Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Гершензон Михаил: " Степан Петрович Путаница " - читать онлайн

Сохранить .

        Степан Петрович Путаница Михаил Абрамович Гершензон

        СТЕПАН ПЕТРОВИЧ
        ПУТАНИЦА

        Рисунки — Кукрыниксы

        ДВА ОХОТНИКА

1

        Степан Петрович — это наш преподаватель.
        Настоящая фамилия его — Пуговицын. Мы прозвали его Путаницей, потому что он очень рассеянный человек.
        В прошлом году Еремин встретил его на Моховой. Путаница шел в университет и по дороге читал газету. Правой ногой он шел по тротуару, а левой ногой — по мостовой. Он очень смешно хромал: рубль — двадцать, рубль — двадцать.
        Еремин шел икнул его:
        — Степан Петрович, что с вами?
        Путаница остановился.
        — Ах, это ты, Еремин! Не знаю, я охромел. У меня одна нога короче другой.
        Еремин пришел в школу и рассказал, какая неприятность приключилась с Путаницей.
        Сережка Парфенов махнул рукой.
        — Это что,  — сказал он,  — «третьего дня он отмочил штуку почище. Мы с Ванькой ридалп. Степан Петрович ждал трамвая у остановки. А когда трамвай подошел, он вдруг снимает калоши. Так и уехал, а калоши остались на мостовой.
        Мы Сережке поверили: от Путаницы всего можно ждать. И только Сережка кончил рассказывать, вбегает Крякшин и кричит:
        — Ребята, бегите в уборную, Путаница моет руки колбасой.
        Конечно, мы побежали в уборную. Путаница стоял у рукомойника и намыливал руки ломтиком московской колбасы. Мылил, мылил, потом плюнул:
        — Тьфу, что за мыло такое! Срам один, какое низкое качество продукции!

2

        Он преподает у нас обществоведение. И какой молодец! Как пойдет говорить,  — волосы дыбом, глаза блестят, руками машет. Схватит кусок баранки и пишет ею, будто мелом, формулы на доске про прибавочную стоимость или что-нибудь другое. Потом вытащит из кармана платок, он всегда с доски платком стирает, и давай полировать доску, а доска и без того пустая. И все равно понятно, и никто не смеется, потому что очень ученый человек Путаница и всегда в самую точку бьет,  — хочешь, не хочешь, а заслушаешься. Мы и не поправляем его, если он оговорится или ляпнет что-нибудь, не в том дело, это всякий знает. Мы уже к этому привыкли. Ясное дело, когда человек в пяти местах лекции читает, здесь про одно, там про другое, а книги пишет про третье, можно и ошибиться.

        — Это — мелочи жизни,  — говорит Еремин.  — А такого другого — поищи. Он тебе все, что захочет, из книг вывернет и перед глазами поставит, как привинченное. Такого другого больше нет и не будет.
        Путаница — это наша главная гордость. Мы с Крякшей нарочно ходили в 64 школу послушать ихнего обществоведа. Куда! Далеко куцому до зайца.
        А все-таки один раз было у нас дело. Так нас Путаница насмешил, так насмешил,  — целую декаду мы потом хохотали. Как войдет в класс,  — мы смеяться, и он смеяться. И главное — нисколько он в этом не был виноват. Тут кто не спутает? Тут Путаница не виноват.

3

        Пришел он в тот день в ударе. Это по нему сразу видно. Сперва он долго молчал, ерошил волосы и смотрел насквозь. Он так всегда смотрит, если в ударе: уставится на тебя, а тебя не видит, будто ты стеклянный какой. Мы все уж знаем: если долго молчит, значит, не урок будет, а прямо кино. Даже свербит немножко: про что будет говорить. Говорить-то он должен был про японскую войну и про пятый год, это мы знали. А вот как повернет, и с какого боку начнет крушить? Будто кайлом каким замахивается, любо смотреть на него, когда так вот молчит.
        — Значит, ребята,  — начал он вдруг и протянул руку к портфелю,  — значит, ребята, сегодня мы будем говорить о последних феодалах. В старых учебниках много говорилось о феодалах. Там написано было, что в средние века феодальная система распространялась на всю Европу. Нас учили, что феодал — владелец земель и дворцов. Он — сюзерен, у него — свои вассалы. Они содержат его, платят ему подати, ходят с ним на войну. Феодалы устраивают турниры — поединки. Вот он едет, закованный в железные доспехи. Конь идет шагом. Это — тяжеловоз, битюг, как у наших ломовых. На бабках у него густые мохнатые щетки. Всадники сшибаются, это бесстрашные люди. Копье ударяется в латы,  — всадник падает с коня. Он лежит на земле, как железная кукла. Слуги поднимают его и сажают в седло… А вот феодал выезжает на охоту. Пять деревень подняты на ноги,  — мужики гонят дичь. Какая охота! Десятки ланей, сотни тетеревов! Дым костров застилает небо. В тех учебниках, по которым учились мы, эго было очень красиво. Замки, турниры, веселые своры псов… Теперь вы знаете, что такое феодализм. Вы знаете, что он был и у нас, вам видна
оборотная сторона медали. Вы знаете, как недавно мы разрушили в нашей стране остатки феодальной системы. Февраль и Октябрь смели их с лица земли. Красный Париж, как музейную редкость, хранит гербы и доспехи опрокинутых феодалов. Мы победили в турнире.
        Никто не поправил Степана Петровича: он говорил о Красной Москве, и никого не смутила его обмолвка. Мы ждали, о чем он будет говорить дальше.
        Но Путаница замолчал. Что-то случилось с его портфелем. Он ни за что не хотел открыться.
        Тогда я тихо встал и подошел к кафедре. Я протянул руку к портфелю, Путаница улыбнулся и закивал головой. Он понял, что я хочу помочь ему.
        — Да, да, пожалуйста.
        Он протянул мне портфель и отвернулся прежде, чем я успел его подхватить; портфель, как кулек с мукой, плюхнулся на пол, раскрылся, и из него вывалился сверток с грязным бельем (наверное, Степан Петрович пришел к нам прямо из бани); целый ворох листков, исписанных вдоль и поперек, рассыпался по полу. Путаница не заметил, как упал портфель, он говорил дальше. Я плохо слушал его, пока собирал листки. Мне хотелось сложить их по страницам, но третьих страниц попалось две и четвертых две. Всех страниц было по две.
        — Конечно, копии,  — подумал я.  — Это, верно, для книжки.
        Пришлось подбирать сразу две пачки. Пропади ты пропадом! Когда я кончил возиться с листками, Путаница рассказывал уже о Николае. Я прохлопал очень важное — причины японской войны.

        — Ничтожество этого последнего феодала необыкновенно ясно видно из его дневников. Надо вам сказать, что Людовик XVI вел свои дневники с такой аккуратностью, которой мог бы позавидовать каждый бухгалтер. На протяжении многих лет всякое, даже самое мелкое, событие заносилось им в дневник; именины Александры Федоровны, прогулки по Финскому заливу, завтраки и парады — все решительно, до последних пустяков, нашло свое отражение в дневниках Людовика. Их остались от него груды — толстенные томы, тысячи страниц… Я сделал ряд выписок из его дневников…
        Тут Путаница заерзал на стуле. Он посмотрел на меня, как на няньку, и я рад был, что могу уже дать ему подобранные по страницам листки.

5

        — Спасибо, Гаврилов,  — сказал Степан Петрович.  — Итак, я прочту несколько записей, сделанных Людовиком в 1904 году. Вот первая: «28 марта. Светлое воскресенье. В церкви пришлось похристосоваться с 280. Разгавливались с удовольствием. Лег спать около 4 часов. Встали в 9?. В 11 ? было большое христосованье — около 730 человек. Завтракал князь Орлов. Японцы оставили в покое наш флот в эту ночь».
        — «Разгавливались с удовольствием»,  — как вам нравится эта фраза? Вот о чем думает последний феодал в то время, когда тысячи его подданных погибают в далекой Манчжурии. Эшелон за эшелоном уходит на фронт, чтобы никогда не вернуться. Броненосец «Петропавловск» натыкается на мину, и вся команда идет ко дну. А последний феодал развлекается охотой.

        «22 апреля. Четверг. В час ночи поехал на ток около Гатчины, посчастливилось на этот раз, и я убил пять глухарей. Ночь стояла чудная. Вернулся домой в 5^1^/^4^. Спал до 9 ^3^/^4^. Было три доклада. Гулял долго. После чая подарил Алике немного вещей».
        «27 апреля. Ночью поехал в другой глухариный ток. Погода была теплая. Убил двух глухарей. Смотрел в саду молодую лошадь, поднесенную с Дону. Гулял. Обедали у себя и немного покатались».
        Степан Петрович отложил первый листок и стал подходить ближе к делу,  — как японцы взяли Порт-Артур. А пока взял второй листок.
        «2 апреля,  — прочел он.  — Дождь помешал охоте на козулю. Проповедь, вечерняя молитва. 6. — Прогулка пешком в Майль, чтобы посмотреть лошадей: застрелил две козули. 14. —Ничего; домашняя обедня, прогулка в карете и пешком в Гонар. 22 апреля — охота на оленя в Пор-Рояле, застрелил двух»…
        — Послушай,  — шепнул мне Крякша,  — он что-то путает. Он только что читал — 22 апреля царь охотился в Гатчине. А сейчас говорит — в каком-то Рояле. То были глухари, а то вовсе олень.
        Я пожал плечами.
        — Ну и что?  — говорю.  — Может, числа спутал.

6

        — Мы переходим к пятому году,  — сказал Путаница и достал из кармана часы. Он долго держал их стеклышком вниз и смотрел на заднюю крышку. Потом сунул обратно в карман.  — Вы знаете, как начался этот год, год, который можно назвать генеральной репетицией. 9 января рабочие Парижа со священником Гапоном во главе направились к Зимнему дворцу. Они верили, что Николай выслушает и удовлетворит их требования. Николай встретил своих подданных градом свинца.
        «Тяжелый день,  — записал в свой дневник император.  — В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Принимал депутацию уральских казаков, приехавших с икрой».
        — Вассалы еще верны своему феодалу,  — они привозят ему икру. О чем же тревожиться? Все в порядке. Взят Мукден, японский флот разгромил эскадру в Цусимском проливе. Николаю не до того,  — он справляет день рождения императрицы:
        «25 мая. Среда. Дорогой Алике минуло 33 года. Погода стояла отличная. Были у обедни в Большом дворце и завтракали с семейством. Гулял и катался в байдарке».
        Степан Петрович взял новый листок.
        «24 мая. Воскресенье. Вечерня. Вечерняя молитва. Прием вновь прибывших представителей трех сословий. Большой обед…»
        Чудное лицо вдруг стало у Путаницы: он поднял листок и уставился на него, будто клопа увидел или какое другое насекомое. Потом пожал плечами и снова начал читать:
        «25 мая. Визит в Медон».
        Тут Еремин крикнул с места:
        — Степан Петрович, вы читали уже 25-е.
        — Вот, вот. То-то я смотрю,  — почему это два раза одно и то же число.
        «27.  — Визит в Медон в 5 часов с четвертью. 28. — Визит в Медон в полдень. 29, — Прием депутации от дворянства… 30. — Визит в Медон пешком; охота на оленя в Маркусси,  — неудачная».
        Степан Петрович отложил в сторону свои выписки и сошел с кафедры. Ходит возле доски взад, вперед, вытирает платком пальцы, будто испачкал их мелом. Наверно, забыл, что урок идет. Потом опять плечом повел и дальше стал рассказывать.

7

        — Россия кипит. В конце сентября — в начале октября по всей стране — железнодорожная забастовка. В промышленных центрах — всеобщая стачка. Требования созыва Учредительного собрания. Пролетариат ощутил себя классом. Пули, нагайки, шашки. Но пролетариат наступает, 6 октября председатель комитета министров Витте просит царя принять его для беседы о положении страны,  — он предлагает конституцию. Но феодал занят. Он — на охоте.

        «7 октября. В 8 ? час. утра отправился с Дрентельном за Вастолово на охоту. День стоял холодный. Тем не менее облава вышла веселая и удачная. Всего было убито 326 штук, из них пера — 81. Мною: 1 фазанка, 1 глухарка, 12 тетеревей, 2 вальдшнепа, 3 серые куропатки, 4 русака и 12 беляков — всего 35 штук. Вернулся домой в 5 ?. Играл с маркером Яхт-клуба на биллиарде. Раз обыграл сто из 4 партий».
        — А вот еще одна запись:
        «1 октября. Охота на оленя в Медонском парке, взято два; поездка туда и обратно верхом. 5 октября. Охотился у Шатильонских ворот, убито дичи 81 штука, охота прервана событиями…»
        — Где это Шатильонские ворота?  — спросил Крякша.
        Степан Петрович откинулся на спинку стула.
        — В Версале.
        — А Версаль где?  — спросил Крякша.
        — Под Парижем. Это вроде нашего Петергофа.
        — А при чем тут Париж?  — спросил Крякша.
        Весь класс замер. Степан Петрович хотел что-то сказать и открыл было рот. Да так и остался с открытым ртом. Потом поставил локти па кафедру и закрыл руками лицо.
        — Запарился,  — шепнул мне на ухо Еремин.
        И вдруг кто-то хихикнул:
        — Хи-хи,  — раздалось в классе.
        Было очень тихо, и все слышали «хи-хи».
        Я обернулся к Крякше. Нет, это нс он.
        Смеялся сам Путаница.
        — Хи-хи,  — всхлипнул он и отвел руки от лица. На глазах у него блестели слезы, от смеха.  — Ребята, я спутал,  — сказал он.  — Это не тот феодал.
        Нам непонятно было, почему он смеется.
        — Как, не тот феодал?  — спросил Ванька.
        Но Путаница не мог говорить, он давился смехом.
        — Это ты виноват,  — выговорил он наконец и показал на меня пальцем.  — Ты мне спутал листки.

8

        — Я читал вам два дневника,  — дневник Николая и дневник Людовика,  — сказал Степан Петрович.  — В четыре часа в университете у меня лекция но французской революции.
        Тут Крякша сорвался с места. Он с разгону забылся и назвал Степана Петровича Путаницей.
        — Не может быть, Путаница,  — сказал он.  — Не может быть, чтобы два разных человека писали один дневник.
        Степан Петрович нисколько не рассердился. Может быть, он не заметил.
        — Эго два разных дневника,  — громко сказал он. Один написан был в пятом году, а другой в 1789.
        — А почему там сказано, что «события помешали охоте»?
        — Так это ж и есть французская революция,  — засмеялся Путаница.  — В этот день все население Петербурга — мастеровые, рабочие, торговки — отправились в Версаль просить Людовика, чтобы он переехал в Париж, поближе к Собранию генеральных штатов.
        — В Петербург,  — поправил его Еремин.
        — Да нет же, в какой Петербург!  — воскликнул Степан Петрович и встал со стула.  — Людовика усадили в карету и повезли в Париж, в Тюильри. В Тюильри ему негде было охотиться. Пришлось ему ездить далеко в Вильнев-де-Руа. Вот видите, что он пишет в 1791 году:
        «3 октября. Прогулка верхом в 9 часов в Вильнев-де-Руа. Убито 3 фазана. В 9 часов прием депутации Законодательного собрания; ехал туда и обратно в карете. В 5 ^3^/^4^ часа итальянская комедия — «Два охотника». У меня появился геморрой, пил сыворотку».
        Тут мы поняли, что на этот раз Путаница не виноват. Этих феодалов очень легко спутать.
        — Комедия про двух охотников,  — тихонько сказал Степан Петрович, и нам стало очень смешно. Еремин так хохотал, что сполз под парту. А мы с Крякшей и другие пошли к кафедре, чтобы разобрать дневники — отдельно Николая, отдельно Людовика. Мне все не верилось, что это правда, но Путаница показал нам и книжки, из которых сделаны были выписки.
        В это время прозвонил звонок.
        — Половина четвертого!  — схватился Степан Петрович.  — Мне надо бежать, а то я опоздаю на лекцию.
        — Погодите, мы не успели еще разобрать,  — сказал Крякша, но Путаница сгреб листки, как попало, и сунул их в портфель.  — Не надо, не надо. Я все равно спутаю,  — засмеялся он.  — Их уже спутала история.
        — Вот так история!  — фыркнул Еремин, вылезая из-под парты.  — А ведь правда, Путаница не виноват.

        ВТОРАЯ ПУТАНИЦА

1

        Самое скучное деле на свете — письменные зачеты.
        Сидишь, корпишь, в носу ковыряешь; а там посмотришь,  — и все написано не так, как нужно. Скачут слова, как блохи,  — нипочем не соберешь.
        Я и говорю Сережке Парфенову:
        — Давай, подъедем к Путанице, чтобы зачет писать сообща.
        — Как так, сообща?  — удивился Парфенов.  — Это тебе не горелки.
        — Вот именно, что горелки,  — говорю я.  — В одиночку работать — это одно головотяпство.
        — Идиотизм сельского труда,  — отозвался Еремин.  — Гаврилов, безусловно придумал дело. Сколотим бригаду и завтра же Путаницу возьмем за жабры. Пойдешь в бригаду, Крякша?
        Крякша только поморщил нос.
        — Скажешь тоже, бригада,  — буркнул он.  — Откуда только берутся такие умники? Ты что думаешь, за эту рационализацию Путаница тебе и вправду поставит зачет?
        — А конечно, поставит,  — сказал Еремин.  — Отчего не поставить? Хорошо напишем — поставит. А Гаврилова за идею предлагаю качать.
        На другой день Степан Петрович прочел нам темы.
        — Берем, что ли, Ходынку?  — сказал я Крякше.
        — Почему именно Ходынку?  — спросил Крякша.  — Что ты живешь там рядом, так это не резон.
        — А по-моему — резон. Я там всю местность знаю. И свидетели у нас есть.
        — Какие свидетели?  — спросил Ванька.
        — Потом расскажу. Значит, Ходынку?
        — Да ладно, бери Ходынку!  — махнул рукой Парфенов.  — Что там долго рассусоливать.
        — Степан Петрович, а можно нам бригадой?  — вдруг выпалил Еремин.
        Степан Петрович рассердился.
        — Сядь, сядь, ты только что выходил. Что ты — Маленький, каждую минуту в уборную бегать? Погоди, сейчас будет звонок.
        — Да мне вовсе не в уборную,  — взмолился Еремин.  — Я только хотел…
        — А? Что?  — спросил Путаница и отложил в сторону книгу.
        Тут я вышел вперед и все ему рассказал. Он с первого слова понял, в чем дело, и улыбнулся.
        — Кто же у вас входит в бригаду?  — спросил он, сходя с кафедры.
        — Я, Еремин, Крякшин, Сережка Парфенов и Ванька.
        — Ванька — это ты?  — ткнул он пальцем Ваньку.
        — Да,  — сказал Ванька.
        — Что ж, это очень хорошо,  — кивнул головой Степан Петрович.  — Ну, смотрите. Бригада — это ответственная штука. Тем более — первый опыт. Если вы подкачаете, трудно будет другим начинать,  — тогда уж бригадам крышка. А кто у вас будет старший?
        — Как старший?  — переспросил Ванька.
        — Ну, бригадир?
        — Я!  — крикнул Крякша.
        — Я!  — крикнул Парфенов.
        — Я!  — крикнул Еремин.
        Мы с Ванькой тоже не опоздали. Все крикнули сразу.
        — Значит, единогласно,  — засмеялся Путаница.

2

        Первым долгом мы каждому из нас дали конкретное задание. Ванька с Парфеновым прямо из школы двинули в Музей Революции, посмотреть чашки, которые царь раздавал народу. Еремин и Крякша пошли в библиотеку за литературой, где про Ходынку. А я взялся раздобыть живого свидетеля. Живой свидетель — это Синичкин, сапожник, который живет в Стрельненском переулке. Он сам себя так называет.
        — К восьми часам чтобы все собрались в переулке,  — сказал я.  — Как-нибудь его уломаю. Чур, не опаздывать.
        Только стемнело, я постучался к сапожнику.
        — А, наше вам с кисточкой, милачок,  — сказал он, и я сразу увидел, что нам будет удача: Синичкин немножко был пьян.
        — Небось, опять за варом? Можно можно, гражданин Гаврилов.
        Он забыл, что я вырос; прежде всегда я бегал к нему за смолой для стрел. Но я и виду не подал: даже будто обрадовался вару: он дал мне большой кусок — на десяток стрел хватило бы.
        Мы долго болтали про всякую всячину. Потом я решил, что уже пора.
        — А мы сегодня вспоминали про вас, товарищ Синичкин,  — сказал я ему.  — Как раз у нас в школе сегодня про Ходынку учили.
        Синичкин отложил в сторону рашпиль и затянулся.
        — Да,  — сказал он, щурясь от дыма,  — не понять вам этого, милачок. Пожили бы с мое — и школы не надо.
        Он замолчал и даже закрыл глаза.
        — Сейчас начнет рассказывать,  — подумал я.  — Как бы теперь позвать ребят? Может они и не пришли еще?
        Мне помог сам Синичкин.
        — Эх, теперь бы пивка,  — сказал он.  — Слетай, милачок, будь другом.
        Он пошарил в ящике и отсыпал мне медяками двадцать восемь копеек. Потом дал мне пустую бутылку.
        Ребята ждали па улице. Все были в сборе.

        — Ну, что?
        — В самый раз,  — сказал я.  — Только сбегать в палатку.
        Еремин сердито посмотрел на бутылку, которая была у меня в руках. Понятно, у него у самого отец — алкоголик.
        — Ничего,  — сказал я.  — Наука требует жертв.

3

        Ванька, Крякша и Сережка Парфенов сидели на кровати. Мы с Ереминым — у стола.
        — Конечно,  — говорил Синичкин,  — теперь времена другие. А тогда… К примеру, взять хоть меня. От царя, от самого императора получить подарок! Все лезли, и я полез. Главное дело — из деревень понаехало. И еще скажу — распорядительство никуда. А почему никуда — очень просто, почему. Первым долгом — палатки поставили тесно,  — двоим не пройти. А еще много беды было от ям. Бараки сгрохали у самого рва — был тогда ров на Ходынке, между прочим, глубокий. Колодцев, и тех не закрыли.
        Нам бы, конечно, способней итти от Ваганькова, а тут приказ: только с шоссе, от Тверской заставы. Сжали нас между бараками — не дыхнуть. Артельщики бросают подарки прямо в народ,  — узелки с гостинцем и, между прочим, отдельно сайки. Мы бы рады шкуру учесть — куда! Задние напирают. Д пыле — больше. Братишку я вытащил наверх — он пошел себе по головам. Кого и задавят — ему упасть некуда. Мертвый идет, только что голова болтается.
        Прижали нас ко рву, я упал, на меня еще. А пришел в чувство — подо мной десять покойничков, надо мной — пятнадцать. Как в живых остался — сам не знаю. Кость у меня широкая.
        Синичкин налил себе еще пива. В углу под обоями зашебаршела мышь.
        — Вот тебе и коронация. Восшествие на престол. От нового, стало быть, царя — подарочек. Запамятовал я, сколько тогда подавили,  — не то восемьсот, не то тысячу.
        — 1282, — шопотом сказал Еремин.

4

        Был бы я Наркомпрс~ — обязательно отменил бы письменные зачеты. Как Синичкин рассказывал, а потом еще книжки прочитали,  — глаза закроешь, а все перед глазами стоит. Ну, чего там еще писать про это?
        Канителились мы три дня всей бригадой. Скучно стало — хоть брось. Переписывай еще набело. А к чему?
        — Ребя,  — говорит Сережка Парфенов.  — А что, если нам Путаницу поддеть?
        — Как так, поддеть?
        — А очень просто. Как он тогда с дневниками — Николая и Людовика спутал. Давайте наврем.
        Я посмотрел на Крякшу.
        — А ведь он не заметит, это правда.
        Еремин рассердился.
        — Ну вас,  — говорит,  — с вашими выдумками. Всю работу испортим.
        — Как же, испортим. Путаница — да чтоб заметил!
        — Пиши — Людовик,  — сказал я Ваньке.  — Пиши, пиши!
        — Как же писать-то?  — спросил Ванька и положил перо.
        — Эх, ты, чудило,  — сказал Крякша.  — Давай сюда.
        «Во время коронации Николая II, в 1896 году,  — прочел он,  — случилось страшное несчастье».  — Я пишу — Людовика XVI,  — так? «Во время коронации Людовика XVI в 1896 году…»
        — Погоди, ты и год измени,  — сказал я.  — Это не штука, одно имя.
        — Ладно. Я пишу — тысяча семьсот…
        — Семидесятый.
        — Семидесятый, так семидесятый,  — согласился Крякша.  — А ведь здорово! «Во время»… Стой, мы и здесь изменим. Чего б это написать вместо коронации?
        — Пиши — рождения,  — сказал Сережка Парфенов.
        — Ну, чего там рождения? Я лучше напишу — женитьбы. Давай его поженим!  — «Во время женитьбы Людовика XVI в 1770 году, случилось страшное несчастье. В Москве…»
        — Нет, уж ты пиши — в Париже,  — не вытерпел Еремин.
        — Правильно,  — согласился Крякшин.  — «В Париже устроены были гулянья, улицы и площади были иллюминованы».  — Чего будем менять?
        — Погоди, валяй дальше.
        — «На Ходынском поле…»
        — Ходынское поле — к чорту,  — сказал Сережка.  — Какое в Париже Ходынское поле? Пиши — на Королевской площади.
        — Есть, капитан,  — ответил Крякша.  — «На Королевской площади поставлены были палатки; оттуда Людовик — так, что ли?  — приказал раздавать народу гостинцы. Около этих палаток опались незасыпанные рвы и канавы. Когда народ бросился за царскими»…
        Крякша перечеркнул «царскими» и написал «королевскими». Потом стал читать дальше:
        — «Когда народ бросился за королевскими гостинцами, сайками и всякой дрянью»…
        — Почему — дрянью?  — спросил Ванька.
        — Да ты не перебивай. Потому что протухло.
        «И всякой дрянью,  — произошла страшная давка. В ней было задушено»…
        Крякша высунул язык на бок и вместо 1282 стал писать другое число. Он написал почему-то 132 000 000 00 и продолжал еще насаживать нули, но тут Еремин сказал:
        — Хватит, я тоже хочу — и рванул к себе лист, так что краешек оторвался и получилось только 132.
        Ванька взялся к завтрашнему дню все чистенько переписать, и мы разошлись по домам.

5

        Степан Петрович пришел в класс сам на себя непохожий. На нем был новый серый костюм — прямо из Москвошвея. А в отвороте пиджака, через петлю, пропущена была красная гвоздика. Конечно, мы фыркнули, когда он взошел на кафедру.
        — Факт, он влюбился,  — довольно-таки громко крикнул кто-то на задней парте. Путаница покраснел, как рак.
        — Ну, как наши бригадники?  — выдавил он наконец.
        Мы встали и подошли к кафедре. Ванька сейчас же подал ему работу.
        Путаница низко-низко опустил лицо над тетрадью, чтобы не было видно, какой он красный.
        Он так сидел очень долго. Потом… Потом… Очень трудно рассказать, что было потом.
        Мы, все-таки, здорово дрейфили, что он заметит Людовика. Но Путаница — ничего: читает, читает, уткнулся носом в тетрадь. И вдруг — вдруг он протягивает руку к боковому карману, где у него всегда торчит самопишущее перо, и вытаскивает оттуда губную помаду. Мы хорошо разглядели, что это помада. Потому что Путаница повинтил ее, как перо, и с нее упала крышка.
        Одну минуту Степан Петрович держал помаду в руках и смотрел на нее, как на какого заморского зверя. Потом быстро сунул ее в другой карман.
        Сережка Парфенов надулся, как шар, и вдруг нырнул, будто у него развязался башмак.

        Путаница долго сидел и молчал. Видно было, что он никак не решится поднять глаза.
        Наконец он собрался с духом.
        — Будьте добры мне ваши зачетные книжки,  — сказал он.  — И ручку, пожалуйста.
        На первой парте лежала Ванькина ручка. Мы схватились за нее впятером.
        — Это хорошая, обстоятельная работа,  — сказал Путаница.
        Он поставил нам всем зачет.

6

        — Что я говорил?  — повторял Сережка.  — Видишь, он не заметил.
        — Это из-за помады,  — сказал Еремин.  — Конечно, из-за помады. Он так смутился, может и совсем не прочел.
        — Ну, это глупости,  — сказал я.  — Прочесть он прочел во всяком случае. Иначе не стал бы писать зачет.
        Несколько дней мы звонили по всей школе, как накрыли Путаницу. Ванька даже всем показывал наше сочинение. А потом рассказали Путанице, что он пропустил у нас кучу ошибок.
        — Помилуйте,  — ахнул Степан Петрович,  — неужели я так рассеян? Я даже помню — у вас все было очень правильно. Ну-ка, ну-ка, покажите тетрадку. Мне даже самому интересно, какие это я пропустил ошибки.
        Ванька торжественно вытащил из сумки тетрадь и вручил ее Путанице. Тот перечел все от начала до конца и сказал, что ошибок в работе нет.
        Крякша даже подпрыгнул.
        — А Людовик,  — крикнул он.  — А Людовик?
        — Людовик?  — удивился Путаница.  — Людовик — Людовик и есть. Так у вас ведь и написано — Людовик.
        — А где Николай?
        — Николай? При чем же тут Николай?
        Путаница в недоуменьи посмотрел на Крякшу, потом на меня.
        — А Москва? Ведь мы написали — Париж!  — не вытерпел я.
        — При чем тут Москва? Ну, конечно, Париж,  — сказал Путаница.  — Только надо — не Королевская площадь, а Улица Короля; но это мелочь, а не ошибка. Она называется по-французски Рю-Рояль.
        У нас глаза полезли на лоб.
        — Опять рояль,  — сказал Крякша.  — Что ты с ним будешь делать!
        — Степан Петрович,  — возмутился Еремин,  — вы опять все спутали.
        — Нет, дорогие мои, на этот раз что-то спутали вы. Совершенно верно, что в 1770 году, во время женитьбы будущего короля Франции, Людовика XVI, произошло несчастье. Народ кинулся за подарками, началась страшная давка. Улица упиралась в канаву; из этой канавы потом вытащили десятки трупов. А всего погибло тогда, в погоне за королевскими сайками, 132 человека. Так у вас и написано. Я и поставил зачет.
        — По русской истории?  — крикнул Сережка.
        — Почему по русской?
        Путаница пожал плечами и отступил на шаг назад.
        — Почему по русской?  — переспросил он снова.  — Я не ставил по русской.
        — Как не ставили,  — вскочил Ванька.  — Посмотрите сами!
        Степан Петрович ткнулся носом в Ванькину зачетную книжку и просиял.
        — Ну да, не ставил! Я вот где поставил, в истории Запада.
        Мы все схватились за свои книжки.
        — Сами вы — путаники,  — сказал Степан Петрович.
        Нам нечем было крыть. Зачет у всех стоял в одной и той же графе.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к