничный доктор.
        Велосипед подкатил к ним, и Дмитрий Иванович соскочил на землю.
        — Это что за ночные прогулки?  — спросил он удивленно.  — А режим дня? А отбой? Разве не было его сегодня? И мой пациент здесь. А говорили, что тебя нет в лагере.
        — Да вот, вернулся… А вы, доктор, почему не спите? У вас разве нет режима?
        — В том-то и дело, что нет. Такая наша профессия. Только лег спать  — разбудили, надо ехать в деревню.
        — Трудная у вас работа,  — сказал сочувственно Николай.
        — Для того, кто ее любит, она не тяжелая,  — уже несколько напыщенным тоном произнес доктор. Но тут же очень прозаично зевнул и вскочил на велосипед.  — Спать, ребята, хочется. Будьте здоровы!
        Когда доктор отъехал, Виктор сказал:
        — А беспокойная у него профессия, право же.
        Николай ничего не ответил.
        Через некоторое время вдали, между деревьями, показались лагерные строения.

        ПЕРВЫЕ УСПЕХИ «ВОРОБЫШКА»

        Когда раздался сигнал к подъему, Виктор не в силах был раскрыть глаза. Еще полчасика, еще минутку, еще секунду. Но вставать надо, нельзя было опаздывать на зарядку. Ведь с сегодняшнего дня он не должен давать себе поблажек. И он сбросил с себя одеяло, вскочил и протер глаза.
        Где же Николай? Его койка была пуста и заправлена. А как он сейчас нужен был, с ним чувствуешь себя смелее и даже как будто становишься сильнее. А впрочем, это даже хорошо, что он ушел  — все надо делать, как задумано, самому, без нянек.
        Слава богу, никого вблизи палатки не было  — так не хотелось отвечать на расспросы, почему ушел из лагеря, почему вернулся, объяснять все. Особенно страшно было встретиться с Олегом  — тот, конечно, не преминет сказать что-нибудь обидное, обязательно подымет на смех.
        Но как на зло из ближайшей палатки вышел Олег.
        — Здорово, Витька! Ребята пошли умываться к реке, но вода там очень холодная. Умойся лучше здесь, в умывальнике.
        — Я хочу со всеми,  — отрезал Виктор.
        — Ну зачем тебе бежать куда-то к черту на кулички. Вон умывальник. Теплая, хорошая водичка.
        Виктор не дослушал его, повернулся и пошел к реке. Почти у самого берега навстречу ему попалась Лена.
        — Сейчас же назад!  — крикнула она.  — Вода как лед.
        Она схватила Виктора за руку и потянула назад. Он вырвался и побежал к воде, на ходу сбрасывая с себя майку.
        Вода действительно была очень холодной. Но Виктор набирал ее пригоршнями и лил на грудь, ожесточенно растирал лицо руками… Подумаешь, какая опека! И что они вдруг так забегали вокруг него?
        Умывшись, он пошел искать Леонида Васильевича. На берегу его не было, в палатке  — тоже. Тогда Виктор направился в столовую.
        Леонид Васильевич сидел за столиком и пил чай.
        — Здравствуйте, Леонид Васильевич,  — поздоровался Виктор.  — Видите, я здесь…
        — Вижу. Садись. Решил, понимаешь, раньше позавтракать, а то дел много. Ты сейчас приехал?
        — Вчера. Я, Леонид Васильевич, хочу вам сказать… Мне очень приятно… Слова все какие-то не те в голову лезут. Хочется вас поблагодарить.
        — Знаешь что.  — Леонид Васильевич допил чай и отставил стакан в сторону,  — тут благодарностью не отделаешься. Если ты приехал… А ты ведь совсем к нам?
        Виктор кивнул головой.
        — Тогда все надо начинать сначала. Как будто бы ничего этого не было. С пустого места. Мысленно перечеркни все, что было. Ты должен заниматься со всеми.
        — Я так и хочу, Леонид Васильевич.
        — А я с тобой буду еще особо заниматься. Найдем укромный уголок. Увидишь, месяц-другой пройдет, и ты себя не узнаешь.
        После завтрака Виктор направился на тренировочную площадку. Группой начинающих руководил Генка. По его команде мальчики построились справа, девочки слева.
        — Что-то мало у нас девочек,  — сказал Генка, хотя их шеренга была ничуть не меньше шеренги мальчиков.  — Надо кому-нибудь перейти к ним.  — Он прошелся взглядом по рядам и как бы невзначай остановился на Викторе.  — Вот ты, пожалуйста, перейди к ним.
        — Я останусь здесь,  — сказал Виктор. Он уже начал догадываться, что тут определенно какой-то сговор, что, конечно же, Леонид Васильевич и Николай дали установку ребятам обращаться с ним по-особенному. Но решил не идти ни на какие уступки.
        — Хорошо было бы девчонкам кого-нибудь подкинуть,  — примирительно сказал Генка,  — но раз не хочешь, оставайся.
        Сначала сделали небольшую пробежку. Потом Генка отправил девчонок на беговую дорожку упражняться в старте, а сам с мальчиками пошел к сектору прыжков. Поставил на стойках планку на метровой высоте. Разбежался и прыгнул сам, а затем предложил прыгать ребятам. Один за другим они легко брали высоту. Очередь неумолимо приближалась к Виктору. Сердце у него часто забилось, захотелось взять его в руку и немного придержать. Из шеренги вышел Саша Маслов. Поправил рукой белобрысый, съехавший на лоб чуб, молодецки присвистнул и побежал. Секунда  — и он перемахнул через планку.
        С бледным и напряженным лицом из рядов вышел Виктор.
        — Подожди,  — остановил его Генка.  — Кто прыгает в первый раз, тем мы делаем скидку. И для тебя сбавим на десять сантиметров.  — Он подошел к планке и незаметно для Виктора опустил ее на двадцать сантиметров.  — Ну, давай!
        Виктор подался всем туловищем вперед и побежал. Вот, вот он оттолкнется от земли, подпрыгнет вверх и… Но метрах в двух от планки вдруг зачастил ногами и остановился.
        — Ничего, ничего,  — успокоил его Генка и дружески посоветовал:  — Отдохни и прыгай еще.
        Виктор снова разбежался, попробовал прыгнуть, но коленкой сбил планку и упал на песок.
        — Отряхнись и прыгай опять,  — с ангельским терпением произнес Генка.  — Тебе нужно только еще немного решительности.
        Виктор стоял насупившись и молчал.
        — Хочешь, я стану возле планки и буду страховать твой прыжок.
        — Не надо. Я сам,  — зло ответил Виктор, сердясь на самого себя.
        — Ты зайди немного со стороны. Вот, хорошо. Давай теперь разбегись что есть силы и отталкивайся перед планкой левой ногой.
        Виктор посмотрел на мучительницу-планку, на ребят. И вдруг сорвался с места. Вот стойка уже совсем близко… Толчок… И через несколько мгновений он уже лежал на мягком и теплом песке.
        С каким страхом и тайной надеждой оглянулся он назад, чтобы посмотреть на планку,  — она преспокойно висела там, где ей положено было висеть, и даже как будто дружески подмигнула ему. И тут он почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Ему захотелось сейчас же поделиться своим первым успехом с Николаем, с Анютой, написать маме. Но он одернул себя  — рано радоваться, впереди еще много всего будет!
        Группа продолжала заниматься. Планку подняли выше, Виктор прыгнул еще раз, взял ее, потом сбил и больше прыгать не стал. Потом играли в мяч. Это была очень интересная игра, называлась «Перестрелка», надо было пятнать игроков другой команды, выручать своих, передавая им мяч. После этого по нескольку человек бегали наперегонки, потом, радостные, возбужденные, повалились на траву.
        Виктор лежал вместе с другими. Ему приятно было, что вот он сейчас устал после тренировок, в которых принимал участие наравне с другими, что он и прыгал сегодня со всеми вместе, и с мячом бегал, как все… Стоило только сказать себе  — да, я смогу, я сумею, я в силах! И все легче сразу стало делать, неизвестно откуда появились и сила, и ловкость. Правда, сила не такая уж особенная и ловкость не больно какая. Но важно начать. А там  — работа, работа. Не отступать ни на шаг.
        И Виктору снова захотелось сейчас же повидаться с Николаем.
        Он шел по лагерю, навстречу ему попадались ребята из других обществ. Еще так недавно он смотрел с завистью на всех этих девочек и мальчиков. Они были здесь хозяевами, а он чувствовал себя совсем чужим. А сейчас… Как будто бы ничего и не изменилось, а на самом деле изменилось многое. Ему вдруг вспомнились слова песни: «Человек проходит как хозяин…» Он даже начал насвистывать знакомый мотив. Да, он шел как хозяин всех этих палаток, гимнастических снарядов, всех будущих спортивных побед, как хозяин этой реки, леса, неба, этих облаков…
        Полянку, куда он вышел, все в лагере называли в шутку Звездной  — здесь тренировались лучшие спортсмены школы, спортивные звезды. В дальнем конце ее он увидел Леонида Васильевича, Николая, Олега и еще двоих ребят. Они лежали на животах и оживленно разговаривали. Потом все поднялись, и Леонид Васильевич стал что-то всем объяснять. «Не буду мешать»,  — подумал Виктор и опустился на траву.
        Виктор прежде был так далек от спортивных занятий Николая, что никогда они не заговаривали друг с другом на эту тему. А сегодня он почувствовал, что у него стали одинаковыми интересы с этими ребятами. Правда, они уже были испытанными бойцами, а он только сделал свой первый шаг.
        Мимо пробежал Олег, но бежал он как-то по-особенному, медленно, колени подымал высоко. Вслед за Олегом, но в другую сторону, побежал Севка, как-то нелепо прыгая с одной ноги на другую. Третий сорвался с места и побежал мелкими-мелкими шажками, очень быстро перебирая ногами.
        Николай, опершись руками о толстую ветку и высоко подымая колени, бежал на месте.
        Виктор стал считать, сколько раз подымается и опускается у Николая колено, дошел до сорока, надоело, бросил. А тот все бежал и бежал на месте, крепко сжав руками ветку. Сколько же можно! Виктор поднялся и подошел ближе. Николай не обратил на него внимания. Крупные капли пота выступили у него на лбу.
        Откуда берется этот пот, Виктор не понимал раньше и никогда не интересовался подобным вопросом. Сейчас он знал это.
        Николай замедлил бег, перешел на шаг.
        Виктор с нетерпением ждал, когда он закончит упражнение.
        — Не легко дается все это? А, Николай? Это  — не тьфу, и готово!
        — А ты думал. Попробуй, побегай здесь. И солнце печет, как будто нанялось.
        Только сейчас Николай вынул из кармана платок и начал вытирать лоб и шею.
        — У меня, знаешь, что-то получается. Я ведь, Колька, перепрыгнул через планку, вместе со всеми. Конечно, то что мне кажется огромным достижением, для тебя ничто.
        — А ты боялся. Только начать, а там пойдет. Терпи казак, атаманом будешь.
        — Атаманом я буду, это теперь решено, но опеки мне никакой не надо. Понимаешь, я знаю, это твои проделки. Но, честное слово, не надо.
        — Чего не надо?  — спросил Николай, уже начавший догадываться, в чем дело.
        — Поблажек мне не надо. Я хочу одинаково со всеми, на равных правах.
        — Да никто с тобой ничего…  — начал Николай и тут же расхохотался.  — На тебя, Витька, не угодишь. То не хорошо, теперь это не хорошо. Ладно, дадим приказ считать Виктора Черных первейшим мастером спорта и требовать с него как полагается. Ведь прибежишь тогда ко мне  — смилуйся, скажешь, не могу больше. Прибежишь ведь?
        — Прибегу. А ты меня со всеми моими жалобами пошли к черту.
        — Ну, а пока я тебя пошлю не к черту, а знаешь куда? На речку. Пойдем купаться. После всего этого хорошо окунуться.
        — Я ведь не умею плавать. А потом у меня дело есть. В деревню надо идти.
        — Все ясно. Ну да, конечно, это Анютка! А еще на меня все сваливал  — обо мне, мол, говорила, я ей нравлюсь и так далее. Не мути воду, Витька!
        Странное дело, но Виктор почувствовал какое-то смущение от этих слов. Он идет сейчас не к Анюте, но все равно ему приятно, что Николай связывает его имя с именем этой девочки.
        — Нет, мне надо поговорить с одним парнем, с Федей, насчет их оркестра. Да, я тебе вчера говорил. Пойду и договорюсь, буду с ними заниматься.
        — Молодец, Витька.
        — У меня, вообще говоря, планы широкие! Я им скажу  — хотите быть настоящими музыкантами? Если хотите  — давайте работать. И если они согласятся, я тогда возьмусь. Ты знаешь, я им сюда привезу наших преподавателей, они лекции будут читать, с биографиями композиторов познакомят. Культурный обмен, в общем, наладим.
        Они шли уже вдоль реки, у ног их тихо плескалась вода.
        — Тебя опасно выпускать за ворота,  — усмехнулся Николай.  — Опять убежишь.
        — Тогда ты ровно ничего не понял,  — рассердился Виктор.  — Ничего абсолютно.
        И, не дождавшись ответа, повернулся и стал взбираться вверх по обрывистому берегу.
        Лучи солнца едва пробивались через просветы в листве. С дерева, соскочила и побежала по тропинке прямо к ногам Виктора белка. Вильнула хвостом и исчезла в кустарнике. Ветер донес ароматы сосны, цветов, разомлевших от зноя елок. Лес раскрывал перед Виктором какие-то еще не знакомые ему запахи, звуки, краски.
        На шоссе одна за другой проносились грузовые и легковые автомашины. Виктор пошел по обочине.
        Одна из машин, серая «Победа», чуть обогнав его, резко, со скрипом затормозила. Мужчина, сидевший за рулем, высунулся из окошка.
        — Эй, парень! Поди-ка сюда!
        Виктор подошел  — рядом с мужчиной сидела девушка в легком цветастом платье.
        — Где здесь школьный лагерь?  — неизвестно на кого сердясь, спросил мужчина за рулем.  — Час битый ищем.
        — Я из лагеря,  — ответил Виктор и тут же удивился той гордости, с какой произнес эти слова.
        — Тогда вы должны знать Николая Булавина,  — сказала девушка.
        — Знаю.
        — Как же нам его найти?  — протянула девушка, как будто решая неразрешимую задачу.
        — Теперь проще простого,  — заявил мужчина.  — Ты, Тангенс, не волнуйся, найдем его.  — Он открыл заднюю дверцу.  — Полезай сюда, мальчик, покажешь нам дорогу.
        — Я тороплюсь по делу,  — неуверенно начал Виктор.  — Нет у меня времени показывать вам дорогу. Вон видите арку через дорогу? Там свернете направо, в лес. И прямо к реке.
        — Ничего, успеешь со своими делами. Давай, садись. Довези до этого Булавина, а потом пойдешь, куда тебе нужно.
        Говорил мужчина небрежно, он, видно, был уверен в том, что Виктор сейчас же сядет в машину и забудет про все свои дела. И Виктор действительно сел.
        Машина тронулась. Виктор забился в угол заднего сиденья и мрачно смотрел вперед. Он был зол на себя за «собачью покорность», как он определил свое поведение, еще больше злился на этого самоуверенного человека, неизвестно почему заставившего его подчиниться своей воле. Видел перед собой его широкую, в белой шелковой рубашке спину, и она, эта ни в чем не повинная спина, уже была ему ненавистна. И этот аккуратно подстриженный затылок и как-то по-особому надвинутая на лоб белая соломенная шляпа и даже коричневая ленточка на ней  — все ему было неприятно, вызывало раздражение.
        Перед девушкой висел прикрепленный к переднему стеклу небольшой букетик полевых цветов. «Только что нарвала их,  — решил Виктор.  — Как они любят цветы, девушки… Все они, даже эта, с дурацким именем Тангенс». Почему Тангенс не должна любить цветы, Виктор не мог себе ответить.
        Девушка обернулась назад.
        — Вы живете в палатках, конечно… А девушки есть у вас?
        — Есть,  — отрывисто ответил Виктор.
        — Как я им завидую. Целый день собирала бы цветы. Вся палатка была бы у меня в цветах.
        Виктор не нашелся, что ответить, и промолчал. Потом высунулся из машины  — да, здесь надо было сворачивать. И крикнул:
        — Вот сюда.
        Молодой человек, не сбавляя хода, резко свернул с шоссе к лесной просеке. Машину затрясло на ухабах.
        — Ой, Терентий!  — умоляюще крикнула девушка.  — Ради бога!
        Терентий рассмеялся  — Виктор видел, как покраснел его затылок,  — но скорости не сбавил.
        — Направо,  — сказал Виктор, держась руками за сиденье.
        На полном ходу машина рванулась направо. Терентий ожесточенно крутил рулем, лавируя между деревьями. Тангенс испуганно следила за дорогой.
        Виктору почему-то стало жаль эту красивую девушку. Как ей не противно даже сидеть рядом с этим самодовольным человеком… А усики у него  — как два черных червячка. Ему хотелось найти еще что-нибудь неприятное в Терентии, но в это время машина свернула к реке и поехала вдоль берега.
        — Вот он, Николай,  — указал Виктор налево.  — Лежит, загорает.
        Терентий остановил «Победу».
        — Иди, Тангенс. А я посмотрю, что-то с мотором…
        — Конечно, после такой езды,  — недовольно проворчала девушка, выходя из машины.
        Виктор видел, как Николай сначала приподнялся, начал всматриваться, а потом вскочил и, как был, в одних трусиках, побежал к ним.
        — Тангенс! Вы?  — удивленно воскликнул он.  — И с Витькой! Откуда? Каким образом вместе?
        — Ой, сколько сразу вопросов! Вы нужны Терентию, вот мы и решили подъехать сюда.  — Тангенс оглянулась вокруг.  — У вас здесь действительно хорошо. А где то место, далеко отсюда?
        — Какое?  — спросил Николай.
        — Где с вами это случилось. Я хочу обязательно посмотреть.
        — Покажу. Только после.  — В явном замешательстве Николай повернулся к Виктору.  — А ты что Витька? Тебе же надо в деревню.
        — Сейчас пойду.
        — Иди, иди, а то поздно будет. Что это за дела ко мне у Терентия?
        — Он вам все скажет сам,  — глядя куда-то в сторону леса, ответила девушка.
        Для Виктора было полной неожиданностью, что у его друга есть такие знакомые, о которых он ему ни разу не говорил. Понятно, почему он смущается! И Виктор сейчас же стал прощаться с девушкой.
        Терентий вытер тряпкой руки и направился к реке. На лице его сейчас была широкая радостная улыбка.
        — Теплая вода?  — спросил он небрежно.  — Хорошо бы сейчас искупаться.
        — Пожалуйста,  — тоном гостеприимного хозяина предложил Николай. Он никак не мог понять, зачем вдруг Терентий с Тангенс приехали сюда. Неужели только, чтобы выкупаться?  — У нас пляжа нет особенного, но дно хорошее.  — Он представил себе, как поплывет вместе с Тангенс на тот берег, и она увидит, как хорошо он плавает. И сказал:  — Давайте, я тоже с вами…
        — Нет, выкупаемся в другой раз. Мы к тебе по делу. Собственно, дело есть у меня, а Тангенс приехала так, за компанию.
        Николай украдкой бросил взгляд на девушку  — она снова смотрела куда-то в сторону и, казалось, даже не слышала, о чем здесь говорят. В голове его мелькнула мысль  — может, Тангенс приехала повидаться с ним, но скрывает это.
        — Где бы нам с тобой поговорить?  — произнес Терентий.  — В уютной, так сказать, обстановке.
        Николай оглянулся вокруг.
        — А что если прямо на траву сядем? Самое что ни на есть уютное место у нас.  — Он тут же повалился на землю.  — Давайте садитесь.  — Он никак не мог привыкнуть говорить с Терентием на «ты».
        Терентий снял пиджак и бросил его рядом с Николаем.
        — Тангенс, садись.
        Девушка села, подобрав под себя ноги. Терентий вынул из кармана брюк носовой платок, разложил его на траве и тоже сел.
        — Красиво у вас,  — сказал он безразличным тоном.  — В другой раз приеду с фотоаппаратом.
        — Я никогда не видела такого густого леса,  — проговорила Тангенс.
        — Ну, в общем, ближе, как говорится, к делу,  — Терентий повернулся к Николаю.  — Ты скоро кончаешь школу. И куда думаешь?
        — Куда? На производство куда-нибудь.
        — А насчет института?
        — Где там,  — махнул рукой Николай.
        Они замолчали. Тангенс что-то напевала, продолжая смотреть в сторону реки.
        — Вот ты не думаешь о своем будущем, а я уже подумал о нем,  — покровительственным тоном заговорил Терентий.  — Все может у тебя устроиться легко и просто.
        — Что может устроиться?  — спросил Николай.
        — Все. Надо только действовать с головой, с умом. Вот ты… ты хороший спортсмен. Ну и что же? Что дальше? А в жизни надо поступать по-умному. Если ты умеешь рисовать,  — используй эту свою способность на все сто. Если ты красив,  — продай свою красоту подороже. Жену найди повыгоднее, с квартирой, с дачкой где-нибудь на Клязьме. А если ты спортсмен, хорошо бегаешь  — делай из этого что-то полезное для себя.
        — Я ничего не понимаю,  — недоуменно произнес Николай и снова украдкой бросил взгляд на Тангенс.
        Он хотел по выражению ее лица понять, как относится она к тому, о чем говорит Терентий. Но она по-прежнему как будто ничего не слышала и, казалось, была поглощена разглядыванием летавшей над головой яркой красивой бабочки.
        — Сейчас поймешь. Скоро соревнования между транспортными вузами. Будут они во Львове. И нужно усилить команду московского вуза. Понятно?
        Николай отрицательно покачал головой.
        — Как же не понять, ведь все ясно. Ты выступишь в команде этого вуза. Конечно, под фамилией какого-нибудь их студента. Теперь уразумел?
        Николай внимательно посмотрел на Терентия, не шутит ли тот.
        — Под чужой фамилией?! Ведь это же подлог!
        — Только не бросайся такими громкими словами! Какой это к черту подлог. Все так делают, и никто не считает подлогом. Пойми, дурья голова. Тебя через год зачислят студентом этого вуза. Как говорится, услуга за услугу. Ты им приносишь победу, а они тебе  — студенческое удостоверение.
        — Не подходит это мне!  — Николай вскочил на ноги.  — И времени у меня нет, у нас скоро свои соревнования.
        — А ты не кричи. Подумай, сразу так не отказывайся,  — спокойно сказал Терентий, тоже вставая.
        — Буду кричать!.. Тангенс, вы что молчите? Или вы не видите ничего плохого в этом?
        Терентий протянул руку девушке, и она поднялась.
        — А я даже не слушала, о чем это вы,  — сказала она, оправляя юбку.  — Только думаю, Терентий плохого вам не пожелает.
        — Куда там  — плохое. Человеком хочу сделать, а он… Да если ты хочешь знать, мне от этого ни горячо ни холодно. Просто понравился ты мне, вот и хочу помочь.
        Николай молчал. Он даже не находил слов, чтобы что-нибудь ответить. А участливое выражение, которое появилось на лице у Терентия, совсем обезоруживало его.
        — Мы поедем,  — сказал, посмотрев на часы, Терентий.  — Поздно уже. А ты подумай и решай.
        Он быстро пошел к автомобилю. Тангенс и Николай остались вдвоем.
        — Почему вы ничего не сказали Терентию? Почему?  — с укором спросил Николай.  — Ведь вы слышали, что он предлагал. Вы все слышали.
        — Слышала, ну и что? У Терентия свои дела, я в них не вмешиваюсь. А вы все-таки покажите мне то место, где была ваша знаменитая драка.
        — Покажу в другой раз,  — сказал Николай.  — Только знаете… Не говорите об этом здесь никому, особенно Виктору. Это который вас провожал сюда… Ему не надо знать ничего.
        — Хорошо,  — коротко ответила девушка.
        Открывая дверцу автомобиля, она чуть прикоснулась своей рукой к руке Николая и улыбнулась. Дверца захлопнулась, и машина тронулась с места. Николай глядел ей вслед и сейчас уже ни о чем не думал, только об этой последней улыбке Тангенс.

        СВОЙ КАРАВАЙ

        На главной деревенской улице никого не было, только возле сельмага стояла телега, и с нее двое рабочих выгружали мешки с мукой. Николай прошел мимо магазина и свернул за угол. Во дворах, за деревянными заборчиками, бегали, гремя цепями, собаки. Одна из них визгливо залаяла. Глухим отрывистым басом отозвалась из соседнего двора другая. Потом звонким лаем из двора направо ответила третья. Теперь уже Николай шел, сопровождаемый со всех сторон разноголосым воем и визгом собак. На всякий случай он перешел на середину улицы  — нельзя было ручаться за крепость цепей и прочность заборов.
        Он уже давно вышел из деревни, но до него все еще доносился лай собак. Дорога была изъезжена колесами грузовиков, тракторов, телег. Вот и сейчас сзади послышался гудок, и мимо проехала грузовая машина с огромной деревянной будкой, на которой было написано «Автолавка сельпо». Из приоткрытой дверцы автолавки выглядывала продавщица в белом халате.
        Автолавка свернула с дороги и поехала по меже. Единственным местом, где можно было найти спасительную тень, была роща на краю поля. Здесь автолавка и остановилась. На столике, находившемся в кузове возле будки, продавщица поставила весы и начала раскладывать образцы товаров.
        Сюда подошел Николай и прислонился спиной к дереву.
        Сегодня все лагерные ребята трудились в колхозе, на полевых работах, а его Леонид Васильевич послал в лагерь трудовых резервов. Только сейчас он почувствовал, как устал  — отмахал километров десять в один конец и столько же обратно. И все пешком. Да еще пока нашел этот лагерь, тоже добавочный километраж. А хитрые все-таки они! Хотят, чтобы соревнования были на их территории. Конечно, дома и стены помогают, это ясно, чего они хотят… Нет, Леонид Васильевич не согласится на это. Надо  — один день у них, один день у нас. Обо всем этом необходимо было сейчас же поговорить с Леонидом Васильевичем. Да, нужно обязательно его дождаться, а потом уже приниматься за работу. Конечно, Леонид Васильевич не согласится на это. И ни в коем случае не приходить пешком, только на машинах. Вот если бы в лагере была своя машина, такая, как у Терентия. Правда, это не его, а Тангенс, даже отца Тангенс, но она почему-то разрешает ему распоряжаться ей. На каких основаниях? Скорее всего, он сам нахально поставил себя так, хозяином, а Тангенс просто стесняется его одернуть. А может быть, ей это приятно. И все равно этот
Терентий прохвост, другого определения не придумаешь. Пристал к нему, цинично смеется над их лагерными делами, рисует всякие замки воздушные. Вот вчера опять приезжал вместе с Тангенс в лагерь, взяли его с собой, долго катались по подмосковным дорогам. И все уговаривал. Что же, значит, взять и изменить им всем. С кем столько лет проучились, вместе в комсомол вступали, вместе мечтали о будущем…
        — Вот, пожалуйста, перерыв,  — прервала его размышления продавщица.  — Теперь только держись.
        Со всех сторон к автолавке шли и бежали колхозницы и колхозники, деревенские школьники, ребята из лагеря. Среди них была и Женя.
        Увидев Николая, она остановилась как вкопанная.
        — Ты?
        — Я.
        — А с утра я тебя не видела. Хотя и не очень искала,  — добавила она довольно независимым тоном.
        — Я только сейчас пришел,  — пояснил Николай.
        — Что же я стою?! Надо занять очередь! Сегодня платки будут какие-то особенные.  — Она кинулась к уже успевшей образоваться возле автолавки очереди и крикнула:  — Анюта! Иди скорее!
        — Николай, тебе Леонид Васильевич нужен? Он там, возле трактора,  — крикнула из очереди Нонна, указывая куда-то в сторону, где вплоть до горизонта, кроме свежевспаханной земли, ничего не было видно.  — А какой Еремин молодец, если бы ты знал! Умеет водить трактор! Просто герой дня!
        К автолавке подходила новая группа ребят. Виктор шагал рядом с Олегом, ворот его рубашки был расстегнут, рукава закатаны.
        — Вот хорошо, Колька, что ты явился,  — сказал он обрадованно.  — Мы решили во время перерыва договориться обо всем… Ну, знаешь о чем, я тебе утром говорил. Вот сейчас девчонки освободятся, тогда.
        — Мне нужно к Леониду Васильевичу,  — нерешительно произнес Николай.  — Впрочем, могу подождать.
        Анюта и Женя уже были с обновами. Женя накинула один платок на голову, а другой тут же стала заворачивать в газету. Анюта тоже надела свой.
        — Молодцы кооператоры,  — сказала Женя, любуясь платками,  — привозят в поле всякие товары. Теперь ведь в магазины не скоро выберешься…
        — Хорошо, все-таки, что мы помогаем колхозу,  — с воодушевлением произнес Виктор.
        Федя тотчас же повернулся к нему:
        — Значит, договорились, после работы идем в клуб, к заведующему. Если, конечно, ты будешь в силах к концу дня вообще ходить.
        Виктор с шутливой важностью согнул обе руки в локтях.
        — У меня столько сейчас силы…
        — Ты очень не хвастайся!  — рассмеялась Женя.  — А то Федька тебе жизни не даст. Он же считает, если общественное дело и не о себе беспокоишься, можно сколько угодно приставать.
        — И я не завидую тебе, Витя,  — улыбнулась Анюта.  — Федькины музыканты такие все безалаберные.
        — Ничего,  — успокоил ее Виктор,  — если сам не справлюсь, найдутся другие. Поеду в Москву, кого-нибудь из преподавателей наших сагитирую. Они возьмут шефство, теперь всюду так  — работники искусств шефствуют над заводами, колхозами.
        — Оказывается, Витька, ты совсем простой парень, хотя и будущая знаменитость,  — воскликнула Женя.
        — А ты не смейся, Витя способный музыкант, я знаю,  — сказала серьезно Анюта.
        — Уже успела узнать,  — произнес Николай.
        — Брось, Колька, совсем неуместны твои шуточки,  — смутился Виктор.  — Лучше давайте о деле.
        Все уселись на траву под деревом. Женя вытащила из корзины бутылки с молоком, хлеб, домашние пирожки, круг колбасы, огурцы. По-хозяйски разложила все это на салфетке и широким жестом радушной хозяйки пригласила всех к «столу».
        — Итак, как говорится,  — сказал Виктор, протягивая руку к пирожку,  — заседание начинается. Анюта, рассказывай.
        — Да что рассказывать. Есть у нас в колхозе девушка одна. Влюбилась она в парня…
        — Эти все подробности не нужны вовсе,  — покраснев, перебила ее Женя.  — Не влюбилась, а просто понравился он ей.
        — В общем,  — продолжала Анюта,  — этой девушке сказали, что в наших местах появилась знаменитая гадалка, из Москвы. Эта девушка встретилась с ней, а для храбрости прихватила с собой Женю.
        — Только имейте в виду, я не гадала,  — поспешила заверить Женя.  — Она гадала, а я нет.
        — Никто и не думает о тебе, помолчи, пожалуйста. И вот, представь себе, Николай, в этой гадалке Женя узнала ту самую женщину, которая ехала с нами на грузовике.
        — Дальше я объясню,  — вмешался Виктор, снова беря пирожок.  — Девушка, которая хотела гадать, поняла, что чуть было не попалась… Это после того, как Женя рассказала, что за штучка ее московская знаменитость. И она из несознательной быстро превратилась в сознательную. Так бывает не только в кино, но и в жизни. И мы выработали такой план. В больничный двор, на новое свидание пойдет одна Женя и скажет мошеннице, что ее клиентка заболела, а как выздоровеет, принесет все вещи, которые та требовала для гадания. А мы тоже будем в больничном дворе, где они встретятся, только спрячемся. Дождемся, когда мошенница пойдет к себе, проследим за ней, узнаем, где она живет. И сейчас же в милицию. Ясно? Что, неужели уже все пирожки?
        — Все, Витя,  — огорченно ответила Женя.  — Ешь хлеб с маслом.
        — Намажь,  — охотно согласился Виктор.
        — А я все-таки считаю,  — заявил Федя,  — что надо прежде всего идти в милицию. Это их дело.
        — Все милиция, милиция!  — рассердился Виктор.  — А почему нам не помочь милиции? Да и вообще, может, и не станут они по простому заявлению заниматься этим. А вот когда факты будут налицо, тогда  — пожалуйста. Мы им не только расскажем про чемодан, но и сообщим, где его найти.
        Николаю надоел этот разговор  — все одно и то же, одно и то же, когда этот черт Витька уже успокоится. Он поднялся.
        — В общем, знаете что, вы тут решайте, а я пойду Леониду Васильевичу. На меня можете рассчитывать, крикнул он уже издали.
        Женя наклонилась к Анюте и тихо спросила:
        — Он не догадался, что речь идет обо мне?
        — Ну что ты! Конечно, нет!
        Послышались удары металлической палки о рельс  — перерыв кончился. Женя начала собирать в корзину посуду, остатки еды.
        Виктор и Федя шли полем. Громко трещали моторы тракторов и каких-то еще машин. Виктор не знал, что это за машины, для чего они служат. Возле трактора возился Саша Еремин, весь вымазанный в мазуте. Виктор позавидовал ему  — Сашке не надо искать цели в жизни, она у него в руках, в его умении все делать… Руки… На секунду у него упало настроение. И у него самого тоже есть мастерство, а вот сил пока еще нет.
        Они перешли через межу, спустились в низинку и очутились на участке, где росла капуста. Повсюду виднелись пестрые платочки колхозниц. Одна из девушек окликнула Федю и спросила, когда будет репетиция оркестра. Не останавливаясь, Федя ответил, что пока неизвестно, но, наверное, скоро. Затем взял Виктора за руку:
        — Видишь, интересуются… А ты не врешь, Витька, ваши преподаватели в самом деле будут ездить к нам читать лекции, проводить семинары разные?
        — Такими вещами не шутят,  — заверил его Виктор.
        За молоденькими деревьями, выбежавшими из леса прямо к полю, показался новый участок. Федя повернул с дорожки и зашагал между огуречными рядами. Виктор побрел за ним.
        — Вы что прогуливаетесь тут?  — услышали они голос Нонны.  — Делать вам нечего, да? Тогда помогите.
        Федя остановился.
        — Я смотрю, ваше звено раньше всех управится.
        — А тебе завидно?  — сказала Нонна, не подымая головы.
        Руки ее двигались ритмично и быстро, и огурцы один за другим падали в большую плетеную корзину.
        — Нет, не завидно,  — ответил Федя и сел на разворошенную, пахнущую сладким перегноем землю.  — Передохни минутку, посиди.
        — Ну, разве что передохнуть,  — Нонна вздохнула, как будто отдых был для нее в тягость.  — Ну, села. А что дальше?
        — Огурцы какие-то здесь. Очень зеленые,  — изрек Виктор, тоже усаживаясь на землю.
        — А вот помидоры, те красные бывают,  — подсмеиваясь над городским жителем, сказал Федя.
        — Еще что придумаете умного?  — Нонна вызывающе посмотрела на Федю, но сейчас же отвела взгляд в сторону, нагнулась и достала откуда-то из-под ноги Виктора маленький сморщенный огурчик.  — Пропадает богатство.  — Она бросила огурчик в корзину и снова посмотрела на мальчиков.  — Так что у вас есть ко мне, почему отрываете от работы?
        — Ничего.  — Федя поднялся.  — Пошли, Витька!
        — Пошли,  — покорно согласился Виктор и тоже встал.
        — Идите, идите,  — поднялась и девушка,  — а то из-за вас норму не выполнишь. Федька, на костер придешь? Вечером?.. Приходи обязательно!
        Федя ничего не ответил. Он пошел напрямик, перешагивая через наваленные тут же на земле горки огурцов. Потом, словно в ответ на какие-то свои мысли, сказал:
        — Она работает хорошо. Ловко работает.
        — Она все делает ловко,  — подтвердил Виктор.
        — И вообще она… она красивая.
        — Я привык к ней. Мне ее наружность кажется совсем обычной.
        — Только имя у нее. Просто ненавижу ее имя.
        — Почему? Самое простое русское имя. Катя, Катерина, Катюша…
        Федя недоуменно посмотрел на Виктора.
        — Ее же Нонной зовут.
        — Это прозвище. Она верхом любит кататься, в манеж вместе с Олегом ходила и все кричала на лошадей: «Но! Но!» Вот ее Олег и прозвал  — Нонна.
        — Ее зовут Катей?  — обрадовался Федя.  — Ведь это очень хорошее имя, Катя. И даже идет к ней.
        Они пришли, наконец, на место. Здесь колхозные ребята косили траву.
        Сверкали на солнце косы, и скошенная трава ложилась ровными рядами на землю.
        Федя протянул Виктору грабли.
        — Бери их так… И развороши траву. Трава должна лежать ровным слоем, тогда она быстро высохнет.
        Это был мужской разговор равного с равным. И отвечать надо было тоже по-мужски.
        — Справлюсь, не бойся,  — сказал Виктор, придав своему голосу как можно больше уверенности, хотя этой самой уверенности у него было не так уже много.
        — В общем, поработаем, потом маленький отдых сделаем и поговорим о наших музыкальных делах.  — Федя виновато улыбнулся.  — Ты уж не сердись, Женька правильно сказала, я тебя буду мучить теперь.
        — Ладно, о музыке потом, а сейчас…  — Виктор указал на скошенную траву, ему уже не терпелось попробовать свои силы.
        — Ну, тогда за дело!
        Несколько пожилых колхозниц ворошили траву. Посматривая на них, Виктор в точности повторял их движения  — так же приподымал траву граблями, переворачивал ее и клал на землю обратной стороной. Трава уже немного пожелтела, и от нее сейчас исходил чуть ощутимый запах сена.
        Вечерело. Лучи заходящего солнца падали на поле и окрашивали все в багровый цвет. И это солнце, этот дурманящий запах свежего сена, потные сосредоточенные лица работающих  — все это радовало Виктора. Он никогда еще не чувствовал себя таким нужным, как сейчас. И снова подумалось о музыке. Ведь в ней он мечтал быть не простым подбиральщиком скошенной кем-то другим травы, а косарем… Опять эти проклятые  — «я», «мое», «мне»… И почему всегда все у него связывается только с собой, с одним собой? Если слава музыканта, то это  — «моя слава». Но ведь человек, который посвящает себя искусству, да и любому делу, должен нести его другим, тем, кто будет слушать его, вот таким, как Федя, как эти косари, эти пожилые женщины с граблями. Да, ради этого каждый обязан работать, трудиться, терпеть неудачи, преодолевать их и добиваться.
        Было почти совсем темно, когда закончились полевые работы. Как заранее условились, все ребята  — и колхозные и гости из лагеря  — собрались возле полевого стана.
        — Кажется, все?  — спросил Леонид Васильевич и тут же дал отрывистую команду:  — Пошли, ребята!.. Федор, ты будешь проводником.
        В лесу была совсем уже непроглядная ночь. Федя уверенно шагал. Казалось, он знал здесь каждую тропинку. Все молча шли за ним.
        — Тут,  — сказал он, когда все вышли из леса.
        — Чудесная полянка,  — тихо проговорила Нонна,  — как будто нарочно придумали ее.
        — Это я ее для тебя придумал,  — еще тише, чтобы никто не слышал, сказал Федя и быстро отошел от девушки, видимо, сам испугавшись неожиданной своей смелости.
        Несколько колхозных ребят и девушек уже были здесь, возле них лежали котелки и прочая посуда. Притащили они сюда и мешок картошки и разных овощей  — их выписали из колхозного склада по распоряжению Александра Ивановича.
        Леонид Васильевич осмотрел все эти богатства.
        — Николай и Федор, вы занимайтесь костром. Подберите ребят, пусть притащат хворост…
        — Кроме Рудика с Вовой некому,  — послышался из темноты насмешливый голос Олега.
        — Да будет тебе известно, Антенна, что мы хворост уже собрали,  — торжественно объявил Рудик.  — Смотри, куча какая!
        — Видал, Олег?  — сказал Леонид Васильевич.  — Девушки, вы беритесь за продукты. Ответственная Лена. А вот насчет воды… Кто знает дорогу к реке?
        — Я,  — сказала Женя.  — Я могу принести. Только мне нужна мужская сила,  — добавила она, искоса взглянув на Николая.
        — Николай, что же ты?  — пришла на помощь подруге Анюта.  — Помогай ей.
        Николай поднялся с места, взял ведра и коротко сказал:
        — Пойдем, беспомощная!
        В лесу еще более ярким казалось просвечивающее через листву все в звездах синее небо. Николай и Женя прошли шагов двести и остановились возле узенького ручейка, через который было переброшено толстое сучковатое бревно.
        Николай пошел вперед, протянул назад руку, чтобы помочь девочке.
        — Не надо! Как бы мне не пришлось тебя поддерживать.
        — Ого!  — крикнул Николай и побежал по бревну. За ним побежала Женя. В конце бревна Николай внезапно остановился и девочка налетела на него. Ведра громко и жалобно звякнули, ударившись одно о другое.
        — Пропусти, Колька,  — вскрикнула Женя и подтолкнула его вперед.
        Они пошли, взявшись за руки. В такт их шагам тарахтели ведра.
        — Я не знал, что ты такая храбрая,  — сказал Николай.
        — Какое там,  — сказала Женя и мечтательно добавила:  — Вот мы идем… А когда-нибудь я обязательно вспомню эту ночь…
        — Как переправлялась через бревно?
        — Нет, как шла вместе с тобой. Ведь ты знаешь, Коля, я тебя люблю. И давно люблю, с первого раза. Когда увидела тебя, ты даже не посмотрел на меня. И мне все равно, как ты относишься ко мне. Даже спрашивать тебя ни о чем не буду.
        Николай рад был этому решению ни о чем не спрашивать  — он просто не знал бы, что и как ответить девочке. А она продолжала:
        — Вот ты уедешь… Сразу же выкинешь из головы и меня, и наши Бережки, и сегодняшнюю ночь… И выкидывай, бог с тобой. А я буду помнить.
        Невдалеке что-то блеснуло. Это уже была речка. Мелкая рябь шла по воде, и высокие звезды, отражавшиеся в ней, смешно прыгали и кувыркались.
        Женя сбросила с ног туфли и вошла в воду. Провела ведром по поверхности, разгоняя листья, и набрала воды. То же самое проделала со вторым ведром.
        Обратный путь показался Николаю страшно длинным. Впервые в жизни приходилось ему выслушивать из уст девушки объяснение в любви. К счастью, Женя ни о чем с ним больше не разговаривала. Так молча они и шли. Наконец послышалось потрескивание веток, донеслись запахи дыма и гари.
        — Молодцы, быстро развели костер,  — крикнула Женя и прибавила шаг.
        Вокруг костра расположились кто как придется, мальчики и девочки. Здесь же, поджав под себя ноги, сидел Леонид Васильевич и, не отрываясь, смотрел на языки пламени, которые, вздрагивая, высоко поднимались вверх.
        — А-а, водоносы явились… Подсаживайтесь, подсаживайтесь, огонь душу греет.
        — Скорее воду, скорее!  — крикнула им Лена.  — Картошку варить надо.
        Николай поставил ведра, молча отошел в сторону. А Женя, у которой при свете костра исчезла вся ее отчаянная храбрость и которая теперь боялась даже посмотреть на своего спутника, потихоньку прошла за спинами ребят и подсела к дереву, рядом с Анютой и Виктором.
        Виктор лежал на сырой траве и смотрел на товарищей. Здесь, в лесу, при свете костра, они были совсем непохожими на тех, кого он привык видеть каждый день в течение многих лет в школьном коридоре, за партой. Даже Николай, и тот… А, впрочем, Николай вообще страшно переменился. Всегда ведь с девчонками держал себя ровно, по-дружески, никого из них не выделяя, если было за что, мог и отругать… А вот с этой, которую зовут Тангенс, сразу присмирел, даже как будто стесняется. Где он с ней познакомился? И с Терентием? Темная личность какая-то.
        — О чем ты думаешь?  — прервала его мысли Анюта.
        — Так, просто.
        — Нет, ты скажи. О себе думаешь? Брось, все будет хорошо.
        Виктор молчал. Анюта выжидательно смотрела на него.
        — Слушайте,  — Женя вдруг вскочила на ноги,  — может быть, я вам мешаю? Может быть…  — она не договорила и сразу же отошла от дерева.
        — Вот глупая,  — улыбнулась Анюта, но обратно подругу не позвала.
        — Я теперь, знаешь,  — сказал Виктор о том, что его мучило все последние дни,  — я теперь в спорт очень сильно поверил.
        — Если бы не верил, не вернулся,  — проговорила Анюта.
        Виктор чуть приподнялся и сорвал с куста листок.
        — Конечно.
        — Я сама тоже ничего не умею. Только плаваю.
        Она взяла из рук мальчика листок и стала разглаживать его на ладони. В ее небыстрых движениях, в лице, в глазах было что-то очень привлекательное. Виктору было очень приятно находиться здесь, в этом ночном лесу, рядом с этой девочкой. И он вдруг живо представил себе  — вот он выступает в концерте, уже силы снова вернулись к нему, он играет труднейшие вещи. Все аплодируют, а больше всех Анюта. Она вскакивает с места, бежит к эстраде. В эту минуту ему как никогда захотелось стать сильным, здоровым, крепким.
        — Анюта,  — сказал он,  — ты сама не знаешь, как ты мне помогла. Помнишь, тогда, на полянке. Ты мне сказала  — если тяжело, надо разозлиться, тогда всего добьешься. Мне много разных правильных слов говорили в те дни, а ты сказала лучше всех. Я теперь стал такой злой…
        — Анюта, Виктор!  — крикнула Лена.  — Идите сюда, проголодались, наверное.
        У костра рядом с Леонидом Васильевичем сидел Дмитрий Иванович, Виктор даже не заметил, когда он появился. В руке у него была большая уже очищенная картофелина, которую он щедро посыпал солью.
        — Все это хорошо,  — говорил Севка, продолжая, видимо, начатый разговор,  — помощь колхозу, дружба и так далее… Но как бы нам не погореть с ремесленниками. Целый день не тренировались…
        — Сделали такое большое дело, а ты…  — воскликнула Лена.  — А кроме всего прочего, физический труд только помогает тренировкам, если ты хочешь знать.
        — Интересно,  — ни к кому, собственно, не обращаясь, произнесла Нонна,  — принесли мы какую-нибудь пользу колхозу сегодня? Или это только так, для видимости.
        Феде показалось, что ответа на свой вопрос она ожидает именно от него. И он сказал:
        — Наш председатель сегодня уже хвалил вас. И вообще дружба наша очень полезная.
        Леонид Васильевич подбросил в костер несколько еловых шишек.
        — Саша Еремин сегодня нас всех заткнул за пояс. Ведь он самый настоящий тракторист.
        — Я в автомобильном кружке занимался,  — пояснил Саша.
        Голод был уже утолен. Ребята лежали вокруг костра, лениво перекидываясь словами.
        — Побольше бы таких трудовых дней, таких вечеров!  — мечтательно произнес доктор.  — Ведь в этом смысл и красота жизни!
        Лена восторженно посмотрела в его сторону.
        — А я, знаете, о чем подумала? Наверное, каждый из нас будет долго вспоминать сегодняшний костер… Ведь правда, вспомните, ребята? Я буду вспоминать обязательно…
        — Представляю себе, чемпион мира по гребле Елена Швырова вспоминает о кострах своей юности,  — насмешливо произнес Генка.
        — Нечего смеяться,  — обиделась Лена.  — Я даже не мечтаю стать чемпионом. И по-моему, товарищи, не так уж плохо просто заниматься спортом. Почему в спорте обязательно все должны быть генералами? А солдаты? Как же без солдат? Вот такой солдаткой хочу быть и я.
        Леонид Васильевич поворошил костер. Огонь запылал еще ярче, и огромные черные тени запрыгали на соседних деревьях.
        — Елена верно говорит. Если кто из вас будет когда-нибудь преподавателем физкультуры  — думайте о солдатах. Как можно больше людей привлечь к спорту  — в этом настоящее мастерство тренера.
        — И вы такой,  — вырвалось неожиданно у Виктора.  — Вы тоже можете внушить человеку, заставить его поверить в себя. И ничего, что сейчас он слабосильный, все придет потом. Я недавно читал… Оказывается, Серафим Знаменский… Вы знаете, кто это?
        — Наверное, ты один знаешь,  — рассердился Генка.  — Бегун он знаменитый.
        — Так вот, в детстве он тоже был хилым ребенком, а потом стал знаменитым на весь мир.
        — Ты тоже хочешь стать таким?  — спросил Рудик и ехидно улыбнулся.
        — Нет,  — серьезно ответил Виктор.  — Но во всяком случае теперь я знаю, чего добиваться.
        — А ведь правда, когда человек знает, чего добиваться, ему легче все дается,  — заявила Лена.  — И с нами так было, подумайте, ребята. Помните, весной, что здесь у нас творилось! Я даже упала духом, только вида не показывала. А теперь…
        — Пожалуй, даже лучше чем в прошлом году,  — прервала ее Нонна.
        — Ну, не лучше. А может и лучше. И ведь сами мы это сделали. Вот захотели  — и добились. Скоро осень, а мне не хочется и думать, что мы отсюда уедем.
        Огонь постепенно затухал, догорающие головешки бросали багровые отсветы на обступившие полянку деревья. Николай сгреб в охапку кучу веток и сена, все это кинул в костер и стал следить за ним. Костер сразу же притих, но чувствовалось, что глухая борьба идет под ветками, под пеплом. Потом повалил дым, прошли еще одна-две секунды  — и, словно вырвавшись на волю, вдруг заполыхали языки пламени и затрещали головешки.
        «Вот так и у человека,  — подумалось Николаю,  — что-то таится в глубине до поры до времени, идет борьба между хорошим и плохим, потом хорошее побеждает и, неожиданно для всех, пробивается наружу. А у него? Раньше как будто все было ясно и понятно, а теперь все перемешалось… Виктор, которого с таким трудом заставили заниматься спортом, этот Виктор уже знает, чего добиваться. Что же происходит с ним самим? Он позволяет этому Терентию делать ему предложения, которые даже и слушать не следовало бы, и никак не решится послать его к черту».
        Николай медленно обвел взглядом всех сидевших у костра. Какая огромная разница между этими ребятами и теми, с которыми он встречается у Тангенс. Те уверены, что умнее и выше их нет никого, они думают только о себе. А Тангенс? Ну, почему бы ей не быть попроще, подушевнее? Как вот эта Женька, хотя бы.
        Низко-низко, чуть не задев его крыльями, над Николаем пролетела летучая мышь. Она скрылась где-то на миг, потом снова появилась из-за деревьев и пронеслась над ребятами.
        Федя вскочил, а потом, словно случайно, сел рядом с Нонной.
        — Я должен повиниться перед тобой,  — тихо сказал мальчик.
        — В чем? Что за покаяние такое?
        — Видишь ли… Я думал, что ты из тех, которых называют стилягами.
        Нонна удивленно посмотрела на него.
        — И имя у тебя такое  — Нонна.
        — Но ведь я…
        — Знаю  — Катя.
        — А если знаешь, тогда что?
        — Тогда ничего…
        — Глупый ты,  — сказала девушка.
        К ним подсел Дмитрий Иванович.
        — Вы видите, Нонна, какие звезды!  — Он по-прежнему произносил ее имя в нос, да еще растягивая букву «н».  — Небо сегодня бездонное.
        — Доктор,  — сразу помрачнев, сказал Федя,  — ее зовут не Нонна,  — он тоже растянул это слово, явно передразнивая доктора,  — а Катя.
        — Катя? Почему?
        — Долго рассказывать,  — нехотя сказала девушка.
        — Сейчас будем уху кушать,  — снова начал доктор.  — Вы ели когда-нибудь, Нонна, простите, Катя, уху из местной рыбы? Это объедение…
        — А вы написали бы стихи о ней,  — посоветовала девочка, страдальчески взглянув на Федю, который, поняв ее, только беспомощно пожал плечами.  — Что-нибудь вроде демьяновой ухи. Как у Крылова.
        — Нет, со стихами у меня все,  — с видом отшельника, отрекающегося от всего земного, произнес доктор.  — Больше ни одной строчки я не напишу.
        Он рассеянно посмотрел куда-то вдаль. И тут его глаза встретились с испуганным взглядам немигающих глаз Лены.
        У Лены было очень много забот с ухой, ей очень хотелось, чтобы это кушанье было не хуже всего, что так радовало в этот вечер. И пока доктор находился на почтительном расстоянии от Нонки, можно было спокойно заниматься кулинарией. Но как только дистанция между ними сократилась, все стало валиться из рук Лены.
        — Доктор,  — сказала она, подходя ближе,  — вы простите, но я… Но мне…  — Ей было уже все равно, что могут подумать и Нонна и Федя о таком ее большом интересе ко всему, что касается доктора, его дел.  — Мне очень хотелось бы знать, почему вы говорите, что со стихами у вас все? И вы такой печальный сегодня.
        Она была взволнована и даже не заметила, как Федя и Нонна потихоньку пересели от них на другое место.
        — Понимаете,  — начал объяснять доктор,  — у нас в больнице есть журнал. Я в него во время дежурства должен заносить всякие свои замечания  — о питании, о режиме и все такое. А я все записи делал в стихах. «Круглый год, зимой и летом,  — все котлеты да котлеты»… И другие… Получил нагоняй от главного врача. На днях к нам в больницу приедет комиссия. Не знаю, как она еще на это посмотрит.
        Лена, подавленная и возмущенная таким непониманием поэтических стремлений молодого врача, молчала.
        — Но все это ерунда,  — с деланной бодростью заключил доктор.  — Идемте кушать уху.
        — До ухи разве сейчас!
        Лена оглянулась назад, все по-прежнему были веселы, оживленны. Их выкрики, громкий смех, песня, которую уже затянул кто-то, все это показалось девушке сейчас неуместным, чуть ли не кощунственным. Сейчас, когда у доктора такая большая неприятность…

        ЗВЕНЕЛА МУЗЫКА В САДУ

        Солнце только садилось, а в аллеях уже зажглись фонари. Они были похожи на огромные головки ландышей, и их белые абажуры отчетливо выделялись на фоне желтых красок заката.
        Тангенс и Николай сидели вдвоем на скамейке в одном из тихих закоулков парка. Из дальних репродукторов тихо доносилась до них музыка. Вдалеке хлопали глухие выстрелы мотоцикла  — в деревянном балагане начался очередной сеанс мотогонок.
        — Вы все-таки скажите, зачем я вам нужен?  — настаивал Николай.  — Мне очень трудно было сегодня выбраться из лагеря.
        — Знаю, знаю… Просто захотелось поговорить с вами погулять. Нельзя разве?
        — Можно.
        Еще вчера Николай получил письмо от Тангенс, она просила обязательно приехать, и вот уже больше часа они гуляют вдвоем по парку, а она все не говорит, в чем дело.
        — Мне вас иногда просто недостает. Вот поэтому и вызвала.
        Николай недоверчиво посмотрел на девушку. Много он дал бы, чтобы это было действительно так. Но Тангенс уже отвернулась, задумчиво смотрела на убегающие вдаль фонари.
        — Дело у меня есть к вам,  — снова повернулась она к нему.  — Ну, какое может быть у девушки дело. Так просто, каприз. Если выполните его, я буду очень рада. Скажите, выполните?
        — Слушайте, Тангенс, я знаю, чего вы хотите от меня. Чтобы я согласился на предложение Терентия. Ведь правда, да?
        Тангенс повела плечами:
        — Вы достаточно взрослый человек, чтобы самому решать свои дела с Терентием. Мне лично кажется, что вам не надо так решительно отказываться от того, что он предлагает. Но это ваше дело, я не касаюсь его. А вот другое…  — Она посмотрела ему прямо в лицо.  — Мне отец дает машину, на месяц. Нас целая компания, мы поедем путешествовать. И рассчитываем так, чтобы проехать по Украине и побывать во Львове на соревнованиях. Я хочу, чтобы вы поехали с нами.
        — Когда?
        — В августе.
        — Вы же знаете, что в августе у нас в лагере соревнования, без меня ребятам будет трудно.
        — Мне надоело сидеть тут, пойдем погуляем,  — предложила вдруг Тангенс.
        Они пошли по узкой боковой аллейке, обсаженной кустами сирени. Влажный, только что политый гравий оседал под ногами.
        — Мы поедем вместе,  — продолжала девушка, как будто не расслышав всего, что только что сказал Николай.  — Где-нибудь в деревне остановимся. Яблоки, сливы, подсолнухи… Я страшно люблю подсолнухи. Будем купаться, валяться на берегу маленькой тихой речушки. Так как же? Поедем?
        — Не смогу я, Тангенс.
        Девушка продела свою руку через руку Николая и по-детски просительно заглянула ему в лицо.
        — А если я попрошу. Очень попрошу.
        Николай ничего не ответил. У него никогда не было того, что бывает в жизни каждого мальчика  — он никогда не презирал девчонок, они всегда были для него товарищами. И позже, когда у многих его одноклассников презрение к ним сменилось совсем другим чувством, они вдруг стали в их присутствии заикаться, краснеть, робеть и мучительно стесняться, он не мог понять этого и по-прежнему относился к школьницам спокойно и ровно. На комсомольских собраниях обрушивался на всех, кто позволял себе с девочками грубость или какую-нибудь вольность. Требовал он и от девочек хорошего товарищеского отношения к ребятам. И вдруг это случайное знакомство. Он даже не мог отдать себе отчета, что с ним произошло, но произошло что-то большое. Иногда это «что-то» доставляло огромную радость, он чувствовал прилив энергии и сил, а иногда  — неприятную горечь и боль… Она была из другого мира, эта Тангенс, из мира непонятного, и ему всегда хотелось перед ней чем-то отличиться, быть каким-то особенным, не таким, как все. Сейчас она ему советует бросить товарищей, а он даже не может по-настоящему рассердиться на нее. Нет, он даже
рад ее предложению. Ну да, рад! Ведь какая это может быть замечательная поездка!
        Они вышли к реке. Он старался идти с ней в ногу, делая мелкие шажки. Напротив, на другом берегу, бежал по набережной автобус, он казался отсюда совсем крошечным.
        — Я вам хочу сказать, Тангенс,  — начал тихо Николай,  — что мне доставила бы большую радость поездка с вами. Но есть еще другое. Я спортсмен, и бросить команду накануне соревнования, знаете, как это называется… Не сердитесь на меня.
        Они шли вдоль набережной. Теперь музыка доносилась отчетливее, можно было даже разобрать мелодию  — это была песенка из какого-то кинофильма.
        — Я понимаю вас,  — также тихо сказала Тангенс.  — Но ведь не всегда надо думать о пользе других. Подумайте и о себе. Вам хочется поехать с нами? Хочется, да?
        — Очень,  — сказал Николай.  — Но…
        — Не надо «но»  — Тангенс вдруг по-мужски щелкнула пальцами.  — А в общем, сегодня чудесный вечер. И не будем его портить, мы еще успеем обо всем договориться.
        Они остановились у гранитного парапета. Внизу плескалась о стенку зеленоватая вода.
        — Городская природа,  — грустно сказала Тангенс.  — А я люблю и ее. Хотя, конечно, лес красивее… Вот, как у вас там. Там, где драка ваша знаменитая была. Я обязательно приеду к вам. Приеду одна.
        — Вы уже обещали приехать…  — Он усмехнулся, что-то вспомнив.  — Вообще, Тангенс, ведь вы меня уже несколько раз обманывали.
        — Я? Обманывала?
        — Да. Вспомните, когда я пришел к вам в первый раз. Насчет портсигара…
        — Вот вы о чем.
        — Да. Вы тогда сказали неправду. Какой-то грабеж. Никакие, Тангенс, это не были грабители, и никто не арестован. Я знаю все. Портсигар был у гадалки, она преспокойно расхаживает на свободе… Сколько раз потом я спрашивал вас, а вы мне ничего толком так и не сказали. Может, хоть сейчас объясните мне.
        — Что объяснить?
        — Что это за история с портсигаром? Вы гадали. Не идет к вам такое, но это так. Но на кого? Тангенс, скажите, на кого?
        Девушка посмотрела на него насмешливым взглядом.
        — До чего же проницательный. Если вы все так хорошо сообразили, догадайтесь тогда, на кого я гадала.
        — Тангенс,  — Николай крепко сжал руку девушки.
        — Мой дорогой Отелло, не надо только применять силу. Для вашего успокоения могу сказать  — все уже кончилось. Сейчас я уж если пойду к гадалке, то из-за вас.
        Николай хорошо понимал, что девушка говорит не серьезно. Но понимал также, что больше она ничего не скажет. Мысленно он перебрал всех ее знакомых. Конечно же, это Терентий. Но сказать о своем предположении он не решался. Только спросил:
        — А Терентий? Он тоже в машине поедет? Или там будет ждать?
        — Я говорю вам  — целая компания. А как Терентий решит, не знаю.  — Она посмотрела на ручные часики.  — Давайте, пройдем к поплавку, там нас ждут.
        Николай никак не предполагал, что их кто-то будет сейчас ждать, хотел спросить, кто именно, зачем, но девушка уже тянула его за собой.
        У входа на поплавок стояли Зоя, Борис и Оля.
        — Скорее, скорее!  — крикнул им Борис.  — Терентий столик отвоевывает.
        Они пошли по мосткам, внизу темнела вода. Николай взял Тангенс под руку.
        — Я не могу сегодня. Я лучше уеду.
        — Бросьте, Коля,  — сказала Тангенс весело. У нее было то приподнятое настроение, которое в ресторанной обстановке появляется у многих.  — Почему не посидеть в хорошей компании? А если вы денег с собой не захватили, то это ерунда. Пусть не волнуют вас такие мелкие мирские дела. Терентий расплатится за всех.
        — Не в этом дело,  — поспешил заверить ее Николай, хотя, по правде говоря, именно отсутствие денег его сейчас больше всего и останавливало.
        «Посидеть в хорошей компании»… Двойственное отношение было у него к этим приятелям Тангенс. У них были необычные вкусы, суждения, неожиданные оценки, так непохожие на то, что он слышал от учителей, от своих товарищей. Иногда ему хотелось во всем подражать им, а порой какая-то злость против этих так уверенных в себе молодых людей поднималась в нем. Они казались тогда ему неприятными, надуманными, чужими, он готов был наговорить им кучу дерзостей.
        — Захватил все-таки столик!  — все так же оживленно сказала Тангенс.
        В глубине ресторана, у самых перил над водой, стоял Терентий и махал им рукой.
        — Мы знали, кого бросать на прорыв фронта,  — хихикнула Оля и устремилась вперед.
        Николай был первый раз в ресторане. Здесь все для него было ново  — и эта приглушенная музыка, и бесшумно скользящие по дорожкам официанты в белых пиджаках, и доносившиеся откуда-то снизу запахи кухни.
        — А-а!  — приветствовал подошедших Терентий.  — Хорошо, что Николай здесь! Садитесь, тут как раз шесть приборов. Э, нет,  — закричал он, увидев, что Николай садится между Тангенс и Зоей.  — Ты, Зоечка, сядь здесь, а я хочу быть рядом с ним. Николай, ты не возражаешь?
        — Все равно,  — нехотя сказал Николай.
        — Я уже все заказал,  — продолжал Терентий.  — Все, как вы любите. Только не знаю, как ты, Николай. Ты что пьешь? Красное или наше, мужское?
        Николай не пил ни того и ни другого. Но в компании, при девушках, при Тангенс не хотелось отказываться от «мужского». И он коротко ответил:
        — Водку.
        — Хорошо. Я так и знал.
        — Звенела музыка в саду таким невыразимым горем…  — заунывно продекламировала Зоя.  — Откуда это, Борис?
        — Ахматова. А «ананасы в шампанском»? Кто так писал?
        — Будет вам,  — рассмеялась Тангенс.  — Как маленькие дети, только знают, что экзаменуют друг друга.
        Официант принес приборы и хлеб. Николай с интересом следил за его быстрыми ловкими движениями.
        — Река мне сейчас напоминает картину…  — Борис назвал какую-то иностранную фамилию, которой Николай не разобрал.  — Как будто выбросили в воду охры с сажей.
        — Я люблю украинские реки,  — задумчиво сказала Тангенс, прищурив глаза и глядя туда, куда указывал Борис.  — Меня дедушка иногда брал с собой. Когда ездил на гастроли. Я еще совсем малышкой была, пионеркой. На грузовике ехали в колхоз, помню, назывался он «Жовтень». Это значит  — октябрь… Желтые листья падают в октябре… А тогда было лето. Акация… Она цвела тогда…  — Девушка говорила все это, ни на кого не смотря, как будто только для себя. Потом повернулась к Николаю.  — А вы были когда-нибудь на Украине?
        — Нет,  — сказал Николай, перекладывая нож из руки в руку.
        — Ты много потерял,  — заметил Терентий. Он разлил вино девушкам. Потом налил мужчинам водку.  — За то талантливое, что есть в каждом из нас!  — провозгласил он торжественно и выпил залпом всю стопку.
        — Ты думаешь, в каждом из нас оно есть?  — спросил Борис, тоже залпом выпив водку.  — Это ты, брат, того. Вот Николай… Хороший парень, конечно. Но что в нем пока такого, за что можно было бы поднимать тост?!
        Николай поставил свою стопку обратно на стол. Его обидели эти слова, и больше всего потому, что тут рядом сидела Тангенс, слышала их. Он посмотрел на девушку, она, почти совсем закрыв глаза, тянула из рюмки вино.
        — Что же ты не пьешь?  — услышал он голос Терентия.  — Сразу надо. И закусывай.
        И то, что Терентий учит его, показалось Николаю обидным. И опять-таки потому, что Тангенс это слышала. Он поднял стопку и единым духом выпил ее содержимое.
        — Я сидел в переполненном зале, где-то пели смычки о любви,  — надрывно проговорила Зоя.  — А это чье?
        — В самом деле, надоели вы со своими экзаменами,  — капризно сказала Оля.  — Ты лучше, Борька, скажи, почему Ирка будет сидеть в переполненном зале на концерте.  — Она тоже назвала какую-то иностранную, не знакомую Николаю фамилию.  — А мы не попадем туда? А хвалился, будут билеты, будут…
        — Сказал достану, значит достану,  — самоуверенно заявил Борис, разливая вино по рюмкам.
        — Вот ты, Борька, говоришь талант,  — начал Терентий.  — А ты думаешь, многого ты стоишь со своим талантом? Да есть ли он у тебя, тоже вопрос. Будешь всю жизнь малевать всякие там заставки и виньетки. И никто о тебе не узнает, разве в издательствах несколько работников. А вот Николай… Он только дурак, Николашка, а то мог бы. В его руках собственное счастье. Нет, не в руках, а в ногах.  — Он налил по третьей стопке.  — Пей, Николай… Пей, как говорят украинцы, чтобы дома не журились… Он, Боб, очень способный спортсмен. Даже талантливый. Да, да, не смейся. А счастья своего не знает.
        — Николай очень талантливый мальчик,  — сказала Тангенс, как будто совсем не слушавшая, о чем говорят мужчины.
        Эти слова и интонация, с какой они были сказаны, поразили Николая. Ни разу еще она не говорила о нем так. И сейчас он готов был сделать все что угодно, чтобы только оправдать ее слова.
        Снова появился официант, принес новое блюдо. Заиграл оркестр, Терентий встал и пригласил Зою. Николай хорошо танцевал, оркестр играл знакомую мелодию, и он с радостью пошел бы сейчас с Тангенс. Но вместо того, чтобы пригласить ее, он сидел и сосредоточенно катал из хлеба шарики.
        — Пойдем, Николай,  — предложила Тангенс.
        Она взяла его за руку, и он пошел вслед за ней между столиками. Потом положил руку на ее талию. Что-то надо было говорить, а он ничего не мог придумать.
        — Счастье…  — задумчиво сказала Тангенс, держа руку на его плече.  — А ведь правда, Коля, надо добиваться своего счастья.
        — Конечно, надо.
        Девушка приблизила губы к его уху и едва слышно прошептала:
        — Я хочу, чтобы ты поехал с нами. Слышишь?
        Николай отстранился немного  — ее глаза сейчас как-то по-особенному смотрели на него.
        Музыка смолкла, и они вернулись к столику. Все уже сидели здесь.
        — Надо еще выпить,  — сказал Терентий.  — А то что-то ни то, ни се.
        Николай, не садясь, выпил свою стопку. И громко расхохотался.
        — Хорошо сказано, в ногах счастье.  — Он чувствовал, что язык его начал заплетаться, но это почему-то только веселило его.  — В ногах, Борис, а не в руках.
        — Я не знал, что ты такой,  — как бы извиняясь, проговорил Борис.  — Мне Терентий рассказывал. Смотри, будешь нас узнавать, когда станешь знаменитым?
        — Буду, буду,  — беспричинно улыбаясь, пообещал Николай.
        Терентий встал.
        — Давай, Николай, пройдемся, подышим свежим воздухом.
        Они вышли на мостик. По аллеям двигались толпы людей. Где-то рядом, в тире, стреляли.
        — Больше не пей,  — покровительственно сказал Терентий, и это сейчас уже не обидело Николая.  — В общем, неплохая у нас компания.
        — Хорошая,  — согласился Николай.
        — Ну, объясни, почему бы тебе не поехать с нами? Ты ведь не такой дурак, чтобы не видеть всей выгоды от этого.
        — Товарищей бросать… Нельзя это…
        — Ну, что такое лагерь против лагеря? Фу…  — Терентий брезгливо сморщился.  — Кто выиграет, в конце концов не важно. А я тебя зову на серьезные соревнования. Ты и обществу нашему принесешь пользу, и себе… Там мастера будут, настоящие тренеры. Тебя заметят, знакомство. Без знакомств нельзя. А в спорте, как и всюду. А потом, знаешь…  — Он перегнулся через перила и сплюнул сквозь зубы.  — Мы с тобой будем говорить, как взрослые. Я вижу, тебе нравится Тангенс. И она к тебе тоже не холодна. Но что это за девушка? С ней нельзя просто. Перед ней надо всегда быть в блеске. Серости она не любит. И вот, представь себе. Она ведь будет на соревновании, обязательно будет. И ты проявишь себя…  — Он улыбнулся.  — А если не поедешь, там Боб будет. Нарисует ее портрет и завоюет ее сердце. А ты останешься здесь со своими друзьями-приятелями, но без нее…
        — Так чего же вы, наконец, хотите?  — вдруг протрезвев, воскликнул Николай.
        — Хочу, чтобы ты ехал с нами, вот чего.
        — Ну и поеду! Что же с того. Поеду, и все тут.
        — Поедешь? Решил, да? Давай руку.
        — Решил,  — угрюмо сказал Николай.  — Пошли.
        Оркестр играл вальс. Николай пробирался к столику. Здесь сидели одни только девушки. Николай протянул руку Тангенс.
        — Пойдем?
        Тангенс поднялась.
        Они прошли несколько кругов молча. Потом Николай сказал:
        — Мы только что хорошо поговорили с Терентием.
        — Да?  — живо спросила девушка.
        — Я ему сказал, что согласен. Поеду на соревнования. С тобой поеду…
        — Очень хорошо,  — проговорила Тангенс.
        Если бы Николай не выпил перед этим столько, он почувствовал бы, что в тоне, каким Тангенс произнесла эти слова, уже не было прежней заинтересованности.

        ПЕЧАЛЬНАЯ УЧАСТЬ ПОЭТА

        Резкая, взбалмошная… С такими или примерно с такими эпитетами связывалось всегда имя Лены. Нет, конечно, все знали, что она хороший, отзывчивый товарищ, любое комсомольское поручение она выполняла не просто, а со всем жаром своего сердца. Но никому из ее школьных друзей даже в голову не могло прийти, что эту крикунью Ленку так скоро посетит такое нежное и вдохновенное чувство, каким считается любовь.
        Да, Ленка влюбилась. А сейчас, когда с любимым стряслась такая большая неприятность, к любви прибавилась еще материнская нежность, которая удесятерила это, пусть и неразделенное чувство.
        Весь вечер, что бы она ни делала, ее преследовала мысль о несчастной участи, которая ждет доктора. Она повторяла его стихи: «Что сказать про эти щи? Вкуса в них ты не ищи!», «Никуда не годятся биточки! Нельзя подавать их, и точка!»… И точка… Ну, что из того, что в журнале, в котором всегда такие сухие, бездушные, ничего не говорящие ни уму ни сердцу записи, появилось несколько поэтических строчек?! И вот за это на него теперь может обрушиться какая-то комиссия…
        Легла спать она взбудораженная. Конечно, ей предстояла тревожная бессонная ночь. Об, этом она знала из художественной литературы, у того же Пушкина, например, бедная Татьяна не спала всю ночь, писала письмо Онегину. Вначале Лену мучили обрывки стихов о котлетах и компотах, но уже через пятнадцать минут она провалилась куда-то в бездну, в небытие. И только среди ночи почувствовала, что кто-то толкает ее в бок и услыхала чей-то сердитый голос: «Ленка, не сопи ты, черт!» Но потом снова все заволокло туманом.
        Утром она не могла никак понять, как это случилось, что проспала всю ночь и даже во сне не видела доктора, стреляющегося на дуэли поочередно со всеми членами комиссии. «Значит, любовь моя еще не так сильна,  — решила она самокритично.  — Любовь и сон несовместимы».  — Она осмотрела подушку  — нет ли на ней следов пролитых слез. Слез не было.
        Это расстроило Лену, но ненадолго. Начинался день, начинались заботы и волнения, которые сразу же отодвинули на задний план все ее переживания. Ведь трудно быть членом совета лагеря и одновременно  — влюбленной!
        Еще до зарядки, из сводки погоды, которая передавалась по радио, Лена узнала, что предполагается дождь с грозой и ветром. Значит, отменят тренировки, значит, придется отсиживаться по палаткам, значит, надо продумать и подготовить мероприятия, чтобы ребята не скучали.
        Делая подскоки и приседания, Лена намечала план действий: Нонне она поручит организовать громкое чтение, сама проведет беседу о дисциплине  — это никогда не помешает, а Виктора попросит собрать ребят и потолковать с ними о музыке… Одна девочка, тренируясь на воде, сломала весло. Надо выяснить причину, определить стоимость ущерба, составить акт. А самое главное, надо было срочно подобрать новое весло, ведь соревнования были на носу, а хорошее весло, как известно, не последнее условие для завоевания победы.
        На возню с веслами ушло много времени, и Лене пришлось нарушить режим своих тренировок. Но когда она села, наконец, в лодку и сделала два-три гребка, все сразу забылось, все мысли устремились к одному  — правильно грести, правильно держать ноги…
        Обед еще с утра решили устроить в закрытом помещении. Но, вопреки прогнозам, солнце на безоблачном небе пекло нещадно, и пришлось выносить столы и скамейки снова на свежий воздух. Из-за этого опоздали с началом обеда, суп оказался холодным, а котлеты пережаренными.
        После обеда Лена вздохнула свободнее. Она даже полежала у себя в палатке вместе со всеми. А потом снова начались заботы  — надо было с Ирочкой, самой маленькой девочкой среди ее гребцов, но зато самой способной, отработать кое-какие движения. И она ушла с ней на реку и не видела, как пришли в лагерь представители ремесленников  — Костя и Миша и с ними еще какой-то мальчик.
        Они могли бы, собственно, и не приходить сюда сегодня. Как будто уже все спорные и бесспорные вопросы были решены, обо всем договорились. Но Игорь, так звали нового мальчика, был бегуном как раз на те же средние дистанции, на какие бегал Николай. Он недавно приехал в лагерь, узнал, с каким сильным спортсменом ему предстоит соревноваться, и захотел познакомиться с ним.
        Николая они нашли у себя в палатке. Он положил на стул свой чемодан, все вещи выбросил на кровать и сейчас аккуратно складывал их снова. На табуретке сидел Олег.
        — Здорово!  — сказал Николай, увидев входивших в палатку гостей.
        — Здорово,  — ответил Костя.  — Вот познакомься  — это Игорь, будет с тобой бежать.
        — А-а,  — протянул Николай, сворачивая полотенце и укладывая его в чемодан.  — Вот, уборочкой занимаюсь.
        Олег встал.
        — Садитесь, ребята. Двое на одну табуретку, места больше нет.
        Костя осмотрелся вокруг.
        — А девчонки ваши в другой палатке?
        — Нет, вместе с нами,  — рассмеялся Олег.
        — Ей-богу, кроме девчонок, у него в голове ничего нет,  — сердито произнес Миша.
        — Слушай, Николай,  — проговорил Игорь,  — может, вместе побегаем?.. Нет, не сегодня, а как-нибудь поближе к соревнованиям. Как ты на этот счет?
        — С тобой побегать? Я не против этого. Даже очень будет подходяще…
        — Давай, договоримся насчет дня. Как по-твоему?
        Николай подумал, потом неторопливо проговорил:
        — Видишь ли, сейчас трудно сказать, когда… Я лучше сам приду к вам, тогда договоримся.
        — Можно и так. А то я как узнал, что ты здесь, в лагере, у меня поджилки затряслись.
        — И я говорю,  — вмешался Миша,  — мы бы наверняка выиграли, если бы тебя не было в команде.
        — Кроме него, у нас есть сильные ребята,  — обиженно сказал Олег.
        — Конечно, есть,  — словно обрадовавшись, подтвердил Николай.
        — А я испугался, когда увидел чемодан,  — улыбнулся Игорь.  — Думаю, уезжает из лагеря мой соперник.
        — Ты должен был бы обрадоваться тогда,  — рассмеялся Олег.
        — Чего же радоваться?  — серьезно ответил Игорь.  — Соревноваться хочется с сильным противником.
        — Никуда я не уеду, понятно,  — вдруг рассердился Николай.  — Говорю тебе, уборка.
        — А где у вас та, горластая?  — спросил, снова зачем-то осмотрев палатку, Костя.
        — Это ты про Ленку?  — догадался Олег.  — На реке она, наверное.
        — Я тогда пройду к реке,  — сказал через минуту Костя.  — Может, искупаюсь.
        Лену он встретил, не доходя до реки.
        — Здравствуйте,  — сказал Костя.
        — Здравствуй,  — ответила Лена. И, помолчав, спросила:  — Ну как, Костя, готовитесь?
        — Готовимся. А вы?
        — И мы. Хотим набить вам по первое число.
        Они шли по дорожке, мимо клумб с цветами.
        — У вас тут сплошная поэзия,  — сказал Костя.
        Лена сразу же вспомнила о неприятностях доктора. И почувствовала, что больше не в силах беспечно прогуливаться по дорожкам с каким-то чужим мальчишкой, что сейчас же должна быть там, где он, что никогда не простит себе, если в ее отсутствие там, в больнице, что-нибудь случится. И она поспешно сказала:
        — Ты меня прости, Костя, мне надо по делу…
        Она побежала к себе в палатку и схватила на всякий случай плащ, хотя солнце по-прежнему ярко светило.
        Через час Лена подходила к больнице. С разбегу влетела во двор и опустилась на ближайшую скамейку. Запал ее куда-то сразу улетучился, и она вдруг протрезвела. В самом деле, явится она к этим строгим седобородым и седоволосым людям и скажет им… Что скажет? И кто она такая, чтобы вообще что-то им говорить? Сестра, жена доктора или невеста? Хорошая знакомая? Но она ведь даже не хорошая знакомая. При этой мысли ее сердце сжалось, но она поспешила отогнать ее прочь.
        Больные прохаживались по дорожкам, сидели на скамейках, некоторые просто лежали на траве. Мимо няня провезла в коляске пожилого мужчину. Лена подумала, что, наверное, он совсем еще недавно был при смерти, а вот доктор вылечил его, и теперь он опять может любоваться солнцем, деревьями, общаться с людьми. И, конечно, скоро встанет с коляски и пойдет на работу. Она с особенной теплотой подумала сейчас о своем докторе.
        Лена быстро встала со скамьи и направилась к видневшемуся за деревьями больничному корпусу. Она сейчас же должна найти доктора и вселить в него уверенность в свои силы, в свою правоту, возбудить в нем желание добиваться справедливости, бороться.
        Доктора она встретила в коридоре второго этажа, когда тот выходил из палаты.
        — Лена, вы?  — остановился он в изумлении.  — Заболели?
        — Нет,  — ответила девушка, стараясь не обнаружить своего волнения.  — Я здорова.
        Они прошли в кабинет. Дмитрий Иванович предложил Лене сесть. Потом убрал со стола в шкаф аппарат для измерения давления крови.
        — Зачем пожаловали?  — профессиональным тоном начал он.
        — Дмитрий Иванович,  — совсем не в тон ему проникновенно сказала Лена,  — я знаю, у вас сегодня комиссия.
        — Да, гуляют сейчас во дворе, знакомятся с хозяйством, с больными.
        — Я пришла, чтобы сказать вам,  — голос ее дрогнул,  — что надо… Мужество…
        — Одну минутку,  — прервал ее Дмитрий Иванович, подошел к шкафу и налил из пузырька в рюмку каких-то капель.  — Выпейте это.
        Лена безропотно выпила. В комнате остро запахло валерианкой.
        — Надо, Дмитрий Иванович, взять себя в руки и драться. Я специально пришла. Как можно допускать, чтобы какие-то несведущие в поэзии люди…  — Она продекламировала:  — Что сказать про этот борщ? Вкуса в нем ты не ищи…
        — Щи, а не борщ,  — мягко поправил Дмитрий Иванович.
        — Я волнуюсь, поэтому забыла…  — Она оправдывалась так, будто бы перепутала слова в стихотворении Пушкина.  — Но вы должны мне пообещать… Скажите, что вы будете держаться до последнего, как держатся настоящие спортсмены.
        — Я не спортсмен,  — улыбнулся Дмитрий Иванович.
        — Будете им! Я помогу вам. Вы будете у меня лучшим загребным, я уж постараюсь. Но держаться вы должны уже сейчас…
        Дмитрий Иванович смотрел на бледную от волнения девушку и уже не видел ее больших красных рук, ее крупного лица, которое так не понравилось ему при первой встрече. А это новое выражение глаз  — в них было такое теплое душевное участие. Да, вся она словно преобразилась. Он взял девушку за руку, и в этом его движении уже ничего не оставалось от того типичного профессионального, что было в нем только что.
        — Леночка, успокойтесь. Леночка, право же…
        Она вскочила.
        — Нет, я вижу, что вы не сумеете. Вы говорите, они во дворе? Я пойду к ним и все скажу.
        — Пойдете к ним? Они же с вами не станут говорить.
        — Станут! Я им скажу, что я комсомолка, что я не могу, не имею права равнодушно смотреть на несправедливость. Я, Дима, найду, что сказать, поверьте мне.
        По ее решительному виду Дмитрий Иванович понял, что она может выполнить все, что обещает. И это уже не на шутку испугало его.
        — Леночка, я сделаю все-все, что вы хотите. Не волнуйтесь. И буду драться. Хотя уверен, что не придется. Это просто недоразумение. А теперь,  — он посмотрел на часы,  — вы меня простите, но у меня сейчас прием. Посидите во дворе, я скоро закончу.
        Лена вышла во двор. После всего пережитого она чувствовала большой упадок сил. С трудом добралась до скамейки и опустилась на нее.
        Так она просидела несколько минут, ничего, что делалось вокруг, не замечая. Рядом с ней сидела пожилая женщина в скромном темном платье. Лена искоса посмотрела на соседку  — та спокойно, по-хозяйски, разглядывала проходящих мимо, посматривала по сторонам. А если… Вспомнились слова доктора о членах комиссии, которые сейчас находятся во дворе… Ну да, конечно, эта женщина  — одна из инспекторов, обследующих больницу!.. Какой замечательный случай.
        Лена уже начала обдумывать первую фразу, с которой обратится к соседке, но та неожиданно заговорила сама:
        — Отчего ты такая грустная, девушка? Отчего такая печальная? Что за грусть-тоска мучает?
        Это был вопрос, который как нельзя лучше давал нужное направление предстоящему разговору.
        — Не за себя мучаюсь, из-за одного человека.
        — Другую любит?  — продолжала допытываться соседка.  — Или какие-нибудь служебные неприятности?
        — Да, служебные неприятности!  — вырвалось у Лены, и она сразу же почувствовала облегчение от того, что все стало на место. О том, что он любит другую, Лена, конечно, умолчала.
        — В этом я могу тебе помочь. Положись только на меня. Где он работает?
        — Да тут же, в больнице. Доктором он здесь.
        — Его зовут Дмитрий Иванович?  — проницательно сказала женщина.
        Теперь у Лены уже не было никаких сомнений, что рядом с ней сидит кто-то из комиссии. Надо только было найти наиболее убедительные, доходчивые слова.
        — Поверьте мне, он сделал все из самых лучших побуждений. Важна ведь не форма, а содержание. По существу ведь там все правильно, а если изложено стихами… И наказывать человека за то, что он поэт…
        Женщина удивленно уставилась на Лену.
        — Что изложено стихами? Кто наказывает?
        — Кто же? Облздравотдел…
        — Хорошо, справимся и с облздравом,  — уже не совсем уверенно произнесла женщина.  — Дай руку.
        Лена нерешительно протянула руку. Женщина взяла ее, повернула ладонью кверху, внимательно поглядела на нее.
        — По линиям вижу, что помочь можно. Только надо, чтобы и ты захотела помочь ему.
        Теперь пришла очередь удивляться Лене. Но все же она пробормотала:
        — Я очень хочу помочь.
        — Сегодня у нас какой день? Среда? Плохо… Ну да ничего, можно и в среду. Сегодня ровно в двенадцать часов ночи… У тебя есть что-нибудь ценное, чего не жалко для любимого?
        — Ценное?  — Возмущенная наглым вымогательством, Лена хотела уже как следует отчитать взяточницу, но тут же вспомнила, что от нее зависит судьба дорогого ей человека, и нетвердо сказала:  — Есть часы, кофточка, туфли… Лакированные лодочки…
        — Часы какие?
        — Золотые женские.
        — Вот и хорошо. Сделай так. Пусть твой доктор подержит эти часы в руках. Когда он будет держать их, ты про себя скажи: «Абратакмара дум». Потом эти часы дашь мне.
        — А потом?
        — А потом я буду ворожить. И сделаю так, что твоего Митю минуют все печали и горести. И любовь к тебе будет у него крепкая, как…
        — Так вы?..  — ошалело проговорила Лена.
        Женщина с опаской оглянулась по сторонам.
        — Гадалка я, девушка… Из Москвы… Большая клиентура. Скольких я сделала счастливчиками, если бы ты знала.
        От негодования Лена чуть не задохнулась.
        — Да как вы смеете предлагать мне! Я комсомолка. И я не верю во все это. А вам стыдно! Занялись бы чем-нибудь путным, а то… Вот заявлю куда следует, тогда…
        — Но, но, ты не очень,  — угрожающе зашептала гадалка.  — Никто не видел нас и не слышал, так что ты лучше помалкивай.
        Она быстро встала со скамейки и, не оглядываясь, пошла в сторону больничного корпуса.
        Лена осталась одна. Нет, это же возмутительно! Неужели у нее настолько несчастный вид, что гадалка увидела в ней свою жертву. У комсомолки, спортсменки.
        К скамейке подошла другая женщина, но уже помоложе первой, на ней была темная узкая юбка и белая блузка. Лена подозрительно покосилась на незнакомку, решив после всего только что происшедшего ни с кем и ни в какие разговоры не вступать.
        Женщина села, немного помолчала, потом сказала:
        — Я тебя что-то прежде не видела в наших краях… Ты не здешняя?
        — Не здешняя.
        — Наверное, из лагеря?
        — Да. Из спортивного. Греблей занимаюсь.
        — В Бережках? Я давно уже хочу научиться правильно грести. Покажешь?
        Быть неприветливой с человеком, который любит гребной спорт, Лена, конечно, не могла. И она охотно предложила:
        — Приходите к нам в лагерь. Спросите Швырову Лену. Меня в лагере все знают.
        Женщина внимательно посмотрела на Лешу и уже тише спросила:
        — А ты зачем здесь? Погадать пришла? Неприятности какие-нибудь, да? А сколько она с тебя просила?
        — Что вам от меня нужно?  — вконец рассердившись, крикнула Лена.  — Вы что, тоже гадалка? Дешевле берете?
        — Пожалуй, что и гадалка,  — ответила, улыбнувшись одними глазами, женщина.  — Могла бы тебе многое предсказать и дешевле и вернее. Ну да уж в следующий раз.  — Она поднялась.  — Значит, Лена Швырова, говоришь? Встретимся обязательно.
        Незнакомка ушла. Теперь Лене стало ясно, что здесь, в больничном дворе, орудует целая шайка наглых аферисток. И пользуются они людским горем, человеческими несчастьями, находят легковерных дурочек, водят их за нос. И никто не борется с этим злом…
        Лена посмотрела на часы и тоже поднялась. Но не прошла и десятка шагов, как из-за кустов ее окликнул чей-то знакомый голос, чей  — она сразу не узнала.
        — Ленка! Подожди!
        Кусты раздвинулись, и из-за них на дорожку вышли Виктор и Женя.
        Этот день был поистине днем самых поразительных неожиданностей. И Лена удивленно воскликнула:
        — Ребята! Вы что здесь делаете?
        — Не кричи!  — строго предупредил Виктор.  — Все дело сорвешь.
        — Мы здесь в засаде,  — с таинственным видом прошептала Женя.  — Ты знаешь, с кем ты только что сидела?
        — Знаю. С гадалкой.
        — Вот видишь, Витя, эта  — тоже гадалка. Я так и думала,  — сказала Женя.
        — Слушай, Швырок,  — все так же тихо продолжал Виктор.  — Я не буду подробно сейчас рассказывать, как-нибудь потом. Мы напали на след крупной организации гадалок. Они не только гадают, но и обирают всяких…
        — Они и мне предлагали погадать,  — перебила его Лена,  — а я пригрозила им милицией… А вообще, почему бы в самом деле не задержать их и не сдать сейчас же в милицию? За такие дела их по головке не погладят.
        — Нельзя,  — возразил Виктор.  — Мы сегодня проследим, где они живут, тогда заявим. А у меня с той, постарше которая, особые счеты. Она мой личный враг.
        — Уходит!  — воскликнула Лена.  — Твоя, Витенька, уходит.
        — Пошли!  — скомандовал Виктор. Он чувствовал себя сейчас по меньшей мере командиром разведывательного подразделения.  — Только  — полная осторожность!
        — А другая?  — напомнила Женя.
        Виктор осмотрелся по сторонам  — другой нигде не было видно. И он решил:
        — Она нам не так важна. Пошли за этой!
        — И я с вами, хорошо?  — остановила его Лена.
        — Давай.
        Они выждали, пока гадалка скрылась за воротами больницы, затем последовали на почтительном расстоянии за ней. У самых ворот Лена остановилась.
        — Витька, я сейчас.
        Она бросилась обратно во двор, где, посреди окруживших его больных, стоял Дмитрий Иванович. Что-то спросила его и, радостная, сияющая прибежала назад.
        — Слушай, Витька, ты не очень рассердишься на меня.
        — Что такое?  — нетерпеливо произнес мальчик.
        — Я еще задержусь… У меня здесь дело, важное дело.
        — Оставайся,  — разрешил Виктор.  — Скорее, Женя!
        Там, где кончалась больничная ограда, улица переходила в шоссе. Женщина уже скрылась где-то за поворотом, надо было торопиться.
        За ближайшим холмом раздался гудок паровоза и послышалось перестукивание колес. Стук колес приближался, теперь слышно было, как тяжело ухал на подъеме паровоз.
        — Товарный,  — определила Женя.
        Гадалка дошла до переезда, перешла через пути и направилась вдоль них.
        — Слушай!  — в испуге воскликнул Виктор.  — Она идет к поезду!
        — Ничего подобного!  — категорически отвергла это предположение Женя.  — За станцией еще масса деревень. Она где-нибудь там живет… Вот и все…
        Сзади снова послышался гудок. Женщина побежала. Побежали и Виктор с Женей. Через несколько минут их обогнал паровоз и обдал облаком горячего пара. Слышно уже было, как заскрежетали тормоза вагонов, подъезжавших к станции.
        Когда Виктор и Женя выбежали на платформу, гадалка буквально на их глазах вскочила в вагон. И тут же поезд, медленно набирая скорость, снова тронулся.
        Виктор, тяжело дыша, прислонился к фонарному столбу. Кто мог ожидать, что так получится? Что она сядет в поезд и уедет, и оборвутся все следы…
        Они пошли по платформе, спустились на дорогу. Потом Женя свернула с дороги на узенькую с примятой травой тропинку.
        — Иди сюда, здесь не так пыльно.
        Виктор перешел к ней.
        — Да,  — проговорил он наконец.  — Опять все сначала.
        — Упрямый же ты, Витька!  — рассмеялась Женя.  — Ей-богу, лучше было бы просто сообщить, куда следует…
        Виктор промолчал.
        Они прошли уже порядочное расстояние от станции и за одним из поворотов увидели Николая, шедшего им навстречу с туго набитым рюкзаком за спиной.
        — Ты куда это собрался?  — спросил Виктор.  — И с вещами?
        — Сестра заболела. Старшая сестра, в Рязани. Вот, надо ехать… Я ненадолго…
        — К соревнованиям вернешься? Не опоздаешь?
        — Тоже выдумал… Сказал ненадолго… А вы что здесь?
        — Как что?  — Виктор искренне удивился.  — Я сегодня говорил тебе… В больнице были, гадалку ловили…
        — Только не поймали,  — невесело сказала Женя.
        — Из-под самого носа ушла,  — продолжал Виктор.
        — Да, Витька,  — поспешил прервать его Николай.  — Я как обещал, так и сделал… Только забыл сказать. Пару дней назад заходил к Раздольским, хотел все выяснить. Но опять не повезло нам с тобой. Уехали они отдыхать, всей семьей уехали. На собственной машине… Куда-то во Львов, кажется…
        — Колька, ты больше не ходи к Раздольским. Я хочу сам довести все до конца…
        — Доведем до конца… Вернусь, вот тогда пойдем к ним  — хоть ты, хоть я, хоть вместе. А сейчас просто не советую терять время, никого там нет, пустая квартира…. Ну, мне бежать пора, к поезду.
        — Да ты постой,  — удержала его за рукав Женя.  — Проводи нас, поезд, знаешь, когда? Через час двадцать.
        — Я знаю… Но мне говорили, будет дополнительный.  — Николай передернул спиной, поправляя рюкзак.
        — Значит, не хочешь с нами. А может, Витя, пойдем его проводим, а?  — Женя готова была даже снова проделать весь путь до станции.  — Давай, пойдем с ним.
        — Не надо, не надо,  — отмахнулся Николай и быстро зашагал по дороге.
        — Какой-то он странный сегодня,  — тихо заметила Женя.  — Смеется, а глаза отворачивает в сторону.
        Виктор посмотрел вслед своему другу  — тот шел не оглядываясь и так и скрылся за поворотом, ни разу не посмотрев назад.

        У СТАРОГО АРТИСТА

        Урок окончился, но ребята не расходились. К Виктору подошел Федя.
        — Давай еще раз проиграем мазурку,  — попросил он,  — она очень всем понравилась. Виктор посмотрел на часы.
        — Поздно уже.  — Он взял его за руку и отвел в, сторону.  — Мне нельзя, ты ведь знаешь, что я должен ехать в Москву. Пойди узнай, пожалуйста, как с машиной. Леонид Васильевич меня отпустил, и я боюсь пропустить попутный грузовик.
        — Ладно, пойду,  — успокоил его Федя. Потом повернулся к своим музыкантам:  — Ребята, мы на этом занятие сегодня закончим. Виктору нужно уезжать. А мазурку в следующий раз, сверх программы.
        Трудно было и Виктору и колхозным ребятам выкраивать в эти горячие летние дни время для занятий, но все-таки они находили его. И в воскресенье утром, пораньше, несколько раз поздним вечером, а однажды, когда шел проливной дождь, в обеденный перерыв собиралась в клубе «музыкантская команда»  — так стали называть в колхозе школьных оркестрантов.
        Вначале Виктору казалось, что теоретическую часть можно будет пройти за два-три урока, а потом, научив ребят первоначальной грамоте, уже взяться за разучивание музыкальных произведений. Но очень скоро он убедился, что все это не так просто. Да и сами слушатели стали проявлять большой интерес именно к теории, задавая такие вопросы, ответить на которые требовалось много времени. И тогда было решено не торопиться, а если нужно будет, то продолжить занятия и осенью и даже зимой, когда все будут посвободнее. Правда, перспектива каждый раз приезжать из Москвы на занятия не очень улыбалась Виктору, но он самоотверженно согласился и на это. И стал уже излагать материал по «расширенной программе».
        — Виктор, все готово!  — крикнул Федя, просунув голову в раскрытое окно.  — Григорий Павлович будет ждать тебя возле сельпо. Он едет за товарами, один едет. Будешь сидеть барином в кабине.
        Машина шла по дороге, ставшей для Виктора уже такой знакомой. Где-то здесь, недалеко, собственно, и случилось то, из-за чего он едет сейчас в Москву. Портсигар!.. А может, все-таки, напрасно он едет? Ведь Николай говорил, что Раздольских нет в городе… Много он чего говорил. Взялся выяснять насчет портсигара, приехал и рассказал, что мошенница уже арестована, все вещи возвращены. А мошенница на свободе… И после Анютиного письма и того ночного разговора снова пообещал все разузнать, но до сих пор не сделал ничего  — то ему некогда съездить в Москву, то был в Москве, но зайти забыл или не успел. Десятки отговорок! И при этом всегда не напрямик отвечает, путается. Вообще он непонятно ведет себя последнее время. И знакомые у него странные появились, с собственным автомобилем, имена у них какие-то надуманные… И появились они когда? Вскоре после того, как он в первый раз поехал к этим Раздольским. Но все равно, ждать больше никак нельзя, приходится действовать самому.
        Незаметно шоссе перешло в городскую улицу, показались новые красивые многоэтажные дома. А вот и троллейбус.
        Виктор повернулся к Григорию Павловичу:
        — Теперь я сам доберусь.
        — А тебе куда? Может, по пути?
        — На Арбат мне, в переулок.
        — Это далеко, мне не туда.  — Григорий Павлович подъехал к тротуару.  — Вот остановка, я тебя здесь высажу.
        — Большое спасибо,  — сказал Виктор и вышел из машины.
        Троллейбус довез его до Арбатской площади, а оттуда до Трубниковского переулка рукой подать. В переулке было тихо и пустынно. «Конечно, кто сидит в такой день, в воскресенье, в городе,  — подумал Виктор.  — А если все же Раздольские в никакой Львов не уезжали, то сегодня их уж наверное нет дома»…
        Но когда он позвонил, за дверью послышалось шарканье чьих-то ног, щелкнул замок, звякнула цепочка, потом дверь чуть-чуть приоткрылась и мужской голос спросил:
        — Кого вам?
        — Мне товарища Раздольского,  — ответил Виктор.  — По очень важному делу.
        — Даже так,  — проговорил голос за дверью, и цепочка снова звякнула.  — Тогда входите.
        Виктор вошел. Перед ним стоял старик в просторном белом пиджаке. Полное лицо его было гладко выбрито, седые редкие волосы зачесаны назад.
        — Мне нужен Николай Николаевич Раздольский,  — повторил Виктор.
        — Я Николай Николаевич Раздольский,  — сказал старик, проходя в комнаты.  — Пожалуйста, прошу вас.
        Комната, куда вошел Виктор, напомнила ему театральный музей, в котором он недавно был с мамой. Вещи, множество вещей… Ну да, ведь хозяин квартиры был когда-то знаменитым певцом, все это, конечно, памятные подарки. Они были повсюду, от этого комната казалась уютной. И Виктор почувствовал себя уже не таким скованным, каким был минуту назад.
        — Много у вас подарков.
        — Да…  — вздохнул Николай Николаевич.  — Вся жизнь здесь.
        — Есть что вспомнить.
        — Да ты что, позавидовал?  — переходя на «ты», рассмеялся старый артист.  — У меня все позади, а у тебя  — впереди. Мне тебе надо завидовать, да! Кончишь институт, станешь инженером или врачом. Слава будет не хуже этой.  — Он широким жестом показал на стену.  — А может и лучше…
        — Я учусь в музыкальной школе, играю на рояле,  — пояснил Виктор.
        — Прекрасно! Свой брат, значит!  — улыбнулся хозяин, вынимая из кармана портсигар.  — Надеюсь, не куришь?.. Ну, что за дело у тебя ко мне?
        Виктор знал, что это тот самый портсигар, из-за которого столько пришлось поволноваться. Он смотрел на него  — и ему вспомнилось все, связанное с этой небольшой вещицей: дорога в лесу, драка с незнакомой женщиной, разговоры с Николаем, слежка за гадалкой. И вот этот портсигар снова здесь, у своего владельца.
        — Ну что же ты? Что у тебя ко мне?
        — Да я к вам насчет этого портсигара,  — придя, наконец, в себя, сказал Виктор.  — Ведь с ним целая история. Я живу сейчас в лагере, спортивном лагере.
        — Вот оно как.  — Николай Николаевич с любопытством поглядел на своего молодого гостя.  — И что же это за история? Что ты о ней знаешь?
        Виктор рассказал, как к нему попал в руки чемоданчик, как он нашел в нем кучу вещей и в том числе этот самый портсигар, как узнал, что владелица чемоданчика  — гадалка, как он следил за ней и в конце концов упустил.
        — Так,  — медленно проговорил Николай Николаевич.  — Это вся твоя история? И больше ты ничего не знаешь?
        — В том-то и дело.
        — А что же ты от меня хочешь?
        — Как что? Упустили мы эту мошенницу, и единственная нить, которая еще осталась,  — это вы. Только вы мне можете объяснить, каким образом попал портсигар к той женщине и кто она в конце концов такая? К вам портсигар принес наш парень из лагеря  — Николай. Но он тоже…
        — Значит, Николай твой товарищ?
        — Он мой лучший друг,  — с гордостью заявил Виктор.
        Старик внимательно посмотрел на мальчика.
        — Лучший друг? И он тебе все рассказывает?
        — Все,  — неуверенно ответил Виктор.
        — Тогда ты знаешь и мою Татьяну, внучку мою?
        — Нет, ее не знаю.
        — У нее еще есть имя, Тангенс. Все выдумывают они.
        — Тангенс знаю. Она приезжала к нам в лагерь, к Николаю.
        — Даже в лагерь приезжала! Так ты, может, еще знаешь Терентия? И что они все вместе завтра уезжают во Львов на какие-то там соревнования?
        — Едет во Львов? На соревнования? Он не во Львов едет, Николай Николаевич, у него в Рязани сестра заболела, отпросился он. У нас свои соревнования, в нашем лагере, как же он может ехать куда-то во Львов?
        — В Рязань должен ехать? И соревнования у вас? Так ведь это…  — Николай Николаевич прошелся по комнате.  — Тебя как звать?
        — Виктор.
        — Так вот, Виктор. Твой друг, я уже успел к нему приглядеться, хороший парень.
        — Очень!  — вырвалось у Виктора.
        — А вот вся эта затея с поездкой не очень приглядная. И товарищей бросил. Вечно какие-то темные махинации у этого мерзавца.
        — Терентия? А какие махинации?
        — Всякие. Ну, например, он уговорил твоего Николая ехать каким-то подставным лицом на какие-то соревнования. Вообще неприятная личность, служит в каком-то маленьком учреждении, на небольшой должности, а живет явно не по доходам.
        — Николай едет на соревнования?  — Виктор не верил своим ушам.
        — Да. И Терентий склонил его к этому.
        — Николай Николаевич!  — Голос у Виктора задрожал.  — Как же вы. Почему вы до сих пор не выгнали Терентия? Вы, такой человек…
        — Слушай, друг Горацио… Есть на свете такие вещи, о которых не хочется говорить.
        Виктор сидел подавленный и молчал. Что же произошло с Николаем, который был для него образцом в дружбе? А его честное и прямо-таки самоотверженное отношение к спорту. А как горячо он бился за него, за «маэстро Воробышка»…
        — Любовь  — красивое, сильное чувство. Но не всегда,  — невесело сказал хозяин дома и усмехнулся.  — Попадет мне от внучки за то, что я тебе все это рассказал. Но ничего, пожалуй, так лучше.
        В передней раздался звонок. Николай Николаевич поднялся. Встал и Виктор.
        — Сиди, сиди. Это, наверное, вернулась Танюша с кавалерами. Ходили покупать что-то к отъезду. Сейчас ты сможешь с моим тезкой поговорить по-мужски.
        Раздольский вышел в переднюю и через минуту вернулся обратно, но уже не один. С ним была… Виктор сразу узнал ее, эту молодую женщину.
        Он не верил своим глазам, но это была та самая сообщница гадалки, которая орудовала вместе с ней в больничном саду.
        — Проходите сюда,  — сказал Раздольский,  — садитесь.
        Женщина села за стол, не спеша оглядела комнату.
        — Я, собственно, не к вам, а к вашей внучке. У меня к ней дело…
        Виктор лихорадочно обдумывал, что привело сюда эту молодую женщину. Ясно, она явилась в этот дом, чтобы и здесь делать свое грязное дело, а может быть, и шантажировать старого артиста. И он взволнованно, запинаясь, сказал:
        — Николай Николаевич, я должен вам сообщить. Хочу предупредить. Эта женщина… Не верьте ей… Это гадалка! Мы сами ее видели, я и одна девочка из лагеря. И еще одна девочка…
        — Позволь, позволь,  — удивленно посмотрел на него Николай Николаевич,  — при чем тут гадалка? Ты что-то путаешь…
        — Ничего я не путаю,  — обиделся Виктор.  — Я видел ее во дворе больницы. Она ходила от одной больной к другой, опутывала их.
        — Я понимаю, в чем дело,  — улыбнулась женщина.  — Вот что, молодой человек, я сотрудница милиции и гражданину Раздольскому уже показала свое удостоверение. А в больнице мне надо было кое-что выяснить. Вот я и гуляла с гадалкой, беседовала с ней и еще кое с кем. А ты где был?
        — Мне тоже надо было кое-что выяснить в больнице,  — растерянно произнес Виктор.
        — Чем же я могу служить?  — уже несколько встревоженным тоном спросил Раздольский.  — Или, вернее, моя внучка?
        Сотрудница милиции вынула из портфеля большой сверток и положила его на стол. Потом сказала:
        — Мы задержали одну женщину, которая, как выразился молодой человек, опутывала наивных доверчивых девушек.
        — Речь, очевидно, идет и о моей внучке?  — с горечью проговорил старый артист.
        — Да, и о ней. Девушки давали этой женщине различные вещи. Собственно, это даже нельзя назвать кражей, потому что они добровольно несли ей кто что мог. И, главное, что очень интересно, никто не заявлял нам о пропаже порой очень ценных вещей. Кто же признается, что он ходит по гадалкам? И вот среди обнаруженных у задержанной предметов мы нашли эти.  — Она развернула сверток, в котором оказались два массивных серебряных бокала и старинная табакерка.  — На этих вещах есть дарственные надписи, по ним мы и нашли вас. Они были подарены вам, Николай Николаевич Раздольский, а ваша внучка сочла возможным, такие дорогие вашей памяти вещи отдать какой-то аферистке.
        Николай Николаевич взял в руки табакерку, начал машинально вертеть ее в руках.
        — Да, я знал об этой неприятной истории. Мне внучка недавно сама все рассказала, но я не хотел подымать шума. Может быть, по слабости характера, из-за ненужной щепетильности. А скорее всего потому, что мне жалко было Танюшу. Я щадил ее самолюбие… А ведь если подумать… Культурный, современный человек, и право же, неглупый человек, и пошла к безграмотной бабе за помощью. За какой? Чтобы кого-то там приворожить. Какая отвратительная чепуха! А сейчас у меня уже нет сил говорить с Татьяной. Вы уж сами возьмите на себя этот труд…
        — Это наша обязанность,  — сказала сотрудница милиции.  — Я сюда и пришла, чтобы поговорить с вашей внучкой.
        Виктору теперь все стало ясно. Значит, Тангенс отдала гадалке дедушкин портсигар, и эту табакерку, бокалы… Бедный Николай, в какую же грязь он попал!
        В передней раздался звонок.
        — Вот, легка на помине,  — сказал хозяин, вставая, и просительно посмотрел на женщину.  — Умоляю вас, вы с ней как-нибудь… Ну, мне учить вас не надо, я знаю, какая теперь милиция.
        Он невесело улыбнулся и пошел открывать дверь.
        Сотрудница милиции повернулась к Виктору.
        — Так ты из спортивного лагеря? Там у вас есть одна девушка, Швырова Елена. Тоже, видишь ли, к гадалкам ходит. Она у нас на заметке.
        — Она вовсе не гадала,  — перебил ее с горячностью Виктор.  — Вообще, вы многого не знаете. Я с этой гадалкой уже давно имел дело. Я мог бы вам рассказать…
        — Знаешь что, тут не место. А ты зайди ко мне, в районную милицию. И все расскажешь. Моя фамилия Лопатина, старший лейтенант Лопатина. И насчет Швыровой…
        В комнату вернулся Николай Николаевич, с ним Тангенс, Терентий и Николай. В руках у Николая был новенький чемодан, Терентий держал сумку с различными покупками.
        Виктор здесь, в квартире Раздольских  — это было для Николая неожиданностью. Да еще какой неприятной неожиданностью !
        — Витька, ты…  — сказал он, проходя с чемоданом в руке по комнате прямо к товарищу.  — А я вот, видишь… чемодан купил… А ты чего? Что здесь делаешь?
        Виктор ничего не ответил. Ему было очень больно за своего друга, за его нехорошую виноватую улыбку. Что бы он дал, чтобы этой встречи не было, чтобы перенестись сейчас вместе с Колькой на берег их речонки, где было так хорошо.
        — Что же ты молчишь?  — уже совсем тихо спросил Николай.  — Я вот еду… Только не в Рязань.
        — Знаю,  — коротко ответил Виктор.
        Терентий положил свои покупки на стул.
        — Смотри, Тангенс, кто к нам явился! Тот самый парнишка, помнишь, в лесу гидом был нашим.
        — Помню,  — нехотя ответила Тангенс и, бросив беглый взгляд на незнакомую женщину, сидевшую за столом, с немым вопросом повернулась к дедушке.
        — А ты поправился, лицо круглое какое,  — продолжал Терентий.  — Что принесло тебя сюда? Соскучился без дружка?
        — Не ваше дело,  — жестко проговорил Виктор.
        Лопатина молча наблюдала за происходящим. Потом негромко сказала:
        — Мне нужна Раздольская, Татьяна Александровна. Вы  — Раздольская?
        Было что-то в вопросе, который суховато и по-официальному задала эта незнакомая женщина, такое, что заставило всех пришедших насторожиться. Тангенс снова вопросительно взглянула на дедушку, потом ответила:
        — Я Раздольская.
        Лопатина вынула из портфеля папку, но так и не раскрыла ее.
        — Нами задержана одна гражданка, некая Петрова Мария, лицо без определенных занятий. Вернее,  — на губах Лопатиной мелькнула презрительная усмешка,  — лицо с весьма определенными занятиями.
        Тангенс передернула плечами.
        — Мне кажется,  — начала она.
        — Я понимаю,  — не дала ей договорить Лопатина,  — разговор предстоит щекотливый, вам неприятно при всех. Можем попросить их удалиться…
        — Нет, зачем же удаляться!  — произнес твердо, даже с какой-то злостью Николай Николаевич.  — Давайте при всех. История весьма поучительная.
        — Давайте при всех,  — с видимой охотой согласилась Лопатина.  — Эта Петрова показала, между прочим, следующее. Дело было еще в марте, весной. Гражданка Петрова встретила у театра имени Пушкина девушку, которая была чем-то опечалена. Это были вы, Татьяна Раздольская. Вы разговорились с Петровой и пожаловались на неудачную любовь. Петрова пообещала вам помочь  — приворожить вашего знакомого. Вы назвали его имя и фамилию. Зовут его Коротков Терентий Иванович…
        Виктор взглянул на Тангенс  — в лице ее не было ни кровинки. Потом посмотрел на Николая  — никогда еще не видел он своего друга таким жалким.
        — Петрова потребовала от вас, гражданка Раздольская, чтобы вы дали ей ценные вещи. И вы передали их ей в разные сроки.  — Лопатина показала на табакерку и бокалы, лежавшие на столе.  — Вот они.
        — Разрешите мне,  — сказал Виктор.  — Еще и портсигар, я его нашел в чемоданчике. Помнишь, Колька, ты отнес его сюда? Ты хотел все выяснить, а тебя здесь окрутили. Ну, просто наврали тебе. А потом ты и меня обманул. Я к вам, товарищ старший лейтенант, приду и все, все расскажу.
        Николай ничего не ответил. Сейчас его вовсе не интересовал этот дурацкий портсигар, слишком дешевая вещь в сравнении с тем дорогим, что украла у него Тангенс.
        — А это не ваши вещи,  — продолжала Лопатина, глядя на девушку,  — а Николая Николаевича Раздольского. Мне не хочется сейчас при всех читать вам нотации. Мы еще поговорим с вами об этом. А пока вот что. Вам придется выступать на суде в качестве свидетельницы.
        — На суде?  — механически повторила Тангенс.  — Ни за что! Ни на какой суд я не пойду! Достаточно и того спектакля, который вы мне устроили здесь!
        — Товарищ старший лейтенант! Она на суд пойдет и все расскажет, все, как было… И запомнит это на всю жизнь,  — сказал сердито Николай Николаевич.  — Стыдись, Татьяна, такое малодушие! Идти надо, и ты пойдешь…
        Он хотел еще что-то добавить, но только махнул рукой и вышел из комнаты.
        — Я, собственно, ничего не понимаю,  — произнес Терентий с таким видом, как будто он действительно ничего не понимал.  — Что за суд? При чем здесь свидетельские показания?
        Лопатина повернулась к нему.
        — А вы кто такой будете, гражданин?
        — Я?.. Разве это так важно?
        — Да это же тот самый Терентий,  — с какой-то особенной злой радостью пояснил Виктор.  — Терентий, на которого она гадала…
        — А-а,  — презрительным тоном протянула Лопатина. Потом передала Тангенс повестку и потребовала, чтобы та расписалась.
        После ее ухода Тангенс подошла к креслу и бессильно опустилась в него.
        — Чудаки,  — сказал Терентий, пожимая плечами.  — Частное дело человека, а они лезут…  — Ему очень хотелось свести все, что случилось, к забавному приключению.  — Самое невинное занятие, и вдруг  — нельзя.
        Николай молчал. Потом шагнул вперед и остановился возле кресла, в котором сидела Тангенс.
        — Значит, правда? Значит, это Терентий? Из-за него все это…
        — Знаете что…  — Тангенс произнесла эти слова спокойным, даже безразличным тоном. Но вдруг закричала:  — И чего вы пристали ко мне, сцены устраиваете? Да, да, я люблю Терентия и гадала на него. А вы путаетесь между нами. Да кто на вас обращает внимание, мальчишка вы…
        — Тангенс, хватит!  — перебил ее резко Терентий.
        — Возомнили, будто вы мне нужны, будто это я хотела, чтобы вы ехали с нами во Львов.
        — Тангенс, хватит, говорю,  — крикнул Терентий.
        — Что хватит? Ведь ты же сам говорил мне, что тебе нужен Николай. Для тебя я все делала, для тебя притворялась, что этот мальчишка интересует меня, для тебя ходила с ним по паркам, ездила за город, улыбалась ему, флиртовала. Из-за тебя мне теперь и в суд идти.
        — Николай, не слушай эту истеричку,  — пренебрежительно сказал Терентий.  — Я тебе предлагал выгодное дело, оно было интересно тебе, так же как и мне. Поедем во Львов, там…  — Он криво усмехнулся.  — В конце концов можешь ухаживать за Тангенс, мне не жалко. Пусть она из-за тебя ходит к гадалкам. Пойдешь, Тангенс, а?
        — Мерзавец! Мерзавец!  — крикнула вся в слезах девушка и опустила голову на ручку кресла.
        Николай склонился над ней, но тотчас же выпрямился. Повернулся к Виктору  — глаза его глядели на друга беспомощно и просительно.
        Виктор взял его за руку.
        — Пойдем отсюда, Колька. Нечего тебе здесь делать.  — Он легонько подтолкнул Николая к двери, и тот послушно пошел к выходу.
        На улице было по-прежнему пустынно, легкая испарина шла от раскаленного и мягкого асфальта. Виктор и Николай свернули в переулок. Дошли до небольшого скверика, в котором бегали малыши и беседовали, сидя на скамейках, мамаши и няньки.
        — Сядем?  — предложил Виктор.
        Они отыскали свободное место и сели.
        — В таких случаях как-то не находишь сразу нужных слов,  — сказал тихо Виктор.
        — Меня успокаивать не надо,  — отрывисто бросил Николай.
        — Да я и не думаю успокаивать…
        Большой разноцветный мяч подкатился к ногам Николая и закатился под скамейку. За ним подбежал маленький, с надутыми щеками мальчонка. Он пытался достать его, но безуспешно. Николай вытолкнул мяч из-под скамейки ногой, и это движение как будто бы отрезвляюще подействовало на него.
        — Смешной я со стороны?  — спросил он с деланной усмешкой.
        — Слушай, Колька, я на тебя не гляжу со стороны. Я тебя хорошо понимаю. Так понимаю, как будто бы все это случилось со мной.
        — Если понимаешь, чего же ты от меня хочешь?  — уже не таким ершистым тоном произнес Николай.
        — А вот чего…  — Виктор посмотрел прямо в глаза другу.  — Ты обманул товарищей. Из-за тебя наш лагерь может проиграть. Нельзя так подводить людей. Ты сам говорил, что в спорте надо быть чистым…
        — Смотри, воробышек, а уже учит.
        — Был воробышек, а сейчас учу, потому что и ты, и Леонид Васильевич, и другие меня учили. Теперь ты сам хуже воробышка.
        Николай поморщился, но Виктор не обратил на это внимания.
        — Спутался с каким-то негодяем. Со взбалмошной себялюбивой девушкой. Влюбился в нее и все забыл…
        — Чего же ты хочешь, не тяни,  — глухо проговорил Николай.
        — Тебе надо вернуться в лагерь и все рассказать Леониду Васильевичу. И всем товарищам. Все, все.
        — Не могу я этого сделать, Витька. Что хочешь сделаю, но только не это. Ленка, Нонна, Олег… Нет, не хватит у меня сил.  — Он помолчал.  — Я лучше совсем не вернусь в лагерь. А если меня будут заставлять, тогда…  — Николай растерянно посмотрел на Виктора.  — Тогда я уйду не только из лагеря… Переведусь в другую школу, уеду куда-нибудь.
        Виктор прекрасно понимал, что творится сейчас на душе у его друга. Ему вспомнилось, как давным-давно, еще совсем маленьким он был, ему делали операцию  — удаляли миндалины. И врач с такой нежностью и внимательностью отнесся к нему, так заговорил его, что он даже не успел крикнуть, как операция была закончена. Конечно, он не врач, а у Николая не физическая боль, но… И он как можно мягче сказал:
        — Хорошо, сделаем так. Я буду молчать. Как будто ничего не было. Ты тоже ничего никому не говори. Ведь никто, кроме нас двоих, не знает… Скажешь, что у тебя все в порядке там, в Рязани. Завтра же возвращайся. И все забудем, что было сегодня.
        — Надоело мне все, Витька, очень надоело,  — пожаловался Николай.  — А сейчас я хочу побыть один. Нет, не только сейчас, не только сегодня, а несколько дней. Я не могу так сразу решить. А ты поедешь. И поступай, как хочешь. Хочешь, рассказывай…
        Он поднялся со скамейки и быстро пошел по скверу.
        — Ты приезжай поскорее,  — крикнул ему вслед Виктор.  — Поскорее, Колька, ведь соревнования на носу. А я не расскажу.
        Но Николай даже не повернулся, как будто его совсем не касались эти слова.

        НА СУД ТОВАРИЩЕЙ

        Место было, пожалуй, самое глухое и заброшенное место во всех Бережках. Сюда вот уже вторую неделю ежедневно, в определенный час  — перед обедом,  — приходили Леонид Васильевич и Виктор. Здесь, в полной тайне, скрытый от насмешливых взглядов Олега, Генки и других ребят, Виктор приобщался к спорту.
        Ветка дерева служила им перекладиной, пень  — козлом, кольца и веревки они приносили с собой… На этих самодельных снарядах работал Виктор, а Леонид Васильевич с терпением, которое поистине можно было назвать ангельским, учил его правильным приемам. После занятий, прежде чем идти в лагерь, они отдыхали, сидя тут же на траве. Виктор рассказывал о своих занятиях музыкой, о профессорах, много говорил о матери. Леонид Васильевич рассказывал Виктору о том, как мечтал стать спортсменом, как нелегко было ему этого добиться. Так было каждый день, так было и сегодня.
        После короткой разминки Леонид Васильевич вскочил на бревно, прошел по нему вперед, назад, потом, не касаясь его руками, не спеша присел и, перевесившись к земле, достал левой рукой лежавший возле бревна слабо накачанный волейбольный мяч.
        — Попробуй сделать, как я.
        Виктор вскочил на дерево. Присел, наклонился к мячу, но мяч каждый раз выскальзывал из пальцев. Тогда он попробовал поднять его за шнуровку.
        — Э, нет, так не пойдет… Давай по-честному,  — нахмурился Леонид Васильевич.
        Виктор еще несколько раз попробовал проделать упражнение, и в конце концов мяч оказался в его руках.
        Потом они вместе сделали небольшую пробежку по лесу и вернулись на место своих тренировок.
        Леонид Васильевич посмотрел на часы.
        — Пора.
        Они сняли с дерева кольца, уложили их в чемодан. И пошли к лагерю напрямик, через лесную чащу. Виктор шагал впереди, грудью раздвигая ветки деревьев. Он представлял себя по меньшей мере Ильей Муромцем, и только не хватало его могучей руке тяжелой богатырской палицы. Наконец они выбрались на лесную тропинку и пошли рядом.
        — Я давно уже хотел сказать вам,  — смущенно начал Виктор,  — но не умею как следует благодарить.
        — А кого и за что тебе надо благодарить?
        — Вы сами знаете.
        — Виктор, я не слышал, как ты играешь. Но мне очень хочется, чтобы ты мог продолжать занятия музыкой.
        — И ради этого вы теряете столько времени? Так возитесь со мной. Ведь это… Это то, что называют человеческим отношением.
        — А какие же у нас должны быть отношения? Сверхчеловеческие?  — пошутил Леонид Васильевич.
        Они подошли к лагерю. И как всегда, в целях конспирации разошлись.
        Выйдя к реке, Виктор сбросил с себя нехитрые свои одежды и, громко шлепая по воде ногами, побежал к более глубокому месту, где можно было нырнуть. Теперь он уже умел плавать и не боялся удаляться далеко от берега.
        По реке медленно двигалась лодка, в ней были Лена и доктор. Виктор подплыл к ним.
        — А, Виктор!  — встретила его Лена. Они сидели вместе с Дмитрием Ивановичем на одной скамейке и держали одно весло.  — Вот, учимся грести… Дима способный ученик…
        — Вообще, я в спорте не новичок,  — сказал доктор и бухнул в воду весло с такой силой, что брызги разлетелись во все стороны.  — В институте бегом занимался, а вот грести не приходилось.
        — Ленка вас быстро научит!  — успокоил его Виктор.  — Она у нас мастер по этой части.
        Лена бросила на Виктора благодарный взгляд,  — ей приятно было, что в присутствии доктора ее похвалили. И постаралась не остаться в долгу:
        — А Виктор наш, смотрите, уже плавает! Ведь он раньше до смерти боялся воды.
        — Хотелось бы знать, а вы боитесь чего-нибудь?  — спросил доктор, который с некоторых пор стал видеть в своем добровольном тренере одни только совершенства.
        — Ничего! Хотя нет, боюсь милиции! Ой, Витька, как мне страшно идти туда!
        — В общем, давай договоримся так,  — предложил Виктор, продолжая держаться за борт лодки.  — Сначала я этой Лопатиной всю свою историю расскажу, о путанице с чемоданом, драке с гадалкой, а потом уже ты начнешь плакать.
        — Там я плакать не буду,  — твердо заявила Лена.  — А то в самом деле… Я уже говорила Диме, ведь я комсомолка, а на меня такой поклеп. Еще мама узнает, и ребята в школе засмеют.
        Доктор никак не мог забыть, с какой самоотверженностью собиралась Лена защищать его перед комиссией. И разве мог он сейчас оставаться безучастным? И он мужественно заявил:
        — В крайнем случае я с вами пойду!
        — Ладно, после обеда пойдем,  — прервал их Виктор, оттолкнулся от лодки и поплыл к берегу.
        Здесь уже было полно ребят, гревшихся на солнце. Виктор пошел вдоль реки  — он любил после купанья прогуляться.
        — Эй, Витька!  — окликнул его Рудик.  — Это уже не порядочно!
        — Что не порядочно?  — остановился Виктор.
        — Ты же знаешь, а делаешь вид, что тебе непонятно. Могу напомнить. Мы готовим специальный номер газеты, хотим посвятить ее словам Калинина, что в человеке все должно быть гармонично. А твоя статья  — главная в номере. И помни, ты должен рассказать, как в вашем «Спутнике» ребята получают очки и за спортивные достижения и за музыку, ну и за другие искусства. В общем, дай рассуждения на эту тему. И примерчики приведи, ну и о себе можно… Нечего скромничать.
        — Когда надо?  — коротко спросил Виктор.
        — Вчера надо было. Ну, в крайнем случае, послезавтра. Только не позже.
        — Хорошо, сделаю.
        Виктор побрел дальше. Дошел до конца пляжа, вернулся обратно. Моцион закончен, теперь можно тоже поваляться на песке вместе с ребятами.
        — Придется тебе, Генка, все-таки выступить за него,  — почти просительно говорил Олег.
        Генка ухмыльнулся.
        — И не подумаю. Сказал, что не буду, значит, не буду.
        — Но это же, знаешь, как называется!  — Олег вскочил на ноги, но тут же снова плюхнулся на песок.  — Ладно, потом договоримся. Доктора не интересуют наши спортивные дела.
        — Почему это,  — обиделась за своего друга Лена.  — Доктор тоже спортсмен.
        Все разом посмотрели на Дмитрия Ивановича и, словно сговорившись, промолчали.
        — Все, что касается вас, меня очень волнует,  — сказал доктор, стряхивая с руки прилипший к ней песок.
        — Тогда вы должны понять нас,  — набросился на него Олег, как будто бы доктор был виноват во всех их несчастьях.  — У нас скоро соревнования, а наш лучший бегун, Николай, уехал из лагеря. Неизвестно, по какой причине.
        — Как не известно?!  — вмешался Виктор.  — У него Рязани одинокая сестра заболела.
        — Ну, конечно, причина есть, иначе Николай нас бы не бросил,  — поправился Олег.  — А вот Генка, он хоть и прыгун, но бегает хорошо. Скажи, Генка, ты бегаешь хорошо?
        — Не плохо,  — нехотя согласился Генка.
        — И мы просим его выступить и в прыжках, и в беге заменить Николая. Зачет команде нужен. Вам ясно, доктор?
        — Ясно, конечно, ясно,  — поспешил согласиться доктор.
        — А вам не ясно,  — обозлился Генка,  — что мне важнее завоевать первое место в прыжках, а тут заставляют тренироваться в беге. Все время убьешь на это, а на прыжки наплевать? Так ведь выходит?
        — Да пойми ты, дурак,  — продолжал горячиться Олег,  — нам нужно получить очки.
        — В самом деле, коллектив,  — застенчиво улыбнулся доктор.
        — Что коллектив?  — повернулся к нему Генка.
        — Надо считаться с коллективом,  — уже более твердо заявил доктор.  — Если нужно для коллектива, то надо и прыгать, и скакать, и летать, и я не знаю еще что.
        — Вот и попробовали бы сами и прыгать и скакать!  — уже совсем разъярился Генка.
        — Ты что грубишь Дмитрию Ивановичу?  — заступился за доктора Виктор.
        — Я уже просил вас, ребята, зовите меня Димой,  — тихо произнес доктор.
        Удивительное дело, именно эта, такая простая просьба утихомирила страсти. Генка и Олег отвели глаза друг от друга и оба стали смотреть куда-то на противоположный берег реки.
        Доктор очень дорожил дружбой, которая завязалась у него с лагерными ребятами, но он не мог кривить душой. Вернее даже именно из-за этой дружбы он не мог не сказать Генке, сказать откровенно то, что он о нем думает.
        — Ты, конечно, неправ, Генка. Если все так будут рассуждать, что получится. Вот у нас есть старый доктор, мой заведующий. Когда-то его послали на эпидемию чумы, в Азию. Ты думаешь, ему очень хотелось ехать? Между прочим, он мог и не ехать, его освобождали, у него была больна жена. А он сказал  — нет, я там нужен. И поехал…
        — Так то доктор,  — сказал Генка.
        — Почему-то принято считать,  — рассердилась Лена,  — что одни только доктора всегда готовы на самопожертвование! А люди других профессий? Чем они хуже?
        — Ничуть не хуже,  — мягко сказал доктор.  — И вот он поехал. Поехал потому, что таков долг его.
        Виктор посмотрел на часы и поднялся.
        — Лена, пора уже.
        Лена встала.
        — Дима, вы с нами?
        — Конечно,  — ответил доктор вскакивая.  — Мне тоже пора в больницу. Я вас провожу до поворота.
        Они оделись и ушли.
        Ребята тоже начали одеваться.
        — Димке, хоть он и молодой еще доктор,  — сказал, натягивая майку Генка,  — я доверил бы лечить даже своего сына.
        — Когда у тебя появится сын, Дима будет уже не молодым доктором,  — рассмеялся Севка.
        — В нем что-то есть докторское,  — продолжал Генка.
        Они пошли, увязая в песке босыми ногами. Взобрались наверх, здесь траву уже скосили, но ребята храбро ступали по колкой осоке.
        — Он что-то к Ленке нашей зачастил,  — неожиданно улыбнулся Генка.
        — А она очень не плохая, и товарищ что надо,  — сказал Олег.
        Мальчики вышли на танцевальную площадку. Здесь сейчас стоял стол, за которым Саша Маслов и Нонна играли в настольный теннис.
        — Какой счет?  — крикнул Генка.
        — Ой, не спрашивайте,  — нагибаясь за мячиком, пожаловалась Нонна.  — С ним невозможно стало играть. Опомниться не дает.
        — А как же иначе,  — серьезно сказал Саша и послал Нонне неотразимый мяч.
        Мальчики пошли дальше.
        — Запомните мое слово, ребята,  — пророчески начал Олег,  — он еще будет чемпионом… Вот так, братцы мои, раскрываются спортивные таланты. И не успеем мы опомниться…  — Олег не докончил и замер на месте, некоторое время всматривался вперед, потом радостно во все горло заорал:
        — Колька! Смотрите, он самый!
        Все бросились к пришедшему, не давая ему опомниться, закидали вопросами:
        — Освободился?
        — Все у тебя в порядке? Совсем вернулся?
        — Будешь выступать на соревнованиях?
        — Постойте, не все сразу,  — Николай растерянно смотрел на товарищей.  — Я сам не знаю еще. Вернулся совсем, но как скажет Леонид Васильевич.
        — А у нас тут настоящая буза получилась,  — начал докладывать Олег.  — Ни за что Генка не хотел бежать вместо тебя. Давай ему прыжки, да и только.
        — Нет, я не так уж наотрез. Может, согласился бы в конце концов,  — весело произнес Генка, хорошо понимая, что с возвращением Николая опасность, нависшая над ним, миновала.
        Николай молча слушал. Радость, с которой встретили его товарищи, взволновала его. Он был снова в лагере, в создание которого вложил вместе со всеми столько труда. На столбе расписание тренировок. А это  — доска показателей, среди лучших есть и его фамилия. Ему даже показалось, что он вообще никуда не уезжал, что ничего с ним не произошло. Но… Это только так показалось, всего того, что случилось, уже не вернуть. И он, опомнившись, сказал:
        — В общем, поговорим еще. А мне надо к Леониду Васильевичу.
        Николай не сразу вошел в палатку, где жил Леонид Васильевич. Как счастлив был бы он, если бы можно было совсем не заходить сюда! Но затягивать все это еще хуже. И, заглянув внутрь палатки, он спросил:
        — Можно к вам, Леонид Васильевич?
        — Кого я вижу? Николай!  — удивился хозяин.  — Почему так скоро?
        — Я к вам. Мне нужно с вами поговорить,  — дрогнувшим голосом произнес Николай.
        Леонид Васильевич внимательно посмотрел на гостя. Что-то не понравилось ему и в тоне его голоса, и в выражении лица.
        — Леонид Васильевич,  — начал Николай, машинально садясь на подставленную ему табуретку.  — Я должен вам все рассказать. Ни в какую Рязань мне не надо было ехать, это я все наврал. Мне предложили выступить во Львове, на соревнованиях… Подставным… И я согласился, Леонид Васильевич! Почему согласился? Не спрашивайте, была причина. Нет, не деньги, ничего такого. Но очень серьезная причина. Потом обстоятельства так изменились, что я вернулся обратно в лагерь. Чуть не обманул товарищей, только случай помешал.  — Он говорил сбивчиво, не замечая, что повторяется.  — А теперь стыдно… Перед всеми… И перед вами…
        Леонид Васильевич встал, прошелся по палатке.
        — Вот ты просишь у меня совета, взрослый человек, отвечающий за свои поступки. Ведь если я тебе посоветую и ты сделаешь по-моему, какой в этом толк. По указке настоящие люди не живут. Они поступают, как подсказывает совесть, их сознание. Ты сам решай.
        — Сам…  — повторил Николай, словно не понимая еще смысла этого короткого слова.
        — Ты пойди пройдись, подумай. И потом сделай, как найдешь лучше.
        Николай молча встал и направился к выходу.
        — Кстати,  — остановил его Леонид Васильевич,  — не забудь, сегодня у нас совет лагеря… Ты ведь председатель, тебе надо быть обязательно.
        Николай кивнул головой и вышел из палатки.
        Совет собрался перед вечером на небольшой полянке. Как будто самой природой была она предназначена для деловых совещаний. Сюда не долетали лагерные шумы, близость реки давала прохладу, а главное, здесь был огромный в несколько обхватов пень, на котором так удобно было писать протоколы.
        Сегодня, кроме членов совета, на заседание были приглашены председатели обществ и спортивный актив: вопрос решался серьезный  — о ходе подготовки к соревнованиям.
        Виктор увидел Николая и бросился к нему.
        — Хорошо, что вернулся,  — сказал он радостно и тихо добавил:  — Тут никто ничего не знает.
        — Да?  — неопределенно спросил Николай, думая о чем-то своем.
        — Конечно,  — ответил Виктор, не замечая состояния друга.  — Я, как обещал,  — молчок… А ты знаешь, где мы сейчас были с Ленкой?  — И тут же сам ответил на свой вопрос:  — В милиции! Уже все дело на полном ходу. Гадалка и ее приятели сидят, скоро будет суд. Я давал показания. И вся история с Ленкой тоже рассосалась. Она убедила их, что суевериями не страдает…
        — Как я рада, что Николай приехал,  — сказала, подбегая к друзьям, Лена.  — Я не думала, Колька, что ты так быстро вернешься.
        Подошел Олег. Печально вздохнув, он сказал:
        — Эх, рано ты, Николай, вернулся, не удалось мне попредседательствовать!
        Когда все расположились на своих местах  — на траве, на принесенных с собой табуретках,  — Николай сказал:
        — Я попрошу Олега быть сегодня председателем… Потому что у меня есть заявление…
        — Какие там еще заявления,  — перебила его Лена и потянула за рукав к пню, на котором уже были разложены какие-то бумажки, чистые листы бумаги, очиненные карандаши.
        — Раз он просит,  — заметил Леонид Васильевич,  — я думаю, надо удовлетворить его просьбу.
        Олег встал и направился к председательскому пеньку. Окинув его строгим взглядом, он сказал:
        — Жаль, звонка нет. Ну ничего, так обойдемся. Значит, товарищи, у нас на повестке дня…
        Лена громко расхохоталась.
        — Олега нельзя подпускать к власти. Он сейчас начнет нас мучить бюрократическими выкрутасами.
        — Леночка, успокойся,  — поклонился в ее сторону Олег.  — Товарищ Булавин Николай, сколько вам нужно минут для вашего заявления?
        — Не знаю,  — ответил Николай тоном, который никак не гармонировал с веселым настроением его товарищей.
        — Дадим ему пять минут,  — любезно разрешил Олег.  — Пожалуйста, товарищ Булавин.
        Николай посмотрел на Леонида Васильевича, ища в своем старшем друге и тренере поддержку в эту трудную для него минуту. Николаю показалось, что он прочел одобрение в его взгляде.
        — Товарищи, нет у меня права не только председателем быть, но и вообще находиться здесь, среди вас. Я совершил такой поступок.  — Он говорил фразами, которые подготовил для себя заранее, поэтому они звучали чересчур официально.  — Я согласился уехать в другой город, во Львов, и выступать в чужой команде. И это как раз в то время, когда у нас должны были быть соревнования с ремесленниками.
        — А Рязань?  — удивленно спросила Лена.
        — Никакой Рязани нет, все это я выдумал.
        — Постой. Ты согласился выступать где-то во Львове. Чего же ты сюда пришел?  — Олег крикнул все это по мальчишески грубо.  — Похвастаться пришел? Мол, какой я, меня уже вербуют на сторону!
        — Нет, я никуда не поеду,  — негромко ответил Николай.  — И буду выступать здесь. Если вы позволите, конечно.
        — Значит, ты только хотел уехать, а никуда не едешь,  — уточнила Зинаида Федоровна.  — Так надо понимать?
        — Конечно, так,  — ответила за Николая Лена и встала.  — Как-то странно все получается. Николай хотел,  — она подчеркнула это слово,  — куда-то ехать. Но ведь он не уехал! Вот он здесь, среди нас. А может быть, я хотела кого-нибудь ударить, но не ударила. За это не судят. Так ведь, Колька?
        До этой минуты Николай чувствовал себя акробатом, работающим под куполом цирка без страховки. И сейчас заступничество девушки могло оказаться для него той спасительной сеткой, которая позволяла бы уже ничего не бояться. Но он не принял этой дружеской помощи.
        — Не совсем так, Лена. Я бы уехал, готов был к этому, и только одно обстоятельство помешало мне. Не буду о нем говорить, сейчас это не важно. Вот почему я здесь, а не потому, что одумался.
        — Значит, Колька,  — сказал Олег, у которого сразу пропало желание шутить,  — где-то тебе показалось интереснее и ты забыл о нас?
        — Постой, Олег,  — взволнованно начала Нонна.  — Так сразу, по-прокурорски… Сколько лет мы знаем Николая. Он всем нам помогал, мне, тебе. Такого товарища поискать надо! Ну, случилось с ним что-то, и сразу же наказывать?! Нет, я ему верю, товарищи! С ним что-то происходит, и нам надо помочь ему, а не отталкивать.
        — А кто его отталкивает?  — прервала ее Зинаида Федоровна.  — Но он на самом деле обманул нас, выдумал про Рязань. Это не по-комсомольски. За это гладить его по головке нельзя!
        — Нельзя!  — твердо сказал Леонид Васильевич.  — Не по-товарищески Николай поступил, и неважно, конечно, до конца бы он дошел или какая-то причина ему помешала…  — Он помолчал, что-то обдумывая.  — Но здесь, товарищи, есть еще одна сторона. Вот он стоит перед нами… Легко ему, думаете, сейчас смотреть всем нам в глаза? Поставьте себя на его место. Вот ты, Олег, выйди-ка перед народом с повинной.
        — Мне не в чем виниться,  — проворчал Олег.
        — Сегодня нет, завтра  — может быть… А ведь Николай мог ничего нам не рассказывать. И никто обо всем этом у нас не знал, никто бы его не спросил. А он нашел мужество и вышел перед товарищами. Мне кажется, принять Булавина обратно в нашу семью мы можем. Другое дело, что с ним надо будет еще потолковать в комсомольской организации, это так… А впрочем, решайте, ребята, сами.
        Виктор не спускал с Николая глаз и волновался, пожалуй, еще больше, чем он. И когда сейчас он попросил слова, голос его заметно дрожал:
        — Вот вы, Леонид Васильевич, предложили принять Николая в нашу семью. Я не оговорился  — именно в нашу семью. Мне трудно было войти в нее, но теперь чувствую себя… Да что о себе говорить! Но я, товарищи, виноват не меньше Кольки. Я ведь все знал, что с ним произошло, и молчал. И покрывал его. Вместо того, чтобы заставить его сознаться во всем или самому рассказать… Поступил я… Ну, как нельзя поступать спортсмену.
        Олег встал со своего места, подошел к Виктору и начал ощупывать его сзади, словно что-то искал на спине. Потом всплеснул руками.
        — Братцы, да ведь у нашего воробышка уже расправились крылышки!
        Сказал это он с таким искренним удивлением и радостью, что все невольно рассмеялись. И даже Николай, взглянув на своего растерявшегося от похвалы друга, впервые за последние несколько страшных для него дней тоже улыбнулся.

        И В МОРОЗ БЫВАЕТ ТЕПЛО

        Дружба между деревенскими и городскими школьниками не прекратилась и после того, как закрылся лагерь. Колхозные ребята стали бывать у московских школьников, а москвичи ездили с ответными визитами в колхоз. Сегодня был последний день зимних каникул. С утра сильно похолодало, и Александр Иванович начал сомневаться в том, что гости приедут. Но Федя, Анюта и Женя твердо заявили, что не может быть, что и не в такой мороз они уже приезжали.
        На станцию решили отправить, помимо грузовика, сани-розвальни и еще небольшие санки для «стариков»  — Александры Николаевны, Елены Петровны и Игоря Александровича, преподавателя музыкальной школы, взявшего шефство над бережковскими школьниками. На грузовике поехал Григорий Павлович, розвальнями правил Федя, а на санках, учитывая особую ответственность задания, восседал сам директор школы Павел Пантелеевич.
        До прихода поезда оставалось минут десять, и все трое, оставив грузовик и привязав лошадей к столбам на пристанционной площади, пошли в здание погреться.
        — А вдруг в самом деле не приедут?  — высказал предположение Павел Пантелеевич, стряхивая с валенок снег.  — Это же москвичи, они могут испугаться.
        — Приедут,  — стоял на своем Федя.  — Это не просто москвичи, это  — спортсмены.
        — Особенно Игорь Александрович,  — рассмеялся Григорий Павлович.  — Он все просит меня  — легче на поворотах, легче на поворотах.
        Когда Федя, а за ним остальные вышли на платформу, поезд уже останавливался. Через минуту из вагона вышел Леонид Васильевич, Николай и другие ребята, с которыми так крепко подружились в это лето бережковцы.
        — Молодцы, что приехали,  — сказал Федя, подходя к ним.
        — Договорились ведь!  — Леонид Васильевич осмотрелся.  — Ого, как бело все у вас!
        Из вагона уже выходили взрослые. Женщины были закутаны в теплые платки, а Игорь Александрович заранее поднял меховой воротник пальто.
        — Для вас мы приготовили шубы,  — обратился к ним Павел Пантелеевич.  — У колхозных сторожей взяли.
        — Боже мой!  — испугалась Елена Петровна.  — Это же какие-то чудовищные размеры…
        — Ничего, ничего,  — рассмеялся Павел Пантелеевич,  — зато не замерзнете.
        Все вышли на площадь.
        — Сани!  — воскликнула Нонна.  — Я хочу в сани!
        — А механический транспорт вам не нравится?  — сделал обиженное лицо Григорий Павлович.
        — Нет, нравится, только на санях я никогда еще не ездила.
        Усаживались шумно, со смехом. Долго упаковывали в шубы Александру Николаевну, Елену Петровну и Игоря Александровича. Потом спорили, кому ехать в розвальнях, кому в автомашине. В конце концов мальчишки, потерпев поражение, полезли в кузов грузовика, где предусмотрительно было постлано сено и лежали холщовые мешки, которыми, как объяснил Григорий Павлович, можно будет укрыться от ветра. Виктора усадили в кабину. Когда машина тронулась, сани и розвальни были уже далеко.
        Отъехав порядком от станции, Григорий Павлович спросил:
        — Помнишь, как везли тебя из больницы? Теплее тогда было?
        — Да, значительно теплее,  — улыбнулся Виктор.
        Как же ему не помнить той поездки? Ведь с нее, собственно, все и началось. И его похождения, и Николая. Интересно, встречается ли он сейчас с Тангенс? Нет, конечно, нет. Какая-то лихорадка была тогда у него и прошла. А может еще и не прошла?
        — Вот они, наши,  — показал Григорий Павлович на дорогу.
        Далеко впереди, в стороне от наезженного автомобильными колесами шоссе, виднелись сани. И эти сани, и этот белый снежный покров преобразили все вокруг, и Виктору казалось, что он попал в какие-то совсем незнакомые места. И так было с ним каждый раз, когда приезжал он сюда, и осенью и в начале зимы  — все неузнаваемо менялось.
        — Что-то с ним случилось,  — заволновался Григорий Павлович.  — Или нас ждут.
        Через несколько минут машина была уже рядом с санями.
        — Что тут у вас?  — высунувшись из кабины, спросил Григорий Павлович.
        Но, видимо, ничего страшного не произошло, потому что все по-прежнему были веселы, оживлены. Только Павел Пантелеевич с нахмуренным видом возился возле лошади.
        — Попали в сугроб и чуть не опрокинулись,  — доложил Игорь Александрович.  — Но нам не страшно и свалиться, такая броня на нас.
        — Это я виноват,  — садясь на козлы, признался Павел Пантелеевич,  — не заметил этой рытвины… Теперь буду осторожнее.
        — Не надо осторожности! Это все очень интересно, такие сильные переживания!  — воскликнула Елена Петровна, высовывая из воротника огромной шубы красненький носик.
        Павел Пантелеевич грозно взмахнул кнутом.
        — Но! Поехали!
        И лошади рванули вперед. За ними двинулись розвальни.
        Федя правил лошадьми стоя. Это у него выходило очень шикарно,  — так сказала ему Нонна. И теперь он решил всегда ездить только так. Потом Нонна попросила у него вожжи. Лошади, видимо, отнеслись к новому вознице с недоверием, потому что, как ни кричала девушка свое: «Но, но!», они сразу же сбавили бег и поплелись ленивой рысцой. Потом вожжи перехватила Лена. Она сначала упрашивала лошадей, потом начала кричать на них, но лошади не прибавили шагу. Наконец снова взял вожжи Федя. И словно для того, чтобы окончательно укрепить авторитет своего хозяина в глазах этих городских девчонок, лошади дружно понеслись, отбрасывая копытами прямо в лица ребят комья снега.
        — Что значит мастер!  — восторженно крикнула Нонна. Ей нравилась эта быстрая езда, этот морозный ясный день, солнце.  — Мороз и солнце, день чудесный…  — громко продекламировала она.
        — Э-эй!  — входя в раж, как-то по-особенному цокнул Федя на лошадей, и розвальни помчались, обгоняя ехавших впереди взрослых. Потом, на повороте, их занесло, они очутились чуть ли не впереди лошадей, и те разом остановились. Несколько девочек выпало в снег.
        — А какой снег мягкий,  — восхищенно проговорила Лена поднимаясь.
        — И белый вдобавок,  — рассмеялась Нонна.
        Вскоре показались деревянные строения, сани и розвальни проехали главной улицей и остановились у клуба.
        Заслышав бубенцы, из здания сейчас же выскочили ребята, бросились к саням, поднялась веселая суета, шум.
        Александра Николаевна в первый раз приехала в Бережки. Сегодня здесь устраивался «зимний день дружбы», и она решила побывать на нем. Хотела она еще повидать девочку-«пастушку», с которой Виктор пас коров и о которой много рассказывал. Она вылезла из саней, какие-то услужливые девочки помогли ей и двум ее спутникам добраться до входа в клуб, ввели в фойе и усадили возле большой круглой железной печи, раскаленной докрасна. Ей хотелось самой найти среди девочек Анюту, она даже задумала про себя  — если правильно угадает, значит, девочка в самом деле хорошая и стоит дружбы ее сына.
        — Вы сюда садитесь, поближе к огню,  — сказала одна из девушек Александре Николаевне, размешивая кочергой пылающие в печи дрова.
        Александра Николаевна взглянула на нее  — круглое лицо, румяные щеки. Нет, не она. Или вот эта, худая, очень подвижная девушка! Тоже нет… Она продолжала оглядываться вокруг  — никого, кто бы по описанию Виктора походил на Анюту, здесь не было.
        — Анюта, наконец-то!  — крикнула худая девушка.  — Все приехали, а ты где-то пропадаешь.
        Александра Николаевна посмотрела на вошедшую девочку, которая, развязывая на ходу теплый шерстяной платок, говорила:
        — Женька, что же вы. Я дома ждала, ждала. Ведь договорились, что прямо к нам подъедете.
        — Спроси Павла Пантелеевича, почему он изменил маршрут,  — ответила Женя.
        Может быть, у Александры Николаевны было какое-то предубеждение против Анюты, но она показалась ей, пожалуй, слишком деревенской  — обветренное скуластое лицо, старушечий платок, мешковатое пальто.
        Анюта подошла к печке.
        — Вы не раздевайтесь, Александра Николаевна, и вы, Елена Петровна. Идемте к нам, там отдохнете, покушаете.
        — А меня куда определите?  — сделал обиженное лицо Игорь Александрович.  — Забыли старика?
        — Никого не забыли,  — серьезно ответила Анюта.  — Вас старый ваш друг, Александр Иванович, зовет к себе в мужскую компанию.
        — А ребят куда?  — забеспокоилась Елена Петровна.
        — Все будет в порядке,  — заверила Женя,  — их накормят здесь, а потом мы устроим.
        — Самое главное  — накормят, а что будет потом, меня уже не так волнует,  — рассмеялась Елена Петровна.
        Женя увидела среди ребят Лену и поспешила к ней.
        — Ленок, дорогая,  — сказала она обрадованно и чмокнула ее прямо в губы,  — соскучилась я по тебе, просто до смерти.
        — И я тоже,  — Лена дружески обняла Женю за плечи и потащила ее в свободный угол большой клубной комнаты.  — Дала же ты мне задачу, с ума сойдешь.
        — Ты насчет ситца?
        Лена кивнула головой.
        — Ну да. Обегала все магазины, но именно такой расцветки как на зло нет нигде.
        — Я уже обошлась,  — Жене не терпелось заговорить о том, что ее волновало больше всего.  — Как Николай?
        — Все хорошо. После того, как мы проработали его на комсомольском с песочком…
        — Как же я волновалась тогда! Но я очень рада, Леночка, что вы отнеслись к нему по-товарищески. А как же иначе? Ведь он тогда на соревнованиях всех победил, всех ремесленников. За одно это…
        — Дурочка ты. У спортсмена есть не только спортивное, но и морально-этическое лицо. Ну, это газетный термин. А попросту говоря, он должен и в своей личной жизни ко многому построже относиться. Но он наш товарищ, был товарищем и остался им. А это главное.
        — Это главное,  — охотно подтвердила Женя.  — А что там у него за история была?
        — Это ты о романтическом говоришь? О, это такой секрет. Я тебе расскажу, только ты никому ни гу-гу. Познакомился он при каких-то весьма странных обстоятельствах с какой-то тригонометрической величиной.  — Лена взглянула на свою собеседницу и невольно рассмеялась  — такой у нее был растерянный вид.  — Не понимаешь? Имя у нее тригонометрическое  — Тангенс. А сама она довольно реальная величина. И свела она с ума Николая.
        — Свела с ума!  — с острым чувством зависти к этой неизвестной и такой счастливой величине повторила Женя.
        — Но все это, кажется, в прошлом. А теперь Николай приходит постепенно в себя.
        Женя готова была до бесконечности слушать о Николае, его горестях и радостях, но надо было бежать к Анюте  — ей там одной, наверное, трудно было.
        Над домом, где жила Анюта, из трубы тянулся веселый дымок  — верный признак, что хозяева что-то готовят. Женя прошла по двору мимо Салтана, который хотя и залез в конуру, спасаясь от холода, но все же бдительно выставил из нее свою покрытую инеем морду. На крыльце из-под ног выскочил кот Васька и юркнул с Женей в дом.
        Александра Николаевна и Елена Петровна уже сидели за столом и ели с аппетитом яичницу с салом. Возле стола стояла, счастливая тем, что довольны были гости, мать Анюты, Полина Степановна.
        Женя прошла на кухню. Анюта возилась у плиты.
        — Как?  — коротко спросила Женя.
        Анюта хорошо поняла, к чему относится это слово, и, дуя на кофейную пену, так же коротко сказала:
        — Великолепно! Вынимай из духовки пирог, а я принесу кофе. По-моему, им все нравится.
        — Может, делают вид?
        — Нет, как будто искренне. Елена Петровна, если чем недовольна, прямо говорит. Мне Виктор о ней рассказывал.
        — А его мама как?
        — Ну, такая, какой я представляла себе. Сдержанная, тихая, наверное, очень заботливая. На меня все смотрит, как будто изучает.
        — А чего ей тебя изучать?
        — Виктор, наверное, рассказывал ей обо мне. Должна же она знать, с кем дружит сын. Бери пирог и неси.
        — Что за ароматы неземные!  — воскликнула Елена Петровна, когда девочки внесли в комнату кофейник и пирог.  — О горячем кофе я мечтала.
        Анюта разлила кофе по чашкам.
        — А пирог очень красивый. Вы пекли?  — спросила Александра Николаевна хозяйку дома.
        — Нет, девчонки. Они насчет этого мастерицы,  — ответила Полина Степановна, тоже присаживаясь к столу.
        — А у меня…  — вздохнула Александра Николаевна.  — Правда, он мальчик, с него и спрос меньше. Да я и сама ему ничего не позволяю делать, совсем слабый он.
        — Александра Николаевна, а как он у нас в поле работал!  — Анюте очень хотелось доказать матери Виктора, что сын ее вовсе не такой уж неприспособленный.  — Он работал наравне со всеми.
        Анюта присела к столу и стала рассказывать, как трудились лагерные школьники в поле.
        — Это очень интересно,  — восхищенно произнесла Елена Петровна.  — Ты так обо всем этом говоришь, что хочется самой взять руль трактора и выехать на борозду.
        — Очень интересно,  — похвалила и Александра Николаевна девушку.  — Я так и вижу моего Виктора с граблями. Он такой неловкий.
        — Он хороший, ваш Виктор,  — заметила Женя.
        Пересели на диван.
        — Расскажи еще что-нибудь,  — попросила Александра Николаевна Анюту.  — Ведь вы с ним, кажется, друзья. И коров вместе пасли.
        — Было и это. Нет, он настоящий парень, ей-богу, тетенька Шура!
        Анюта сказала это просто, не думая, какое впечатление произведут ее слова на мать Виктора. Именно поэтому Александра Николаевна и почувствовала в них искренность.
        В репродукторе, который висел на стене между двумя окнами, что-то заскрежетало, потом чей-то меланхоличный голос доложил:
        — Товарищи колхозники! Сейчас в клубе начнутся танцы и разные игры. А потом будет концерт.
        Женя вскочила.
        — Танцы, Анька! И без нас!
        — Это никак невозможно,  — рассмеялась Елена Петровна.  — Идите, идите, мы тут посидим, пока время есть.
        — Не обидитесь на нас?  — спросила Анюта, тоже вставая.
        — Идите, идите,  — разрешила и Александра Николаевна, которой теперь уже все нравилось в этой девушке.
        В жарко натопленном клубном зале стулья были убраны в сторону и на них чинно сидели принаряженные колхозные девушки. У двери стояла толпа ребят. Они делали вид, что сюда зашли совершенно случайно, и деловито беседовали о чем-то своем.
        Громко, на весь зал, играла радиола, но никто не решался открыть бал. Потом музыка смолкла.
        Нонна подбежала к Николаю.
        — Колька, поставь фокстрот, на обороте пластинки.
        Николай переменил пластинку. Но девушки продолжали по-прежнему сидеть с напряженными лицами, а ребята, засунув руки в карманы, все еще стояли у двери, хотя беседа их протекала уже не так увлеченно.
        Кончилась и эта пластинка. Нонна встала и, постукивая каблучками, снова пошла через весь зал к Николаю. Что-то шепнула ему, тот улыбнулся и кивнул головой. Затем захлопал в ладоши и крикнул:
        — А сейчас будет танго. Барышни приглашают кавалеров, или, говоря по-нашему,  — девчонки мальчишек.
        Нонна подбежала к Феде и схватила его за руку.
        — Пойдем.
        — Да что ты. Никто ведь. Все смотрят,  — забубнил, озираясь вокруг, Федя.
        — Ничего, кому-нибудь надо начинать.
        Сейчас же Лена подхватила Николая, Женя, не успевшая опередить Лену, бросилась к первому попавшемуся кавалеру  — Григорию Павловичу. Анюта пошла с Виктором. И на танцевальной площадке сразу стало тесно.
        — Играть сегодня будешь? Не передумал?  — спросила Анюта у Виктора.  — Мы специально настройщика из города привозили.
        — Буду, конечно.
        — А я говорила с мамой твоей. Рассказывала про тебя, как ты с граблями воевал.
        Пластинка кончилась. Николай поставил другую. И теперь уже сразу пошло несколько пар.
        Из противоположного конца зала Женя наблюдала за Николаем  — он никого не приглашал и стоял возле радиолы, о чем-то разговаривая со своим подшефным Толей. Девушка стала пробираться к нему, идя вдоль стен, чтобы не мешать танцующим. Но не прошла она и нескольких шагов, как ее подхватила Лена.
        — Ты мне очень нужна. Выйдем на минутку.
        Бросив грустный взгляд в угол, где стоял Николай, Женя покорно пошла за подругой.
        — Скажи мне, где доктор?  — сразу же набросилась на нее Лена, когда они очутились в коридоре.  — Почему его нет здесь?
        — Мы его звали. Не знаю, почему его нет.
        — Понимаешь, Женечка, я не могу здесь веселиться, когда он… Может, с ним что-нибудь случилось. Тут есть телефон? Можно позвонить?
        — Ну, конечно,  — успокоила ее Женя.  — Пойдем покажу.
        Телефон был в кабинете директора, на первом этаже. Девушки спустились вниз и пошли через спортивный зал.
        Здесь тоже было многолюдно и шумно. Одни упражнялись на снарядах, другие играли в баскетбол. Подле окна, окруженные плотным кольцом болельщиков, играли в настольный теннис две пары.
        — Смотри, ваш Саша Маслов,  — проговорила на ходу Женя.  — Царит здесь.
        — После победы над ремесленниками он решил, что создан для пинг-понга,  — также на ходу пояснила Лена.  — А до лагеря он совсем не признавал спорта, говорил, не нужен он ему.
        — Стойте, девушки,  — преградил им дорогу Генка.  — Олег!  — крикнул он.  — Вот два игрока в волейбол!
        — Нет, мальчики, даже не думайте,  — отстраняя его в сторону, бросила Женя.  — Важное дело, мы торопимся.
        Подбежали Олег и Севка.
        — Во всяком случае, полчаса вы с нами поиграете,  — заявил Олег.
        — Олег, пропусти,  — рассердилась Лена.  — Говорят ему, торопимся, а он какие-то полчаса.
        Олег схватил за руку Лену, Севка  — Женю, но девчонки отчаянно завизжали, вырвались от них и бросились прямо к двери.
        В кабинете директора, к счастью, никого не было.
        — Вот телефон,  — указала на письменный стол Женя.  — Проси двадцать седьмой номер или просто больницу.
        — До чего же золото ты, Женька. А теперь иди, я сама поговорю.
        Когда Женя вернулась в зал, танцы уже прекратились и стулья снова были расставлены аккуратными рядами. Зал был заполнен. Женя остановилась в проходе, отыскивая глазами свободный стул.
        Мимо нее прошла Елена Петровна.
        — Ну что, наплясалась?  — спросила она.
        — Да, сил нет!  — сказала девочка явную неправду, чтобы только не огорчать эту симпатичную женщину.
        С озабоченным видом по проходу пробирался Леонид Васильевич.
        — Послушайте, молодой человек,  — окликнула его Елена Петровна,  — что это вы от нас прячетесь?
        — Ничего не прячусь, Елена Петровна. Дел много, я ведь тоже участвую в концерте.
        — Что вы говорите? В качестве кого?
        — Это пока секрет. Увидите сами.
        На сцену поднялся Александр Иванович, и Елена Петровна с Женей поспешили занять места.
        — Должен заранее сказать,  — начал Александр Иванович,  — что никаких речей произносить не буду. Не буду распространяться о той хорошей теплой дружбе, которая установилась между нами и нашими гостями, настолько теплой, что сегодня, в такой мороз, все они приехали к нам, даже почтенные и уважаемые наши «старики».  — Он поклонился в сторону первого ряда.  — Надеюсь, вы меня извините за это слово.
        — Сегодня такой день, что простишь и не это,  — крикнула с места Елена Петровна.
        — Вот видите. И плоды этой дружбы видны во всем, даже вот в этом.  — Он вытащил из кармана бумажку и поднял ее над головой.  — Это, товарищи, решение правления нашего колхоза о начислении трудодней московским школьникам, работавшим на полях и фермах.
        Громкие аплодисменты заглушили его последние слова. И под эти аплодисменты Александр Иванович быстро сошел с эстрады.
        — Что вы, ребята, имейте совесть!  — послышался из-за кулис чей-то голос, а следом, явно кем-то вытолкнутый, на сцене появился Саша Еремин.
        Оказавшись под взглядами сотен глаз, он нерешительно подошел к рампе и, запинаясь, начал:
        — Вот, вытолкнули меня. Хотят, чтобы я сказал о себе. Я, товарищи, всегда любил технику, ну, моторы разные, механизмы. И трактор изучил. Как приехал сюда, работал у вас на тракторе. Помните? И вот, товарищи, я заявляю,  — голос его уже окреп и звучал теперь почти торжественно,  — я обещаю, что закончу школу, это будет через полгода, и приеду к вам, ребята. Трактористом… Или кем меня поставят.
        — Зачем одному,  — послышался женский голос из глубины зала.  — Давайте всем классом. Для всех найдется работа.
        — Можно и всем!  — с воодушевлением пообещал Саша, но тут же поправился.  — Ну, всем классом, наверное, не получится, но многие, как и я, думают к вам приехать.  — Он хотел говорить еще, но в это время из-за занавеса показалась чья-то рука и потянула его за рукав.  — Вот, не дают мне досказать,  — улыбнулся он и, сделав прощальный жест рукой, скрылся за кулисами.
        У рампы появился Федя. Выждав, как подобает настоящему конферансье, пока не успокоится публика, он торжественно произнес:
        — Начинаем концерт.  — И крикнул кому-то за кулисы:  — Давайте занавес!
        Занавес раздвинулся  — и перед зрителями предстал оркестр бережковских школьников в полном его составе. Поблескивали под светом ламп инструменты, лица у музыкантов были сосредоточенными.
        Из боковой кулисы вышел Игорь Александрович и встал перед оркестром. Поднялся со своего места Федя и, держа в руке мандолину, объявил:
        — Попурри из русских песен.
        Игорь Александрович взмахнул палочкой, одновременно разметались по плечам его длинные седые волосы. Затем, после небольшой паузы, оркестр начал.
        Знакомые всем с детства мелодии, широкие и привольные, веселые и грустные, захватили слушателей. Играл оркестр стройно и слаженно, подчиняясь каждому, самому, казалось бы, неуловимому движению дирижерской палочки.
        — Браво!  — крикнул кто-то на весь зал.
        И сейчас же все начали дружно хлопать.
        Старый дирижер и школьники долго раскланивались. Затем Игорь Александрович сказал:
        — А теперь передаю бразды правления моему молодому коллеге.
        Он вручил Феде дирижерскую палочку.
        После вальса оркестр сыграл венгерский танец, потом отрывок из балета Чайковского. А потом Олег вскочил со своего места и, перекрывая восторженные возгласы и аплодисменты, заорал:
        — Федя! Дай «Светит месяц»! Тряхни стариной!
        Федя улыбнулся и подмигнул Олегу. И под одобрение всего зала оркестр начал свой знаменитый «Светит месяц». Но это был уже не тот «месяц», который многие месяцы терзал уши слушателей, а хорошо срепетированное музыкальное произведение.
        Вместе со всеми, не жалея ладоней, хлопал Виктор. В эту сыгранность оркестра он, его первый руководитель и дирижер, вложил немало труда и нервов, и ему, как никому другому, сейчас особенно было радостно. Потом он вспомнил  — скоро предстояло выступать ему самому, надо было успокоиться, сосредоточиться. И он, не дождавшись, когда кончит играть оркестр, ушел в отведенную для артистов комнату.
        Здесь никого не было. Несколько канцелярских столов, поставленных один на другой, были отодвинуты к стене. У окна стояла одинокая табуретка, Виктор сел на нее.
        Ведь это первое его выступление после. После чего? Он сам не знал, как точно назвать то, что с ним было прошлой зимой, весной. Болезнь? Да, конечно, болезнь. Упадок сил, сначала физических, а потом и моральных. А сейчас как? Назвать себя Геркулесом он, конечно, еще не может, но он уже может долго играть, без напряжения исполнять трудные вещи. И самочувствие совсем другое, а главное, появилась какая-то в полном смысле слова жажда к работе. И вот сегодня он должен выступать.
        Виктор прошелся по комнате. Даже сердце билось учащенно, так он волновался.
        Скрипнула дверь. Он обернулся  — на пороге стояли мать и Анюта.
        — Мы тебе не помешаем, Витенька?  — робко спросила Александра Николаевна.
        — Мама не знала, как тебя найти, Витя,  — словно оправдываясь, объяснила свой приход Анюта.  — Я вот проводила ее… Я вам больше не нужна, тетя Шура?
        — Куда ты удираешь?  — удержала ее за руку Александра Николаевна.  — Мы здесь долго не будем.
        — Мама, ты, конечно, пришла меня успокаивать,  — попытался улыбнуться Виктор.  — Так имей в виду, что я совершенно спокоен. Даже удивляюсь себе, совсем не волнуюсь.
        — А волноваться, собственно, и нечего. Ты теперь у меня совсем молодец,  — не очень-то веря в спокойствие сына, сказала мать.
        В комнату вошли Леонид Васильевич и Николай.
        — Решили зайти к тебе. Как самочувствие? На уровне?  — преувеличенно бодрым тоном спросил Николай и похлопал друга по плечу.
        — Еще как!  — в тон ему ответил Виктор.
        — А я, собственно, вот за чем,  — пояснил Леонид Васильевич.  — Зинаида Федоровна просила. Она, сам знаешь, не смогла приехать. Очень жалеет, хотела тебя послушать, ну и просила, чтобы ты не волновался.
        — Да он совсем не волнуется, Леонид Васильевич,  — смеясь, ответила за Виктора Анюта.  — На уровне он.
        Из зала доносились звуки баяна, под которые два сильных женских голоса жаловались друг другу на неразделенную любовь. Потом послышались аплодисменты и под их шум дверь распахнулась и в комнату вбежали Олег и Генка.
        — Витька!  — еще с порога крикнул Олег.  — Смотри не подкачай! Держи марку!
        — Ну, хватит, товарищи, а то мы его совсем замучаем своей заботой,  — рассмеялся Леонид Васильевич, подхватил под руку Олега и Генку и потянул их к выходу из комнаты.
        — Прямо паломничество какое-то,  — улыбнулась Александра Николаевна, очень довольная тем, что все так внимательны к ее сыну.
        — Слушай, Николай,  — сказал Леонид Васильевич, когда они очутились в коридоре,  — не забудь проверить у Александра Ивановича, как наши лодки.
        — Сейчас узнаю.
        Николай отправился на поиски председателя колхоза. Спускаясь по лестнице, он столкнулся с Еленой Петровной.
        — Ради бога, я уже целую вечность плутаю,  — взмолилась она,  — где тут комната, в которой спрятался Виктор. Надо же дать ему последние наставления и вообще немного успокоить.
        Николай указал, где комната, и Елена Петровна поспешила туда.
        Когда, договорившись обо всем с Александром Ивановичем, Николай прошел за кулисы, Виктор уже сидел за роялем и играл. Сколько лет знал Николай своего приятеля, множество раз слушал его игру, но как-то никогда не обращал внимания на его лицо. А сейчас оно поразило его. Это был Виктор и не Виктор. Лицо его стало другим, даже красивым. Бледные губы плотно сжаты, а глаза… Ну, конечно же, Витька настоящий талант, в нем есть что-то артистическое. Потом Николай стал смотреть в зал. Видимо, не на него одного игра Виктора производила большое впечатление. Все слушали, не шелохнувшись, некоторые с закрытыми глазами. Какой-то старик в первом ряду покачивал в такт музыке головой. Две девушки сидели обнявшись, и обе чему-то хорошо улыбались.
        Но вот музыка оборвалась, Виктор встал со стула, раскрасневшийся и взволнованный, и начал раскланиваться.
        Виктора долго не отпускали со сцены. Он сыграл еще несколько вещей. Потом, когда все кончилось, возбужденный и счастливый, он пробежал мимо Николая, даже не заметив его. Николай хотел броситься за ним, но навстречу ему шла Женя в очень ярком, пестром и очень шедшем к ней русском народном платье.
        — Ты что, не будешь смотреть, как я пляшу?  — спросила она.
        — Посмотрю,  — ответил Николай и вернулся на прежнее место.
        Баянист играл простенькую мелодию. Танцевала Женя тоже незатейливо и бесхитростно. И, странное дело, именно сейчас Николай подумал о Тангенс, но подумал о ней уже по-иному. До сих пор ему казалось, что на всем свете существует только одна она, что больше никого нет и не будет. А сейчас эти звуки баяна, эта девчонка, медленно и плавно двигавшаяся по сцене в такт музыке, ее светящиеся счастьем глаза  — все это словно бы встряхнуло его. И он вдруг снова поверил, что есть еще, кроме Тангенс, девушки на земле, есть и хорошие друзья и еще будет, обязательно будет большое настоящее счастье…
        Разрумянившаяся, с капельками пота на лбу, Женя выскочила за кулисы. Николай преградил ей дорогу, схватил за руку и потянул за собой.
        — Постой, куда ты,  — едва переводя дыхание, сказала она.
        — Вот сюда.  — Он подвел ее к стоящему у стены листу фанеры, на котором были намалеваны окно и кусты роз под ним, и, показывая рукой на яркие цветы, сказал:  — Если бы мог, сорвал бы их и преподнес тебе….
        — Мне? За что?  — спросила девушка, не понимая, чем заслужила такой поэтический подарок.
        — За твой танец. Я даже поцеловал бы тебя, если бы не боялся, что нас увидят.
        — Знаешь, Коля,  — Женя сразу стала серьезной.  — Ты же знаешь, мне ничего от тебя не надо. Даже этих бутафорских роз. Ты мне нравишься, и все…  — Но тут же со всей непоследовательностью добавила:  — Ты преподнеси лучше эти розы своей мадам Икс…
        — Какой Икс?
        — Ну, Игрек… Хотя это алгебра, а у тебя тригонометрическая величина.
        — А-а,  — протянул Николай, поняв, о чем говорит девушка.  — Слушай и запомни, что я тебе скажу. Все эти таинственные иксы и игреки уже не для меня. И не по мне. Ей-богу, лучше, когда во всем ясность, как у тебя. И хватит об этом. А сейчас мы сделаем так. У вас есть лыжи? Много лыж?
        — Лыжи? Зачем?
        — А мы проводим взрослых, а сами, всей компанией, пойдем кататься. А? Как ты думаешь? Зима так зима!
        — Ну что за Николай!  — восторженно воскликнула девушка.  — Будут лыжи! Для всех будут!
        Мимо них прошли Федя и с ним трое мужчин в черных фраках и чалмах, сооруженных из полотенец. Мужчины задержались, а Федя вышел на сцену и громко объявил:
        — Проездом из Оклахомы в Москву в Бережках остановился всемирно известный факир Фузияма со своими ассистентами Сакраменто и Орландо. Только одна гастроль!
        Затем на сцену вышли «факиры» и церемонно раскланялись.
        — Это же ваш Леонид Васильевич,  — сказала шепотом Женя.  — Колька, неужели ты не узнаешь?
        — Конечно, он,  — признался Николай, еще в школе видевший репетиции будущих «факиров».
        — А длинный кто?.. Неужели Олег?
        — Он. А тот, второй ассистент, Орландо, это Севка.
        Главный факир, он же Леонид Васильевич, вынул из кармана колоду карт и стал проделывать фокусы. Получались они у него довольно эффектно, об этом можно было судить по одобрительному гулу, доносившемуся из зала. Потом Федя поднял руку и снова объявил:
        — А сейчас факир Нагасаки.
        — Фузияма,  — поправил его Олег.
        — Простите, факир Фузияма проведет сеанс массового гипноза. Слабонервных и детей до шестнадцати лет просим покинуть зал.
        «Факир» сделал несколько плавных движений рукой  — и оба его ассистента как стояли, так и «заснули». Затем он повелительно сказал:
        — Вот перед вами река. Смотрите, не замочите ноги.
        Севка сейчас же перепрыгнул через воображаемую реку, но, видимо, попал все-таки в воду и стал энергично отряхиваться. Подошел к «реке» Олег, закатал штаны и стал переходить ее вброд. Вот вода дошла до коленей, до пояса, до шеи, покрыла его с головой. Уже нечем дышать. Но он снова вынырнул и выбрался, наконец, на берег. Здесь снял с себя фрак, стянул рубашку и взялся за брюки. Но тут же Леонид Васильевич с нарочитым испугом и под громкий смех всего зала остановил его. Потом оба ассистента начали брызгать друг на друга пригоршнями воды, завязалась целая морская баталия. Наконец, все трое сбросили с голов чалмы и начали раскланиваться.
        Уже за кулисами Леонид Васильевич задержался возле Николая и спросил его, улыбаясь:
        — Как ты думаешь, эти фокусы не очень уронят мой авторитет?
        — Что вы!  — воскликнула Женя.  — Они подымут его на недосягаемую высоту! У нас любят простых и веселых людей.
        Концерт окончился. Нетерпеливые любители танцев бросились к стульям  — надо было поскорее приготовить зал. Кто-то открыл форточку, и со двора потянул морозный воздух.
        — Все было так хорошо,  — оказала, направляясь к выходу, Александра Николаевна,  — а вот перспектива ехать не очень приятная…
        — Отчего же,  — заметил Игорь Александрович.  — Одно удовольствие проехаться по морозцу.
        К ним подошли Александр Иванович, Анюта и Женя.
        — Дорогие гости, вот такая штука. Молодежь собирается устроить небольшую прогулку на лыжах. Ну, на то она и молодежь, ей по штату положено. А я хочу пригласить вас. У нас неплохая птицеферма, новый коровник, свинарник лучший в районе. Приглашаю вас от имени правления и от себя лично осмотреть наше хозяйство. Часок, не больше.
        Александра Николаевна переглянулась с Еленой Петровной.
        — Вы знаете, Александр Иванович, мы очень рады бы. Но, право же, поздно. Столько впечатлений, столько волнений  — и все сразу за один день. Да и не последний раз мы у вас, наверное.
        — Право же, оставайтесь,  — попросила Анюта.  — Мы немного на лыжах покатаемся, а потом вас проводим. Если только вы не устали, конечно.
        — В том-то и дело, что устали, девочки,  — сказала Елена Петровна.
        — Очень жалко, но… ничего не поделаешь,  — разводя руками, сказал Александр Иванович и крикнул через весь зал:  — Павел Пантелеевич, как твой рысак, готов?
        Из угла зала донеслось басовитое:
        — Застоялся, Александр Иванович.
        — Тогда подавай к крыльцу свою колесницу. Подбежал Виктор.
        — Мама, я останусь на часок.
        — Слышала, слышала. Только не отморозь нос.
        — Начинается,  — недовольно поморщился юноша.
        — Ну-ну, не буду.
        Принесли шубы колхозных сторожей и валенки. Старшее поколение гостей при помощи младшего поколения стало облачаться во все эти тяжелые зимние доспехи.
        — Так ты смотри, Анюта,  — повернувшись к девочке, проговорила Александра Николаевна,  — приезжай к нам в Москву, обязательно. Найдется где и переночевать.
        — И Женю пригласи, мама,  — напомнил Виктор.
        — Это само собой разумеется,  — нашлась Александра Николаевна.  — Ведь где Анюта, там и Женя.
        Наконец все вышли на улицу. Полная луна плыла высоко в небе. Поскрипывая валенками на морозном снегу, расходились после концерта колхозники. В конце деревни молодые голоса пели о весне на Заречной улице.
        Леонид Васильевич стоял на лыжах, опершись на палки, возле рысака Павла Пантелеевича. Лошадь нетерпеливо фыркала, искоса посматривая на незнакомого лыжника. А лыжник… Ему представилась далекая деревня его детства  — те же заснеженные улочки, дома под снеговыми шапками. Только не было на столбах электрических фонарей, не было такого клуба, автомашин. Вспомнились и первые самодельные лыжи. Чуть ли не в такую же лунную морозную ночь вышел он на них тогда на первую свою лыжную прогулку.
        — Леонид Васильевич,  — услышал он рядом с собой голос Елены Петровны.  — Вы что же, не с нами? Изменяете нам?
        — Изменяю, Елена Петровна. Хочется с ребятами пройтись. Погода такая замечательная!
        Елена Петровна подошла ближе.
        — Вот вы, молодой человек, на сцене так хорошо разыграли факира.  — Она говорила очень серьезно, без обычной своей шутливости.  — А ведь вы маг и волшебник и в жизни. Поглядите, что вы сделали с Виктором! Говорят, и другие ваши питомцы расправляют крылья.
        — А с чего все это началось, дорогой коллега? Ко мне пришла некая сердитая женщина, накричала на меня, перетрясла все мое хозяйство и заставила о многом продумать. Так что вы не очень скромничайте.
        — Ну, не будем друг на друга сваливать! Важно, что мальчишки становятся людьми!
        Санки тронулись к станции, а лыжники, вытянувшись в цепочку, направились к лесу.
        Леонид Васильевич пропустил всех вперед и пошел замыкающим. Небольшое расстояние до леса надо было пробежать полем. Здесь дул ветер, мела поземка. Но неожиданно впереди все остановились. Леонид Васильевич подъехал ближе и увидел окруженных ребятами доктора и Лену. Оба они тоже были на лыжах, лица их запорошил снег.
        — Вот видите,  — весело крикнула Леониду Васильевичу Лена.  — И доктор с нами. Только-только кончил дежурство.
        Потирая руки и прыгая с ноги на ногу, чтобы согреться, Дмитрий Иванович сказал:
        — Оказывается, сегодня не так холодно. Такие встречи, Леонид Васильевич, как сегодня, согревают сердца.
        Николай толкнул в снег Олега, крикнул: «Вперед!»  — и побежал по нетронутому снегу.
        Все бросились за ним.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к