Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Георгиевская Сусанна: " Тётушка Зубная Боль " - читать онлайн

Сохранить .

        Тётушка Зубная Боль Сусанна Михайловна Георгиевская

        Повесть для малышей про девочку Машу, которая приехала с папой в Эстонию и там нашла себе друзей…

        Сусанна Михайловна Георгиевская
        Тётушка Зубная Боль
        

        Глава первая. Сад тётушки Милэ
        

        Всё было бы хорошо, всё было бы прямо-таки отлично, если бы по вечерам на землю не ложились тени.
        Однако надо всё по порядку, с начала, с начала…
        …Девочка Маша (она всего несколько дней как приехала с папой в Эстонию) всё время удивляется и вздыхает: ей уже пять лет, но никогда она не видала такого!
        Вот он, сад около города Таллина,  — очень маленький, но необыкновенный: места здесь нету, до которого не дотронулись бы руки тётушки Мил? — хозяйки.
        Цветы, трава и деревья здесь, как и повсюду, растут из самой земли, но ещё вдобавок в горшках и кадках, как будто им не хватило места в саду. А где бы вы думали стоят горшки и кадки?
        А на камнях!
        Ну, а какие эти садовые камни? Вот то-то и оно! Не какие-нибудь обыкновенные, которые вечно лежали тут. Ничего подобного… Их собрала и приволокла в свой сад тётушка Милэ.
        Она говорит, что камни, как и растения,  — часть земли. Особенно северной. Особенно той, что близко от моря. Вот она и подумала, что они должны быть частью её небольшого сада.
        В других садах, если в них густая поросль кустов, то между кустами — земля. Земля и земля. А здесь меж кустов — посыпанные жёлтым песком дорожки, такие узкие, что по ним не пройти.
        В несколько шагов — садовый участок тётушки Милэ и совсем недалеко от города. А в нём… бассейн! Видали? Не такой, чтоб очень широкий и длинный, но в этом бассейне могли бы поплавать гуси. Да нет! Пожалуй, всё же не гуси, а гусенята. Но гусей здесь нет. Для кого же тогда?
        Бассейн весь выложен камнем; когда идёт дождь, он наполняется водой, по его поверхности бьют дождевые капли: плюх-плюх, плях-плях.
        Но и это ещё не всё.
        Посредине сада стоит камин.
        Может, вы и внутри домов никогда не видывали каминов? Ведь говорят, они бывали только в старых-старых домах. Когда на улицах становилось холодно, в каминах горел огонь.
        А тут — никаких тебе стен: сад как сад, и вдруг посредине сада — камин… Зачем?..
        Когда тётя Милэ разводила по вечерам огонь, пламя в камине казалось не красным, а беловатым, потому что ночи здесь белые.
        Говорят, такие ночи бывают только на Севере. Они приходят, когда наступает лето. Не темнеет над землёй небо, хотя солнце куда-то всё же закатывается.
        Светлое, как огромная серая простыня, висит над землёю небо. И нет в нём звёзд, и нет полумесяца. Нет и тьмы, про которую говорят: на землю спустилась ночь. Ночь-то ночь, только белая — вот как здесь её называют!
        Поэтому не становится красным огонь в камине у тётушки Милэ. Он белый — не спорит с темнотой. А она сидит и любуется на огонь — Маша сама видала.
        За изгородью сада тёти Милэ — дорога!.. По ней спокойно и величаво катит на велосипеде трубочист, через плечо у него перекинута лестница. Человек в саже — весь с головы до пят: ведь это он проверяет тягу в каминах и печах.

        Когда он проезжает мимо дома тётушки Милэ, она всегда его окликает и чем-нибудь потчует.
        Была она женщина добрая и угощала всех, кого ни попало: хоть мальчика, а хоть девочку.
        У неё в буфете и на столе всегда очень много мармелада, и недорогих вафель, и слив, и яблок. Некоторые сливы и яблоки прямо из сада — ведь на яблонях (как оно и положено) растут яблоки: белый налив, ранет и антоновка.
        Но вот чудеса! Если ты возьмёшь ненароком с тарелки яблоко, совершенно похожее на другое, то иногда вместо терпкого его вкуса во рту окажется что-то похожее на рассыпчатое тесто. С привкусом миндаля. Чудеса, да и только! Верно?
        А тётя Милэ, чтоб было ещё чудесней, хохочет и говорит: «Мар-ци-пан!»
        Вот и думай что хочешь! А?..

        Глава вторая. Длинная тень
        

        Маша с папой приехали из Москвы. В Москве Машин папа работает на фабрике «Красный Октябрь» — на той знаменитой фабрике, где делают шоколады и мармелады. Его прислали в Таллин на фабрику «Калев», где тоже делают шоколады и мармелады, чтоб он поглядел, нельзя ли чему-нибудь дельному научиться на фабрике «Калев».
        И вот они прибыли в Таллин и поселились у хорошей знакомой папы — тёти Милэ, в её пригородном домишке.
        Папа у Маши был молодой, удалой, весёлый. Ещё бы! Ему хорошо жилось: каждый день он, сколько ему угодно, наедался шоколаду и мармеладу.
        Так и жили они втроём: отец — что ни день, он ездил в город, Маша — она гуляла в саду под присмотром тёти Милэ, а тётя Милэ — у неё был отпуск — с утра до вечера поливала кусты и грядки.
        Хорошо ещё, что в соседнем доме жил человек, которого звали Ганс. Гансу минуло семь лет, и Маше было с кем слово сказать. Его папа был русский, а мама — эстонка, поэтому он умел говорить и по-русски и по-эстонски. Мальчик приехал на лето в гости к своему деду. Дед был очень умный, солидный дедушка. Но и Ганс был неглупый мальчик. Он хорошо читал, считал и придумывал разные разности. И разные разности рассказывал ему дедушка. А Ганс их отлично запоминал. Ганс и сам умел хорошо рассказывать сказки, а Маша отлично умела слушать.
        Она совсем не мешала тёте Милэ.
        Тётя Милэ и Маша ходили вдоль грядок и улыбались друг другу — молча, не говоря ни слова…
        Тётя Милэ совершенно особенная, удивительная — вся золотая: волосы ярко-рыжие, щёки и нос в веснушках, таких, как будто на носу и щеках у неё очень много маленьких солнц. Когда она улыбалась, становилось видно, что у неё два красивых передних золотых зуба. Маше очень хотелось бы иметь хоть один такой блестящий, золотой зуб. Но ничего не поделаешь, у неё и вообще то не было никаких передних зубов: молочные зубы у Маши выпали. Выпали, и не видно было, чтобы взамен прорезался хотя бы один золотенький.
        А тётя Милэ улыбалась почти всегда. Ещё бы! Ведь у неё такой расчудесный сад! Одно только огорчало её: она никак не могла объясниться с Машей. Ведь тётя Милэ эстонка — она говорила и пела по-своему, по-эстонски, а Маша русская — она понимала только по-русски.
        Поэтому если тёте Милэ, например, хотелось сказать ей: «Маша, иди-ка в дом и пей молоко»,  — она кричала: «Ганс! Ганс!»
        Из соседнего дома сейчас же выходил умный Ганс. Он останавливался у изгороди.
        — Маша, тётя Милэ велела, чтобы ты пошла в дом и выпила молока.

        — Маша,  — сказал он однажды шёпотом,  — ты видела? Нет, погляди, погляди… Вот он, вот!.. Теневой человек у изгороди.
        — Какой ещё такой теневой человек?
        И вдруг Маша сама увидела…
        От большого дерева, что на той стороне проезжей дороги, когда садилось солнце, осторожненько отделилась тень. Очень длинная!.. Высокая, узкая…
        Был ветер — ветки дерева едва приметно раскачивались, и получалось, что человек закутан в плащ. Плащ шевелится. А зубы у человека подвязаны были большим носовым платком. Кончики носового платка — словно уши у зайца.
        Никто почему-то не обращал на него внимания. Странные люди взрослые. Им бы только работать, кататься в автобусах, троллейбусах и загорать.
        Теневой человек опирался локтем об изгородь… Вот он, вот!.. На голове у него большущая шляпа, накидка вздувается на остроконечных плечах. Бедняга подпирает свободной рукой раздутую щёку…
        — А ты слышала, Маша, что он сказал?  — шёпотом спросил Ганс.
        — Нет,  — ответила Маша.  — А чего он такое сказал?
        — «Грамапутра, гу-гу! Грамапутра, гу-гу!» — ответил Ганс.
        — Это что ж?.. По-эстонски?
        — Не по-эстонски. По-сказочному… Но я понимаю… Я понял всё! Он бормочет: «Тётушка Зубная Боль!.. Гу-гу! Сжалься, сжалься, тётушка Зубная Боль!..»
        …Ганс и Маша стояли по разные стороны изгороди. Мальчик смотрел на Машу сквозь прутья высокой изгороди голубыми блестящими смеющимися глазами.
        — Слышишь, он опять говорит: «Грамапутра, гу-гу, грамапутра, гу-гу!» — «Тётка-а Зубная Боль! Пожалей, пожалей меня, тётка Зубная Боль!» Мне его очень жалко!  — вздохнул потихоньку Ганс.  — И подумать только, как у него развезло щёку! Мой дедушка говорил, что это от сырости болят зубы. А ещё они очень болят от сладкого.
        — Мне его тоже жалко!  — сказала Маша.  — Так жалко, так жалко! Бедняга! Ганс, а Ганс… Ну, а ещё чего говорил твой дедушка?
        — Ого-го!  — отвечал ей Ганс.  — Дедушка, он — ого-го-го! Он много, много чего говорит. Он мне рассказал про эту тётушку, про Зубную Боль.

        Глава третья. Сказочник Андерсен, тётушка Зубная Боль и дедушка Ганса с острова Саарема
        

        Совершенно ясно, что раз у дедушки Ганса был внук, он ему рассказывал сказки. Дедушка Ганса не какой-нибудь обыкновенный дедушка — каменотёс; он родился в Эстонии, на острове Саарема, где до сих пор живут мельницы. Очень старые мельницы, крылья которых отбрасывают длинные тени на землю: волшебные тени, если хотите знать.
        А ещё на этом острове живут рыбаки.
        Все они хорошо поют и чудесно умеют рассказывать сказки. Такой уж это особенный остров — остров Саарема, на котором родился дедушка. Ткни там пальцем в любого человека — и можешь быть уверен, он хорошо поёт. И знает множество сказок.
        Вот и дедушка Ганса знал множество замечательных сказок.
        И раз у него был внук, он ему, как всякий хороший дедушка, что ни вечер, рассказывал сказки.
        Это он, например, рассказал Гансу про Андерсена…
        Ганса-Христиана Андерсена. Не слыхали? Не может такого быть!
        Андерсен — главный на свете сказочник: это он сочинил про утёнка, который стал лебедем, про Дюймовочку и про игрушечного солдатика.

        — И вот один раз,  — рассказывал Маше Ганс,  — когда Андерсен был в Италии, очень тёплой стране, где нету печек — не веришь?  — шёл дождь. Шёл и шёл. День, другой, третий… И вот, понимаешь, знаменитый сказочник сильно озяб. До того озяб, что у него разболелись зубы.
        Андерсен вернулся к себе домой и написал сказку про бедного студента-поэта и про страшную тётушку Зубную Боль.
        Андерсен догадался — ты понимаешь, Маша?  — ну, в общем, он сочинил, что тётка Зубная Боль днём очень добрая и хорошая тётушка. Всех вокруг она угощает сладким. А от этого, понимаешь, как следует портятся зубы!.. И как будто у этой добренькой тётушки взрослый племянник — студент.
        И вот один раз племянник лёг спать, а уснуть не может: зубы, зубы болят!
        И вдруг он видит, что посредине комнаты сидит тощая, злая тётка, очень похожая на его дорогую тётушку…

        Она сидит, тихонько играет на скрипке и тонко, тонко поёт: «Пусть у тебя как следует разболятся зубы! Я уморю тебя. Ты меня попомнишь! Когда у человека зубы болят, ему не до радостей, не до сказок, не до стихов. Это я — тётка Зубная Боль. Я сильнее всего на свете…» Так, понимаешь, тихо и страшно пела она!
        — Очень страшно!  — сказала Маша.
        — А её племянник, ну, этот студент, он ве-есь скорчился и даже заплакал от зубной боли. Но он не сдался, взял и тихонечко убежал. Но с тех пор у него всё время зубы болят. Вот и всё, Маша.
        — То есть как это всё?! А дальше?  — растопырив от удивления пальцы, спросила она.
        — А дальше — нету. Сказано всё! Дед объяснил, что Андерсен потерял конец этой сказки.
        — Так где ж её конец? И что стало с бедным племянником?  — расширив глаза и глядя на Ганса, спросила Маша.
        — Не знаю,  — грустно ответил Ганс.  — Дед мне столько всего рассказывал: про утёнка, про пароход, который оброс ракушками, про путешествия и про разные страны… А про это не рассказал. Только то и сказал, что у сказки нету конца… Маша, а Маша!.. Он, наверно, хочет, чтоб я догадался сам?

        Глава четвертая. Час теней
        

        В предвечерний час, когда над землёй стояло светлое небо без солнца, к садовым участкам, где жили Маша и Ганс, каждый день подходил тот самый — вы помните?  — удивительный человек. Человек кособочился и был тощий до невозможности. Щека, как всегда, у него подвязана и раздута.
        Он появлялся в тот час, когда с моря, которое неподалёку, дул лёгкий солёный ветер… И ничего удивительного в этом не было, что на человеке всегда развевался плащ.
        — Грамапутра, гу-гу! Грамапутра, гу-гу!
        И Ганс догадался: это тот самый тёткин племянник!
        — Грамапутра, гу-гу! Грамапутра, гу-гу!..
        И вдруг человек начинал потихоньку светлеть. Словно бы растворялся в белёсой ночи.
        Загорались окна в домах, блеск их живого тёплого света пронизывал белизну сумерек. Но хоть ночь и не наступала, хотя вечер был вроде бы ненастоящий, это был всё же вечер, час сказок — так заколдованно и удивительно всё выглядело кругом.
        Ложились спать в лесу муравьи, ложились спать бабочки — они знали: хоть белый вечер, а всё же — вечер.
        Вслед за вечером приходила ночь, всё такая же светлая. Но это был час, когда люди спят, а вокруг оживают сказки.

        — Нам надо ему помочь — разыскать эту тётку Зубную Боль!  — громким шёпотом сказал однажды Ганс Маше (ведь он был догадливый мальчик, к тому же внук сказочника).  — Нельзя спокойно глядеть на то, как мучается человек… У него флюс. Ты же видишь, как у него ужасно раздуло щёку.
        — Раздуло,  — покорно сказала Маша.
        Ребята шептались, а на дорогах сада уже лежали легчайшие тени от изгороди; каждый горшок с цветами нашёл своего короткого двойника, словно брата, который прятался целый день. Стал отчётливо слышен шум моря. А раз начинался прилив, это значило, что поднялся ветер. От деревьев в лесу, напротив проезжей дороги, отделились длиннющие тени — колеблющиеся, прозрачные.
        И опять, опять подошёл человек в большущей шапке к саду тёти Милэ. Он опёрся плечом об изгородь, заслонил ладонью опухшую щёку, повязанную платком. И видно было, и можно было легко догадаться, что он просит детей о помощи.
        — Грамапутра, гу-гу! Грамапутра, гу-гу!..
        Из дома вышла тётя Милэ. Взяла огромную лейку и обошла сад. Неужели она одна ничего не слышит?
        — Нет, мы должны найти эту тётку Зубную Боль!  — решительно сказал Ганс.
        — Мы её найдём! Вот увидишь, увидишь!..  — подумав, сказала Маша.
        — Ночью я догадался,  — ответил Ганс,  — что тётка Зубная Боль живёт в этом городе, в Таллине! Поняла? Поэтому он сюда и приходит.
        — Конечно!  — ответила Маша.  — А раз она здесь, мы найдём её и спасём племянника. Ладно, Ганс?

        Глава пятая. Взбитые сливки
        

        Сегодня утром окончился отпуск у тёти Милэ. Она надела свой синий комбинезон, уселась на мотоцикл и укатила в город — работать.
        Не успело облако пыли рассеяться за её мотоциклом, как двое тут же вышли на улицу — каждый из калитки своего сада. Ганс и Маша взялись за руки и пошли. Началось путешествие — дети отправились в погоню за тётушкой Зубной Болью.
        — Она, конечно, живёт там, где сладкое,  — тихим шёпотом говорил Ганс.
        — Хорошо,  — отвечала Маша.  — Мой папа тоже работает там, где сладкое.
        — Я знаю, куда идти,  — шёпотом продолжал Ганс.  — Я помню, в городе есть один очень хороший коффик.
        — Что за коффик?
        — Кафе по-русски… Там много сладкого. Мы были два раза с мамой и дедушкой. Если надо, так мы обойдём весь Таллин! Если надо… Устала?
        — А знаешь что? В буфете у тёти Милэ тоже много разного сладкого…
        Ганс ответил сурово:
        — Ты, кажется, хочешь домой? На словах смелая, а на деле — трус!.. Так выходит, по-твоему? Пожалуйста, я не держу тебя, возвращайся!
        Но стоило Маше только представить себе, как она одна вернётся на дачу и будет гулять по участку, где нет сегодня даже тёти Милэ,  — и она поняла, что не выдержит одиночества. Маша не знала, что означает это большое слово. Она чувствовала его. Одиночество — это значит не будет Ганса.
        — А мы найдём дорогу назад?  — тихонько спросила Маша.  — Может, нам разбросать камешки?
        — Ты забываешь, Мария, что мне уже минуло восемь лет! Ты со мною не пропадёшь. Вот, гляди — кошелёк! В случае чего мы доедем назад в трамвае… Мы даже можем, если захочется, съесть по два эскимо или взбитые сливки.
        — Он, наверно, ел много взбитых сливок?
        — Кто?
        — Теневой человек! Племянник!
        — Ладно. Меньше слов — больше дела!
        Вперёд!.. И только вперёд!
        Не стало видно калитки дачи тёти Милэ и розового куста у забора. Далеко ушли. Впереди — дорога и солнце. Позади — дорога и солнце.
        Увидев это, Маша вздохнула и даже споткнулась.
        — Мария, или ты возьмёшь себя в руки, или я тебя отстраню!..  — сказал Ганс.
        Мальчик захлебнулся и не договорил. Лицо его выразило решимость.
        Вперёд!.. Вперёд!..
        Они шли молча. Плавился под ногами асфальт проезжей дороги. Всё вокруг как будто бы пожелтело от зноя. Ни один человек не пускался в дальнее странствие в этот час. Даже туристы и те купались. Лежали и загорали на берегу.
        Вперёд!.. Ни шагу назад!..
        По левую руку Ганса и Маши показалась гора. А на горе — дом. А стены дома из чего бы вы думали? Из стекла. И что бы, вы думали, было написано на стеклянном доме? Большими буквами: РЕСТОРАН.
        — Первый привал,  — сказал Ганс.  — В ресторане бывает сладкое. Мы сейчас обследуем. Может быть, тётушка Зубная Боль притаилась там?
        — Ладно,  — кивнула Маша.
        Вверх, всё вверх, вверх… Энергичней, живее.
        В свете солнца блестит, горит и сияет здание большого нового ресторана — гордости города. Ресторан весь стеклянный. Стеклянные у него не только стены и потолок, даже внутри решительно всё стеклянное. Сквозь стёкла сияет море. Оно ложится на пол короткими волнами.
        В ресторане стоит человек. В белой куртке. Волосы у него длинные, как у женщины.
        Ганс останавливается и подозрительно смотрит на человека. Маша толкает Ганса в бок и настороженно говорит:
        — Здравствуйте.
        — Ага-а-а,  — просияв, отвечает им человек,  — я догадался! Вам хочется взбитых сливок. Пройдите в соседний зал.
        — Сразу предложил нам сладкое. Может, это тётка Зубная Боль?
        — Тише! Надо это проверить!  — строго говорит Ганс.
        Человек в белом провёл их в соседний зал… А в этом зале не было потолка. Потолком было небо. А посредине неба стояло солнце. А на полу, там, где отсветы солнца,  — столы. А сбоку от каждого столика был камин! И в каждом камине жарко пылали угли, совершенно так же, как по вечерам в камине в саду у тёти Милэ. Когда Ганс и Маша сели к столу, человек принёс им по огромной порции взбитых сливок.

        — Прикажете рассчитаться?
        — Прикажем,  — ответил Ганс. И достал десятку. Ему её на Новый год подарил папа. Она лежала, красиво сложенная, в кожаном кошельке, который ему подарил дедушка.
        — Вы… вы дяденька? Или тётенька?  — вежливо осведомилась Маша.
        — Чего-о-о?
        — Не обижайтесь, пожалуйста,  — ответил Ганс.  — Волосы у вас длинные… А нам всё это очень важно. Мы… Мы ищем тётушку Зубную Боль!
        — А разве бывают такие тётки?  — искренне удивился дяденька в белой крахмальной куртке. Он даже вытаращил глаза, покачал головой, тряхнул своими женскими, длинными волосами и захохотал громким басом.
        ОН… Не она. По выражению лица это сейчас же сделалось видно. Ганс догадался. Всё же он не какой-нибудь обыкновенный мальчик, он — внук дедушки с острова Саарема.

        Глава шестая. На выставке
        

        На той же горе, в большом парке,  — куда там участок тёти Милэ!  — раскинулись павильоны. У входа — стол. У стола — кассирша. Над ней стеклянные буквы: «Выставка».
        — А есть у вас что-нибудь сладкое?  — спрашивает Маша.
        — Как не быть. У нас изобилие сладкого. Но его даже трогать нельзя, ребята. Предупреждаю. Посмотреть — и всё. Павильон номер пять. Не забудете? Не заблудитесь?

        На крышке от шоколадной коробки — бабушка. Она держит в руке чулок. В чулке две блестящие спицы. На крышке от другой коробки — дед. Он держит пивную кружку, в кружке пенится пиво. Пена от пива — серебряная. Бабка с дедкой в костюмах всех цветов радуги — красных, жёлтых, сиреневых. Рядом всё те же коробки, только без крышек, а в них конфеты из шоколада. Каждая шоколадина завёрнута в разноцветные бумажки — фантики.
        Поглядишь — и поймёшь, что у каждой из шоколадинок своё выражение шоколадного личика. Каждая говорит своим шоколадным голосом. Они умеют, должно быть, по-всякому разговаривать с любой девочкой, любым мальчиком. Им выковали самые разные шоколадные голоса: квадратные, круглые, продолговатые, гладкие и пупырчатые.
        «Я самая красивая на земле шоколадка. В самой пёстрой обёртке. И самая вкусная. Не веришь? Съешь! Я самая лучшая на земле шоколадка, завёрнутая в блестященькую бумагу, она зовётся фольгой. В моей фольге и небо и море! Видали? Вот она я».
        Витрина, ещё витрина… Халва, пастила, нуга…
        Под стёклами — корзиночки и корзины, сплетённые из лыка и жёлтой бумаги в золотых звёздах. Внутри — красивые, жёлто-белые, сливовые помадки. Каждая помадка одета в платье, усыпанное золотыми точками.
        Монеты из шоколада. Клад обернутых в золотую и серебряную фольгу шоколадных больших монет!


        Ганс и Маша, крепко взявшись за руки, мечутся туда и сюда. Уже в третий раз они обошли комнату, но не знают, у какой бы им витрины остановиться. Над каждой витриной — лампа. Стекло светло-серое, дымчатое: в него как будто бы впаян дым. Застыл — и не шевелится.
        — Что это такое?  — шёпотом говорит Маша. Она никогда не видела таких ламп.
        Недолго думавши, растопырив толстые пальчики, она выдёргивает руку из руки Ганса, пододвигает стул, вскарабкивается на стул… Низковато… Маша становится на носки, тянет руку всё выше, выше и — дотянулась!.. Осторожно и бережно она гладит дымчатое стекло.
        Дотронулась до застывшего дыма разок, другой… Стекло! Настоящее. Живое. Прозрачное. Только внутри будто дым…
        «Я не сладкое — я стекло!» — тихонько сказала лампа.
        «Ещё бы! Я знаю,  — ответила Маша.  — До сладкого здесь дотрагиваться нельзя».
        «Ты так думаешь?» — удивилась лампа. Удивилась. Обиделась. И упала.
        Падая, она тихо запела свою короткую песню: кляк-кляк… И сразу рассыпалась. Осколки лежат у Машиных ног. И всё. Маша даже рот раскрыла.
        К ребятам сейчас же подошёл молодой человек в белейшем халате, с синей, очень красивой бляхой. На ней написано: № 5.
        — Что это значит, дети? В какое вы меня ставите положение? Я — экскурсовод. Что было бы, если б все, кто приходит на выставку, начали разбивать лампы?
        Дети молчат. А что скажешь?.. У их ног и на самом деле осколки разбитой лампы.
        И вдруг экскурсовод как будто бы даже пожалел Машу. Она была такой маленькой. Он её поднял на руки и сказал:
        — Не волнуйся, детка. Ты помнишь свой адрес? Где твои папа и мама? Сейчас мы составим акт, ты пойдёшь домой.
        — Дяденька,  — наклонившись к самому его уху, очень тихо сказала она,  — я не пойду домой… Мне нельзя. Мы ищем тётку Зубную Боль. Вы здесь самый главный? Вы главный, да? Так скажите, пожалуйста, есть здесь тётка Зубная Боль?
        — Не понимаю,  — ответил экскурсовод.  — При чём здесь тётка? Ты гуляла, девочка, с тёткой?
        — Нет. Мы, понимаете, дядя, мы ищем… Ищем тётушку Зубную Боль! Она там, где бывает сладкое. Вы её не видали?
        — Понятия не имею! Какая такая тётка?
        — Мария, молчи!  — очень строго приказал Ганс.  — А вы сейчас же, сейчас же поставьте её на место!
        — Чего ты буйствуешь?  — удивился экскурсовод.  — Твоя Мария, она, по-моему, не стеклянная! Это вы разбили отличную лампу, а я твою Марию не разобью.
        — Всё равно. Она вам не дочь! Сейчас же поставьте её на место!
        — Ну и ну!  — удивился экскурсовод. И, растерявшись, поставил Машу на пол, рядом с сердитым Гансом.
        Пока ребята пререкались с экскурсоводом, их окружила большая толпа.
        — В чём дело? Что стряслось?  — спрашивали люди один у другого.
        — А ничего такого. Эти ребята, они, понимаете ли, разбили вот эту лампу… Вон осколки. Видите? На полу…
        Все внимательно и удивлённо рассматривали осколки.
        А Ганс между тем схватил Машу за руку и нырнул вместе с ней в толпу.
        Скорей!.. Скорей!..
        Вот уж и ветер свистит в ушах. Далеко позади, на горе, осталась выставка, экскурсовод, разбитая лампа.
        — Куда, однако, девались дети?  — спрашивает бедняга экскурсовод.  — Ведь только что они стояли тут! Я ещё поставил на пол возле себя ту толстую девочку в красном платье…

        Перед Гансом и Машей шоссе. По шоссе скользят легковички, проносятся грузовики.
        На другой стороне от дороги море — шумит, шумит…
        Ребята пересекают дорогу, останавливаются возле бегущих автобусов.
        — Ганс, а Ганс!.. Ну, а где же тётка Зубная Боль?
        — Там её не было. Сейчас мы пойдём в тот коффик, где я бывал с дедушкой. Если б ты только знала, сколько там сладкого!..

        Глава седьмая. Торты
        

        — Уступите, пожалуйста, место! Кажется, видите! Я с ребёнком,  — попросил Ганс.
        Раздался хохот, и Маше тут же освободили место. Встав на коленки, прислонившись носом к стеклу, она про всё на свете сразу забыла, даже про тётку Зубную Боль.
        Автобус ехал и ехал. Сквозь деревья мелькала голубая полоса моря. Будто вырвалась из-под земли и побежала навстречу огромная каменная русалка. Высокая и крылатая, она стояла на каменной набережной бульвара.
        Раз!  — и скрылась. Замелькал город — весь из серого камня. Он был виден не очень ясно, потому что повсюду стояли деревья и у всех потихонечку двигались листья, как будто бы танцевали.
        Всё дальше и дальше бежал автобус. Вот островерхие крыши старых построек.
        Город был необыкновенным — его можно было даже назвать волшебным. Казалось, что всё тут не всамделишное, что это рисунки из сказок: вытянутые окошки, башни, черепичные крыши. Они наподобие шапок прикрыли дома. Узкие улочки, узкие и горбатые, теперь таких не бывает. Над дверью в булочную — крендель, раскрашенный золотой краской. В окне улыбаются детям хлеба и булочки, пирожные и пирожки.
        — Приехали,  — говорит Ганс.

        Здесь, в кондитерских, почти у каждой своя пекарня. В пекарнях изготовляют булочки, булки, пирожные и торты. Все кондитеры в городе Таллине стараются изготовить какой-нибудь торт в духе своего прекрасного города. Тут встретишь торты, похожие на старые башни; их опоясывает ограда из крема; оконца блестят слюдой, которая на самом деле не что иное, как леденцы. Каждый камень в тортовом здании сделан из шоколада, деревья украшены «пьяными» вишнями.
        Ганс и Маша зашагали по улицам старого города. Они немножко устали от зноя и огорчительного происшествия с лампой.
        Впереди кондитерская. Да нет, большое кафе. Сквозь окна видны туристы. Они уплетают взбитые сливки.
        Ганс и Маша тоже бы не прочь зайти, сесть за столик и съесть… ну хотя бы мороженого. Но из подвальных окон кондитерской валит сладкий запах ванили. Все булки на свете, казалось, запели нежнейшими кондитерскими голосами и принялись рассказывать о блаженстве, которое может испытать каждый, кто съест хоть одну такую чудесную булочку.
        Не иначе как там притаилась тётка Зубная Боль!
        В подвальное помещение, в пекарню, вела крутая узкая лестница.
        Ганс и Маша осторожно спустились вниз.
        Как много здесь юных кондитеров! И все они одеты в белые накрахмаленные халаты, а на головах белоснежные колпаки. И все крепко заняты: кто тесто раскатывает, вернее, наблюдает за тем, как здорово раскатывает тесто механическая каталка; кто зачерпывает большущей ложкой розовый крем из большущей миски и украшает им уже почти готовый торт; кто открывает банки с консервированными вишнями и раскладывает вишни на верхушках готовых тортов…
        Шум, звон… Лопочет газ, что-то тихо звенит в печах; наклонившись друг к другу, кондитеры стараются перекричать один другого.
        От горячих булочек идёт пар, вырывается сквозь низкие окна пекарни на улицу; пар от крема, розового, фисташкового. Может, это вовсе не пар, а облако сладкой пудры?
        Подкатывают к продолговатым столам тележки — откатывают от длинных столов, увозя с собой готовые булочки, украшенные изюмом. Девушки в белом толкают тележки к лифтам, а лифты несут их вверх, всё вверх, вверх!
        Лифт опускается вниз — привозит пустые тележки. Девушки толкают пустые тележки снова и снова к столам, к печам, к огромным духовкам, где все новые, новые, новые булочки.
        Дети жмутся к стене, никто их не замечает. В этом шуме им и словечка друг другу сказать нельзя.
        Хорошо… Ну, а где же тётка Зубная Боль? Её здесь нет.
        Девушки, что развозят булочки, слишком молоды. Это просто девочки, а не тётки, такое понять легко. Один-единственный старый в пекарне — кондитер.
        На столе перед ним — огромный торт. На фундаменте из белого нежного пряника — сладкий дворец. Дворец состоит из множества башен, каждая из цветного крема. К башням ведут ворота из коричневых пряников. Посредине двора длинными ломкими струями бьёт фонтан. Может, вода в фонтане сделана из сиропа, только твёрдого, замороженного?
        Кондитер действует ловко, лицо у него озабоченное.
        — Алекс Янович!  — говорит какая-то девушка.  — Вот увидите, вы получите первую премию на конкурсе всех городских тортов! Сделать торт красивее — невозможно!

        На глазах у Ганса и Маши вырастает бело-розовый город. Кондитер выкладывает мостовые вокруг бело-розовых башен камнями из шоколада. Руки движутся быстро-быстро: порхают, летят… Дети забыли, зачем пришли. Они замерли в своём уголке, полуоткрыв рты. Они жмутся к стене, молчат. И вдруг к ним подходит какая-то девушка.
        — Вы к кому пришли?  — удивляется девушка.  — Как вы сюда попали?
        — По лестнице. Мы по делу,  — с достоинством говорит Ганс.
        — По какому такому делу? Кто вас сюда впустил?  — говорит она, перекрикивая биение машин.
        — Мы сами, сами сюда вошли,  — отвечает Маша.
        — Алекс Янович, поглядите-ка на этих клиентов! Пришли без спросу, и никто их не задержал. У входа должен был стоять Лаур. Куда подевался Лаур? Эдак вся улица к нам войдёт. Лаур, Лаур!
        Жуя пирожок, к ним подходит мальчишка, которого зовут Лаур. На голове у него колпак. В правой руке надкусанный пирожок с мясом.
        — Позвольте вас попросить о выходе…  — говорит Лаур.  — Здесь вам не место. Хотите пирожное — прошу! Поднимитесь в кондитерскую.
        Ганс с достоинством берёт за руку Машу и они поднимаются вверх по винтообразной лестнице.
        — Не нужно нам никаких пирожных! Понял? Мы тут по делу. Мы по делу сюда пришли!.. Мы ищем тётушку Зубную Боль!

        Глава восьмая. Фабрика «Калев»
        

        — Поедем на фабрику «Калев»,  — вздохнув, говорит Ганс.  — К твоему отцу. Он ничего себе: очень даже хороший. Мы ему всё расскажем… Он нам может помочь. Недаром же твой отец работает на фабрике шоколадов и мармеладов… Он должен всё знать.
        …И вдруг перед Гансом и Машей, которых вывели из пекарни, предстаёт огромный город, похожий на кондитерский торт. Улицы… Они покрыты булыжником, только не шоколадным, а каменным… А дома и башни!..
        Садилось солнце — сползало на другую сторону неба,  — отражалось в стёклах домов (только настоящих, не слюдяных, не из замороженного сиропа). Стёкла сияли, горели, блистали, как будто они спорили с погасшими фонарями. Вот они, эти старые-старые фонари! Живут ещё на углах самых разных улиц и даже на стенах… Каждый знает про то, что когда-то их зажигал фонарщик. Нынче нет на земле фонарщиков (даже на острове Саарема). Они исчезли, как исчезли в больших городах трубочисты. Теперь повсюду живёт электричество — самый главный фонарщик мира. Оно подходит ко всем фонарям сразу — и бац! Глядите-ка!.. Загораются сразу все фонари… Правда, здесь их свет почти совершенно белый, потому что на улице белые ночи.
        Были когда-то войны, пожары и разрушения. Но город всё-таки уцелел — не иначе как он заколдованный. Взял и заколдовался!.. Весь из старинных башен, с крышами из черепицы.
        Дедушка много рассказывал Гансу про удивительный этот город.
        Не иначе как в Таллине, только в Таллине, живёт тётка Зубная Боль… Но где же она, где?
        Вперёд! На фабрику «Калев»! К Машиному отцу!

        На фабрике «Калев», как и на всякой фабрике, есть проходная. Тем, кто проходит по делу, женщина-контролёр выписывает пропуска. Работницам и рабочим таких пропусков не нужно: у них постоянные удостоверения с фотографией.
        Ганс был выше барьера в проходной будке. Маша — ниже барьера в проходной будке. Но если Ганс наклонит голову и согнётся, женщине в проходной не увидеть его. Он наклонил голову, и оба они — он и Маша — прошмыгнули вперёд.
        Перед ребятами — заводской двор. Он весь в зелени и цветах. Вот садовый шланг. Садовник им только что поливал цветы. Из шланга всё ещё осторожно и медленно сочатся большие капли.
        Гул дыхания фабрики слышится уже посредине её двора. Что такое шумы даже самой большой кондитерской, самой что ни на есть большущей пекарни для выпечки булочек и пирожных рядом с шумами фабрики?
        Размеренно бьётся огромное её сердце — сердце фабрики «Калев», известной на весь Советский Союз и даже много дальше его пределов.
        Большая, очень широкая лестница ведёт Ганса и Машу вверх, к большим цехам.
        Быстрее, быстрее! Как бы кто-нибудь не заметил их, как в пекарне!..
        До чего же сладко пахнет на лестнице — передать нельзя и высказать невозможно!
        Чем ближе к цеху, тем отчётливее его шумы, его дыхание. Цех велик, как улица. С обеих его сторон машины, машины, машины… Они делают шоколад. Людей не видно. Кажется, будто их нет в цеху. Только Ганс и Маша — два крошечных человечка — у входа в огромный-огромный цех. Царство бурлящего, кипящего, льющегося, застывающего шоколада.
        Шоколад здесь будто поток или водопад: он бежит от верха машины к её основанию, к её воронке. Он смешивается, сбивается живыми, движущимися огромными поршнями. Поршни то наклоняются, то выпрямляются, как будто бы они люди.
        Шоколад струится, бьётся, бежит и булькает. Коричневый, ещё не превратившийся в шоколадные плитки или конфеты, которые называются «Ассорти»; ещё не сделавшийся тем шоколадом, который мы все привыкли видеть и узнавать. Здесь он только ещё кипит, пузырится огромными коричневыми пузырями. Пузыри лопаются. Шоколад вращается и бурлит в воронках. Вниз — вверх, вниз — вверх.
        — Гляди! Человек… Нет, гляди, гляди!  — говорит Ганс.
        И на самом деле, у подножия одной из огромных машин стоит пожилой рабочий. Он колдует что-то своё, колдует над реками шоколада. Рабочий серьёзен, сосредоточен, белый халат его вымазан коричневой сладкой массой. Стоит. Творит. И не ест шоколад. Ах, если б на его месте был кто-то другой! Не ценит он своей прекрасной работы. Лицо суровое… Почему у него такое сосредоточенное лицо?
        — Гляди-ка, гляди!..  — говорит Маша.
        По другую сторону цеха — ряд совершенно других машин, которых они сперва не заметили. Здесь не льются реки из шоколада. Здесь на стальных подносах плывут на конвейере готовые шоколадки различных форм, величин. Круглые, продолговатые и квадратные.
        Конвейер несёт шоколадки всё дальше, дальше: туда, где их, может быть, обернёт серебряная бумага; туда, где, обёрнутые бумагой-фольгой, они лягут в красивейшие коробки и пойдут гулять по белому свету.
        Машины бьются, дышат, стучат. В них загораются маленькие электрические глазки — зелёные, красные, будто у светофора.
        — Кто вы такие?  — вежливо спрашивает детей какая-то девушка.  — Кого вы ждёте? Вы к матери?
        — Мы к её отцу,  — отвечает Ганс.  — Он москвич. Его фамилия Кононенко.
        — Ну, так вы не туда попали,  — улыбнувшись, говорит девушка.  — Инженер Кононенко пошёл в марципановый цех. Да… Кажется, он пошёл туда… Знаете, где это? Нет? Ну, так выйдите с фабрики, перейдите дорогу — цеха мармелада и марципана на другой стороне. Только поосторожнее. Слышите? По улице едут грузовики. Не переходите на красный свет.
        «Марци-ипан!..» Что же это такое? Какой такой «марципан»? Это нужно обследовать!

        Глава девятая. Марципан
        

        Двор. У входа во двор сидит сторожиха. Она вяжет чулок. Солнце уже не посреди неба. Оно садится и весело отражается в её мелькающих спицах… «Быстрей, веселей!» — говорят спицы. Скоро конец рабочего дня.
        Асфальт во дворе под ногами детей такой мягкий, их шаги не слышны. Ребята тихонько пересекают двор.
        «Марципан» — большая надпись на одноэтажном доме.
        Внутри чудесного дома на длинных столах лежат горой удивительные помидоры разной величины. Как они похожи на настоящие! Но ведь в цехах не зреют настоящие помидоры! Рядом — большущая гора огурцов, молодых и старых. Некоторые уже пожелтевшие, а некоторые малюсенькие, молодые. Они нежно-зелёные, цвета недавно родившихся огурцов. Каждый огурец словно бы сгибается в дужку — едва приметно, как настоящий.
        Как удалось сделать так похоже?
        Здесь сливы всех цветов и оттенков, яблоки всех сортов, с настоящими черенками. Редиска, клубника и земляника,  — настоящая, пупырчатая, словно только что пришедшие с грядки или из леса. И всё это ма-арципан!

        А как пахнет в цеху! Это похлеще запаха шоколада: воздух здесь пропитан запахом миндаля. Горы овощей, фруктов, корзины из берёсты, наполненные огурцами, орехами, помидорами, уже готовые к отправке в кондитерские, плыли навстречу ребятам.
        У столов — художницы, одетые во всё белое, как полагается кондитерам. Перед ними — краски. А в руках — кисточки.
        Вот молодая работница. Она сидит у края стола и держит в руках утёнка. Он ещё совершенно белый, но под её кисточкой всё желтеет, желтеет…
        Рядом с девушкой — женщина пожилая, тоже в белой косынке и белом халате. Она осторожно мнёт что-то в руках. Крошечная молодая картофелина! Одна, другая…
        Работы веселей придумать нельзя — во всяком случае, так кажется Маше.
        За столом — много художниц, и все они что-то мнут и раскрашивают: кто помидоры, кто огурец, кто цыплёнка или утёнка. Словно не делом заняты женщины, а игрой. Как быстро мелькают их кисточки, с какой лёгкостью наносят они на фрукты и овощи безвредной кондитерской краской цвета — зелёный, жёлтый, сиреневый и красный!
        И вдруг в двери показалась женщина, сильно похожая на тётю Милэ. Только в поварской шапке. Она несла большой ящик. В ящике — белые, ещё не раскрашенные помидоры. Лицо у неё озабоченное, сердитое — словно она что-то подозревает. Три волоска — почему-то очень знакомых, чуть рыжеватых — торчат на её подбородке… И вдруг глаза её выразили испуг. Ага, испугалась! То-то!.. Потом она притворилась, что улыбается: приоткрыла рот, хищно блеснули два её передних золотых зуба.

        — Тётушка!.. Тётка Зубная Боль!  — закричал Ганс.
        — Вот она, тётка Зубная Боль!  — подхватила Маша.  — Вот, вот она!.. Это тётка Зубная Боль!
        Работницы засмеялись, заговорили и перевели, должно быть, то, что сказали друг другу дети по-русски.
        И тут-то случилось странное: с тётушки Зубной Боли слетела белая поварская шапка. Перед детьми стояла тётя Милэ. Она плакала. Из глаз её катились большие слёзы. Ящик, который она держала, дрогнул, чуть наклонился, оттуда посыпались овощи, упали на пол, разбились, рассыпались.
        Поднялся невообразимый шум. Художницы повскакали с мест, забрали ящик из рук у тёти Милэ, а она всё плакала, плакала, будто маленькая.
        Дети растерялись, перепугались. Ганс быстренько потянул Машу за руку, они бегом пересекли двор.
        Сторожиха у входа — та, что вязала чулок,  — вдруг вскочила, сказала:
        — Вы что здесь делаете? Как вы сюда пробрались?  — и попыталась схватить за юбчонку Машу.
        Женщина кричала, дети визжали… А в это время открылись ворота и во двор въехал большой грузовик.
        Теперь вокруг детей хлопотала не только женщина — что было м?чи кричал шофёр, что дети, мол, лезут прямо к нему под колёса…
        Ребят поймали. Женщина подошла к телефону, набрала номер. Можно легко догадаться, кого она призвала на помощь.

        Глава десятая. Милиционер
        

        Милиционер — это не просто человек в милицейской форме. У него, как у всякого человека, есть своя история. Эта история рассказывает историю про то, где этот человек жил, где родился и каким он был, когда не носил ещё никакой формы.
        А родился милиционер там же, где дедушка Ганса — на острове Саарема. Вы помните?.. На этом замечательном острове живут мельницы — очень старые мельницы, раскинувшие в воздухе свои крылья.
        Островитяне не пожелали разрушить свои старые ветряные мельницы: пусть стоят, пусть рассказывают истории про то, что было когда-то.
        Милиционер, который вёз детей на милицейской машине, так же как и дедушка Ганса, очень красиво пел. (В милицейской машине он, конечно, не пел, но пел, когда бывало свободное время.) Как и дедушка Ганса, он знал много разных историй, и сказок, и песен. Хлебом его не корми, а дай спеть.
        Вдобавок ко всему он был молод, скучал по своему острову Саарема и ездил на родину, вернее, морем ходил — так говорят моряки — почти что каждое воскресенье.
        Вот какой это был особенный милиционер! Надо и то принять во внимание, что остров его был островом героическим: в Отечественную войну здесь, на острове, шли бои с фашистами. И островные жители в этих суровых боях отстояли свободу и независимость своего края.
        Вот из какого места происходил наш юный милиционер! И этот милиционер-сказочник вёз на своей милицейской машине ребят, которые проникли на территорию кондитерской фабрики, чуть не попали под грузовик и до слёз расстроили тётю Милэ.
        Машина ехала по вечернему городу.
        Солнце уже зашло, но небо, конечно, все ещё оставалось белым.
        Люди возвращались с работы, многие шли к трамваю. На пляж, на пляж! И туристов на улице было много. Красивый, старинный необыкновенный город!..
        Самые разные были туристы — молодые и старые, но всё-таки молодых побольше. Они шли, а за плечами несли рюкзаки.

        В кафе сидели люди. Они распивали кофе. В столовых сидели люди. Они ели котлеты.
        А машина неслась и неслась по городу. Маша плакала, Ганс, насупясь, молчал, а милиционер, посмеиваясь, глядел на детей.
        Знаете что?.. Пока машина катит к зданию милиции, расскажем-ка историю тёти Милэ и объясним, отчего она так горько заплакала, когда дети её обозвали «тётушка Зубная Боль».
        Ведь, как у каждого человека, у тёти Милэ есть своя история.

        Глава одиннадцатая. Тётушка Милэ
        

        Как бы человек ни был стар, какой бы он ни был толстый, всё же всегда оказывается, что и он когда-то был маленьким. Уж это наверняка.
        Тётушка Милэ, например, у которой был столь распрекрасный сад, тоже когда-то очень давно была девочкой. Всего лишь бедной маленькой девочкой.
        Её родители жили на самой окраине города, в доме-избушке с немножечко покосившимися дверями. Отец у неё был плотник. Всякий раз он пытался поправить входную дверь. Два раза даже делал новые двери. Но это совершенно не помогало. Дом был старый, он кособочился, а вместе с ним кособочилась дверь. В ней светились щели. И хотя бедняга плотник не сделал прямых дверей, он изготовил для своей двери и двух окон расчудеснейшие наличники: петухов, деревца яблонь и кружку, в которой красиво пенилось пиво. Всё совершенно как настоящее. И даже немножко лучше. Очень хотелось потрогать всё это пальцем, но — высоко.

        Отец у тётушки Милэ был не только плотник, он много чего умел. И этим даром наградил свою дочку. Опять-таки в самом начале она была не тётей Милэ, а девочкой — светловолосой, с ясными голубыми глазами, веснушками и ямками на щеках, как у Маши.
        Все они — все как есть: и плотник, и его дети — были худые, светловолосые и в веснушках. И все они были бедные — шесть братьев и пять сестёр.
        …До того, поверите ли, они были бедные, что ели не из обыкновенных тарелок, из которых едите вы, а из больших деревянных плошек, которые изготовлял на верстаке их папа, а пили не из чашек или стаканов, а из глиняных кружек, обожжённых на очаге. И так давно это было, что в доме стояла прялка и платья ткали.
        Зато все плотниковые ребята умели рисовать, раскрашивать, штопать, шить, колоть дрова.
        Это умела и самая маленькая из них, та, которую звали Эмилией — Милэ.
        Она росла. И может быть, записалась бы в кружок рисования во Дворец пионеров, но в то давнее время ещё не было никаких дворцов для детей.
        Ей стало четырнадцать лет, и нужно ей было самой себе зарабатывать, потому что отец у неё был бедный.
        Ну и куда бы, вы думали, пошла Милэ? В кондитерский магазин (я бы точно так же поступила на её месте). Её охотно взяли туда, потому что она хорошо умела лепить и раскрашивать.
        Кондитерский магазин был особенный. Находился он в самом центре города, его хозяин был человек богатый; в витринах его магазина стояли з?мки, по сладким дорожкам, ведущим к замкам, шагали маленькие человечки, одетые в одёжки всех цветов. В окнах кондитерского магазина лежали огурцы, вишни, сливы и яблоки. Не настоящие, но даже ещё немножко лучше, чем настоящие: из сладкого рассыпчатого теста, с чудесным привкусом миндаля (это волшебное тесто, теперь вы знаете, называется «марципан»).
        Фрукты, овощи, з?мок, раскрашенные специальной безвредной краской,  — всё это было из марципана.
        Но была у них вот какая особенность: настоящие помидоры, сливы и огурцы зреют летом, когда жара. А марципановые — в любое время, когда им вздумается. Можно себе представить, как любили ребята зимой такие подарки.
        Марципановый промысел — очень древний промысел Эстонского края. В других концах света тоже делают марципаны. Но в Эстонии все эти овощи, фрукты и мячики раскрашиваются вручную. Поэтому здесь самые что ни на есть красивые марципаны — ведь художники их разрисовывают своими тонкими, специальными кисточками.
        Милэ росла. Из бедной девочки превратилась в бедную девушку. А в те времена был обычай: для того чтобы выйти замуж, надо было иметь приданое. У Милэ никакого приданого не было — ведь она была очень бедной,  — но руки у неё были золотые. И вот она всё ж таки вышла замуж.
        Вскоре у, Милэ народился сын. И случилось большое горе: умер сын у Милэ. С тех пор Милэ полюбила всех на свете детей, даже таких, с которыми не могла разговаривать, потому что не понимала их языка,  — все они для неё были её собственными детьми.
        Она их всех полюбила и продолжала делать для них марципаны.
        Всё изменилось со временем. Эстония стала равноправной Советской республикой. Тётушку Милэ пригласили на фабрику «Калев» и предложили ей стать бригадиршей. Под её началом работали в марципанном цеху двадцать работниц — старых и молодых. У всех работниц, которыми руководила она, руки были умелые, почти такие же, как у тёти Милэ. И марципаны стали такие красивые, что однажды их заказала себе английская королева.
        На фабрику «Калев» пришла телеграмма:
        «Пришлите, пожалуйста, два килограмма картошки из марципана для королевы».
        Молодая картошка, которую изготовили для королевы Англии, была нежная, розовая. Картофелины все, как одна, неровные, все, как одна, с глазками.
        Шёл новый год. Королева надела корону. Но когда к столу её подали марципановую картошку, изготовленную под руководством тёти Милэ, королева, увидев это дивное чудо, сказала: «Ах!» И легонько дрогнула её бриллиантовая корона.
        Кто знает, было ли это на самом деле или об этом только писали в газетах Англии… Может, корона не дрогнула, но одно известно доподлинно: что картошка была. Марципановая, с глазками.
        Вот какие дела.
        Тётя Милэ уже не была молодой, в волосах у неё появились серебряные волоски, а во рту — первый красивый золотой зуб. Веснушки у тёти Милэ на носу превратились во множество крошечных плоских солнц. Это было в то время, когда она начала богатеть: в саду у неё зацвели такие красивые розы, что впору было им позавидовать даже самой королеве Англии.
        Тётя Милэ купила себе мотоцикл. И брюки. И шлем, в котором ездила на мотоцикле.
        Надев штаны и красивый шлем, она садилась на мотоцикл и отправлялась на фабрику «Калев». Она ехала очень быстро. Ветер бы свистел у неё в ушах, если б не шлем. Конечно, очень жалко, что шлем. Но иначе никак нельзя: без шлема не разрешают милиционеры.

        И как же было обидно ей, жившей и работавшей для ребят, что дети её обозвали «тётка Зубная Боль», что пришлось на фабрику вызвать милицию и что милиция увезла куда-то Ганса и Машу…

        Между тем, пока мы рассказывали эту историю — историю тёти Милэ, милицейская машина с Гансом и Машей прибыла по назначению: в милицию. Она вздрогнула и остановилась.
        Прохожие увидели: из милицейской машины вышел милиционер, за ним — мальчик. Потом улыбающийся милиционер подошёл к подножке и вынес белокурую толстую всхлипывающую девочку.
        — Как тебя зовут, девочка?  — спросил приветливо милиционер.
        — Ма-ма-ма-ша!.. Ой, Ма-аша меня зовут!..

        Глава двенадцатая. Акт (или протокол)  — как вам будет угодно
        

        Дети: мальчик — Ганс Иванов, постоянное место жительства — город Москва, прибыл на летние каникулы к деду со стороны матери, мальчику семь лет от роду; девочка — Кононенко Мария, постоянное место жительства — город Москва, находится здесь с отцом, прибывшим в командировку на завод «Калев» с целью обмена опытом. Проживают оба на даче: мальчик — у дедушки, девочка — у бригадирши фабрики «Калев» Эмилии Даур.
        Девочке пять лет от роду.
        Утром этого дня дети, сбежав из дома, первым делом направились в ресторан (в Пирита).
        Далее, как выяснилось, дети проследовали на выставку кондитерских изделий фабрики «Калев». Там они разбили красивую лампу. Детей хотели тут же препроводить домой, так как было ясно, что они здесь без сопровождения старших. Но в общей сумятице дети исчезли и в парке обнаружены не были.
        Как выяснилось, они проследовали в одну из местных кондитерских, где спустились в пекарню.
        Далее дети, добравшись до фабрики «Калев», проскользнули под носом у контролёрши в цех шоколада, откуда и были направлены через дорогу в цех марципана, к отцу Кононенко Марии.
        Здесь, в цеху марципана, дети обозвали почтенную женщину «тётка Зубная Боль», чем глубоко её оскорбили и довели до разбития одного потока изделий из марципана.
        На вопрос, что заставило детей носиться по городу, заходя во всевозможные производства сладкого, Ганс Иванов сообщил:
        — Мы не хотели ни шоколада, ни мармелада. Мы искали тётушку Зубную Боль!
        На вопрос, что это за такая гражданка, мальчик ответил:
        — Тётушка Зубная Боль терзает одного человека… Это её племянник.
        — Да откуда он взялся?!
        — Из сказки «Тётушка Зубная Боль». Мне дедушка рассказал… Конечно, всё это было очень давно. Но ведь «Зубная Боль» и сейчас на свете живёт. И живёт на свете её племянник… Потому что конец этой сказки Андерсен потерял. Племянник подходил к нашей изгороди, правда не в виде человека, а в виде тени. Он говорил, хватаясь за вспухшую щёку: «Тётка Зубная Боль, тётка Зубная Боль!» Тётушка Милэ на это не реагировала и притворялась, будто не слышит… Но мы с Машей всё поняли!
        Мальчик Ганс Иванов заявляет далее: «Тётка Зубная Боль сильнее всего на свете. Она ненавидит сказки. Так, мол, прямо и говорит: «Когда у человека зубы болят ему не до сказок. Нет!»
        Нами разъяснено, верней, я напомнил:
        РАЗЪЯСНЕНИЕ А. В сказке у Андерсена сказано о могуществе тётки Зубная Боль над человеком, его замыслами и сказками. Но в одном месте сказки у Андерсена («Тётка Зубная Боль») говорится, что герой этой сказки — племянник, студент — лечился от зубной боли мушками и припарками.
        Сегодня у нас предостаточно зубных врачей и хорошо оборудованных зубных кабинетов. ЗУБ УДАЛЯЮТ НЫНЧЕ БЕЗ БОЛИ. Это известно каждому. Я сам это на себе испытал.
        РАЗЪЯСНЕНИЕ Б. Детям было разъяснено, что сказка, как таковая, вообще бессмертна. В подтверждение привёл им старые песни и сказки с острова Саарема. (Пел и аккомпанировал себе на гитаре.)
        Кроме того, напомнил о садовых участках наших почтенных граждан. Эти участки — доказательство бессмертия всего красивого и сказочного на земле. На таких участках разводят далеко не одну картошку и яблоки. Они радуют глаз — напоминают о сказках. Красота — серьёзное дело в жизни каждого человека.
        РАЗЪЯСНЕНИЕ В. Заниматься тенями не дело милиции. Вот, например, у нас, на острове Саарема, крылья старых мельниц отбрасывают длинные тени. Но этот факт и не бывал никогда предметом расследования. А стал темой для песен. Так что дадим теням свободно бродить по свету. Ведь тень — это тоже очень красиво. И хорошо.

        Акт о поимке детей и о спасении их из-под колёс грузовика, въезжавшего на территорию фабрики «Калев», передаётся на фабрику «Калев».
        Подписи: Дежурный милиционер Ганс-Христиан Рауп. Дети — Иванов Ганс.
        Ввиду безграмотности Кононенко Марии за неё расписывается Иванов Ганс.
        Дежурный милиции Рауп Ганс-Христиан.
        Происшествия имели место во вторник, июля 1970 года.

        Глава тринадцатая. Белая ночь
        

        Когда машина с милиционером, Гансом и Машей подкатила к садовым участкам, на даче у тёти Милэ был сильнейший переполох. Тётя Милэ рыдала. (Совершенно так, как будто бы не прекращала ни на минуту плакать с тех пор, как выронила из рук марципаны.) Девятый час вечера! Что же делать? Пропали дети!
        Своим волнением она заразила Машиного отца, который уж было собрался бежать в милицию.
        Скрипнула калитка. На садовый участок тёти Милэ возвратилась заплаканная Кононенко Мария (милиционер проводил Ганса на дачу к дедушке).
        Перед тем как отпустить от себя детей, он сказал:
        — Так что, вы понимаете сами, никакой «тётки Зубная Боль» мы теперь не боимся. Она боится нас. Мы с ней в два счёта справляемся при помощи врачей. Это раз. А второе то, что тот человек — тень от дерева,  — он никакой не племянник. А тётя Милэ — почтенная бригадирша, а не тётка Зубная Боль. Вы оскорбили хорошего человека. Ясно?
        — Ясно!  — сказали дети.
        Как только Маша переступила порожек, к ней бросилась тётя Милэ.
        Она ещё громче заплакала и прижала Машу к своему садовому фартуку.
        Что же касается папы, он тут же и успокоился. Не такой это был человек, чтоб попусту волноваться. Папе было двадцать шесть лет.
        Он сказал громовым голосом:
        — Дитя злосчастное! Тебе я не прощу.
        Маша горько заплакала.
        — Дитя коварное! Отца ты не щадишь.
        Маша рыдала в голос.
        — От этого позора покраснеют звёзды.
        Маша плакала.
        Рыдая, она начала икать.
        — Нехорошо, скажу я кратко. И это всё, что я могу сказать.
        После этого отец бодрым шагом прошёл на террасу, достал бритву, включил её в штепсель, натянул щёку и провёл бритвою по щеке.
        Маша примолкла. Она решила, что всё потихоньку образовалось.
        — И матери я опишу свои мученья. Как ты терзала сердце мне, Мария,  — пробормотал отец во время бритья.
        Маша опять заплакала.
        Отец аккуратно провёл по щеке бритвой.
        — Нехорошо! Ты опозорила во мне отца семейства.
        Папа тщательно провёл бритвой по второй, ещё не бритой щеке.
        Маша всхлипнула.
        Тётя Милэ была не в силах вынести этого зрелища. (Тем более, что она ни слова не понимала.) Тётя Милэ прижала Машу к своей груди.
        Папа побрызгался одеколоном из пульверизатора.
        Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы шумы вечера не были перекрыты двумя громкими красивыми голосами на соседней даче.
        Пели милиционер и дедушка Ганса.
        Они пели прекрасно.
        Примолк и молодой Машин отец. Он с удовольствием слушал песню.
        Замерла в восхищении тётя Милэ.
        Тихо всхлипнув, перестала плакать бедная Маша.
        А пели они вот что:
        Бе-елые ночи-и!..
        Тихие ночи-и.
        Странные ночи.
        Белые ночи.
        Грозовые ночи — белые ночи.
        И дрогнули крылья у старых мельниц,
        И тени пошли плясать.
        Сказочный час, час сумерек и теней.
        Белые ночи, тихие ночи,
        Белые, белые как молоко.
        Вот и всё про белые ночи.
        Ага!.. Вот то-то!

        Мы надеемся, вы поняли теперь, до чего красиво поют те люди, что родились на чудесном острове Саарема!




 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к