Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Гуров Игорь: " Зарево Над Предгорьями " - читать онлайн

Сохранить .

        Зарево над предгорьями Игорь Петрович Гуров

        Повесть рассказывает о захватывающих приключения юных партизан в горах Кавказа во время Великой отечественной войны.

        

        Игорь Гуров
        Зарево над предгорьями

        

        НА ПРИМОРСКОМ ШОССЕ

        Вовка проснулся от какого-то далекого грохота. «Гром,  — подумал он с тревогой.  — Неужели дождь?» Несколько минут он лежал молча, прислушиваясь. Все было тихо. Но, чу, опять грохнуло.
        — Измаил,  — тихонько позвал он спящего рядом друга-адыгейца.  — Зимка, а Зимка!
        — Мм…  — промычал тот.
        — Тс… Тише ты, дежурный вожатый услышит.
        — Ну чего тебе?  — недовольно сквозь сон спросил Измаил.
        — Гром.
        Сна у Измаила как не бывало.
        — Гром! Дождь! Он же соревнования сорвет!
        — Пойдем посмотрим,  — предложил Вовка.
        — А вдруг Варя увидит? Она сегодня дежурит.
        Варя была одной из самых строгих вожатых приморского лагеря, и попасться ей на глаза гуляющими среди ночи не предвещало ничего хорошего.
        — Да…  — в раздумье проговорил Вовка.  — Давай через лаз.
        — Давай!
        Мальчики натянули рубашки и на цыпочках двинулись вглубь палатки. Низ туго натянутого полотна отгибался и образовывал довольно широкий лаз, неизвестный никому, кроме Вовки и Измаила. Они уже не раз пользовались этим секретным ходом для того, чтобы во время тихого часа удрать в горы или ночью пойти на рыбалку.
        Друзья долго пробирались ползком. Лишь добравшись до зарослей орешника и кизила, они поднялись во весь рост: здесь их никто не мог увидеть.
        — Чего ты сочиняешь?  — ворчал Измаил.  — Нет ни дождя, ни грома. Спали бы сейчас и спали. Чего бестолку ходить?
        Вовка и сам был озадачен. Ярко светила большая луна, ни одно облачко не затемняло неба, и грому неоткуда было взяться.
        — Бум, бум!  — донеслись со стороны моря глухие удары.
        — Это на море корабли стреляют!  — крикнул Измаил.  — Бежим посмотрим!  — И кубарем покатился под откос к белеющей внизу ленте приморского шоссе. Вовка бросился вслед за ним.
        Перебежав шоссе, они встали над обрывом. Далеко внизу чуть плескалось море. Освещенное луной, оно казалось необычным, сказочным. И это впечатление усиливали громады гор, из-за которых подымалась розовая утренняя заря, тополя, казавшиеся черными в предутренний час, россыпь белых островерхих палаток лагеря.
        Друзья долго всматривались в гладь моря.
        — Смотри, корабль!  — крикнул Измаил.
        Но Вовка уже сам заметил вылетевший из-за мыса эсминец.
        — Это «Грозный»! Я видел его в порту!
        С огромным буруном вспененной воды на носу несся невдалеке от берега эсминец. Как зачарованные смотрели мальчики на грозно ощетинившиеся орудийные башни, чуть скошенные назад трубы. И вдруг горячая струя воздуха, золотые клубы огня взметнулись к небу. Корабль затянуло дымом, раздался тяжелый двойной грохот. Гром носовых орудий слился с грохотом орудий на корме; через несколько мгновений этот грохот повторило эхо горных ущелий.
        Один за другим над морем гремели залпы.
        — Смотри, смотри!  — воскликнул Измаил.  — Они по самолету стреляют.
        — Ну чего же особенного?  — невозмутимо отозвался Вовка.  — Маневры.
        Отстреливаясь от наседавших на него двух самолетов, эсминец уходил все дальше от берега. Когда залпы орудий стали чуть слышны, мальчики тем же путем, никем не замеченные, возвратились к себе в палатку. Но уснуть под впечатлением только что виденного они не могли.
        — Вовка,  — зашептал Измаил.  — А если бы война, ты что бы делал?
        — Я?.. Я попросился бы к брату Юрке на заставу. Только ведь не позволят,  — он вздохнул.  — Что нам делать? Так бы и пришлось учиться, как учились.
        — А если бы белые или фашисты сюда пришли, тогда что?  — продолжал допытываться Измаил.
        — Тогда бы я, Зимка, в партизаны пошел.
        — А я бы в конницу,  — быстро зашептал Измаил.  — Вот я в ауле кино смотрел. Там один парнишка в конницу попал, на тачанке ездил и из пулемета строчил по белякам. Красота!
        — Да,  — согласился Вовка.  — В коннице тоже здорово.
        Через откинутый полог палатки проскользнул первый луч солнца. Наступило утро 22 июня 1941 года.
        Ровно в девять часов запели горны, разнеслась по лагерю барабанная дробь. Замер строй отрядов. По высокой мачте пополз вверх флаг общелагерных стрелковых соревнований. По жребию Вовке досталось стрелять в последней группе. Это огорчило его: слишком велико было нетерпение, и он очень завидовал Измаилу, который стрелял одним из первых.
        Самой трудной была стрельба по движущейся цели. Неожиданно из окопчика появлялся макет самолета; он быстро пролетал по фронту и скрывался. Затем вылетал второй, третий.
        Измаил пришел с линии огня смущенный и расстроенный: ему удалось попасть лишь в один из трех самолетов.
        — Ты понимаешь, что неправильно?  — отведя друга в сторону, объяснял Вовка.  — Не так нужно стрелять. Самолет вот здесь, а целиться надо на два корпуса вперед. Пока ты выстрелишь и пуля долетит, самолет будет как раз на том месте.
        — Говорить-то просто,  — огрызнулся Измаил.  — Посмотрим, как еще ты будешь стрелять.
        Выпущенные Вовкой пули ложились одна за другой в самый центр мишеней. В упражнении по движущейся цели он сбил все три самолета.
        На зеленой площадке снова выстроились отряды. Начальник лагеря Борис Владимирович зачитал решение жюри. Первое место присуждалось Владимиру Кошубе. Тут же покрасневшему Вовке вручили приз — настоящий полевой бинокль в футляре из желтой скрипящей кожи. Подарки получили десять лучших стрелков. Среди них был и Измаил; ему достались компас и книга в красивом переплете.
        Вручение подарков подходило к концу, когда у ворот лагеря остановилась легковая машина. Приехала Новикова — секретарь горкома комсомола близлежащего портового города. Она отозвала начальника лагеря в сторону и что-то взволнованно говорила ему. Менее чем через полчаса все уже знали о начавшейся войне.

        В тот предрассветный час, когда Вовка и Измаил наблюдали за боем эсминца «Грозный» с фашистскими самолетами, командир казачьего корпуса генерал Тюриченко читал только что полученную из Москвы шифровку. Она была краткой: корпусу приказывалось в ближайшем порту грузиться на пароходы и идти под Одессу.
        Через два часа первый полк начал грузиться на теплоход и прицепленные к нему две большие баржи.
        Погрузка была в самом разгаре, когда из-за облака вынырнул раскрашенный под фазана самолет с крестами на крыльях и хвосте. Зенитная батарея, прикрывающая порт, еще не успела открыть огонь, как от самолета отделилось несколько черных бомбовых капель. Они разорвались в центре одного из эскадронов. Дико заржали раненые кони; уцелевшие, бешено храпя, обрывая чембура, бросились в разные стороны, топча раненых и убитых казаков и коней. Гитлеровский самолет ушел в море и скрылся за горизонтом.
        Генерал Тюриченко последними словами клял «фазана». Представитель Ставки молча курил и не одергивал Тюриченко.

        Кончилась радостная лагерная жизнь. Отправился с попутной машиной в аул Псекупс Измаил Имангулов, увезли ребят из младших отрядов. Старшие пионеры пытались добраться домой сами. Хотел было уехать самостоятельно и Вовка, но на полпути к железнодорожной станции его догнала строгая Варя и, не слушая никаких возражений, отвела обратно в лагерь.
        — Поедешь со мной,  — заявила она.
        Вовка смирился: Варя была старшей пионервожатой в его школе, и ссора с ней могла привести к неприятному разговору на сборе отряда.
        Впрочем, ему не пришлось жалеть о своем возвращении. Постройки лагеря, его палатки занимала часть береговой обороны. Конечно, из-за того, чтобы посмотреть, как матросы устанавливают пушки и огромные толстые трубы дальномеров, как монтируют радиостанцию, наконец просто походить за строем моряков, воображая себя таким же, как они, подтянутым, одетым в замечательную форму с синим воротником,  — из-за этого стоило остаться. Когда Варя на следующее утро велела быстро собираться, Вовка был очень недоволен.
        До железнодорожной станции нужно было идти пешком, так как машины уже сдали в одну из армейских частей. Человек пятьдесят детей, пионервожатая Варя и начальник лагеря Борис Владимирович бодро зашагали по белому, как будто посыпанному пудрой, приморскому шоссе.
        Вовка время от времени подходил к обрыву, вынимал из футляра бинокль и всматривался в морской горизонт. Было очень приятно смотреть из своего собственного бинокля, полученного в награду за отличную стрельбу. Но в море не показывалось ни одного дымка, ни одного паруса, и Вовка с сожалением вкладывал бинокль обратно в футляр.
        Шоссе взбиралось в гору. На ее вершине в тени кедров стояли два матроса.
        «Наблюдатели»,  — определил Вовка.
        Закинув за плечи винтовки без штыков, матросы попеременно смотрели на виднеющийся внизу портовый город в точно такой же, как у Вовки, бинокль. Вовка встал неподалеку от них и тоже вытащил бинокль. Высокий белокурый матрос в лихо сдвинутой на затылок бескозырке посмотрел на него и весело присвистнул. Наверное, он хотел что-то сказать, но из порта донеслись два глухих взрыва, и он поспешно повернулся в ту сторону.
        — Что там?  — спросил другой матрос.
        — Прямое попадание в теплоход,  — хмуро ответил белокурый.
        — А вот еще в городе пожар,  — вмешался Вовка.
        — Где?  — недоверчиво спросил белокурый и посмотрел на город.  — Верно, пожар.
        Один за другим поднялись на гору Вовкины товарищи. Бинокль пошел по рукам. Все хотели видеть, что делается в городе и порту. А там, внизу, неистовствовали зенитки. Сбитые с курса фашистские самолеты беспорядочно, куда попало сбрасывали бомбы и удирали в сторону моря.
        — Так их, так их!  — кричала Варя.  — Эх, хоть бы подбили!..
        — Это не так-то легко, девушка,  — отозвался белокурый матрос.  — Главное, с курса сбили, не дали бомбить то, что они хотели.
        Взрослые и дети, не отрываясь, смотрели на город, отбивающийся от самолетов. Никто не видел, что сзади приближается еще один самолет, раскрашенный под оперение фазана. За грохотом зенитных разрывов никто не слышал гула его моторов.
        Горячая волна воздуха вдруг подхватила Вовку и швырнула вперед. Не схватись мальчик в последнее мгновение за обнаженные корни кедра, его сбросило бы со страшной высоты на прибрежные камни.
        Еще ничего не понимая, Вовка вскочил на ноги и… попятился. Перед ним лежала мертвая Варя, прижав к себе пятилетнюю дочку начальника лагеря Светланку, у девочки не было обеих ножек.
        Закричав, Вовка бросился вниз по шоссе за бегущими с плачем, перепуганными детьми.
        Навстречу нарастал гул мотора.
        — Ложись!  — дошел до Вовки громкий крик, и в тот же миг его и бегущую рядом девочку чья-то сильная рука бросила в придорожную канаву.
        Вовка поднял голову и увидел впереди белокурого матроса. Обхватив сразу нескольких ребят, он так же, как только что Вовку, толкнул их в канаву.
        Над шоссе медленно плыл пятнистый самолет с крестами на крыльях. Отто Курциус видел, по кому стреляет, и не опасался. По детям хлестали и хлестали свинцовые струи смерти.
        Белокурый матрос сорвал с плеча винтовку и дослал в канал ствола патрон, но в этот момент пулеметная очередь прошила ему грудь. Белая форменка быстро набухла кровью, и он упал, роняя винтовку.
        Рядом с ним, широко раскинув руки, ничком лежал другой матрос.
        «Зачем он схватился за винтовку?» — пронеслось в голове мальчика. И вдруг ему вспомнились собственные слова, сказанные два дня назад Измаилу, и он уже не мог думать ни о чем другом: «На два корпуса вперед».
        Вовка приподнялся. Он смотрел, где страшный размалеванный самолет.
        Прострочив из пулеметов шоссе, фашист вдалеке разворачивался на новый заход. Вовка метнулся к валяющейся в пыли винтовке.
        Впервые в руках мальчика была настоящая боевая винтовка. До сих пор ему приходилось стрелять только из мелкокалиберной. Винтовка показалась тяжелой и неудобной. Взглянув на приближавшийся самолет, Вовка перебежал в кусты орешника на обочине дороги и установил винтовку на ветке.
        Все это было совершенно не похоже на тир. Там спокойствие, тишина, здесь леденящий душу страх, рев мотора, вопли детей. Да и самолет летел не по фронту, а прямо на него, и целился Вовка не в бок, как в тире, а в то место, где над корпусом машины возвышалась кабина летчика. Но губы его все шептали:
        — На два корпуса вперед, на два корпуса вперед! И пусть подлетит поближе.
        Рев самолета все нарастал и нарастал. Вовка нажал спусковой крючок. В плечо ударила отдача, но он не заметил этого. Второй раз он выстрелил, когда продолжающий стрелять самолет был почти над ним. Как-то неестественно, боком «фазан» взмыл кверху и вдруг оттуда ринулся вниз.
        На гору въехало несколько машин. Генерал Тюриченко, представитель Ставки Верховного Командования и командиры бросились к распростертым на шоссе детским телам. Генерал схватил лежащую в машине бурку. Высокий, по-кавалерийски клещеногий, он бежал с необычайной для его лет быстротой.
        С грохотом врезался самолет ярмарочной раскраски в землю, разбрызгивая во все стороны горящие струи бензина. Между Тюриченко и мальчиком встала завеса огня. Заслоняя голову буркой, Тюриченко прыгнул в придорожную канаву, обежал вокруг огромного костра и кинулся к Вовке.
        Через несколько минут на дороге показался человек с обожженным лицом, опаленными волосами. В руках у него был большой сверток, укутанный в тлеющую бурку. Генерал сделал несколько шагов и упал со своей ношей. К нему подбежали.
        — Мальчик жив?  — с трудом разжимая запекшиеся губы, спросил генерал.
        — Жив, жив,  — ответил адъютант, склонившийся над Вовкой.  — Жив, но обожжен сильно, и рука ранена.
        — Реляцию,  — приподнявшись, прохрипел генерал.
        — Что?  — не понял адъютант.
        — Реляцию! Наградной лист пиши…
        — Тебе сначала в госпиталь нужно, Алексей Константинович,  — возразил представитель Ставки.  — Потом напишем.
        — Нет!  — твердо произнес Тюриченко и так повел глазами из-под обгорелых бровей, что адъютант торопливо развернул планшет и заскрипел «вечной ручкой».
        Тюриченко тяжело опустился на землю. Шоферы разбрасывали в стороны и засыпали землей обломки горящего самолета. Командиры штаба оказывали первую помощь пострадавшим детям, относили к чинаре тела убитых.
        К генералу подошел один из шоферов и протянул обшитую серым шинельным сукном фляжку.
        — У нас тут немного вина,  — проговорил он.  — Выпейте, товарищ генерал, вам легче станет.
        Тюриченко взял фляжку и припал к ней обожженными губами. Терпкое освежающее вино взбодрило его. Меньше стали чувствоваться ожоги.
        — Узнайте фамилию мальчика,  — приказал он адъютанту.
        Тот кинулся к сбившейся кучке детей.
        — Владимир Кошуба, товарищ генерал,  — доложил он, возвратившись.
        — Кошуба,  — задумчиво повторил генерал.  — Был у меня в гражданскую один Кошуба… Реляцию написал?
        — Так точно.
        — Читай.
        — «Во время передвижения частей корпуса огнем из винтовки вышеуказанный мальчик…»
        — Что, что?  — забывая о боли, крикнул генерал.  — Отставить!
        Адъютант испуганно замолчал.
        — Ты что это — о подвиге пишешь или опись канцелярских дел? «Вышеуказанный»! «Во время передвижения»! Пиши, я продиктую… Сам ты нижеупоминающийся!
        Одна за другой подошли санитарные машины. Начальник санитарной службы корпуса бросился было осматривать ожоги генерала, но Тюриченко отстранил его и, кивнув в сторону Вовки, приказал:
        — Сначала его!
        Врач осмотрел не приходящего в сознание мальчика.
        — Его нужно срочно в госпиталь. Желательно в большой город, где есть все условия для лечения. Лучше всего в Краснодар: там поспокойней, чем в приморских городах.
        — Что с ним?  — спросил представитель Ставки.
        — Ожоги и перелом левой руки. Опасности для жизни нет, но весьма болезненно.
        — Что ж, Алексей Константинович,  — обратился представитель Ставки к Тюриченко,  — отдавай приказ, кто временно останется командовать корпусом, и ложись-ка с мальцом в один госпиталь.
        — То-есть как — ложись?  — проговорил Тюриченко.  — Значит, корпус в бой, а у меня, видите ли, ручку обожгло? Я генерал, а не правофланговый первого эскадрона, мне клинок в руке держать не приходится, головой воюю, и пока она работает, в госпиталь не пойду.
        Представитель Ставки испытующе посмотрел на него.
        — Ну, как знаешь…

        В здание педагогического института на одной из главных улиц Краснодара спешно свозились кровати, медицинская аппаратура, кухонная и столовая посуда. Здесь создавался первый в Краснодаре госпиталь.
        Вечером начальнику госпиталя, старому профессору Григорьеву принесли радиограмму:
        «Срочно приготовьте все к приему тяжело раненного и обожженного, отличившегося в боевых действиях». Дальше стояли две подписи: представителя Ставки Верховного Командования и командира казачьего корпуса.
        Не доверяя больше литературным способностям адъютанта, Тюриченко составил радиограмму сам. Представитель Ставки сказал, что можно было бы написать не столь высокопарно, а попроще, но все же, к удовольствию Тюриченко, подписал радиограмму без исправлений.
        Профессор Григорьев распорядился приготовить для первого раненого отдельную палату и сам проверил ее убранство.
        — Принесите из моего кабинета мраморную пепельницу,  — сказал он.  — Раненый, конечно, курит.  — Профессор с довольным видом осмотрел уютную палату и добавил: — Нужно уж встретить так встретить! Все-таки первый раненый, да к тому же отличившийся в боевых действиях.
        Прорезая ночь узким лучом затемненной фары, въехала во двор машина. Ее тотчас же обступили врачи, сестры, санитары. Профессор наклонился над раненым.
        — Что за наваждение,  — развел он руками,  — раненый, отличившийся в боях,  — ребенок?.. Вовка!  — испуганно произнес он, узнав сына своего друга.
        Вовка застонал. Сразу взявший себя в руки, Григорьев распорядился:
        — Немедленно в операционную. Да осторожнее!  — прикрикнул он на санитарок, которые и без того бережно подняли мальчика.  — Ребенок ведь! Мальчишка!

        НАЧАЛО

        В этот день доктор Александр Владимирович Кошуба проснулся, как всегда, на рассвете. Первое, что он услышал, была песенка о веселом ветре, которую распевала на кухне Галя. Кошуба удивился: почему так рано встала дочь,  — быстро оделся и прошел к ней.
        Лицо Гали раскраснелось от жара плиты, голые руки по самые локти были запудрены мукой.
        — Папка,  — закричала она,  — не смей сюда ходить! Слышишь?! Я к тебе приду.
        Доктор покорно прикрыл дверь кухни и отправился в столовую. В глаза ему бросился празднично накрытый стол. Центр занимал огромный торт с надписью, выведенной белым кремом: «Поздравляем с днем рождения». Поздравление относилось к доктору: 21 июня был день его рождения. Но праздничный стол, именинный торт, бутылка его любимого «Алиготе» — все это было сюрпризом, приготовленным дочерью.
        Через несколько минут вошла она сама — уже без фартука, с наскоро вымытыми руками.
        — Поздравляю вас, папа,  — торжественно заговорила она,  — с днем рождения. Прошу принять в память об этом дне маленький подарок.
        И, сунув отцу в руки трубку вишневого дерева, Галя чмокнула его в щеку, закружила по комнате и скрылась в кухне, откуда донеслось какое-то угрожающее шипенье.
        — Спасибо, Галка!  — только и успел сказать доктор.
        И все-таки ему было грустно. В такой день обычно собиралась вся его большая семья, а сейчас он остался вдвоем с дочерью.
        Восемь месяцев назад умерла жена; брат переведен работать на Сахалин. На все лето уехал в пионерский лагерь беспокойный выдумщик Вовка. Старший сын служил на заставе и писал, что вряд ли приедет в отпуск в этом году.
        Но сын приехал. Он явился, по своему обыкновению, неожиданно, открыв своим ключом входную дверь, и крепко, по-мужски, поцеловался с отцом.
        — Прежде всего, дорогой именинник, позволь сделать тебе подарок.  — Юрий вышел в коридор и вернулся, ведя на поводке большую собаку светло-серой с голубоватым отливом окраски.
        — То, о чем ты мечтал. Щенок чистокровной овчарки, зовут — Верный. Прошу любить и жаловать. Надеюсь, в будущем оправдает свою кличку.
        — Ну-ка, ну-ка,  — доктор надел очки и присел перед псом на корточки.
        Сморщив нос, Верный зарычал. На заставе, где он родился и вырос, ни у кого на лице не было стекол, а он не любил странные предметы. Доктор невольно отпрянул.
        — Юрка, Юрка приехал!  — закричала, вбегая, Галя.
        Галин крик уже совершенно не понравился Верному. Колотя себя по бокам хвостом, он оглушительно залаял.
        Юрий крепко держал поводок и смеялся переполоху, который наделал пес.
        — Это твоя, Юрка? Да? Пограничная?  — тормошила Галя брата.
        Доктор важным тоном перебил ее:
        — Это моя. Барышня, уйдите, пожалуйста: может укусить.
        Сам он, косясь на клыки Верного, благоразумно отошел назад.
        Такая прохладная встреча не помешала зародиться дружбе Гали и Верного. Пока брат умывался, она угощала собаку именинным тортом. Пес жмурился от удовольствия, глотая маленькие сладкие кусочки, и опасливо посматривал на дверь, за которой скрылся хозяин: Верного учили ничего не брать у посторонних, и он боялся, что ему попадет.
        Вечером, когда разошлись гости и Галя пошла спать, она позвала Верного с собой, радостно повизгивая, пес улегся на коврике рядом с кроватью.
        Отец с сыном еще долго сидели у распахнутого окна. Юрий рассказывал о жизни на границе, а отец — о городских новостях, о бесконечных шалостях Вовки.
        — Знаешь, Юрий, я уже раскаиваюсь, что пустил его в прошлом году к тебе на заставу.
        — Почему?  — удивился сын.
        — Сладу не стало. Сначала какие-то ракеты все мастерил, чуть было дом не спалил, а потом уговорил меня купить ему винтовку мелкокалиберную. Так теперь совсем в доме покоя нет.
        — Пристает, чтобы стрелять учил?
        — Ну, нет. Он, дорогой мой, не то что меня,  — он и тебя стрелять научит. На городских соревнованиях первое место занял. Из ста возможных девяносто восемь выбил!
        — Так чем же ты недоволен, отец?
        — Вот ты поживи с ним, тогда узнаешь… Прочел он, на мое несчастье, у Пушкина, как один бездельник бил из пистолета мух ради тренировки в стрельбе. Ну и взялся мух истреблять.
        — Из винтовки?  — рассмеялся Юрий.  — И что же, бьет?
        — Конечно, бьет. Но мне, откровенно говоря, больше иные способы истребления нравятся.
        — Да,  — проговорил сквозь смех Юрий,  — в наш род пошел. Казак… Про доктора Кошубу тоже слухи ходят, что в Первой Конной он занимался снайперской стрельбой. Злые языки говорят, будто за несвойственные врачу действия он не раз получал нагоняи от начальства, даже от самого Семена Михайловича Буденного.
        — Но Семен Михайлович в то же время и хвалил,  — доктор важно поднял палец,  — за отменную стрельбу и отличную рубку.
        — Ну, что же,  — уже серьезно сказал Юрий,  — пусть Вовка традиции семьи чтит и продолжает, но с оружием баловаться нельзя. Придется мне с ним об этом поговорить…
        …Проснувшись, Верный долго лежал на своем ковре, ожидая, когда же встанут люди. Однако в квартире было по-прежнему тихо, и пес, громко зевнув, отправился гулять по комнатам. Он вышел в кухню, приветливо помахал хвостом черному коту Ваське, не сходившему с печи с того момента, как в квартире появился пес; найдя под столом закатившийся орех, поиграл им несколько минут. Но без людей играть было скучно, и Верный поплелся назад в комнату Гали.
        Постояв некоторое время, он стал повизгивать, затем потянул зубами конец одеяла. Галя проснулась и потрепала пса по шее. Тот издал довольный рык.
        Отец и дети сидели за завтраком, когда принесли телеграмму. Она была краткой: «Лейтенанту Кошубе немедленно вернуться в часть».
        — Как же так, Юра?  — помрачнел Александр Владимирович.  — Только приехал и уезжать…
        Юрий и сам не понимал, в чем дело. «Что произошло на заставе?» — с тревогой думал он.
        Все трое молчали.
        — Ну чего вы приуныли?  — стараясь говорить весело, сказала Галя.  — Что мы, на всю жизнь расстаемся? Зачем же проводы такими грустными делать? Давай лучше, Юрка, станцуем на прощанье, и папа повеселеет.
        Она подбежала к приемнику, щелкнула выключателем.
        — «…работают все радиостанции Советского Союза»,  — услышала она окончание фразы диктора. Отец и Юрий, осторожно ступая, подошли к приемнику.
        Говорил Вячеслав Михайлович Молотов…
        Затаив дыхание, слушали отец, сын и дочь Кошубы. Кончил речь Молотов, замолчал приемник, а они еще долго смотрели на затянутый легкой материей круг.
        Отец вытащил со дна сундука старомодного покроя френч и прикрепил к нему орден Красного Знамени. Галя никогда не видела отца в этом френче.
        «Чапаев такой носил,  — подумала она,  — и Ворошилов, когда был совсем молодым».
        Поезд Юрия уходил в девять вечера, а в семь, когда уже собрались идти на вокзал, принесли повестку: «Доктору Кошубе немедленно явиться с вещами в военкомат для отправки в часть».
        — Ну, слава богу, не придется рапорт писать да уговаривать, чтобы взяли,  — сказал доктор.
        Сначала сын и дочь проводили отца, потом сестра проводила брата.
        Девушка пришла с вокзала растерянная. Впервые она осталась совсем одна. Ей становилось страшно при мысли, что одиночество может продлиться долго… Как жаль, что нет Вовки! Никогда не унывающий младший брат, может быть, и сейчас нашел бы что-нибудь утешительное, а главное — с ним нигде не было страшно.
        Постояв на крыльце, Галя открыла замок и вошла в темный коридор. Навстречу ей с радостным визгом бросился Верный, о котором она совсем забыла. Галя опустилась около собаки на пол, уткнулась в ее большое ухо и впервые за этот тяжкий день заплакала.

        Тоскливо жилось Гале в первые дни войны. Занятия в институте должны были начаться лишь через два месяца. Излюбленное рукоделие валилось из рук, книги казались неинтересными. Единственной отрадой был Верный, к которому она привязывалась все больше и больше.
        Часто, вспомнив братьев и отца, Галя плакала. Пес подходил к хозяйке, клал ей на плечи большие мягкие лапы и глядел в лицо. Галя немного успокаивалась.
        — Мой преданный, славный друг, ты все понимаешь,  — гладя собаку, говорила девушка.  — Вернулся бы домой наш Вовка, спокойнее было бы у меня на душе.
        Она послала телеграмму в пионерлагерь. Ответил какой-то капитан-лейтенант: «Пионерлагерь эвакуирован». В краевом отделе народного образования седая женщина с заплаканными глазами ничего не сообщила ей. Женщина знала уже, что произошло на приморском шоссе, но у нее не хватило сил сказать Гале правду.
        Галя была в смятении. Где искать Вовку? Что нужно делать? С кем советоваться?
        Наконец она решила пойти в горком комсомола.
        Секретарь горкома Качко был занят. Он разговаривал по телефону и одновременно пытался вести спор с двумя комсомолками, которые требовали немедленной отправки на фронт. Галя терпеливо ждала. Но девушек сменил секретарь комитета комсомола машиностроительного завода, потом пришел директор одной из школ, разговор поминутно прерывался телефонными звонками. Наконец Галя не выдержала:
        — А со мной вы разговаривать будете?  — обратилась она к секретарю.
        Тот удивленно посмотрел на нее:
        — Вы ко мне по делу? А я решил, что вы дежурная — все стоите и молчите. Слушаю вас.
        — Я делать что-нибудь хочу!  — Галя почувствовала, что фраза звучит неубедительно, и добавила: — Работать, словом.
        — Это замечательно, что вы работать хотите!  — воскликнул Качко, по привычке проводя ладонью от лба к затылку по гладко выбритой голове.  — Люди нужны дозарезу, а тут вот приходят такие — на фронт и никаких. Как будто я не пошел бы на фронт… Расскажите о себе.
        — Прежде всего нужно искать братишку,  — выслушав Галю, сказал Качко.  — По-моему, надо ехать в приморский лагерь. Собаку оставьте в питомнике… Согласны? Ну, желаю удачи! Как только вернетесь, осязательно зайдите ко мне.

        Галя решила ехать на следующий же день.
        Но оказалось, что это не так-то просто сделать: нужно было специальное разрешение военного коменданта.
        С робостью Галя вошла в кабинет коменданта.
        За письменным столом сидел молодой человек в темно-синей черкеске с алым башлыком.
        Галя не сразу узнала в нем щеголеватого капитана Кабарду, своего соседа по дому. Лицо Кабарды посерело и осунулось до неузнаваемости. Только усы по-прежнему выглядели задорно и браво.
        Он поднял на Галю тяжелые, покрасневшие от бессонницы веки.
        — А, соседка,  — устало улыбнулся он девушке.  — Какими судьбами?
        Галя рассказала, что у нее пропал братишка.
        — Шо значит згинул?  — заволновался капитан.  — Не раз балакав с вашим Вовкой. Гарный хлопец! Не можно допустить, шоб згинул. Погоди трошки.
        Капитан взял трубку одного из четырех телефонов и сказал:
        — Старшего лейтенанта Галайду — ко мне.
        Через несколько минут вошла молодая женщина с артиллерийскими петлицами на гимнастерке и, приложив руку к пилотке, доложила:
        — Старший лейтенант Галайда.
        Как ни расстроена была Галя, она с любопытством посмотрела на Галайду. Ей никогда не приходилось видеть женщин-командиров.
        — Маша, подвези до города вот эту девушку,  — попросил Кабарда.  — Братишка у нее пропал. Треба помочь сыскать хлопца.
        — Ну, конечно, Костя.  — Галайда обняла Галю за плечи: — Пойдемте.
        На легковой машине они доехали до приморского города за несколько часов.
        — Не убивайтесь преждевременно,  — сказала на прощанье Галайда.  — Сходите раньше всего в горком комсомола к Новиковой. Я краем уха слышала, что двадцать второго июня она была в приморском лагере.
        Галя разыскала секретаря горкома.
        — Будьте готовы к самому худшему, девушка,  — проговорила Новикова.  — Рано или поздно вы должны узнать об этом.
        Зажав рукой рот, чтобы не закричать, слушала Галя о трагедии на приморском шоссе.
        — В лагере сейчас стоит часть береговой обороны. Они хоронили убитых… Поезжайте туда…
        И вот Галя в лагере.
        Седой капитан-лейтенант проводил ее к небольшому деревянному обелиску.
        «Здесь покоятся,  — прочла Галя,  — дети-пионеры и их вожатая Варвара Перепелица, зверски расстрелянные фашистским летчиком в июне 1941 года».
        Галя заставила себя читать дальше: «Мальчик лет 14 — фамилию установить не удалось, девочка 12 -14 лет — фамилию установить не удалось. Девочка лет 6 — фамилию установить не удалось…»
        Внизу обелиска шла надпись:
        «Будет час, и мы отомстим тебе, Гитлер, за наших дорогих братишек и сестренок. Матросы и командиры Н-ской части береговой обороны Черного моря».
        Капитан-лейтенант бережно повел Галю в палатку.
        — Вы их… Убитых… всех видели?  — спросила девушка.
        Капитан-лейтенант кивнул головой. Он достал тоненькую тетрадку и начал медленно читать описание примет погибших детей.
        — Не читайте дальше,  — остановила его Галя,  — это он… Вовка… Одежда, и рост, и волосы его…
        Капитан-лейтенант принес большой ящик.
        — Это мы собрали на шоссе,  — сказал он.  — Посмотрите.
        Галя стала перебирать сложенные в ящике вещи.
        Здесь были книжки, рисунки, свистульки, тетрадки дневников, коробки с цветными камешками и высушенными листьями — словом, все, что бывает у ребят, возвращающихся из пионерского лагеря.
        В углу ящика стоял кожаный футляр от бинокля. Галя взяла его, открыла. «Пионеру Владимиру Кошубе — победителю в лагерных соревнованиях по стрельбе»,  — было написано на внутренней стенке крышки.
        — Вот… Владимир Кошуба… Можно написать на памятнике.
        …В Краснодар Галя вернулась рано утром. Она чувствовала, что не может идти домой, где каждая вещь, каждая половица напоминали о Вовке… Девушка долго бродила по пустынным улицам города, пока, наконец, не очутилась у здания горкома.
        В кабинете Качко было, как обычно, многолюдно и шумно. Увидев Галю, секретарь горкома быстро подошел к ней и спросил:
        — Что с братом? Плохо? Не нашли?
        — Убит Вовка,  — с трудом проговорила она.
        Несколько минут оба стояли молча.
        — Знаешь что, Галя,  — медленно заговорил Качко.  — Утешить тебя я не смогу… Но и сидеть дома одной не разрешу. Ты хотела работать. Вот и поезжай завтра с нашими комсомольцами в колхоз. Людей мало, а урожай не ждет. Садись и давай подумаем, как лучше организовать там работу.

        Вначале Вовка был в очень тяжелом состоянии. Профессор Григорьев не стал извещать Галю о том, что ее брат лежит в госпитале. «Помочь она ничем не сможет,  — рассудил он,  — только перепугается».
        Через неделю Вовке стало лучше. Первые его слова были об отце и сестре.
        — Папа ушел в армию,  — сказал профессор.  — Теперь он начальник санитарного поезда. Когда ты совсем поправишься, мы ему напишем. Зачем его сейчас волновать?
        Вовка согласился.
        — А к сестре,  — продолжал профессор,  — я сегодня зайду и разрешу ей бывать у тебя.
        Под вечер Григорьев отправился к Гале.
        Он долго стучал в дверь. Никто не отзывался.
        Из окна соседнего дома выглянула женщина.
        — Вы к Кошубам? Не ходите. Там никого нет.
        Фелицата не видела Галю с неделю. Она понятия не имела, где находится девушка, но страстью ее было всем обо всех рассказывать, и она, не задумываясь, выпалила:
        — Галя получила от отца письмо и деньги и уехала к дяде Василию на Сахалин, уж дней пять как уехала. А Вовка до войны уехал в лагерь, да и не приезжал.
        Профессору ничего не оставалось, как повернуть обратно.
        Он осторожно рассказал Вовке об отъезде сестры. К его удивлению, мальчик отнесся к этому спокойно:
        — Ну что ж, как поправлюсь, и я к дяде Васе поеду.

        КАВАЛЕР ОРДЕНА КРАСНОГО ЗНАМЕНИ

        — Галка! Галка! Вставай! Ну, Галка!
        Галя слышала сквозь сон крик своей новой подружки — Люси Кореневой, но просыпаться очень не хотелось. Непривычное к физическому труду тело ломило от усталости. Как хорошо бы еще хоть немножко поспать на мягком душистом сене!..
        Но Люся была упорна. Ее крик и громкое рычание лежащего рядом Верного заставили проснуться.
        — Галка, да иди же скорей сюда,  — волновалась Люся.  — Твоего брата орденом наградили.
        — Что?  — скатилась со стога Галя.  — Юрку?..
        — Да нет, Владимира.
        Лицо Гали покрылось красными пятнами.
        — Нехорошо… Стыдно так шутить!  — Она резко повернулась и пошла прочь.
        — Галя! Галка! Да подожди же ты! На вот, сама почитай.
        Галя посмотрела на газетный лист. Первое, что она увидела,  — было смеющееся лицо Вовки.
        — Это он,  — прошептала девушка.  — Вовка…
        Возле Гали и Люси быстро собралась веселая гурьба девушек, прослышавших уже об этой новости.
        Люся начала громко читать очерк, в котором рассказывалось о подвиге Вовки. Галя плакала. Пожалуй, только сейчас до конца осознала она, насколько дорог ей этот беспокойный и озорной мальчишка.
        Едва Люся кончила читать, как Галю окружили подруги. Послышались поздравления, поцелуи.
        — А что же с ним сейчас? Где он?
        — Тут ничего не сказано,  — виновато ответила Люся.
        Галя еще раз прочитала очерк.
        — Да, ничего нет,  — растерянно проговорила она.  — Написано только, что он поправляется. Как же быть? Мне в город надо. Может быть, от него дома письмо есть…
        — Конечно, сейчас же поезжай! Мы и без тебя все доделаем,  — перебивая друг друга, закричали девушки.
        Со стороны станицы приближалось густое облако пыли.
        — Не иначе, председатель скачет,  — сказал кто-то.
        Предположение оказалось правильным. Из облака пыли вылетела двуколка председателя Майбороды.
        — Девчата, читали?  — закричал он, размахивая газетой.  — Не перевелись еще лихие хлопцы на Кубани!
        Майборода подошел к Гале и поясно поклонился ей.
        — Ну, дочка, собирайся в город. Брата разыщи, от нас ему колхозный поклон передай. Скажи: гордимся им!
        — Обязательно поезжай! Все в порядке будет!  — заговорили девушки.  — Она, Алексей Лукич, еще сомневается: ехать или нет.
        Майборода строго оглядел девчат, и те стихли.
        — Что о деле беспокоится, это очень даже хорошо,  — назидательно сказал он.  — Но раз такой случай, надо ехать.  — И тепло добавил: — За твоей городской бригадой сам досмотрю. А ты поезжай.
        …На бричке, запряженной парой лучших коней колхоза, Галя катила по степи, уже начавшей принимать сказочную окраску осени. Бегущий рядом с повозкой Верный то и дело вспугивал маленьких серых перепелок, которые собирались в стаи, чтобы отправиться в далекий путь к берегам Нила. Конюх правления, дядя Вася, вел рассказ о боях под Лаояном и Перемышлем. Но Галя не видела и не слышала ничего вокруг.
        Наконец-то приехали.
        Галя торопливо открыла дверь. На пороге — большая груда набросанных почтальоном газет и писем. Торопливо, один за другим девушка просматривала конверты. От Вовки ничего не было. Галя наскоро прочла письма от отца и Юрия и побежала в военкомат. Но там ей ничего не смогли сказать о брате. Тогда она снова пошла за советом к Качко.

        Подходил к концу послеобеденный час отдыха, когда в госпитале безраздельно властвует тишина. На этот раз она была неожиданно нарушена. Вовка приподнял голову с подушки и прислушался. В конце коридора раздавался мужской смех, перезвон шпор и чей-то знакомый голос. Но чей это голос, Вовка не мог вспомнить. Другие раненые также с интересом прислушивались к происходящему в коридоре.
        — Вот здесь,  — сказал за дверью Григорьев.
        — Не иначе какое-то начальство,  — шепнул лейтенант-танкист.
        Он не ошибся. В распахнутую дверь входили два генерала, группа командиров и госпитальные работники. Один из вошедших — высокий сутуловатый генерал с большим пятном на щеке,  — широко улыбаясь, направился к кровати Вовки. Мальчик, не отрываясь, смотрел на него. Он где-то видел, и близко видел, это лицо. Но где?..
        — Что, брат Вовка,  — пробасил генерал,  — не узнаешь? Не узнает, товарищ член Военного Совета,  — обратился он к тоже улыбающемуся спутнику.
        — Да, нехорошо, Володя,  — заговорил член Военного Совета,  — старых боевых товарищей забывать.
        Раненые и врачи с любопытством прислушивались к разговору. Подробностей ранения Вовки никто не знал, и в госпитале были уверены, что мальчик пострадал при обыкновенной бомбежке. Профессор несколько раз в недоумении перечитывал листок радиограммы. Его удивляло, что эту радиограмму подписал представитель Ставки, ныне член Военного Совета фронта. Непонятно было, почему Вовку именовали «отличившимся». В конце концов профессор счел это просто недоразумением.
        И вот сейчас выяснялось что-то новое.
        — Значит, гореть — так вместе, а подлечился и узнавать перестал?  — сетовал высокий генерал.
        — Вы, генерал!  — воскликнул мальчик и бросился к Тюриченко. Он вспомнил несущуюся на него громаду самолета, обожженное лицо Тюриченко.
        Раненые во все глаза смотрели на генерала. О боях возглавляемых им казачьих частей говорила в те дни вся страна, его имя не сходило с газетных страниц, постоянно упоминалось в сводках Совинформбюро. И вдруг он появляется в тихой палате тылового госпиталя, и не один, а с членом Военного Совета фронта, человеком, известным еще со времен гражданской войны. И член Военного Совета называет мальчишку боевым товарищем Тюриченко!
        Вовка замер, уткнувшись в китель генерала. Тюриченко одной рукой крепко прижал мальчика к себе, другой гладил его по голове. Вовкины виски были совсем седые.
        — Ну, ну, крепись, мальчуган,  — тихо проговорил генерал,  — будь до конца молодцом.
        — Пионер Владимир Кошуба,  — сказал член Военного Совета. Вовка поднял голову.  — Я рад первым поздравить вас с высокой правительственной наградой. За мужество и отвагу, проявленные в первые дни войны с гитлеровцами, Советское правительство наградило вас орденом Боевого Красного Знамени.
        — Ух, ты! Вот это да!  — вполголоса произнес кто-то из раненых.  — Вот это Вовка!
        В эту ночь Вовка долго не мог уснуть.
        — Дядя Вася,  — шепотом окликнул он соседа по койке.
        — Чего тебе, Вовка?
        — Дядя Вася, а как ты думаешь, неужели мне и вправду орден дадут?
        — Чудак! Заслужил, значит дадут. Какое может быть сомнение?!

        Профессор Григорьев не мог нарадоваться, как успешно проходило лечение Вовки. Собственно, мальчика уже можно было выписывать. Но профессор медлил: он не знал, как быть с Вовкой. Посылать мальчишку одного на Сахалин — страшно. Оставить его у себя? Вряд ли Вовка согласится.
        Григорьев решил дожидаться письма от Кошубы. Но прошел уже месяц, как он написал доктору, а ответа все не было…
        И вдруг сегодня Григорьев встретил Галю! Он увидел ее из окна трамвая, принялся стучать в стекло, потом пробрался к выходу, стал упрашивать вожатого остановить вагон. Но трамвай все ехал, и догонять девушку было бесполезно.
        Во дворе госпиталя Григорьева ждал Вовка.
        — Дядя Сережа, когда же вы меня выпишете?
        Григорьев усмехнулся, начал медленно протирать очки, а потом весело сказал:
        — Сейчас же, раз тебе здесь надоело.
        — Ура! Ура!  — закричал Вовка.  — Дядя Сережа,  — перешел он на озабоченный тон,  — а в этой пижаме вы позволите домой уйти? А то ведь моя одежда сгорела. Я пижаму потом принесу.
        — Ну, там посмотрим,  — загадочно ответил Григорьев.
        В комнате, где обычно переодевались выписывающиеся из госпиталя, мальчика ждал сюрприз, приготовленный генералом Тюриченко. Сестра-хозяйка выдала ему полный комплект парадной формы кубанских казаков. Уже давно под видом медицинских осмотров с мальчика сняли все мерки. Темно-синяя черкеска с серебряными газырями, шаровары, золотистого бухарского курпея шапка-кубанка, алый башлык, мохнатая казачья бурка сшиты на него! Вовка не верил своему счастью. Но на этом сюрприз не кончался. Когда мальчик оделся, сестра-хозяйка вынула из шкафа старинную казачью шашку в серебряных ножнах. Тончайшей чернью был нанесен на них замысловатый рисунок. На богатом наборном поясе висел небольшой кинжал в точно таких же ножнах.
        Оробевший от неожиданности, мальчик взял в руки оружие. В ножны и кинжала и шашки были врезаны небольшие золотые пластинки с надписями. «Пионеру Владимиру Кошубе,  — прочел Вовка,  — за храбрость и отвагу от командования Кубанского Краснознаменного казачьего корпуса».
        — А вот документы, Вовочка,  — сказала сестра-хозяйка, пожилая добродушная тетя Даша.  — Генерал велел передать. Это разрешение на оружие, но ты лучше его не носи. Зачем этакая страсть? Еще обрежешься иль кого заколешь ненароком.
        — Что вы, тетя Даша! Разве можно мне теперь оружием баловаться? Вот если б я мог еще десять фашистских самолетов сбить…
        — Да что ты говоришь!  — всплеснула руками тетя Даша.  — Одного проклятого аспида сбил, и то чуть не сгорел, а то еще десять!
        — Эх,  — вздохнул мальчик,  — не понимаете вы меня!..
        Провожал Вовку весь госпиталь. Целой толпой вышли за ворота врачи и сестры, технические работники, раненые. Из окон приветливо махали те, кто не мог еще выходить из палат. Всем хотелось сказать на прощанье что-нибудь теплое отважному мальчику. Даже интендант госпиталя, желчный человек, никогда не разговаривающий ни на какие темы, кроме служебных, ласково похлопал Вовку по плечу и предложил подвезти его до дому на машине. Но Вовка отказался. Уж очень хотелось, не торопясь, пройти по главной улице в форме, с шашкой и кинжалом, а главное — с орденом. С таким орденом, каким были награждены Ленин, Котовский, Пархоменко.
        Вовка медленно шел по тротуару, и его лицо невольно расплывалось в широкую мальчишескую улыбку. Пожалуй, не было ни одного встречного, который не приостановился бы и не посмотрел на казачонка с орденом Красного Знамени, у себя за спиной Вовка слышал шепот, а то и громкие возгласы.
        Два молодых, безусых солдата в стоящих коробом гимнастерках, издали увидев Вовку, взяли под козырек и твердо отбили шаг. Еще больше расплываясь в улыбке, Вовка в ответ тоже приложил ладонь к кубанке. Позади себя он услышал:
        — А ведь мы, кажется, не должны его приветствовать. Петлиц нет, значит, не военнослужащий.
        — Ну как не приветствовать!  — возразил другой.  — Тоже скажешь! Видал орденок — Красное Знамя!
        Сзади на почтительном расстоянии следовала все увеличивающаяся группа ребят. С нескрываемым восторгом разглядывали они орден, шашку, кинжал, шпоры. Мальчика с оружием и орденом еще никому не доводилось видеть. Заговорить с ним пока никто не решался, хотя многие знали, что это Вовка Кошуба, который живет на улице Шаумяна и учится в седьмом классе. Но вот из-за угла вышел высокий смуглый парнишка в украинской рубашке.
        — Ой, Вовка!
        — Семен!
        Это был одноклассник и сосед Вовки.
        Несколько минут слышались одни междометия. Наконец разговор стал более определенным.
        — А я читал о тебе в газете. Но ты сам расскажи.
        Стайка ребят обступила друзей.
        — Это ты фашистский самолет сбил?  — осмелев, спросила маленькая девочка.
        — Я,  — просто ответил Вовка.
        — Папа говорит, что ты молодец.
        — «Папа говорит»,  — передразнил ее Сеня.  — Ему орден дали, а ты — «папа»!..
        — У нее отец вместе с Буденным воевал, целым полком командовал,  — вмешался один из ребят.  — Он бы и сейчас воевал, да у него ноги нет… Расскажи, как ты фашиста сбил,  — попросил он Вовку.
        — Расскажи! Интересно!  — загомонили ребята.
        — Вот чудаки!  — ответил Вовка.  — Чего ж я вот так, посреди улицы буду рассказывать? Да я еще дома не был.
        — Правда, Вова, расскажи!  — сказал Сеня.  — Вот пойдем в тот сквер и расскажешь. Чего тебе стоит? Взял и быстро рассказал. А дома у тебя все равно никого нет: отец на фронте, брат тоже, и Галя уехала.
        Вовка решил, что торопиться ему действительно некуда, и во главе стайки ребят направился к скверу. Ребята расселись вокруг и сразу стихли. Вовка начал рассказывать.

        Галя и Качко объехали все краснодарские госпитали. Не были они только в том, который разместился в педагогическом институте. Галя объяснила Качко, что начальник этого госпиталя, профессор Григорьев,  — близкий друг ее отца и известил бы ее.
        Расстроенная неудачными поисками братишки, Галя медленно поднималась на крыльцо.
        Из двери падала полоска света. В квартире кто-то был. Девушка торопливо открыла дверь.
        — Вовка!
        Мальчик бросился к Гале.
        Прижав к себе голову брата, Галя шептала:
        — Вовка! Братишка мой дорогой. Вернулся!.. Живой вернулся!
        — Галка, ну чего ты? Чего ты плачешь? Ну перестань.  — Вовка не выдержал и тоже заплакал.
        Галя заставила братишку подробно рассказать обо всем.
        Потом они долго разговаривали об отце и Юрии, читали их письма.
        — Страшно за них, Вовка,  — прошептала Галя.
        Впервые девушка говорила с младшим братом как с равным. Она заметила, что Вовка очень переменился: стал взрослее, серьезнее.
        Вовка почувствовал, что сестра отнеслась к нему по-новому, и очень обрадовался.
        Верный все время чинно сидел у ног Гали. Девушка догадалась, что пес не знает, как относиться к Вовке: нужно ли охранять от него хозяйку. Она сказала об этом брату, и оба стали приучать Верного слушаться Вовку. Пес быстро понял, чего от него хотят, охотно стал брать из рук мальчика пищу, подавал голос, прыгал через стулья, шел у ноги, ложился — словом, выполнял все команды.
        — Это очень хорошо, что он тебя сразу признал,  — сказала Галя.  — Со временем привыкнет и перейдет на твое попечение. Мне с ним трудно: я теперь всегда занята. Я уже занималась с ним в питомнике служебного собаководства, а теперь ты продолжай дрессировать. Верный — способный ученик. Только смотри, чтобы эти занятия тебе учиться не мешали.
        Вовка сразу стал серьезным.
        — Знаешь, Галка, займись со мной русским. У меня только «посредственно»,  — он сокрушенно вздохнул,  — а мне теперь, знаешь, как учиться нужно!  — Мальчик кивнул на грудь.
        Галя опять — в который уж раз за этот вечер — стала рассматривать его новенький, сияющий золотом и эмалью орден.

        БУДНИ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

        Утром Вовка узнал, что Галя уходит встречать эшелон раненых. Он решил было пойти вместе с ней, но когда Галя сказала, что в дружине одни девушки, раздумал.
        — Раз послали только девчонок, значит дело это женское.
        Дружины девушек-комсомолок следили за тем, чтобы подошедший эшелон без задержки получал все необходимое: воду, продукты, медикаменты. Но, главное, во время стоянки поезда девушки должны были раздать раненым подарки от трудящихся города, принести в вагон живые цветы, почитать газеты, организовать импровизированный концерт самодеятельности — словом, сделать все, чтобы раненые чувствовали заботу о себе.
        После ухода Гали Вовка взял Верного и пошел к товарищу, но того не оказалось дома. Вовка отправился в парк. Погода стояла плохая, из-за Кубани плыли все новые и новые тучи, и в аллеях старого парка было пустынно. Мальчик начал обучать Верного тем приемам, о которых вычитал в учебнике служебного собаководства, но пошел густой мелкий дождь, пришлось возвратиться домой.
        Дома Вовка разжег плиту и поставил чайник. На глаза ему попалась стопка невымытой посуды. Всегда аккуратная Галя сегодня очень торопилась и оставила ее на вечер.
        Несколько минут Вовка в раздумье смотрел на грязную посуду. Конечно, мыть посуду «девчоночье» дело, и он этим никогда не занимался. Но ведь Галя занята важными делами, а он ни в чем ей не помогает. Вовка еще раз с сомнением поглядел на посуду, потом тяжело вздохнул,  — мыть ее все же не хотелось,  — и решительно повязался Галиным фартуком.
        Когда посуда была вымыта и поставлена в буфет, на Вовку нахлынул хозяйственный азарт. Он принес из сарая ведро песку, собрал все кастрюли, тазы, большой чайник, ножи, вилки и принялся за их чистку.
        Незаметно стемнело.
        Вовка чистил самую большую и закопченную кастрюлю, когда раздался звонок. Мальчик бросился в прихожую и распахнул дверь. На пороге стоял Качко.
        Смущенный Вовка пропустил Качко вперед, а сам попытался развязать тесемки фартука, но от его торопливых движений завязка затягивалась все туже и туже.
        — Хозяйством занимаешься,  — с одобрением проговорил Качко.  — За это хвалю!
        Вовка взглянул на Качко — не шутит ли он? Но в темных глазах Василия не было ни искорки смеха.
        Вовка сразу повеселел.
        — Сестра у тебя очень занята…  — продолжал Качко.  — Знаешь, как она замечательно встречу раненых организовала! Просто молодчина!
        — Вы посидите, Галя должна скоро прийти,  — предложил Вовка.
        — Ну что ж, подожду,  — согласился Качко, решив не открывать, что пришел он ради Вовки. Секретарь опасался, как бы высокая награда не вскружила мальчику голову, и хотел поговорить с ним по душам.  — Только зачем же мне без дела сидеть? Я тебе помогу. Что делать требуется?
        — Да я, кажется, все уже кончил.  — Вовка с гордостью показал на тщательно протертые ножи и вилки, до зеркального блеска начищенные кастрюли, аккуратно расставленные чистые тарелки.  — Я хотел еще ужин сварить, да готовить не умею.
        — Вот видишь,  — проговорил Качко,  — я и пригожусь. Показывай, что у тебя есть, и учись.
        Ловко чистя картошку, Качко рассказывал:
        — Я в армии в отдельной батарее служил, так когда в лагеря или на ученье выходили, лучше меня повара не было, рагу сготовим на славу. Но уговор: меня тоже ужином угощаешь. Идет?
        — Идет!  — весело отозвался Вовка. С Качко он чувствовал себя свободно и легко.
        Кастрюля с рагу была поставлена на плиту. Качко сел на табуретку, рядом примостился Вовка.
        Исподволь Качко перевел разговор:
        — В школу уже ходишь?
        — Да. Как из госпиталя вышел, на следующий же день пошел.
        — С учебой-то у тебя как? Поотстал, наверное, пока лежал?
        — Да нет, ничего. Отличник. Только одно «хорошо»…
        Качко почувствовал в его голосе досаду.
        — А чем недоволен? Почему тон мрачный?
        Вовка долго молча смотрел на бушующее в плите пламя. Качко не торопил его. Он понимал, что мальчик сам еще не разобрался в каких-то своих мыслях.
        — Вот знаете…  — Вовка запнулся и смущенно спросил: — Как вас называть?
        — А так же, как ты своих пионервожатых зовешь,  — просто ответил Качко,  — по имени: Вася.
        — Знаете, Вася, горячо заговорил мальчик,  — я вот с тех пор, как меня орденом наградили, все думаю… Что я могу сделать? Учусь на «отлично», только одно «хорошо» — по русскому, раньше-то у меня по русскому «посредственно» было. Но этого же мало. Ведь надо еще что-то делать…
        — Хорошие думы, Володя, хорошие! Давай завтра пойдем в батальон народного ополчения, и ты расскажешь, как сбил самолет, как важно быть метким стрелком. Согласен?
        Вовка сиял. Наконец-то ему нашлось настоящее дело!
        — Только, чтобы не в ущерб учебе, и сестре нужно помогать.
        — Успею, Вася, честное пионерское,  — пообещал мальчик.
        На следующий день Владимира Кошубу внимательно слушали бойцы батальона народного ополчения и, когда он кончил, долго хлопали. Потом батальон перешел к занятиям; Вовка сел в сторонке. Его никто не гнал.
        …Как и в прошлые годы, Вовка ходил в школу, а Галя — в институт. Но прибавилось много новых обязанностей.
        Галя сразу же из института шла в дружину или в горком комсомола, и дома появлялась только вечером. Вовка ходил в магазины и на базар, готовил обед, прибирал комнаты. За обедом брат и сестра рассказывали друг другу свои новости, читали вслух письма от отца и Юрия. Потом Галя отправлялась в дружину, а Вовка — на занятия ополченцев.
        В батальоне Вовка быстро стал своим человеком. Вскоре он в совершенстве овладел боевой винтовкой и пулеметом, а когда Качко раздобыл где-то трофейный автомат, освоил и его.
        Начальник штаба Аметистый, в прошлом командир эскадрона у Котовского, убежденно говорил:
        — У этого мальчика настоящий военный талант. Он станет прекрасным командиром.
        Над этим добродушно подсмеивались, но факт оставался фактом: стрелял Вовка лучше, чем многие в батальоне, и оружие знал на «отлично».

        С первых дней Отечественной войны в Ставку Верховного Командования и Государственный Комитет Обороны, в различные части и соединения посыпались тысячи писем с Дона, Кубани, Терека, Ставрополья, Адыгеи. Авторы этих писем — ветераны гражданской войны, пятидесяти-шестидесятилетние казаки, девушки, кончившие снайперские и кавалерийские школы Осоавиахима,  — стремились защищать родину и жаловались на военных комиссаров, отказавшихся послать их на фронт.
        Кроме этих писем, в Государственный Комитет Обороны, ЦК ВКП(б), местные партийные органы приходили выписки из решений общих собраний колхозников. Колхозы просили разрешить им формирование добровольческих эскадронов. Они обязывались снабдить добровольцев обмундированием, конями, продовольствием, фуражом и холодным оружием.
        Осенью 1941 года Ставка Верховного Командования разрешила формирование казачьих добровольческих частей.
        Много славных страниц вписали в историю Великой Отечественной войны добровольческие казачьи дивизии. В сальских, кизлярских и моздокских степях, на кавказских перевалах, в Крыму и Молдавии, на Дунае, Висле и Одере покрыли славой свои гвардейские знамена казаки-добровольцы.
        …На Кубань для формирования добровольческой казачьей дивизии прибыл генерал К. На Дону, Кубани и Ставропольщине он был известен еще по годам гражданской войны.
        Генерал К. обошел здание, выделенное под штаб, и остался доволен: оно было просторным, удобным. Адъютант с двумя солдатами и шофером расставляли стулья и столы в кабинете командира дивизии. Посмотрев на их работу, генерал неожиданно засмеялся. Он подумал, что находящиеся в этой комнате — весь личный состав дивизии. Мысль была забавной — дивизия из пяти человек!  — но никак не горькой. Генерал знал, что не пройдет и двух дней, как люди появятся. Однако это случилось намного раньше.
        — Разрешите, Василий Иванович?  — раздался с порога голос.
        — Заходи, заходи, старый дружище!  — крикнул генерал, метнувшись к двери.
        Покосившись на входящего Аметистого, адъютант мигнул солдатам и первым вышел из кабинета. Один из солдат стал с автоматом у входа в штаб.
        На полном ходу подлетела машина и, резко затормозив, остановилась у самых дверей штаба. На месте пассажира сидел одетый в замасленный комбинезон сержант, очевидно шофер, а за рулем — командир в парадной черкеске, с дорогой, отделанной золотой чеканкой шашкой и таким же кинжалом.
        Застыв у входа, часовой рассматривал командира. На вид ему было не более тридцати лет. Черкеска, башлык, бурка сидели на нем ловко, красиво — чувствовалось, что командир не первый год в армии, знает и любит военную службу. Прямой разрез рта, какой бывает лишь у очень волевых людей, тонкие и длинные усы. На груди медаль «За отвагу».
        «В эту войну еще не мог получить,  — подумал часовой.  — Да и ленточка уже поистрепалась. Значит, с финской».
        В штаб приказано было пропускать всех беспрепятственно, и командир вошел в здание.
        — Это кто же, товарищ сержант?  — спросил часовой у шофера.
        — Капитан Кабарда.
        — Видать, боевой?
        — Лихой командир. На фронт рвется, да все не пускают. Сначала комендантом гарнизона был, а теперь в училище артиллерию преподает… Вашего генерала пошел просить, чтобы помог.
        — Наш поможет,  — уверенно сказал часовой и замер.
        В штаб входили новые посетители.
        Генерал К. раскрыл объемистую папку и вытащил кипу бумаг. Сверху был приколот лист с надписью: «Артиллеристы».
        — Когда это ты успел подобрать, Василий Иванович?  — изумился Аметистый.
        — Ну как, когда? Вчера вечером, ночью. Вот это рапорты в военкоматы, заявления в райкомы партии с просьбой послать на фронт. Здесь только артиллеристы из твоего батальона народного ополчения. Это костяк отдельного артиллерийского дивизиона.
        — Мысль не плохая,  — ответил Аметистый.  — Люди боевые, друг с другом свыклись. К тому же командир батальона Качко — тоже артиллерист. Очень неплохой командир.
        Генерал вздохнул:
        — Не отдают. Ни в какую! Он необходим здесь. Командира дивизиона надо подбирать самим — управление артиллерии пока никого дать не может. А найти не так просто: нужен человек знающий и расторопный.
        — Попробуем,  — отозвался Аметистый.
        — Так ты разберись с этими рапортами, сегодня же оформим призыв тех добровольцев, которые нам подойдут.
        Генерал собрал бумаги в папку и надел фуражку.
        — Что ж, пойдем завтракать.
        Увидев генерала в фуражке, адъютант доложил:
        — Вас ждут.
        — Так рано?
        — Да. Уже давно.
        Генерал обернулся к Аметистому:
        — Придется задержаться. Но ты не уходи. Какие могут быть секреты от начальника штаба?
        Адъютант с интересом посмотрел на Аметистого и вышел.
        — Капитан Кабарда,  — представился вошедший.
        — Садитесь,  — предложил генерал.
        Кабарда покосился на штатский костюм Аметистого и перевел вопросительный взгляд на генерала.
        — Можете говорить. Это начальник штаба дивизии полковник Аметистый.
        — Прошу поддержать мий рапорт, товарищ генерал.  — Кабарда волновался, а в таких случаях он, сам того не замечая, переходил на характерный кубанский говорок: смесь русского и украинского языков, сдобренную чисто местными словами.
        — Який рапорт?  — удивленно спросил генерал, тоже невольно переходя на говорок.
        — Возьмите до вас.
        — До мене? Це трудно.
        — Я поддерживаю ходатайство капитана Кабарды,  — вмешался Аметистый.  — Насколько мне известно, он как раз подходит для командования частью, о которой мы сейчас говорили.
        — Артиллерист?!  — воскликнул генерал.
        — Артиллерист,  — подтвердил Кабарда и с благодарностью посмотрел на Аметистого.
        — И казак?
        — Станицы Славинской.
        Генерал открыл блокнот, крупно написал в нем:
        «Капитан Кабарда. Артиллерист» — и подчеркнул двумя жирными чертами.
        — Добре,  — решил он.  — Побачимо,  — и по привычке подергал ус.
        В кабинет входила сразу целая группа посетителей.
        Впереди степенно выступал седоусый казак в светло-серой черкеске. На груди его горели ордена Красного Знамени и «Знак Почета», а рядом с ними — четыре георгиевских креста. Следом вошли два рослых казака и две девушки, одетые, как и мужчины, в черкески. Лобастые и чернобровые, все пятеро были на одно лицо.
        — Здравия желаю, Василий Иванович,  — гаркнул седоусый.  — Не признаешь меня? Пелипенко.
        Генерал долго всматривался в лицо старика и, наконец, признался:
        — Убей, не помню!
        — Тут удивительного ничего нема,  — согласился старик.  — Лет, почитай, двадцать назад я у тебя взводом командовал.
        То ли действительно генерал вспомнил, то ли решил не огорчать старика, но он сказал, что узнает своего сподвижника по гражданской войне.
        — А его не припоминаешь?  — спросил генерал, указывая на Аметистого.
        — Как не припомнить! Комэск, а потом начальник штаба. Аметистый фамилия.
        — Верно! Сейчас опять начштаба.
        — Так я тоже до тебя, Василий Иванович. Вчера как вернулся с городу председатель стансовета, так я враз на коня и сюда. Вот гляди: старшой мой, Алешка. Этот еще в гражданскую со мной вместе под твоим началом служил.
        Генерал подал руку Алексею, а старик продолжал представлять детей:
        — Второй мой, Николай,  — лучший тракторист в нашей МТС. Дочка Настасья…
        Последней стояла очень молоденькая девушка с густыми волосами, которые так и рвались из-под кубанки.
        — Ну, а младшую дочку как зовут?  — спросил генерал.
        — Так это, Василий Иванович, не дочка, а внучка. Алешкина, то-есть, дочка, Катька,  — глаза старика потеплели.
        — Ну что ж, Пелипенко, дело в дивизии всем вам найдется. Тебе уже по возрасту в комендантском эскадроне быть, старшего сына в сабельный или в пулеметный определим, по выбору, девчат при полковых кухнях оставим. А вот с младшим твоим не знаю, как и быть. Ему же в танкисты нужно.
        Все больше мрачнели лица у всех пятерых Пелипенко.
        — Так что разреши доложить, Василий Иванович,  — с обидой в голосе заговорил старик: — не за тим мы к тоби ихали. Делить нас нияк нельзя. Чегой-то мне в комендантский? Я еще лучше твоего молодого рубать могу. Не гоже мне склады да обозы охранять. И девчата мои борщ варить и дома могут. Настасья на скачках да рубке у колхозном клубе «Ворошиловских кавалеристов» призы брала, а о Катьке и говорить неча. Огонь, а не девка! У Осоавиахиме снайперскую науку прошла и с седла тоже не валится. И младший мой казак справный. Танки вещь хорошая, да неча ему от своих отбиваться.  — И с просительными нотками в голосе Пелипенко закончил: — Так что, Василий Иванович, сделай милость, принимай до себе усих разом. В один взвод.
        Генерал смущенно подергал себя за ус. Потом подошел к старику и крепко пожал ему руку.
        — Быть по сему,  — сказал он сияющему Пелипенко.  — Назначаю тебя командиром взвода, пусть он так и именуется: «Пелипенковский взвод». А формироваться будет в твоей станице. Сам подбери себе лихих бойцов.
        Выйдя из штаба, Аметистый и генерал увидели, как вдоль по улице во весь опор помчались пять всадников в серых черкесках с развевающимися за спиной алыми башлыками. Семья Пелипенко спешила первой сообщить станичникам, что формирование добровольческой казачьей дивизии началось. Но они все больше убеждались, что опоздали. Навстречу то и дело попадались верховые, по праздничному одеянию и торжественному виду которых не трудно было догадаться, куда они держат путь.
        Весть о формировании казачьей дивизии быстро разнеслась по станицам. Кубань подымалась на борьбу с врагом.

        ПОЕЗД ИДЕТ НА ЮГ

        Тысячами разгневанных голосов заливалась вьюга. Она швыряла в окна вагонов снег, наметала на рельсы высокие сугробы, сквозь которые едва пробивался идущий впереди состава снегоочиститель. Поезд двигался медленно, подолгу стоял на полустанках, а то и просто в степи, ожидая, когда снегоочиститель отвоюет у бури еще несколько сот метров железнодорожного полотна.
        Так продолжалось третьи сутки.
        Начальник санитарного поезда Александр Владимирович Кошуба в одиннадцать часов ночи выслушивал доклады подчиненных. Жадно куря папиросу за папиросой, он неожиданно прерывал фельдшера или сестру резкими, порой совершенно несправедливыми замечаниями, фельдшера выходили из купе начальника ошеломленные. Они работали с Кошубой с первых дней войны и никогда не видели скромного, выдержанного доктора в таком состоянии.
        Фельдшер Юра Леонидов выскочил из купе, чуть не сбив с ног медсестру Тоню. Переступая порог, она слышала, что Юра шепотом, в котором не было ни обиды, ни жалобы — ничего, кроме недоумения,  — сообщил:
        — Он на меня даже ногами топал.
        Не успела Тоня захлопнуть дверь, как начальник поезда зло спросил ее:
        — А что у вас, тоже холодно в вагоне?
        Девушка опешила: обычно начальник требовал подробного отчета о состоянии раненых. Она замешкалась с ответом, и доктор еще более зло повторил:
        — Тоже холодно?
        — Да нет, у нас нормально.
        — Нормально? Что-то не верится. А чем топите?
        Девушка замялась:
        — Да всем, товарищ начальник…
        — То-есть? Что вы мнетесь?  — закричал Кошуба.
        Тоня чувствовала, что в ней закипает обида, а с языка вот-вот сорвется какая-нибудь дерзость. Она подняла глаза на начальника… и дерзкий ответ застрял в горле.
        Девушка увидела огромные черные круги под лихорадочно блестевшими глазами Кошубы, бледное лицо. Неожиданно для себя она сделала шаг вперед.
        — Александр Владимирович…
        Он удивленно вскинул голову. Так его не смел называть никто из подчиненных.
        — Александр Владимирович,  — повторила Тоня,  — зачем вы нервничаете?
        — Садитесь,  — сказал Кошуба. Нервный подъем, который не давал спать вот уже третью ночь, заставлял кричать на подчиненных, беспрестанно курить, как-то сразу стал спадать.
        Тоня присела на уголок дивана и заговорила тем мягким, ласковым голосом, каким она успокаивала тяжело раненных:
        — Что же можно исправить? Метель, стихия…
        Кошуба тяжело вздохнул.
        — Все, что нужно, делаем,  — продолжала она.  — Зачем же так изводиться?
        — Сегодня опять умерли пятеро,  — глухо сказал доктор.  — А если бы ехали нормально, довезли бы до госпиталя. А довезли, значит спасли. Народ молодой, в госпитале выжили бы…
        Кошуба снова потянулся к портсигару, но на его руку опустилась ладонь девушки, и он не отвел ее.
        — Что же делать?  — грустно проговорила Тоня.  — К утру будет шестеро.
        — Кто?  — вздрогнул Кошуба.
        — Мальчик, которого принесли в поезд последним, Шура Леонтьев.
        Кошуба высвободил руку, встал и взял свой неизменный саквояж с инструментами.
        — Пойдемте!  — бросил он Тоне.
        Поезд медленно, как бы ощупью, тронулся вперед. Несколько минут колеса мерно постукивали на стыках рельсов — и снова остановка.
        Доктор проходил через вагоны быстро, не останавливаясь, не отвечая на приветствия дежурных сестер. Тоня едва поспевала за ним.
        «Несчастный рейс,  — думал он.  — Нужно оперировать, а Зуева нет». Доктор Зуев, ассистент Кошубы при операциях, был тяжело ранен во время последней бомбежки.
        Шура Леонтьев лежал в отдельном «боксе».
        — Свет!  — приказал Кошуба. Тоня принесла и включила переносную лампу.  — Приподнимите!
        Гибкие, подвижные пальцы доктора быстро сняли повязку с груди лежащего без памяти мальчика.
        Раненый застонал, но не очнулся.
        — Опустите его.
        Кошуба был слишком опытным доктором, чтобы не понять, что ребенок приговорен к смерти, но он не мог мириться с этим приговором. «Какая, в сущности, несправедливость»,  — думал он. Мальчик, который годится ему во внуки, умирает, а он, старик, будет жить и, может быть, еще долго… Нужна операция — немедленная и здесь же, на месте. Нести через три вагона в поездную операционную — бессмыслица. Его не донести.
        Кошуба взглянул на Тоню. Большие серые глаза смотрели на него не отрываясь. И он прочел в них именно то, чего ему не хватало: уверенность в успехе, в его силах.
        — Ну что ж, давайте оперировать,  — проговорил он почти весело.  — Здесь, на месте… И только вдвоем.
        Подсознательно он боялся, что появись еще кто-либо — исчезнет тот творческий подъем, в котором он находился.
        — Пошлите санитара к машинисту. Пусть передаст, что я запретил трогаться с места без моего приказания.
        Тоня вышла и быстро вернулась.
        Кошуба разбирал инструменты.
        — На чем будем стерилизовать?
        — Горит печь,  — ответила девушка.
        На какое-то мгновение в голову снова проникла мысль: «Чем же они все-таки отапливают вагон?» Но он прогнал ее: сейчас все внимание нужно сосредоточить на операции.
        Когда все было готово, Кошуба выглянул в коридор и поманил пальцем санитара:
        — Никого в вагон не пускать.
        С этого момента внешний мир перестал существовать для него. Он видел лишь то, что находилось в луче яркой переносной лампы, мог говорить только языком лаконичных приказаний:
        — Камфору! Маску! Как пульс?
        Две головы в одинаковых больничных шапочках и стерильных масках склонились над телом мальчика. Доктор сделал надрез и начал операцию. Тоня ассистировала.
        Страшного напряжения нервов стоили ей эти несколько минут. Когда она увидела, вернее почувствовала, что операция окончена благополучно, она в изнеможении прислонилась к стене. Взгляни на нее Кошуба в эту минуту, он вряд ли определил бы, кто бледнее: раненый или девушка, которая, не имея ни подготовки, ни практики, была ассистентом при сложной операции.
        — Теперь нужны пенициллин и кровь,  — сказал Кошуба.
        Тоня встрепенулась.
        — Значит, есть надежда?
        Кошуба с сомнением покачал головой:
        — Пенициллина у нас нет. Откладывается до госпиталя. А кровь…
        — Кровь я могу дать,  — быстро сказала Тоня.
        — Вы?
        — Ну да, у меня подходящая группа.
        «Не хватит ли на сегодня испытаний этой девушке?» — подумал Кошуба. А она уже готовила все требующееся для переливания крови. И ему ничего не оставалось, как согласиться.
        По мере того как кровь поступала в сосуды, по лицу мальчика разливался румянец, чаще бился пульс.
        На ночь дежурить около Шуры Леонтьева начальник поезда оставил сестру Капнидзе. Тоню он отослал спать, но она, как только ушел доктор, вернулась в маленький «бокс», где лежал ленинградский мальчик.
        Несколько раз за ночь Шурику было совсем плохо. Щупая холодное запястье мальчика, Тоня не находила пульса. Вместе с Капнидзе они массировали область сердца, клали холодные компрессы, впрыскивали камфору и кофеин.
        Перед утром Шурику стало лучше. Капнидзе ушла, но Тоня не могла и подумать о сне.
        …Мальчик бредит. Он слышит мягкий шелест черноморского прибоя, видит себя вместе с отцом на геленджикском пляже, и вдруг сразу — Ленинград, грохот авиабомб, лай зениток. А потом убитая мать, тупая боль в голове, чей-то крик, снова бешеная стрельба зениток, и в этот хаос звуков вплетается еще один: мягкий, убаюкивающий — мерное постукивание вагонных колес. И вот уже нет Ленинграда, а встает перед глазами плетень на окраине Геленджика, цветущая ветка яблони, морской прибой…
        Стук вагонных колес все громче и громче. Шурик открывает глаза и видит лицо склонившейся над ним девушки. Оно то уплывает куда-то, то снова появляется. Пшеничная прядка волос, внимательный взгляд больших серых глаз. Мальчик хочет спросить, где он и что с ним, но язык не слушается. Изо рта вылетает лишь чуть слышный стон. Пытается пошевелить рукой — резкая боль, и он опять теряет сознание.
        И так всю ночь. И когда бы ни очнулся, мальчик видит перед собой девушку в белой косынке.
        К утру метель стихла. Поезд вырвался из плена заносов и быстро побежал к югу.
        Шурику Леонтьеву утром стало намного лучше. Когда Кошуба, бодрый, освеженный глубоким сном, зашел в «бокс», мальчик был в сознании.
        — Ну что, орел?  — спросил доктор.
        Шурик с трудом ответил:
        — Дышать тяжело.
        — Ишь ты!  — усмехнулся Кошуба.  — Еще бы тебе легко дышалось! Главное, друг милый, спокойно лежи. А чтобы скучно не было, сестра что-нибудь рассказывать будет или почитает.
        — Ладно, буду лежать… А куда этот поезд идет?
        — На юг, друг милый. На юг поезд идет.
        — В Геленджик?  — прошептал мальчик, и на его измученном лице появилась чуть приметная улыбка.
        — Ну почему же обязательно в Геленджик?  — рассмеялся Кошуба.  — На Кубань, а там кто его знает. Может, и в Геленджик.
        На лицо мальчика набежала тень, глаза наполнились слезами.
        — А маму… маму бомбой… Насмерть…  — Он снова впал в забытье.
        — Камфору,  — бросил Кошуба и открыто, не стесняясь Тони, вытер платком глаза.
        Поезд шел на юг…

        На Кубани буйно цвели сады. Пышная розовая пена абрикосового и яблоневого цвета затопила хутора и станицы, окутала города. Чуть приметный горьковатый запах был разлит в теплом воздухе.
        Лечение Шурика было окончено.
        Вместе с сержантом-сибиряком Харичевым, тоже выписавшимся из госпиталя, мальчик шагал по улице небольшого городка к вокзалу.
        — Что за штуковина такая?  — спросил Харичев.  — Вьется вроде как хмель, а лист не похож.
        — Это ж виноград!
        — Эх, красота какая!  — вздохнул сибиряк.  — Отвоюемся, у себя такой заведем. Есть небось северный сорт.  — Он замолчал, думая о чем-то своем, потом тихо проговорил: — Когда-то еще отвоюемся… Плоховато опять на фронте, снова лезет немец…
        — Ничего,  — сказал Шурик,  — зимой под Москвой и под Ростовом фашистов здорово лупили. И в других местах разобьем!
        — Сиди уж, вояка,  — улыбнулся сержант.  — Разобьем! Без тебя обойдемся. А ты, знай, езжай побыстрей домой.
        Лицо мальчика погрустнело.
        — Ты чего, малец?  — спросил Харичев.
        — Дома нет… Маму бомбой убило… Папа воюет, не знаю где.
        — Вон как… А знаешь что, малец, поезжай-ка ты к нам в колхоз. Будешь у моего батька жить. У нас в Сибири хорошо! Поезжай.
        — Спасибо, не знаю… Мне много куда ехать предлагали. Ребята из детдома приходили, к себе звали. И доктор, который меня в госпиталь привез, начальник санпоезда…
        — Это какой? Седой, с орденом?
        — Да. Он недавно со своим поездом приезжал, раненых привозил. Он говорит, в детских домах сейчас и так детей много. Надо, чтобы государству сами граждане помогали растить ребят — ну, вот таких, как я.
        — А я что говорю? И я то же говорю. Поезжай ко мне в Сибирь.
        — Так доктор меня к себе домой посылает. Это здесь недалеко, у него там дочка, уже большая, и сын Вовка.
        — Недалеко, говоришь?  — с сомнением спросил сержант.  — Это плохо, фронт рядом. А если фашисты еще чуток продвинутся, тогда что?
        — Тогда, доктор говорит, мы с Вовкой поедем на Сахалин к дяде.
        — А чего ж дочь его за тобой не приехала, раз это недалеко? Или сам бы тебя отвез.
        — Дочь занята очень. А он как же отвезет, если через три часа санпоезд уходит? А что я, маленький, что ли? Сам доеду. Я даже не хотел, чтоб меня Тоня провожала.
        — Какая это Тоня?
        — Тоня Карелина. Сестра из нашего отделения.
        — А, знаю, знаю! Беленькая такая, большеглазая, росточка маленького.
        — Ага,  — оживился мальчик.  — Она мне операцию помогала делать. Доктор ей за это все свои инструменты для операции подарил. Она мне показывала. В красивом таком чемодане. Говорят, этот чемодан из кожи настоящего крокодила. А что, может быть! Поймали крокодила…
        Крокодил мало интересовал сержанта, и он перебил:
        — Видишь, какая боевая дивчина! А посмотришь — ничего особенного: малышка и малышка.
        — Как ничего особенного? Да если хотите знать, доктор Александр Владимирович говорит, что у нее… ну этот, как его… талант медицинский.
        По горячему тону Шурика сержант догадался, что мальчик очень привязан к этой маленькой белокурой сестре.
        — Так я ж и говорю, боевая!  — в устах Харичева это прозвучало высшей похвалой, и Шурик успокоился.
        — Конечно,  — подтвердил он.  — Тоня меня здесь, в госпитале, выходила. День и ночь от меня не отходила. Она когда… Тс-с, вон идет…
        Из дверей вокзала выходила Тоня.
        Вместо темно-синей юбки и гимнастерки на ней было легкое крепдешиновое платье и короткий жакетик; пышные густые волосы, обычно забранные под тугую косынку, свободно рассыпались по плечам.
        — Ой, какая ты сегодня красивая!  — воскликнул Шурик.
        Тоня покраснела.
        — Здравия желаю, товарищ военфельдшер,  — козырнул сержант.
        — Здравствуйте, Харичев. Куда вы теперь?
        — В Ростов.
        — Значит, вам вместе с Шуриком. Идемте, я помогу вам взять билет в тот же вагон, куда взяла Шурику.
        — А у вас что, знакомства на вокзале?
        — Конечно, я ведь здешняя.
        Тоня взяла документы сержанта и отправилась к военному коменданту вокзала. Через пять минут она возвратилась с билетом. Договорившись с Харичевым о встрече вечером, Тоня и Шурик ушли.
        Они побывали на Кубани, пообедали у Тони дома и на вокзал пришли перед самым отходом поезда. Харичев ждал их около вагона.
        Звонок, у Шурика похолодело внутри. Тоня, не стесняясь окружающих, непрерывно вытирала глаза, и он чувствовал, что сам сейчас расплачется.
        Положение спас паровозный гудок. Топя наскоро поцеловала Шурика и толкнула его к подножке вагона.
        — Пиши, братик!  — крикнула она.
        Шурик долго смотрел на удаляющуюся маленькую фигурку. Предательские слезы все-таки вырвались наружу.
        Но, войдя в вагон, он сразу повеселел. Купе было заполнено людьми, одетыми в знакомую и любимую с детства синюю форму.
        — А, так вот для кого сержант место берег! Ну, проходи, проходи, орел,  — приветливо встретили Шурика моряки.  — Откуда и куда путь держим?
        Шурик ответил.
        — Наш, питерский!  — воскликнули моряки.  — Рассказывай, орел, о Ленинграде!
        Спутники Шурика — балтийцы. Перед самой войной их перевели на Черное море. Они дрались в морской пехоте под Одессой, а сейчас ехали на новое формирование в Ростов.
        Гордый общим вниманием, Шурик рассказывал балтийцам о налетах фашистов на город, о начавшемся голоде.
        Молча слушали моряки. Все это они уже знали от приезжавших товарищей, читали в газетах. Но то, что об этом говорил мальчик, раненный бомбой в каких-нибудь ста метрах от Медного всадника, придавало всему иную окраску.
        Шурик видел перед собой суровые лица моряков и впервые не плакал, рассказывая о смерти матери.
        Долго стояло молчание в купе.
        — А отец где?  — спросил старший из моряков, седой капитан первого ранга.
        — Он тоже моряк.
        — Ну, значит, ты совсем наш, моряцкий,  — улыбнулся капитан первого ранга.
        — Может, вы его знаете?  — с надеждой спросил Шурик.  — Леонтьев.
        — Командир «Азарта»! Василь Василич! Капитан второго ранга!  — раздались возгласы.
        — Да! Знаете? А где он сейчас?
        Сразу стало тихо.
        — Кто не знает на Балтике твоего батю, хлопчик?  — проговорил капитан первого ранга.  — Нет таких. Все друзья его. А вот где он…  — Моряк беспомощно развел руками.
        На большой узловой станции сержанту Харичеву и балтийцам надо было сходить.
        На прощанье моряки дали мальчику огромный сверток с пачками сахара, конфетами, салом, консервами.
        — Это тебе на дорогу,  — сказал капитан первого ранга.  — А вот здесь,  — он протянул мальчику небольшой блокнот,  — записаны фамилии наши и адреса: домашние и служебные. Если плохо будет тебе или грустно станет, напиши, всегда поддержим.
        После ухода моряков в вагоне стало пустынно и тихо. Шурик слушал перестук колес и думал о том, как много в Советском Союзе хороших людей, которые совсем непонятно почему, за что очень добры к нему, беспокоятся о его судьбе. Мальчик вспомнил солдат, подобравших его раненного, вспомнил доктора Кошубу, Тоню, других врачей и сестер. Как заботливо ухаживали они за ним!.. Сержант Харичев уговаривал ехать к нему в Сибирь… А эти моряки, которых он впервые увидел несколько часов назад и которые стали близкими и родными! А раненые в госпитале! Сейчас Шурик уже не сомневался, что и Галя и Вовка Кошуба окажутся такими же простыми, сердечными.
        Незаметно для себя он заснул.
        Во сне он стонал и ворочался. Старый проводник, отказавшийся от пенсии и возвратившийся на транспорт как только началась война, несколько раз подходил к нему и поправлял одеяло.

        ТЫ ДОМА!

        Поезд пришел в город рано утром. На вокзале Шурика никто не встретил. Мальчик растерянно огляделся. Может быть, дети Кошубы недовольны, что он к ним едет, и лучше было пойти в детдом или остаться у Тони? Но раздумывать было уже поздно. Шурик медленно побрел к воротам с надписью «Выход в город».
        На вокзальной площади он остановился, чтобы спросить у кого-нибудь, как найти улицу Шаумяна. Из-за угла здания выбежал мальчик. Шурик изумленно посмотрел на него. Мальчишка был одет в военную казачью форму! Позванивали шпоры, на боку висела настоящая шашка. Но самым удивительным было не это: на груди у него сверкал орден!
        Мальчик и огромный серебристый пес, бежавший рядом с ним, помчались на перрон.

        Письмо отца о том, что приедет Шура Леонтьев, было получено около месяца назад. И брат и сестра, особенно общительный Вовка, очень обрадовались. Обоим было приятно сознавать, что они могут помочь мальчику из города-героя.
        В комнате отца, которой полностью завладел Вовка, они поставили еще одну кровать. Галя договорилась, что Шурик будет заниматься в Вовкиной школе, приготовила ему учебники, тетради. Но сколько брат и сестра ни ломали головы, они так и не смогли придумать, что еще можно заранее сделать для Шурика. Они стали терпеливо ждать его приезда. Однако Шурик почему-то задерживался.
        Вечером в субботу Галя ушла дежурить в госпиталь, а Вовка засиделся за книгой, лег уже под утро и крепко уснул.
        За окном начал сереть ранний апрельский рассвет, когда его разбудил стук в дверь. Принесли телеграмму. Вовка развернул сложенный вчетверо листок. Какая-то медсестра Тоня просила встретить Шурика сегодня утром.
        Вовка заметался по квартире. Так детально продуманный план встречи рушился. Не были приготовлены праздничные пироги, да и встречать приходилось одному, а не с сестрой.
        Он поспешно оделся в свой праздничный костюм.
        У двери, смотря на хозяина просящими глазами, повизгивал Верный.
        — За мной!  — скомандовал Вовка.
        До прихода поезда оставалось десять минут.
        Мальчик бежал что есть силы и все же опоздал. Перрон был пуст. Вовка вышел обратно на привокзальную площадь.
        Неподалеку стоял худенький мальчик с бледным лицом. На нем была теплая тужурка, видимо переделанная из шинели, и армейская шапка, у ног лежал чемоданчик с грудой каких-то свертков.
        Несколько мгновений Вовка рассматривал мальчика, потом неуверенно спросил:
        — Шурик?
        — Шурик!  — радостно отозвался тот.
        Лицо Вовки расплылось в улыбке. Она была настолько приветливой, что у Шурика навсегда пропали опасения, что в семье Кошубы он может прийтись не ко двору.
        Через полчаса они, оживленно разговаривая, вошли в квартиру. Навстречу выбежала только что пришедшая из госпиталя Галя. Она сразу поняла, кто перед ней, и повела себя с Шуриком так, словно это ее любимый, уезжавший куда-то братишка.
        После завтрака, который вышел на славу, хотя к нему и не успели приготовиться, Галя пошла поспать.
        — Она у нас в госпитале ночью дежурила,  — пояснил Вовка.
        Косясь на Шурика — не осмеет ли он его?  — Вовка начал мыть посуду. Оказалось наоборот, Шурик взялся помогать и делал все более умело, чем Вовка.
        — Я у отца на корабле научился,  — сказал он.  — Моряки все сами делают.
        Вдвоем они управились с хозяйственными делами быстро и весело, и Вовка предложил пойти на Кубань.
        Широкая в весеннем разливе река гордо несла свои серые воды.
        — Красиво,  — проговорил Шурик.  — Не хуже нашей Невы. Только вода очень грязная.
        — Это сейчас,  — объяснил Вовка.  — А вот посмотри летом — как стекло, каждый камешек видно.
        За лентой реки в утреннем мареве сияли горы.
        — Может, туда, в горы, тоже сходим?  — предложил Шурик.
        Вовка засмеялся:
        — Это только кажется, что близко, а на самом деле и за день не дойдешь.
        Они перешли мост, по которому катили машины, вышагивали неторопливые волы, запряженные в огромные мажары, двигались пешеходы, скакали всадники, и побрели вдоль берега. Шум города становился все тише и тише и, наконец, стих совсем.
        Мальчики сели на берегу.
        Еле слышно шуршал под ветерком прошлогодний чекан. Казалось, он шептал что-то злобное, несправедливое, и, споря с ним, весело и басовито бурлила волна в прибрежных камнях.
        — Как живые, разговаривают,  — промолвил Шурик и, помолчав, спросил: — Вова, а за что тебя орденом наградили?
        Вовка тяжело вздохнул — ему уже не раз приходилось об этом говорить,  — но все же начал рассказывать. Глаза Шурика загорелись восторгом.
        — Знаешь что?  — предложил он, когда Вовка кончил.  — Давай сделаем альбом, будем туда вклеивать все статьи о казаках и еще о моряках.
        Вовке предложение понравилось.
        — Давай сделаем лучше три или четыре альбома: о казаках, о моряках, о партизанах. И о летчиках тоже.
        На пороге дома мальчиков встретила Галя:
        — Куда это вы запропастились?
        Они принялись наперебой рассказывать о своей затее. Галя порылась у себя в столе и достала два больших альбома в красивых переплетах.
        — Завтра купим еще два,  — сказала она.  — Только надпись неподходящая.  — На красном переплете золотой вязью выведено было: «Альбом для рисования».
        Шурик осторожно взял из ее рук альбом.
        — Дома у меня масляные краски были. Я бы надпись мог другую сделать.
        — А сумеешь?  — с сомнением спросил Вовка.  — Краски я могу у соседского Юрки достать.
        — Неси!  — распорядилась Галя.
        Через несколько минут Вовка возвратился с целым ящиком, наполненным тюбиками красок и кистями.
        Шурик принялся за дело. Вскоре на месте надписи появилась бронзовая плита, привинченная к красной стене массивными болтами. Большими буквами Шурик вывел на плите: «Казаки в боях за родину». На другом альбоме он нарисовал раскрытую книгу с заголовком: «Подвиги народных мстителей».
        В разгар работы пришел Качко. Он уже знал от Гали о приезде Шурика.
        Качко, как и Галя, одобрил затею мальчиков и пообещал завтра же дать им несколько интересных статей и фотографий из газеты Черноморского флота.
        — А у меня есть о папе,  — проговорил Шурик.  — Можно эту заметку тоже в альбом?
        Он принес свою полевую сумку и достал вырезанную из «Красной звезды» заметку о том, что экипаж балтийского эскадренного миноносца «Азарт», повторив подвиг «Варяга», самоотверженно сражался с десятком фашистских кораблей, предпочитая погибнуть, но не сдаться. Подоспевшие корабли Балтфлота, отогнав фашистов, успели спасти семнадцать матросов и командира корабля капитана второго ранга Леонтьева.
        — Еще бы такую заметку да не поместить в альбом!  — сказал Качко.  — Отважный у тебя отец, Шурик.
        Когда Шурик доставал газетную вырезку, из его сумки выпала бумажка. Верный заметил это. Он взял бумажку в зубы, подошел к Вовке и поскреб его лапой. Но Вовка, занятый чтением, только отмахнулся, даже не взглянув на него. Тогда Верный отправился к Гале, ткнул ее в ногу носом. Девушка взяла бумажку, потрепала пса по шее и снова нагнулась над газетной вырезкой. Вконец разобиженный Верный ушел в другую комнату, свернулся на своем коврике и заснул.
        Когда заметку прочли, Галя вспомнила о зажатой в руке бумажке. Она развернула ее. Крупным детским почерком было написано: «Песня морского отряда» — и дальше шли стихи.
        — Мальчики, мальчики!  — воскликнула она.  — Слушайте, новая песня.  — И она прочитала вслух.  — Вова, откуда у нас эта песня?
        — Это моя,  — застенчиво признался Шурик.  — Я написал…
        — Сам?
        — Да. И музыку к ней подобрал.
        — Ты и музыку пишешь?  — удивилась Галя.  — А на чем ты можешь играть?
        — На рояле. И на баяне немножко.
        Шурик сел к пианино и заиграл маршевый мотив.
        Все вместе спели «Песню о морском отряде».
        — Сыграй нам еще что-нибудь свое,  — попросил Качко.
        Мальчик кивнул головой:
        — Только это без слов.
        Шурик заиграл тихо, спокойно. Слушателям его представлялась гладь реки, тихие всплески весел, далекий перебор гармоники, песня, от которой легко на сердце…
        Но вдруг в мелодию вплелись тревожные звуки. Гудит сирена, одна за другой ухают бомбы. Чей-то крик заглушает их разрывы. Плачет ребенок.
        Потом — твердая поступь шагов, нарастающий гул моторов. И вот трубы поют о радости победы. Стучат молотки, выходят в поле тракторы. Снова звучит песня о мирной жизни.
        Шурик поднял голову и увидел взволнованных Вовку и Галю, Качко с таким же суровым, как будто отлитым из бронзы, лицом, какие были у моряков, когда Шурик рассказывал им о себе.
        Значит, они поняли, что он играл о прошлом, настоящем и будущем Ленинграда!
        — Учиться тебе надо, Шурик, обязательно учиться,  — сказал Качко.
        Галя прижала к себе голову мальчика.
        — Ничего, Шурик, отольются Гитлеру твои слезы! И за гибель твоей мамы он поплатится… И не сомневайся: ты дома!
        И Вовка повторил:
        — Ты дома!

        ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ

        Ранним августовским утром мальчики отправились купаться. Весело болтая, они прошли несколько кварталов, как вдруг Вовка заметил в воздухе черный клочок.
        Мальчики принялись рассматривать его и увидели над крышами такие же клочья, похожие на больших черных бабочек.
        — Что это, скажите?  — спросил Вовка у какого- то военного.
        — Жгут документы.
        — Какие документы?
        — Которые не должны попасть фашистам.
        — А разве они сюда придут?  — испуганно спросил Шурик.
        — Ах, Шурик, какой ты!  — вмешался Вовка.  — Значит, могут прийти.
        Сразу пропала охота купаться. Мальчики повернули обратно. Но дома тоже не сиделось, и Вовка пошел к Качко.
        Дней пять назад мальчик ходил в горком комсомола узнать, когда приедет Галя (уже несколько недель она была на строительстве укреплений). Как переменилось здесь все за эти дни! У двери — вооруженный часовой, докрасна раскалены печи, работники горкома бросают в них все новые и новые пачки бумаг.
        Вовка посмотрел на Качко, постаревшего за эти дни на несколько лет, и к горлу его подкатился горячий комок.
        — Это хорошо, что ты пришел,  — сказал Качко, увидев Вовку.  — Никуда не уходите из дому. Галя вот-вот приедет.
        Вовка ничего не ответил.
        Дома он увидел заплаканное лицо сестры, растерянного Шурика и почувствовал, что пришла пора, о которой писал ему отец: он становился старшим в семье.
        — Давайте что-нибудь делать,  — бодро предложил он, хотя самому очень хотелось плакать.
        Раздался звонок. Пришел Качко.
        — Только что закончена эвакуация учреждений. Тебе тоже надо уезжать,  — сказал он Гале.
        Та отрицательно покачала головой.
        — Партизанить с нами пойдешь?  — спросил Качко.
        — Да!
        — И я тоже!  — крикнул Вовка.
        — Нет, ты и Шурик завтра едете в Сочи. Там вас будет ждать Бодалевский. Это старый друг вашего отца и мой хороший знакомый.  — Видя, что Вовка готов спорить, Качко строго добавил: — Это приказ. Завтра я отправлю вас с эшелоном.
        Не успел уйти Качко, как снова зазвонили у входной двери.
        Открыла Галя. Перед ней стоял незнакомый капитан в зеленой фуражке пограничника. Поздоровавшись, он протянул какую-то бумагу. Это было требование сдать Верного воинской части.
        «Как, отдать Верного?  — испуганно подумала Галя.  — Остаться совсем одной… Ни за что!  — Но тут же она оборвала себя: — Не смей так думать! Сколько людей отдают большее…»
        Скрывая слезы, Галя надела Верному намордник, поцеловала на прощанье в большую умную голову и передала поводок капитану.
        Вовка выбежал в другую комнату и, спрятав голову под подушку, заплакал.
        Издалека доносилась канонада.
        — Вчера еще не было слышно,  — тихо сказала Галя, и на душе у нее стало еще тяжелее.
        Самое ценное из вещей они решили как следует спрятать.
        В заброшенном сарае мальчики вырыли глубокую яму. Потом освободили большой, окованный железом сундук, перенесли его в сарай и опустили в яму. Внутренность сундука они устлали коврами.
        — Чтобы вещи сырость не испортила,  — объяснил Вовка.
        Выбранный из ямы песок они таскали в сад и ссыпали в бомбоубежище.
        — Даже хорошо,  — зло говорил Шурик.  — Я бы все щели зарыл. Пусть фашистам прятаться негде будет, когда их наши летчики бомбить начнут.
        В это время Галя отбирала вещи, которые хотела спрятать. Вовка едва взглянул на беспорядочную груду:
        — Набрала чашек, ложек, платьев, всякой ерунды. Будто маленькая, не читала, что фашисты прежде всего уничтожают.
        Он вынул из отцовского шкафа красные тома Ленина, историю партии, «Вопросы ленинизма». Потом присоединил к отобранному томики Пушкина, «Как закалялась сталь» и любимые отцом «Тихий Дон» и «Поднятую целину».
        Галя стояла пристыженная. Она впервые подумала, что, может быть, и зря Вовку не берут в партизанский отряд.
        Книги перенесли в сарай, опустили в сундук. Сверху положили портреты, снятые со стен, и только оставшееся место Вовка разрешил Гале занять вещами.
        До глубокой ночи Вовка маскировал зарытую яму: высыпал труху с сеновала, потом нагреб из помойки несколько ведер мусора и перенес их в сарай.
        — Ну вот, теперь хорошо,  — удовлетворенно сказал он, осмотрев свою работу.
        Эшелон уходил в конце дня. Длинный состав красных теплушек был переполнен женщинами, детьми, стариками.
        Оба мальчика не могли отойти от Гали. Шурик уткнулся в ее бок и замер, а Вовка держал сестру за руки и кусал губы, чтобы не расплакаться.
        Последний гудок, последние слезы. Мимо проплыли замолкшие, как бы насторожившиеся корпуса маргаринового комбината, потом домики пригородного колхоза, и эшелон вылетел на широкий простор степи.
        Над степью стояла пыль. Вдоль железнодорожного полотна гнали стада; тракторы тащили за собой повозки с вещами, на которых сидели стайки нахохлившихся ребятишек. Тракторы безжалостно подминали заросли высокой, еще не спелой кукурузы, почерневшие шляпки подсолнухов.
        — Глядите, пожар!  — крикнул Шурик.
        Все всмотрелись в ту сторону, куда он указывал. Старик казак сурово произнес:
        — Это не пожар, сынку. Наши хлебушко жгут.  — И не столько для мальчиков, сколько для себя добавил: — Чую, дюже погано придется фашисту на нашей кубанской земле.
        Багровое солнце проплывало над краем степи.
        Неожиданно раздались прерывистые гудки паровоза. Все бросились к распахнутым дверям теплушек. Как бы выскочив из-за раскаленного диска солнца, от горизонта приближались три самолета.
        Паровоз резко затормозил, и вдоль состава понеслась чья-то громкая команда:
        — Выходить из вагонов, прятаться в кукурузе!
        Женщины, ребятишки прыгали вниз с высокого полотна, падали, снова поднимались и бежали в поле.
        Метнулся к двери и Вовка, но Шурик ухватил его за руку.
        — Тише… Успеем,  — сказал он.  — Бери чемодан, а то альбомы пропадут.
        Вовку била нервная дрожь.
        — Не бойся, успеем,  — успокаивал Шурик.  — Я их повадки в Ленинграде изучил.
        Вовка прыгнул вниз, бросился было бежать, но его снова остановил Шурик. Он держал на руках маленькую спящую девочку, о которой впопыхах все забыли.
        — Возьми ее!  — крикнул Шурик.
        Вовка бережно взял ребенка.
        Продолжая тревожно гудеть, паровоз, а за ним и вереница вагонов двинулись с места. Навстречу мальчикам с плачем бежала женщина. Она кинулась к девочке, но Шурик в этот момент закричал срывающимся голосом:
        — Ложитесь! Ложитесь!..
        Он схватил за руки Вовку и женщину, изо всех сил потянул их к земле и сам лег в неглубокую канаву. Из кукурузы несся плач перепуганных детей и женщин.
        Противный, все нарастающий вой — и одна за другой рвутся бомбы. И снова команда Шурика:
        — Вставайте, побежим, пока они на другой заход пойдут!  — Все трое поднялись и побежали к большой яме на краю поля.
        Вовке было стыдно за свою растерянность.
        — Ух, больно они неожиданно налетели,  — смущенно сказал он. И с тревогой спросил: — А как же поезд — ушел?
        — Смотри!  — крикнул Шурик.
        Машинист то бросал состав вперед, то с такой же стремительностью двигался назад, то резко тормозил. Бомбы ложились далеко от поезда, увидев, что в маневрирующий состав попасть трудно, фашистские летчики начали кружиться над степью и строчить из пулеметов. То там, то здесь слышались крики.
        — Эх, винтовку бы!.. Винтовку!  — повторял Вовка.
        Вдруг землю сотряс грохот артиллерийского залпа и вслед за тем раздались очереди автоматических зенитных пушек, увлекшись охотой за женщинами и детьми, фашисты не заметили выехавшей из-за лесной полосы артиллерийской части.
        — Падает! Горит!  — понеслись над степью многоголосые выкрики.
        Пытаясь сбить пламя, выделывал в воздухе самые замысловатые фигуры один из самолетов. Другие улепетывали в сторону.
        Горящий самолет камнем падал вниз, но у самой земли выровнялся и сел в полукилометре от железной дороги. К нему во весь опор помчалось несколько всадников. Из самолета выскочил сухопарый человек и торопливо поднял руки. Всадники окружили его, один из казаков на скаку сорвал с летчика кобуру. Не опуская рук, пленный побежал в кольце конников. Сзади рвались баки и боеприпасы сбитого самолета. Густой столб дыма поднялся к небу.
        Кавалеристы и летчик приблизились к бугру, на котором стоял всадник. Его черная бурка резко выделялась на крупе белоснежного тонконогого коня.
        — Смотри, Шурик,  — радостно крикнул Вовка,  — капитан Кабарда! Он из нашего батальона народного ополчения артиллерийскую часть формировал и потом на фронт ушел. Боевой!
        Подошел поезд. Люди возвращались в вагоны.
        Из кукурузы вынесли раненых; тут же их наскоро перевязали неведомо откуда взявшиеся девушки с сумками Красного креста. Пронесли нескольких человек, лица которых были закрыты.
        Снова состав обгонял обозы эвакуирующихся. Но вечером картина неожиданно изменилась. Как бы описав круг, поток беженцев пошел теперь навстречу. То и дело попадались повозки и машины с ранеными, по обочинам дорог двигались навстречу эшелону части. Солдаты в пропотевших, грязных гимнастерках шли неулыбчивые, хмурые. Пассажиры эшелона испуганно смотрели на все это.
        На маленьком степном разъезде состав долго стоял. По вагонам пронеслась тревожная весть: «Узловая станция в двадцати километрах от разъезда захвачена прорвавшимися гитлеровцами. Эшелон возвращается назад».
        По второму пути в хвост состава прошел паровоз. Железнодорожники и добровольцы из эшелона торопливо загрузили его топливом. Несколько матросов закладывали ящики со взрывчаткой под водокачку и стрелочный пост.
        Эшелон вернулся в город поздней ночью. Откуда-то с большой высоты доносился рокот фашистского самолета. В черном небе метались яркие лучи прожекторов. Из темноты раздавалось фырканье машин, ржанье коней, слышалась мерная поступь пехоты, время от времени — строгие окрики:
        — Осторожно с огнем! Бросай курить!
        Мальчики продели в ручку чемодана палку, взялись за ее концы и направились к дому.
        Один из прожекторов поймал в свой луч самолет. Мгновенно к нему подтянули щупальцы другие прожектора — и вот уже самолет в центре огромного огненного клубка. Одна за другой начали стрелять зенитки.
        Мальчики опустили чемодан на землю и стали наблюдать. Было страшновато, но интересно. В небе неистовствовали огненные смерчи. На каменную мостовую сыпались осколки зенитных снарядов.
        — Мальчики, в укрытие!  — закричал натолкнувшийся на ребят командир.
        Он потянул их к вырытой щели.
        Самолет был очень высоко, зенитки ничего не могли сделать, и он в конце концов, вырвавшись из плена прожекторов, ушел.
        Мальчики собрались идти, но началась новая тревога. Несколько самолетов бомбили железнодорожный узел.
        К дому удалось добраться только на рассвете. Шурик первым бросился к крыльцу: ему не терпелось увидеть Галю, но сразу же вернулся.
        — Дом забит…  — проговорил он растерянно.
        Вовка метнулся к двери. Она была крест-накрест заколочена двумя досками.
        — Пошли к Васе в горком,  — сказал он.
        В здании горкома комсомола были открыты все окна и двери, ветер гонял по комнатам обрывки бумаг.
        — Ушли!  — испуганно произнес Шурик.  — А как же мы?..
        — Идем за Кубань,  — решил Вовка.  — В городе их уже нет.
        Опять вдев палку в ручку чемодана, они пошли к реке.
        По улице к мосту через Кубань брели истомленные беженцы, двигались обозы с детьми и ранеными. Шли эскадроны. Казаки ехали молча, без обычных песен, низко надвинув на глаза кубанки, усталые кони вскидывали головы и яростно перекатывали челюстями надоевшие трензеля.
        Мальчики перешли реку и свернули на дорогу, ведущую в предгорья. Туда устремлялся весь поток войск и беженцев.
        «Куда идти?..  — думал Вовка.  — Где искать Галю?..»
        Дорога подходила к большому холму. На вершине его застыл всадник на белом тонконогом коне.
        «Капитан Кабарда»,  — узнал Вовка.
        Несколько минут он что-то молча соображал, потом сказал Шурику:
        — Ты постой тут, а я поговорю с ним.  — И быстро надел черкеску с орденом, шашку, кинжал.
        Бурка, сапоги и даже усы Кабарды были покрыты толстым слоем пыли. В петлицах уже не один, а три прямоугольника, на груди, рядом с медалью, полученной в финскую войну, два ордена.
        «Здорово!  — подумал Вовка.  — Не зря о нем столько говорили и в газетах писали». Он подошел ближе.
        Кабарда слушал какую-то девушку с босыми, сбитыми ногами, ровным, безжизненным голосом она рассказывала, как фашисты сожгли ее станицу, а потом танки со свастикой догнали обоз беженцев и давили женщин и детей.
        Вовка, еле сдерживаясь, чтобы не закричать, смотрел на девушку. Чей-то громкий стон раздался рядом. Мальчик оглянулся. Судорожно рвал ворот рубахи подполковник Кабарда. Тяжело, как будто его тело налилось свинцом, он сполз с коня на землю. Седобородый лейтенант взял его за плечи и повел к палатке.
        — Легче б менэ, Пелипенко, пид Матвеевом-Курганом навечно остаться, чем живым с Кубани уходить да видеть и слышать все это,  — донесся до Вовки голос Кабарды.
        Вовка подбежал к нему:
        — Товарищ подполковник, возьмите меня к себе. Может, я пригожусь. Мы…
        — Возьму! Всех возьму, кто хочет врага бить,  — перебил Вовку Кабарда.  — Всех возьму!
        На бугор взлетели камуфлированная легковая машина и бронетранспортер. Из машины вышел полный человек в генеральском мундире и направился к Кабарде. Командиры и солдаты вытянулись. Генерал испытующе посмотрел на Кабарду, но ничего не спросил.
        — Здравствуй, Володя,  — обратился он к мальчику, застывшему, как и все, по команде «смирно», и ласково потрепал его по щеке.
        — Здравствуйте, товарищ член Военного Совета!
        — Ты подожди меня, Володя, я скоро освобожусь, и мы поговорим. Пройдемте, подполковник,  — обратился он к Кабарде и первым вошел в палатку.
        — Товарищ подполковник, я привез вам приказ Ставки Верховного Командования.
        Член Военного Совета прочел приказ.
        — Значит, отходим к перевалам и дальше ни шагу?  — спросил Кабарда.
        — Вы же сами понимаете, что держать оборону здесь — значит бессмысленно жертвовать тысячами солдатских жизней…
        Мальчики терпеливо ждали члена Военного Совета. Наконец он вышел. Вовка кинулся к нему и рассказал, как они очутились здесь, на холме.
        — Ну, а теперь нас подполковник Кабарда с собой берет!
        Кабарда смущенно кашлянул: брать в части детей было категорически запрещено. Член Военного Совета посмотрел на него и сказал:
        — Нет, друзья мои, не пойдет такое дело. Сам же говоришь: приказ получил в Сочи ехать. Приказ есть приказ, его выполнять надо. Не правда ли, подполковник?
        Кабарда понял, что это камешек в его огород, но как ни в чем не бывало ответил:
        — Приказ — святое дело! Хоть плыть, да быть!
        — Ну вот,  — усмехнулся член Военного Совета.  — Вам плыть не придется. Подполковник, у вас пойдут машины за снарядами в Саратовскую, отправите с ними мальчиков. А дальше, Володя, будет труднее: из Саратовской до Серного ключа и потом через горы придется идти пешком, пока не выйдете на Черноморскую железную дорогу…
        Член Военного Совета посмотрел на лежащий рядом с мальчиками чемодан.
        — Распорядитесь, подполковник, чтобы им выдали ранцы.  — Генералу было тяжело посылать мальчиков в этот опасный путь через горы, и неожиданно для Кабарды он ворчливо проговорил: — Не с чемоданом же им тащиться через перевал! Да продуктами не забудьте снабдить.
        — Як же можно, товарищ член Военного Совета, мий же боец Вовка! Один, можно сказать…
        — Ну, ну, ладно,  — перебил его генерал.  — Его боец! Этому бойцу еще лет пять в бабки играть надо… Ничего, хлопчики,  — сказал он на прощанье,  — понадобится — и вы родине послужите, а сейчас не пришло еще время.
        Вовка и Шурик забрались в кузов огромного грузовика. Легковая машина члена Военного Совета и сопровождающий ее бронетранспортер помчались в город.

        Партизанский отряд Качко готов был выйти из города, но крайком партии решил, что отряд покинет Краснодар в последнюю минуту.
        Бойцы временно расположились в школе, где учился Вовка. В ту ночь, когда Вовка и Шурик вернулись в город, Качко получил приказ двинуться с отрядом в район вокзала. Замечено было, что пробравшиеся в город фашистские ракетчики подают сигналы своим самолетам. Всю ночь отряд охранял железнодорожный узел.
        Замешкайся Шурик и Вовка утром около вокзала, они увидели бы партизан во главе с Качко, возвращающихся в центр города. Вздумайся им зайти в школу, встретили бы там Галю, назначенную дежурной по отряду.
        В полдень Качко и секретарь горкома партии Занин поехали на маргариновый комбинат. В коридорах сновали вооруженные люди. В комнате, где раньше помещалось партбюро, сидел немолодой человек с простым русским лицом. Это был один из старейших инженеров комбината.
        — Знаком, Петр Карпыч?  — спросил Занин, указывая на Качко.
        — Ну как же, знаю,  — ответил тот, подавая Качко руку.
        — Тем лучше. Командир отряда, который будет действовать рядом с вашим.
        — Что же, милости прошу в гости,  — улыбнулся Петр Карпович.  — Я могу хоть в отряд, хоть на семейный вечер приглашать: ухожу партизанить с женой и двумя сыновьями.
        Они детально обсудили, как будет поддерживаться связь между отрядами, договорились, что Качко пришлет своих людей к Петру Карповичу на курсы минеров.
        Затем с Качко беседовал, член Военного Совета фронта. Он интересовался, как законспирировано комсомольское подполье, давал советы.
        — Помните: руководить комсомольским подпольем наряду с подпольным горкомом партии будете вы. Обязанностей секретаря горкома комсомола с вас никто не снимал. Самое главное — связь подпольных групп с партизанами, повседневная поддержка и контроль партизанского штаба.
        Качко внимательно слушал и думал о том, как в эти тяжелые дни крепка забота партии о комсомоле. Вот хотя бы сейчас: один из видных руководителей партии, член Военного Совета фронта нашел время заниматься комсомольским подпольем оставляемого города. Беседует ровно, неторопливо, хотя у самого слипаются глаза, а мешки под ними лучше всяких слов говорят, как он нечеловечески устал за последние дни.

        Стемнело. В настороженной тишине раздалось несколько глухих взрывов. Качко недаром был артиллеристом: он сразу определил, что бьют тяжелые орудия, разрывы повторились на окраинах города.
        Артиллерия противника начала обстрел.
        За воротами школьного двора остановился бронетранспортер. Во двор вошел командир и громко позвал:
        — Товарищ Качко!
        Василий вышел вперед.
        — Член Военного Совета фронта приказал сообщить вам, что последние наши части покидают город. Вам приказано действовать согласно ранее полученным инструкциям… Прощайте, товарищи!  — задушевно проговорил командир.  — Боевых успехов вам! До скорой встречи!  — И крепко обнял Качко.
        Ночью город опустел. Один за другим ушли на тот берег Кубани, в горные леса партизанские отряды. Позже всех прошел через мост отряд Качко. Когда партизаны поднялись на холм, Василий остановился, чтобы в последний раз взглянуть на город.
        Он лежал перед ним насторожившийся и притихший, опоясанный кольцом пожаров, которые вырывали из темноты знакомые с детства дома.
        Молча двинулся отряд дальше.
        Партизаны нагнали большой обоз. С одной из подвод громко окликнули Галю.
        — Что же это вы собаку свою бросили?  — сказала Гале соседка по дому.  — Она, бедненькая, на крыльце сидит и воет.
        — Какую собаку?  — удивилась девушка.  — Я отдала ее в армию. Вы ошиблись.
        — Да нет же, Галочка,  — уверяла соседка.  — Кроме, как у вас, ни у кого такой собаки не было. И воет она на вашем крыльце.
        Галя бросилась к Качко.
        — Я не могу его так оставить,  — проговорила она.
        Качко заколебался.
        — Знаешь что, Галя? Специально за собакой я бы тебя не пустил, но есть дело поважнее. Отстала повозка с боеприпасами. Она стояла во дворе горкома. Скачи туда, а по пути захватишь своего Верного. Вообще-то такой пес в отряде пригодится. Только действуй поживей, родная!
        Дробный цокот копыт коня быстро удалялся и, наконец, затих в темноте. Качко побежал догонять отряд.
        На мосту Галю остановили моряки.
        — Куда вы?  — строго спросил капитан.
        — Я по приказу командира отряда за повозкой с боеприпасами и забытой служебной собакой.
        Капитан с сомнением покачал головой, но все же разрешил ехать дальше.
        — Только торопитесь!  — крикнул он вслед.
        Навстречу Гале неслась повозка. Не останавливаясь, девушка помчалась в город.
        Командующий подрывниками капитан прислушивался к стрельбе и тревожно вглядывался в улицу.
        — Наконец-то!  — воскликнул он.
        К мосту подошел бронетранспортер. Капитан поднял руку. Скрежеща гусеницами, бронетранспортер стал. Из кузова доносился чей-то стон, многие матросы были забинтованы.
        — А где машина генерала?  — встревоженно спросил капитан.
        — Пропала машина,  — раздался чей-то голос.
        И, несмотря на такой неутешительный ответ, капитан сразу успокоился: он узнал голос члена Военного Совета.
        Бронетранспортер на полном ходу проскочил мост и скрылся в прибрежных кустах. Два раза мигнул фонарик в руках капитана. Сразу же, как будто появившись из-под земли, к нему подошли два матроса.
        — Все в порядке, товарищ капитан,  — доложил один из них.

        САМОЛЕТ НЕ ВЕРНУЛСЯ НА БАЗУ

        Открытая машина, мягко подпрыгивая на рытвинах, направилась к только что приземлившимся истребителям. Из машины вышел генерал.
        Майор Селезнев торопливо натянул шлем и пошел навстречу, чтобы доложить командиру соединения о результатах боевых вылетов.
        Генерал молча опустил приложенную к козырьку руку Селезнева, притянул его к себе и неожиданно поцеловал.
        — Поздравляю, Степан Васильевич, горжусь тобой! С большой радостью поздравляю. Тебе присвоено звание Героя Советского Союза, а Вихров и Рокотов награждены орденами Боевого Красного Знамени.
        Генерал крепко пожал руки летчикам.
        Это было в начале войны — 20 августа 1941 года, а через несколько месяцев, в конце февраля, самолет, пилотируемый героем Советского Союза майором Селезневым, не вернулся на базу.
        Был обычный день боевой страды. Утром Селезнев отправился на свободную охоту за вражескими самолетами. В паре с ним летел на своем истребителе лейтенант Рокотов.
        На большой высоте они перелетели линию фронта. Дальше их путь — к берегу Азовского моря, в тот район, где замечены новые аэродромы и оживление на воздушных дорогах.
        Селезнев включил радиофон.
        — Алеша,  — окликнул он Рокотова,  — смотри: прямо по курсу «фокке» и «мессершмитты».
        — Вижу,  — отозвался Рокотов.  — Атакуем?
        — Давай!
        Круто задрав носы, истребители пошли вверх.
        — Селезнев,  — крикнул Рокотов,  — над тобой «фокке», заходи ему в хвост!
        — Ахтунг! Ахтунг!  — ворвался в радиофон чужой голос.  — Селезнев! Знаменитый Селезнев!
        Майор стремительно бросился на «фокке-вульф». Оставляя в небе черный густой хвост дыма, фашистский флагман рухнул вниз. «Мессершмитты» насели на Селезнева.
        Воздушный бой увел Рокотова в сторону от майора.
        В то время когда Селезнев своим излюбленным приемом — ударом сверху вниз — атаковал одного из фашистских летчиков, другой успел зайти в хвост советскому самолету.
        — Майор, сзади «мессер»!  — предупредил Рокотов и устремился на помощь другу. Но за истребителем Селезнева уже потянулся шлейф дыма.
        — Степа, Степа!  — крикнул Рокотов.
        Ответа не было.
        Через минуту Рокотов увидел, как от самолета отделилась черная точка и над ней возник белый круг парашюта.
        Из-за малой высоты приземление было неудачным: Селезнев, ударившись о землю, потерял сознание. Когда он открыл глаза, его окружала толпа горланящих солдат. Среди грязно-зеленых шинелей выделялись черные мундиры эсесовцев. Один из солдат держал пистолет Селезнева. Высокий эсесовский офицер рассматривал вытащенную из планшета летчика грамоту Героя Советского Союза.
        — О, руссише асс!  — закричал он и с видом победителя потряс грамотой над головой Селезнева.

        В штабе авиационного корпуса «Викинг» стояла солидная тишина, лишь изредка нарушаемая шагами штабных офицеров.
        Худой гестаповец с моноклем, в плаще без знаков различия прошел через приемную и носком сапога распахнул дверь в кабинет начальника штаба. Прежде чем он переступил порог, в кабинет вошли два его страшных пса.
        Створки двери несколько мгновений оставались открытыми, и адъютант видел, как тучный и неповоротливый шеф вскочил, будто его подбросило пружиной, и прохрипел:
        — Хайль Гитлер!
        — Хайль Гитлер!  — довольно небрежно ответил вошедший, и дверь затворилась.
        Скоро гестаповец в плаще деревянным шагом промаршировал обратно. Вокруг него, косясь на шествующих впереди псов, суетился начальник штаба.
        — Вы все поняли?  — спросил эсесовец в плаще.
        — Да, господин обер-штурмбаннфюрер! Но неужели действительно сам Селезнев? Необычайная удача!
        «Ого!  — отметил про себя адъютант.  — Гость без знаков различия — большая шишка!»
        …Машина, в которой везли Селезнева, остановилась около одноэтажного здания сельской школы.
        — Вылезайт!  — скомандовал один из конвоиров. Эсесовцы стали выталкивать майора из машины.
        С крыльца школы спускался высокий фашист в черном плаще, с моноклем в глазу, увидев его, конвоиры заработали кулаками еще старательнее. А он неожиданно прикрикнул на них. Селезнев разобрал, что гитлеровец запретил бить его. Это было странно…
        Майора провели по длинному коридору и указали на дверь с табличкой: «учительская».
        Его допрашивал безукоризненно говоривший по-русски полковник, начальник штаба корпуса. На допрос собрались почти все чины штаба: не так-то часто представлялся случай увидеть живого русского асса.
        Полковник был чрезвычайно вежлив и предупредителен.
        «В чем дело? Почему он меня так охаживает?» — думал Селезнев. Отвечать на какие-либо вопросы он отказался и молча слушал, что говорил немец.
        Из дальнейших слов полковника стало ясно, в чем дело.
        — Завтра утром вы вылетите в Берлин,  — многозначительно поднял полковник толстый палец.  — В Берлин!.. О, вас может захотеть увидеть фельдмаршал Геринг… Конечно, захочет. А может быть, сам фюрер…
        Селезнев молчал.
        Видя, что от пленного ничего не добьешься, полковник приказал отвести его в тюрьму гестапо, а сам отправился с докладом к обер-штурмбаннфюреру.
        У обер-штурмбаннфюрера СС Ульриха фон Гарденберга была одна страсть — сильные, породистые и обязательно злые собаки. Дома он имел большую псарню и в Россию привез двух своих любимцев. Это были самые свирепые экземпляры из его коллекции: темный, почти черный Вотан и светло-серый, дымчатый Голиаф. Куда бы ни шел обер-штурмбаннфюрер, за ним, как тени, следовали две волчьего облика овчарки, готовые по первому знаку разорвать в клочья каждого. Под их защитой Гарденберг чувствовал себя значительно безопаснее, чем под охраной двух здоровенных эсесовцев.
        Полковник рассказал Гарденбергу о своей неудачной попытке поговорить с русским летчиком «по душам» и завербовать его на службу к фюреру.
        — Черт побери,  — скрипнул зубами обер-штурмбаннфюрер,  — досадно! Будь он немного посговорчивей, я бы гарантировал вам орден из рук самого фюрера. Да и мне кое-что перепало бы… Досадно!
        — А может быть,  — вкрадчиво заговорил полковник,  — повесить? А?
        — Я не прочь, но этот белобрысый — птица большого полета. Я доложил в Берлин, и там согласились со мной, что его переход на нашу сторону дал бы замечательный резонанс… Раскаявшийся Герой Советов — это звучит.
        — Ну, а потом?
        — Потом,  — усмехнулся обер-штурмбаннфюрер.  — «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Убит при попытке к бегству. А то — Дахау или Освенцим…

        В камере, куда ввели Селезнева, ничком на нарах лежал человек с перевязанной головой. Это был тоже «живой трофей» — старшина второй статьи с крейсера «Красный Кавказ» Анисим Зубков. На допросе в гестапо ему объявили, что повезут в Германию.
        — Плохо наше дело, товарищ майор. Плохо — и точка!  — говорил Зубков Селезневу.  — Что о нас товарищи подумают, когда узнают, что мы, живые и здоровые, по Германии ездим и своим видом фашистов развлекаем?! Синее море, зеленый гай… Бежать надо! Обязательно бежать, и сегодня же ночью, а то завтра поздно будет. Завтра в это время мы, пожалуй, уже в Германии будем, а там трудненько с якоря сняться. Сегодня — и точка!
        — Точка-то точка, слов нет,  — невесело улыбнулся Селезнев.  — Да как?..  — Он показал на толстые оконные решетки.
        Зубков тяжело вздохнул.
        Они долго сидели молча. Вдруг майор оживился:
        — Слушай, Анисим Платонович, а что, если…
        Всю ночь Селезнев и Зубков не спали. До мельчайших деталей разработали они смелый и дерзкий план.
        — Дело, конечно, опасное,  — говорил Селезнев,  — но нужно рисковать, другого выхода нет. А плен хуже смерти.
        — Не дрейфь, браток,  — ободряюще прогудел моряк и громко засмеялся. Часовой поспешно открыл «глазок».
        В коридоре забухали шаги. Со скрежетом отворилась массивная дверь, вошли гестаповцы. Впереди шагал высокий, в плаще без знаков различия, с собакой на коротком поводке.
        — Выходить!  — сказал он.
        Около тюрьмы чернели мундиры эсесовцев, построившихся в каре. Их было не менее взвода. На груди каждого поблескивал вороненым металлом автомат. Солдаты еле удерживали захлебывающихся в лае овчарок.
        Над недалеким бором вставало солнце. Летчик с грустью подумал: «Придется ли еще когда-нибудь увидеть восход солнца на родной земле?»
        — Все равно попытаемся, как условились,  — шепнул он моряку и решительно шагнул вперед.
        — Погибать, так с музыкой!  — отозвался Зубков.
        Эсесовцы оцепили большой четырехмоторный самолет, но внутрь не вошли. В машину взобрались лишь два унтера и коренастый обер-лейтенант с портфелем. К радости пленников, им не связали рук. Чего ж гитлеровцам было бояться двух безоружных людей?
        Экипаж в полном составе уже находился на борту и был готов к вылету. За штурвалом сидел первый пилот — сухопарый рыжий гитлеровец. Бортрадист в своей маленькой темной кабине слушал музыку, и казалось, ничто его не трогало. Зато второго пилота, с черной повязкой на глазу и железным крестом в петлице, очень интересовали пассажиры, вернее, один из них, «руссише асс» Селезнев. Это была его вторая встреча с Селезневым. Первая состоялась недавно в воздухе, результаты ее были для гитлеровского летчика плачевными: сожженная машина, рана в голову, ужас перед смертью, которая казалась неизбежной, и в довершение всего нагоняй от начальства и перевод из первых во вторые пилоты.
        Тяжелая машина, пробежав по полю, оторвалась от земли и начала набирать высоту, у Селезнева было такое чувство, будто внутри него все стянуло в один комок. Он смотрел на офицера и думал, что ему, считавшемуся в полку одним из самых смелых летчиков, еще не случалось так рисковать, как придется сегодня.
        Зубкова же, как только он очутился в машине, не покидало веселое настроение. Он посматривал по сторонам, и его лицо расплывалось в улыбке, словно для него не было ничего приятнее, как рассматривать сидевших рядом гитлеровцев.
        Селезнев опустил веки, делая вид, что его одолевает сон. Это было сигналом.
        Все произошло в несколько мгновений.
        Улучив момент, когда один из унтеров полез в карман, Зубков ударом кулака сбил его на пол. Другой унтер, ослепленный доброй горстью табака, взвыл от боли. Двумя ударами, под ложечку и в висок, моряк быстро заставил его замолчать.
        В тот момент, когда Зубков расправлялся с первым гитлеровцем, Селезнев стремительным броском кинул свое тело вперед на сидящего напротив обер-лейтенанта. После того как он подал сигнал Зубкову, мускулы летчика напряглись, и его прыжок был точен и силен.
        Вместе с гитлеровцем Селезнев покатился по вибрирующему полу самолета. Каждый пытался первым выхватить из висящей у гитлеровца на поясе кобуры тяжелый парабеллум. Обер-лейтенант оказался гораздо сильнее Селезнева и к тому же знатоком бокса, резким движением всего корпуса ему удалось оторвать от себя противника и отбросить его в сторону. Селезнев кинулся вперед еще раз, но его встретил прямой и мощный удар боксера, пришедшийся точно в солнечное сплетение. Перед майором промелькнул виденный полчаса назад лес, и он потерял сознание. В углу стиснутых губ поползла змейка темной крови.

        Гитлеровец расстегивал тугую кобуру и в этот момент увидел перед собой перекошенное от ярости лицо моряка. Почувствовав, что вытащить пистолет он уже не успеет, фашист отскочил и нанес Зубкову мастерский удар в переносицу. Будь на месте моряка человек послабее, победа в поединке осталась бы за гитлеровцем. Но для Зубкова, как он потом определял, это было, «что для слона дробина». Он ухватил гитлеровца за мундир и, притянув к себе, опустил на его голову несколько раз подряд пудовый кулак.
        Отшвырнув в сторону обмякшее тело фашиста, Зубков бросился к летчику.
        — Браток!..  — тревожно крикнул он.  — Браток, что с тобой? Эх ты, горе какое, синее море, зеленый гай!..
        Летчик молчал. Только по еле пульсирующему на закрытом веке нерву Зубков определил, что майор жив. Моряк вспомнил, что на поясе одного из унтеров видел флягу. Сорвав ее, он с трудом разжал зубы майора и влил ему в рот глоток коньяку. Селезнев застонал и пошевелил рукой. Увидев это, Зубков пробормотал:
        — Все хорошо, что хорошо кончается,  — и вылил остатки коньяку себе в рот.
        Самолет продолжал путь на запад. Экипаж за гулом мотора не слышал, что происходило в пассажирской кабине.
        Когда в рубке появились вооруженные автоматами русские, второй пилот поспешно поднял руки. Он не забыл недавнюю встречу в воздухе с «руссише асс» Селезневым. Опасаясь, что поднятых рук недостаточно, он отрапортовал:
        — Гитлер капут!
        — Точка! Постараемся!  — зыкнул в ответ Зубков и сорвал с его пояса пистолет.
        Первый пилот пытался сопротивляться. Майор прошил его короткой автоматной очередью. Отбросив его тело, он сел за штурвал и сразу же почувствовал себя спокойно и уверенно. Он снова был на своем месте!
        Зубков крепко связал второго пилота и отправился к радисту. Тот сдался без боя.
        Искать карту было некогда, компас и некоторые другие приборы были разбиты автоматной очередью. Ориентируясь по солнцу, Селезнев лег на обратный курс и повел машину к востоку, к фронту, домой.
        То и дело он всматривался в плывущую внизу землю. Вот, наконец, узкие полоски наделов польских крестьян сменились мощными массивами колхозов.
        — Степан Васильевич,  — крикнул, нагнувшись к его уху, Зубков,  — смотри!
        Самолет догоняла пятерка истребителей. По контурам летчик определил: «Наши!..» — и сразу же увидел дымки выстрелов у отделившегося от строя истребителя.
        Селезнев сделал «мертвую петлю». Краснозвездный истребитель пронесся рядом, и майор успел заметить опознавательные знаки своей эскадрильи и большую цифру «4» на хвосте.
        — Рокотов, Алеша,  — прошептал Селезнев. Он делал маневр за маневром, чтобы уйти от удара летчика, который не знал, что нападает сейчас на своего командира и закадычного друга.
        В самолете была немецкая рация. Селезнев сумел бы настроить ее на волну своей эскадрильи; но нельзя было бросить штурвал, да и за те секунды, которые понадобились бы для налаживания рации, Рокотов изрешетил бы самолет.
        Напрасно майор покачивал крыльями, давая знать, что он свой. Лейтенант Рокотов, поклявшийся беспощадно мстить за гибель своего боевого друга Селезнева, стремительно атаковал самолет с черными крестами на хвосте и крыльях.
        …Вечером в землянке Алексей Рокотов рассказывал своим товарищам:
        — Впервые видел я такого гитлеровского пилота. На тяжелой машине — и такие маневры, что дай бог истребителю сделать! Знаете, товарищи, ну, как…  — он замолчал, подбирая слово для сравнения,  — как покойный майор Селезнев, честное слово!
        Капитан Вихров недоверчиво хмыкнул:
        — Уж это ты, братец, загнул — «как майор Селезнев!..»
        — Ну, и чем кончился бой?  — вмешался в разговор новичок — младший лейтенант.
        — Сбил я его,  — ответил Рокотов.

        Тщетно старался Селезнев выровнять стремительно падающую машину: самолет потерял управление. С катастрофической быстротой приближалась земля, у себя за спиной майор слышал вопль фашистского летчика, понявшего, что случилось; Зубков яростно ругался.
        Машина рухнула на землю. Селезнев второй раз за этот день потерял сознание. Очнулся он лежащим на шинели. Зубков сидел рядом и уныло смотрел на догоравший самолет.
        Селезнев поднял руку к голове. Она была туго забинтована куском парашютного шелка. Сквозь повязку просочилась кровь.
        — Где немцы?  — спросил майор.
        — Вон один,  — моряк показал на полуобгоревший труп радиста,  — а второй удрал.
        — Удрал, говоришь?  — встрепенулся Селезнев.  — Тогда и нам нужно удирать, а то как бы его друзья не нагрянули.
        Они медленно брели по болоту, с трудом пробираясь сквозь чащу камышей. Они не знали, где находятся, у них не было ни продовольствия, ни оружия — все сгорело в самолете.
        Под утро, выбравшись из болота, они наткнулись на копну сена, вырыли в ней нору и заснули, разбудил их скрип колес. Зубков и Селезнев осторожно выглянули. Приехавший был один. Они вылезли из стога. Крестьянин испуганно шарахнулся, но, оглядев их, успокоился, усмехаясь в седые усы, он спросил:
        — Чи с окружения, хлопчики?  — и с любопытством посмотрел на меховой комбинезон Селезнева.  — Шофер, что ли? Либо танкист? Летчик, убей бог, летчик!  — воскликнул он.  — Я ж говорил, что упал русский самолет! Вы, хлопцы, скажите не таясь, кто вы есть?
        Не успел Селезнев открыть рта, как моряк уже доложил:
        — Это летчик, майор, Герой Советского Союза. А я с крейсера «Красный Кавказ», старшина второй статьи.
        Крестьянин недоверчиво оглядел их.
        — Ну, ладно, меня це не касаемо. Куда ж вы пойдете? Оружия у вас нема, пропадете в плавнях. Едемте в деревню. Я вас где-нибудь у себя пристрою, а там видно будет.
        — А немцы?  — спросил майор.
        — Да они к нам и не наведываются. Сторона-то больно глухая.
        Селезнев понимал, что доверяться первому встречному рискованно. Однако другого выхода не было.
        В маленькую, затерянную вглуби приазовских плавней деревню они приехали к вечеру. Войдя в хату, Селезнев и моряк увидели высокую старуху и худенького подростка на костылях. Старуха встретила их приветливо.
        — Заходьте, заходьте,  — сказала она певучим говорком,  — сидайте.
        — Степа, выйди сюда!  — крикнул крестьянин из сеней.
        Накинув кожушок, мальчик вышел. Вернулся хозяин один. Это встревожило Селезнева.
        «Неужели напоролись на предателей?» — думал он, чувствуя, как противно засосало под ложечкой.
        Моряк же, видя, что старуха подает ужин, пребывал в прекрасном настроении.
        Стол был накрыт обильно. Это усилило сомнения Селезнева: «фашисты у людей последнее забирают, а здесь и жареная курица, и яйца, и сметана, даже самогон…» И поведение хозяина было подозрительным: он не торопился начинать ужин, наверное, кого-то ждал.
        Сквозь завывание ветра Селезнев услышал скрип шагов и приглушенные голоса во дворе. Он толкнул в бок Зубкова, но тот жадно смотрел на стол и отодвинулся, решив, что летчик толкнул его случайно.
        Дверь распахнулась. Из темных сеней в хату шагнул грузный чернобородый человек, похожий на цыгана. Кожух пришельца был расстегнут, из-под него выглядывал немецкий автомат. Такие же автоматы поблескивали и у стоящих сзади мужиков. Хозяин весело проговорил:
        — Проходьте, проходьте, господин шеф-полицай.
        Зубков схватил тяжелый дубовый табурет и поднял его над головой.
        — Возьми, им бить удобнее,  — пробасил полицай-президент, швырнув на кровать автомат.
        Не выпуская из рук табурета, Зубков попятился к кровати и схватил автомат.
        — Ну что же, господин староста, или кто ты там,  — сказал он.  — Немецкому не обучен и как величать фашистских холуев, пардон, не знаю. Садись, ужинать будем.
        — Не беспокойся, сядем.
        Крестьяне сняли автоматы, небрежно поставили их в угол и стали рассаживаться за столом. Полицай-президент налил в стаканы самогону.
        — За прочное знакомство,  — пробасил он и выпил первый.
        — Довольно валять дурака!  — крикнул Селезнев.  — Или боитесь, всей оравой не справитесь?
        Полицай-президент спокойно обтер губы.
        — Больно ты горяч, товарищ майор. Ну, раз тебе не терпится, давай поговорим. Кто я такой, ты знаешь — полицай-президент.  — Он помолчал.  — Но служу я не Гитлеру, а нашей советской власти, от которой за всю свою жизнь, кроме хорошего, ничего не видел… Рассказал бы тебе, как и зачем я к фашистам в полицию попал, да боюсь, товарищ у тебя чересчур болтливый — первому встречному расскажет.
        Зубков густо покраснел.
        — Так вот,  — продолжал чернобородый.  — Как служу я советской власти, то должен я тебя сберечь. Ты человек нужный для победы нашего государства над гадами. Садись, поговорим.
        В хате уже спали, а Григорий Володько — так звали чернобородого — все рассказывал Селезневу о жизни при немцах, о том, как группа товарищей пробралась на службу в полицию и помогает, чем может, народу.
        Говорили они и о том, как лучше Селезневу и его товарищу перейти через фронт.
        — Надо вас поскорей переправить к своим,  — сказал Володько.  — Но сейчас идти никак нельзя. Не сегодня-завтра оттепели начнутся, а тогда в наших местах ни пройти, ни проехать до самого лета. Придется вам пожить здесь месяц-другой.
        На следующий день Григорий принес ворох гражданской одежды и, когда Селезнев и Зубков переоделись, повел их к себе домой. Соседям он выдал их за родственников, которые дезертировали из Красной Армии.
        Деревня служила партизанам продовольственной базой. Много раз Селезнев просил Григория связать его с партизанами.
        — Начальство партизанское мне не разрешает, Степан Васильевич,  — отвечал тот: — рисковать тобой не хотят. Тебя нужно живым и невредимым на Большую землю доставить, чтобы ты снова на самолет сел.
        — Надоело без дела, Григорий,  — жаловался летчик.
        — Подожди, наберись сил. В мае уйдете.
        Наконец наступил май.
        Григорий где-то пропадал несколько дней, а вернувшись, сказал Селезневу:
        — Ну, Степан Васильевич, ставь магарыч. Приказано проводить тебя да помочь к фронту пробраться.
        Селезнев заволновался, тотчас же стал собирать немногочисленные пожитки, как будто выход нельзя было откладывать ни на минуту.
        — Ну и горяч же ты!  — посмеивался Григорий.  — Куда торопишься? Через три дня пойдем.
        Но и через три дня не удалось уйти: Зубков поранил косой ногу. Ко дню выхода нога распухла и покраснела. Идти моряк не мог.
        Григорий вызвал Селезнева на улицу и спросил:
        — Как решаешь, Степан Васильевич: один пойдешь или обождешь Анисима?
        Селезнев вздохнул.
        — Да нет, придется обождать. Не годится бросать товарища.
        …Вышли они в начале июля. Из плавней их вывел Григорий. На прощанье он вручил им справку. В ней шеф районной полиции удостоверял, что полицейские Селезнев и Зубков направляются в прифронтовую полосу для опознания задержанных партизан.
        Все же Зубков и Селезнев предпочитали не попадаться на глаза гитлеровцам. Днем они прятались по балкам и в скирдах хлеба, ночью продвигались прямо по целине, обходя населенные пункты. Только на маленькие хутора они иногда решались зайти, чтобы достать продовольствие.
        Фронт уходил все дальше на восток. Наконец под Ростовом они услышали далекий гул артиллерийской канонады. Это шли многодневные бои под Кущевской. Зубков отыскал лодку, ночью они переплыли Дон и двинулись вперед. Однако на Кущевскую не пошли, а круто свернули в сторону, зная, что в районе боев труднее перейти фронт.
        Теперь они шли и днем, фронт, видимо, был близко — во многих станицах носились дым и пепел затухающих пожаров, фашисты не встречались.
        На одном из хуторов Селезневу сказали, что русские находятся в ауле километров за двадцать пять отсюда. Селезнев и Зубков переплыли Кубань и шли всю ночь. На рассвете они увидели аул.
        Чем ближе аул, тем сильнее колотится сердце. И вдруг лающий окрик:
        — Хальт!
        От неожиданности оба застыли.
        — Хальт!  — снова закричал фашист и потряс автоматом.
        Селезнев вспомнил о спасительной справке, но в этот момент Зубков бросился в сторону. Из придорожной канавы выросли еще три гитлеровца. Наставив на бегущего автоматы, они пролаяли одновременно:
        — Хальт!
        Селезнев до крови закусил губу. Сзади его подталкивали автоматом, резко повернувшись, он что было силы ударил солдата кулаком в висок. Гитлеровец упал. Пока подбегали другие, Селезнев успел уничтожить справку. Попади она к немцам, Григорию пришлось бы туго.
        Через несколько часов, окруженные конвоем, Селезнев и Зубков шли по той самой дороге, по которой пробирались сегодня ночью.

        ОБЕР-ШТУРМБАННФЮРЕР ДЕРЖИТ ПАРИ

        Галя скакала по замершим темным улицам. Еще далеко от дома она услышала вой Верного. Он выл тоскливо, протяжно, как волк в снежные голодные зимы.
        — Верный, ко мне!  — крикнула девушка, не слезая с седла, и карьером помчалась обратно.
        Пес бежал, не отставая от коня, и радостно повизгивал, хотя ему очень мешал обрывок цепи.
        На всем скаку Галя подлетела к мосту через Кубань и резко осадила коня.
        Моста не было. В предрассветных сумерках можно было рассмотреть лишь обломки свай, торчащие из воды.
        Девушка спрыгнула с коня и стояла, не зная, что делать. Из кустов вышел человек. Галя решила, что это один из саперов, взрывавших мост, бросилась к нему. Внезапно она остановилась: на человеке была незнакомая черная форма.
        Эсесовец подбежал к Гале, больно схватил ее за руку и, хихикая, потащил к кустам, где стоял еще один человек в такой же форме.
        — А-а-а!  — в отчаянии закричала Галя.
        Ее крик потонул в реве Верного. Пес с разбегу прыгнул на эсесовца и повис у него на плечах, фашист выпустил девушку.
        Галя бросилась бежать.
        Отскочив в сторону, Верный вновь ринулся на противника. Он сшиб его с ног, притиснул к земле и начал рвать зубами его горло и лицо.
        Второй эсесовец, подобрав полы плаща и беспорядочно отстреливаясь, кинулся наутек. Верный не стал его преследовать. Найдя след хозяйки, он помчался вдогонку.
        Галя бежала обратно в город. Из переулка выскочили три солдата в рогатых касках и закричали что-то угрожающее на чужом языке. Галя метнулась в сторону. За спиной раздались выстрелы. Не отдавая себе отчета в том, что делает, она кинулась в чей-то двор, перелезла через какой-то забор, выскочила на другую улицу и опять побежала, уже у самого дома ее догнал Верный.
        Обрезком железной трубы Галя отодрала доски, которыми Василий забил двери, вбежала в квартиру, захлопнула дверь и заперла ее на все замки, как будто этим можно было отгородиться от происходящего в городе.
        «Что делать? Как выбраться из Краснодара?..» — в отчаянии металась она по комнатам.
        Солнце стояло уже высоко, когда раздался громкий стук в дверь. В спальне громко зарычал Верный. Галя хотела выпустить его, но подумала, что стучат соседи — разъяренный ночным боем Верный может порвать их,  — и повернула в замочной скважине ключ. Сколько раз потом она жалела об этом!..
        Два эсесовца, оттолкнув девушку, прошли в столовую.
        — Шнель! Отсюда вон… Улица,  — приказал Гале толстый ефрейтор.  — Квартир необходим официр.
        — Хорошо, я сейчас уйду,  — ответила Галя,  — только возьму кое-что.

        Не понимая ее, фашисты важно закивали головами. Но когда девушка сняла с вешалки свое кожаное пальто, они с криком вырвали его обратно. Решив ничего не брать, Галя накинула на голову платок, но толстый ефрейтор не захотел и с ним расставаться. Галя, возмутившись, начала вырывать платок из рук эсесовца. Тогда другой фашист наотмашь ударил ее кулаком по голове. Девушка рухнула на пол. В запертую дверь рвался почуявший неладное Верный.
        Эсесовцы схватили Галю, смеясь, потащили к выходу и столкнули с крыльца. Из кармана девушки выпал пистолет.
        — Партизанен!  — завопили гитлеровцы, бросаясь к распростертой на земле Гале.
        В этот момент из-за угла вывели пленных.
        Один из эсесовцев рывком поднял девушку с земли и втолкнул в толпу пленных. Галя рванулась в сторону. Конвойный пнул ее прикладом. Она упала бы, но какой-то русоволосый человек поддержал ее.
        — Не тронь девчонку!  — гаркнул на конвоира огромного роста матрос.
        — Молчайт!  — закричал конвоир, ударяя его прикладом.
        — Кто ты? За что тебя взяли?  — спросил русоволосый Галю.
        Галя ничего не ответила. Широко открытыми от ужаса глазами она смотрела на конвоиров в черных мундирах, плотным кольцом сжимавших группу пленных.
        — Куда нас ведут?  — спросила она.
        Русоволосый промолчал. Он тоже этого не знал.

        Щегольская черная машина подкатила к крыльцу. Ульрих фон Гарденберг соскочил на землю. За хозяином выпрыгнули из машины его любимцы Вотан и Голиаф, неизменные, как собственная тень господина обер-штурмбаннфюрера.
        У входа в квартиру Вотан и Голиаф, ощетинившись, зарычали: навстречу несся оглушительный злой лай. Испуганные эсесовцы даже не заметили прихода обер-штурмбаннфюрера. Они тащили тяжелый буфет, чтобы загородить дверь, которая сотрясалась от ударов.
        — В чем дело?  — спросил Гарденберг.
        — Господин обер-штурмбаннфюрер,  — вытянулся толстый ефрейтор,  — эти проклятые русские оставили нам сюрприз похуже мины: взбесившегося пса. Я хотел его застрелить, но Курт мне не позволил. Он говорит, что пес очень редкий и может вам понравиться.
        Гарденберг подтянул к двери стол, залез на него и через окошко над дверью заглянул в соседнюю комнату.
        Светлосерая с голубоватым оттенком шерсть и могучее сложение пса привели Ульриха в восторг.
        Задыхаясь от бешенства, Верный отбегал на другой конец комнаты и оттуда бросался на дверь. Гарденберг не мог оторвать глаз от пасти рассвирепевшего пса. Несколько минут смотрел он на его огромные клыки.
        — Живо брезент и веревки из машины!  — крикнул он денщикам.
        Из брезента была сделана западня в виде огромного мешка. Этим мешком накрыли дверь, в которую рвался Верный. Через несколько минут он лежал плотно укутанный в брезент и связанный веревками.
        Верного водворили в клетку, отобранную в зверинце. Пес грыз толстые прутья решетки, а ночью протяжно выл.
        Несколько раз в день к клетке подходил обер-штурмбаннфюрер. Он приносил с собой лакомства: голландский сыр, сахар, жареную печенку. Но пес ничего не брал от чужого. Тогда Гарденберг переменил тактику: перестал приходить и велел давать собаке только воду.
        Он появился у клетки лишь тогда, когда пес умирал от истощения, и снова принес лакомства. Верный сдался — взял пищу.
        Опять Гарденберг долго не приходил, и опять в его отсутствие не кормили Верного. Так повторялось несколько раз. Наконец пес подчинился новому хозяину, но не полюбил его.
        Когда Гарденберг впервые свел пса с Вотаном и Голиафом, те бросились на него, но Верный дал такой решительный отпор, что они сразу же отступили. Потом они заигрывали с ним, однако Верный всякий раз огрызался, и его оставили в покое. Потеряв хозяйку, пес стал безразличен ко всему. Когда Гарденберг пытался натравить его на кого-нибудь, он с невозмутимым видом лежал.
        Если бы Ульрих не видел Верного разъяренным, он решил бы, что этот пес из числа не любимых им «добродушных созданий», и махнул бы рукой. Но каждый раз, когда он думал избавиться от Верного, перед глазами вставала его бешеная морда при первой встрече.
        — Держу пари,  — сказал Гарденберг начальнику концлагеря Шлихтеру,  — что я заставлю этого голубого волка рвать у вас в лагере любого русского, на которого ему укажут!

        «СЧАСТЛИВО ТЕБЕ ВЕРНУТЬСЯ, СЫНКУ!»

        То и дело стали попадаться крутые холмы, возвышенности, скалы. Машины полка Кабарды въехали в предгорья Кавказа.
        В долине между скалами головная машина нагнала части морской пехоты. Командование поставило перед ними задачу: как можно быстрее занять перевалы, стоять там насмерть, но не пропустить фашистов вглубь Кавказа.
        На бортах машин с боеприпасами, на повозках, даже на юрких санитарных летучках написаны были слова приказа Верховного Командования: «Ни шагу назад!» Матросы шли форсированным маршем, и казалось, ничто не может остановить их многокилометровую колонну.
        Шофер головной машины покорно пристроился в хвост колонны: обогнать здесь было невозможно.
        Увидев машины с детьми и женщинами, капитан первого ранга подал команду:
        — Принять вправо!
        — Принять вправо!.. Принять вправо!..  — покатилось вперед по колонне.
        — Товарищ капитан первого ранга!  — узнал Шурик своего соседа по купе.  — Здравствуйте! Это я, Леонтьев!
        — Здорово, балтиец! Береги себя!
        Машины помчались вперед. Колонна моряков шла сбоку дороги.
        Впереди одного из подразделений не вразвалку, как моряки, а мерным шагом опытного пехотинца шел Харичев, теперь уже старшина. Он первым заметил мальчика.
        — Шурик!  — крикнул он.  — Ко мне поезжай! Слышишь, паря! Запомни: Омская область, Ульяновский район, колхоз Ленина! Слышишь?
        Шурик не успел ответить: машина уже ушла вперед.
        Сидеть было неудобно и тесно: Кабарда распорядился взять на машины как можно больше эвакуирующихся. Мальчикам после бессонной ночи очень хотелось спать. Вовке уснуть никак не удавалось — он сидел у самого борта. Шурик же, прислонившись к кабине, задремал. Голова его опустилась на плечо той самой девушке, которая рассказывала, как фашисты давили танками обоз беженцев. Мальчики уже знали, что ее зовут Валя. Боясь пошевелиться, девушка застыла в неудобной позе.
        Колонна моряков сворачивала в сторону от дороги.
        — Матросы напрямик через горы пошли,  — вздохнула одна из женщин.  — Трудный это путь…
        На перекрестке дорог путь машинам преградила танковая часть. Покачиваясь, шли «Т-34», проплывали мощные «КВ», постреливая моторами, бежали юркие танкетки.
        И так же, как морской командир, танкист в большом толстом шлеме остановил колонну, чтобы пропустить машины с женщинами и детьми.
        В станице Саратовской машины затормозили около приземистых зданий. Артсклад уже эвакуировался, лишь несколько человек ждали представителей части Кабарды, чтобы сдать им снаряды. Отсюда машины, нагрузившись боеприпасами, отправились обратно в расположение полка.
        Приехавшие решили отдохнуть в станице.
        — Давай лучше пойдем!  — сказал Вовка.  — В машине отдохнули.
        — Пойдем,  — согласился Шурик.
        — Я тоже с вами, хлопчики,  — попросила Валя.
        — А быстро идти сможешь?  — Вовка вспомнил, что утром видел ее босой, с потертыми ногами. Но сейчас девушка была обута в новые армейские сапоги: наверное, их подарили артиллеристы.
        — Смогу,  — тихо ответила Валя. Она очень боялась, что мальчики ее не возьмут, и, чуть не плача, повторила: — Возьмите, хлопчики…
        Вовке стало жаль девушку и стыдно, что он хотел отделаться от нее.
        — Конечно, пойдем с нами!  — воскликнул он.  — Вместе веселей. Ты одна или еще кто с тобой?
        — Одна,  — Валя всхлипнула.
        — Только ты не плачь,  — сказал Шурик.  — Лучше собирайся поскорее.
        Мальчики надели ранцы, выданные им в полку Кабарды, взяли мелкокалиберную винтовку.
        — Давайте я что-нибудь понесу,  — предложила Валя. Все ее пожитки пропали во время нападения фашистских танков.
        — Не надо, пусть у тебя сохраняются силы,  — важно ответил Вовка.
        Они тронулись по дороге к Серному ключу.
        — Попалась бы машина,  — вздохнул Шурик,  — попросились бы подъехать.
        — Ни, машин тут нема,  — отозвалась Валя.  — Тут ехать некуда: горы кругом. На машинах надо в объезд, а там уж, наверное, немцы.
        Она снова принялась было рассказывать о пережитом, но Вовка остановил ее:
        — Знаешь что, Валя, не надо вспоминать тяжелое.
        — Есть, товарищ командир!  — серьезно ответила девушка.
        — Может, отдохнем?  — предложил Шурик, когда они прошли примерно с километр.
        — Место неподходящее,  — сказал Вовка: — воды нет. А потом, может, на бахчу или на сад набредем.
        Через час они вышли к маленькой речке.
        — Привал!  — крикнул Вовка.
        Вдоволь наплескавшись в ледяной воде, все трое уселись ужинать. Кабарда щедро снабдил мальчиков: в их ранцах оказались хлеб, сало, консервы, сахар и даже несколько брикетов концентрата «гречневая каша».
        Мальчики набросились на еду, а Валя чуть притронулась: ей было неловко есть чужие продукты.
        — Ты чего?  — спросил Вовка.
        — Спасибо, я уже наелась.
        Но Вовка почувствовал, что это неправда. Тоном, каким Аметистый выговаривал провинившемуся бойцу народного ополчения, он сказал:
        — В походе прежде всего дисциплина. Садись и ешь.  — И положил перед девушкой хлеб и большой кусок сала.  — Пока не съешь, не пойдем.
        Поев, Вовка улегся на спину и заставил так же лечь своих спутников.
        — Выше ноги поднимите. Так лучше всего отдыхать. Нас в батальоне народного ополчения учили.
        Солнце клонилось к горизонту. Два мальчика и девушка снова двинулись в путь. Лес становился все гуще и гуще. Солнце зашло, начало быстро темнеть.
        — А где же мы будем ночевать?  — спросил Шурик.
        От усталости он еле шел, да к тому же сильно натер ноги, хотя и не признавался в этом.
        — Может, на полевой стан набредем,  — неуверенно сказал Вовка.
        — Ни,  — вмешалась Валя,  — я спрашивала. Жилья здесь до самого Серного ключа нема, и колхозных станов тоже. Придется в лесу ночевать либо всю ночь идти.
        — А ты сможешь?
        — Ни,  — призналась девушка.  — Очень уморилась. Я уже две ночи не спала.
        — Вот то-то!  — воскликнул Вовка, как будто уличил Валю в том, от чего она долго отказывалась.  — И мы не спали.
        — Значит, в лесу?  — упавшим голосом проговорил Шурик.
        — Ты не бойся, хлопчик,  — сказала Валя.  — Ничего страшного нема.
        Неподалеку от дороги они нашли подходящую для ночлега полянку. Вовка дал Вале складной нож, Шурика вооружил кинжалом, а сам вытащил клинок.
        — Режьте ветки!
        Через полчаса на полянке высилась большая куча веток. Вовка уложил их ровными рядами и застелил сверху буркой: получилась широкая и даже мягкая, будто пружинная, тахта.
        — Я остаюсь дежурить,  — сказал он.  — А вы спите. Валя, возьми черкеску.
        — Нет, так нельзя,  — не согласилась девушка.  — Ты замерзнешь в одной рубашке.
        — Так у меня ж гимнастерка есть. Сейчас надену.
        — Ты потом меня разбуди, я подежурю,  — проговорила Валя.  — Только чего дежурить?.. Если фашисты появятся, что мы сможем сделать?
        — Эх, нет Верного!  — вздохнул Шурик.  — С ним ни капельки не страшно… А волки тут есть?
        — Ни, хлопчик,  — ответила Валя.  — Тут их и зимой мало, а сейчас они далеко ушли. Где тут волку, когда кругом такая страсть?
        Успокоенный Шурик быстро заснул.
        Вовке тоже очень хотелось спать. Чтобы не уснуть, он принялся ходить вокруг маленького лагеря.
        Кусты и деревья, такие простые и понятные днем, стали таинственными, грозными. Кажется, за каждым стволом, под каждым кустом сидит притаившийся фашист, готовый вот-вот выстрелить или вскочить и кольнуть кинжалом. Вот под кустом лицо человека в каске. Вовка попятился, бросился было к Вале и Шурику. Но, пересилив страх, держа на изготовке мелкокалиберку, пошел прямо на человека в каске… «Да это просто пень»,  — облегченно вздохнул он.
        Теперь Вовка уже спокойнее шагал вокруг спящих.
        Ночной холодок все больше забирался под гимнастерку. Вовка начал ходить быстрее.
        Издалека донеслись глухие взрывы, и над лесом встало багровое зарево. «Горит город,  — понял Вовка.  — Эх, гады! Попался бы хоть один! Стрельнул бы в глаз, так почувствовал бы, фашист!»
        С дороги послышался топот ног, скрип повозок, неясный разговор. «Вдруг немцы?» — внутри у Вовки похолодело.
        Стараясь не шуметь, он пополз к дороге. Не дойдя до нее нескольких метров, мальчик услышал, как кто-то громко желал Гитлеру ни дна ни покрышки. «Наши, беженцы!  — прошептал Вовка, чувствуя, как страх отпустил его. Он повернулся и пошел назад.
        А по дороге в это время проходил партизанский отряд Качко.
        Чуть рассвело, Вовка решил двигаться дальше. Он тронул за плечо Валю. Девушка тут же вскочила на ноги.
        Вдвоем они принялись будить Шурика. Он мычал что-то невразумительное, отбрыкивался, переворачивался с боку на бок, но не открывал глаз. Проснулся он лишь после того, как Вовка сердито прикрикнул.
        Вовка начал надевать ранец, но Валя воспротивилась.
        — Нет, командир, так не годится. И ночь ты не спал, и вчера нес самое тяжелое, и сегодня то же хочешь. Нельзя так. Изведешься, тогда всем нам худо будет.
        Она отобрала у него и ранец, и винтовку, и бурку.
        Ноги Шурика за ночь разболелись настолько, что этого уже нельзя было скрыть. Тяжело было идти и Вале, поэтому продвигались они очень медленно. К счастью, Серный ключ оказался близко; около полудня они вошли в поселок.
        Дома, дворы, берега речки были заполнены толпами беженцев.
        — Дальше пойдем с народом,  — сказал Вовка.  — А здесь надо отдохнуть как следует. Генерал говорил, отсюда начнется самое трудное.
        Вовка полностью забрал в свои руки командование их маленькой группой. Валя и Шурик беспрекословно подчинялись. За вчерашний день они успели убедиться, что делает он все именно так, как нужно.
        — Вы сидите тут, у реки,  — проговорил Вовка,  — а я пойду в поселок. О дороге расспрошу и, может, продуктов куплю.

        С кем ни заговаривал Вовка, все это оказывались пришлые люди, которые ничего не знали о дальнейшей дороге. В поисках местных жителей он забрел на базар.
        Базар, как ни странно, был многолюден и обилен. Вскоре мальчик понял, почему это: продавали те, кто решил никуда не уходить.
        Впрочем, странная это была торговля.
        Вот худенькая женщина подошла к старому адыгейцу, продающему масло. Старик назвал баснословно малую цену, какой и до войны не было, но женщина побрела дальше. Тяжело опираясь на посох, старик пошел за ней.
        — Пачему нэ бэрешь?  — спросил он на ломаном русском языке.
        — У меня нету столько денег,  — робко сказала женщина.
        — Нэ надо столько,  — заволновался старик,  — половину давай. Еще ментше давай. Тэбе масло надо, кушать надо.
        Кончилось тем, что адыгеец взял для приличия несколько рублей и вручил женщине большой кусок масла и горшок меду, уходя с базара, он поглаживал белую бороду с таким довольным видом, как будто совершил самую выгодную продажу в жизни.
        Потом старик что-то вспомнил и побежал догонять женщин.
        — Пачему без денег сидишь? Пачему голодная ходишь? В доме отдыха эвакопункт. Туда иди.
        Какая-то старуха продавала стеганку. Вовка вспомнил, как мерзла ночью в легком платьице Валя, и подошел к старухе.
        Когда стеганка была куплена, он спросил:
        — Бабушка, а где бы чулки купить?
        — А зачем хлопцу чулки?  — Старуха подозрительно посмотрела на него и, поджав губы, ворчливо добавила: — Хоть бы сейчас озоровать перестали.
        — Да это не мне, бабушка! Девочка с нами идет, ей холодно ночью.
        Старуха сразу подобрела.
        — Ах вы, болезные мои,  — запричитала она,  — да чтоб ему, проклятущему гитлеряке, за вашу маяту на ежаке весь век сидеть да живых ершей с хвоста глотать! Да хай ему шакалы кишки повыедают!..
        — Так где ж, бабушка, чулки найти?  — прервал ее проклятия Вовка.
        — Идем со мной! Свои дам.
        Дома старуха дала Вовке три пары чулок и не согласилась взять деньги, уже с порога она вернула Вовку и спросила:
        — Велика ли дивчина-то?
        — Вроде меня,  — сказал Вовка,  — немного побольше.
        — Тогда Сенькины подойдут.  — Старуха огромным ключом начала открывать сундук. Порывшись там, она вытащила суконные казачьи шаровары.
        — На вот. Меньшого моего, Сеньки, штаны. Сам-то воюет у генерала Тюриченки. А был бы, так тоже отдал… Через перевал пойдете, холодно будет. Нехай наденет дивчина.
        Она сняла со стены большой вязаный платок и сунула его вместе с шароварами в руки растерявшегося мальчика.
        — Ведь небось, как и мои, безбожник. А все ж перекрещу, ляд его знает, может, чуток поможет. Счастливо тебе вернуться, сынку!

        «ЛАГЕРЬ ОТВАЖНЫХ»

        Вовка задержался в поселке, и это уже беспокоило Валю и Шурика. То один, то другой, они выскакивали на дорогу.
        Встретить Вовку посчастливилось Вале.
        — Насилу дотащился!  — весело проговорил он, сваливая на землю большой мешок.
        — Что такое в нем?  — спросила Валя.
        — Это тебе, Валюха, обмундирование.  — Вовка протянул девушке завернутые в стеганку вещи.
        Валя посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами и неожиданно заплакала, по-детски кулаками вытирая слезы.
        Мальчишка, совсем незнакомый, случайно встреченный по дороге, заботится, чтобы она была сыта, здорова, разыскивает для нее одежду!
        — Это что с ней?  — испуганно спросил Вовка.
        — Валя, ты обиделась на что-нибудь?  — бросился к девушке Шурик.
        — Больше этого не будет, товарищ командир,  — все еще плача, пообещала Валя.  — Спасибо тебе!
        Мимо по дороге шли и шли беженцы Мальчики и Валя тоже тронулись в путь.
        Вскоре начался крутой подъем в гору. Вовка стал спотыкаться, отставать. Валя и Шурик разгрузили его. Он прошел еще немного и сел на землю, чувствуя, что не в силах сделать больше ни шага. Сказались две бессонные ночи.
        — Привал!  — хрипло скомандовал Вовка и, прислонившись к камню, мгновенно заснул.
        Однако место для привала было совсем неподходящим, и Валя отправилась на поиски. По пересохшему руслу потока, хватаясь руками за ветки диких яблонь и орешника, девушка долго карабкалась вверх. Наконец она поднялась на плоскогорье, поросшее дикими плодовыми деревьями. Со всех сторон его обступали горы.
        Валя долго бродила по плоскогорью, собирая груши-дички. Неожиданно она вышла на поляну, посреди которой стояла покосившаяся избушка с двумя оконцами. Дверь была подперта большим колом. Отодвинув его, девушка вошла вовнутрь.
        Недоделанный улей, сломанный дымарь, забытая сетка, куски вощины говорили о том, что это избушка пасечника. Хозяева, видимо, эвакуировались.
        Валя торопливо спустилась вниз, рассказала обо всем Шурику, и они решили разбудить Вовку.
        Вовка так и проделал весь путь в полусне.
        — Отдыхайте,  — проговорил он, войдя в избушку, и повалился на лавку.
        Валя подложила ему под голову стеганку, стащила с него сапоги и рубашку.
        — Ложись-ка и ты поспи,  — сказала она Шурику.  — А я обед сварю. Пообедаем и пойдем дальше.
        Проснулись Шурик и Вовка почти одновременно, когда солнце уже зашло.
        Пускаться в путь, на ночь глядя, по незнакомой горной дороге было опасно.
        — Может быть, выйдем утром?  — предложил Вовка.
        Шурик и Валя очень обрадовались. Им хотелось подольше побыть в этой маленькой, похожей на игрушечную избушке, провести хоть несколько часов в глуши горного леса, где невольно забывалось, что совсем близко бушуют бой.
        Валя угостила мальчиков замечательной кашей с консервами и салом. Потом она пошла к роднику и вернулась с казаном, в котором был холодный вкусный компот.
        — Откуда это?  — удивился Вовка.
        — Я тут в лесу клад нашла.  — И, видя недоверчивые взгляды мальчиков, Валя разъяснила: — Тут недалеко омшаник, где пчел зимой хранили. Он обрушился, но пролезть можно. Там много всякого добра оставлено. Мука, еще мешки с чем-то, я не смотрела. Я только меду взяла и котелок, а фруктов диких на поляне насбирала.
        Очень скоро компот был съеден и Валя понесла казан обратно. Вместе с ней пошли мальчики.
        Обойдя со всех сторон омшаник, Вовка остался недоволен:
        — Набредут фашисты, сразу увидят. Давай, Шурик, замаскируем его.
        Найденной в избушке лопатой они подкопали уцелевшее стропило, обрушили кровлю и сверху набросали веток. Теперь обнаружить омшаник было нелегко.
        Крупные яркие звезды зажглись на черном небе. Они были такими близкими, что казалось, стоит залезть на крышу избушки — и можно дотянуться до них и потрогать каждую рукою. Было очень тихо.
        Вдруг где-то невдалеке заплакал ребенок. Все вздрогнули. С другой стороны тоже раздался детский плач, потом кто-то громко захохотал и сразу в нескольких местах противно, тонкими голосами завыли.
        — Что это?  — спросил Шурик, прижимаясь к Вовке.
        Валя тоже придвинулась поближе.
        — Это шакалы,  — успокоил их Вовка.  — Я когда в приморском лагере был, так там их тоже много. Они не страшные.
        — Как противно воют!  — проговорила Валя.  — Пойдемте в хату, хлопчики.

        Утро было пасмурное и ветреное. Густые лохматые облака цеплялись за отроги гор и так и оставались висеть над долиной. А ветер все гнал и гнал новые облака; постепенно они превращались в большие черные тучи.
        Откуда-то из глубины ущелий донеслись раскаты грома. Внезапно стих ветер. Сразу стало душно, и хлынул ливень. Выросшая в степях Валя и ленинградец Шурик далее не представляли, что с неба может низвергаться столько воды.
        Вовка надел бурку и вышел на поляну. За воротник ему тут же полились струи ливня. По руслу, которым они вчера шли, текла бурная речка. Нужно было искать другой путь, чтобы выбраться на дорогу. Вовка пошел в обход поляны и натолкнулся на еле приметную узкую тропу. Она поднималась в гору. Вовка стал карабкаться по ней. Тропа оползала вниз жидкой грязью, взбираться можно было, лишь хватаясь руками за кусты и обнаженные корни деревьев. Еще труднее оказался спуск. Хмурый, измазанный в глине вернулся Вовка назад.
        — Придется переждать дождь,  — сердито сказал он.
        Валя и Шурик не скрывали своего удовольствия.
        Ливень продолжался весь день, а к вечеру перешел в мелкий затяжной дождь, напоминавший Шурику ленинградскую осень.
        Чтобы скоротать время, они пересмотрели альбомы о подвигах моряков, казаков, летчиков и партизан. Долго обсуждали, чем каждый займется, когда попадет в Сочи. Шурик предложил петь. Мальчики научили Валю «Песне о морском отряде», а она их — старинным казачьим песням, которых знала множество.

        Ты, Кубань, ты наша родина,
        Вековой наш богатырь.
        Многоводная, свободная,
        Разлилась и вдаль и вширь,  —

        выводили все трое, и Шурик очень жалел, что нет под рукой гармошки.
        Пели долго, а потом Вовка начал преподавать Вале и Шурику огневую подготовку. Он учил их обращаться с мелкокалиберной винтовкой, затем начертил углем на стене незамысловатые рисунки и рассказал, как нужно стрелять из пулемета.
        — Эх!  — вздохнула Валя.  — И почему нас не берут в армию? Не знают еще, что мы можем, потому и не доверяют.
        — Нет,  — возразил Шурик,  — это нас берегут. Вот Вовку орденом наградили, а не берут.
        Дождь прекратился к концу второго дня.
        На следующее утро в небе не было ни облачка. По руслу еще журчала вода, но спустились ребята без труда. Выйдя на дорогу, они быстро пошли вперед.
        Вовка заметил, что здесь нет следов дождя: ливень, как это часто бывает в горах, шел только в одном ущелье, где скопились нагнанные ветром тучи.
        Дорога вилась по склону горы. Внизу виднелись домики адыгейского аула.
        — Тс-с…  — остановился Вовка: он услышал выстрелы. Все трое глянули вниз. По аулу метались маленькие фигурки.
        — Не наша форма,  — прошептал Шурик.  — Фашисты!..
        Вовка и сам видел уже, что путь перерезан, ребята стояли испуганные и растерянные.
        Издалека донесся шум мотора.
        — Скорее сюда!  — крикнул Вовка и, схватив за руку Шурика, бросился в кусты. За ними прыгнула Валя. Со стороны Серного ключа, треща и стреляя, неслось несколько мотоциклов. Как ни быстро промчались они, Вовка успел заметить черные мундиры и фуражки с высокими тульями. Значит, и сзади были враги…
        Высоко в небо уходил крутой склон, поросший деревьями и кустами — непонятно было, как они там удерживались. Склон казался совершенно неприступным, но это был единственный путь. Вовка молча ухватился за куст и полез вверх. Валя и Шурик двинулись за ним.
        Больше часа они медленно, от дерева к дереву от куста к кусту, в кровь сбивая пальцы, карабкались по склону. Ранцы и оружие тянули назад. Несколько раз они хотели вернуться, но с дороги раздавался треск мотоциклов, и они лезли выше.
        Наконец Вовка вполз на ровную, как будто спиленную, вершину горы. Он помог взобраться Вале и Шурику и в изнеможении сел на землю.
        Отдышавшись, Вовка решил осмотреть окрестность. Вале и Шурику было страшно оставаться одним, они пошли следом.
        Со стороны аула склон был не так крут, как тот, по которому поднимались они. Здесь даже шла пробитая не то людьми, не то животными узенькая тропа. Вовка направился по ней.
        Неожиданно из-за поворота тропинки на него налетел мальчишка. Испуганный неожиданной встречей, он вскрикнул и, отскочив в сторону, прицелился в Вовку из карабина. Вовка тоже отпрянул назад и вскинул винтовку.
        Но стрелять не пришлось. Перед ним был Измаил Имангулов, его друг по приморскому лагерю, тот самый, с которым они наблюдали бой эсминца с вражескими самолетами на рассвете 22 июня.
        — Ой, Вовка!  — воскликнул Измаил.  — Я же тебя чуть не застрелил. Думал, фашист.
        — Откуда ты здесь?  — спросил Вовка.
        — Как откуда?  — удивился Измаил.  — Тут мой аул. А вот ты как сюда попал?
        — Мы идем в Сочи.
        Измаил покачал головой и горестно проговорил:
        — Не пройти…
        Он уселся и начал рассказывать.
        После ухода отца на фронт Измаил остался вдвоем с матерью, дояркой колхозной фермы. Летом, как всегда, скот вывели на высокогорные пастбища, а когда приблизился фронт, прямо оттуда погнали в тыл, в Грузию. С гуртами ушла и мать Измаила. В аул приехал лишь старый чабан Юсуф Кешоков. Он должен был гнать через перевалы скот, оставшийся в колхозе. Мать просила его взять в Грузию Измаила.
        Они собирались двинуться в путь, но в аул влетели фашистские мотоциклисты.
        Видя, что скот уже не спасти, старик решил вдвоем с Измаилом пробираться к своим. Сутки проходили они по горам и сегодня ночью вернулись: все дороги, ведущие к перевалам, были закрыты. А утром старика просто так, ни за что застрелил итальянский офицер из горноальпийской дивизии чернорубашечников. Увидев мертвого Юсуфа, Измаил убежал в горы. С собой он захватил карабин, подобранный после боя около их аула.
        — Надо искать партизан,  — решил Вовка, дослушав Измаила.  — А пока…  — и он рассказал Измаилу о брошенной пасеке.
        — Знаю, я был там однажды с отцом,  — ответил Измаил.  — Это пасека научной станции пчеловодства.
        — Можно туда пройти не по дороге?
        — Нужно попробовать в обход через гору Стрепет.
        — Пойдем туда, а потом начнем искать партизан.
        — Надо организовать свой партизанский отряд,  — предложил Измаил.
        — С карабином и мелкокалиберной винтовкой?  — спросила Валя.
        Все промолчали.
        Собрав вещи, они двинулись сначала в небольшую ложбинку, а потом на высокую гору, которая, как сказал Измаил, называлась Стрепет.
        — За ней уже море,  — пояснил он.  — Но там, на берегу, тоже немцы.
        Сначала Вале и Шурику не понравился их новый товарищ. Густые черные брови, большой, с горбинкой нос придавали ему вид суровый и, как им показалось, злой. Но вскоре оба убедились, что он под стать Вовке: смелый и сердечный, во всем готовый помочь товарищу. Вскоре они были уже друзьями.
        Ребята долго петляли в горах, с трудом взбирались на каменные скалы, карабкались по сползающим вниз осыпям, пробивались сквозь заросли кустарников. Наконец они вышли к пасеке.
        — Вот и наша избушка!  — радостно воскликнула Валя, когда увидела внизу знакомый домик.
        — Придется погреб открыть и взять чего-нибудь,  — сказал Вовка.  — Продуктов у нас мало.
        Вдвоем с Измаилом они стали откапывать омшаник. Валя и Шурик разожгли печь.
        — Погасите сейчас же!  — крикнул Вовка.  — Надо готовить на костре, а разжигать его под густым деревом. Тогда дым не будет заметным. Я читал у Майн-Рида — так индейцы делали, чтоб их не обнаружили белые.
        Валя с сомнением покачала головой, но все же послушалась. Скоро она убедилась, что Вовка прав. Дым, проходя сквозь ветки, рассеивался, и костер можно было увидеть, лишь подойдя вплотную.
        Продуктов в омшанике оказалось немного.
        — Знать бы, что так получится,  — горевал Вовка,  — я бы всего накупил. А то старался, чтоб поменьше нести. Думал, тяжело идти будет.
        — Чего о продуктах беспокоишься? Я могу разыскать фазаньи места, а ты настреляешь,  — сказал Измаил и со значительным видом добавил: — Вы знаете, как он стреляет? Он из мелкокалиберки за сто шагов мухе в глаз попадает! Во!..
        Все засмеялись.
        — Ну, в глаз не в глаз, а воробья сшибет,  — уточнил Измаил.
        — Охоту придется отставить,  — сказал Вовка.  — У нас патронов совсем мало: сто пятьдесят штук всего.
        — Ничего не отставить охоту,  — горячо возразил Измаил.  — Я могу силков наделать. Потом можно на кабаньих и козьих тропах ям нарыть, а в озерах форель ловить. Лишь бы соль была.
        Пока варился кулеш, Вовка собрал «военный совет». Обсуждение было довольно пассивное. Все признали Вовку своим командиром, и Валя сказала:
        — Я старше, но ты лучше меня знаешь, что нужно делать, и я первая буду тебя слушаться. Правильно, Измаил?
        — Правильно,  — подтвердил Измаил.  — А я что говорил: пока свой отряд организовать надо.
        — Отряд не отряд,  — вмешался Вовка,  — а дисциплина нужна. Не то будет — кто в лес, кто по дрова.
        Мальчики еще раз обошли поляну. Они увидели, что пробраться сюда можно только двумя путями: или со стороны Стрепета, или по руслу высохшего потока. С горы вряд ли кто мог прийти: слишком трудны были подходы к ней. А если бы кто-нибудь и пошел, посыпавшиеся камни дали бы знать.
        Во время дождя, когда русло наполнялось водой, здесь можно было сидеть, как в крепости. Но сейчас воды не было, и Вовка решил, что надо выставить секрет.
        — По ночам будем дежурить мы с Измаилом, а Валя и Шурик днем.
        Ниже по руслу потока нашли для секрета место, откуда было далеко видно.
        Осмотрев нависшие над руслом валуны, Измаил сказал, что, если их немного подкопать, любой сможет обрушить их вниз. Друзья отнеслись к этому недоверчиво, но все же решили проверить. Шурик сбегал за лопатой; Измаил обошел один из валунов и стал копать, а потом велел Шурику посильнее толкнуть валун. Шурик уперся обеими руками, поднатужился… и чуть не полетел вместе с огромным камнем вниз.
        Валун летел со страшным грохотом, увлекая за собой другие камни, ломая попадающиеся на пути деревья.
        — Ну что?  — торжествовал Измаил.  — Врал, да? Врал? Пусть двести фашистов будет, все равно сметет!
        Сидя на краю русла, все четверо смотрели на уползающий за гору диск солнца.
        — Я читал,  — сказал Шурик,  — что на Эльбрусе есть хижина для путешественников. Называемся «Приют одиннадцати». Давайте назовем нашу пасеку «Приют четырех»?
        Вовка неожиданно рассердился:
        — Какой приют? Это до революции для сирот приюты были. А мы что, сироты, что ли?
        — Пусть фашисты себе приют ищут!  — подхватил Измаил.
        — Выдумал тоже, приют!  — возмущенно говорил Вовка.  — Давайте лучше назовем — «Лагерь отважных».
        Никто не спорил. Название всем очень понравилось.

        ВЕРНЫЙ ВЕДЕТ БОИ

        Однообразные, тяжелые медленно тянулись дни в концентрационном лагере № 317. Прошло всего около двух недель, а Гале казалось, что она уже целую вечность живет в этом каменном сарае.
        Более тысячи военнопленных и задержанных гражданских лиц были втиснуты в маленькое помещение, где раньше находились ремонтные мастерские. Места всем не хватало. Спали по очереди, часть людей коротала ночь сидя.
        Тяжелый стон висел ночью под низкими сводами мастерских, превращенных в тюрьму. Но все же ночь была отдыхом. Днем же некуда было уйти от колючего вражеского взгляда, дубинок солдат и от голода, о котором не забыть ни на секунду.
        Зубков и Селезнев, вступившиеся за Галю, когда ее втолкнули в колонну пленных, взяли девушку под опеку. Незаметно для охранников Зубков помогал ей выполнять на работе норму. Это избавляло Галю от страшного карцера с еще более голодным пайком, а главное, от издевательств Хорька — так называли заключенные коменданта лагеря майора СС Шлихтера.
        В один из дней для заключенных не нашлось работы. Однако Шлихтер считал, что без дела пленным сидеть не положено. До полудня они рыли большой котлован, а после полудня засыпали его. Эта работа, сама по себе нетрудная, изнуряла тупой бессмыслицей. Гале же, не привыкшей к физическому труду, истощенной недоеданием, работа казалась невыносимой. К вечеру она изнемогла: с трудом поднимала лопату, перед глазами плыли большие красные круги.
        — Эй ты, свинья!  — раздался резкий окрик на ломаном русском языке.  — Почему не работаешь как следует?
        Перед ней стоял майор Шлихтер, пощелкивая по голенищу сапога длинным стеком.
        — Я очень устала,  — чуть внятно прошептала девушка.
        — А, устала!  — и стек опустился на ее голову.
        Шлихтер снова замахнулся, но второй удар принял на себя ставший между гитлеровцем и девушкой Селезнев. Издали, угрожающе размахивая лопатой, бежал Зубков. Шлихтер струсил и отошел в сторону. Но он запомнил всех троих. Запомнил для того, чтобы расправиться при первом же удобном случае.
        А случай не заставил себя ждать.
        На другой день приехал обер-штурмбаннфюрер фон Гарденберг.
        — Как поживаешь, Шлихтер?  — приветствовал он коменданта.  — Почему такой кислый вид?
        — Господин обер-штурмбаннфюрер,  — заговорил комендант официальным и в то же время заискивающим тоном.  — Помните, вы рассказывали, как в Майданеке развлекались арийской охотой? Если бы нам попробовать то же?
        Лицо Гарденберга сделалось хищным.
        — Ну что ж, давай,  — согласился он. Собаки обер-штурмбаннфюрера были, по-обыкновению, с ним. Среди них и Верный, по-прежнему равнодушный ко всему.  — Для начала возьмем каких-нибудь русских послабее, чтобы охотники почувствовали аромат свежей крови.
        Поужинав и выпив кубанского вина, они отправились выбирать место для «арийской охоты». Гарденберг облюбовал большой луг недалеко от реки. На крутом пригорке он устроил наблюдательный пункт.
        Внизу, на дороге, ведущей из лагеря к берегу реки, показалась группа людей. Вооруженные эсесовцы вели двух партизан: восемнадцатилетнего юношу, обессилевшего от побоев, и старика.
        Гарденберг и Шлихтер видели, как один из конвоиров что-то объяснял пленным, показывая рукой в сторону колхозных садов. Потом конвой повернул к лагерю, оставив пленных одних.
        Несколько мгновений они стояли, ожидая выстрела в спину. Затем старик что-то крикнул, и оба побежали к спасительной полоске садов, по которым можно было уйти к Кубани, а там, переплыв ее,  — в горы, к своим.
        Отдав короткую, как выстрел, команду, Гарденберг спустил собак. С яростным лаем помчались они за убегающими. Пленные не успели пробежать и ста метров, как были настигнуты ими. Голиаф с разбегу прыгнул на спину молодому; тот страшно закричал. Подоспевший Вотан перекусил ему горло.
        Старик, подобрав с дороги камень, крепко сжав зубы, чтобы не закричать, долго отбивался от наседавших на него собак. Правая рука его от самого плеча была разодрана клыками; потом собаки вцепились в ноги, и старик рухнул на землю. Обозленные упорным сопротивлением, они долго рвали его тело, пока Гарденберг не позвал их к себе.
        Собаки облизывали запекшуюся на лапах кровь, когда на луг вывели новую группу пленных. Это были Галя, Зубков и Селезнев. Опять, что-то объяснив, ушел конвой, но на этот раз пленные медленно пошли к садам. По долетевшим до лагеря крикам и собачьему лаю они догадались, какая расправа их ждет.
        — А что, если успеем добежать?  — встрепенулся моряк.
        — Не успеем,  — возразил Селезнев.  — Это еще больше обозлит собак.
        — А может, собак не будет?  — с надеждой спросила Галя, но в это время за их спинами раздался злобный собачий лай.
        Гарденберг, не дожидаясь, когда русские побегут, спустил с Цепи Вотана и Голиафа.
        — Ой!  — громко крикнула девушка, оседая на землю.  — Зубков, помоги!
        — Беги с Галей к реке!  — крикнул Селезнев моряку.
        Зубков подхватил девушку на руки и побежал к садам. Но Голиаф и Вотан прошли хорошую дрессировку. Не обратив никакого внимания на Селезнева, они понеслись за моряком. Летчик бросился вслед за собаками, надеясь чем-нибудь помочь Зубкову, когда псы кинутся на него.
        Услышав испуганный крик девушки, Верный встрепенулся. С яростью, такой же, как в день знакомства с Гарденбергом, пес рвался на луг.
        — Ха, в голубом волке заговорил голос крови его предков!  — обрадованно воскликнул обер-штурмбаннфюрер, отстегивая цепь.
        Верный стрелой бросился вдогонку за Вотаном и Голиафом. Он настиг Голиафа, когда тот собирался прыгнуть на спину моряку, и с ходу вцепился псу в горло.
        Услышав собачью грызню, Зубков оглянулся. Опустив Галю на землю, он выбирал момент, чтобы ногой ударить «голубого дьявола», который грыз другого пса, очевидно отнимая у него добычу. Селезнев бежал к дерущимся собакам, подняв над головой палку. К ним же, но уже на помощь Голиафу, со всех ног мчался Вотан.
        Ударом ноги Зубков готов был размозжить Верному голову, но в этот миг Галя бросилась к моряку и повисла у него на плечах.
        — Зубков, что ты делаешь?  — закричала она.  — Это же мой Верный!
        Подбежавший Селезнев разобрал слова девушки раньше, чем моряк. Он понял, что этот голубой пес — их спасение. Может быть, пока собаки дерутся, они успеют добежать до реки. Селезнев дернул Зубкова за руку и заставил его бежать к реке, куда уже мчалась Галя.
        Верный все глубже вгрызался в горло Голиафа, а Вотан в это время разрывал его ухо. Когда Верный почувствовал, что Голиаф уже не страшен, он стряхнул с себя Вотана. С ним было справиться легче. Через несколько мгновений Вотан, жалобно воя, бросился наутек.
        С бугра на помощь своим любимцам устремился Ульрих фон Гарденберг. Когда он добежал, огромный Голиаф был мертв, а Вотан имел жалкий, ободранный вид. Верный же был далеко.
        Пока Гарденберг с яростью вынимал пистолет, голубой пес домчался до берега и бросился в Кубань, куда несколько минут назад прыгнули хозяйка и ее друзья.

        Галя бросилась в реку первой. Быстрые струи Кубани подхватили и понесли ее. С трудом преодолевая течение, она уплывала все дальше и дальше от берега.
        На противоположную сторону Галя, совершенно обессиленная, вылезла километра на два ниже. Она долго всматривалась в реку, в другой берег, звала Зубкова и Селезнева, но ее друзей не было.
        Преодолевая усталость, Галя зашагала к горам.
        Уже совсем стемнело, когда она подошла к железной дороге. Она поднялась на полотно и вдруг увидела трех гитлеровцев с собаками. Кубарем скатилась девушка на другую сторону полотна и побежала по болоту, поросшему камышами. Ее заметили. Сзади трещали автоматные очереди и раздавался хриплый лай. Но войти в страшные дебри плавней железнодорожная охрана не решилась.
        На рассвете Галя уже шагала по узенькой горной тропе. Когда-то она проходила здесь со своим пионерским отрядом. Это было несколько лет назад, но все же Галя помнила, что по пути расположен небольшой адыгейский аул. Тогда они ночевали в нем…
        Через несколько часов девушка подошла к аулу. Спрятавшись в кукурузе, она оглядела улицу. Около одного из домов сидел человек с винтовкой. На фашиста он не был похож ни костюмом, ни обликом, а у русского винтовка могла быть только в двух случаях: или у партизана, или у предателя.
        В двери дома появился человек с русским автоматом; лица его Гале не было видно. Часовой встал и больше не садился: видимо, вышел какой-то начальник. Тот что-то нетерпеливо крикнул в дом. Этого голоса Галя не могла не узнать. Человек с автоматом был Василий Качко!
        Через час, умытая, переодетая, Галя сидела за столом в доме, где жили радистки — сметливые быстрые девушки Таня и Маня. Она принялась было рассказывать, что произошло с ней в эти недели, но Качко мягко остановил ее:
        — Потом, потом, родная. Сейчас отдыхай… Что ты попала в концлагерь, мы уже знали и ломали голову, как тебя оттуда вызволить.

        БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

        Валя стала на пост, а мальчики пошли к избушке, которую никто из них не хотел теперь именовать иначе, как «Лагерь отважных».
        Вовка взялся просматривать альбом «Народные мстители в боях за родину». Может быть, в нем найдется ответ, как должны они поступать?
        Набеги на фашистские гарнизоны, диверсии на железных дорогах, бои с карателями, взрывы мостов… Но все это делали вооруженные взрослые. А их было четверо ребят, и все вооружение состояло из карабина, мелкокалиберной винтовки, шашки и кинжала. Но они должны бороться с врагом! Вовке ярко представился тот день, когда ему вручили орден. Он помнил, как обещал всегда и везде быть полезным родине.
        Вовка стал расспрашивать Измаила об окрестностях.
        — Там, за горами,  — говорил адыгеец,  — ущелье Волчьи ворота. Очень глухие места. Тут недалеко море. А здесь,  — показал Измаил в противоположную сторону,  — здесь дорога из станицы Саратовской в Серный ключ.
        — Знаешь что,  — произнес Вовка после некоторого раздумья,  — пошли искать партизан. Ты иди к этим, как их, Волчьим воротам. Если встретишь партизан, они могут и не сказать, где у них лагерь, но ты выследи. Сам к ним не просись, пойдем все вместе. Смотри, на фашистов не нарвись, понял?
        — Спрашиваешь! Я к кому хочешь подкрадусь — не заметишь.
        Вовка решил идти в парадной форме. Попадаться на глаза людям он не будет до тех пор, пока не убедится, что это свои, а перед своими лучше всего предстать с орденом и оружием. Тогда его обязательно возьмут в отряд!
        Они зашли к Вале. Девушки на посту не было. Вовка начал звать ее: никто не откликался. Встревоженные мальчики принялись ее искать, как вдруг раздался смех и Валя вылезла из-за куста неподалеку от них.
        — Вот это маскировка!  — восхитился Измаил.
        Они передали Вале завтрак и отправились в путь.

        Измаил карабкался вверх часа три. Он был уже недалеко от вершины горы. Здесь, по его мнению, могли оказаться партизаны, и он полез медленнее, внимательно оглядывая все вокруг.
        Вдруг мальчик замер: неподалеку на скале кто-то тихо разговаривал. Измаил юркнул в кусты, разговор продолжался, значит его не заметили. Медленно, шаг за шагом, он начал пробираться вверх. Временами разговор смолкал, и тогда Измаил замирал на месте, боясь не только шевелиться, но и дышать.
        «Если это фашисты,  — думал он,  — прыгну вниз. Пока соберутся стрелять, убегу».
        Сердце колотилось так, что готово было вот-вот выскочить, в кровь разодраны были колючками и острыми камнями лицо и руки. На животе, извиваясь как уж, он продвинулся еще немного и, осторожно раздвинув у самой земли ветки, выглянул на поляну. Перед ним стояла птица диковинно пестрой окраски.
        — Тьфу!  — громко сказал Измаил и встал на ноги. Стоило тратить два часа из-за какого-то фазана, бормотание которого он принял за разговор!
        Измаил знал повадки этой пугливой птицы: там, где фазан, не могло быть близко людей.
        На другом конце поляны огнем вспыхнула лиса и скрылась за большим валуном.
        — Улю-лю-лю!..  — закричал мальчик, хлопая в ладоши, и побежал следом.
        За валуном зияла большая дыра. Измаил, согнувшись, вошел внутрь. В пещере было темно. Мальчик вернулся, набрал охапку хворосту, горсть сухих листьев и снова полез в дыру. Пройдя немного, он вынул из кармана кресало — нехитрое приспособление из куска железа и кремня, при помощи которого адыгейцы на пастбищах добывали огонь. Скоро в пещере запылал небольшой костер. Подождав, пока сушняк разгорится как следует, Измаил взял несколько палок и пошел вперед, узкий коридор внезапно кончился. Мальчик оказался в большом подземелье. Сверху свешивались, как огромные сосульки, каменные сталактиты, придававшие пещере сказочный вид. Где-то журчала вода. Измаил увидел ручей. Вода была ледяная, слегка кисловатая и очень вкусная.
        «Надо запомнить это место»,  — сказал себе мальчик.
        Перевалив гору Стрепет, Измаил спустился в заросшую лесом лощину. По пути он вспугивал то фазана, то стремительную горную козу. Но сколько ни всматривался, не увидел следов человека.
        Солнце начало клониться к западу. Измаил повернул обратно.
        «Завтра нужно идти много правее»,  — решил он.

        Вовка и Шурик притаились на высокой скале, с которой далеко видна была дорога.
        Поминутно оглядываясь, прошла мимо группа фашистов. Мальчикам было очень страшно видеть врагов так близко от себя, Шурик еле сдерживался, чтобы не броситься прочь от дороги. Вовка судорожно сжимал в руках карабин. Он хотел выстрелить и убежать, но на дороге показались солдаты с немецкими овчарками. Вовка струхнул не на шутку: он знал, что ни уйти, ни отбиться от этих злых и сильных псов они не смогут.
        Держа оружие наготове, фашисты промаршировали мимо скалы. Стало тихо. Неожиданно раздался орудийный выстрел. Что это? Фронт ушел далеко, и канонады уже несколько дней не было слышно. Но орудийные залпы гремели где-то близко и, самое странное, в противоположной от фронта стороне.
        — Шурик, сиди здесь, а я залезу посмотрю,  — торопливо сказал Вовка, взбираясь на тополь.
        Но Шурику тоже хотелось узнать в чем дело, и он полез следом.
        Неподалеку от большой станицы стояло несколько пушек; около них суетились люди.
        Два огромных танка с крестами на броне выползли из-за бугра и устремились на артиллеристов. Послышался залп. Один танк загорелся, второй повернул обратно. Из плавней выскочили конные упряжки. На всем скаку они подлетели к пушкам, подхватили их и унеслись в степь. Через несколько минут артиллеристы скрылись в балке.
        Все произошло так стремительно, что мальчики подумали: уж не показалось ли им это? Но в степи стояло облако пыли, поднятое копытами коней и колесами пушек, а на бугре огромным дымным костром пылал танк.
        — Кто же это?  — недоуменно спросил Шурик.
        Как бы в ответ ему из-за того самого бугра, откуда появились танки, карьером вылетел всадник на белой тонконогой лошади.
        — Кабарда!  — закричал Шурик.  — Это его конь! Бежим скорее, теперь уж он возьмет нас к себе!
        Не ожидая ответа, он начал спускаться. Но Вовка не двигался.
        — Ну что ж ты? Бежим!
        — Нет,  — чуть не плача, ответил Вовка.  — Как же мы их бросим, Валю и Измаила? Мы же предателями будем.
        Кабарда приостановился, несколько минут рассматривал в бинокль улицу станицы, потом поскакал вслед за скрывшимися артиллеристами.
        Мальчики уже хотели слезать с дерева, как вдруг в станице раздались взрывы.
        Вдоль улицы мчались на конях казаки. Впереди, то и дело опуская клинок на головы и плечи фашистов, несся рослый кавалерист в развевающейся бурке а следом ладный невысокий казак. На всем скаку он стрелял из карабина.
        Эскадрон лейтенанта Пелипенко шел напрямик через занятую фашистами станицу.
        Из окон, с огородов, из-за домов по скачущим открыли стрельбу. Выронив карабин, упала внучка Пелипенко Катя. Из-за плетня к ней метнулся какой-то человек и потащил в дом. Оставшийся без седока конь понесся еще быстрее и обогнал старого лейтенанта. Пелипенко, узнав, коня, резко повернул обратно, что-то крича своим казакам.
        На всем скаку он выпрыгнул из седла, пробежал несколько шагов и упал на землю. К нему бросились вооруженные фашисты. Казаки хотели помочь своему командиру, но из переулка выехал танк, и они стали отходить.
        Пелипенко был еще жив. Он долго отстреливался, сначала из автомата, потом из пистолета.
        Возвращался преследовавший кавалеристов танк.
        — Теперь все!..  — сквозь слезы прошептал Вовка.
        Высоко взметнув руку, Пелипенко встал во весь рост и пошел навстречу танку. Он упал под самые гусеницы, и тотчас же землю потряс грохот, к небу взвился черный дым.
        — И нам… И мы должны вот так же,  — плача, проговорил Шурик, прижимаясь к плечу Вовки.
        По дороге опять прошла группа фашистов, у них был перепуганный вид, и в разговоре то и дело слышалось: «Кабарда», «Кабарда». Проехало три грузовика.
        — Шурик,  — зашептал Вовка, хотя поблизости никого не было,  — иди в гору, а я стрельну по фашисту. Видишь, как разъезжают… Будто дома!
        Шурик замотал головой:
        — Я без тебя не пойду.
        Вовке самому не хотелось оставаться без него, и он сразу согласился.
        На дороге появился мотоцикл. Водитель старательно объезжал выбоины, сбавляя при этом скорость. В прицепе, склонившись к турели пулемета, дремал рыжий детина в зеленом мундире, с крестом на груди.
        Когда водитель притормозил, объезжая лужу, Вовка прицелился ему в глаз и нажал спусковой крючок.

        Мотоцикл с размаху боднул каменную стену и отлетел далеко назад. Водитель уткнулся лицом в серую дорожную пыль, фашист с железным крестом недоуменно озирался: выстрела он не слышал за треском мотора и не мог понять, что произошло. Потом, вскочив, он резво побежал по дороге. Вовка выстрелил ему вслед, фашист взвизгнул и нырнул в кусты.
        Больше всего Вовке хотелось как можно скорее убежать отсюда, но он не мог оторвать взгляда от автомата, который валялся рядом с водителем.
        — Шурик, следи за дорогой!  — Вовка прыгнул вниз и побежал к лежащему фашисту, держа наготове карабин.
        Затаив дыхание, совсем забыв о том, что в любую минуту могут появиться враги, Шурик наблюдал за Вовкой.
        Схватив автомат, осмелевший Вовка подошел к водителю. Тот был мертв. Мальчик почувствовал приступ страха, гадливость и тошноту. Однако, пересилив себя, он нагнулся над трупом и снял пистолет.
        Из-под скалы выполз второй фашист. Шурик застыл в ужасе, фашист принялся расстегивать кобуру.
        Схватив камень, Шурик прыгнул на широкую спину гитлеровца и что есть силы ударил его по высокой фуражке.
        — Бежим, Шурик!  — крикнул Вовка, но тут же передумал и бросился к мотоциклу.
        Вместе с Шуриком они вытащили автомат, две плащ-палатки, шинель, тяжелые сумки и величиной с ведро бак.
        — Шурик, тащи все в кусты!
        Вовка подбежал к гитлеровцу с железным крестом и выхватил из его расстегнутой кобуры пистолет. В этот момент фашист открыл глаза и попытался встать. Испуганный мальчик бросился в кусты.
        Вскоре на дороге показалась щегольская машина, окруженная охраной на мотоциклах.
        Подъехав к лежащим, машина остановилась. Высокий сухощавый эсесовец нагнулся над гитлеровцем с железным крестом.
        — Партизан…  — прохрипел тот.  — Седой… казак.
        На следующий день в окрестных станицах и аулах появились объявления о том, что гитлеровское командование назначает десять тысяч марок награды за поимку старого седого партизана, убившего на дороге между станицей Саратовской и Серным ключом офицера связи. Эти листовки были подписаны окружным шефом гестапо Ульрихом фон Гарденбергом.

        Задыхаясь, падая от тяжести, мальчики карабкались в гору. Вовка понял, что так им не дойти. Тогда они спрятали часть трофеев в приметном кусте, с оставшимися вещами поднялись на гору, сложили их и спустились вниз за остальными. Так, то уходя вперед, то вновь возвращаясь, мальчики шли весь путь. Конечно, можно было сбегать за Измаилом и Валей, но ребятам хотелось поразить их неожиданностью, и они все волокли сами.
        К пасеке они подошли уже в полной темноте.
        — Хлопчики!  — бросилась к ним Валя.  — Где вы пропали? А я…  — Удивленная, она остановилась на полуслове.  — Что это? Откуда?
        — Это оружие,  — пояснил Вовка, опускаясь в изнеможении на скамью.  — От фашистов.
        — Ой, мальчики, расскажите!
        — Ты сказки читала?  — спросил Вовка.  — Ну, читала?
        — Конечно, читала,  — недоуменно ответила Валя.
        — А знаешь, как в сказке? Ты нас накорми, напои, спать уложи, а потом уж и спрашивай.
        — Ой, верно!  — Валя кинулась к печке.
        Как ни устали Вовка и Шурик, им не терпелось рассмотреть захваченные трофеи.
        Самые неожиданные вещи оказались в сумках убитых гитлеровцев. Среди белья, гребенок, мыла — женская шелковая кофточка и лакированные туфельки на высоком каблуке, клубки ниток и столовые серебряные ложки.
        Шурик нашел среди вещей губную гармошку и окарину — глиняный музыкальный инструмент, по звуку напоминающий флейту. Приложив гармошку к губам, он тут же заиграл победный марш.
        Вовка пододвинул похожий на ведро бак с завинченной крышкой и отвернул гайки. В нос ударил вкусный запах съестного. В баке были горячий жареный гусь и плавающая в жиру картошка. Голодные, изнывающие от тяжести, они тащили огромный термос!
        Очень скоро от гуся осталась только горка костей. Сильно поубавилось и картошки.
        Перебивая друг друга, перескакивая с одного на другое, Вовка и Шурик рассказывали о своем боевом крещении.
        — Ух, мне бы туда!..  — то и дело восклицал Измаил.
        — Пускай теперь приходят фашисты,  — заявил Шурик.  — Я им еще отомщу за маму и за все!  — После удачного нападения на гитлеровца с железным крестом он почувствовал себя необычайно сильным и храбрым.
        Валя ушла на пост, а мальчики еще долго строили различные планы на будущее. Особенно усердствовал Измаил. Он предлагал самые невероятные операции.
        — А с чего начнем?  — спросил более рассудительный Шурик.
        — Завтра нужно осмотреть пещеру, которую нашел Измаил,  — ответил Вовка.

        РАЗВЕДКА

        Все запасы продуктов были перенесены в найденную Измаилом пещеру. Толстые каменные своды не сокрушил бы никакой артиллерийский снаряд. В узком, похожем на трубу коридоре один стрелок мог сдерживать наступление любого количества штурмующих.
        — Нас даже газом или дымом отсюда не выкуришь,  — довольно говорил Вовка.
        Это было действительно так: еле заметные трещины между пластами горных пород создавали прекрасную вентиляцию.
        Но самым замечательным было то, что обитатели пещеры могли покинуть ее через другой, скрытый, ход.
        Придя во второй раз в пещеру, Измаил стал внимательно разглядывать подземную речку.
        — Вода куда-то уходит,  — рассуждал он вслух,  — значит, есть еще выход.
        Он пошел по течению. Небольшим водопадом река падала в яму.
        «Там неглубоко»,  — подумал Измаил, увидев белую кипень. Действительно, он сразу нащупал палкой дно.
        Недолго думая, мальчик разделся и полез в обжигающе-холодную воду. Валя сверху светила ему. Он увидел, что вода уходит в каменную галерею, невидимую сверху из-за водопада.
        Измаил вылез обратно, и пока он обогревался у разложенного посредине пещеры костра, все четверо обсуждали, каким образом проследить путь реки. Идти по подземной галерее без освещения — опасно и страшно. Добыть огонь можно кресалом Измаила: кремню и огниву из куска железа не страшна никакая сырость. Но как через водопад протащить в галерею сухие ветки?
        Выход нашла Валя. Она предложила сложить сушняк в герметически закрывающийся термос.
        На другой день Измаил и Вовка отправились в каменные недра горы. Подземная галерея была просторной, ручей широко разливался по ней. Вода редко доходила до колен.
        Уже более половины веток было сожжено, и мальчики собирались поворачивать обратно, когда вдали чуть забрезжил дневной свет. Они затушили разведенный на крышке термоса огонь и быстро пошли вперед.
        Галерея кончилась. Перед ними было горное озеро. Над выходом нависали огромные камни, и он совсем не был заметен.
        Целый день ушел на оборудование пещеры под жилье. Продукты сложили в одну из многочисленных ниш и завалили крупными камнями, чтобы не потаскали шакалы и лисы. Из веток и травы сделали удобные мягкие постели. Наносили много хвороста и дров — Измаил сказал, что зимой в горах бывает очень холодно и придется жечь костры не только для освещения, но и для тепла.
        Помня, какое неудачное название — «Приют четырех» — предложил он для избушки, Шурик долго думал, как бы назвать их новый лагерь, и, наконец, произнес:
        — Крепость «Севастополь»!
        На этот раз никто не спорил, а Валя сказала, что такое название нужно оправдать.
        Жить под землею было не особенно заманчиво. Хороша подземная крепость, но куда лучше, когда над головой у тебя не каменные глыбы, а солнце или звездное небо, ребята решили оставаться пока на пасеке, а в пещеру уйти лишь в случае опасности.
        — Вовка,  — приставал Измаил,  — ну когда же мы пойдем бить фашистов? Когда?
        — Сначала пойдем на разведку,  — ответил Вовка.  — Партизаны всегда сперва на разведку ходят.
        — Это так,  — проговорила Валя.  — Только ведь партизаны зачем в разведку ходят? Чтобы все разузнать: ну, где сколько немцев, есть ли у них пушки, узнают, а потом нападают. А у нас что? Зачем нам разведка?
        — Как зачем?  — воскликнул Вовка.  — У наших людей можем что-нибудь о партизанах услышать? Можем! Соли нам надо. Можем достать? Факт!.. А если все высмотрим, может, чем-нибудь фашистам и навредим.
        Вале нечего было возразить, и она лишь тихо сказала:
        — Страшно очень… Как подумаю — идти, внутри все захолонет. Вдруг попадемся?! Они вон что делают…
        — Страшно…  — прошептал Вовка.
        Несколько минут все молчали.
        — А так сидеть лучше, да?  — крикнул Измаил.
        Они принялись обсуждать, кто куда направится завтра.
        Решили, что Измаил пойдет в свой аул, Валя — в Серный ключ, а Вовка и Шурик — в станицу Саратовскую.
        — Давайте оденемся нищими,  — предложил Шурик.  — Чтоб фашисты не узнали, что мы партизаны. Вроде просим: «Подайте кусочек хлеба».
        — Вот еще!  — возмутился Вовка.  — Чтобы я у фашистов милостыню просил!
        Но Валя поддержала Шурика:
        — Это обыкновенная хитрость. Ты не читал разве, как революционеры-подпольщики за купцов себя выдавали и жандармов даже?
        — А мы только у своих будем просить,  — нашел выход Шурик.
        Скрепя сердце Вовка согласился.
        — Ладно, я им покажу нищих!  — пробормотал он, пощупав спрятанный в кармане пистолет.
        Измаил пришел в аул на рассвете. Ни одного немецкого солдата на улице не было.
        «Наверно, спят еще»,  — подумал мальчик, с опаской пробираясь к дому соседей.
        — Ой, Измаил, прячься, пожалуйста,  — испуганно зашептала старая Нефисет, бабушка его уехавшего друга Тыху.  — Дархока откуда-то послал нам шайтан.
        Измаил никогда не видел Дархока, но хорошо знал по рассказам взрослых. Много лет назад отец Измаила поймал его — одного из последних бандитов, оставшихся в горных лесах после гражданской войны. Дархок был осужден и выслан куда-то на север.
        Измаилу стало жутко. Сразу вспомнились бесчисленные рассказы о том, как зверствовал Дархок в годы гражданской войны. Скорей вернуться на тихую пасеку и никогда, никогда, до тех пор, пока не выгонят фашистов, не приходить в родной аул!.. Но что подумает бабушка Нефисет, друзья?
        — Он теперь у нас староста,  — продолжала старуха.  — Фашисты его и еще одного черного человека оставили. Дархок твоего отца спрашивал. Кто-то сказал, что тебя в ауле видел. Два дня искал тебя шайтан. Уходи, уходи, Измаил! В другой аул уходи или к русским в станицу. Дархок и тебя повесит, как Айшей и Шумафа.
        — Повесил Айшей и Шумафа?  — с ужасом спросил Измаил.
        Старуха заплакала.
        — Бабушка, а вы о партизанах не слышали?
        Нефисет внимательно посмотрела на него.
        — Где-то недалеко в горах,  — шепотом сказала она,  — много партизан. Командует ими совсем молодой человек по имени Василий.
        — Ну, ну, бабушка!  — торопил Измаил.
        — Недавно партизаны, как соколы, налетели на станицу Перевальную, и очень многие черные люди больше не увидят своего Гитлера. Наши тоже в партизанах. Но где — не знаю… Где-то у горы Стрепет есть еще много храбрых партизан. Командует ими человек, которого за мудрость прозвали «Батя», Каждую ночь там горят станции и мосты. Ищи его, мальчик. Ищи человека, которого зовут «Батя».
        — Бабушка, а нет ли у вас соли?
        Старуха вышла и минут через пятнадцать принесла кулек соли.
        Вскоре Измаил был уже в горах. И чем дальше уходил он от родного аула, тем ярче вспоминал седобородого Шумафа и веселую Айшей, лучшую гармонистку аула.
        Как нужно найти взрослых партизан! После рассказа Нефисет нападение на одинокий мотоцикл уже не казалось Измаилу огромным подвигом.

        Солнце чуть высунулось из-за горы, когда Вовка и Шурик подошли к Саратовской.
        Они долго стояли в кустах, не решаясь войти в станицу. Наконец Вовка с таким чувством, как будто ныряет в ледяную воду, шагнул вперед и хрипло буркнул:
        — Идем, чего уж…
        Не оглядываясь, он пошел вперед.
        Шурик топтался на месте. Страшно было идти в станицу, но не легче и остаться одному. Он бросился догонять Вовку.
        Около первого дома Шурик вытащил окарину и начал играть тягучую грустную песню «То не ветер ветку клонит…». В окне показалось заспанное лицо немецкого солдата с белесыми глазами и широкими пшеничными бровями. Он посмотрел на мальчиков, потом что-то весело сказал внутрь комнаты и вышел на крыльцо с другим, тоже белесым солдатом. Вовка опасливо покосился на них и на всякий случай пододвинул к себе сумку, где под корками хлеба лежал парабеллум.
        Но солдаты были настроены миролюбиво. Тот, который выглядывал из окна, положил рядом с Шуриком полкаравая белого хлеба и большое красное яблоко.
        Смолкший было Шурик снова заиграл. Из соседнего дома вышло еще несколько солдат. Они с интересом слушали, как Шурик играл какой-то сентиментальный вальс, но особенный восторг вызвала немецкая песенка «Ах, мой милый Августин».
        — Гут, гут!.. Кароший мальшик! Делай еще немного мюзик,  — похлопывая Шурика по плечу, тараторили они.
        Один из солдат хотел погладить по голове Вовку, но тот отскочил в сторону и так посмотрел, что фашист попятился.
        Вовка, пока Шурик играл, оглядел ближайшие дворы. Однако ничего интересного там не было.
        К солдатам подошел еще один, высокий худощавый гитлеровец. На нем был не зеленый, а черный мундир, на рукаве белел череп с двумя костями. Вовка с любопытством рассматривал его очень высокую, смешную, как у клоуна, фуражку.
        Сначала на лице этого человека мелькнуло любопытство, но тут же оно сменилось злым и презрительным выражением. Он что-то повелительно крикнул. Солдаты стали быстро расходиться.
        Разогнав солдат, фашист в черном пошел дальше. Мальчики направились в противоположную сторону.
        — Что это?  — показал Шурик на приклеенную к столбу листовку.
        Они прочитали объявление о награде за поимку «седого старого партизана».
        Над листовкой была приклеена другая, меньшего размера. «Смерть немецким оккупантам!» — так начинался горячий призыв раздувать пламя партизанской войны.
        — «Кубань была, есть и будет советской!» — произнес Вовка заключительные величественные слова партизанской листовки.
        Шурик еще раз прочел объявление. «Как же так?  — думал он.  — В том же месте, в то же время, что и мы, какой-то старик сбил еще один мотоцикл с офицером. Удивительно! Почему же мы с ним не встретились?»
        Он обернулся к Вовке — и в глаза ему бросились седые виски друга.
        Шурик присел и хлопнул себя по лбу.
        — Вовка, это же про нас! Смотри, все сходится: и время и место, у тебя ж седые виски, и этот, которого я камнем стукнул, со страху решил, что ты старик!
        — Ой, правда!  — воскликнул Вовка.  — У тебя карандаш был, дай-ка на минутку.
        Огрызком карандаша он вывел на объявлении несколько слов. Шурик весело захохотал и сразу оборвал смех.
        Тот самый фашист, что разогнал солдат, и еще один, одетый в такой же черный мундир, волокли вдоль улицы худенькую девушку. Лицо ее было покрыто огромными кровоподтеками, гимнастерка разорвана, все в ссадинах босые ноги висели плетьми.
        — Ох!  — Шурик схватил Вовку за руку.  — Это Тоня!
        — Какая Тоня?  — шепотом спросил Вовка.
        — Тоня Карелина,  — сквозь слезы проговорил мальчик.  — Которая меня в госпитале выходила. Что делать, Вовка?
        Один из фашистов зашел в дом. Через растворенные окна видно было, что там много солдат и офицеров в черных мундирах. Другой втащил Тоню в ворота и бросил посреди двора, а сам уселся неподалеку.
        Мальчики забрались в густую коноплю, которая росла позади двора, и смотрели оттуда. Тоня долго лежала недвижимо. Они подумали, что девушка мертва, как вдруг она села. Конвоир продолжал с невозмутимым видом курить.
        Вовка готов был заплакать от своей беспомощности.
        Однако не одни они наблюдали за Тоней. Если бы мальчики обошли вокруг двора, они натолкнулись бы на двух человек в гражданской одежде, но с пистолетами в руках. В одном из них Вовка узнал бы комиссара батальона народного ополчения Дмитрия Козлова.
        Козлов прицелился и выстрелил в конвоира. Фашист вскочил на ноги. Комиссар опять выстрелил и снова не попал. На этот раз фашист заметил его и, вместо того чтобы отстреливаться, побежал в дом. Другой партизан выхватил из кармана гранату, швырнул ее в раскрытое окно. Из окна соседнего дома раздался сухой треск автоматной очереди, партизан упал. Козлов бросился к нему и потащил в коноплю.
        Девушка оглядывалась вокруг, не зная, что ей делать.
        — Тоня, беги сюда,  — позвал ее какой-то незнакомый мальчишка.
        Громко вскрикивая от боли, девушка побежала к конопле, здесь ее подхватил Шурик.
        — Беги с ней к плавням!  — крикнул Вовка.  — По воде собаки следа не возьмут. Ждите меня на скале, где мы засаду делали.
        — А ты?  — спросил Шурик.
        — Если к ночи не приду, уходите в «Лагерь отважных».
        Он бросился искать партизан. Откуда-то слышалось:
        — Девушка! фельдшер! Где ты?
        Это партизаны разыскивали Тоню. Мальчик метался в разные стороны, но никого не нашел.
        Вовка знал, что Тоня не сможет идти быстро, и, чтобы отвлечь преследование на себя, побежал не к плавням, а на улицу, стреляя из пистолета. Сзади раздались выстрелы, топот, крики погони.
        «Ага,  — думал он,  — обманул вас, за мной побежали»,  — и что есть силы мчался вдоль улицы. Но выстрелы и разрыв гранаты слышали и на другом конце станицы. Несколько солдат бросились ему навстречу. Вовка кинулся в какой-то двор, хотел выстрелить по бегущим и увидел, что патронов больше нет. Сгоряча он расстрелял все, что у него были.
        Пока фашисты вели беспорядочную стрельбу, Вовка пополз по канаве в надежде убежать через огороды, как убежали Тоня и Шурик.
        — Уйду, уйду!  — шептал он, и в это время кто-то схватил его и приподнял с земли. Вовка вскрикнул, но ему зажали рот. С ужасом он заметил, что схватившие его руки высовываются из рукавов зеленого немецкого мундира. Что есть силы Вовка впился в ладонь немца, но тот стиснул его еще крепче и втащил в дом.
        — Мальшик, тихо, мальшик,  — зашептал немец и отпустил Вовку.
        Удивленный Вовка обернулся. Перед ним стоял седой немецкий офицер с высоким чистым лбом, с большими глазами, окруженными густой сетью морщин.
        Офицер подбежал к окну и начал бессмысленно палить из автомата. Затем он подскочил к противоположному окну и громко закричал:
        — Казакен! Кабарда! Кабарда! Казакен!
        Крики на улице усилились, потом стихли.
        — Скорей, мальшик,  — проговорил немец и сунул в руки Вовке его собственный пистолет и горсть патронов.
        — Вы наш, советский?  — восторженно спросил мальчик.
        Немолодой офицер грустно улыбнулся. Нет, он не советский. Но как страстно желает он этого!.. Он вспомнил свою дружбу с Тельманом, Интернациональную бригаду в Испании, годы антигитлеровского подполья, наконец последние годы, когда он, выполняя волю партии, стал офицером гитлеровской армии, чтобы ускорять ее развал. Он всегда помнил напутственные слова члена ЦК компартии Германии: «Никогда не забывайте, как работали в царских войсках русские большевики. Будьте достойны их!»
        — Найн. Нет,  — покачал головой офицер.  — Я есть немец, но я есть не фашист. Я есть рот-фронт.  — И он вскинул над плечом руку, сжатую в кулак.  — Беги туда!  — Офицер показал на плавни.  — Скорей беги!

        В КУБАНСКИХ ДЖУНГЛЯХ

        Зубков и Селезнев прыгнули в воду следом за Галей. Они переплывали Кубань уже второй раз и, зная ее бурный нрав, вкладывали в удары рук и ног все свои силы. Оба преодолели реку почти по прямой линии. Несколько раз позвав Галю, они поняли, что ее унесло течением, и бросились бежать вдоль берега. Догнавший их Верный помчался рядом.
        Зубков раздвинул кусты, шагнул вперед — и остановился как вкопанный. На берегу с удочками в руках сидело не менее десятка гитлеровцев. Неподалеку в беспорядке валялось оружие и стоял солдат с автоматом. Зубков бросился обратно, увлекая за собой Селезнева. Солдат пустил вдогонку автоматную очередь.
        Снова — в третий раз!  — им грозил плен! Они побежали в сторону от реки, вглубь ярко-зеленых зарослей чекана. Когда голоса преследователей стали уже стихать, пуля догнала моряка. Он оседал все ниже и ниже к хлюпающей под ногами черной воде.
        Уже затуманенными глазами смотрел моряк на подбежавшего Селезнева. Превозмогая боль, он улыбнулся ему и слабо пожал руку…
        Летчик долго сидел над трупом друга. Потом найденным обломком палки он вырыл яму и похоронил моряка.
        Надо было пробираться к своим. Селезнев двинулся на юг, к горам. Это был тяжелый путь. Временами приходилось идти по пояс в жидкой грязи, и Селезнев боялся, что его затянет трясина. Но лучше было утонуть в грязи, чем снова попасть в плен!
        Повизгивая, из камыша вышел Верный. Пес всю ночь проискал след хозяйки и, не найдя, вернулся к летчику. Селезнев подозвал Верного, осмотрел разорванное ухо и раненый бок. Клочком рубашки он перевязал псу раны. Видно понимая, что человек делает ему добро, Верный стоял спокойно, лишь повизгивая, когда прикосновение к ране причиняло боль.
        С Верным идти было намного легче. Он безошибочно находил в плавнях тропинки, по которым можно было пробираться, не купаясь в грязи. Помня, как Верный расправился с собаками в концлагере, Селезнев был уверен, что пес вступится за него, если понадобится.
        Несколько раз Верный выводил его к хуторам, но летчик снова углублялся в заросли. Голод чувствовался все сильней и мучительней. Селезнев сорвал несколько початков кукурузы. Сырая, еще не спелая кукуруза противно сладила во рту, его начало тошнить.
        Летчик решился зайти на хутор. Остановившись у большого дерева, он стал осматривать улицу. Первый, кого он там увидел, был солдат в черном мундире. Селезнев поспешно заковылял в плавни.
        На островке летчик лег, чтобы отдышаться. Подняться он уже не смог: усталость и голод осилили его. Пес лег рядом, согревая человека своим теплом.
        Утром Селезнева разбудило повизгивание Верного. Летчик увидел, что пес стоит над ним и держит в зубах зайца. Заяц был еще жив. Пересиливая тошноту, Селезнев съел кусок теплого мяса. Остатки он отдал Верному.
        Прошли еще сутки, показавшиеся целой вечностью. Селезнев подошел к какой-то станице и услышал негромкую музыку. Кто-то играл не то на флейте, не то на свирели. Музыка была баюкающей, мирной, и Селезнев совсем было собрался выйти, как вдруг до него донеслись обрывки немецкой речи. Он повернул обратно в плавни.
        Вдруг сзади грохнул разрыв гранаты, поднялась стрельба, крики. «Партизаны»,  — пронеслось у него в голове, и он бросился в станицу. Перебегая улицу, он столкнулся с немцем, увидев человека в рваной одежде, обросшего, с всклокоченными волосами, немец метнулся назад. Селезнев лег между грядками огорода.
        Стрельба усилилась, потом раздался чей-то отчаянный крик:
        — Кабарда-а-а!..
        Выстрелы вскоре стихли, но и после этого в разных местах испуганно кричали непонятное:
        — Кабарда! Кабарда!
        Мимо Селезнева вихрем пронесся мальчишка. В руках у него был большой немецкий пистолет. Летчик бросился следом в заросли чекана, но мальчик словно сквозь землю провалился.
        Тогда Селезнев начал звать Верного. Собаки тоже не было.
        Измученный, он нашел островок и решил никуда не уходить от станицы.

        Вовка долго метался в чекане, разыскивая партизан. Он увидел примятые камыши, пятна крови, обрывки бинта. Но партизан не было.
        Вдруг неподалеку раздались всплески воды и шум камыша. Мальчик прислушался. Без сомнения, кто-то пробирался.
        Камыши раздвинулись, и огромная, измазанная грязью собака стремительно бросилась на Вовку. Мальчик, потеряв равновесие, упал.
        «Теперь конец»,  — пронеслось в голове. Но собака, радостно визжа, лизнула его в лицо.
        Перед ним был Верный.
        — Песик мой!  — ласкал его мальчик.  — Как ты сюда попал? Идем скорей, со мной теперь будешь.
        Но Верный вел себя очень странно: он лаял, повизгивал, пытался бежать вглубь плавней. Вовка прикрикнул на него. Пес послушно отправился за хозяином, но все время поглядывал назад и жалобно визжал. Вовка решил, что он зовет его в город, и грустно проговорил:
        — Нет, брат, нельзя нам пока домой.
        Вскоре мальчик натолкнулся на Шурика и Тоню. Шурик бросился ласкать Верного, а Вовка подошел к девушке.
        Тоня уже знала, что Вовка — сын доктора Кошубы, и прежде всего сообщила:
        — О папе не беспокойся. Он, как и раньше, начальник санитарного поезда и здоров.
        Идти Тоня не могла.
        — Понесем,  — решил Вовка.  — Хорошо, что ты такая маленькая. Очень просто донесем!
        Это оказалось далеко не просто. Выбиваясь из сил, шли они по засасывающей трясине плавней, сквозь заросли чекана.
        Видя, как трудно мальчикам, Тоня временами пробовала идти сама. Она делала двести-триста шагов и в изнеможении опускалась на землю.
        — Что у тебя с ногами?  — спросил Шурик.
        — Пожгли в гестапо… Пытали, куда ушел Кабарда, думали, я с ним была, а я с санитарной летучкой последних раненых вывозила. И не успела: немцы дорогу к перевалу перерезали…
        — А ты как же?
        — Я раненых в станице попрятала, у казачек, а потом сама в амбаре спряталась. Когда Кабарда налетел, хотела с ним уйти и из амбара вышла, а казаки уже проскакали. Меня эсесовцы схватили, пытали, где Кабарда. Да разве сказала бы, если б и знала!
        — Тоня,  — спросил Шурик,  — а какие они, эсесовцы?
        — Самые заядлые фашисты. Да все они — фашисты.
        — Нет,  — не согласился Вовка,  — не все.  — И он рассказал, каким образом ушел из станицы.
        Поздно вечером добрались они, наконец, до «Лагеря отважных».
        На пороге их встретила Валя, одетая в какой-то странный наряд: на ней была огромная юбка, доходящая до подмышек, и старая рваная майка.
        — Что это с тобой?  — спросил Вовка.
        Оказалось, разведка ее была неудачной. Валя только вышла на поселковую улицу, как ее остановил здоровенный солдат; осмотрел со всех сторон, заставил поднять руки и вдруг здесь же, посреди улицы, стал стягивать с нее платье, а когда она попробовала отбиваться, изо всей силы ударил кулаком в грудь.
        Плачущую Валю окружили солдаты, но из ближнего дома вышла женщина и, не обращая на них внимания, увела Валю к себе, дала ей эту юбку и майку.
        Тоня чуть не теряла сознание от боли.
        — Ну что?  — с замиранием спросил Шурик.
        — Плохо,  — ответила Тоня.  — Совсем плохо.
        — А лекарств у нас нет никаких,  — срывающимся голосом проговорил Шурик.
        — Завтра я достану,  — пообещал Вовка.  — Только бы сегодня обошлось.
        — Мои лекарства в чемодане остались, а он в том амбаре, где я пряталась. Так что его не достанешь.
        — Почему?  — возразил Вовка.  — Я завтра в Серный ключ пойду и в станицу заверну. А какой чемодан, большой?
        Тоня показала его размеры.
        — Мне его твой папа подарил.
        — Если папин, тогда знаю. Совсем небольшой, вынесем. Ты расскажи, где найти амбар, а каких лекарств надо, напиши на бумажке.
        С помощью Вали Тоня поставила себе компресс. Боль у нее немного стихла, и она робко спросила:
        — А у вас ничего нет поесть? Я два дня не ела.
        Покормив и уложив Тоню, Валя отправилась на пост. Вовка вышел вслед за ней.
        — Валя,  — сказал он,  — сегодня смотри очень внимательно. Если нагрянут фашисты, нам с Тоней, знаешь, как трудно будет уйти!
        — Володя, возьми меня с собой в станицу,  — попросила девушка.  — Вы как пойдете, так у вас удача, а я пошла — так у меня платье отняли.
        — Ладно, пойдем,  — согласился Вовка.  — И еще пойдем к железной дороге. Может, разыщем этого «Батю», о котором Измаил говорил.
        …Тоня засыпает тяжелым прерывистым сном. Глухо стонет и мечется Измаил, которому снится Дархок. Похрапывает Вовка. Глаза Шурика тоже слипаются, но он бодрствует. Он то поит Тоню водой, то поправляет шинель, которой она укрыта. Чтобы не заснуть, он решает писать стихи.
        На окошке чадит коптилка. При ее неровном, прыгающем свете Шурик, поглядывая на Вовку, пишет:

        Гордый взгляд и бравая осанка.
        Ай да парень, лучше не сыскать!
        Мы зовем его все просто — Вовка,
        Так и будем Вовкой называть.

        Шурик берет губную гармошку и начинает тихо-тихо наигрывать.
        Песня про Вовку получается бодрой и задорной.

        ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

        Вовка сидел на посту, наблюдая за руслом потока. По кустам, то и дело вспугивая каких-то пичуг, рыскал Верный.
        Вдруг пес насторожился, сделал несколько шагов и зарычал чуть слышно, но очень зло. Вовка скрылся в кустах и приказал Верному лечь рядом. По руслу потока поднимался человек, одетый в поношенный штатский костюм.
        Спрятав парабеллум в карман, Вовка вышел из-за куста. Человек отскочил и выхватил из невидимой под пиджаком кобуры пистолет. Верный бросился вперед, но Вовка остановил его.
        Видя, что мальчик один, пришедший спрятал пистолет.
        — Вы не с пасеки?  — спросил Вовка.
        — Нет… Я не знаю… С какой пасеки? Я из Кубанского штаба партизан.
        Вовка вскрикнул и бросился к нему. Человек вновь схватился за пистолет, но, поняв, что мальчик просто повис у него на шее, добавил:
        — Я ищу «Старика», отряд «Старика». Ты не знаешь, где он?
        — Знаю, конечно, знаю!  — и плакал и смеялся от радости Вовка.  — Это я «Старик».
        Посланец партизанского штаба недоверчиво посмотрел на него, и Вовка пояснил:
        — У меня ж виски седые, так один фашист с перепугу меня за старика принял.  — И он рассказал пришельцу, как был разгромлен мотоцикл.
        — Да идемте, чего же мы здесь стоим?  — засуетился Вовка.  — Идемте, я вам покажу и «Лагерь отважных» и весь отряд.
        Пришелец охотно согласился, и они направились к избушке. На посту Вовка оставил Верного.
        Вовка почти бежал. Наконец-то они встретили партизан! Как будут рады друзья!
        На пороге появилась Тоня с карабином в руках. Вовка увидел ее бледное, суровое лицо и в недоумении остановился. Глаза девушки неотрывно смотрели на пришельца.
        — Ну вот,  — спокойно сказала она,  — вот мы и встретились, Ганс Мюллер.
        На какое-то мгновение незнакомец растерялся. Но уже в следующую секунду он закричал:
        — А, попалась фашистская шпионка!  — и выхватил пистолет.
        — Верный! Взять! Чужой!  — крикнула Тоня.
        Молниеносно прыгнувший на пришельца Верный спас девушку: пуля просвистела у нее над головой.
        Второго выстрела пришелец сделать не смог: Верный вцепился в запястье его руки, и пистолет упал под ноги Мюллера. Вовка оцепенело стоял на месте.
        — Это гестаповец!  — крикнула Тоня.  — Он жег мне ноги!
        — Не верьте! Не верьте!  — кричал мужчина, колотя ногой Верного.  — Она фашистская шпионка! Она предала раненых!
        Изловчившись, он ударил Верного по голове. Пес отлетел в сторону. Гестаповец попытался схватить пистолет, но Тоня вскинула карабин и выстрелила, фашист упал с обрыва в русло потока.
        — Как же так?..  — пробормотал Вовка.  — Я только что с ним обнимался. Партизан, думал… А он…
        — Надо взять его пистолет,  — сказала Тоня.
        Вовка испуганно посмотрел на нее и замотал головой.
        Тогда, опираясь на палку, Тоня полезла вниз сама. Подобрала пистолет, отстегнула кобуру и небольшую сумку.
        Когда они поднялись, Вовка толкнул один из подкопанных по совету Измаила валунов. Лавина камней рухнула вниз и погребла под собой гестаповца Ганса Мюллера, посланного разыскивать «Старика».
        Измаил, Валя и Шурик, услышав выстрелы, стремглав бросились к избушке.
        — Отбили фашистов?  — тревожно спросил Измаил.
        — Да.
        Они рассказали о случившемся.
        Измаил открыл сумку. Под ее крышкой были какие-то блестящие ручки и маленький телеграфный ключ.
        — Рация,  — пояснила Тоня.
        Никто обращаться с ней не умел, и Вовка хотел было выковырнуть радиочасти, а сумку использовать для других надобностей, но подумал, что в партизанском отряде, который они найдут, рация обязательно пригодится.
        От ходьбы Тоне снова стало хуже.
        — Тебе очень больно?  — спросил Вовка.
        — Ничего. Пройдет. Видишь, даже хожу.  — И, думая о чем-то своем, она тихо добавила: — Я первый раз стреляла в человека…
        Вовка промолчал.
        Каждый чувствовал, что оставаться в избушке опасно: фашисты могли нагрянуть вновь, решено было перейти в крепость «Севастополь».
        Измаил с Шуриком тащили оружие. Валя и Вовка несли Тоню. Верного нагрузили узлами с плащ-палатками и одеждой.
        Добравшись, принялись устраиваться. Валя и Шурик раскладывали вещи, Тоня в одной из ниш стала мыться. Крышка термоса служила ей тазиком. Вовка взял мелкокалиберку и отправился на охоту. Скоро он вернулся с подстреленной уткой и принялся потрошить ее на площадке перед пещерой. Вышла Тоня. Ее светлые волосы красиво падали на плечи, щеки после купанья порозовели.
        — Ишь ты какая стала,  — проговорил Вовка,  — прямо белочка!
        Девушка зарделась. Вовка почему-то тоже смутился, замолчал и уже незаметно для Тони осмотрел тряпье, в которое она была одета. Ничего не сказав, он влез в пещеру и вскоре вернулся со своим ранцем.
        — Придется тебе мальчишкой становиться,  — он протянул ей свои брюки.  — Ты маленькая, тебе подойдут.  — Вовка поколебался и, вздохнув, добавил: — Там еще черкеска есть, тоже можешь пока носить.
        — Спасибо, Володя,  — прошептала девушка.

        На следующее утро Вовка и Валя отправились за чемоданом и медикаментами.
        Валя в огромной юбке и рваной майке, с мешком через плечо, и Вовка в брюках, покрытых коркой грязи, выглядели заправскими нищими.
        Они вошли в Серный ключ. Валя судорожно вцепилась в рукав Вовки. Ей все казалось, что ее снова кто-нибудь остановит. Но на улице никого не было, и девушка немножко осмелела.
        Вовка зашел в дом. В большой комнате завтракала компания солдат. Вовка шарахнулся обратно, но взял себя в руки и сказал:
        — Дайте хлеба.
        Это прозвучало настолько зло, что солдаты бросили есть, а один из них потянулся к автомату.
        Вовка пулей выскочил на улицу.
        — Зачем ты заходил в дом?  — спросила Валя.
        — Нужно найти врача.
        — Давай лучше я узнаю.  — И, не дожидаясь согласия, она поднялась на соседнее крыльцо.
        — Подайте кусочек хлеба,  — услышал Вовка жалобный голос. Очевидно, солдат в этом доме не было, потому что Валя уже другим тоном спросила: — Скажите, где мне найти доктора?
        — Какого доктора?  — отозвался старческий голос.
        — Мне все равно. Есть в поселке доктор?
        — Как не быть! Есть такой, Степанов фамилия. Через три дома от нас живет.
        К доктору пошел Вовка.
        — Подайте кусочек хлеба,  — протянул он совершенно так же, как Валя.
        Старый сгорбленный мужчина долго вглядывался в Вовку, непонятно почему покраснел, потом суетливо достал кулек с сахаром, какие-то свертки.
        — Доктор, у вас есть еще кто-нибудь в квартире?  — спросил Вовка.
        Старик отрицательно покачал головой.
        — Мне нужны вот эти медикаменты.  — Вовка протянул бумажку, написанную Тоней.
        Доктор с удивлением прочел ее и пошел к раскрытому окну.
        — Назад!  — закричал мальчик, выхватывая из сумки пистолет.
        Старик ошеломленно посмотрел на дуло пистолета и в лицо мальчика, усмехнулся.
        — Ну, тогда закрой окно сам.
        Когда окно было закрыто, старик направился к тумбочке. Неотступно следовал за ним Вовка, которому доктор казался почему-то подозрительным.
        Старик вытащил многочисленные бутылки, пакеты с порошками, свертки бинтов.
        — Давай сумку.  — Он положил в нее медикаменты, а сверху — булки и свертки.
        Мальчик уже перешагивал порог, когда старик тихо проговорил:
        — Боевой сынок у доктора Кошубы.
        Вовка застыл в дверях, но старик махнул рукой:
        — Иди, иди. На папашу ты уж очень похож. Никогда тебя не видел, а сразу узнал. Отца-то лет тридцать знаю. Иди, да не попадись фашистам. Поймают с медикаментами — и ты и я на столбе болтаться будем. А понадобится что еще — приходи. Только без револьвера.
        Валя и Вовка спрятали медикаменты у памятной скалы и очень довольные успехом отправились в Саратовскую.
        Вовка входить в станицу опасался, ушла туда одна Валя. Вовка остался ждать ее на островке среди плавней.
        Этим утром Селезнев еще раз пытался проникнуть в станицу, чтобы достать хоть немного еды и расспросить о партизанах. Снова его поход окончился неудачно. Дойдя до первых домов, он остановился прочесть бумагу, наклеенную на столбе, и увидел, что к нему с винтовками наперевес бегут трое солдат.
        Сорвав листовку, он бросился в плавни.
        В листовке объявлялось о крупной награде тому, кто укажет местонахождение партизана «Старика».
        — Да,  — вздохнул Селезнев,  — сейчас я могу сказать то же, что и обер-штурмбаннфюрер Гарденберг: награду тому, кто укажет, где находится «Старик».
        Селезнев долго бродил по плавням, надеясь выйти на какой-нибудь большой остров, который мог служить базой для партизан. Островов не попадалось, и он повернул обратно.
        Летчик уже дошел до своего пристанища, когда услышал детский голос, поющий песню о советских матросах.
        Сначала Селезнев подумал, что это ему кажется. От многодневного голода у него кружилась голова, постоянно слышался то звон, то чьи-то невнятные голоса, то гул самолета. Но сейчас он ясно различал слова песни. Значит, это не бред.
        Стараясь двигаться как можно бесшумнее, Селезнев пошел на голос и, осторожно раздвинув камыши, увидел широкоплечего мальчишку в измазанных грязью брюках.
        Селезнев шагнул вперед.
        Вовка вздрогнул: перед ним стоял человек, похожий на выходца с того света.
        — Мальчик,  — хрипло начал человек, но в этот миг он увидел торбу и уже не мог отвести от нее взгляда: под мешковиной угадывались куски хлеба.
        Вовка выхватил булку, протянул ее оборванному человеку.
        — Нате, ешьте скорее!
        Он смотрел, как незнакомец судорожно глотает непрожеванные куски, и с тоской сказал:
        — И зачем эта война? Неужели нельзя без нее?
        — Мы за то и сражаемся, чтобы никогда не было войн,  — ответил Селезнев.
        Мальчик достал кусок сала, сахар. Но Селезнев не мог есть: он корчился от мучительной боли в желудке.
        — Потом, потом,  — хрипло проговорил он.  — Убери!
        — Кто вы?  — спросил Вовка.
        — Я советский майор.  — Летчик решил, что ему незачем скрывать это от мальчишки.
        Вовка недоверчиво посмотрел на него и ехидно произнес:
        — И вас послали к «Старику»?
        После знакомства с гестаповцем ему все казались подозрительными.
        «Мальчишка знает что-то о партизанах»,  — пронеслось в голове летчика. На миг появилась мысль выдать себя за посланца к «Старику». Но он все же решил сказать правду.
        — Нет, меня никто не посылал. О «Старике» я услышал только сегодня,  — и он протянул Вовке листовку.  — Вот, читай.
        Вовка прочел новое творение Гарденберга. Награда тому, кто укажет местопребывание старика партизана, была увеличена вдвое.
        — Меня никто не посылал,  — продолжал Селезнев.  — Я убежал из плена. Трое нас было. Матрос один, убили его, и дивчина местная. Тоже, видно, пропала. Я уже несколько дней здесь в плавнях.
        — Вот так,  — с испугом спросил Вовка,  — без всего?
        Селезнев молча кивнул головой.
        — Вас ранило?  — Вовка видел, что рука майора перевязана клочком рубашки.
        — Нет, ссадина.
        — Давайте, я перевяжу.
        — Не надо, уже зажило.  — Селезнев сорвал повязку.
        «Как же быть?  — раздумывал Вовка.  — Нельзя же бросить своего человека! А если это шпион? Но тогда он не был бы таким голодным… А здорово, если он действительно майор! Стал бы настоящий отряд!..»
        — Мальчик,  — сказал Селезнев,  — как бы мне найти партизан?
        У Вовки снова вспыхнули подозрения.
        — Чего их искать?  — пробурчал он.  — Сами найдутся, если понадобится.
        — Проведи меня в горы.
        Вовка согласился.
        «Спрячу его на пасеке, а про пещеру ничего говорить не буду,  — решил он.  — Может, партизан найдем, так они его сразу раскусят».
        Неподалеку зашумел камыш. Кто-то пробирался. Селезнев вскочил и скрылся в плавнях.
        «Неужели мальчишка подослан?» — думал он, наблюдая за островком.
        Из станицы шла девушка. На ходу она вытащила из мешка чемодан.
        «Видно, просто мелкие воришки»,  — подумал Селезнев.
        — Все в порядке!  — крикнула девушка.
        Мальчик пошел к ней навстречу и что-то долго шёпотом объяснял, показывая на заросли, где скрылся Селезнев. Девушка утвердительно кивнула головой.
        — Майор!  — позвал мальчик.  — Если хотите идти с нами, то пойдемте.
        Селезнев вышел из чекана.
        «Будь что будет!  — сказал он себе.  — Ребята на предателей не похожи, а в плавнях все равно пропаду».

        Впереди Селезнев видел спину Вовки. Мальчик уверенно находил еле приметные тропы: видно было, что этот путь ему уже известен.
        Сзади Селезнева шла Валя с двумя торбами. Летчик предложил помочь ей, но девушка с сожалением посмотрела на него и ответила:
        — Сами хоть дойдите, а то нести вас трудно будет.
        Его новые знакомые шли спокойно, громко переговаривались, а мальчик даже напевал все ту же песню о моряках.
        Они пересекли шоссе. У беспорядочной россыпи камней мальчик остановился, достал какие-то бутылки, свертки и начал складывать их в одну из сумок. Вдруг он приложил палец к губам и прислушался.
        — Пошли!  — вскочил он.
        Селезнев и Валя побежали за ним. Сейчас уже и они слышали сзади себя собачий лай.
        Упорный, угрожающий лай все приближался. Вдали захлопали выстрелы.
        «Что угодно,  — думал Селезнев,  — лишь бы не плен!» Он станет бить палкой, рвать, кусать фашистов с такой яростью, что они будут вынуждены пристрелить его.
        Собачий лай слышится и справа и слева, впереди заметны дымки выстрелов. Значит, они в кольце. Собаки вот-вот настигнут их.
        — Сюда!  — крикнул Вовка Селезневу и Вале, показывая на массив кустов, покрытых синими ягодами.
        «Чем могут помочь такие кусты?» — подумал Селезнев, но все же бросился вслед за своими проводниками и тут же, как ужаленный, отскочил: ветки были усыпаны твердыми и острыми шипами.
        — Скорее, майор!  — крикнул из кустов Вовка.
        Селезнев, раздирая лицо и руки, полез вглубь колючек.
        — Бежим же!  — нетерпеливо сказал он.
        — От собак не убежишь,  — ответил Вовка.  — А в терн собака, как ее ни бей, не пойдет.
        Мальчик не выдумал: громадные, задыхающиеся от ярости овчарки метались вокруг, выли, но в терн не шли.
        Низко пригибаясь, к кустарнику бежали фашисты. Селезнев подтянул к себе палку:
        — Бегите без меня. Я их задержу.
        — Лежите!  — ответил Вовка.
        Летчик увидел у него пистолет.
        — Дай!  — он протянул руку.
        — Лежите!  — повелительно повторил Вовка.
        Выстрел. Подбежавший к кустарнику фашист выронил из рук автомат и упал. Вторым выстрелом Вовка уложил одну из собак.
        «Вот это стрелок!» — подумал Селезнев.
        Больше к кустам эсесовцы не приближались. Но со всех сторон слышался разговор и глухое ворчанье собак. Значит, они по-прежнему в кольце, фашисты не стреляют, решив, очевидно, захватить их живыми.
        Вблизи громко раздалась перестрелка. Сквозь ветки терна Вовка увидел, что эсесовцы побежали куда-то в сторону. Он несколько раз выстрелил. Еще один солдат упал; другой пошел, сильно припадая на правую ногу.
        Селезнев осторожно выполз и, убедившись, что их никто не стережет, позвал своих спутников.
        Через полчаса они уже карабкались по крутой козьей тропе.

        КОМАНДИР

        В избушке Селезневу на глаза попалась бритва. Она была среди вещей убитого мотоциклиста. На ощупь майор начал соскребать свою щетину. Побрившись, он разительно переменился. Вовка долго всматривался в него и думал: «Где-то я его видел. Но где? Где?..»
        — Жить пока будете здесь,  — сказал мальчик.  — Есть вам будут приносить. Бурку пришлем или плащ-палатку. И рубашку какую-нибудь. А то ваша вся порвалась в терне.
        Действительно, от рубашки летчика остались клочья.
        Селезнев после боя в кустарнике не сомневался, что Вовка и Валя из партизанского отряда. Видимо, мальчик боится вести неизвестного человека в лагерь без разрешения командира… Не терпится поскорее попасть к своим, но ничего не поделаешь. Придется ждать.
        Вовка ушел.
        «А вдруг нагрянет какой-нибудь шпик вроде того долговязого?  — подумал он дорогой.  — Майор ведь без оружия… А если он предатель и шпион? Нет, если б это был предатель, он бы стукнул меня палкой по голове, когда за нами гнались собаки».
        Вовка вернулся в избушку и решительно протянул майору свой парабеллум.
        — Нате. С той стороны,  — он показал в окошко на обрыв,  — могут появиться немцы. Ночью-то они в горы не суются, а днем могут. Так что следите да не особенно доверяйте всяким, хоть они и по-русски будут говорить и за партизан себя выдавать.
        Видя, что майор внимательно слушает, он добавил:
        — Тут позавчера приходил один. По-русски говорил лучше, чем наша учительница Мария Андреевна, а потом оказался Гансом Мюллером из гестапо.  — Вовка многозначительно посмотрел на майора.  — Ну, к нам прийти шпион может, а уйти не уйдет. Пусть и не надеется.
        Селезнев улыбнулся широкой, приветливой улыбкой.
        «Но где ж я его видел?» — думал мальчик всю дорогу до пещеры.

        — Ура! Наши идут!  — закричала Тоня.
        — А я что говорил?  — хлопал в ладоши Шурик.  — У Вовки всегда все хорошо кончается.
        Оставшиеся в пещере не теряли зря времени. Тоня и Шурик аккуратно разобрали вещи, Измаил наносил много сушняку. Перед приходом Вовки друзья рассматривали альбомы.
        — Фу, устал,  — отдувался Вовка.  — Дайте скорее поесть. А то мы…  — Он оборвал фразу и оторопело, как на какое-то чудо, посмотрел на альбом.
        — Дай сюда!  — бросился он к Измаилу, вырвал у него альбом и начал быстро-быстро листать его. Найдя нужное место, он принялся сосредоточенно рассматривать какой-то снимок. Потом, бегая глазами по строчкам, прочитал вырезку из газеты. Лицо его расплылось в радостной улыбке.
        Вовка заметался по площадке перед пещерой, кинулся было к подземному ходу, хотел что-то сказать недоумевающей Вале и, наконец, помчался вниз к пасеке, размахивая альбомом.
        — Что с ним?  — спросила Тоня.
        Валя пожала плечами и стала рассказывать о походе и о встреченном незнакомце. «Это подозрительная личность, его нужно остерегаться!» Тоня и Шурик насторожились. Измаил проверил, заряжены ли пистолеты и автомат.
        К их изумлению, меньше чем через час Вовка появился в сопровождении незнакомца.
        Навстречу им бросился Верный. Вовка заслонил собой майора, но Верный, обежав вокруг, все же прорвался к нему.
        — Назад!  — испуганно закричал мальчик.
        Опасения оказались напрасными: радостно визжа и подпрыгивая, пес мгновенно вылизал майору лицо своим длинным, влажным языком.
        — Верный, друг! Нашелся!  — воскликнул растроганный Селезнев.
        Сейчас уже удивился и Вовка.
        А Верный бросился вниз, обыскивал окружающие заросли и жалобно, тоскливо выл. Пес искал хозяйку.
        — Кто это?  — шепотом спросила Тоня, настороженно глядя на Селезнева.
        — На, читай.  — Вовка протянул ей раскрытый альбом.
        Перед девушкой был крупный снимок: Михаил Иванович Калинин пожимал руку невысокому летчику. Тоня посмотрела на снимок, потом перевела взгляд на пришельца:
        — Он самый!
        — Читай же!  — торопил Вовка.
        — «Бой сталинского сокола Селезнева»,  — громко прочла Тоня заголовок.
        Она не дочитала статью и до половины, как Шурик, Валя и Измаил с криками принялись плясать.
        — Скажите, откуда вас знает Верный?  — теребил летчика Вовка.
        — Бежали мы из плена втроем. Матрос Зубков, я и девушка по имени Галя.
        — Галя! Галя была в плену? Это ж моя сестра!
        «Мальчик расплачется, когда узнает, что сестра потерялась»,  — думал Селезнев. Однако Вовку рассказ майора только успокоил.
        — Значит, ушла,  — обрадованно сказал он.  — Плавает она хорошо. Этот берег весь в плавнях, фашисты в них не суются, а она ведь местная, дорогу в горы найдет.
        Селезнев был разочарован, узнав, что трое мальчишек и две хрупкие девушки и есть весь отряд «Старика». Но у этих подростков было оружие, отобранное у фашистов! Летчик с интересом стал расспрашивать ребят о их жизни в горах, о разведках.
        «Ну что ж,  — подумал он,  — начнем партизанить с ребятишками. Если умно взяться за дело, то и с ними можно здорово насолить фашистам».
        — Правильно, ребята,  — сказал он вслух.  — Пока не найдем партизан, будем вредить фашистам, чем сможем. Принимайте и меня в свой отряд отважных.
        — Конечно!  — восторженно завопил Вовка.  — Теперь у нас есть настоящий командир!
        — Хорошо. Я буду командиром вашего отряда. А ты, Володя, назначаешься командиром особой снайперско-разведывательной группы, у нас будет, как в настоящем отряде: разведгруппа, начальник санитарной службы…
        — Ни за что!  — перебила Тоня, поняв, что речь идет о ней.  — Я хочу быть пулеметчицей… Правда, с пулеметом обращаться я еще не умею и у нас его пока нет…
        Селезнев засмеялся:
        — Уж тогда я буду и командиром пулеметного взвода. А пулемет постараемся достать.
        — А мы?  — с нетерпением спросил Измаил.  — Что мы будем делать?
        — Вы… Ну, а вы — главные силы и по совместительству разведчики.
        Быть «главными силами» понравилось всем.
        — Теперь, товарищи, давайте обсудим наши боевые возможности.
        — Нет, нет,  — воспротивилась Тоня,  — сначала будем обедать. А пока Валя и Шурик все приготовят, я вас осмотрю.
        Тоня заставила Селезнева снять рубашку. Казалось, у него не было ни мышц, ни жирового слоя — только кости, обтянутые сухой кожей. На шее и спине — страшные фурункулы.
        — У вас очень сильно развившаяся дистрофия,  — заключила Тоня.
        — А что это такое?  — спросил летчик.  — Я, по правде говоря, плоховато разбираюсь в болезнях: никогда в жизни не болел.
        Тоня разъяснила, что такое дистрофия.
        — Но вы не пугайтесь. Мы назначим вам усиленное питание. И кое-какие нужные медикаменты у нас есть: глюкоза, витамины.
        Селезнев с жадностью набросился на еду, но Тоня, как ему показалось, слишком скоро отобрала ложку.
        — Больше сразу нельзя,  — заявила она.  — Я буду кормить вас часа через полтора.
        Вспомнив, какую боль почувствовал он, когда съел булку, Селезнев не возражал, однако не мог оторвать взгляда от казана с кашей, стопки немного подгорелых лепешек и котелка янтарного меду.
        После обеда Тоня решила вскрыть у Селезнева некоторые фурункулы. Операция прошла быстро и удачно.
        — Замечательно,  — обрадовалась Тоня.  — Все-таки мне очень много дала работа с твоим папой, Вовка.
        — Ты что-то сегодня медициной увлеклась,  — пробурчал довольный Вовка.  — Того и гляди, решишь кому-нибудь голову отрезать, а потом обратно пришить.
        Селезнев с удовольствием растянулся в тени. Измаил на губной гармошке выводил какую-то национальную мелодию. Шурик заметил, что он часто сбивается.
        — У нас в Адыгее больше женщины играют на гармошках, не на таких, а настоящих,  — оправдывался Измаил.  — А я так, немножко научился. На, лучше сыграй ты, Шурик.
        — Ну вот, у нас даже свой оркестр организовать можно,  — пошутил Селезнев.
        — А что вы думаете!  — отозвался Вовка.  — У нас и еще инструмент есть.  — Он вытащил из сумки окарину.
        — А какую это песню ты пел в плавнях? Про матросов.
        — Это Шурика сочинение,  — с гордостью сказал Вовка.  — Сыграй, Шурик.
        Песня о морском отряде Селезневу очень понравилась. Потом Шурик начал вполголоса напевать о партизане Вовке. Герой песни смутился и уполз в пещеру, но Шурика заставили спеть еще раз.
        — Песни хороши,  — проговорил Селезнев.  — Но ты напиши песню нашего отряда. Боевую, партизанскую! Чтобы с ней легче было в бой идти. Чтобы душа пела.
        — Трудно,  — опустил голову Шурик.
        — Вам пора есть,  — объявила Тоня.  — Только сначала выпейте-ка эти порошки.
        Селезнев выпил лекарство, быстро съел кашу и кусок лепешки с медом. Ему опять показалось, что порция чрезвычайно мала.
        — Ну что же, давайте проведем военный совет,  — проговорил он.
        Со всех сторон посыпались предложения.
        — Надо устраивать засады. Вот как мы делали с Шуриком,  — сказал Вовка.
        — Нужно, как брянские партизаны, мосты подпиливать,  — перебила Валя.  — А пилу я достану в Серном ключе.
        — А зачем нам мосты подпиливать?  — вмешался Измаил.  — Очень просто можем обвал на дороге сделать. Так завалить, что три дня не разберешь.
        — Эх, отбить бы арестованных, которые в Серном ключе сидят!..  — вздохнула Тоня.
        Селезнев внимательно выслушал рассказы ребят о том, что происходит в станице Саратовской, в Серном ключе, на дорогах.
        Измаил говорил о предателе Дархоке, повесившем старого Шумафа и лучшую гармонистку аула Айшей.
        — Нужно отомстить предателям!  — воскликнул он.
        — Все это можно сделать, друзья,  — сказал молчавший до сих пор Селезнев.  — С завтрашнего дня мы начнем подготовку к операциям. Вы правильно делали, что все время учились стрелять, ходили на разведки и устраивали засады. Есть и еще один очень важный вид диверсии. Это порча линий связи врага.
        — Как это, порча линий?  — спросила Валя.
        — Вот когда мы дорогу перебегали, я заметил: идут себе провода от станицы к городу. Значит, фашисты могут в любой момент попросить по телефону подкрепление или сообщить, что они разведали о наших войсках. Нужно обрывать провода, подпиливать столбы. Вот мы завтра с Володей и сходим на шоссе, а потом к Измаилу в аул.
        Шурик и Валя не успели еще возмутиться, что не берут их, как на майора коршуном налетела Тоня.
        — Ни завтра, ни послезавтра я вас никуда не пущу. Вы же больной! А Володя завтра пойдет на охоту, вас нужно усиленно кормить.
        Селезнев пытался спорить; Вовка доказывал, что успеет сходить и на шоссе и на охоту, но Тоня была непреклонна. Она объявила, что на ближайшие три дня Селезневу назначается постельный режим, а после этого еще с неделю ему можно будет ходить лишь недалеко, на прогулки.
        — Ну что же,  — сказал Селезнев.  — Тогда давайте пока готовить продукты на зиму.
        — А разыскивать партизан как будем?  — спросила Валя.
        — Чем сильнее мы будем бить фашистов, тем скорее найдем партизан!  — ответил Селезнев.
        Валя недоуменно пожала плечами. Селезнев объяснил:
        — В горы ушли тысячи людей. Неужели ты думаешь, что наша партия забыла о них? Я уверен, что партизаны по заданию партии уже разыскивают «Старика».
        — А ведь верно!  — хлопнул себя по лбу Вовка.
        — Конечно, верно,  — согласилась и Валя.
        — О нас в Москве помнят и заботятся,  — убежденно сказал Шурик.
        …Впервые после тяжелых недель плена и одиноких скитаний по плавням Селезневу можно было отдохнуть. Однако ему не спалось.
        «Легко рассуждать о боевых действиях,  — размышлял он,  — но что можно придумать с пятью подростками? Правда, эти ребятишки, видно, сметливы и сделали не так уж мало… Но как страшно рисковать ими!.. Да ведь и здесь они не в безопасности: в любой момент пещеру могут обнаружить немцы… Надо действовать очень осторожно и, главное, найти партизан».

        Потекли дни…
        — Заготконтора, а не отряд,  — ворчал Шурик.
        Площадка перед крепостью «Севастополь», да и сама пещера напоминали в эти дни продовольственный склад.
        Заготовкой продуктов руководила Валя: в станице у бабушки она хорошо научилась хозяйничать.
        Утром еще затемно и перед вечерней зарей Вовка отправлялся на охоту за утками. Птицы собирались в большие стаи, готовясь улетать на юг. Выстрел мелкокалиберки не громок, и Вовка успевал подстрелить двух-трех уток, прежде чем стая взлетала.
        Мальчик терпеливо сидел в засаде до тех пор, пока на озеро не опускалась новая стая. В пещеру он приходил обвешанный утками. Тоня, Измаил и Селезнев принимались потрошить их. Валя и Вовка разводили в пещере костер, забрасывали его зелеными ветками кедра и подвешивали уток в густом дыму.
        В самой глухой нише уже висело несколько гирлянд коричневых копченых тушек. Из потрохов уток Валя варила крепкий, как экстракт, бульон и по нескольку раз в день кормила им Селезнева. Но майор, которому совсем недавно казалось, что он никогда не будет сыт, открыто вздыхал, беря очередную порцию бульона.
        Утиными потрохами питались и остальные. Уток же решено было оставить на зиму.
        Селезневу Тоня милостиво разрешила ходить. Майор, Шурик и девушки собирали в лесу мелкие сладкие груши и яблоки, ежевику, кисло-сладкий кизил и терпкий терн. Все это Валя сушила на солнце и складывала в огромные корзины, которые искусно плел Измаил. Кроме того, он сплел несколько вершей. В небольшой бочке из-под меда засолили наловленную им в горной реке форель.
        — В наших горах,  — с гордостью повторял Измаил,  — с голоду не умрешь. Вот еще скоро орехи поспеют — можно всю пещеру засыпать.
        Но охотничьи лавры Вовки не давали ему покоя, и однажды он попросил:
        — Степан Васильевич, давайте тоже пойдем на охоту.
        Майор не был охотником, но все же согласился.
        Утром сияющие от гордости Селезнев и Измаил приволокли в лагерь тушу кабана.

        РАСПЛАТА

        Первым взбунтовался Шурик.
        — Да что же это в самом деле?  — говорил он.  — Так и будем развлекаться — на охоту ходить да ягодки собирать? А фашистов бить?
        Его поддержал Измаил.
        — Кабанов и коз можно всегда найти, а на первое время у нас запас есть. Пора за дело браться.
        Селезнев задумчиво помешивал палкой угли в костре, от которого по нависшим сталактитам пещеры бегали красные блики.
        — Я думаю, Володя, ребята правы. Приедем сюда охотиться после победы, а завтра пойдем на разведку.
        Утром Селезнев и Измаил ушли в аул Псекупс, Шурик — в Саратовскую, Вовка — в Серный ключ.
        Валя и Тоня отдыхали в пещере. Было решено, что ночью девушки вместе с Селезневым пойдут портить телефонную связь.

        Старая Нефисет говорила, что Дархок занял под свое жилье дом, где помещалось раньше правление колхоза. Селезнев и мальчик отправились прямо туда. Перед этим майор тщательно проинструктировал Измаила.
        К воротам правления была приклеена листовка, написанная на немецком, русском и адыгейском языках. В ней обещали большую награду тому, кто укажет местопребывание старика партизана. Измаил прочел листовку и вошел во двор. Селезнев бесшумно проскользнул через парадное крыльцо внутрь дома.
        Под тополями лежал на ковре человек. Он был щупл, малоросл, ничем не примечателен. В детстве Измаил наслушался страшных рассказов об убийствах и поджогах, которые творил Дархок. Даже видавшие виды старики до сих пор хвалили отца Измаила, сумевшего поймать этого бандита. Сейчас, видя перед собой такого заморыша, мальчик почувствовал даже разочарование.
        — Ты Дархок?  — резко спросил он, опуская руку в карман.
        — Дархок спит. Пошел отсюда!
        Очевидно, это был тот самый пришедший с Дархоком человек, о котором говорила старая Нефисет. Но он сейчас не интересовал Измаила. Мальчик прислушивался, что происходит в доме.
        — Слыхал, что я говорю?  — фистулой закричал человечек.  — Пошел отсюда!
        — Зачем кричать?  — спокойно ответил Измаил.  — Я хочу сказать Дархоку, где найти старого партизана, о котором написано в листовке.
        Человечек недоверчиво поглядел на Измаила, но все же встал и направился в дом. Несколько минут оттуда доносился невнятный разговор. Потом человечек вышел обратно и снова улегся на ковер под тополями.
        — Там Дархок,  — буркнул он, махнув рукой на дом.
        Мальчик смело вошел в большую комнату, где раньше проводили колхозные собрания. Сейчас здесь валялись какие-то узлы, в беспорядке стояла мебель, снесенная, очевидно, со всего аула; в углу одна на другую были поставлены три гармошки. «Шурик мечтает о гармошке»,  — неожиданно вспомнил он.
        В глаза бросился пулемет и коробки с лентами.
        Из соседней комнаты вышел рослый, широкоплечий детина. Зеленоватые навыкате глаза и подстриженные седые усы делали его похожим на кота. Толстые, как обрубки, пальцы нетерпеливо перебирали наборный пояс, на котором висел кинжал.
        Из другой двери появился Селезнев. Дархок его не заметил.
        Человечек, лежащий под деревьями, услышал возглас своего друга:
        — Ну, где «Старик»?
        — «Старик» прислал тебе привет,  — ответил громкий мужской голос.
        Человечек насторожился, но в доме один за другим прогремели два выстрела, упало что-то тяжелое, и он успокоился. «Пусть Дархок не воображает, что в такую жару я буду вытаскивать трупы. Если ему они мешают, потащит сам»,  — подумал он.
        Нехотя он повернул голову на скрип двери и вскочил.
        На крыльце стоял тот, кого он считал уже мертвым. В руках мальчишки был автомат, грудь перетягивали подсумки с патронами. Подмышкой он держал гармонь, а из-за спины выглядывало дуло карабина, принадлежащего самому Мхамеду (так звали плюгавого человечка). Сзади мальчишки стоял мужчина и целился в Мхамеда из пистолета.
        Несколько мгновений они молча глядели друг на друга. Селезнев сделал шаг вперед — человечек бросился к забору и перемахнул через него.
        — «Старик» и до тебя доберется!  — озорно закричал ему вслед Измаил. В этот момент ему самому казалось, что он послан в аул каким-то мудрым, опытным стариком.
        Не таясь, медленным шагом проходили Селезнев и Измаил по улице аула. Измаил степенно здоровался с односельчанками; те не скрывали удивления, видя его обвешанным оружием. Селезнев тащил пулемет и коробки с лентами.
        Они уже вышли из аула, когда раздался негромкий хлопок пистолетного выстрела. Обернувшись, Селезнев увидел сподвижника Дархока и выстрелил в него. Помощник незадачливого старосты бросился к аулу. Селезнев снова нажал на спуск, но выстрела не раздалось: обойма пистолета была пуста. Пока Измаил снимал с шеи автомат, полицай скрылся за домами.
        Навстречу Мхамеду ехали кавалеристы в черных мундирах. Один страх сменился другим: вряд ли гитлеровцы похвалят за то, что Мхамед бежал от партизан.
        На ломаном русском языке офицер спросил:
        — Кто есть? Зачем бежишь?
        — Я полицай,  — ткнул себя в грудь Мхамед.  — С гора партизан… «Старик» приходил. Знаменитый «Старик», росту очень большой. Кулак большой. Пришел с пулеметом. Еще прийти обещал. Меня убить хочет.
        Узнав, что приходил хотя и страшный партизан, но все же только один, офицер велел усадить полицая на лошадь.
        — Догоняйт «Старика»,  — строго пояснил он.
        Селезнев хотел было вернуться в аул, чтобы поймать полицая, но в это время послышалась стрельба автоматов. Майор и мальчик вскочили и побежали вверх по крутой тропе. Взобравшись, они глянули вниз: несколько кавалеристов строчили из автоматов по кустам вдоль дороги.
        …Вслед за Селезневым и Измаилом вернулись в лагерь Вовка с Шуриком. Они были в Саратовской и Серном ключе и повсюду расспрашивали о партизанах. Об их делах говорили много, но где искать партизан, никто не знал.
        Выслушав ребят, Селезнев лишь тяжело вздохнул.
        Ночью майор, Валя и Тоня отправились на шоссе. Валя и Тоня наблюдали за дорогой, а Селезнев, забросив на провода веревку, изо всех сил тянул ее вниз. Провод стонал, звенел и, наконец, с треском рвался. Майор перебегал к другому столбу и снова закидывал веревку.
        В эту ночь они порвали более километра телефонных проводов.
        — Будем проводить это систематически,  — решил Селезнев.
        …Но главное — найти партизан.
        До изнеможения бродили Селезнев и его друзья по лабиринтам ущелий, по горным лесам. Выходили они и в степь и на железную дорогу. Иногда наталкивались на брошенные землянки и следы недавних костров, находили стреляные гильзы от русской винтовки. Однажды в лесу Селезнев увидел свежую могилу со звездой на скромном обелиске… Партизаны были где-то рядом, но где?..

        «НУЖНО НАЙТИ «СТАРИКА»!

        Не более как в десяти-двенадцати километрах от «Лагеря отважных» в глухой лесной сторожке командир партизанского отряда Качко встретился с членом Кубанского партизанского штаба Заниным.
        — Штаб очень недоволен тем, что до сих пор не разыскан отряд «Старика»,  — сказал Занин.
        — Ищем. Три специальные группы разведчиков выделил, уж очень он осторожен и ловок, этот «Старик»,  — оправдывался Василий.  — Мои партизаны дважды едва не столкнулись с ним, но…
        — Каким образом? Расскажи,  — перебил его Занин.
        — Я посылал Козлова и еще одного партизана вывести из Саратовской девушку, отставшую от полка Кабарды. Но мы опоздали. И девушку и казака, что ее прятал, гестаповцы увезли в Серный ключ. В станице была еще одна пленная девушка, военфельдшер. Наши решили отбить ее. Бросили в окно гранату, подняли переполох, девушка убежала и…  — Качко развел руками.
        — …и потерялась?
        — В станице ее нет, это мы проверили. Одна старуха уверяет, что видела, как военфельдшера увел в плавни мальчишка. Но никаких следов мы не нашли. Кроме того, на другом конце станицы какая-то группа партизан вела бой, стреляла из пистолетов. Наверное, это и были партизаны «Старика».
        — Так…  — проговорил Занин в раздумье.
        — Через день я послал Галю Кошубу и трех партизан искать летчика и матроса, с которыми она бежала из лагеря…
        — Нашли?  — вскинул голову Занин.
        — Нашли только следы. В плавнях на одном из островков увидели клочок рубашки с пуговицей. Галя определила, что это рубашка того летчика, которого мы ищем: пуговицу она сама ему пришивала.
        — Ну, не трудно и ошибиться. Да потом летчик мог проходить через остров два-три дня назад.
        — Я тоже так подумал, но пуговица очень редкой формы и точно такая же, как у Гали на платье; других не было, и она пришила ему свою. Что он проходил два-три дня назад, тоже отпадает. На островке нашли немецкую листовку, выпущенную только в тот день, и кусок свежей булки.
        — Ишь ты, следопытами какими стали,  — улыбнулся Занин.  — Но ты мне зубы не заговаривай, ты мне раньше всего о «Старике» доложи.
        — На обратном пути разведчики услышали стрельбу в терновнике, пошли на нее и ввязались в бой. Немного погодя наскочил с партизанами Петр Карпыч и помог, а то бы нашим плохо пришлось: эсесовцев было человек двадцать и с ними несколько собак. Галя и еще один боец были ранены. Ну, Петр Карпыч растрепал немцев в пух и прах. Вряд ли и с десяток ноги унесли.
        — Вот видишь,  — с гордостью произнес Занин,  — с каким я тебя замечательным «Батей» познакомил!
        — Да,  — согласился Василий.  — У нас его так все «Батей» и зовут. Он не только для своего — для всех отрядов предгорья отец и наставник… Захватили пленного, который показал, что эсесовцы преследовали трех партизан. Ни я, ни Петр Карпыч никуда больше своих в тот день не посылали, а кроме наших отрядов, никаких поблизости нет.
        — Да-а,  — задумчиво проговорил Занин и, чуть не касаясь головой потолка, зашагал по сторожке.
        — В терновнике нашли несколько стреляных пистолетных гильз и обрывок той же, что и на острове, рубашки. Те партизаны подстрелили двух эсесовцев и собаку, а того, которого мы взяли в плен, сильно ранили. И я и Петр Карпыч убеждены в том, что это «Старик» и его люди. Больше некому. «Батя» говорит, что такая манера «Старика» — неожиданно налететь и провалиться сквозь землю.
        — Я не знаю, куда он проваливается,  — резко сказал Занин,  — но я напоминаю тебе партийную директиву об объединении всех, сражающихся против фашистов. «Старик» действует в районе твоего отряда, и ты в самый короткий срок обязан его найти.
        — Есть,  — вытянулся Качко.  — Сам возьмусь за розыски.
        Занин закурил и после недолгого молчания произнес:
        — У меня есть к тебе еще одно дело. Подбери человек семь, которых можно послать через фронт. Нужно доставить в штаб захваченные документы и одного важного пленного, а принять самолет мы пока не можем.
        — Будет выполнено. Завтра пришлю в ваше распоряжение. Если разрешите, я отправлю с ними в Сочи Галю Кошубу.
        — А дойдет?  — усомнился Занин.
        — Дойдет. Она боевой дивчиной оказалась. Чуть не во всех операциях участвует, два грузовика подорвала. На личном счету более десятка гитлеровцев. В последнем бою ее ранило: раздроблена кость плеча и повреждена шея. Без квалифицированной медицинской помощи станет калекой, а дойти — дойдет. К тому же в Сочи Вовка и ее названый братишка Шурик.
        — Хорошо. Я напишу письмо секретарю горкома партии, чтобы ее поместили в госпиталь.
        Свой разговор с Заниным Василий передал комиссару Козлову.
        Козлов был самым старшим в отряде и единственным, кому раньше приходилось участвовать в боях. Он воевал в гражданскую и с начала Отечественной войны просился на фронт, но его не брали из-за болезни сердца. По виду никак нельзя было подумать, что он страдает какими-то недугами, и Козлов очень стеснялся, что не на фронте. Назначение комиссаром партизанского отряда он воспринял как большую честь и за короткий срок сумел очень многое сделать для усиления боеспособности отряда.
        — Сегодня я возьму группу партизан и пойду на розыски «Старика»,  — говорил Качко.  — Начнем с аула Псекупс. Кстати, нужно расправиться с предателями. Ты пойдешь завтра с кем-нибудь в Серный ключ и порасспросишь о «Старике» у местных жителей. Там есть свои люди. А кроме того, нужно еще раз организовать поиск летчика и моряка и узнать о судьбе лихой дивчины Кати Пелипенко, отставшей от полка Кабарды. Нашего, так сказать, детища,  — Василий хлопнул Козлова по плечу.  — Полк-то Кабарды родился из батальона народного ополчения, которым мы с тобой командовали. Так что в славе его есть и наша частица.
        — Все правильно, командир,  — сказал Козлов, поглаживая густую окладистую бороду. Он отпустил ее, как только узнал, что будет партизанить.  — Только не пойму, зачем тебе-то идти на такую несложную операцию? Все прекрасно образуется и без тебя.
        — Нет, комиссар,  — твердо сказал Качко.  — Я обещал штабу и сам пойду искать «Старика».

        Со стороны аула, к которому приближалась группа Качко, донеслась стрельба из автоматов.
        Вскоре к Василию подбежал партизан, шедший в головном дозоре.
        — Товарищ командир,  — доложил он,  — фашисты преследуют людей из отряда «Старика».
        — Ну, что ж, пойдем на помощь «Старику».
        Группа разделилась на две части: большая напрямик через кусты побежала к тому месту, откуда слышались выстрелы, остальные под командованием Качко бросились к дому правления колхоза.
        Фашисты с увлечением обстреливали придорожные кусты, когда сзади ударили партизаны, увидев их, эсесовский офицер метнулся в сторону, попал в яму и замер там. Полицай перепрыгнул через куст… и на его голом черепе от страха заходила кожа. За большим валуном стоял «Старик». Именно такой, каким Мхамед представлял его: огромного роста, с густой бородой, обвешанный оружием. Пристроив ручной пулемет на ветке дерева, он вел огонь по дороге.
        — Ай!  — громко закричал полицай.  — «Старик»!
        Козлов оглянулся. По описаниям он узнал одного из предателей и, переведя пулемет в его сторону, дал короткую очередь. Тело полицая шлепнулось в яму на одеревеневшего от ужаса эсесовца.
        Стычка на дороге была короткой. Лишь несколько немцев успели ускакать в сторону Серного ключа.
        Когда все стихло, эсесовский офицер выполз из ямы и быстро затрусил вдогонку за своими солдатами.
        …Посредине комнаты лежал убитый староста аула.
        — Ну и «Старик»,  — протянул Василий.
        На следующий день в аулы, станицы, в горные леса ушло еще несколько групп партизан искать отряд «Старика».

        Ульрих фон Гарденберг перечитывал донесение о налете партизан на станицу Саратовскую. Гранатой, брошенной в окно комендатуры, ранено несколько гестаповцев, убит комендант станицы… Особенную ярость вызывала листовка, где ниже подписи обер-штурмбанфюрера карандашом было написано: «Когда понадобится оторвать твою фашистскую башку, приду сам. Старик».
        Разведчик, посланный в горы на поиски «Старика», пропал, другие вернулись ни с чем.
        Гарденберг пребывал в тяжком раздумье, когда адъютант ввел эсесовца с огромной ссадиной на щеке.
        Снова «Старик»!
        — Разошлите в горы разведчиков!  — в бешенстве закричал Гарденберг.  — Нужно покончить со «Стариком» во что бы то ни стало! Он слишком будоражит умы и русских и немцев.
        Утром в станицах, хуторах, аулах появились новые листовки фон Гарденберга. Сумма награды указавшему местонахождение «Старика» была утроена.

        ДЕЛА БОЛЬШИЕ

        Несколько дней и ночей подряд ее допрашивал специально приехавший шеф окружного гестапо.
        В камеру Катя возвращалась окровавленная, избитая, но не сломленная.
        Камера — это подвал санатория «Серный ключ». В нем томилось более ста человек: подобранные на месте боев раненые, колхозники, заподозренные в связи с партизанами. Нескольких женщин гестаповцы взяли вместе с детьми. Здесь же сидели четыре седобородых казака. Каждого из них фашисты задержали, уверенные, что это партизан «Старик». Когда одно и то же лицо превратилось в четырех не похожих друг на друга дедов, гестаповцы были обескуражены. Сегодня Катя слышала, как переводчик говорил полицаю, что шеф окружного гестапо распорядился повесить всех четырех.
        Глубокой ночью Катю опять вызвали на допрос.
        Когда проводили ее по коридору, открылась входная дверь. На черном осеннем небе сияли яркие звезды, родные кубанские звезды! Катя посмотрела на них, и в первый раз за все эти дни мучений ей стало страшно умирать.
        — Шнель, шнель,  — грубо подтолкнул ее конвоир.
        Этот окрик сразу вернул ей прежнюю твердость. Она вспомнила, что должна владеть собой, когда войдет в кабинет, и вся подобралась.
        — Ну как, госпожа казачка?  — подошел к ней Гарденберг. В руках у него была хорошо знакомая резиновая палка.  — Сегодня ты или расскажешь, зачем тебя Кабарда оставил в станице, или…  — Обер-штурмбаннфюрер сделал выразительный жест рукой вокруг шеи.
        Катя стояла молча, безучастная ко всему, и Гарденберг прикрикнул:
        — Ты слышишь меня?  — Он говорил по-русски чисто, но чуть растягивал слова.  — Слышишь?
        Она неожиданно сделала шаг вперед, рванула светонепроницаемую штору на окне и закричала зло и торжествующе:
        — А ты это слышишь, фашистская сволочь?
        В окно явственно доносился густой, несмолкающий орудийный гул.
        Шел многодневный бой за перевалы. Спешенные казаки корпуса генерала Тюриченко и гвардейские бригады морской пехоты, верные приказу Верховного Главнокомандующего не делать ни шагу назад, заперли перед фашистами путь в Закавказье.
        Гарденберг невольно прислушался. Ему показалось, что за прошедшие сутки канонада приблизилась, хотя он твердо знал, что бой идет на тех же перевалах. Он посмотрел на яркие отблески и поежился. Это не укрылось от девушки.
        — Слышишь, собака!  — радостно крикнула она.
        — Карл!  — рявкнул обер-штурмбаннфюрер.  — Отправить в город! Там я с ней еще поговорю!..
        В камеру она больше не попала, рано утром ее, со связанными руками, избитую, бросили в тачанку. Там лежал, захлебываясь кровью, Литовченко, тот самый казак, который прятал ее в станице. На шее у него висела доска с короткой надписью: «Партизан».
        Гарденберг по-русски сказал сидящим на козлах полицаям:
        — Девку отвезете в город, а по дороге, поближе к господам партизанам, повесите их подручного.
        Потом он вкрадчивым голосом обратился к Литовченко:
        — Ну, в последний раз спрашиваю, будешь говорить?
        Казак с трудом приподнял разбитую голову — и большой сгусток крови полетел в надменное лицо Гарденберга.
        — Прощай, дочка,  — с трудом прошептал Литовченко.
        Он умер, еще не выехав из поселка. Полицаи повесили его мертвое тело.

        Отпускать ребят куда-либо одних Селезнев боялся, но и они не соглашались, чтобы майор действовал без них.
        Селезнев ходил на поиски партизан ежедневно, иногда и по нескольку раз в день, а ребята — поочередно.
        В Серный ключ майор шел с Вовкой. С ним он любил ходить больше, чем с другими. Тоня еще не могла много двигаться на обожженных ногах; Валя боялась крови и плохо стреляла; самый молодой, Шурик, быстро уставал; Измаил был излишне горяч. Вовка же, кроме того, что отлично стрелял, был рассудительным и спокойным.
        — А где Верный?  — спросил Шурик после ухода Селезнева и Вовки.
        — С Вовкой, наверно, увязался,  — ответила Тоня.
        Так и было в действительности.
        Боясь, что ему попадет за самовольство, Верный старался не попасться на глаза хозяину и бесшумно шел сзади. Вовка заметил его только на полпути. Он хотел отослать его в пещеру, но Селезнев сказал, что перед Серным ключом спрячет Верного в кустах и заставит стеречь пистолеты, с которыми появляться в поселке было опасно. Вовка согласился.
        Видя, что на него не сердятся, Верный спокойно побежал впереди. Неожиданно он перешел с бега на крадущийся волчий шаг, прижал уши к затылку и хвостом стал бить себя по бокам.
        — Верный чего-то услышал,  — шепнул Вовка майору.
        Приближался топот лошадей и стук колес. Вовка выглянул из-за куста. Показалась пара лошадей, запряженная в высокую тачанку. На козлах сидели двое с белыми повязками на рукавах. Вовка знал, что это тавро изменников.
        — Эти еще хуже фашистов,  — сказал Селезнев.  — Давай хоть одного отправим на небо.
        Тачанка подъехала ближе, и они увидели то, что до сих пор было скрыто сидящими на козлах полицаями. Между двумя эсесовцами поникла девушка в обрывках черной черкески.
        «Как быть?» — спросил себя Селезнев. Нападать с одними пистолетами на четырех вооруженных врагов было рискованно.
        В его руку ткнулся влажным носом Верный, как бы говоря: «Смелее, смелее. Я ведь тоже боевая единица».
        Шагах в двадцати от притаившихся Селезнева и мальчика тачанка остановилась. Эсесовцы и один из полицаев спрыгнули на землю размяться.
        Девушка приподнялась и, медленно поворачивая голову, посмотрела на каменный склон горы, заросли кустов, пожелтевшую траву, клонившуюся к земле под напором ветра, расширенными глазами смотрел Вовка на ее избитое лицо. Его начала колотить дрожь.
        Эсесовец, увидев, что девушка приподнялась, изо всех сил ударил ее кулаком по голове. Ничего не помня в этот момент, Вовка выстрелил фашисту в лицо. Одновременно раздался выстрел Селезнева.
        — Взять!  — скомандовал он Верному.
        Пес бросился вперед и сжал свои огромные клыки на горле полицая.
        Секунду наблюдал Селезнев за атакой Верного, но этого было достаточно, чтобы сидящий на козлах полицай хлестнул по коням. Девушка мешком вывалилась из тачанки. Следом за тачанкой, крича что-то бежал второй эсесовец.
        — Верный! Взять!  — приказал Вовка.
        Селезнев бросился к девушке и помог ей встать. Руки ее были стянуты за спиной веревкой, но развязывать сейчас не было времени: в любой момент на шоссе могла показаться автомашина, мотоцикл, даже танк. Все трое побежали прочь от дороги.
        Их догнал все еще ворчащий от возбуждения Верный.
        — Бежать можешь?  — на ходу спросил Селезнев.
        — Могу,  — ответила девушка.
        Они устремились в горы.
        Только у самой пасеки Селезнев решился остановиться и отдохнуть.
        — Как тебя зовут?  — спросил девушку Вовка.
        — Катя.
        — Куда они тебя везли?
        — В город, в гестапо. А Литовченко, что меня прятал, повесили тут недалеко, чтобы партизаны видели… «Старика» хотят устрашить.
        — Меня? Нас, значит?
        — «Старик» — это ты?  — спросила изумленная девушка.  — А со мной в камере четыре деда сидели. Они их за «Старика» принимают.  — Катя вздохнула.  — Их всех сегодня или завтра утром увезут в город. И — конец…
        Ни Селезнев, ни Вовка не ответили.
        Когда они пришли в крепость «Севастополь», Катя рассказала, что происходит в подвале санатория «Серный ключ» и повторила ту же фразу:
        — Сегодня или завтра их увезут в город. Значит, конец…
        Вовка и майор переглянулись. Летчик утвердительно кивнул головой: они без слов поняли друг друга.
        Селезнев встал и ушел в пещеру. Вскоре туда полез и Вовка.
        — Как?  — спросил он.
        — Попробуем,  — ответил майор.
        Через час у них был выработан подробный план нападения на машины с арестованными.
        — Пошли,  — сказал Селезнев.  — Объявлю об этом отряду.
        Они возвратились на площадку. Здесь шел спор между Катей и Измаилом.
        — Очень просто,  — доказывала девушка.  — Я кончила снайперскую школу и на фронте была.
        — Ну и что же? А я охотник.
        — Шурик, принеси из пещеры мелкокалиберку,  — распорядился Селезнев.  — Чего зря спорить? Сейчас проверим. Сегодня очень кстати потренироваться в стрельбе.
        Вовка поставил шагах в пятидесяти от себя три небольшие щепки и дал Измаилу и Кате по три патрона. Каждый из них сбил по две щепки. Потом выстрелил Вовка и сбил все три.
        — Вот это да!  — с восхищением сказала девушка.
        — Внимание, товарищи партизаны!  — произнес Селезнев.  — Командование отряда…  — Смутившись такой громкой фразой, он поправился.  — Мы с Володей решили отбить у гестаповцев арестованных.
        — Ура! Ура!  — завопили Шурик и Измаил.
        Катя вскочила и почему-то поцеловала Вовку. Страшно смущенный, он отошел в сторону.
        — Первым долгом,  — сказал Селезнев,  — распределим оружие.
        Вовка внимательно слушал распоряжения майора и думал: «Как хорошо, что у нас есть взрослый человек. Он все знает и не страшно с ним совсем».
        Отряд «Старика» в полном составе вышел днем, чтобы засветло найти подходящее для засады место. Впереди шествовал Верный, следом — дозорный Измаил, дальше гуськом остальные. Спустившись с горы, они пошли рядом с шоссе, скрываясь в кустах. То и дело доносился шум машин, треск мотоциклов, русский, адыгейский и немецкий говор. Наконец подходящее место было найдено: дорога прорезала длинным коридором каменную скалу. Селезнев расставил людей. Вовка и Катя устроились на самом возвышенном месте, откуда можно было простреливать весь коридор, рядом с собой Вовка уложил Верного.
        — Мы одновременно резерв главного командования и самое командование,  — шутил Селезнев, устанавливая неподалеку пулемет. Измаил, Валя и Шурик залегли на противоположной стороне каменного коридора.
        Темнело. Реже проезжали машины по шоссе. Но все же нет-нет, да проскочит связной мотоциклист, грузовик с солдатами. Измаил наблюдал за ними из своего укрытия и невольно тянулся к автомату. Но, помня наказ Селезнева и Вовки, вздыхая, клал автомат на место. Вот вдали показались три брички с пьяно орущими полицаями. Тут уж Измаил не выдержал и пополз к Селезневу.
        — Полицаи! Давайте ударим,  — умоляюще зашептал он.  — Вы же сами говорили, они хуже фашистов.
        Вовка тоже просительно смотрел на Селезнева.
        — Нет,  — твердо сказал майор.  — Этих собак мы всегда можем подловить, а не освободим своих людей — они погибнут. Ползи обратно и помни: ни одного выстрела. Как только все машины пройдут мимо тебя, делай обвал, а услышишь Вовкин свист — стреляй по конвою.
        Повздыхав, Измаил уполз обратно. Брички с орущими полицаями проехали мимо.
        Ночью изредка проскакивали машины, конвоируемые мотоциклистами. Каждый раз Селезнев шептал:
        — Не то, не то.
        Из-за горы выполз круг луны. В ее ярком свете каменные стены и дорога казались совершенно белыми, как будто отлитыми из стали.
        Селезнев еще раз обошел засаду. Измаила и Шурика он перевел на теневую сторону дороги:
        — Из темноты на свет стрелять лучше.
        Тоне посоветовал отнести сумку с медикаментами метров на двести от дороги, к тому месту, откуда начинался подъем:
        — Раненых будешь там перевязывать.
        Вовкин карабин он отдал Кате:
        — Без моего приказа не сходи с места и бей конвоиров. Из карабина лучше вести прицельный огонь.
        «Вот голова у майора!  — подумал Вовка.  — Настоящий советский командир! Мне бы быть на него похожим!»
        — Володя, внимание,  — тихо проговорил Селезнев.
        Вовка вскочил. Издали нарастал шум моторов. На белой дороге показались две грузовые машины, покрытые брезентом, впереди и сзади шло по мотоциклу с колясками.
        — Они,  — громко сказала Катя.
        Вовка толкнул повисший над дорогой камень. Он рухнул вниз, увлекая за собой другие.
        Автомашины и мотоциклы въехали в каменный коридор. Передний мотоциклист остановился перед завалом. Яростно гудя, подошли тупорылые грузовики. Водители и сидевшие рядом с ними офицеры, тревожно переговариваясь, спрыгнули на землю.
        Сзади раздался грохот обвала, сделанного Измаилом.
        Селезнев припал к пулемету и дал очередь по баку мотоцикла. Зажигательные пули пробили и подожгли бак. Он загорелся ярким высоким костром. Освещенных его пламенем конвоиров-эсесовцев одного за другим снимали Катя и Вовка. Конвоиры бросились назад к Серному ключу. Там их встретили выстрелами Измаил и Шурик. В волнении они вряд ли попадали в кого-нибудь, но тем не менее эсесовцы шарахнулись к машинам. А Селезнев все бил и бил короткими злыми очередями.
        Вовка зорко следил за дорогой. Он увидел, как из кузова выпрыгнули двое людей в тельняшках. Они перебежали дорогу и полезли вверх по склону горы. Из другой машины упала прямо под колеса женщина. Что-то крича, к ней бросился долговязый конвоир. Вовка нажал спусковой крючок автомата, и конвоир упал.
        На мальчика выполз огромный матрос в тельняшке.
        — Где командир? Что делать?  — хрипло спросил он.  — Руки развяжи.
        Вовка ударом кинжала разрубил веревку на его руках.
        — Что делать?  — снова спросил матрос.
        — На гранаты,  — протянул ему Вовка свою сумку.  — Только береги. Возьми кинжал, развязывай своим руки и отводи вон туда по тропе.
        Тот кивнул головой и бросился к другому матросу.
        Вспомнив распоряжение Селезнева, Вовка закричал:
        — Раненых выносить!  — и повторил: — Гранаты береги!
        — Есть!  — громко и радостно, во всю силу легких, гаркнул матрос. Возбужденный своим внезапным освобождением, он даже и не заметил, что приказания ему отдает мальчишка.
        Эсесовцы залегли за камнями и открыли стрельбу. Вовка увидел, как толстый офицер, водя автоматом из стороны в сторону, строчил по брезенту одного из грузовиков. Остальные вели огонь по пулемету. Неожиданно он замолк.
        — Катя, сними офицера!  — крикнул Вовка и бросился к Селезневу.
        На бегу он заметил, что толстый офицер выронил автомат и медленно оседает на землю.
        Селезнев, держа одну руку на отлете, другой пытался заправить в пулемет новую ленту. Неумело, торопливо ему помогала Тоня.
        — Володя, мне одной рукой не справиться. Ложись за пулемет. Я — на помощь Измаилу, Шурика пошлю сюда.
        Вовка быстро продернул ленту и дал пулеметную очередь. Раздался голос Селезнева:
        — Патроны беречь! Стрелять только наверняка.
        Вовка строчил из пулемета. Ободрившиеся было, когда замолчал пулемет, фашисты не выдержали и стали откатываться назад, к Серному ключу.
        — Катя, бей по бегущим!  — скомандовал Селезнев и прыгнул вниз.
        Подожженный мотоцикл догорел, ущелье погрузилось в темноту. Селезнев подбежал к другому мотоциклу, выстрелил в бак и еле успел отскочить от взметнувшегося к небу пламени.
        — Товарищи, выходите из машин! Свои!
        Из-под брезента слышались стоны, плач, крики.
        — Матросы!  — закричал Вовка.
        — Есть матросы!  — откликнулись сзади.
        — Выводите людей!
        — А ты откуда, шкет?  — спросил матрос, удивленно глядя на Вовку.
        — Молчать!  — резко сказал Селезнев.  — Выполнять приказание!
        — Есть выводить людей!  — торопливо ответил тот.  — Вот так шкет!  — пробормотал он.
        Скоро в машинах никого не осталось, кроме убитых. Выбежавший из кустов матрос доложил Вовке:
        — Все выведены, товарищ командир. Тридцать два взрослых и пятеро детей. Из них девять ранено.  — И глухо добавил: — Больше двадцати наших убито…
        Селезнев перебил матроса:
        — Бегите к Тоне Карелиной, вот сюда, и передайте: всех освобожденных как можно быстрее уводить в «Лагерь отважных». Старшей назначается Карелина, ее заместителем — вы. Там есть мальчик Шурик, ему до подхода отряда охранять лагерь со стороны потока. Все поняли?
        — Так точно,  — отчеканил матрос.  — Старшим — военфельдшер Карелина, заместителем — старшина второй статьи Павлов. Разрешите выполнять?
        — Возьмите мой автомат и выполняйте.
        — Спасибо,  — с чувством ответил Павлов.  — Есть выполнять!
        Он скрылся в кустах. Селезнев обернулся к Вовке:
        — Раненым нужен хотя бы час, чтобы уйти. Засядем на горной тропе. Собираем оружие и отходим.
        — Верно!  — подхватил Вовка и снова порадовался в душе, что с ними взрослый командир.
        Они взяли из машины пулемет, сняли с турели мотоцикла другой, собрали автоматы и пистолеты.
        — Теперь у нас три пулемета будет!  — радовался Вовка.  — Только бы донести!
        Измаил обнаружил деревянный ящик с патронами. Он разбил его и горстями принялся сыпать патроны в карманы, за пазуху. Селезнев, Валя и Вовка тотчас последовали его примеру. Из двух плащ-палаток Вовка сделал вьюки и взвалил их на спину Верному.
        — Вдали машины!  — крикнула Катя, которой было поручено наблюдать за дорогой.
        — Пошли!  — скомандовал Селезнев.
        Сгибаясь под тяжестью, они бежали в гору. Сзади раздалась стрельба. Селезнев и ребята видели, как у подножья горы вспыхивало множество огоньков.
        — Ну, брат «Старик»,  — довольно сказал Селезнев Вовке,  — наделали мы шуму… Не меньше роты преследует.
        Огоньки выстрелов ползли все выше.
        — Ай, дураки, ай, дураки!  — почему-то очень радостно повторял на разные лады Измаил.
        — Устанавливайте пулеметы,  — приказал Селезнев и вынул из сумки гранаты.
        — Зачем пулеметы?  — возразил Измаил.  — Фашисты дураки — в горы пришли, а ничего не знают. Обвал на голову сделаем, никто не уйдет. Брось вон под ту скалу гранату.
        Каменная глыба величиной с одноэтажный дом вздрогнула и медленно поползла вниз. Потом вдруг, как будто сорвавшись, помчалась, сокрушая на пути деревья. Сотни тонн больших и маленьких камней устремились следом. За грохотом лавины партизаны не слышали воплей своих преследователей.
        Исходило солнце, когда партизаны пришли в пещеру.
        — Вот что, командир особой снайперско-разведывательной группы,  — сказал майор.  — Надевай-ка свою парадную черкеску, орден, наградное оружие, я тоже, как смогу, приведу себя в порядок и пойдем вниз.

        Изнуренные голодом и пытками люди несли четырех тяжело раненных и двоих детей.
        — Товарищ военфельдшер,  — обратился к Тоне старшина Павлов,  — нужно привал сделать: люди из сил выбились.
        — Спустимся вон в ту лощину и у родника остановимся,  — ответила девушка.
        На привале Тоня осмотрела раненых, насколько это было возможно при лунном свете, сделала перевязки. Старику и десятилетней девочке пришлось дать морфий.
        — Куда мы идем?  — спросил лейтенант Сенчук, про которого говорили, что он недавно попал в плен.  — И почему нас никто не охраняет?
        Тоню очень удивил этот резкий, как бы осуждающий тон.
        — Вас отбили и охраняют, рискуя жизнью!  — ответила она.  — А идем мы в партизанский отряд. Отныне вы все будете его бойцами.
        — Эх, сестричка,  — проговорил матрос, неотступно следующий за Павловым.  — Радость-то для нас какая!
        — Прежде всего нам нужно подумать о том, как искупить свою вину перед родиной,  — сказал капитан, раненный в голову.
        — То-есть… о чем вы говорите?  — заносчиво спросил лейтенант.
        — Я говорю о плене, в который вы попали совершенно здоровым.
        — Да, но нас окружили,  — забормотал лейтенант.  — Не было другого выхода…
        — Сейчас не первый день войны, чтобы бояться слова «окружение». Целые корпуса специально прорываются в тыл врага и громят его. Но даже если положение безвыходное, биться нужно до последнего,  — произнес капитан и отвернулся от лейтенанта.
        Сидевшие в тюрьме гестапо знали, что капитана фашисты вытащили из пылающего танка и в сознание он пришел лишь через три дня, уже в камере. Лейтенант пожал плечами и счел за благо отойти в сторону.
        В пути один из тяжело раненных умер. Тело его все же донесли до «Лагеря отважных» и положили под кустом, накрыв шинелью.
        Шурик, как приказывал Селезнев, отправился на пост к руслу потока. Несколько человек начали ломать ветки для постелей раненым. Ни ножей, ни тем более топоров не было, и ветки ломали руками.
        К рассвету лагерь спал. Лишь Тоня, раненный в голову капитан Стрельников и двое матросов — Павлов и Копылов — сидели около родника и вели неторопливую беседу. Каждый рассказывал о себе.
        Как бы по уговору, никто не спрашивал Тоню об отряде. Не выдержал только порывистый Павлов.
        — А что это у вас за крепость «Севастополь», товарищ военфельдшер?  — обратился он к Тоне.
        Но Копылов толкнул его в бок и насмешливо сказал:
        — Ты что это? На флоте сколько лет прослужил, должен понимать: скажут, когда надо.
        Павлов смутился.
        Люди один за другим начали подниматься. Тоня пошла в избушку и занялась осмотром раненых.
        — Товарищ военфельдшер,  — доложил Павлов,  — с гор спускаются какие-то люди.
        Тоня вышла на крыльцо.
        — Вот и наши!  — сказала она и испуганно замерла: среди идущих не было Вовки.
        — Вовка!  — закричала она, с плачем бросаясь к Селезневу.
        — Ты чего?  — удивился майор.  — Вовка в крепости. Чего ты, глупенькая?
        — Правда?  — недоверчиво спросила Тоня.  — Он не… не ранен?
        — Здоров!
        — А вы как себя чувствуете?  — рука Селезнева была перевязана.
        — Ничего. Рассказывай, что у тебя.
        Особенно заинтересовал Селезнева разговор с лейтенантом. Он подробно расспрашивал, что говорили лейтенант и раненый капитан, как отнеслись к этому остальные.
        Майор объяснил ребятам, как нужно вести себя. Никому из освобожденных пока нельзя говорить ни о пещере, ни о том, сколько в отряде, людей и оружия, ни о том, что у них нет связи с другими партизанскими отрядами.
        Шурик с интересом рассматривал костюм Селезнева. На нем была какая-то странная куртка. Только вглядевшись, мальчик понял, что это немецкая шинель, захваченная когда-то им с Вовкой, у шинели отрезали полы, и она стала похожей на китель. Через плечо майора висел пистолет в кобуре. Голова была непокрыта: на весь отряд имелся один-единственный головной убор — Вовкина кубанка.
        Селезнев подошел к освобожденным. Его мгновенно окружили, посыпались вопросы.
        Майор улыбнулся:
        — Я человек военный, к такому базару не привык.  — И подал команду: — В две шеренги становись!
        Измаил, Катя и Шурик стали сзади Селезнева лицом к строю. К ним присоединился спустившийся, наконец, с горы Вовка в парадном костюме.
        По лицу мальчика было заметно, что он очень волнуется. Многие посматривали на него с нескрываемым любопытством. Уже разнесся слух, что этот мальчик с орденом и есть «Старик», за которым охотится гестапо.
        — Дорогие товарищи,  — громко сказал майор,  — поздравляю вас с освобождением из фашистского плена!
        — Ура!  — закричал капитан, раненный в голову.
        Крик дружно подхватили.
        — Качать освободителей!
        Селезнев показал на свою забинтованную руку, и его оставили в покое. Остальные же долго взлетали вверх.
        — Становись!  — снова скомандовал Селезнев.
        — Вы попали в партизанский отряд, где действуют советские законы и устав Красной Армии,  — продолжал он.  — Сейчас вам доставят завтрак, а пока я, командир отряда майор Селезнев, и мои товарищи познакомимся с каждым из вас.
        — В отряде хотим остаться!  — крикнул кто-то из строя.
        — Решим,  — сказал Селезнев.  — Старшина второй статьи Павлов!  — вызвал он.
        Моряк подошел к нему.
        — За проявленную сегодня ночью дисциплинированность и помощь в боевой операции командование отряда награждает вас личным оружием.
        Вовка снял с себя парабеллум и протянул матросу.
        — Служу Советскому Союзу!  — громко произнес Павлов.
        Селезнев представил своих товарищей.
        — Ну, а теперь отдыхайте, набирайтесь сил.
        — Разрешите сказать, товарищ майор,  — обратился капитан Стрельников.  — Отдыхать хотелось бы поменьше.
        — Понимаю вас,  — улыбнулся Селезнев,  — самому не терпелось действовать. Тем, кто чувствует себя лучше, работа найдется сегодня же.  — Вспомнив, как Тоня заставляла его в первые дни лежать, Селезнев спохватился: — Но только с разрешения начсанслужбы. Сейчас прошу остаться в строю тех, кто служил в Красной Армии или был в партизанских отрядах. Остальным разойтись.
        В строю, кроме мужчин, остались две женщины. Одна — молодая, высокая, в гимнастерке, очевидно военнослужащая; другая — пожилая казачка, которую все называли Митревной.
        — Вы что, мамаша,  — спросил Селезнев,  — в армии служили?
        — Да нет, сынок,  — призналась Митревна.  — Но хочу врагов бить.
        — Будешь, мать, обязательно будешь!
        Майор стал беседовать с оставшимися в строю.
        Шурик и Измаил принесли из пещеры копченых уток, лепешки и котелок меда.
        Пока шел завтрак, Тоня перевязала руку Селезнева.
        — Очень больно?  — спросила она.
        — Ничего… Как твои раненые?
        — Девочка умерла… Если б был врач, выжила бы… И другие раненые сложные. Гипс нужен.
        — Придется кого-нибудь послать к доктору Степанову. Вовка и Измаил уйдут сейчас в аул Псекупс — нам нужно продовольствие, лопаты, топоры, нужна хоть какая-нибудь одежда и обувь. Ты останешься здесь. Пошлю к доктору Валю.

        Измаил осторожно, опасаясь встречи с помощником Дархока, пробирался к дому старой Нефисет.
        Не доходя до ее крыльца, он натолкнулся на одного из наиболее уважаемых в ауле стариков — седобородого Халяхо. Старик первым, как равного, приветствовал его. Мальчик оторопел от такой чести.
        Халяхо увел Измаила в свою саклю. Дочь старика внесла маленький столик, приготовила на нем чай и вышла, так и не произнеся ни слова.
        Усадив после долгих препирательств Измаила, который, по обычаю, не хотел садиться, старик пил с ним чай и вел, как требовало приличие, разговор о погоде, о здоровье родственников и знакомых. Но попробуйте спрашивать о здоровье родственников, когда отец и мать одного собеседника — по ту сторону фронта, а сыновья другого с первого дня войны в адыгейском добровольческом полку! Нельзя говорить о наступлении холодов и не вспомнить, что тем, кто дерется сейчас на перевалах с солдатами дуче и фюрера, придется очень тяжело.
        Старик понял, что вести традиционный разговор невозможно, и перешел к другой теме.
        — Ты стал настоящим мужчиной, Измаил,  — с одобрением проговорил он.  — Вместе с отважным человеком ты отомстил старому волку Дархоку за смерть Шумафа и Айшей, а твои товарищи добили шакала Мхамеда.
        Лицо мальчика пылало от этих похвал; опустив глаза, он слушал старика, не понимая, правда, о каких товарищах тот говорит.
        — Ни один полицай не соглашается теперь жить в нашем ауле,  — продолжал старик,  — а немцы и итальянцы, если приезжают, оглядываются по сторонам и торопятся уехать, фашисты ищут «Старика». Нефисет следила за тобой, когда ты пошел к Дархоку с русским мужчиной. Она слышала, как вы сказали, что пришли от «Старика». Скажи мне, Измаил, кто этот «Старик»? Откуда пришел к нам этот храбрый человек, которого боятся волчьи и шакальи стаи?
        Измаил стал говорить о Вовке. Старик вначале слушал недоверчиво, но мальчик так красочно рассказывал обо всех делах Вовки, что не поверить ему было нельзя.
        — Приходи со своим другом, Измаил,  — произнес Халяхо.  — Мудростью и храбростью он заслужил, чтобы его уважали как старика.
        Измаил побежал за Вовкой, которого он оставил в кустах возле аула.
        В небольшой сакле Халяхо собрались такие же, как и хозяин, седобородые старики. Это были самые уважаемые люди аула Псекупс. Они уже знали о «Старике» и разговаривали с Вовкой, как с почетным гостем.
        Несколько раз Вовка пытался сказать о цели своего прихода, но Халяхо ловко переводил разговор на малозначительные темы, очень далекие от войны и партизанских действий,  — этого требовали неписаные древние законы приличия.
        Вовка приуныл. Старик, наверное, просто боится помочь партизанам. Измаил же видел, что все идет как нельзя лучше. Если с таким почетом старики встречают гостя, значит они ему ни в чем не откажут. Но он не мог объяснить этого Вовке: пока говорят старшие, молодые молча слушают.
        Халяхо снял со стены челнокообразный музыкальный инструмент с двумя струнами и что-то по-адыгейски сказал собравшимся. Старик с рыжей бородой взял в руки какую-то круглую палку.
        Наклонившись к Вовке, Измаил объяснил:
        — У Халяхо в руках шичепшин, а у другого старика камоль — это как русская флейта.
        Похожим на серп смычком Халяхо провел по струнам шичепшина и запел чистым высоким голосом. Рыжебородый приложил к губам камоль. Вступил хор.
        Это была мужская песня — «оред».
        — О тебе поют,  — с уважением сказал Измаил.
        — Чего?  — изумился Вовка.  — Как это обо мне?
        — Вот слушай.  — Измаил начал переводить импровизацию старика:

        Черный коршун пришел издалека.
        Он хотел, Адыгея, счастье твое отобрать,
        Сделать адыгов рабочим скотом.
        Русский брат победит злого коршуна.
        Твои сыновья, Адыгея, вместе с русским
        народом
        Черные крылья ломают ему.

        Мелодия песни сделалась более минорной. Старик пел очень тихо, а хор тянул одно, как объяснил Измаил, ничего не обозначающее слово: «ворира, ворира, ворира».

        Черный коршун в аулах, станицах летает,
        Свое черное дело творит перед смертью.

        Мелодия стала радостной и быстрой. Старик, посверкивая глазами, пел:

        Много славных орлов, Адыгея,
        В твои горы пришло,
        Чтобы коршуна бить.
        Среди этих орлов молодой да удалый
        Орленок летит.
        Коршун злой «Стариком» называет его,
        Потому что орленок и мудр и храбр,
        Потому что он сердце имеет орла.

        Вовка был очень смущен.

        В свое черное логово
        Слуги коршуна злого людей повезли.
        Орел-герой и орленок
        Дорогою горной летят,
        Злому делу свершиться не дали.

        — Уже знают!  — удивился Вовка.
        И как бы отвечая ему, старик пропел:

        Быстро летают орлы,
        Но быстрее вперед по Кавказу
        Слава несется
        О смелом орле и орленке.

        — Ворира! Ворира! Ворира!  — теперь уже мощно и торжественно гремел хор.

        На следующее утро по дороге двигался обоз груженых подвод.
        Его обогнал танк с крестом на борту. Из башни высунулся офицер.
        — Кто есть?  — спросил он.  — Куда едешь?
        Сидящий на передней бричке старик спокойно ответил:
        — На базар. Немного торговать.  — И протянул две бумажки.
        С трудом разбирая русские слова, офицер читал справку о том, что крестьянам адыгейского аула Псекупс разрешен выезд на базар.
        Второй бумажкой была листовка, в которой немецкое командование призывало «казачество и горцев Кавказа проявлять здоровую частную инициативу — открывать торговлю».
        Офицер, вспомнив пустынное уныние городских базаров, довольно посмотрел на подводы и нырнул обратно в башню. Обоз продолжал свой путь.
        Примерно в километре от сухого русла, по которому можно было попасть в «Лагерь отважных», обоз свернул в сторону. «Горцы Кавказа» проявили «здоровую частную инициативу». Они начали выгружать подводы, как будто именно здесь решили «открывать торговлю». На землю сняли живых овец, тяжелые мешки и кадушки. Под ними оказались бурки и одеяла, пиджаки, брюки и рубашки, лопаты, топоры и множество других разнообразных вещей.
        Разгрузившись, обоз тронулся обратно. В кустах остались только караульные.
        Всю ночь партизаны переносили товары в «Лагерь отважных».
        …Вернувшись из аула, Вовка встретил Валю.
        — Все в порядке!  — радостно сообщила она.  — Доктор уже делает операцию. А лекарств сколько! Вдвоем еле дотащили!
        Селезнев, хотя у него очень болела рука, успел побеседовать с каждым освобожденным. Некоторым он выдал оружие, других решил проверить, прежде чем пускать на боевые операции. Самовольный выход из лагеря он категорически запретил.

        «ТЕПЕРЬ У НАС НАСТОЯЩИЙ ОТРЯД»

        Рядом с избушкой выстроили две просторные землянки: женскую и мужскую. Немного в стороне — маленькую, для штаба. В избушке решено было оставить госпиталь.
        Матросы по собственной инициативе начали рыть еще одну землянку.
        — Снимем где-нибудь кабель, наберем лампочек и дадим в землянки свет,  — говорил Павлов.  — Так что строим электростанцию.
        Капитан Стрельников быстро разобрался в портативной рации, взятой когда-то у Ганса Мюллера. Передавать по ней было нельзя — для этого нужно знать длину волны того, кому передаешь, но зато Стрельников слушал и записывал сводки Совинформбюро. Батареи, питающие рацию, были очень слабы, и он успевал записать лишь первую, общую часть сводки. Но он надеялся разыскать в подбитых партизанами машинах подходящие аккумуляторы и обещал, что радио будут слушать все партизаны.
        — Можно еще мины делать,  — говорил Селезневу матрос Копылов.  — Я на флоте был минным специалистом. Нужно разыскать неразорвавшиеся бомбы и взять оттуда взрывчатку, а вместо взрывателей использовать гранаты.
        Капитан Стрельников, назначенный комендантом лагеря, обошел вместе с Измаилом окрестности и выставил дополнительные посты на горных тропах. На обрыве у сухого русла установили пулемет. Теперь здесь день и ночь дежурили два человека: часовой и подчасок.
        Как не похожа была сейчас крепость «Севастополь» на ту темную пещеру, которую полгода назад нашел Измаил! Аккуратные пирамиды с оружием, таблички с надписями «Командир отряда», «Начальник штаба», «Отдел боевого питания», «Интендант» на плащ-палатках, закрывающих входы в ниши. Пещера напоминала теперь подземный штаб мощной крепости.
        — Давайте, капитан, начинать диверсии,  — предложил Селезнев Стрельникову.  — Разобьем отряд на две части. Я доберусь до железной дороги. Взрывчатки у нас мало, взорвать полотно или пустить под откос эшелон мы не сможем, но чем сумеем — навредим. А вы садитесь в засаду между Серным ключом и Саратовской. Поснимайте мотоциклистов, а удастся, так и машину разгромите. Обязательно возьмите Вовку. Он отличный стрелок и в засаде незаменим.
        Известие о том, что в ночь назначен выход на боевые операции, горячо одобрили партизаны. В штаб началось паломничество тех, кого решено было пока не брать. Селезнев терпеливо успокаивал их и объяснял, что операций будет много и дела хватит всем.
        Стрелки во главе с капитаном, меняя места засад, перебили около двух десятков гитлеровцев. В лагерь они принесли много оружия, документов, приволокли исправный мотоцикл. Группе Селезнева удалось уничтожить охрану небольшого разъезда, разбить все его стрелки и сигнализацию и на обратном пути снять около километра проводов связи.
        Двое партизан были убиты.
        — Ну, берегитесь, гады,  — сурово говорил Вовка.  — Теперь у нас настоящий отряд. Отомстим вам как следует, по-партизански…

        Отряд Качко выступил затемно. По лесной тропе шли гуськом.
        Чуть шумят столетние кедры и дубы. То и дело горные козы пересекают дорогу, рука невольно тянется к оружию: редкому охотнику удается подстрелить такую дичь, поневоле соблазнишься. Но стрелять нельзя.
        Для партизан эти вековые леса, веселые рощи диких яблонь и груш стали верными союзниками, надежными помощниками. Вот и сейчас под прикрытием леса они в полной безопасности подошли к железной дороге, ведущей из Краснодара в портовый город.
        Лес остался позади. Перед ними — кустарник, речка, а дальше высокая железнодорожная насыпь.
        Козлов пошел в сторону речки. Отряд двинулся вслед за комиссаром. Никто не проронил ни слова: операция готовилась тщательно и долго; каждый знал, что он должен делать.
        К Качко подошел высоченный крепыш Шматов. Где на четвереньках, где ползком, сквозь густой тальник Качко и Шматов направились вверх по течению к мосту.
        Шматова колотила противная мелкая дрожь. Он едва поспевал за Качко.
        — Тяжело?  — шепотом спросил Василий.
        — Идем, идем,  — так же тихо отозвался Шматов.
        Вблизи моста весь кустарник был вырублен. Они поползли по берегу.
        Из конца в конец моста, зябко поеживаясь, ходил одетый в полушубок часовой. Он похлопывал рукой об руку, тер уши, нос.
        «Замерз сильно,  — подумал Качко.  — Значит, скоро смена, нужно торопиться. Но где второй? Разведчики донесли, что мост охраняют двое».
        Как бы в ответ на это часовой, перегнувшись через перила, закричал:
        — Васюха, погрелся, что ль? Поди сюда. Дай я погреюсь.
        «Русский. Гад!» — с ненавистью подумал Качко.
        — Погодь!  — откликнулся из-под моста невидимый Васюха.  — Похлебка закипает.
        Партизаны проползли еще несколько метров и увидели второго полицая. Он сидел у костра, помешивая в котелке.
        — Обезоружить того, что у костра,  — прошептал Качко.
        Шматов скользнул вперед.
        Качко подполз вплотную к будке часового и замер. Полицай был широкоплеч и высок — до горла вряд ли достанешь, а стрелять нельзя. Но Качко повезло: в двух шагах от него полицай перегнулся через перила и закричал:
        — Ну, скоро, что ль, ты?
        Качко прыгнул ему на спину и вместе с ним покатился по настилу моста.
        Василий был ловким и проворным. Полицай не пришел еще в себя от неожиданности, как его руки были крепко связаны ремнем, а к груди приставлен его же автомат.
        — Быстро и без брехни. Когда пройдет поезд?

        — Не знаю, господин партизан. Вот истинный крест, не знаю! Да разве нам говорят?
        Качко в упор смотрел в глаза предателя. От этого взгляда полицай сразу как-то обмяк и без стыда заплакал, колотясь головой о настил моста.
        — Быстро: когда смена караула?
        — Помилуйте, пан партизан! Смена минут через пятнадцать. Помилуйте. Я ж всей душой…
        — Тихо!  — прикрикнул Василий.
        Подошел Шматов, подталкивая второго предателя.
        — Тащи обоих под мост да свяжи покрепче, а тулупы и шапки сними,  — распорядился Качко.
        Через несколько минут крепко связанные, с заткнутыми ртами полицаи лежали под мостом, а Качко и Шматов, одетые в их полушубки и шапки, поджидали смену караула.
        Невдалеке в кустах завыл и сразу же смолк волк. Это Козлов подавал сигнал, что все заняли свои места.
        Пришедшие на пост часовые изрядно хватили «шнапсу», и справиться с ними было нетрудно.
        Засунув два пальца в рот, Качко пронзительно свистнул. Сейчас же из кустов появились двое партизан с тяжелым ящиком взрывчатки. Шматов заложил тол под ферму моста. Качко вставил электрический взрыватель и, на ходу разматывая провод, побежал к кустам, где был скрыт отряд. Туда же спешили Шматов и партизаны. Впереди себя они гнали четырех захваченных полицаев.
        — Теперь все в порядке,  — отдуваясь, проговорил Качко.
        Прошел час. Другой. Третий. Вокруг было безмолвно.
        — А может, наши в городе перепутали и эшелона сегодня вообще не будет?  — предположил Козлов.
        — Нет, «Батя» сам проверял,  — отозвался Качко.  — Как только мы взорвем эшелон, «Батя» начнет штурм Ильского лагеря для военнопленных…
        Предупреждающий жест Козлова прервал его. Весь подобравшись, Качко прислушался.
        Издалека донесся стук колес. Он приближался. Вынырнувший из-за поворота паровоз влетел на мост. Василий повернул ручку индуктора — и грохот словно разорвал надвое небо и землю. Стена густого дыма встала над рекой. На месте моста повисли перекореженные обрывки балок.
        Из последних вагонов прыгали солдаты в черных шинелях и бежали обратно к станции. Но в километре от моста их ждала пулеметная засада, высланная туда еще несколько часов назад.
        Вскоре с противоположной стороны подошел другой эшелон. Это прибыли каратели на поиски партизан.
        — Ну, хлопцы, время,  — скомандовал Качко.  — Пошли!
        Быстро перебежав мелколесье, партизаны начали подниматься в гору. Далеко к северу от того места, где они взорвали эшелон, встали столбы дыма; донеслись глухие разрывы.
        — Удачи тебе, «Батя», удачи!  — прошептал Качко.

        ДРУЗЬЯ ВСТРЕЧАЮТСЯ ВНОВЬ

        Селезнев обходил лагерь.
        В госпитале доктор Степанов кивнул на его руку:
        — Не болит?
        Селезнев отрицательно покачал головой и справился о раненых.
        — Они уже вне опасности,  — ответил доктор.
        В женской землянке было тепло от сложенной из камня печурки. Женщины перешивали кое-какие вещи, привезенные из аула. Весело возились дети.
        Вовка обучал группу партизан сверхметкой стрельбе. Около недостроенной еще землянки для электростанции отдыхали матросы. Неразлучный с ними Шурик наигрывал на гармошке свою новую песню. Все трое очень ладно пели:

        Эх, подружка, родная гармошка,
        Собираться в разведку пора.
        Как стемнеет в ущелье немножко,
        Мы простимся с тобой до утра.

        — Бах! Бах!  — прогремели со стороны обрыва подряд два выстрела.
        — Стройте людей!  — приказал Селезнев капитану и побежал к обрыву. Его догнал Вовка.
        — Тревога! В ружье!  — скомандовал Стрельников.
        Бешено рвался привязанный около землянки Верный. Шурик торопливо отвязал его и, держа за поводок, стал на левом фланге строя партизан.
        — Не двигаться, или я стреляю!  — услышал Селезнев голос часового. У пулемета застыл один из партизан. Он целился вниз, вдоль русла.
        Селезнев подбежал к обрыву. Посредине русла стояла группа вооруженных людей.
        — Кто такие?  — спросил Селезнев.
        — Вася! Вася!  — закричал Вовка, бросаясь вниз.
        — Вовка?!  — даже отступил от удивления Качко.  — Ты как сюда попал? Ты же уехал в Сочи. А где Шурик?
        — Здесь, здесь! Пошли, Вася!
        Навстречу им бежал Селезнев.
        Качко выслал связных, и часа через два в «Лагерь отважных» пришла большая группа партизан во главе с членом Кубанского партизанского штаба Заниным.
        В штабной землянке Занин слушал сообщение Селезнева об отряде «Старика».
        — Значит, пленных, как мы и предполагали, отбил «Старик»,  — сказал он.
        Когда Селезнев кончил докладывать, Занин крепко пожал ему руку.
        — Вы здесь очень нужны, товарищ майор. Но о летчиках, сбитых над вражеской территорией, есть специальное указание командования. Мы должны вас немедленно переправить через фронт.
        — Я прошу сделать исключение…  — проговорил Селезнев.  — Вот с этим,  — он кивнул на свою руку,  — летать я пока все равно не смогу. А здесь буду воевать.
        Занин согласился.
        Оставшись вдвоем, Качко и Занин долго беседовали об отряде «Старика».
        — Так ты предлагаешь все же отослать ребят в Сочи?  — сказал Занин.
        — Да! Не может же мальчик командовать даже маленькой группой партизан,  — ответил Качко.
        — Но пока что Вовка командовал, и очень неплохо командовал. Вообще порядок в отряде прекрасный.
        — Это все дело рук майора Селезнева.
        — Безусловно. Однако самого-то майора мальчик притащил из плавней полуживого. Селезнев за Вовку горой. Давай поговорим с самим парнишкой.
        — Володя,  — обратился Качко к вызванному мальчику,  — мы хотим переправить тебя через фронт в Сочи. И Галя там.
        Лицо Вовки покрылось красными пятнами.
        — Не пойду!  — решительно сказал он.
        — Как не пойдешь?  — начал сердиться Качко.  — Если приказывают?
        — Никто не может приказать, чтоб я перестал защищать родину! Я сам просил майора Селезнева, чтоб он оставил меня рядовым бойцом, а он говорит, что пока еще к новым людям не присмотрелся и мне нужно командовать снайперами и разведчиками. Не возьмешь — все равно уйду в горы партизанить.
        — Ладно, Вова, не нервничай,  — вмешался Занин.  — Посоветуемся и решим, как поступить.
        Целый час Вовка в волнении ходил вокруг землянки. Наконец из двери высунулся Качко:
        — Заходи, Володя!
        — Так вот, Вова,  — встретил его Занин.  — Сделал ты много. Воевал хорошо. Однако людьми, ты сам говоришь, побаиваешься командовать, решили мы ваш отряд влить в отряд Качко.
        — А я?  — чуть слышно спросил Вовка.
        — Ты назначаешься командиром снайперско-разведывательной группы. В ней будут твои первые бойцы: Шурик, Валя и Измаил. Доволен?
        Этого можно было и не спрашивать — достаточно посмотреть на сияющую физиономию Вовки.
        — Но только,  — предупредил Занин,  — дисциплина прежде всего. Так препираться с Качко, как сегодня, нельзя. А дел у вас будет много, лишь бы справлялись.
        — Дисциплина будет железная,  — пообещал Вовка и вылетел из землянки.
        — Ничего, Василий,  — сказал Занин.  — Аркадий Гайдар в пятнадцать лет батальоном командовал. А расспроси при случае генерала Тюриченко, сколько в Первой Конной было семнадцати-восемнадцатилетних командиров! Эти ребята ведь выросли при царе. А Вовка — наш, советский мальчишка. Плохие мы с тобой были бы воспитатели, если бы наши ребятишки оказались хуже своих отцов.  — Занин улыбнулся.  — Так что, если Вовка Кошуба будет плохо командовать, то не поздоровится нам с тобой.
        Вовку с нетерпением ждала вся его «старая гвардия».
        Он рассказал о своем назначении.
        — Хм,  — недовольно фыркнула Катя.  — Я от тебя никуда не пойду.  — И она решительно направилась к землянке.
        — Включили,  — радостно сообщила она, вернувшись.  — Селезнев попросил. Он говорит, что мы вдвоем стоим целого взвода, а этот высоченный…
        — Занин,  — подсказал Вовка.
        — Да. Он обещал, что тебе и мне дадут снайперские винтовки.
        — Мальчишки мои дорогие,  — проговорила Тоня.  — А куда же я без вас? В госпитале доктор и один справится, а я тоже с вами буду.
        Тоня пошла в штаб, но там разговаривали с капитаном Стрельниковым, и она вернулась ни с чем.
        …Утром Селезнев выстроил отряд. Занин посмотрел на вооруженных, одетых и обутых людей и перевел взгляд на Вовку.
        — От лица командования,  — сказал Занин,  — объявляю благодарность за организацию и руководство отрядом Герою Советского Союза майору Селезневу и пионеру Владимиру Кошубе.
        — Служим Советскому Союзу!  — громко ответили Селезнев и Вовка.
        — Отныне, товарищи, ваш отряд вливается в партизанский отряд Василия Качко. Майор Селезнев назначен начальником штаба, а организатор отряда Владимир Кошуба — командиром особой группы юных разведчиков.
        — Разрешите обратиться!  — раздался звонкий голос Тони.
        — Пожалуйста,  — ответил Занин.
        — Я с Вовкой, то-есть с Кошубой, с первых дней,  — волнуясь, сказала она.  — Прошу меня тоже включить в его группу.
        Занин посмотрел на доктора Степанова. Тоня успела уговорить старика, и тот кивнул головой.
        — Хорошо, становитесь в строй.
        Тоня бегом бросилась к разведывательной группе и стала между Шуриком и Валей.
        Четко отбивая шаг, из строя вышли Павлов, Копылов и сержант Крутицкая.
        — А вы что?  — спросил Занин.
        — Мы тоже просим!  — ответил Павлов.  — В группу «Старика» — Кошубы.
        — Все трое?  — удивился Занин.
        — Так точно!
        — А причины?
        — Хороший командир,  — объяснил Павлов,  — лихой.
        — А вы что, старшина,  — вмешался Качко,  — на флоте тоже сами себе командира подбирали, какой понравится?
        — Никак нет, товарищ командир. Мы в порядке просьбы. Прикажете — будем воевать в любом подразделении, но очень просим к «Старику». Знаем его.
        — Очень просим!  — присоединилась Крутицкая.
        — Необходимо к «Старику»,  — пробасил молчаливый Копылов.
        Качко вопросительно посмотрел на Занина.
        — Решай сам,  — сказал Занин вполголоса.
        — Если Кошуба возьмет, я не возражаю,  — объявил Василий.  — Хотя возраст у вас, прямо скажем, не очень подходящий для группы юных разведчиков.

        По-иному пошла жизнь партизан «Старика» после того, как они влились в большой отряд Качко. Редкие сутки проходили теперь без боевых действий. Летели под откос вражеские эшелоны, подрывались на минах грузовики с солдатами, бесследно пропадали связные.
        …Однажды вечером Измаил и Вовка возвращались с охоты на зайцев. Светила огромная луна, падал крупный мягкий снег. Мальчики весело переговаривались: охота была удачной, они тащили в лагерь трех зайцев. Верный метался по кустам. Вдруг он весь напружинился, по-волчьи опустил книзу хвост и пошел крадучись.
        — Тс-с…  — зашептал Измаил.  — Может, он медведя или кабана учуял.
        Мальчики застыли в ожидании. Верный перестал красться и лег, поставив торчком уши.
        — Ложись,  — Вовка потянул Измаила за пихту.
        Из лесу выходили толстый мужчина и девушка.
        Вблизи пихты, за которой спрятались Вовка и Измаил, неизвестные остановились.
        — Некстати этот снег,  — сказала девушка.  — Тропы нет. Правильно идем или нет?
        — А ну-ка посвети,  — простуженным басом попросил мужчина.
        Яркий луч карманного фонарика скользнул по короткому полушубку толстяка. На его рукаве была повязка полицая!
        Неизвестные что-то рассматривали.
        — Нет, идем правильно,  — прохрипел мужчина.  — Еще километра два-три, не больше. Пошли.
        Они двинулись в сторону «Лагеря отважных». Возка, Измаил и Верный бесшумно крались сзади.
        Когда неизвестные были шагах в ста от передовых постов охраны лагеря, Вовка вскинул карабин и два раза подряд выстрелил в воздух.
        — Руки вверх!  — закричал он.
        — Руки вверх!  — выбежала из укрытия Крутицкая и навела на пришельцев автомат.
        Пленники молча подняли руки.
        — До штаба сами доведете?  — спросила Крутицкая Вовку.  — Или тревогу поднимать?
        — Доведем.
        Они пошли вперед. Навстречу бежали капитан Стрельников и два автоматчика.
        — Кто поднял тревогу?  — крикнул Стрельников.
        — Товарищ капитан, мы поймали вот этих…
        — Свои!  — радостно выдохнула девушка, опуская руки.  — Товарищ капитан, я…
        — Руки вверх!  — прервал ее Стрельников.  — Следуйте, куда вам прикажут. Там разберемся, кто свой и кто чужой.
        Задержанных провели в штабную землянку. Качко был в соседнем отряде. Стрельников послал за Селезневым и Тоней.
        — Военфельдшер, обыщите женщину!  — приказал он.
        — Напрасно это вы, товарищ,  — заговорил толстяк.  — Свои мы. Ищем Качко. Ведь это отряд Качко?
        Стрельников не ответил. Он рассматривал документы задержанного.
        — Полицейская собака!  — сквозь зубы произнес он.
        Толстяк побледнел.
        — Пошлите за Качко!
        Вошел Селезнев. Стрельников протянул ему бумаги арестованного. Здесь были удостоверение полицейского, выписки из приказов начальника полиции, пачка чистых бланков с печатями немецкой комендатуры и гестапо.
        Тоня ввела девушку, которую она обыскивала за перегородкой, и передала Селезневу браунинг и четвертушку бумаги, испещренную цифрами.
        Селезнев внимательно смотрел на задержанных. Судя по документам, они были предателями. Но очень уж спокойно они держались. И майору невольно вспомнился далекий хутор в глубине приазовских плавней, шеф-полицай Григорий Володько и его друзья.
        — Ну что ж, найдем Качко, а тогда увидим,  — сказал он.  — Измаил, принеси чего найдется поесть. Володя останется караулить.
        Измаил принес котелок каши.
        Селезнев продолжал наблюдать за пленными.
        Девушка съела несколько ложек и, свернувшись калачиком на нарах, заснула. Толстяк неторопливо доел кашу.
        Загремели шаги по ступенькам. Отворилась дверь, и в землянку вошел Качко.
        — Ба, дорогой гость!  — воскликнул он.
        — Здравствуйте, товарищ Качко,  — прохрипел толстяк.
        Они обнялись.
        Качко присел рядом со спящей девушкой.
        — Тося, а Тося,  — тронул он ее за плечо,  — проснись, дорогая. Давай хоть поздороваемся.
        Девушка села и по-детски терла глаза кулаками.
        — Василек,  — проговорила она чуть слышно.  — Василек!  — Прижавшись к груди Качко, она громко заплакала.  — Если бы ты знал, как трудно!..
        — Ну, Тосенька, Тося, не надо,  — гладил ее по волосам Качко.  — Хочешь, оставайся у нас.
        Девушка вздохнула:
        — Нет, Вася… нельзя. Не могу я.
        Вовка, смущенный, подошел к толстяку.
        — Вы извините,  — пробормотал он,  — я не знал…
        — Ничего, ничего, хлопец. Так и надо! Молодцы… А у нас к вам, товарищ Качко, дело.
        — Отдохните сегодня, друзья. Посидим, побеседуем… Душой отдохните, а тогда и к делу. Кстати, к утру и Козлов с Заниным вернутся..
        Гостям дали хорошенько выспаться. А когда они встали и позавтракали, в землянке собрались Занин, Качко, Селезнев и комиссар отряда Козлов.
        — Как вас звать?  — спросил толстяка Селезнев.
        Тот в ответ засмеялся:
        — Да как нравится. У фашистов я Иван — ну, и зовите Иваном… Мы пришли к вам по решению подпольного горкома партии. Есть несколько объектов, на которые возможно провести нападения. Это тюрьма полевой жандармерии. Дом на отлете, у самой Кубани. Охрана — семь-восемь человек. Можно освободить около ста арестованных. Дальше — дом бургомистра города. Охраняют двое полицаев. Бургомистра либо увести с собой, либо ликвидировать. Склад горючего, ремонтные авиамастерские…
        Он продолжал перечислять, что еще надо сделать.
        — Самим нам не справиться и нет смысла раскрывать хорошо законспирированных людей. Нужна помощь партизан. «Батя» занят подготовкой большой диверсии на маргариновом комбинате. Подпольный горком считает, что за дела, о которых я говорил, должен взяться ваш отряд.
        — Правильно!  — сказал Козлов.  — Вон «Батя» давно в городе орудует. Чем мы хуже?
        — У меня есть вопросы,  — обратился к Ивану Селезнев.  — Каково расстояние от проволоки до бензобаков на складе горючего? Каков сектор обстрела у пулемета на вышке? Двери в тюрьму бронированы? Дальше…
        — Я затрудняюсь ответить на ваши вопросы, товарищ майор,  — остановил его Иван.  — Если нужно, мы соберем эти сведения, но понадобится время. К сожалению, все, кому сможем мы доверить это дело, люди не военные.
        — Мне кажется, затягивать не следует,  — проговорил Селезнев.  — Нужно нам самим провести разведку, и разведку квалифицированную, офицерскую.
        — Значит, надо идти кому-нибудь из нас,  — сказал Качко.  — В этом-то и заключается трудность!
        — Да,  — согласился Занин.  — Качко и Козлова настолько хорошо знают в городе, что идти им в разведку нельзя. Bы же, майор, человек пришлый, города не знаете и можете запутаться.
        Помолчав, Селезнев произнес:
        — Все же надо идти мне и взять проводником Вовку или Шурика.
        — Вовку после награждения тоже хорошо знают. Да и таким здоровяком он стал, что его в первой же облаве задержат. А Шурик… Шурик…  — в раздумье повторил Качко.  — Конечно, он за то время, что жил у нас, изучил город. Да только тяжело рисковать мальчонкой…
        — Что поделаешь?  — вздохнул Селезнев.  — И тут они чуть не каждый день под огнем.
        — Что ж, так и решим,  — заключил Занин.
        — С вами, товарищ Иван, мы сможем встретиться в городе?  — спросил Селезнев.
        — Ни в коем случае! Я помощник начальника полиции, Тося — переводчица комендатуры. Мы не можем рисковать своим «положением».
        — Здесь уж, товарищ майор, нам спорить не приходится,  — улыбнулся Занин.  — Иван по конспирации мастер. Был в подполье при царе, при Деникине, при Врангеле.
        — А как же вам удалось отлучиться?
        Иван усмехнулся:
        — У наших фашистских хозяев очень плохо с продовольствием. Немцы еще кое-как питаются, а нас перевели на «подножный корм». Вот мы и отпросились в аул Псекупс за продуктами. Кстати, товарищ Качко, нам нужно принести с собой чего-нибудь.
        — За этим дело не станет.
        Иван и Тося пробыли в отряде еще два дня и исчезли так же неожиданно, как и появились.

        РАЗВЕДКА ИДЕТ В ГОРОД

        Селезнев готовился к разведке. Он часами просиживал над картой, расспрашивал находящихся в отряде краснодарцев об отдельных улицах, домах.
        Наконец Селезнев доложил Качко, что к разведке готов.
        — Я считаю, кроме нас с Шуриком, нужно послать еще двух партизан.
        — Хорошо,  — согласился Качко.  — Бери лейтенанта Сенчука и старшину второй статьи Павлова.
        Они толковые парни.
        — Против Павлова не возражаю. Но зачем Сенчук?  — поморщился Селезнев.  — Не лежит у меня к нему душа.
        — А, брось ты!  — отмахнулся Качко.  — Парень в последних операциях показал себя неплохо. Нельзя же подозревать человека во всех смертных грехах только потому, что он ворчун.
        — Смотри, Василий, чтобы потом не раскаялись… Многим рискуем…
        — Нервы у тебя расходились, вот что. Для Сенчука это будет проверкой. И раз уж решили провести квалифицированную разведку, так до конца и выдержим. Я и Павлова потому посылаю, что он хороший сапер: сможет на месте определить, что и как лучше подорвать, сколько нужно взрывчатки.
        Сенчук и Павлов, не задумываясь, согласились идти в город, а Шурик открыто ликовал.
        Следующие три дня Селезнев инструктировал товарищей, уточнял с ними цели и главные объекты разведки, стараясь все предусмотреть.
        В город входили рано утром. Порознь, но видя друг друга.
        Павлов, снабженный справкой, что по болезни он освобожден от трудовой повинности, бродил вблизи вокзала и паровозного депо. Селезнев и Шурик заходили во дворы. Обросший бородой, одетый в какую-то рвань Селезнев снимал с головы шапку и начинал играть на гитаре, а Шурик — на губной гармошке. В кармане майора лежала бумага, подписанная немецким комендантом станицы Гренадерской. В ней говорилось, что крестьянам братьям Гавриловым разрешено отлучиться в город сроком на одну неделю.
        Во многие дворы не пускали часовые — солдаты или полицаи. Эти дома Селезнев запоминал.
        Сенчук появился в городе на подводе, нагруженной мешками с яблоками, картошкой и кукурузой. Он должен был узнать, возможно ли партизанам проникнуть в Краснодар под видом крестьян, приезжающих торговать.
        На рынке появление подводы Сенчука произвело фурор.
        Скудно выглядели тогда базары. Ветер гулял по павильонам. Торговля шла главным образом меновая — на штуки или стаканом. А тут целая подвода яблок и овощей! Торговля за деньги, на килограммы! Не прошло и десяти минут, как вокруг Сенчука образовалась толпа.
        Увидев ее, обер-ефрейтор Шульц подумал: «Нельзя ли там поразвлечься?» Он пребывал в отвратительном настроении, и для этого были основания.
        С самого начала «русского похода» Шульц служил в гестапо. После того как войска фюрера захватили Кубань, он получил спокойное место начальника тюрьмы в прелестном курортном поселке Серный ключ. Все шло хорошо до тех пор, пока партизаны не напали на машины, отвозившие в город арестованных, разве он, Шульц, был виноват? Но обер-штурмбаннфюрер фон Гарденберг обвинил его в нерасторопности, собственноручно отхлестал по щекам и послал в батальон СС. Тогда Шульц был рад, что так легко отделался: обер-штурмбаннфюрер шутить не любил — остатки конвоя, не перебитые партизанами, он попросту приказал расстрелять. Но вчера… вчера стало известно, что батальон уходит на передовую, на перевалы.
        Спастись от гнева фон Гарденберга для того, чтобы попасть под пулю какого-нибудь русского!
        Ночью обер-ефрейтор пил «шнапс» и сладкое кубанское вино, однако это помогло мало: черные мысли не проходили. Шульцу хотелось на ком-нибудь сорвать зло. Тяжелой походкой он двинулся к толпе.
        На подводе щуплый рыжеватый человек отвешивал яблоки и картофель. Бесцеремонно оттолкнув женщин, Шульц начал выбирать самые румяные, крупные яблоки.
        Сенчук, увидев эсесовца, переменился в лице. Он узнал грозного начальника серноключевской тюрьмы гестапо! Его начал бить озноб.
        Обер-ефрейтору доводилось встречаться с людьми, приходившими в трепет от одного вида черного эсесовского мундира. Шульц считал это естественным: рабы должны бояться господ пуще огня. Но лицо рыжеватого торговца показалось ему знакомым. Отойдя в сторону, обер-ефрейтор стал внимательно его разглядывать.
        Продавец громко заговорил с одной из женщин. Этого было достаточно: Шульц вспомнил его. Пленный русский лейтенант, впавший в истерику на допросе. Один из тех, кого отбили партизаны. Один из тех, из-за кого пострадал он, обер-ефрейтор Шульц!
        Шульц метнулся к подводе, но недалеко от нее стояла группа русских. «Вдруг тоже партизаны?» — подумал он, и эта мысль заставила его быть осмотрительнее.
        Он рысцой бросился в сторону. Подозвал слоняющихся по базару троих солдат, деловито проверил их солдатские книжки и приказал:
        — Быть тут! Не спускать глаз вон с того рыжего. Если он попытается скрыться, схватить и ждать гестапо.
        Страх сковал Сенчука. Он вешал вместо яблок картофель, забывал брать деньги, а если брал, то совал куда-то рядом с карманом. «Только бы он ушел, только бы ушел!  — проносилось в голове.  — Лишь бы выбраться. Будь они трижды прокляты, и фашисты и партизаны!»
        Он видел, как Шульц говорил что-то солдатам, и понял, что ему не уйти.
        На дне подводы был спрятан пистолет и две гранаты, но Сенчук и не вспомнил о них. Он весь обмяк и, махнув рукой обступившим его женщинам, выдавил из себя:
        — Разбирайте… все… Даром.
        Выбежав на улицу, Шульц остановил проезжавший грузовик.
        — В окружное гестапо!  — крикнул он, вспрыгивая на подножку.
        Забыв страх перед грозным обер-штурмбаннфюрером, Шульц с разбегу ворвался в кабинет:
        — Партизаны! Партизаны на рынке!
        Через несколько минут к базару пронеслись машины с эсесовцами. Началась облава.
        Сенчука втащили на машину и повезли в гестапо.
        — Ну-с, господин партизан,  — процедил Гарденберг,  — будете говорить? Или будете,  — как это по-русски,  — набравши воды в рот? Вам нужно развязать язык?
        — Пощадите, господин генерал,  — залепетал Сенчук.  — Все скажу. Ничего не скрою.
        Гарденберг злорадно усмехнулся:
        — Ну и прекрасно. Я люблю понятливых людей. Ну-с, вы прибыли в город…
        — На разведку, господин генерал,  — подобострастно доложил Сенчук.
        — Сколько человек?
        — Четверо, вернее трое. Четвертый мальчишка.
        — Не врать!  — прикрикнул Гарденберг.  — Будешь говорить правду — получишь большую награду и хорошую должность. Мы умеем ценить преданных людей.
        — Так точно, господин генерал. Трое, четвертый мальчишка. Старший — Герой Советского Союза майор Селезнев.
        — Его тоже взяли мои люди?
        — Никак нет, на базаре я был один.
        — Где остальные?
        — Не знаю. Сбор в четыре часа дня в трех километрах от города на развилке дорог…
        — Гут!  — прервал его Гарденберг.  — Поведешь и укажешь.  — Заметив, что Сенчука начала еще сильнее бить дрожь, он сказал: — Тебя никто не увидит. Будешь в закрытой машине.  — И нажал кнопку звонка.
        …Шурик впереди, майор немного поодаль, они шли к месту сбора обочиной дороги, внимательно вглядываясь в проезжавшие машины — это также могло пригодиться.
        Неожиданно Шурик метнулся к Селезневу. Во встречном грузовике сидел между эсесовцами окровавленный, связанный Павлов.
        Машина пронеслась мимо.
        «Что случилось?  — с тревогой подумал Селезнев.  — Почему провалился Павлов? Где Сенчук? Может быть, и его задержали фашисты?»
        Он решил обойти стороной развилку дорог и приблизиться к нему с противоположной стороны.
        К месту сбора они подошли, когда уже стало темнеть. Выглянув из кустов, Селезнев заметил группу людей около закрытой легковой машины. Один из немцев что-то сказал человеку, сидящему рядом с шофером. Тот начал быстро вылезать наружу.
        «Сенчук!»
        Схватив за руку Шурика, Селезнев бросился к горам. Но их уже заметили и долго преследовали. В перестрелке ранили Селезнева.
        В отряд они прибрели только вечером следующего дня. Шурик, измученный, голодный, вел еле передвигающего ноги майора.
        Ночью на Большую землю из штаба партизанских отрядов полетела радиограмма: «Необходимо срочно вывезти раненого…»

        МЕРТВЫЕ ВОСКРЕСАЮТ

        Добравшись до Сочи, Галя прежде всего пошла повидать Вовку и Шурика.
        Ей открыл сам Бодалевский — давнишний товарищ отца, к кому она отправила мальчиков.
        Он удивленно посмотрел на девушку, одетую в стеганку и кубанскую шапку с красной партизанской лентой. Здесь, в Сочи, стояла теплая осень, а лицо девушки было поморожено.
        — Галя? Вы?.. Извините, не узнал вас. Проходите, пожалуйста. А где Вова и Шурик? Почему вы все-таки не прислали их ко мне?
        Галя почувствовала, что у нее подкашиваются ноги…
        Вместе с Бодалевским они поехали в эвакуационное бюро, потом в крайком партии.
        Инструктор крайкома, полная немолодая женщина, расспросила, каким эшелоном ехали мальчики, перелистала папку с бумагами и сказала:
        — Этот эшелон сильно бомбили, потом фашисты перерезали дорогу, и он вернулся обратно.
        — Убитые были?  — спросил Бодалевский.
        — Да, семнадцать человек, но списка у нас нет. Эшелон вернулся в тот день, когда сдавали город и все учреждения уже эвакуировались.
        Галя закрыла лицо руками и заплакала.
        Госпиталь, в который направили девушку, был далеко за городом, но Бодалевский проводил ее туда и пообещал часто навещать.
        В этот же день ей сделали операцию.
        Бодалевский сдержал слово: дня через три он приехал вместе с капитаном-летчиком.
        — Алексей Рокотов,  — представился тот.
        — Это сосед ваш,  — сказал Бодалевский.  — Тут рядом аэродром, они сюда и перелетели недавно. Сидят пока в резерве. От нечего делать составили оркестр, песенки разучивают. Так вот, Галочка, я взял дирижера и привез к вам. Пусть, думаю, познакомится и почаще приезжает вместе с оркестром. Чего же им только для себя играть?
        Скоро в госпиталь приехал оркестр. В его составе были два дважды Героя и несколько Героев Советского Союза. Поблескивала недавно полученная Золотая Звезда и на кителе дирижера.
        Выступление оркестра имело бурный успех.
        — Но вы не обольщайтесь,  — улыбнулся Бодалевский.  — Это не вашей игре аплодируют. Играете вы, правду сказать, довольно плохо. Это совсем другому аплодируют.
        — Плохо играем?  — усомнился Рокотов.  — Не может быть! А мне самому нравится.
        Но Галя тоже сказала, что оркестр играет неслаженно.
        После этого каждый день часа по два оркестр репетировал.
        — Ничего,  — говорили летчики.  — Так рубанем, что Бодалевский ахнет!
        Вторично оркестр нагрянул в госпиталь совершенно неожиданно. Начало концерта было задержано до тех пор, пока двое музыкантов не привезли Бодалевского.
        После первой же вещи, когда раздались аплодисменты, Рокотов соскочил с эстрады, подошел к Гале и Бодалевскому и ревниво спросил:
        — Ну как?
        — Много лучше, но далеко до совершенства,  — ответил Бодалевский.
        Галя с ним не согласилась. Она принялась доказывать, что на этот раз играют очень хорошо, а Бодалевский излишне требователен.
        Выступление пришлось прервать в самом разгаре: дирижера вызвал генерал — командир соединения.
        Генерал прочел Рокотову шифровку, полученную из тыла врага: «Ранен командир партизанского отряда Герой Советского Союза товарищ Н., необходимо срочно вывезти».
        На этом шифровка обрывалась: запеленговав радиостанцию, фашисты прервали передачу. Координат отряда не было, а в штабе фронта знали только район его действий.
        — Санитарной авиации поблизости нет,  — сказал генерал,  — поэтому поручили нам. Пилот полетит на связном «У-2». Но найти в предгорьях отряд — дело нелегкое.
        — Отыщу,  — коротко ответил Рокотов.  — Разрешите, товарищ генерал, лететь мне самому.
        Генерал кивнул:
        — Ни пуха ни пера.

        Темная осенняя ночь, густые облака, плывущие с моря, мелкий, противный дождь не обещали приятного полета. Но Рокотов был всем этим доволен: в такую погоду не поднимались фашистские летчики.
        Набрав высоту, капитан взял курс на горы, к линии фронта.
        «Вот и передовая»,  — решил он, когда под крыльями самолета появились вспышки огня. Старательно маневрируя, он ускользал от возникающих то там, то тут светлячков — трассирующих пуль. Через несколько минут он уже снова был один в черном однообразии осенней ночи.
        Подошло время искать нужный хутор, Рокотов долго ходил большими кругами над землей, спускаясь все ниже и ниже. Наконец внизу начали вырисовываться контуры каких-то зданий.
        Выключив мотор, он высматривал место для посадки и думал: «Здесь или нет?» Снизу хлестнули две яркие линии трассирующих пуль.
        Круто набрав высоту, самолет повернул обратно, бензин был на исходе, приходилось возвращаться на аэродром.
        Через полчаса машина Рокотова снова ушла в воздух.
        Летчик начал кружиться над другим хутором. Планируя над самыми деревьями, он перегнулся через борт кабины и что есть силы закричал:
        — Партизаны! Партизаны!
        Его снова обстреляли. Снова пришлось уйти ни с чем.
        Четыре раза пересекал он линию фронта, четыре раза в хуторах и аулах вызывал на себя вражеский огонь.
        Во время пятого полета Рокотов забрался далеко в горы и здесь увидел небольшой хуторок на краю поля.
        Сколько ни раздавался над этим хутором рокот мотора, сколько ни кружил летчик, почти задевая колесами крыши, снизу никто не стрелял. Тогда он приземлился и, вытащив пистолет, пошел к видневшейся неподалеку хате.
        — Стой! Кто идет?  — окликнул его голос из темноты.
        — Летчик!  — ответил он.
        Из темноты раздались радостные восклицания. Его ждали.
        Завернутого в теплую бурку раненого внесли в самолет. Начинало светать, Рокотов, отдав и взяв почту, наскоро попрощавшись с партизанами, вылетел в обратный путь.
        Когда самолет Рокотова приземлился на аэродроме, к нему рванулась санитарная машина. Вслед за «санитаркой» подкатил «виллис» командира соединения. Рокотов начал докладывать о полете, но удивленный возглас начальника санитарной службы перебил его.
        — Товарищ генерал! Товарищ генерал!  — кричал доктор.  — Это же наш Селезнев!
        Рокотов, генерал, воентехник Петя, перегоняя друг друга, бросились к санитарам. На носилках лежал Селезнев. Тот самый Селезнев, портрет которого в траурной рамке вот уже год висел на стене походного офицерского клуба.

        После ухода летчиков начал собираться и Бодалевский.
        — Значит, сегодня вы последний день в госпитале?  — спросил он Галю.
        — Да.
        — Так вы помните: я и жена обидимся, если вы не поживете у нас.
        — Спасибо, Иван Осипович. Я побуду у вас несколько дней.
        — Почему же так мало?
        — Ухожу в армию.
        — Боевая у вас семья!  — проговорил Бодалевский.
        — Казаки!  — гордо сказала Галя.  — Советские казаки!
        — Служить вы тоже идете в казачьи части?  — спросил Бодалевский.
        — Еще не знаю. Это ведь не от меня зависит.
        Последнюю ночь в госпитале Галя спала беспокойно и поднялась очень рано.
        Взяв у дежурной сестры пачку свежих газет, она устроилась поудобнее в кресле, раскрыла «Красную звезду»… и у нее потемнело в глазах.
        Второй раз она узнавала о брате из газет!
        Сомнений не было: с первой страницы на нее смотрел Вовка! Он стоял с целой группой людей. Многих из них Галя знала. Хитро посмеиваясь, глядел на Вовку Занин. Рядом стоял Качко, неподалеку — секретарь крайкома Лузняк и инженер с маргаринового комбината Петр Карпович, фамилии его Галя не помнила. В коренастом человеке с высоким лбом она узнала летчика Селезнева, с которым бежала из плена.
        «На днях в тылу врага,  — прочла Галя,  — вручены ордена и медали большой группе награжденных организаторов и зачинателей партизанского движения на Кубани. На снимке группа награжденных».
        Галя рассматривала фотографию и плакала.
        Резко загудев, в ворота въехала санитарная машина. Из нее выскочили почему-то не санитары, а знакомые летчики, и стали бережно выносить раненого. Испуганная, не разбился ли кто-нибудь из ее друзей, Галя подбежала к носилкам.
        На них лежал Селезнев.
        — Степа!  — вскрикнула она.
        Селезнев узнал Галю и улыбнулся ей. Хотел что-то сказать, но снова потерял сознание.
        Пока Галя получала документы, врачи уверили Рокотова, что жизнь майора вне опасности.
        Летчики пошли проводить девушку.
        По шоссе шли части. Новые ранцы и шинели, шапки, не закопченные дымом костров, говорили о том, что части эти еще не были в боях или возвращались на фронт после длительного отдыха.
        — На перевалы, «царица полей»?  — крикнул Рокотов.
        Бородатый солдат посмотрел на его ордена, потом на Галину партизанскую ленту и только тогда ответил:
        — На перевалы и дальше. На Кубань.
        — А откуда вы?  — спросила Галя.
        Из строя ответило сразу несколько голосов:
        — Земляков, что ли, ищешь, молодка? С Енисея! Из Сибири! Омичи! С Байкала!
        Сибиряков сменили солдаты в ботинках с очень толстой подошвой, в похожих на спортивные шароварах. Все, как на подбор, рослые, смуглолицые, они шли необычайно легкой танцующей походкой.
        — Гамарджос, Кубань!  — раздавались из строя веселые приветствия.
        — Грузины. Горнострелковые части,  — объяснил Гале один из летчиков.
        Окруженное почетным караулом автоматчиков, выплыло развернутое гвардейское знамя, которое нес морской офицер.
        Приложив руки к фуражкам, застыли летчики.
        Галя, не отрываясь, смотрела на тёмно-красное полотнище, которое напоминало о геройских атаках под Одессой, о грозных бастионах Севастополя, о многомесячных боях на перевалах Кавказа.
        — Не одним сталинградцам наступать! Пошел и наш фронт!  — с сияющим лицом сказала она.

        НАСТУПЛЕНИЕ НАЧАЛОСЬ

        Обер-штурмбаннфюрер фон Гарденберг решил ликвидировать отряд Качко. О численности, вооружении и расположении его он получил полную информацию от Сенчука.
        Облава эсесовцев не была для отряда Качко неожиданностью: после предательства Сенчука к ней готовились.
        Чтобы не растрачивать попусту силы, Качко без боя сдал «Лагерь отважных» и отошел к пещере, за которой так и осталось название крепость «Севастополь».
        Копылов и Измаил обрушили на головы наступающих лавину камней и побежали к землянкам.
        — Скорей, Копылов!  — крикнул Измаил.
        Копылов неторопливо покопался над чем-то в землянке и пошел за Измаилом.
        Эсесовцы вошли в «Лагерь отважных» только через час. Стреляя из автоматов, они бросились к землянкам и в избушку. Загрохотали взрывы — это рвались мины, заложенные Копыловым.
        Перед пещерой в надежных укрытиях было установлено несколько пулеметов — трофейных и присланных штабом фронта. В глубокой яме засел расчет минометчиков, которыми руководил сам Качко. Далеко впереди лежали гранатометчики; на возвышенном месте замаскировались снайперы Вовка и Катя. Связной Измаил пошел в отряд «Бати».
        Эсесовцы начали штурм пещеры с рассветом, но были отброшены пулеметным огнем. В полдень они стали подтягивать тяжелые минометы. Снайперы выбивали минометчиков.
        Неожиданно стрельба стихла.
        — Партизаны,  — закричал кто-то срывающимся голосом,  — слушайте меня, партизаны! Это я, лейтенант Сенчук. Вы окружены, сдавайтесь! Господин Гарденберг обещает вам жизнь. Слушайте меня, партизаны, я такой же русский, как и вы…
        — Какой ты русский?  — прервал его громкий и гневный возглас Кати.  — Ты не русский и не немец, ты Иуда! Иуда!
        — Партизаны!  — снова закричал Сенчук.  — Господин Гарденберг ждет ответа.
        — Получай ответ, собака!  — крикнула Катя и выстрелила. В просвете между валунами девушка на секунду увидела предателя, но эта секунда была последней в его жизни.
        Каратели обнаружили снайперов и повели по ним сосредоточенный огонь. Качко приказал Кате и Вовке уйти с поста.
        Отошли к пещере автоматчики. Эсесовцам удалось значительно продвинуться вперед.
        Из подземной галереи пришла Валя. Она доложила Качко, что весь район горного озера занят эсесовцами.
        Создавалась угроза того, что отряд будет вынужден перенести бои под землю и в конце концов его запрут в пещере.
        Качко, оглядев поле боя, направился в крепость. Он прошел в самый дальний ее конец — «царство доктора Степанова».
        Раненые, как по команде, повернули к нему головы. Безучастными остались лишь те, кто был без сознания.
        — Командование отряда, глухо проговорил Качко,  — вынуждено просить раненых партизан, способных носить оружие, вернуться в строй.
        Один за другим, пошатываясь, спотыкаясь, а иногда и падая, раненые двинулись к выходу. Протерев очки, пошел за ними Степанов.
        Раненный в грудь Стрельников продолжал руководить боем на площадке. С большим трудом удалось Тоне оттащить его в сторону, чтобы перевязать.
        — Скорее, Тоня, скорее,  — торопил капитан,  — не до перевязок. Нужно поднять людей в атаку. Гармонь, Шурик!
        Мальчик удивился, но принес гармонь.
        — Садись за камень и играй,  — сказал капитан, когда стрельба на минуту затихла.  — Такое играй, чтобы душа горела!
        Спрятавшись за камень, изо всей силы растягивая мехи, Шурик заиграл.
        Торжественный и грозный мотив вплелся в грохот боя.

        Вставай, проклятьем заклейменный,  —

        запел Стрельников и пошел вперед.

        Весь мир голодных и рабов,  —

        рванул ворот Копылов и, высоко подняв над головой гранату, шагнул за ним.

        Кипит наш разум возмущенный
        И в смертный бой вести готов,  —

        поддержало сразу много голосов.
        Перебегая от камня к камню, от дерева к дереву, стреляя и бросая гранаты, партизаны пошли в атаку.
        Шурик продолжал играть.
        Эсесовцы снова откатились.
        Ночью каратели пытались подкрасться к пещере, но поднял тревогу Верный, и партизаны опять завязали бой.
        Однако силы были слишком неравны. Пядь за пядью партизаны отходили к пещере.
        — Плохи дела, капитан,  — сказал Качко Стрельникову.  — Одна надежда на «Батю». Если не подоспеет, погибнем.
        — Все же попробуем прорваться,  — проговорил Стрельников.
        На рассвете Качко отобрал группу партизан и подземным коридором повел ее в обход.
        На противоположном берегу озера расположился большой отряд эсесовцев. Прячась в кустах, между камнями партизаны поползли в гору. Их заметили. Началась перестрелка. Эсесовцы бросились в погоню.
        С большими потерями группе Качко удалось уйти. Через два часа они подходили с тыла к наступающим на пещеру гитлеровцам.
        Партизаны еще не видели врага, но по шуму боя определили, что происходит около пещеры. Вот особенно громко загорланили фашисты — значит, пошли в атаку. С новой силой вспыхнула стрельба. И вдруг, заглушая ее, донеслись новые звуки.
        — Ура-а-а!  — подхватили партизаны Качко.  — «Батя»! «Батя» пришел!
        Они бросились в атаку.
        К вечеру от эсесовского батальона остались разрозненные группы фашистов.

        Прошлой ночью румынский батальон в полном составе и более сотни немецких солдат сдались в плен русским, расследовать это происшествие в Серный ключ приехал фон Гарденберг.
        Направив в гестапо арестованного командира румынского батальона и собственноручно расстреляв трех солдат, пойманных при попытке перейти к русским, Гарденберг собрался уезжать. В одной из комнат районного гестапо он ждал, пока подадут машину.
        На окраине поселка захлопали выстрелы.
        — В чем там дело?  — закричал кто-то в коридоре, и послышалась беготня.
        «Старый тюфяк!  — подумал Гарденберг о районном шефе гестапо.  — У самого под носом происходит чёрт знает что, а он все устраивает никчемные облавы. Поймают какого-нибудь столетнего деда, а патронов перепортят столько, что хватило бы на двухчасовой бой».
        Обер-штурмбаннфюрер подошел к окну — и остолбенел. В черных бурках, с развевающимися башлыками за спиной вдоль улицы летели казаки.
        Резкий звонок телефона вывел Гарденберга из оцепенения.
        «Телефон! Вызвать подкрепление»,  — пронеслось в голове, и, схватив трубку, он закричал:
        — Окружной шеф гестапо слушает!
        — Господин обер-штурмбаннфюрер,  — услышал он заикающийся от волнения голос коменданта станицы Саратовской,  — вышлите подкрепление. Матросы. Рус…
        Голос оборвался, послышался треск. Гарденберг крутил ручку телефона.
        — Гей, фриц!  — хохотнул кто-то в трубку и добавил малопонятные Гарденбергу выражения из морского диалекта.
        Обер-штурмбаннфюрер рысью миновал мгновенно опустевшие коридоры гестапо и выбежал во двор. Вдалеке вспыхнула ожесточенная перестрелка. Гарденберг, переживший в августе сорок первого года рейд генерала Доватора, не обольщался надеждой, что налет казаков будет легко отбит. Он помышлял лишь об одном: убежать как можно дальше от этого поселка, где по его приказу замучены, повешены и сожжены сотни русских.
        Во дворе он наткнулся на труп какого-то ефрейтора. Гарденберг торопливо натянул снятый с мертвеца костюм и нахлобучил на голову пилотку. Костюм был мал, руки торчали из рукавов, брюки обтягивали тело, как трико, но обер-штурмбаннфюреру было не до щегольства.
        Растрепанный и страшный, вбежал во двор денщик Карл.
        — Господин обер-штурмбаннфюрер,  — закричал он,  — нашу машину захватили русские!
        До сознания денщика быстро дошел смысл маскарада.
        — А как же я?  — залепетал он.  — Я как же?  — Он тоже начал стаскивать с себя черный мундир.
        «Попадем в плен — выдаст»,  — подумал Гарденберг.
        — Наблюдай, не покажутся ли русские,  — приказал он.  — Я достану тебе армейскую форму.
        Лишь только Карл повернулся спиной, Гарденберг выстрелил ему в затылок, как сотни раз вместе с этим Карлом стрелял в пленных.
        Перепрыгнув через его тело, он бросился к горам.

        РОДНОЙ ГОРОД

        Советские войска втягивались в прорыв, образовавшийся в фашистской обороне. Впереди простирались широкие кубанские степи.
        Бросая оружие, обозы и раненых, гитлеровцы стремительно откатывались к Таманскому полуострову в надежде спастись за воздвигнутыми в устье Кубани укреплениями, которые они называли «Голубой линией».
        …Уже много часов подряд шли через станицу советские войска, но старики, ребятишки и казачки, выбежавшие навстречу первым колоннам, так и стояли вдоль улицы.
        — Смотри, смотри, сибиряки! Стрелки!  — слышалось в толпе.
        — Партизаны!  — пронесся еще более громкий крик.
        Станицу проходил отряд Качко. Впереди, верхами на разномастных лошадях, одетая в парадные черные черкески, шла особая снайперско-разведывательная группа. Сияли два ордена Боевого Красного Знамени на груди у Вовки, орден Красной Звезды у Кати, поблескивали медали у Шурика, Измаила и Тони.
        — Ура «Старику»!  — закричала какая-то женщина, и толпа подхватила этот крик.
        Опасливо косясь на партизан, двигались навстречу пленные гитлеровцы. Особенно боязливо поглядывали они на рослого матроса Копылова в огромной папахе из овчины. «Очевидно, этот человек,  — думали пленные,  — и есть страшный «Старик», которого так и не поймало гестапо». Им и невдомек, что «Старик» — это не один какой-то человек, а целая группа партизан.
        Пленный седой офицер с высоким лбом внимательно смотрел на партизан. Вовка вгляделся в него и спрыгнул с коня. Думая, что мальчик узнал какого-нибудь карателя, Копылов тоже спешился.
        — Здравствуйте, товарищ,  — неожиданно сказал Вовка и поднял над плечом руку, сжатую в кулак.  — Рот фронт!
        — Рот фронт!  — ответил офицер.  — Узнаю, мальшик.
        — Кабарда!  — раздалось в толпе.
        — Ура! Кабарда!  — подхватили партизаны, приветственно махая оружием.
        На белом коне скакал впереди своих батарей гвардии полковник Кабарда.
        — Слыхал о тебе, Вовка!  — сказал он, увидев мальчика.  — Помяни мое слово, носить тебе Золотую Звезду! Настоящий казак!
        Он, усмехаясь, посмотрел на побелевшие при первых же криках «Кабарда» лица гитлеровцев.
        — А это кто?  — кивнул он на офицера, стоящего рядом с Вовкой.
        Вовка рассказал, что это немец-антифашист, который помог ему уйти от эсесовцев.
        — Так чего ж он будет шагать рядом с этой дрянью?  — Кабарда презрительно взглянул на пленных эсесовцев.  — Возьми его пока с собой, а потом сдашь в штаб армии и объяснишь, что за человек.
        — Не приказано, товарищ полковник. Не могу выдать пленного,  — сказал конвоир.

        Невдалеке остановилась камуфлированная легковая машина и бронетранспортер с матросами. Вперед грозно выставлены были дула двух крупнокалиберных пулеметов.
        Из машины вышли генерал Тюриченко и член Военного Совета фронта.
        — Товарищ член Военного Совета,  — доложил Кабарда,  — тут немного необычный пленный…
        — Подождите, полковник,  — остановил его тот.  — Здравствуй, Володя!  — протянул он руку Вовке.  — Рад видеть тебя живым, здоровым и поздравить со вторым орденом.
        Пока Вовка здоровался с Тюриченко, член Военного Совета подошел к седому немецкому офицеру.
        — Ошень неудашно,  — услышал Вовка глуховатый голос немца.  — У вас ошень легко дышится, но мой место сейчас в Германии.
        — Это верно,  — ответил член Военного Совета.  — Германскому народу нужны люди, открывающие ему глаза. Еще больше понадобится таких людей после войны. Нужно будет строить новую, свободную, демократическую Германию.
        — Зо,  — убежденно сказал немец,  — это есть истина!
        — Садитесь в машину,  — предложил член Военного Совета.  — Решим в штабе фронта, как с вами быть.
        Кабарда разговаривал с Катей.
        — Добре,  — он покрутил тонкий ус.  — Кончай дела в партизанском отряде и возвращайся в часть. Скоро опять в рейд пойдем.  — И, нагнувшись к ее уху, спросил: — А как разумеешь, Вовка до мене не пийдет? В разведвзвод?
        Неожиданно послышался лай Верного. Привязанный к подводе, пес рвался в сторону.
        — Чего это он?  — удивился Кабарда.
        Верный лаял на пленного солдата в коротком мундире и узких штанах.
        — Гарденберг!  — вскрикнула Катя.
        Обер-штурмбаннфюрер рванулся к плавням.
        — Стой!  — закричал конвоир.
        Вовка поспешно отвязывал Верного, но Гарденберг уже скрылся в камышах.
        Найти след по воде Верный бессилен.
        Катя и несколько казаков из полка Кабарды побежали в камыши. В глубине плавней раздались выстрелы.

        Казаки генерала Тюриченко двинулись в степи — освобождать станицы и хутора. Сибиряки, матросы и партизаны, форсировав Кубань, вошли на рассвете в Краснодар.
        Радость, ни с чем несравнимая радость переполняла Вовку. Едва копыта коня ступили с деревянного настила моста на землю, он взлетел в седло, дал шпоры и помчался к центру города.
        Где-то в стороне раздавались пулеметные очереди и, как филин в лесу, ухал одинокий миномет. Но центр был уже свободен.
        Низко пригнувшись к луке, Вовка все погонял и погонял коня. Еле поспевали за ним Шурик и Измаил. Остальные отстали.
        Как разрушен город! Развалины института, где училась Галя, груды кирпича на месте архитектурного памятника — старинного атаманского дворца…
        Пролетев мимо раздетого зимними ветрами парка, Вовка и его друзья выскочили на главную улицу.
        Оборванные, изможденные женщины бросились к ним навстречу. Более суток назад одна за другой пробрались они сюда. Они знали, что подвергают себя смертельной опасности: стоит попасть на глаза фашисту — и прощай, жизнь. Но не было сил не пойти навстречу своим.
        И вот перед ними три всадника, три солдата. Широкие красные ленты на кубанках, черные бурки, как огромные крылья, бьют по крупам лошадей; алые башлыки флагами полощутся за спиной.
        — Наши! Казаки! Партизаны!  — раздавались крики.
        Вряд ли кто из женщин заметил, что перед ними всего лишь подростки. Для них это первые освободители.
        Обнявшись с какой-то немолодой женщиной, плакал Вовка.
        — Говори, сынок! Чего-нибудь говори!  — сквозь слезы просила женщина.
        Вовка увидел устремленные на него родные, счастливые глаза и долго не мог ничего сказать.
        — В общем,  — проговорил он наконец,  — фашисты здесь больше не будут.
        И срывающимся мальчишеским голосом крикнул:
        — Да здравствует Советская родина!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к