Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Гаджиев Меджид: " Друзья Мамеда " - читать онлайн

Сохранить .

        Друзья Мамеда Меджид Джирасович Гаджиев

        В суровые годы войны тринадцатилетний лезгинский мальчик уходит из родного аула и поступает в ремесленное училище. Он встречает много неожиданного, интересного и трудного. А самая незабываемая встреча — это встреча с новыми друзьями, встреча на всю жизнь.

        Меджид Джирасович Гаджиев
        Друзья Мамеда
        

        I

        Смотрю я на себя и сам удивляюсь: как быстро я изменился. Мои домашние меня бы, наверное, не узнали. Пока я жил в ауле, я был совсем другим. Считал себя сильным и дружить старался только с сильными ребятами, любил подразнить слабых. Совсем немного времени прошло с тех пор, как я покинул аул. Но если бы я теперь вдруг приехал домой и прошелся по нашему аулу, многие с удивлением бы спрашивали: «Неужели это наш Мамед, сын Джалала Мамедова? Может быть, этот молодой человек, одетый в черную шинель с петлицами и широкие брюки, которые на три пальца шагают впереди него, вовсе не Мамед, а просто незнакомец, приехавший в гости к Джалалу?» Впрочем, я и сам теперь не знаю — тот ли я Мамед или какой-то другой, даже мне незнакомый мальчик. Это чувство возникло у меня, как только я надел новую форму. Тетенька, убиравшая в столовой, увидев меня, сказала: «Настоящий моряк!» Я посмотрел на себя в большое зеркало, стоявшее в коридоре, и подумал: «И в самом деле точно моряк!» На широком ремне, туго перетягивающем шинель, ярко блестят бляхи с большими буквами «Р» и «У». А фуражка с лакированным козырьком! На фуражке
скрестились ключ и молот. Я оглянулся по сторонам — в коридоре никого, на мое счастье, не было, и я долго стоял у зеркала, рассматривая паренька в черной шинели. По правде говоря, он мне понравился: такой подтянутый, нарядный. Вот он гордо поднял голову, повернулся то в одну, то в другую сторону. Но в это время в конце коридора послышались чьи-то шаги и мне пришлось отойти от зеркала. Ведь я не девчонка, чтобы любоваться собой. И все равно я напоследок еще раз глянул в зеркало и не спеша зашагал по коридору. Очень мне хотелось, чтобы меня могли увидеть наши аульчане. Взять бы вот так и перенестись хоть на пять минут в аул.
        Но сначала мне придется рассказать, как все началось и почему я надел шинель и фуражку с блестящим козырьком. Ведь недавно я бегал по аулу в драной рубашке и старых, перешитых из отцовских, штанах. И карманы у меня, как и у всех аульских мальчишек, были набиты разной ерундой: кривыми гвоздями, камешками, медными колесиками от старых часов и, конечно, альчиками. Может, вы не знаете, что такое альчики? А у нас в ауле у каждого мальчишки, даже у такого, который только начал ходить в школу, непременно должны быть альчики — гладко отшлифованные костяшки от задних ног барана. Альчиками играют, их выменивают друг у дружки, долго и придирчиво рассматривая каждый альчик. И чем больше их у мальчишки, тем богаче он себя чувствует. Мама, зашивая мои продырявленные от тяжести карманы, каждый раз сердилась и иногда выбрасывала их содержимое. Но каждый раз карманы наполнялись снова. И только теперь в карманах моих форменных брюк чисто и пусто. Они совсем легкие и не оттопыриваются на боках. Но теперь это нисколько не огорчает меня.
        Уверяю вас, я очень изменился. Я не скачу на одной ноге, как хромая коза, не свищу бестолку целыми днями, не прошу никого рассказать мне на ночь сказку, как просил дома отца. Да что сказки: дома я ворчал, когда мама давала на обед то, что мне не очень нравилось. А тут я молча жую в столовой тушеную капусту, которую терпеть не могу. Жую и не жалуюсь. Ведь я мужчина! А кроме того, мне не на кого жаловаться, разве только на себя. Ведь я ушел из дома сам. Ни с кем не посоветовался — ни с отцом, ни с мамой, ни с братом. Взял да и сбежал. Правда, с братом Али посоветоваться я не мог: он уже целый год как на фронте. Воюет с фашистами и изредка присылает домой письма без марок, сложенные треугольником. После брата ушел на фронт отец. И хотя мне было жаль маму, я не мог сидеть дома как маленький, вроде моего младшего братишки Ахмеда. А тут еще случилось так, что к нам в аул приехал уполномоченный, набиравший ребят в ремесленное училище. Аул наш находится высоко в горах, и к нам редко приезжает кто-нибудь посторонний. Говорят, что выше нас не живет никто во всей Европе. У нас нет ни деревьев, ни даже
кустов. Только скалы и альпийские луга. Называется наш аул Куруш Шалбуз — гранитная площадь. А еще выше — только гора Шахдаг. Стал я рассказывать про каш аул одному пареньку, с которым мы вместе ехали в поезде, а он говорит: «Ни леса, ни кустов, одни только скалы — мрачные у вас места». Я даже обиделся. Потому что места наши самые красивые на свете! Вот и уполномоченный услышал наш разговор и тоже сказал: «Красота…» И правда у нас очень красиво. Воздух прозрачный. Небо синее-синее. Снег сверкает белизной. А солнце огромное, и кажется, что оно совсем рядом. А еще у нас много родников. Они пробиваются из скал вокруг аула и весело журчат. Ниже они превращаются в ручьи. Там пониже и деревья растут. Много разных фруктов. Мы ездим за фруктами в нижние аулы. Зато у нас хороший скот. И до войны всегда было много мяса. Зимой его замораживали, а летом — сушили на крышах и на балконах. А еще в наших местах водятся туры. И почти в каждом доме на стеке можно увидеть турьи рога — это добыча хозяина-охотника.
        Зато попасть к нам в аул трудно. Даже на машине не проехать — нет дороги, только горные тропы. Разве что на лошади можно добраться или на осле, ну и, конечно, пешком.
        Ну, вот этот уполномоченный и пришел пешком. Ходил по аулу, окруженный мальчишками, и рассказывал про училище. Но ребята, хоть и слушали его с интересом, в училище ехать не решались. Все-таки страшновато вот так вдруг отправиться неизвестно куда с чужим человеком. Некоторые побаивались ехать, но не признавались в этом. Говорили, что если бы вот на фронт, тогда они бы сразу с удовольствием пошли бы, а учиться — это мало интересно. Учиться можно и в ауле и работать тоже можно. Но уполномоченный отвечал им, что они зря так думают. Потому что в городе совсем другая работа. «Там вы будете по-настоящему помогать фронту,  — говорил он,  — ведь вам придется выполнять фронтовые заказы. И занятия в училище не только производственные, но и военные тоже». А еще обещал уполномоченный, что всем, кто поступает в училище, выдадут форму и ботинки. Я слушал его рассказ, как и другие ребята, но записываться в училище не собирался. Только потом, когда пришел домой, я вспомнил все, что говорил уполномоченный, и задумался.
        Наверное, он и в самом деле прав, когда говорит, что в городе можно своей работой помочь фронту. В училище научат работать как следует. Выучат делать танки или, например, мины.
        Я представил себе, как танк, который я делал, попадет к Али. На нем написано: «Привет от Мамеда. Бей фашистов!» А еще мне хотелось получить новую форму и ботинки. У нас в ауле мало у кого из ребят были ботинки. Почти все носили самодельную обувь — чарыки, или, как их у нас называли, шаламы. Ребята из нижних аулов даже иногда дразнили нас шаламами. А еще носили мы рубахи из домотканого сукна и бараньи тулупы. А тут форма и шинель.
        Я долго не мог заснуть. Все обдумывал, что делать. Утром мама ушла рано на работу. Мой младший брат Ахмед еще спал. Я быстро поднялся и побежал в правление колхоза. Прибежал я вовремя. Уполномоченный уже собирался уезжать. Ему дали лошадь. И он прощался с нашим председателем колхоза. Один из наших мальчишек должен был проводить уполномоченного до нижних аулов и привести обратно лошадь. Он уже сидел верхом на лошади и ждал, когда уполномоченный кончит разговаривать.
        — Я тоже поеду,  — сказал я.
        Мальчишка подумал, что я хочу проводить нашего гостя и потом мы с ним вместе вернемся домой.
        — Садись ко мне,  — ответил он.
        Я сел на лошадь сзади уполномоченного.
        Так мы и отправились втроем. По дороге я сказал уполномоченному, что хочу ехать в училище.
        — Молодец!  — похвалил он меня, но тут же спросил: — А родители твои знают?
        — Знают,  — ответил я.
        — Ну вот и отлично.
        Мы распростились с нашим провожатым. И вот я в училище. И форму мне выдали, и ботинки — все, как обещал уполномоченный. Только было еще одно приключение, прежде чем я стал учеником, или, как тут говорили ребята, ремесленником. В тот же самый день, как мы прибыли в училище, всех новичков принимала комиссия. Говорили, в этой комиссии и директор, и замполит, и военрук, и мастер. Ребята толпились в коридоре возле кабинета директора и каждого, кто выходил, спрашивали:
        — Ну как, приняли?
        Наконец и моя очередь настала. Я вошел в кабинет. Время уже шло к вечеру, но в кабинете было очень душно. Окна были плотно занавешены тяжелыми шторами. Всем хотелось раздвинуть их, распахнуть окна. Но этого нельзя было сделать. Тогда я впервые услышал слово «затемнение» и понял, что око означает. И днем и ночью над городом могли внезапно появиться вражеские самолеты. Поэтому окна плотно занавешивали, чтобы наружу не пробивался свет. За столом в кабинете сидели люди.
        — Как фамилия?  — спросил один из них, высокий — это было видно даже когда он сидел,  — с густой шевелюрой, которая, будто папаха, возвышалась над его головой. Это был, как я потом узнал, наш военрук Рогатин.
        Я назвал свою фамилию.
        — Ты что так тихо говоришь? Или не умеешь громче?  — У самого у него голос был громкий, будто он командовал отрядом.  — Мамед Мамедов,  — повторил он, и все сразу услышали мое имя и фамилию.  — Так сколько тебе лет, Мамед Мамедов?  — продолжал он спрашивать, заглядывая в лежавшие перед ним бумаги.
        — Тринадцать,  — пробормотал я.
        — Тринадцать?  — переспросил кто-то.  — Так тебе, дружок, еще рановато в наше училище. Подрасти немного, тогда приезжай.
        — Просто детский сад какой-то,  — обратился высокий к своему соседу, наклонив шевелюру.
        Тот был в военной гимнастерке. Одна его рука тяжело лежала на столе, то сжимаясь в кулак, то разжимаясь снова. Второй рукав был пустой. Он сидел, чуть повернувшись вбок, слушая, что говорит ему сосед. Лицо у него было бледное, как после болезни.

        — Да, уж кадры, нечего сказать,  — согласился и он.  — О чем только уполномоченные думают, когда набирают таких малолеток.
        Я вспомнил уполномоченного, приезжавшего к нам в аул. Он все правильно объяснял ребятам — на кого учат в училище и с каких лет принимают. Когда я поехал с ним, он меня ни о чем не спрашивал. И только на станции, когда уже купил билеты, сказал: «Ну, давай документы». Он здорово рассердился, узнав, что мне нет четырнадцати, но потом махнул рукой: «Ладно, поедем. Парень ты крепкий, здоровый. И поменьше тебя у нас ребята учатся и работают. Даром что годами старше. Трудно, конечно, но ничего не поделаешь — война. Всем достается — и старому и малому. Рабочих рук не хватает — просто кричи. Где их наберешь — кадры?» Он еще что-то продолжал говорить, но я не слушал. «Главное, что он не отправил меня назад, в аул,  — радовался я.  — А работать — подумаешь трудности какие! На фронте и то случается воюют мальчишки не старше меня».
        Я совсем успокоился и больше не думал даже о том, что меня могут не принять в училище. И вот теперь — на тебе…
        Я опустил голову. Мне представилось: я возвращаюсь в аул. Все смотрят на меня и кричат: «Вернулся! Вернулся! Никуда не приняли!» Вот Али уехал на фронт и воюет. И отец тоже. А я… Я сам себе казался каким-то дезертиром. Так и будут потом говорить в ауле про меня: «Это тот самый Мамед, которого не приняли в училище». Позор! Я теперь уже не видел лиц людей, сидевших за столом. Почему-то смотрел на кулак, лежавший на столе. Я и сам сжался как этот кулак. Ну вот и все. Сейчас этот человек в гимнастерке дослушает до конца того высокого и скажет: «Так и быть, переночуй у нас эту ночь, а утром отправляйся домой». Вспомнилось, как мы с уполномоченным ехали сюда на поезде. В вагоне было тесно. Ребята (они присоединились к нам на станции, приехав из разных аулов) взобрались на полки по двое, по трое. И так же, как и я, не отрываясь смотрели в окна, разглядывая бежавшие навстречу поезду деревья, мосты, дома… А уполномоченный сидел внизу и рассказывал соседям: «…везу пополнение. На них завод держится — не смотрите, что огольцы; пройдет несколько месяцев — вы их не узнаете». И люди сочувственно кивали головами
и разглядывали нас…
        — Ну что же, Мамед…  — сказал человек в гимнастерке, и я вдруг почувствовал, что губы мои скривились, а из глаз покатились слезы.
        Признаюсь откровенно, я плакал, хотя мужчине, да еще горцу, плакать, как вы сами понимаете, не полагается. Но я плакал горькими слезами. Вдруг я услыхал:
        — Да ты откуда сам, Мамед? Из аула Куруш Шалбуз? Значит, из шахдагских орлов!  — Это говорил человек в гимнастерке. Казалось, он не заметил моих слез.
        Я быстро вытер лицо рукавом рубашки.
        — Ну что ж, товарищ замполит, если вы так считаете…  — говорил уже немолодой человек с протезом вместо ноги.
        Еще раньше я видел, как он, хромая, шел по коридору и ребята здоровались с ним, а он отвечал, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Говорили, что это и есть директор. Теперь он сидел, вытянув вперед искусственную ногу, и смотрел на человека в гимнастерке, который назвал меня шахдагским орлом.
        — Ну, а что скажет Захар Иванович? Он мастер, ему и работать с этими орлами. Какое ваше мнение?
        Худой человек с лысеющей головой смотрел на меня испытующе.
        — Что ж,  — проговорил он наконец,  — на работе посмотрим, тогда и решим — орел он или нет. Давайте примем, так сказать, с испытательным сроком. Посмотрим, на что он способен. На вид он парнишка крепкий и серьезный.
        — Серьезный,  — поспешно сказал я.
        Все почему-то улыбнулись.
        — Ну хорошо, на вашу ответственность, товарищ мастер,  — сказал директор,  — и на вашу, конечно, товарищ замполит.
        На прощание директор сказал:
        — Ну что ж, товарищ Мамедов…
        Я сначала даже не понял, к кому он обращается, и оглянулся вокруг — нет ли где другого Мамедова, которого он называет товарищем? Но оказалось, это он так назвал меня.
        — Я тебя спрашиваю, товарищ Мамедов,  — повторил директор, и только теперь я понял, что он обращается ко мне.
        Товарищ Мамедов — это я. Значит, я и вправду взрослый и меня приняли в это замечательное училище. Вот здорово! Только теперь я поверил своему счастью.
        — Значит, даешь слово? Не подведешь?  — продолжал спрашивать директор.
        — Даю!  — закричал я обрадованно.  — Ни за что не подведу!
        Вот каким образом я оказался в училище и получил новенькую форму, в которой стал похож на заправского моряка. Мне было и радостно и немного страшновато. «Дал слово,  — говорил я сам себе,  — значит, нужно его сдержать. Как только начнутся занятия, я буду стараться изо всех сил. Стану учиться так, что замполит скажет: «Хорошо, товарищи, что мы приняли в наше училище Мамеда Мамедова! Он хоть и молод, но настоящий мужчина, джигит». А пока я старался вести себя как взрослый, ходил медленно, не бегал, не прыгал, не свистел, не спускался бегом по лестнице, как другие ребята. Пусть все увидят, что я и в самом деле взрослый. Не удержался я только, чтобы не полюбоваться на себя в зеркало. Конечно, когда никто не видел.

        II

        Первые три дня занятий не было. Еще не все ребята собрались. Многие постели были свободные. Утром мы вставали, делали зарядку, умывались во дворе возле умывальников и шли в столовую, а потом после завтрака каждый делал что хотел.
        Погода стояла теплая, даже жаркая. Я, походив по городу, забрел в городской парк и сел в тени возле памятника Кирову.
        Солнце, словно каленый поднос, прилипло к синему потолку неба. Жаркий воздух стоял без движения. Но здесь под деревьями все же было прохладно. Не хотелось уходить. Я сидел и думал о том, что я выучусь и как-нибудь приеду в гости в наш аул. Я представлял себе, как я в этой новенькой форме иду по кривым улочкам аула и все смотрят на меня, но не смеются, а, напротив, говорят с удивлением: «Неужели это наш Мамед?» А ребята, конечно, завидуют мне. Ведь теперь никакой мальчишка, пусть у него будут самые хорошие альчики, не сравнится со мной. Так я мечтал, сидя в тени под деревьями. И настроение у меня было самое хорошее. Единственное, что портило его, это то, что в новых ботинках, которые мне выдали вместе с формой, я до крови натер ногу. Но ботинок я не снимал. Не надевать же мне, в самом деле, старые самодельные шаламы, в которых я приехал. Да еще козырек фуражки беспощадно давил лоб. На лбу даже образовался глубокий розовый шрам. Но я все равно терпел. Только чуточку сдвинул фуражку на затылок. Так я просидел до обеда. После обеда я и не заметил, как прошло время и пора было ужинать. А потом уже и
спать. Я улегся в постель, укрылся свежепахнущей, хрустящей простыней, закрыл глаза. Ребята в спальне еще переговаривались друг с дружкой. Их было больше, чем в первый день. Теперь уже все кровати были заняты. В спальне стоял шум, потому что в разных концах говорило сразу несколько человек. Те, кто побывал дома, рассказывали, как отдыхали, угощали домашними гостинцами. Я не принимал участия в разговорах ребят. Вообще я все это время держался в стороне и ни с кем не подружился. Произошло это по двум причинам. Во-первых, я стеснялся подходить к незнакомым ребятам. А во-вторых… Во-вторых, мне казалось, что так я выгляжу взрослее, солиднее. И если со мной кто-нибудь заговаривал, я едва отвечал. Вот и сейчас я нарочно закрыл глаза, чтобы ребята подумали, что я сплю. Хотя на самом деле мне совсем не хотелось спать, и я долго еще прислушивался, о чем говорят в спальне.
        На следующее утро, как всегда, была зарядка, потом завтрак. На этот раз завтрак показался мне вкусней, чем в прошлые дни: оладьи со сметаной и сладкий чай. А к нему хлеб с сыром.
        Не успели мы закончить завтрак, как со всех сторон раздалось:
        — Десятая группа сюда!
        — Пятая — за мной!
        — Одиннадцатая!
        Это выкрикивали, как я потом узнал, старосты групп. Ребята выходили из столовой и направлялись каждый к своей группе. Через несколько минут все построились. Только меня никто не окликнул, не позвал. Мне даже показалось, что некоторые ребята насмешливо поглядывают на меня. Один даже что-то сказал, показывая на меня пальцем. Я не расслышал что. Но, наверное, что-нибудь не очень приятное для меня, потому что ребята, стоявшие рядом с этим парнем, засмеялись и продолжали смотреть на меня и переговариваться, пока не раздалась команда:
        — Смирно! Шагом марш!
        Ребята строем двинулись со двора, и еще долго слышались их четкие шаги и слова команды: «Левой! Левой!»
        Я очень завидовал ребятам. Мне тоже хотелось стать в строй и шагать вместе со всеми, но я не знал, что делать. Не бежать же вдогонку. И так, пока я растерянно стоял во дворе, они смеялись, а если я побегу за ними, и вовсе… Все это мучило меня, но я не мог сообразить, как мне быть, и повернул обратно к дому. Кругом стояла непривычная тишина. Раньше я как-то не обращал внимания на это, а теперь почувствовал: все эти дни в училище — в спальне, и в столовой, и в коридорах — стоял неприметный ровный гул. А теперь только из столовой доносились голоса дежурных, убиравших посуду. Я остановился посреди коридора, не зная, куда мне идти и что делать дальше. Вдруг меня окликнул басовитый голос:
        — Мамедов, вы почему не на работе?  — Это был наш военрук Рогатин. (Я продолжал молчать.) Он подошел ко мне, заглянул в лицо и опять спросил:
        — Вы что, заболели?
        Я молча покачал головой.
        — Разве ты не видел, что все ушли на работу?
        Голос у него был строгий, но не такой, как раньше, и он в этот раз сказал мне «ты». Меня это почему-то немного успокоило. Может быть, потому, что раньше мне никто никогда не говорил «вы», и меня такое обращение немного пугало. Мне казалось, что говорят не со мной, а с кем-то совсем чужим.
        — Ну так в чем же дело?  — Высокий, плечистый Рогатин смотрел на меня сверху вниз из-под папахи черных волос, ожидая ответа, а я не знал, что сказать ему.
        Про себя я удивленно думал: «На какую работу? Ведь говорили, что в училище начнутся занятия. Мы будем учиться, станем мастерами. А тут вдруг сразу «на работу». Но спросить об этом Рогатина я не решался.
        — Из какой ты группы?  — спросил Рогатин, так и не дождавшись моего ответа.
        — Не знаю,  — сказал я.
        Я и правда не знал. Ведь все эти дни я не сблизился ни с кем из ребят и мне так никто и не сказал, в какой я группе. Я не знал даже, что в училище столько групп. И услышал об этом только сегодня, когда старосты созывали каждый свою группу. Но опять-таки рассказать об этом Рогатину я не мог. Он и так недоверчиво хмыкнул:
        — Не знаешь? Ты что в коридоре спал, что ли?
        Я сказал:
        — Нет, не в коридоре. В комнате.
        — В палате,  — поправил он меня.  — А в какой?
        Я вспомнил нашу спальню с большими окнами и высокими потолками и ответил:
        — В хорошей.
        — Вот чудак человек,  — улыбнулся военрук.  — Да я тебя не спрашиваю, хорошая она или нет. У нас в училище все палаты хорошие. Какой у нее номер?
        Номера я тоже не знал, не посмотрел на табличку, висевшую на дверях. Просто запомнил, где она находится, и все.
        — Ну ладно,  — сказал Рогатин,  — пошли вместе.
        — Куда?  — не понял я.
        — Ну в твою спальню, в палату.
        — Я не хочу спать,  — сказал я сердито.
        — Да я тебе и не предлагаю спать. Просто посмотрим на дверях номер палаты. Тогда и группу твою найдем.
        Я повел Рогатина на второй этаж. За три дня, что я провел в училище, я уже успел узнать: спальни мальчиков расположены на первом и втором этажах. На третьем — спальни девочек. На четвертом — библиотека и клуб со сценой и зрительным залом. А в самом низу — большая столовая. Комната, где я спал эти три ночи, находилась на втором этаже в конце коридора. Когда я остановился возле двери спальни, военрук, показывая на табличку, спросил:
        — Цифры знаешь? Какой это номер?
        Мне этот вопрос показался обидным. Хороший человек этот Рогатин, но зачем он спрашивает меня, какой это номер? У себя в ауле я лучше всех в классе учился по арифметике. А сейчас стою, будто глупый теленок, и не знаю, что сказать в ответ. Просто я не обратил внимания на эту табличку. Вот и все. Но Рогатин ждал ответа, и я негромко выдавил из себя:
        — Десятый.
        — Ай да молодец!  — насмешливо похвалил он меня.  — Значит, и группа твоя — десятая. Мог бы и узнать.
        И опять мне стало обидно, что он так говорит. Как же я мог узнать, если почти ни с кем не разговаривал? Но тут Рогатин опять спросил:
        — Где твоя койка?  — И когда я показал, он сказал уже серьезным голосом: — Молодец, быстро научился заправлять койку как надо.
        Все койки в спальне были застланы, как одна, аккуратно, по-военному. Я смутился еще больше.
        — Это не я,  — сказал я.  — Это один парень, Витя Веснушкин… Он помог мне.
        — Ну, все равно молодец! Молодец, что правду сказал, что товарища нашел. У нас, Мамедов, помогать друг другу во всем — первое дело. А Витю Веснушкина знаю. Славный парень. У нас тут все ребята хорошие. Только вот что нехорошо: все давно работают, а ты почему-то без дела бродишь.
        Он стал спускаться вниз по лестнице, а я, виновато опустив голову, шел за ним. Мы прошли по коридору и оказались у двери в столовую. «Наверное, Рогатин скажет, чтобы меня еще раз накормили»,  — мелькнуло у меня. Очень мне это нужно! Накормят, а потом иди работай. А учиться? Я ведь учиться приехал. И я не ребенок, которого можно утешить конфетой. Я смотрел на широкую спину Рогатина, шагавшего впереди, и думал: «Ни за что не стану второй раз завтракать и работать не пойду». Но оказалось, что Рогатин совсем не собирался кормить меня завтраком второй раз. Он открыл дверь столовой и закричал своим громким, басовитым голосом:
        — Ребята, кто сегодня дежурит по кухне?
        Откуда-то, как шайтан из-под земли, выскочил смешной мальчишка с большой головой на тонкой шее и звонко отрапортовал:
        — Я дежурный, товарищ военрук! Иса Шейхов из одиннадцатой группы!
        — Проводи новичка к бомбоубежищу, где работают ребята,  — приказал Рогатин. Потом повернулся ко мне и строго сказал: — У нас тут порядки военные, учти. Можете идти,  — отпустил он меня и сам ушел.
        Чернявый мальчишка с любопытством вертел большой головой, рассматривая меня. Казалось, он прикидывал, как со мной держаться, но так ничего и не придумал.
        — Пошли,  — сказал он,  — а то у меня на кухне много работы. А тут еще с тобой возись.
        Пока мы шли, он семенил чуть впереди меня, то и дело поворачивая назад голову, громко шептал скороговоркой:
        — Э-э, приятель! Тут ухо востро держи. Нужно уметь постоять за себя, а то…  — Он не договорил, остановился посреди дороги и худыми длинными пальцами потрогал себя за горло.  — Тут и не такие, как ты, пищат. Я тоже раньше…  — Он выпятил свою узкую грудь и заправил форменную рубашку под ремень.
        Его слова меня задели. Я свысока поглядел на него. Заморыш, а хвастает. Я рядом с ним чувствовал себя богатырем. Между тем Иса продолжал шептать.
        — Тут каждый день драка, каждый день,  — проговорил он, как мне показалось, с удовольствием.  — Вот увидишь. Не пройдет и дня, чтобы тебя не треснули. А пустишь слезу, еще хуже будет,  — продолжал он пугать меня.  — Тут такие есть… Захотят пить, а ты за водой беги. Запылятся у них ботинки — тебя заставят чистить. В кино лучшие места захватывают. В столовой не успеешь оглянуться — все горбушки заберут. Даже бычки для них собирать будешь.
        — Какие еще бычки?  — не понял я.
        Иса посмотрел опять на меня:
        — Ты что, бычков не знаешь? Что такое бычки? Ну, окурки. Папирос у них нет, а курить хотят. Вот и нужны им окурки.
        Тут уж мне совсем обидно стало. Кто-то будет меня колотить, кому-то я должен буду чистить ботинки, для кого-то подбирать окурки. Этого еще не хватало. Ну и жизнь! Зачем только я уехал из дома? Теперь меня уже не радовал ни новый костюм с широким поясом и блестящей пряжкой, ни фуражка с ключом и молотом. Напротив, противный козырек так давил лоб, что даже голова заболела. А ботинки сильней терли ногу. Я даже шагал, прихрамывая, стараясь не ступать на пятку. И вдруг споткнулся. Потертое место на ноге жгло, будто его посыпали перцем. В глазах зарябило от боли. Иса продолжал что-то бормотать громким шепотом. А меня разобрало такое зло на него, словно он сам заставлял меня бегать за водой, чистить ему ботинки и собирать окурки, да еще колотил при этом. Боль в ноге совсем вывела меня из терпения. Я повернулся к нему и закричал:
        — Да замолчи ты, сын свиньи!
        От неожиданности Иса и в самом деле замолчал. Его большая голова перестала качаться и словно застыла. Потом он одной рукой ухватил меня за рубашку, а другую поднес, сжав в кулак, прямо к моему носу.
        — Ах ты, новый щенок! Ты, оказывается, тявкать умеешь! Вот как тресну тебя!
        Но треснуть меня он не успел. У нас в ауле я ведь не зря считался сильным. Не раз мне приходилось участвовать в драках. Иса не успел даже размахнуться, как я стукнул его. Удар пришелся прямо в лицо. Иса закрылся руками и, пригнувшись, бросился бежать. Только отбежав на порядочное расстояние, он оглянулся и погрозил мне кулаком. Хоть я и одержал победу, а противник мой с позором бежал, настроение у меня было самое паршивое. Я еще не успел здесь найти друга, а враг уже у меня был. Но и это не было главным. Больше всего меня беспокоило то, что наболтал Иса. А что, если это и в самом деле правда? И опять я пожалел, что убежал из дому. Как нарочно, вспомнился наш аул. Куда ни глянешь — горы. Наверху — снег. Внизу — зелень садов. А какая трава на лугах!
        Лучше бы я взял сумку и посох и вместе с дедушкой Агаларом пас овец. Если бы я как следует попросил его, он бы взял меня с собой в горы подпаском, как когда-то брал и моего старшего брата Али. Как хорошо было бы шагать по горным тропинкам, перегоняя отары овец на сочные луга. Это здесь, в городе, так нещадно палит солнце, а в горах и в жару прохладно. А если и жарко, то можно сбегать к роднику, напиться свежей прозрачной воды, зачерпнув в пригоршню ледяную струю, умыться. Чего бы я не отдал сейчас, чтобы оказаться дома в ауле!
        Я думал об ауле, продолжая идти по улице в том самом направлении, по которому меня вел Иса. И вдруг за поворотом увидел ребят. Они уходили из училища стройными рядами, четко печатая шаг, как военные. А теперь они рассыпались вдоль траншей, так что видны были только до пояса. И что же, вы думаете, они делали? Что-нибудь мастерили, работали у станков? Нет! Они лопатами копали землю. Вот так учеба! «Ни за что не стану копаться в земле»,  — подумал я. Остановился неподалеку от траншеи и стал смотреть, как ребята выбрасывают землю, углубляя траншею. Они работали кто ломом, кто лопатой и, казалось, не обращали на меня внимания. Мне даже обидно стало. Захотелось, чтобы кто-нибудь позвал: «Иди сюда, Мамед!» — и дал лопату или лом. Тогда я бы тоже, пожалуй, стал работать, хоть совсем не для этого ехал в город. Все-таки я бы не отказался помочь им. Но никто не нуждался в моей помощи. Это была совсем чужая группа, не было видно поблизости ни Вити Веснушкина, ни кого-нибудь другого из нашей спальни. А спросить, где работает десятая группа, я не решался. Вернуться в училище я тоже не мог. Ведь и так я уже
получил замечание от Рогатина. А теперь он и вовсе, если увидит меня, скажет: «Вы, Мамедов, заболели?» А что я ему отвечу? «Нет, не заболел, просто не хочу копать землю».  — «А когда вы поступали в училище, вы что нам обещали и даже плакали?» — скажет Рогатин. И правда! Ведь я обещал, что буду очень стараться. Давал слово. Значит, его надо сдержать.
        Пока я все это думал, ребята продолжали копать траншеи. Сверху громоздились горы свежевырытой земли, а траншеи становились все глубже. Наконец один из копавших выпрямился, отодрал прилипшую к спине рубашку, вытер со лба пот и, глядя на меня смеющимися глазами, спросил не без издевки:
        — Тебе не жарко стоять? Смотри, солнце где. Запаришься, выгоришь.
        — Да,  — подхватил его сосед,  — смотрите, ребята, он совсем свеженький. Чистенький с головы до ног. И руки нежные, без мозолей.
        — А откуда у него мозолям взяться? Он только ест и гуляет.
        — Да вы получше посмотрите на него. Просто картинка.
        Не знаю, что бы было дальше. У меня руки сами сжимались в кулаки. Не хватало мне подраться с кем-нибудь из этих ребят, как я только что подрался с Исой! Но тут, на мое счастье, высокий паренек с тонким кривым носом прикрикнул на моих обидчиков:
        — Ну что пристали к человеку? Он ведь новенький!  — Он вылез из траншеи и, отряхнув землю, подошел ко мне, остановился почти совсем рядом и спросил: — Тебя как зовут-то?
        — Мамед.
        — А фамилия?
        — Мамедов.
        — Ну вот что, Мамед Мамедов, хватит тебе тут стоять. Ты, наверное, своих найти не можешь? Из какой ты группы?
        — Я и сам не знаю,  — отвечал я.  — Военрук сказал — из десятой.
        — Это там, в другом конце!  — крикнул кто-то.
        — Туда ступай, найдешь.
        — А может, он вовсе не хочет искать свою группу! Стоять и смотреть приятнее,  — не унимался мой обидчик.
        — Замолчи, Гамид,  — остановил его высокий парень.  — Он в училище всего второй или третий день и не знает порядков. Знаешь что, Мамед, давай оставайся у нас. В нашей группе как раз не хватает одного человека.
        — Очень он нам нужен,  — заворчал первый парень с насмешливыми глазами.  — Он, наверное, и делать ничего не умеет. Постель, наверное, и то заправить не может как следует.
        Я вспомнил, как Витя Веснушкин помогал мне заправлять постель, и промолчал. Высокий парень скрылся в траншее, и я опять остался среди смеявшихся надо мной ребят. Я уже думал, не повернуть ли мне назад. Возьму и уеду. Нет, конечно, я не пойду больше в училище. Убегу куда глаза глядят… Но я не успел уйти. Высокий парень опять вынырнул. Теперь у него в руках была лопата. Я думал, он даст мне лопату. Это было бы хорошо. Тогда я покажу всем этим ребятам, что я не белоручка и не хуже их умею копать землю. Посмотрим тогда, кто будет смеяться. Но высокий парень не дал мне лопату. Воткнул ее в землю, а мне подал валявшееся у насыпи пустое ведро.
        — Принеси воды.  — Он рассказал мне, как идти к колонке, но я почти не слушал его.
        В моих ушах звучал голос Исы и его слова, сказанные громким шепотом: «Захотят пить, а ты беги за водой». Значит, он прав, этот противный Иса. Ребята смеялись надо мной, дразнили меня, а теперь вот послали за водой. Даже этот высокий, долговязый парень. Мне казалось, что он заступился за меня, взял меня в свою группу, а он с ними заодно. Почему он не дал мне лопату или лом, как всем ребятам, а велел взять это ведро? В ауле у нас за водой обычно ходят женщины или девчонки. Не иначе как он решил посмеяться надо мной! Я хотел было уже швырнуть ведро, но почему-то не сделал этого. Прихрамывая на больную ногу, я зашагал к колонке. Может быть, вы подумаете, что я испугался ребят? Нет, я готов был драться с каждым из них. Пусть даже они старше и сильней меня. Стерпел я вот почему: мне вспомнился человек в гимнастерке с пустым рукавом и представилось, как он смотрит на меня из-под густых бровей, слегка кусая нижнюю губу. И лицо у него хмурое: «Ну что ж, товарищ Мамедов,  — говорит он,  — мы думали, ты мужчина, но, видно, ты еще ребенок. Тебе лучше вернуться к маме, сегодня еще, так и быть, пообедай у нас в
столовой, переночуй, а завтра отправляйся домой. И никакие слезы тебе больше не помогут».
        Слезы и в самом деле наворачивались на глаза, я вытирал их потихоньку рукавом рубашки и шел дальше. Возле колонки я остановился. Из крана текла тоненькая струя воды. Прежде чем наполнить ведро, я снял фуражку и умыл лицо. Вода была холодная, как в горном ручье. Мне сразу стало легче. Захотелось снять натиравшие ноги ботинки и побродить по луже, разлившейся возле колонки. Но не мог ведь я здесь на глазах у всех бродить по луже. Подставил ведро под струйку воды. Она текла медленно. Из соседнего дома вышла женщина с ведром и остановилась у колонки.
        — Что, сынок, вода плохо течет?  — спросила она. Голос у нее был ласковый.
        Она совсем не удивилась, что я мальчишка, а набираю воду. «Может быть, в городе не так, как у нас в ауле,  — подумал я,  — может, этот незнакомый парень и не думал смеяться надо мной, когда посылал меня к колодцу? А просто они все устали, копая землю, захотели пить и умыть лицо? Ладно, посмотрим, когда я вернусь с водой. Даст он мне лопату или нет?» Пока я раздумывал, женщина наклонилась над колонкой и повернула какую-то штуку, вода потекла сильней. Ведро мое быстро наполнилось. Я подхватил его и пошел назад. Прошел немного, поставил ведро и оглянулся. Женщина уже наполнила свое ведро и снова повернула круглую штуку на колонке. Вода перестала течь. Тут я вспомнил, что эта штука называется краном. Да, в городе все по-другому, чем у нас в ауле. Там у нас вода сама бьет из-под земли, течет по скалам, превращаясь в ручей. А здесь — водопровод. О нем нам рассказывала в школе учительница, и в книгах я читал. А сам увидел первый раз.
        Едва я поставил ведро воды, как ребята вылезли из траншей и обступили его. Кружка была одна, и все пили по очереди.
        — Молодец, Мамед,  — сказал долговязый парень,  — вкусная у тебя вода.
        Я понял, что он не смеется надо мной, а просто шутит, и сказал:
        — Ну давай лопату. Что я, зря, что ли, стоять буду!
        Он сунул мне в руки чью-то лопату. Пока ребята пили, я спустился в траншею и принялся копать землю. Так я проработал вместе с этой группой до самого обеда.
        Вечером меня вдруг вызвали к замполиту. В кабинете опять стояла невыносимая духота. Окна были плотно занавешены черными шторами, так что на улицу не проникал ни один луч света, и только из приоткрытой двери чуть струилась прохлада. А мне было жарко вдвойне. Я очень волновался. «Зачем он меня вызвал?» — думал я, поглядывая на замполита. Рядом с ним сидел наш военрук Рогатин. «Наверное, Иса нажаловался»,  — мелькнуло у меня. Сегодня после обеда Рогатин, встретив меня в коридоре, спросил, работал ли я. Я ответил, что работал. Он недоверчиво посмотрел на меня. Наверное, староста десятой группы сказал ему, что меня не было. Тогда я и сказал Рогатину, как Коля — так звали кривоносого парня — позвал меня в свою группу, умолчав, конечно, про драку с Исой. Он ничего не ответил и отпустил меня.
        — Товарищ Мамедов,  — позвал замполит,  — подойди поближе.
        Ну, сейчас он скажет при всех, что мне не место в училище. Сердце у меня под черной рубашкой колотилось так громко, что мне казалось, всем слышен его стук. Я нетвердыми шагами подошел к столу.
        Но замполит не стал меня ругать. Напротив, он положил мне на плечо свою тяжелую руку и, обращаясь к мастеру Захару Ивановичу, сказал:
        — Захар Иванович, этот паренек еще совсем почти ребенок. Мы не должны были его принимать в училище по возрасту. Но раз уж он приехал… Он старается! Сегодня он неплохо поработал на траншеях. Надо помочь ему овладеть мастерством.
        Захар Иванович, не выпуская трубки изо рта, кивнул. Когда он наклонил голову, стала видна лысина у него на макушке. И хотя Захар Иванович не сказал ни слова, мне почему-то подумалось, что он очень хороший человек.
        Я уже повернулся, чтобы идти, как замполит опять окликнул меня:
        — Орел, а орел, ты почему хромаешь?
        Я сказал, что натер ботинком ногу. Замполит нагнулся и своей единственной рукой пощупал носки моих ботинок.
        — Великоваты тебе, вот и натирают. Вырежи из картона стельки,  — посоветовал он,  — а на натертое место положи ваты. Через несколько дней нога подживет. Надо быть находчивым, Мамед. Здесь ведь нет рядом ни мамы, ни папы, надо самому заботиться о себе. Ну ладно, иди.
        Едва я вышел, как столкнулся с Колькой, который разыскивал меня.
        — Где ты пропадаешь?  — спросил он сердитым голосом.
        Я ответил, что был у замполита.
        — Это еще зачем?  — подозрительно глядя на меня, произнес Коля.
        — Так ведь он велел мне прийти.
        — Велел? Ну ладно,  — примирительно сказал он.
        Оказалось, что Коле попало за то, что он взял меня в свою группу. Седьмая группа считалась в училище лучшей. И многие ребята были недовольны, зачем он берет новичка, который неизвестно что умеет делать. Но Коля был старостой группы и настоял на своем. А к тому же ему попало от Рогатина за то, что он самовольно взял меня, тогда когда меня ждали в десятой группе. «Нарушаешь дисциплину, а еще староста»,  — ругал Колю Рогатин. Но теперь все как будто утряслось. Я остался в седьмой группе. Коля сам помог мне перетащить мою постель в другую спальню.
        — Ну, теперь смотри держись,  — сказал он мне,  — и чтоб больше этого не было.
        — Чего — не было?  — не понял я.
        — А кто Рогатину сказал, что я велел тебе остаться и за водой послал?
        — Так ведь он меня спросил, что же мне было отвечать? Я и сказал: «Кривоносый парень велел остаться и сходить за водой».
        — «Кривоносый»!  — передразнил меня Коля.  — Ты бы еще сказал, с бородавкой на носу.
        Я глянул на Колю и только теперь заметил, что на носу у него и вправду маленькая родинка. Конечно, я не должен был так говорить Рогатину про него.
        — Я тогда еще не знал, как тебя зовут,  — пробормотал я смущенно.
        — А теперь знаешь?
        — Теперь знаю.
        — Ну то-то. Возись тут с тобой, мелкота,  — проворчал Коля, но я чувствовал, что он уже больше не сердится на меня.
        В этот вечер я написал письмо маме в аул. Я писал, чтобы она не беспокоилась обо мне, что я уже не маленький и принят в училище. Выучусь и приеду навестить ее и младшего брата Ахмеда.

        III

        Дни в училище проходили быстро. Я теперь редко вспоминал аул. Впрочем, вспоминать было некогда. С утра подъем, уборка помещения, зарядка, завтрак. Потом занятия в мастерских, военные занятия. А вечером — кино. Я привык к училищу, и мне казалось, что я живу здесь очень давно. И ребята мне нравились, и наш мастер Захар Иванович, и даже город. Он уже не казался мне таким пыльным и душным, как в первые дни. Может быть, просто понемногу стала спадать жара. А еще мне очень понравилось море. Я видел его впервые. В свободное время я любил приходить на берег, стоял и смотрел вдаль. И каждый раз море казалось другим, не таким, как в прошлые дни.
        Ко всему привыкаешь. Даже к войне. Правда, мы были не на фронте, а в тылу. Но все равно война чувствовалась в городе, во всем давала себя знать. Заклеенные бумажными полосами крест-накрест окна. Затемнение. Внезапно начинали выть сирены, извещая об опасности. Сначала тревоги были учебные, а потом, когда приблизился фронт, немецкие самолеты стали появляться над городом. Люди спускались в бомбоубежища с детьми и узлами. Теперь я уже не считал себя обиженным, когда нас посылали рыть траншеи или противотанковые рвы. Немало мозолей натер я на руках лопатой, но не хныкал. Понимал — война, ничего не поделаешь. Мужчины, молодежь на фронте. Кто же будет готовиться к обороне, если не мы? Надоедало только по нескольку раз в сутки под вой сирен спускаться в бомбоубежище, оставляя работу в цеху, недоеденный обед в столовой, или вскакивать посреди ночи, когда так хочется спать. По ночному небу шарили лучи прожекторов, перекрещиваясь и вновь расходясь в разные стороны. И когда в их клещи попадал вражеский самолет и зенитчики сбивали его, мы кричали от радости и обнимали друг друга. А с фронта все чаще прибывали
санитарные поезда. Школы и клубы освобождались под госпитали. Наше училище, правда, никуда не перевели, но и у нас на большой площадке, где раньше мы играли в футбол, теперь проводили строевые занятия военные. Занимались военным делом и мы. Учились маршировать, выполняли воинские команды. Наш военрук Рогатин к концу дня уже отдавал команды охрипшим от усталости голосом.
        Но всего хуже были сводки с фронтов. Фашистские войска продвигались вперед. Как-то раз вечером радио, правда, очень обрадовало нас: в передаче сообщалось, что наши войска освободили Ростов. Но вскоре мы вновь услышали о том, что Ростов занят фашистами. Кто-то из ребят так разозлился, что хотел снять со стены и выбросить в окно репродуктор. Но репродуктор, конечно, был ни при чем. Мы и сами понимали это.

        Работа у нас была не простая. Мы выполняли военный заказ. Занятия у нас начались с первых дней моего пребывания в училище. Так что я напрасно боялся, что нас будут заставлять работать вместо учебы. Но учиться здесь было, пожалуй, потруднее, чем копать траншеи. Когда наш мастер Захар Иванович, собрав новичков, объявил, что мы будем учиться правильно бить молотком, я подумал: «Это еще зачем? Каждый умеет бить молотком!» — так мне, по крайней мере, казалось. Ведь любому мальчишке приходилось заколачивать гвозди, что-то мастерить. Захар Иванович роздал нам молотки. Не всем, а только новеньким ребятам. Занятия в училище были построены не так, как в школе, где в первом классе учатся все новенькие, во втором — те, кто закончил первый, и так далее. В училище в одной и той же группе могли учиться и те, кто уже занимался несколько месяцев, и новички вроде меня. Просто все делали разную работу: кто потрудней, кто попроще. Одни работали на токарных или фрезерных станках, другие делали ручную работу. А все вместе выполняли военный заказ. Наше училище находилось при заводе, и заводской план нас тоже касался.
Может быть, в мирное время здесь учили по-другому. Показывали, как надо работать, давали ученику потренироваться, а потом уже через некоторое время разрешали ему обрабатывать ту или иную деталь. Но теперь некогда было ждать. Многие рабочие ушли на фронт. На заводе их места заняли такие же новички, как и мы. А план увеличивался. Фронту нужно было оружие, и каждая деталь была на счету. Мы не имели права выпускать брак. Об этом нас предупредил Захар Иванович. «Сейчас мы будем учиться работать молотком»,  — закончил он свою недлинную речь. Поначалу работа показалась несложной. Молотки весело стучали. Мы торопились выполнить работу, соревнуясь друг с другом.

        Так мы занимались два часа. Рука устала, и держать в ней молоток было невыносимо трудно. От напряжения ломило даже в затылке. До чего же мы обрадовались, когда окончились эти занятия! Но радость наша была непродолжительной. После небольшого перерыва начались новые занятия. Теперь уже Захар Иванович роздал нам напильники. И когда он повторил свою любимую фразу: «Сейчас мы будем учиться работать напильником»,  — я уже не думал, что это очень просто. Каждый из нас встал за верстак. В тисках были зажаты ржавые куски металла. Их надо было очистить от ржавчины, ровно обпилить края. Захар Иванович с линейкой в руках подходил то к одному, то к другому. Прижимал линейку к болванке, показывал: «Смотри, видишь просвет?  — И объяснял: — Надо так выровнять деталь, чтобы линейка плотно прилегла к ее поверхности». Пилишь, пилишь — кажется, все ровно, как стол. А подойдет Захар Иванович со своей линейкой, проверит и скажет: «Заусенички». Это значит, на поверхности имеются неровности. Нужно продолжать работу.
        Никто не должен был уходить, не выполнив задания. Случалось и так, что мы задерживались в мастерских допоздна, заканчивая дневную работу.
        …Одиннадцатый час. Нагретый воздух кажется густым. А может, он и в самом деле за день пропитался железной пылью, запахом ржавчины и масла. Окна в мастерской плотно зашторены. Под потолком горят голые, без абажуров, лампочки, и от этого их света вроде бы еще жарче. Но приоткрыть окно нельзя — наружу не должен проникать ни один луч. Свет — ориентир для вражеских самолетов. Слабо гудит вентилятор. То и дело кто-нибудь из ребят подбегает к нему подставить лицо под прохладную струю. Но это почти не приносит облегчения. Очень хочется спать. Глаза сами слипаются. Неподалеку от меня работают два брата-близнеца Осман и Гусейн, очень похожие друг на друга. В первые дни мы их не различали, а Захар Иванович и до сих пор их все путал и, рассматривая работу одного из братьев, непременно спрашивал: «Ты кто, Осман или Гусейн?» Сейчас Осман и Гусейн для удобства уселись на верстаки. Наждачной бумагой, обернутой вокруг напильника, глянцуют бока детали. Кажется, что они уснули и их руки сами во сне движутся взад-вперед по инерции. Меня тоже клонит в сон от этой мягкой качки. Но я, стиснув зубы, продолжаю работать.
Вот Захар Иванович подошел к одному из братьев: «Заусенички».
        Захар Иванович всегда строг и придирчив и не обращает внимания на нашу усталость. Вначале мы обижались на него, но потом поняли: иначе нельзя. Ведь мы должны как можно скорее стать квалифицированными мастерами, чтобы помогать фронту. Неподалеку от меня работает Гамид — тот самый паренек с насмешливым взглядом, который подшучивал надо мной, когда рыли траншеи. Он до сих пор подкалывает меня, впрочем, не меня одного. Просто он любит пошутить. Далее сейчас глаза его улыбаются, будто он не устал. «Молодец, настоящий молодец»,  — хвалит его Захар Иванович. Ругает ли кого-нибудь Захар Иванович или хвалит — слышно, наверное, по всему училищу: такой у него громовой голос. Даже трудно себе представить, откуда он берется у этого невысокого щуплого человечка с большой лысиной на затылке. Кажется, его голос может приподнять крышу.
        Мне не хочется отстать от Гамида. Я стараюсь розно держать напильник и сам то и дело провожу пальцем по куску металла — нет ли заусениц. Вот подошел Захар Иванович, остановился за моей спиной, стоит смотрит. Сейчас он, как всегда, сделает замечание, поправит что-нибудь. Но он произносит: «Молодец, настоящий молодец!» Это он сказал не Гамиду, а мне. И похлопал меня по плечу.
        Коля, наш староста, не только выполняет свою работу, он помогает Захару Ивановичу учить нас. Сам Коля в училище уже не первый, а второй год. Он гораздо опытней нас. И такой самостоятельный. Ребята любят его за справедливость.
        Дни в училище бегут так быстро, что их не замечаешь. Только усталость наваливается все сильней. И вот однажды… В этот день работа у меня шла успешно. Я выполнил задание раньше срока. Я теперь уже не был неумелым новичком. Захар Иванович, останавливаясь возле меня, часто говорил: «Молодец, настоящий молодец»,  — и его громовой голос разносился по всему училищу. Если я выполнял задание, Захар Иванович давал мне сделать что-нибудь дополнительно. Перевыполняли нормы у нас многие ребята, не говоря уже о Коле. Часто хвалил Захар Иванович и Гамида, и Османа, и Гусейна, по-прежнему не отличая их одного от другого.
        Я справился с работой рано. Но не показал ее Захару Ивановичу, как обычно, а оставил в тисках. Сам же открыл инструментальный ящик длинного слесарного верстака, забрался туда и тихонько прикрыл крышку. Не успел я прилечь в ящике, как меня сморило. Не знаю, сколько мне удалось поспать. Проснулся я от громового голоса Захара Ивановича.

        — Молодец, Мамедов! Настоящий молодец!  — кричал мастер.  — Коля, тащи матрац и пуховую подушку! Мамедов устал, спать захотел, бедняга.
        В щель приоткрытой крышки ящика едва пробивался свет. Я даже не сообразил сначала, где я нахожусь, рывком подскочил и стукнулся головой о крышку. Когда я вылез, потирая ушибленное место, раздался громкий смех. Все ребята, бросив работу, столпились возле ящика и смотрели на меня, как на диковинного зверя.
        — Ну, чего вы не видели?  — насмешливо говорил Гамид.  — Разойдитесь. Просто человек решил поспать. Отдохнуть решил, пока другие работают.
        Я посмотрел на Колю. Он ведь всегда заступался за меня. Но сейчас Коля стоял, отвернув свой кривой нос. И видно было, что ему стыдно за меня. Я подвел всю группу. Я потерянно стоял, не смея поднять глаз на мастера. Если об этом узнают ребята из других групп, все училище будет смеяться. Захар Иванович сжалился надо мной. Подошел к тискам, проверил мою работу и молча дал мне новую деталь.

        IV

        Я совсем забыл рассказать вам про Ису. Тогда он так и не нажаловался на меня за то, что я отколотил его. Наверное, побоялся, что я скажу, из-за чего началась драка. Никто в училище не знал, что мы подрались. Но злобу на меня Иса затаил. Встречаясь со мной где-нибудь в коридоре или в столовой, он бормотал: «Ты еще узнаешь…» Но трогать меня он не решался. Я бы с ним справился в два счета. Иса решил действовать по-другому. Он хвостом ходил за Леней Крутиковым из десятой группы, который считался самым сильным парнем в училище. Леня любил похвастать своей силой. Иногда он устраивал такое представление: возьмет чей-нибудь ремень, перекинет его за спину, держит за концы. И вдруг согнет руки так, что на месте мускулов вздуются тугие шары, и ремень лопается. А Леня, довольный собой, протянет разорванный ремень владельцу: «На, получай!  — И спросит: — Еще есть желающие проверить мою силу?» И если никто не откликнется, пойдет, посвистывая и покачиваясь на ходу. Правда, я никогда не видел, чтобы Леня дрался, избил кого-нибудь, но многие ребята его боялись, старались с ним подружиться, угодить ему. Иса не
врал, когда говорил про окурки.
        В училище нас одевали и кормили, но денег нам не платили, и купить папиросы было не на что. Вот наши курильщики и собирали окурки. Леня любил покрасоваться с папиросой в зубах, конечно, когда при этом не было поблизости замполита, военрука или мастера. Но окурков себе Леня сам не собирал. Только однажды я видел, как он подобрал окурок. Было еще рано, и ребята спали. Я в этот день был дежурным и встал пораньше. Выглянул в окно, смотрю: по нашей спортивной площадке шагает Леня Крутиков. Русые волосы его мокрые — значит, идет с моря. Леня, как рыба, любит море и очень хорошо плавает и ныряет. Он чуть ли не каждое утро бегает на море перед подъемом. Вот и сегодня встал пораньше. Наскоро натянул брюки и рубаху. А ботинки не надел, так и побежал босиком. Вот Леня остановился, оглянулся на окна училища, посмотрел вокруг и, убедившись, что никто его не видит, подхватил окурок. Но обычно окурки ему подбирает Иса и другие прилипалы. Леня не всякие окурки берет, а только самые крупные, от хороших папирос. Такие окурки теперь часто можно найти на нашей спортивной площадке. Ведь здесь не только мы занимаемся
военным делом. Проводят занятия и солдаты и курсанты офицерской школы. Поэтому и окурков много.
        Я знал, что Иса подговаривает Леню Крутикова, чтобы тот избил меня. Но Леня меня не трогал. Может, не слушал, что вливает ему в уши Иса, а может, не решался, потому что теперь я был не одинок, как раньше. У меня были друзья, и главный из них Коля, которого ребята уважали.
        В это время у нас в группе произошло одно неожиданное событие. Однажды наш мастер Захар Иванович подозвал меня и сказал громко, так, что всем было хорошо слышно, несмотря на стук и шум станков:
        — Вот что, Мамед Мамедов, с сегодняшнего дня назначаю тебя старостой группы.
        Это было так неожиданно, что ребята, словно по команде, перестали работать, даже станки выключили. Стояли и смотрели на меня, будто в первый раз видели. А я стоял посреди мастерской растерянный и чувствовал себя так, словно бы я в чем-то виноват. Теперь я понимаю, почему Захар Иванович решил назначить меня старостой.
        Дело было в том, что наше училище находилось при заводе и готовило для него кадры. Обычно ребят из училища переводили на завод. Только не всю группу сразу, а постепенно — тех, кто лучше работал. Коля занимался в училище второй год. Работал он отлично, и его вскоре должны были перевести на завод. Вот Захар Иванович и решил заранее назначить другого старосту. Да к тому же не из старых ребят, которым уже в училище осталось быть недолго, а кого-нибудь из новичков, чтобы потом уже староста мог стать таким же хорошим помощником, как и Коля.
        Только нам Захар Иванович ничего не объяснил. И ни я, ни ребята не могли понять, почему мастер вдруг решил вместо Коли назначить старостой меня. Правда, работал я хорошо, быстро и аккуратно выполнял все задания. Мне уже присвоили третий разряд. А Захар Иванович говорил, что я заслуживаю даже четвертого. Все чаще он мне поручал самые трудные задания. Я уже мог распилить ножовкой заготовку на две равные половины, мог высверлить в детали на нужном расстоянии ровные отверстия, мог правильно подобрать размер сверла, умел обращаться с кронциркулем. Мне нравилась работа, требовавшая точности, нравилось подгонять, или, как у нас говорили, доводить детали по микронам. Но ведь и другие ребята работали неплохо. А уж Коля наш — и говорить нечего. Словом, все удивлялись, что Захар Иванович назначил меня старостой, и сам я удивлялся не меньше других.
        Я стоял и не знал, что мне делать. Не говорить же, что я не хочу быть старостой. Спросить Захара Ивановича, почему он назначает старостой меня, я постеснялся. И ребята не спросили. Молчали. Только потом уже стали обсуждать это. И на меня косились. Кто-то даже сказал, что я подлаживаюсь к мастеру. А я ни капельки не подлаживался. Просто у нас в ауле так было принято — относиться к старшим с уважением. А Захара Ивановича я и в самом деле уважал, внимательно слушал его замечания и старался делать все, как он говорит. Но я не стал этого доказывать ребятам — что они, сами не понимают?
        Вроде бы все шло хорошо. И с работой я справлялся, и мастер был мною доволен, и все же… все же на душе у меня было неспокойно.
        А вскоре произошел такой случай. Все чаще объявляли тревогу. Из репродукторов раздавался тревожный голос диктора: «Над городом вражеский самолет! Воздушная тревога!» Приходилось прерывать работу и отправляться в убежище. На этот счет у нас был строгий приказ. Только дежурные пожарной группы не шли в убежище, а поднимались на крышу. Там стояли ящики с песком, наполненные водой бочки. На обязанности дежурных было внимательно следить за вражескими самолетами. Если вдруг сбросят зажигательную бомбу, не дать разгореться пожару. Были у нас припасены длинные щипцы. Хватай зажигалку и поскорей бросай ее в ящик с песком или в бочку! В эту ночь тоже объявили тревогу. Я был дежурным. Быстро поднялся на крышу. Здесь было гораздо приятней, чем в пропахшей металлом мастерской или в душном бомбоубежище. Дул свежий ветер, было прохладно. Даже усталость проходила. А уставали мы очень. И сегодня — тоже. Еще утром Захар Иванович объявил, что придется работать в две смены. Нелегко это, но никто не возразил. Всем было понятно — надо! Так и работали мы с утра без передышки. Только в столовую ходили. Металлическая пыль
ела глаза, во рту чувствовался горький привкус. Болела голова, и руки становились тяжелыми. Веселый балагур Гамид и тот приутих. Только голос мастера раздавался то совсем рядом, то на другом конце мастерской, перекрывая равномерный шум: «Заусенички, заусенички! Давай, ребята, давай! Сейчас придут из цеха за деталями». И вот теперь, поднявшись на крышу, мы с удовольствием вдыхали свежий воздух. Хотя тревогу и объявили, было тихо. Молчали зенитки. Только прожектора бесшумно шарили по небу.
        — А красиво все-таки,  — проговорил кто-то в темноте, глядя на расчерченное лучами прожекторов звездное небо,  — будто лентами все оплетено.
        — Красиво-то красиво,  — отвечал ему голос с другого конца крыши.  — Еще красивей было бы, если бы какую-нибудь из этих лент хоть краешком задел фашистский самолет.
        — Вот была бы такая длинная палка с большим, как якорь, крючком,  — проговорил кто-то рядом со мной. Это был один из братьев-близнецов, не то Гусейн, не то Осман, а кто именно, не разберешь, у них голоса похожие.
        — А зачем тебе понадобился крючок?  — не понял я.
        — Как — зачем? Зацепил бы фашистский самолет, как кот воробушка…
        Я не успел ничего ответить, как вдруг совсем рядом сильно грохнуло. Казалось, передернулась земля, а на ней качнулось все наше училище вместе с крышей. Разом заговорили зенитки. Сеть, оплетавшая светлыми лентами небо, зашевелилась, задвигалась, и вдруг в лучах стал ясно виден похожий на крестик вражеский самолет. Вокруг него расцвели взрывы снарядов. Было видно, как он заметался, стараясь вырваться, но лучи прожекторов цепко держали его. Одна светлая полоса так вцепилась в хвост самолета, что казалось, она сама исходит от него. Еще несколько секунд напряженной борьбы — и самолет вспыхнул и как падающая звезда с огненным хвостом покатился вниз, к морю.

        Прозвучал отбой. Мы возвращались в мастерские возбужденные и радостные. Дежурные наперебой рассказывали тем, кто был в убежище, как сбили фашиста. И ребята жадно слушали, жалея, что сами не видели этого.
        — Ну, ребята, по местам,  — сказал Захар Иванович,  — работать. И так сколько времени потеряли зря.
        Ребята разошлись по своим рабочим местам. Снова включили станки. В цехе стало шумно. Никто сначала не обратил внимания, что пустует рабочее место Николая — нашего бывшего старосты. Но вскоре Захар Иванович заметил это и спросил:
        — А где Николай Петухов?
        Никто ему не ответил.
        — Староста,  — спросил Захар Иванович,  — ты что скажешь? Это твое дело, смотреть за народом.
        Но я только пожал плечами.
        — Гамид!  — позвал Захар Иванович лучшего Колиного друга.
        Но и тот ничего не знал. Пытались вспомнить, был ли Коля в бомбоубежище, но так и не вспомнили — его там никто не видел.
        — Может, он на крыше был?  — спросил Захар Иванович.
        Но на крыше Коли не было. Это мы знали точно. Коля сегодня не был дежурным. И вдруг я вспомнил: когда я по тревоге выходил из цеха, последним, кого я видел, был Коля. Он, приоткрыв крышку инструментального ящика, что-то делал, склонившись над ним. Теперь я невольно посмотрел на ящик. Он был закрыт. А рядом лежали инструменты. Я подошел к ящику и открыл крышку. И кого бы, вы думаете, я там увидел? Колю! Он преспокойно спал, сжавшись комком. Я просто был ошеломлен. Кто-кто, а уж наш бывший староста должен был знать, что спать, когда есть срочный заказ — позор. А к тому же он нарушил приказ, во время тревоги остался в мастерской.
        Я громко постучал по стенке ящика, пытаясь разбудить Колю. Мне даже показалось, что он уже не спит, а только притворяется спящим. Так оно и было. Не успел я стукнуть еще раз, как Коля приоткрыл глаза и недовольно буркнул:
        — Ну, чего уставился?
        Но тут подошел Захар Иванович и злым голосом сказал:
        — Это еще что такое! Немедленно вставай!
        — А может, я болен,  — дерзко отвечал Коля. Он уже сидел в ящике — взъерошенный, лохматый — и снизу вверх смотрел не на мастера, а на меня.  — Другие здесь тоже спали, и ничего,  — добавил он.
        Я почувствовал, что краснею. Ведь это Коля на меня намекал. Я тогда и вправду заснул в ящике. Но было это давно, зачем вспоминать? Я тогда новичком был, а Коля вон уже сколько учится в училище!
        Захар Иванович не обратил на Колины слова внимания.
        — Ах, ты болен! Бедный ребенок! Может быть, доктора позвать?  — насмешливо продолжал он.
        Коля вылез из ящика. Они стояли, сердито глядя друг на друга. Я понимал, что Коле стыдно, но признать себя виноватым он не хочет. А может, он все еще обижался на Захара Ивановича?
        С тех пор как я стал старостой, наша дружба с Колей распалась. Я очень жалел об этом. Мне Коля нравился, и я переживал. Но сделать ничего не мог. Гамид считал, что во всем виноват я. А я хоть и жалел Колю, но считал, что поступил правильно. Ведь Коля был старостой и должен был показывать пример всем ребятам. А то ведь не будет никакой дисциплины! А дисциплина у нас должна быть военная, как говорит наш замполит Шишов. Он прав, потому что мы хоть и не военные, но работаем для фронта. Когда наша дружба с Колей разладилась, Иса обрадовался. Встречая меня, он довольно ухмылялся. Иногда я видел, что он что-то нашептывает ребятам и те косо поглядывают на меня.
        И как раз в это время, как нарочно, произошло мое первое столкновение с Леней Крутиковым. До сих пор наши дороги не пересекались. Он просто не замечал меня или делал вид, что не замечает. А я, конечно, старался обходить его стороной. Я бы ни за что никому, конечно, не признался в этом, но все же я побаивался его.
        В этот день я был дежурным по училищу. В обязанности дежурного входит следить за чистотой и порядком. Утром сделать обход, пройти по всему училищу, посмотреть в спальнях, как застланы постели.
        В спальне одиннадцатой группы были плохо заправлены постели. Особенно одна, стоявшая возле окна. Это была Лёнина постель. Наверное, он сегодня, как обычно, с утра бегал на море и второпях заправил свою постель кое-как. Мне очень не хотелось делать ему замечание, но я не мог поступить иначе. Ведь я был дежурный. Я сказал Лене про постель. Сказал тихо, чтобы ребята не слышали. Думал, при ребятах ему еще неприятней будет. Но Леня в ответ на мое замечание заговорил громким насмешливым голосом:
        — Внимание! Встать! Смирно!  — Сам он вытянулся и, дурашливо вытаращив глаза, отдал мне честь.
        Ребята, услыхав Лёнин голос, побросали свои дела и подошли поближе к нам. Некоторые молча толпились вокруг, другие смеялись. А тут еще я, как назло, заметил на полу окурок. Окурок в спальне! Разве это порядок? Я, не обращая внимания на Леню, спросил:
        — Чей это окурок?
        Никто не отвечал. Тогда я сказал:
        — Все равно. Пусть поднимет окурок тот, возле чьей кровати он лежит.
        Лежал окурок ближе всего к Лёниной кровати. Но он даже не думал двигаться.
        — Подними,  — сказал я, уже начав злиться.
        Лене, конечно, было обидно, что такой маленький, по сравнению с ним, мальчишка делает ему замечание да еще при всех. А тут еще Иса стал ему что-то нашептывать под руку.
        — А ты видел, что я курю?  — спросил он так же насмешливо.  — Я и окурков-то не подбираю.
        — Зато тебе другие подбирают, вот такие, как он,  — сказал я, кивнув на Ису.  — Да и сам ты тоже подбираешь, когда кругом никого нету. Думаешь, я не видел?
        Леня вспыхнул и шагнул ко мне. Но тут по коридору прошел Рогатин, и Леня не решился меня тронуть. Прозвенел звонок. Надо было идти в столовую. Ребята заторопились. Леня с Исой тоже вышли. Окурок так и остался лежать на полу. Дежурный по училищу должен был записывать в журнал все, что случилось за день. Я написал про окурок в спальне. Правда, днем его уже не было — кто-то все-таки убрал. Но все равно должен же я был написать, раз это было на самом деле!
        А еще я нарисовал на Леню карикатуру. На него и на Ису. Леня стоит — такой огромный, важный, а Иса протягивает ему целую охапку окурков. Правда, на рисунке было трудно догадаться, что это Леня и Иса, лица у меня не очень получались. Тогда я подумал и написал:
        После сытного обеда
        Леня хочет покурить.
        Подобрал окурки Иса,
        Чтобы Лене подарить.

        Теперь уже всем было ясно, что здесь нарисованы Леня и Иса.
        В училище у нас выпускали стенгазету. А еще у нас выходили «молнии». В них сообщалось, какая группа лучше выполнила задание. Назывались имена ребят, которые добросовестно работали.
        Редактор стенгазеты Витя Веснушкин, тот самый паренек, который когда-то учил меня застилать постель, несколько раз приходил в нашу группу и просил: «Ребята, пишите заметки». И если заметок не было, огорчался: «Что же мне, самому обо всем писать?» Меня он тоже как-то попросил: «Напиши, Мамед».
        «Я не знаю, про что писать»,  — отвечал я.
        «Как это не знаешь? Пиши про все, что тебя волнует».
        «Как это — волнует?» — не понял я. Я неплохо, как мне раньше казалось, знал русский. У нас в ауле была очень хорошая учительница. И действительно, я говорил правильно. Но все-таки некоторые слова употреблял не совсем верно. А иногда даже знакомое слово, вдруг оказывалось, имеет какой-то другой смысл! Я когда-то читал в стихах: «…волнуется море» — и думал, что «волнуется» — это болтается или качается. А как может качаться человек? Но Витя, когда я ему об этом сказал, засмеялся: «Ну и чудак ты! Выдумаешь тоже! И объяснил: — Волнуется — это… это значит беспокоится. Вот ты, например, тебя что беспокоит?» Я как-то сразу не мог вспомнить, что меня беспокоит, и Витя ушел, сказав на прощание: «Ну, думай, думай». Наверное, поведение Лени и Исы меня и в самом деле беспокоило, потому что я быстро нарисовал карикатуру, а потом, неожиданно для себя, написал еще стихи. Собственно говоря, я не сам их написал. Похожие стихи я недавно прочитал в каком-то газетном фельетоне. Только там шла речь про болтуна, которому ничего не стоит надавать целую кучу обещаний. А когда доходит до дела, он опять начинает говорить. Я
запомнил, что строчки в тех стихах так и кончались словами: «надарить — говорить». Ну, а у меня, мне казалось, получилось еще лучше: «покурить — подарить». А главное, это все правда. Я отнес рисунок и стихи Вите Веснушкину.
        В «молнии» сразу же поместили мой рисунок. Вывешивали «молнию» на первом этаже в коридоре у столовой, перед ужином. Возле листка толпилось много ребят и девочек. Я уже говорил, что девочки тоже учились в нашем училище. Но я ни с кем из них так ни разу и не разговаривал. Ведь они были из других групп, и занимались мы отдельно. Только в столовой встречались. Честно говоря, я ни за что бы не решился заговорить с кем-нибудь из них. Если мне казалось, что на меня смотрит девочка, я опускал голову и убегал. Но другие ребята — я видел это — весело разговаривали с девочками, шутили, смеялись. А когда нам показывали кино, старались сесть рядом с ними в зале на скамейку. Иногда девочки начинали прогонять ребят, но те не уходили, а только продолжали смеяться. Я бы ни за что такого не стал терпеть. Сразу бы ушел и ни за что никогда бы с такими девчонками не разговаривал.
        И вот теперь, когда вывесили «молнию», девочки больше всего смеялись над карикатурой. Одна из них, высокая, со светлыми косами, подруги называли ее Валей, даже запела, словно частушку:
        После сытного обеда
        Леня хочет покурить.

        А другие хором подхватили:
        Подобрал окурки Иса,
        Чтобы Лене подарить.

        Мне даже жаль стало Леню. Но сделать я ничего не мог.
        Не снимешь же со стены «молнию»!
        В это время ко мне подошел Иса и шепнул:
        — Радуешься? Ну подожди, подожди. Скоро перестанешь радоваться…
        Прошло три дня после моей ссоры с Леней.
        «Молния» с карикатурой так и висела возле столовой. Ее не снимали, потому что не было новой газеты. Я и сам не рад был, что так получилось. Мне казалось, что все ребята наизусть выучили стихи про Леню. Лучше бы ее сняли в тот же день — эту несчастную газету. Я чувствовал: Леня разозлился не на шутку и что-то готовит. Не зря Иса грозился.
        На вечер было назначено собрание. Мы собрались в нашем зале, где обычно проводили вечера и показывали кино. Выбирали президиум. Я услышал, как кто-то громко назвал мою фамилию. Подталкиваемый ребятами, я вышел на сцену и сел за покрытый сукном стол рядом с Рогатиным. Теперь мне хорошо был виден зал. Вот наша группа: Осман и Гусейн, Гамид. А рядом с Гамидом — Коля. Дальше целых два ряда занимают девочки. А возле дверей Леня и Иса. Устроились поближе к выходу. А может, они только что пришли и сели на свободные места? Опять Иса что-то нашептывает Лене, а тот смотрит на меня и кивает головой. Я думал о Лене и не слушал, что говорил наш директор. Очнулся я, когда в зале захлопали, а директор, прихрамывая, пошел к своему месту. Поднялся замполит. Он рассказал нам о том, какие бои идут сейчас на фронтах, как работают рабочие в тылу. Когда он говорил о том, как живут и трудятся в осажденном, голодном городе ленинградцы, здоровая рука его рассекала воздух. А еще он сказал, что многие наши ребята и девочки тоже хорошо работают и помогают фронту. Потом вдруг он заговорил о том, что у нас в училище не только
хорошие мастера растут, но и художники и поэты. Мне показалось, что при этих его словах все в зале посмотрели на меня. И Леня с Исой тоже посмотрели.
        — Имеются у нас в училище и свои силачи,  — продолжал замполит.
        Сначала ребята не поняли, о ком он говорит. Но когда он сказал, что у многих теперь не хватает ремней, потому что их рвет наш известный силач, в зале раздался громкий смех. И все сразу шумно повернулись и стали смотреть на Леню Крутикова. Леня тоже смеялся. Но было видно, что он смутился, покраснел.
        Собрание кончилось. Но ребята не расходились. После собрания должны были показывать новую картину. Только стол и стулья убрали со сцены. Все, кто был в президиуме, спустились в зал. Не успел я сесть на свое место, как мне передали записку. Я удивленно посмотрел вокруг, пытаясь догадаться, кто прислал мне эту записку. Я видел, как иногда ребята писали записки девочкам или же по рядам приходило от девочек послание кому-нибудь из ребят. Кто бы это мог написать мне? А может, это ошибка и записка предназначается кому-нибудь другому? Нет. Сверху написано: «Мамеду Мамедову». Это я. Я развернул записку, и мне все стало ясно. Не очень приятное было это послание. «Придет день, и ты свое получишь»,  — прочитал я. И подпись: «Леня». Мог бы не подписывать. Я и так догадался бы, от кого эта записка. А еще я подумал, что Леня все-таки смелый парень. Не побоялся прислать мне такую записку. А что, если я покажу ее замполиту? Но показывать записку я никому не стал. Спрятал ее в карман — и все. Пусть не думает Леня, что я струсил и побежал жаловаться.
        Мы по-прежнему много работали, выполняя военные заказы. Но теперь я уже не уставал так — привык, наверное. Другие ребята тоже втянулись. Не засыпали за станками в ночную смену, лучше выполняли задания. Как обычно, шутил и смешил всех Гамид. Только со мной он разговаривал серьезно, словно по обязанности. Перекинется несколькими словами о работе — и все. Видно, продолжал считать меня виновным.

        V

        Коля по-прежнему дружил с Гамидом. Со мной он не разговаривал. Делал вид, что не замечает меня, даже если я стоял совсем рядом. Очень мне обидно было это. Я думал, может, подойти к нему и сказать: «Давай помиримся». Но ведь мы с ним не ссорились вроде. Да и чего ради я буду подходить? Ведь я ни в чем перед Колей не виноват. Иногда мне казалось, что Коля и сам хочет заговорить со мной, но ему не позволяло самолюбие.
        В училище был праздничный день. Мы закончили делать партию деталей. Выполнили задание досрочно. Так случилось, что недавно нам выдали новые суконные костюмы. А сегодня мы к тому же получили денежные премии. Ребята собирались в город: кто что-нибудь купить, кто в кино. Сговаривались, кто с кем пойдет. Только меня никто никуда не звал. Может, так получилось случайно, потому что я сразу же, после того как нас отпустили, по просьбе Захара Ивановича пошел писать какие-то списки. А когда вернулся, никого из наших ребят не было. Почему-то мне вдруг стало тоскливо. Совсем недавно я тоже хотел пойти в город, погулять, может быть, купить что-нибудь в подарок маме. Но теперь мне расхотелось идти. В училище сидеть тоже было невесело. «Пойти, что ли, в библиотеку, взять какую-нибудь книгу?» — подумал я. Вышел в коридор, а там — Коля. Одетый в новый костюм, в начищенных ботинках, стоит один… Наверное, ждет Гамида. «А Гамид,  — вспомнил я,  — отправился с ребятами в город». Я не успел сказать об этом Коле. Он сам окликнул меня и негромко спросил:
        — Хочешь пойти со мной?
        Я до того обрадовался, что даже не спросил его, куда он хочет идти, а только кивнул головой. Коле не пришлось долго ждать меня. Я быстро надел такой же, как и у него, костюм, затянул потуже ремень и провел суконкой по ботинкам. Через несколько минут мы уже шагали по бульвару. Я шел следом за Колей молча, ни о чем его не расспрашивал. Он тоже ничего не говорил. Так молча мы прошагали довольно большое расстояние. Вдруг Коля замедлил шаги и спросил:
        — Тебе известно, что Ленька Крутиков из одиннадцатой группы хочет тебя избить?
        — Подумаешь,  — сказал я как можно более равнодушно. Я был очень рад, что Коля позвал меня с собой, но совсем не хотел, чтобы он подумал, будто я боюсь Леню и поэтому хочу с ним дружить.
        — «Подумаешь»!  — передразнил меня Коля.  — Тоже нашелся смельчак. Да он из тебя котлету сделает!
        — Это мы еще посмотрим.
        — А чего тут смотреть? Точно,  — сказал Коля, делая ударение на слове «точно».
        Он вообще любил это слово и часто употреблял его. Я, глядя на него, тоже стал часто так говорить. Ребята наши посмеивались, что я не только стал старостой вместо Коли, но даже заговорил, как он.
        — А все почему? Потому что ты один.
        Я, конечно, был не один. Но мне очень не хватало Коли.
        Я ответил:
        — Точно.
        — А если ты знаешь, то держись поближе к ребятам,  — сказал Коля.  — И никуда один не ходи.
        — А что же мне делать, если надо идти?
        — Давай вместе.
        — Хорошо,  — согласился я,  — только ты не всегда меня зовешь.
        — Вот же позвал… А знаешь, куда мы идем?
        — Откуда мне знать? Ты ведь не сказал.
        — А ты спросил бы! Пойдем побродим по городу.
        Вид у Коли был очень важный, но я все равно обрадовался. Позвал — значит, ему тоже плохо без меня и он по-прежнему хочет со мной дружить. У меня сразу стало хорошее настроение. Мы бродили по улицам, не замечая, как летит время. Я вспомнил, каким чужим показался мне город, когда я приехал сюда. А теперь все было знакомо — и улицы, и бульвар с тенистыми деревьями, и море… А главное, здесь у меня были настоящие друзья. Мы будем дружить всю жизнь. А если и поссоримся когда-нибудь, то не станем считаться, кому подойти первому.
        Я не заметил, как мы очутились возле вокзала. Вошли внутрь. В большом зале на скамейках и на полу сидели и лежали люди. Были навалены чемоданы и узлы. Плакали дети. Мы уже хотели выйти, как вдруг услышали песню.
        Возле дверей я заметил троих ребят. Были они оборванные, босые, грязные. Старший примерно моего возраста, а младший — такой, как мой братишка Ахмед. Младший мальчишка тоненьким голосом пел частушку. Второй, раздув губы, стукал себя по щекам, издавая звуки, похожие на удары барабана, а третий насвистывал мелодию, ударяя в такт по игрушечному барабану.
        Не знаю, как другим, а мне концерт мальчишек очень понравился. Особенно интересно было, как играет на собственных губах и щеках средний из мальчишек. Я даже подумал: «Вот бы так научиться». Но решил, что у меня все равно не получится. По барабану я еще, пожалуй, смогу так тарабанить, а по губам и щекам — нет. Видно, и другим тоже понравилось. Люди подходили один за другим и бросали деньги в шапку, которую держал младший мальчик. В ней лежали и медяки, и серебро, и бумажные рубли. Наверное, мальчишки еще больше бы собрали денег. Но тут в зал вошел милиционер. То ли его позвал кто-то, то ли он сам услышал песню. Милиционер был очень высокий. Он протискивался через толпу к мальчишкам.
        Ребята хотели было сбежать. Но милиционер сгреб их своими большими руками — сразу всех троих, как котят.
        — Отпустите их, товарищ милиционер,  — стал просить Коля.  — Пусть поют. Кому они мешают?
        — Успокойтесь, гражданин,  — сказал милиционер Коле, как взрослому. Мне показалось, что он с уважением смотрел на нашу форму.  — Ребят надо в детский дом отправить. Что же им беспризорничать?
        Мы с Колей вышли из зала и очутились на вокзальной платформе. Здесь, как и в зале ожидания, было много народу. Все больше женщины с чемоданами и узлами, с плачущими детьми.
        Подошел санитарный поезд. По перрону растеклись запахи борща и лекарств. На подножках и в тамбурах толпились раненые с костылями, с забинтованными руками и головами. Из окон выглядывали бледные лица. Девушки в белых халатах и косынках с красными крестами старались не выпускать раненых из вагонов. А те прыгали на платформу и стояли, вглядываясь в лица толпившихся на перроне людей, словно искали своих близких или знакомых. В свою очередь, люди на перроне заглядывали в двери и окна. Наверное, тоже надеялись вдруг увидеть кого-нибудь своего. И опять среди толпы шныряли оборванные ребята, они пели, плясали, а иногда просто просили денег.
        — Смотри, они!  — говорил Коля, заметив вдали каких-нибудь ребят.
        Но это были не наши ребята, а другие.
        — Тоже сироты,  — сказал Коля и вздохнул.
        Раненые в вагонах кто улыбался, глядя на распевавших и плясавших ребят, кто смотрел грустными глазами. Один немолодой солдат с рукой на перевязи сошел на перрон. В здоровой руке он держал банки с консервами, а к боку прижимал полбуханки хлеба. Все это он отдал стоявшим поблизости ребятам.
        Санитарный состав тронулся. Мимо нас, громыхая, проплывали вагоны. Бледные лица продолжали смотреть из окон и дверей. И тут я впервые за всю войну подумал, что вот в этом самом поезде с перебинтованной головой или с костылями мог проехать отец или мой брат Али. Может, они и в самом деле ехали в каком-нибудь из вагонов, но мы так и не увидали друг друга. А может, они еще раньше проехали…
        Я задумался, глядя вслед уходящему поезду. Коля обнял меня за плечи и сказал:
        — Ну пошли, братик-сиротик.
        Хотя Коля по-дружески обнимал меня, его слова подействовали на меня хуже, чем пощечина. Я сбросил с себя его руки и даже оттолкнул его:
        — Не смей меня так называть! Никогда не смей.
        Коля растерянно смотрел на меня. Он никак не мог понять, чего я так рассердился.
        — Да что ты,  — неуверенно заговорил он,  — я не хотел тебя обидеть. Я и не думал ничего плохого, Мамед.
        Я немного успокоился и сказал Коле, что слово «сирота» для того, у кого есть родители, считается у нас самым большим оскорблением или, правильней сказать, проклятием. Только враг так может сказать человеку.
        — Не сердись,  — проговорил Коля виноватым тоном,  — я ведь не знал этого. И о том, что у тебя есть родители, я тоже не знал. Думал, ты нашего поля ягода. Я ведь сам детдомовский. Вырос в детском доме. А потом поступил в училище. У меня никого нет: ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. Никого.
        Я с удивлением слушал Колю. Вот бы никогда не подумал, что он может быть грустным. Всегда он такой спокойный, веселый. Мне очень хотелось сказать ему, что я бы хотел, чтобы он был моим братом, как Али. Но почему-то опять не сказал. А сам про себя решил, что буду любить Колю и всегда буду с ним дружить.

        VI

        Однажды, это было уже весной, мы вместо военных занятий отправились на море. В этот день мы должны были сдавать нормы «Освода». Я не раз уже слышал это слово, его в последнее время часто произносил наш военрук. «Вы все должны сдать нормы «Освода»,  — говорил он.  — По нормам «Освода» надо уметь грести и управлять шлюпкой…» Но я не знал, что такое «Освод», и думал, что это чья-нибудь фамилия. Однажды я спросил у Коли, кто такой «Освод». Он сначала не понял меня, а потом как расхохочется, стал прямо-таки кататься от смеха и никак не мог успокоиться. Ребята наперебой спрашивали его, отчего он так смеется, но Коля ничего им не сказал. Почувствовал, что мне будет неприятно. Мы теперь с ним дружили. Гамид, который раньше из-за Коли сторонился меня, теперь сам со мной заговаривал и вставал на мою сторону, если кто-нибудь из ребят задевал меня. Но вообще теперь ребята в группе хорошо относились ко мне. Поняли, что я не подлизываюсь к мастеру, а выполняю все его указания, потому что хочу хорошо работать. Хорошо работать у нас старались многие. Ведь у большинства ребят отцы и старшие братья были на фронте.
И они понимали: чем больше у нас будет оружия, тем скорей наша армия разобьет фашистов. А пока, наверное, оружия у наших бойцов было мало, потому что гитлеровцы подходили все ближе к нашим местам. Из газет мы знали, что наши солдаты ведут ожесточенные бои и дерутся за каждую деревню, за каждый клочок земли, и все же им приходится отступать. Поэтому мы и старались работать как можно лучше. И когда из цеха сборки приходили забирать каши детали, нам было приятно. Хотелось, чтобы они скорей пошли в дело.
        На военных занятиях, которые проводились у нас чуть ли не каждый день, мы тоже старались. Каждый из нас жалел, что нам еще мало лет и в армию не возьмут, скажут: «Подрасти».
        На этот раз у нас должны были быть соревнования по гребле. На море мы отправились строем. Мне нравилось, когда мы ходили строем. Я однажды видел со стороны, как шли наши ребята. Очень красивое было зрелище. Шеренги ребят, одетых в темную форму, четко шагали по шоссе, разбившись на ровные квадраты. Затянутые широкими ремнями, на которых горели большие бляхи, в начищенных ботинках, наши ребята были очень похожи на моряков. Издали так совсем не отличишь. Только вместо бескозырок на головах фуражки с твердыми лакированными козырьками.
        Командовал каждой группой староста. Он шел сбоку, как и положено командиру. Раньше я очень стеснялся ходить так. Мне казалось, что на меня все смотрят, и ноги сами начинали спотыкаться. Но теперь я уже привык и не боялся сбиться с ноги. Напротив, мне даже приятно было чувствовать себя командиром.
        Многие наши ребята, чтобы быть еще больше похожими на моряков, переделывали себе свои брюки. Делалось это так: внизу в брюки вставлялись клинья, и тогда получались брюки клеш, совсем как у моряков. Я с завистью смотрел на ребят, щеголявших в таком «клеше», но сам не решался взяться за переделку, да и материала подходящего не было. Потом Гамид с Османом раздобыли где-то брюки от чьей-то формы и вшили себе клинья. Я смотрел, как они шили, и тоже решил рискнуть. Материал они мне дали. Из этих старых брюк многим хватило на клинья. Потом нас отругали за это.
        Но мы так и ходили с клиньями. Брюки были такие широкие внизу, что закрывали даже носок ботинка. В таких брюках мы еще больше старались по-матросски печатать шаг.
        На море мы шли в отличном настроении. Был солнечный, хотя и ветреный день. На море было свежо, и вся его серовато-зеленая поверхность была покрыта мелкими гребешками. Мне казалось, что передо мной раскинулась огромная шкура серого каракуля. Лодок в нашем распоряжении было немного, всего шесть штук. Это были не настоящие шлюпки, на которых тренировались курсанты морского училища, а обыкновенные рыбачьи лодки, да и те такие старые, что валялись на берегу без употребления, наполовину засыпанные песком. Мы еще раньше откопали их, отчистили, залатали и даже покрасили. Теперь они казались совсем новыми и выглядели очень красиво. Первые группы погрузились в лодки, которые мы называли шлюпками, и по команде Рогатина одновременно отчалили. Ребята, сидевшие на веслах, налегли изо всех сил. А стоявшие на берегу подбадривали их криками. Лодки стремительно разрезали серый каракуль, удаляясь от берега. Издали они были похожи на многолапых жуков. Вот, достигнув буйка, назад повернула одна лодка, за ней другая. Вскоре они подошли к берегу. Усталые, возбужденные гребцы высадились на берег, а их место спешили
занять другие. Наконец наступила очередь нашей группы. Я попал в лодку, где рулевым был Гамид. На соседней лодке за рулем сидел Осман, а на третьей — Леня. Рогатин взмахнул флажком, и мы дружно налегли на весла. Лёнина лодка с самого начала немного обогнала нашу, и Леня, насмешливо улыбаясь, что-то прокричал нам. Наши ребята не отвечали, а еще сильней налегли на весла. Гамид, сидевший за рулем, выкрикивал в такт взмахам весел: «Раз-два, раз-два!» Остальные лодки отстали от нас, только Лёнина была впереди. Вот она уже дошла до буйка и повернула обратно. Пожалуй, нам теперь трудновато будет догнать ее. Ведь нам еще предстоит дойти до буйка и там развернуться. Сидевший на носу Гамид немного повернул руль, чтобы выпрямить путь на буек. Наша лодка круто изменила направление, и та, что неслась нам навстречу, врезалась носом нам в борт. Удар был сильный. Нос второй лодки пробил обшивку. В пробоину хлынула вода и забила фонтанчиком. На минуту мы растерялись. Но вот Гамиду удалось повернуть лодку к берегу. А я скинул рубашку и заткнул ею пробоину. Напор воды был сильный. Несмотря на то что ребята фуражками
вычерпывали воду, лодка продолжала наполняться. Двигались мы медленно, потому что на веслах теперь сидели не все гребцы. Вот вода уже покрыла наши ботинки и продолжала подниматься. Напрасно гребцы изо всех сил налегали на весла. Лодка будто стояла на месте. И вдруг она ушла вниз, а я очутился в воде. Ребята, которые умели плавать, держались на поверхности, пока их не подобрала соседняя лодка. На помощь нам спешили и другие лодки. Но я ничего этого не видел. Я сразу же пошел вниз и нахлебался соленой воды. Не знаю, каким образом мне удалось оттолкнуться от дна и снова вынырнуть. Но намокшие суконные брюки и ботинки тянули мои ноги вниз. Я снова ушел под воду. Последнее, что я запомнил, была навалившаяся тяжелая темнота. Очнулся я уже на берегу, открыл глаза и увидел склонившихся надо мной ребят и нашего военрука Рогатина.

        — Жив?  — спросил Рогатин радостно и тут же добавил: — Ну, Мамед, говори спасибо Лене. Вытащил он тебя. Прямо в костюме нырнул за тобой.
        Я слышал голос Рогатина, но еще плохо соображал, что он говорит. В голове у меня шумело, и я лежал на песке, не в силах подняться. Потом уже мне ребята сказали, что меня откачивали. На меня напало какое-то безразличие. Все радовались, что я остался жив, и хвалили Леню, восхищаясь его смелым поступком. А я слушал все равнодушно, будто меня это нисколько не касалось. Наконец я поднялся. Голова продолжала кружиться, ноги подкашивались, и я напряг все силы, чтобы не упасть. С меня ручьями текла вода, и было холодно. Кто-то из ребят предлагал мне свою сухую рубашку. Кто-то говорил, что надо поскорей идти в училище. Я, с трудом передвигая ноги, сделал несколько шагов. Поднял голову и вдруг увидел Леню. Он был такой же мокрый, как и я, но не дрожал от холода, а стоял, гордо выпятив грудь. Я понимал, что надо сказать ему «спасибо». Ведь он рисковал жизнью, спасая меня. Но у него был такой надменный вид, что у меня язык не повернулся поблагодарить его. «И никто тебя не просил спасать меня,  — с обидой думал я,  — может, я бы и сам еще спасся». Так я рассуждал сам с собой, хотя на самом деле прекрасно
понимал, что ни за что бы не выплыл. И все же я отвернулся, сделав вид, что не замечаю Леню, и так прошел мимо. А он, когда я проходил, посмотрел на меня презрительно сверху вниз и пробормотал:
        — Жаль, что я не узнал тебя в воде, думал, кто-нибудь другой, а то бы оставил рыбам на завтрак.
        Заметив Рогатина, который шел следом за мной, Леня замолчал. Рогатин громко выговаривал Гамиду, который шагал рядом с ним:
        — Сколько раз вам говорил, надо соблюдать дистанцию, а ты… Все вы могли потонуть, если бы не Леня Крутиков.
        Гамид понуро слушал Рогатина. В ушах у него, наверное, осталась вода, потому что он то и дело останавливался и начинал прыгать на одной ноге, склонив набок голову. А мне было очень обидно. Надо же, чтобы так получилось! Мы не только проиграли соревнование и потеряли лодку, но чуть не потонули. А меня спас человек, который грозился меня избить и вообще всячески издевался надо мной. И теперь он жалеет, что спас меня. Передо мной встало презрительное Лёнино лицо, и я будто наяву услышал его насмешливый голос: «Знал бы, что это ты, оставил бы рыбам на завтрак». «Он меня ненавидит,  — думал я,  — а за что, я и сам не знаю, ведь я ему ничего плохого не сделал. Ну и пусть! Я его тоже не люблю. Мало ли, что он спас меня. Может, я на его месте тоже так сделал. А может быть, и не сделал? Хватило бы у меня смелости вот так вдруг броситься на помощь человеку, да еще такому, которого я не люблю?» Этот вопрос долго еще занимал меня, и я все никак не мог решить — сумел бы я поступить так, как Леня, или нет.
        Хотя я решил, что не люблю и не буду никогда любить Леню, на самом деле все было гораздо сложнее. И, сам не знаю почему, я все время думал о нем. То я представлял себе, как он стоит окруженный ребятами, закинув за спину чей-то ремень. Вот он натянул ремень покрепче, напряг мускулы и — раз, готово!  — протягивает разорванный ремень его владельцу под восхищенные возгласы зрителей. Конечно, это замечательно — быть таким силачом! Только зачем он расходует свои силы на пустяки? Я бы ни за что так не делал. Иногда я мысленно долго разговаривал и спорил с Леней. «Зачем ты так поступаешь,  — говорил я ему,  — ведь ты сильный и смелый. И вести себя должен так… так, чтобы все тебя уважали, а не боялись». И Леня внимательно слушал меня и говорил: «Ты прав, друг Мамед. Это было глупо. Больше я никогда не буду так поступать. А с тобой мы будем дружить по-настоящему». Но это были пустые мечты. Леня не дружил со мной, не разговаривал и даже не смотрел на меня. А дружил он с противным Исой. И тот что-то вечно нашептывал ему. А Леня слушал. И это было обидней всего.

        VII

        Военные занятия у нас бывали почти ежедневно. Проводил их Рогатин. Нас учили ходить строем, выполнять различные команды. Мне очень нравились эти занятия. Прохожие иногда останавливались и смотрели, как мы занимаемся.
        А однажды я слышал, как одна женщина сказала: «Такие молоденькие, а уже военные». Это было, конечно, приятно. «Пусть даже не совсем военные,  — думал я,  — но хотя бы наполовину». Вот бы удивились наши ребята в ауле, если бы могли меня сейчас увидеть! Удивились бы и позавидовали. Жалел я только, что у нас нет винтовок. Но тут Рогатин, словно угадав мои мысли, сказал: «Скоро начнутся занятия с оружием». И в самом деле, на следующий же день нам раздали винтовки. У меня даже сердце заколотилось, когда я получил оружие. Мне хотелось тотчас же начать стрелять. Но мы еще долго изучали оружие, разбирали и собирали его, отвечали на разные вопросы нашего военрука. Потом вышли на площадку и опять стали маршировать и выполнять команды, но уже с винтовками в руках. Вот тут-то я и почувствовал вдруг, что винтовка чересчур тяжелая. А к тому же с ней неудобно бегать, прыгать, ложиться на землю и ползти. Она очень мешала мне: то колотила по боку, то давила на плечо, то оттягивала руки. Другое дело, если бы вместо этой тяжеленной винтовки у меня был бы пистолет или сабля. Да еще конь. Тогда и бегать бы самому не
пришлось. Скачи вперед на врага и руби врага или стреляй из пистолета. Да, если бы у нас тут были кони, Рогатин не делал бы мне, наверное, каждый раз замечания, а хвалил бы меня и ставил всем в пример.
        Я с детства умею ездить верхом. Я бы ездил не хуже, а может быть, даже лучше Лени. И Рогатин сказал бы Лене: «Учись, товарищ Крутиков, у товарища Мамедова». Но у меня не было ни коня, ни сабли, ни пистолета. А была тяжелая винтовка. Она, если приставить ее к ноге, опустив на землю, была выше самого меня и такая же тяжелая. Но делать было нечего. Приходилось вместо коня бегать самому.
        Но что мне по-настоящему нравилось — это подбивать танк. К этим занятиям мы начали готовиться давно. Вернее, готовить площадку. Сбоку от площадки, где мы маршировали, ребята, по указанию Рогатина, соорудили высокую косую насыпь. А на ней уложили рельсы. Для чего мы все это делаем, мы и сами не знали. Рогатин на наши вопросы отвечал: «Военная тайна». И мы не знали, говорит он серьезно или шутит. Но вот в один прекрасный день на рельсах появилась фанерная танкетка, оббитая листами жести. Одна из групп разместилась в окопах, вырытых по обеим сторонам насыпи. В руках у ребят были бутылки с зажигательной смесью. Танкетку пускали, и она с нарастающей скоростью неслась по рельсам вниз по насыпи, а мы, по команде Рогатина, должны были успеть поджечь фитиль и попасть бутылкой в танкетку. Это было совсем не так легко, как казалось, когда смотришь на других. Впечатление было такое, будто танкетка мчится прямо на тебя. Руки плохо слушались, и фитиль не хотел зажигаться. А бутылка почему-то летела мимо танкетки, которая неслась все дальше и дальше. Зато как было здорово, когда кому-нибудь удавалось попасть в
танкетку, в заднюю часть, где находилось горючее. Танкетка мигом вспыхивала и неслась по рельсам как огненный ком, пока ее не тушила пожарная команда.
        Занятия по поджиганию танков у нас проходили раз в неделю, и я с нетерпением ждал их. Если бы я мог, я бы все военные занятия проводил с танкеткой. Но Рогатин говорил, что порядок есть порядок, и продолжал гонять нас с винтовками в руках. И все-таки ребята все лучше и лучше бросали бутылки. Теперь пожарной команде приходилось работать не покладая рук. Рогатин каждый раз объявлял, кому из ребят удалось подбить танкетку. И чаще других он называл Лёнину фамилию. А я с завистью думал: «Опять он. Опять Леня Крутиков — мой враг». Но наконец и мне удалось подбить танкетку, и Рогатин объявил: «Танк подбил Мамед Мамедов!» Это было замечательно!
        Занятия окончились. Кто-то из ребят окликнул меня. Но я не ответил и в училище не пошел со всеми вместе, а отправился побродить. Шел и снова представлял себе, как я целюсь, бросаю бутылку и танкетка вспыхивает и несется, объятая огнем. А в ушах моих звучал голос Рогатина: «Танк подбил Мамед Мамедов! Два танка… три… четыре…» Мне казалось, что теперь я уже всегда буду бросать бутылки без промаха. А если так случится, что попаду на фронт, то сумею подбить и настоящий танк. Я уже достаточно взрослый, чтобы отправиться на фронт. Разве не так? Пусть мне еще нет четырнадцати лет. Но дело ведь не в годах, а в том, какой человек, что он умеет делать, чего добился. А добился я немалого. И в самом деле, меня приняли в училище. И учился я хорошо и работал неплохо. Захар Иванович меня часто ставил в пример не только новичкам, по и старшим ребятам. Я был старостой, и ребята слушали меня.
        Было, правда, одно обстоятельство, которое омрачало мою жизнь в училище. Это взаимоотношения с Леней Крутиковым. Он по-прежнему презирал меня и насмешливо смотрел, когда я проходил мимо. А противный Иса, где только мог, старался напомнить мне, что Леня грозится меня избить. Но теперь вдруг я перестал бояться Леню. Пусть не ждет и не надеется головастик Иса, что я буду как заяц бегать от Лени или ходить перед ним на задних лапках, как ходит сам Иса. Нет, я теперь взрослый, самостоятельный человек. И сумею, если надо, постоять за себя.
        Размечтавшись, я не заметил, как забрел на какой-то пустырь. Остановился, чтобы оглянуться, но кругом возвышались кусты — не поймешь, в какой стороне наше училище и вообще куда я зашел. Вдруг я вспомнил, что сегодня после военных занятий мы должны были ехать в соседний колхоз помогать работать на огороде. Все, наверное, уехали. А я остался, хотя я — староста. Нехорошо получилось. Ребята, наверное, не понимают, что случилось. Может быть, ищут меня. Я представил себе, как замполит Шишов удивленно говорит: «А где же ваш староста, ребята? Почему его нет на сегодняшней трудовой вахте?» А ребята растерянно переглядываются, не зная, что ответить. Только Иса вдруг выскакивает и пищит своим тонким голосом: «Староста пошел погулять». А рядом с ним стоит, выпятив грудь, Леня и говорит: «Зря я его тогда вытащил. Пусть бы оставался рыбам на завтрак». Я все это себе так живо представил, что рассердился, будто и в самом деле Иса оскорбил меня, а Леня насмешничал. Я уже хотел идти в училище, как вдруг услышал девичий голос:
        — Пусти, говорят тебе, пусти. Не о чем нам говорить.
        За кустами мне не было видно, кто это. Я раздвинул кусты. Девушка была из нашего училища. Я ее хорошо знал. Это она смеялась тогда над Леней и распевала, как песню, стихи, которые я написал. Сейчас она была не в форме, а в голубом летнем платье в горошек. Наши девчата так иногда одевались вечером, когда шли гулять.
        Мне показалось, что в ее голосе слышны слезы. Волосы ее растрепались. Она вырывала свою руку и хотела убежать. А держал ее знаете кто? Леня! Честное слово. Он тоже что-то говорил девушке, но я не расслышал что. Разобрал только имя Валя, которое Леня несколько раз повторил. Но эта Валя, видно, совсем не хотела с ним разговаривать. «Отстань!» Она вырвала свою руку, но Леня снова схватил ее за руку. Рядом с девушкой он казался еще больше, чем всегда. И вот такой здоровенный верзила обижает девушку!
        В эту минуту мне и в голову не пришло, что Леня может меня избить. Я об этом совсем не думал, и страха у меня никакого не было. Я бросился на помощь девушке. Оттолкнул Леню и закричал:
        — Отпусти ее, курумсах! Она не хочет с тобой разговаривать.
        Леня от неожиданности растерялся и выпустил руку девушки, потом он, скорее удивленно, чем зло, посмотрел на меня.
        Девушка, вырвавшись, убежала. А мы стояли с Леней друг против друга. Леня ерошил волосы и щурил глаза, глядя на меня сверху вниз и словно раздумывая, что со мной сделать. Он сделал шаг вперед, а я быстро наклонился, поднял здоровенный ком засохшей глины и, не отводя глаз, повторил:
        — Курумсах!  — И вдруг, вспомнив, что Леня не понимает по-лезгински, я сказал уже по-русски: — Негодяй, вот ты кто!
        На щеках у Лени вздулись желваки. Глаза его из-под длинных светлых волос смотрели угрожающе. Казалось, он готов убить меня. Я крепко сжал в руке глиняный ком и хрипло проговорил:
        — Только тронь…
        Я услышал, как сзади меня хрустят под чьими-то ногами кусты. «Наверное, это девушка вернулась»,  — мелькнуло у меня. Я хотел оглянуться, но не успел. Сзади кто-то набросил мне на голову мешок и, свалив меня, вместе со мной полетел на землю.
        — Ага, попался!  — услышал я голос Исы.
        Добрался-таки до меня этот головастик. Долго ждал он случая расправиться со мной. Теперь я был беззащитен. Я задыхался в мешке, плотно облегавшем мою голову. От мешка пахло землей и помидорами. Потом я узнал, что наши ребята работали в колхозе и за это получили продукты. Их привезли в училище в мешках. Здесь мешки разгрузили. Ису послали вытряхнуть мешок. А он с этим мешком отправился искать Леню и набрел на нас. Но в тот момент я ничего не мог сообразить. Как только я упал на землю, на меня посыпался град ударов. Кто-то барабанил кулаками по моей голове, то и дело попадая в лицо. Я чувствовал, как по лицу текла теплая кровь. Потом снова затрещали кусты. Это убегали Леня и Иса. Я пошевелился. Голова гудела. Казалось, она наполнена горьким дымом. Руки не слушались меня, и я долго не мог освободить голову от мешка. Наконец мне удалось его сбросить. Сразу стало легче дышать. Вся рубашка моя была залита кровью. Стоило мне наклонить голову — из носа снова начинала быстро капать кровь. Я запрокинул голову, увидел белые пушистые облачка, бегущие по небу. Вдруг они завертелись и поползли куда-то вниз, а я
чуть не полетел на землю.
        Не помню, как я добрался до училища. Не успел войти, как навстречу мне бросились ребята:
        — Мамед, что с тобой?
        Меня подхватили, куда-то повели. Снова я очнулся уже в изоляторе. Долго не мог сообразить, где я нахожусь. Надо мной склонилась девчонка в белом халате. Сначала она показалась мне незнакомой. Но потом я вспомнил, что она дежурит у нас на медпункте вместо медсестры, которая ушла на фронт.
        — Кто тебя так избил? Все лицо в крови и землей перемазано. Может заражение быть. Я чуть сама в обморок не упала, когда тебя увидела,  — тараторила девчонка. Слова у нее вылетали изо рта, как дробинки.  — Ребята твои приходили, и замполит, и военрук. Просили, чтобы я сообщила, как только откроешь глаза. Ну, ты лежи, не разговаривай,  — велела она, хотя я даже рта не открыл.  — Я тебе сейчас принесу чаю. Чай всегда помогает. Сейчас вскипячу чайник, напою тебя, а потом уже побегу им сказать, что ты проснулся.
        При слове «чай» я вдруг почувствовал, что и в самом деле очень хочу пить.
        Девчонка вышла. Я сел на постели. Осторожно потрогал руками голову — вроде целая. Провел по лицу. Немного побаливал нос. Над соседней тумбочкой висело зеркальце. Я поднялся. Посмотрел на себя. Нигде не было никаких ран. Только нос распух. Я снова вернулся на место и лег. Слабость была такая, что я даже вспотел. Наверное, ударили меня по носу и я потерял много крови. Я лежал и вспоминал, как все произошло. Мысли мои были о Лене. Об Исе я почему-то далее не думал, хотя бил меня больше он, а не Леня. По крайней мере, мне так казалось. А Леня… Эх, Леня, Леня… Он на три года старше меня, так же как и Коля. А ростом так и вовсе он намного больше Коли. А со мной его и сравнить нельзя! Из одного Лени, наверное, три Мамеда получатся. Так почему же он все время грозился меня избить? Если бы были на равных — тогда другое дело. Но драться с тем, кто меньше и слабей тебя,  — это подло. Неужели Леня и в самом деле подлый? Я уж готов был согласиться с этой мыслью. Но тут же начинал спорить сам с собой: «А кто меня вытащил? Он. Леня. Хоть потом он и говорил, что не стал бы вытаскивать, если бы знал, что это я».
Но мне не верится. Это он просто так говорит, потому что злится на меня. А на самом деле он видел, кто тонул. Странно, но мне не хотелось думать о том, что Леня избил меня. А еще больше не хотелось об этом никому говорить. Ведь тогда Леню могли выгнать из училища. А может, и не он бил меня, а Иса… Я не знал, что скажу ребятам. Поэтому, когда девчонка в белом халате вернулась с чаем, я сказал ей:
        — Ты не говори никому, что я проснулся. А если спросят, скажи, что опять заснул.
        Она очень удивилась, что я не хочу видеть ребят, но сказала:
        — Как знаешь.
        Она подала мне чай, и, пока я пил его, сидела рядом, и смотрела на меня. Глаза у нее были круглые и темные, а волосы светлые. Я потихоньку, чтобы она не заметила, рассматривал ее. «Интересно, сколько ей лет,  — думал я.  — На вид нет и четырнадцати. Совсем маленькая, такая тоненькая, быстрая. Каким образом очутилась она у нас в училище? И почему она вместо медсестры?» Но расспрашивать девочку я не решался. Не спросил даже, как ее зовут, постеснялся. А она знала, как меня зовут. Потому что, когда я выпил чай, сказала:
        — Ну теперь засни, Мамед. Тебе надо восстановить силы.
        — Откуда ты знаешь, как меня зовут?  — спросил я.
        — Вот чудак! Ведь ребята, когда привели тебя сюда, говорили: «Мамеда избили». Ох и не поздоровится тем, кто бил!  — добавила она.  — Рогатин так и сказал: «Собрание устроим. Мамед — не любитель драк. А хулиганам не место в нашем училище». Кто это тебя так? За что?  — снова забросала она меня вопросами.
        Я ничего не ответил и, чтобы девчонка отстала, попросил:
        — Принеси еще чаю, сестричка.
        — «Сестричка»…  — передразнила она меня.  — Может, ты все-таки по имени меня назовешь?
        — Так ведь я не знаю, как тебя зовут.
        — А ты спроси.
        Но спрашивать я постеснялся. Не умею я разговаривать с девчонками. Но девчонка на меня не обиделась. Сама сказала:
        — Меня Зиной зовут. Ну лежи, сейчас принесу чаю. Это хорошо, что ты пьешь. Когда человек болен, ему надо побольше пить,  — важно добавила она.
        «До чего же смешная»,  — подумал я и сказал:
        — Ну и доктор ты!
        Она засмеялась:
        — Я пока не доктор и даже не медсестра. Хотя очень хочу стать доктором.
        — Станешь,  — сказал я.
        — Ты правда так думаешь?  — спросила она и, не дожидаясь моего ответа, продолжала тараторить: — А знаешь, я как-то вечером во время тревоги не пошла в убежище, а стояла на улице. Очень страшно было, прожекторы так и шарили по небу, зенитки грохали. Я стояла и думала: «Вот не буду бояться. Не буду, и все. Если бы я была на фронте, так ведь не бежала бы в убежище, а выносила и перевязывала раненых». Многие девушки, с которыми я училась на курсах санинструкторов, пошли на фронт. Так я думала и в самом деле перестала бояться. Вдруг кто-то рядом как крикнет: «Ты почему здесь стоишь? А ну марш в убежище, козленок!» Я даже вздрогнула от неожиданности. Смотрю, а рядом стоит милиционер. Так и загнал он меня б убежище.
        Она говорила, а я улыбался, потому что она и в самом деле была похожа на козленка. Я об этом подумал, как только увидел ее. Вообще мне вдруг показалось, что я знаю Зину давно-давно. И разговаривать с ней стало просто.
        — Как же это тебя в сандружинницы приняли?  — спросил я.  — Что-то не верится.
        — А меня и не приняли,  — призналась Зина.  — Просто курсы сандружинниц занимались в нашей школе. Некоторые девочки-старшеклассницы записались туда. Я тоже стала ходить. Сначала меня прогоняли, а потом перестали. Вот я и занималась. На фронт меня, конечно, не взяли. И в госпиталь тоже не взяли.  — Зина вздохнула и немного помолчала.  — Здесь работала знакомая медсестра. Она в нашем доме живет. Я ей стала помогать. А когда она ушла на фронт, я тут осталась. Сначала мне не хотели доверить кабинет. А потом директор сказал: «Ладно, пусть остается. Все же лучше, чем никого». Вот я тут и сижу. Правда, больных в изоляторе нету. Только один парень руку порезал, я ему перевязку делала. И теперь вот ты. Скажи, ну разве я похожа на козленка?  — вдруг спросила она.
        — Конечно, похожа,  — сказал я.  — Очень даже похожа. У нас, когда я жил в ауле, был такой козленок.
        Зина ушла и долго не возвращалась, наверное, ждала, пока закипит чайник. А я лежал и представлял себе, что я раненый лежу в госпитале, в самом настоящем военном госпитале. И вдруг входит Зина. Увидев меня, она радостно кричит:
        «Это ты, Мамед, живой!»
        «Живой,  — отвечаю я.  — Смелого пуля боится. Смелого смерть не берет».
        «Ты ранен? Тяжело?  — пугается Зина.  — У тебя вон голова забинтована».
        «Был тяжело,  — отвечаю я,  — но это все неважно. Главное, что бьем фашистов».
        «Да,  — говорит Зина.  — Я слышала, ты три танка подбил».
        «Не три, а четыре,  — поправляет ее громким голосом военрук Рогатин, входя в палату. Он тоже приехал меня навестить.  — Молодец, Мамед Мамедов»,  — говорит он.
        Как только я подумал про Рогатина, я вспомнил сегодняшние военные занятия, подбитую мной танкетку. Вспомнил, как я пошел бродить… Пустырь… Кусты… Леню, Ису. И так обидно мне стало, что я лежу не раненый в госпитале, а избитый в изоляторе! А за что они меня избили? За то, что я заступился за эту девушку Валю. И снова передо мной встала вся картина: Леня грубо схватил девушку за руку, она вырывается и кричит: «Пусти, говорят тебе, пусти!» И сама она такая тоненькая, ростом, наверное, даже поменьше меня. А Леня вон какой здоровенный. Конечно, ему ничего не стоит избить ее. По правде говоря, не видел я, чтобы Леня ударил Валю, но сейчас я снова так разозлился, что сам себя убеждал: «Если бы не я, он бы наверное избил ее». Хорошо, что она успела убежать, пока не пришел Иса. И тогда я стал думать: «Скажу, про все скажу: и про то, что меня Леня с Исой давно грозились избить, и про эту девушку. Пусть им попадет как следует». Нет, я не ябеда. Про себя я, может быть, еще и промолчал бы. Но сегодня они меня избили, Валю тоже обидели. Завтра еще кого-нибудь отлупят. Разве можно такое допустить?
        Когда Зина вернулась, я совсем уже решил, что выведу Леню и Ису на чистую воду. Я хотел было уже сказать Зине, чтобы она позвала ребят. Но она заговорила сама.
        — Так, значит, я, по-твоему, козленок, да?  — Видно, ее задело, что я, так же как и тот милиционер, считаю ее похожей на козленка.  — Может, ты еще скажешь, что у меня на голове рога растут?
        — Так ты еще маленький козленок! Поэтому у тебя нет рогов.
        — А ты тогда коза.
        — Как же мальчик может быть козой?  — возразил я.
        — Ну, тогда теленок.
        — Ах, так!  — Совсем позабыв, что я больной, я сел на постели и состроил зверское лицо.
        А Зина, закусив нижнюю губу, хитро сказала:
        — Вот ты какой злой! Мне это говорили, только я раньше не верила.
        — Кто это тебе говорил?  — удивился я. Мне вообще странно было, что кто-то мог обо мне разговаривать с Зиной, а я даже не знал об этом.
        — Валя говорила, вот кто.
        — Какая еще Валя?  — не понял я.
        — Ну, сестра моя. Она у вас учится. Я же тебе говорила.
        — А где она?  — глупо спросил я.
        — Как это — где! Дома, наверное. После собрания пошла домой. Ведь мы рядом с заводом живем. Мой отец работал здесь на заводе и мама тоже.
        — Я никакой Вали не знаю.
        — А Валя тебя очень даже хорошо знает.
        Я еще больше удивился. Ведь я никогда не обращал внимания на девочек. Я и вообще-то не любил их — девчонок. Не играл с ними, когда жил в ауле. У нас это не принято. А тут, в училище, я сторонился их и побаивался, даже не говорил ни с одной девочкой. Мне казалось, что есть тушеную капусту, которую я ненавижу, и то лучше, чем дружить с девчонками. И вообще я никогда никому, кажется, не делал зла. Тем более девочкам. В училище только Иса и Леня злятся на меня. Иса, противный Иса. Вот кто на самом деле злой! Он-то и настраивает против меня Леню. И вдруг какая-то Валя говорит, что я злой.
        — А откуда она знает, эта Валя, злой я или добрый?  — недовольно проговорил я. Уж очень обидно мне стало!
        — А ей Леня рассказывал. Она говорит, что ты всегда задираешься с ним.
        — С каким еще Леней?  — спросил я.
        — Может, скажешь, что ты и Леню никакого не знаешь?
        — Леню?
        — Ну да, Леню Крутикова.
        — А ты откуда его знаешь?
        — Как это — откуда? Он с Валей дружит, с моей сестрой.
        …Леня Крутиков… Зинина сестра Валя… Дружат… И вдруг до меня стало доходить: может, это и есть та самая девушка в голубом платье? Надо же, сама кричала Лене: «Пусти, отвяжись!» Чуть не плакала. И вот оказывается, она с ним дружит. Попробуй пойми этих девчонок! Из-за нее, можно сказать, все и произошло. Если бы я не полез за нее заступаться, Леня не стал бы меня бить. Почему-то мне теперь казалось, что не стал бы, хотя и грозился не раз. Ведь и раньше он тоже грозился, а не трогал. А я, по ее словам, злой. Значит, я злой, а Леня, по ее мнению, добрый и хороший, раз она с ним дружит. Но и мне ведь тоже нравился Леня. И мне очень даже хотелось с ним дружить. Значит, он и вправду хороший. Я совсем запутался. Мне даже с Зиной расхотелось разговаривать.
        Я отвернулся к стене и закрыл глаза. Пусть думает, что заснул. А сам снова вспомнил все: свою ссору с Исой, Леню, как мы с ним столкнулись в спальне из-за брошенного окурка, когда я был дежурным по училищу, заметку в стенгазете. Я вспомнил, как все ребята и девочки толпились тогда возле газеты и смеялись. И Зинина сестра смеялась. Я написал стихи про него, а девушка эта распевала их и дразнила Леню. Может, она и теперь тоже насмехалась над Леней и дразнила его? Наверное, мне незачем было встревать в их ссору. Сами бы разобрались.
        И снова думал про Леню. Но на этот раз уже о том, что произошло на берегу моря, когда я, весь мокрый, поднялся с земли и услышал, что Леня спас меня, и его слова, сказанные громким шепотом: «Знал бы, что это ты, не стал бы спасать». И наконец, опять сегодняшнее происшествие: девушку в голубом платье, вырывающуюся из Лёниных рук, душный мешок, наброшенный мне на голову Исой. Противный головастик! Как он очутился там? Подстерегал меня с мешком? А теперь, оказывается, выходит, что Иса с Леней хорошие, а я плохой и во всем виноват.
        Я не заметил, как вышла Зина, не повернул головы, когда она снова вошла в изолятор. Но вдруг почувствовал — она трясет меня за плечи, приговаривая:
        — Ну-ка, вставай, Мамед, вставай.
        Я с недоумением уставился на нее, а она вдруг помотала перед моим носом конвертом.
        — Тебе письмо,  — пояснила она,  — непонятливый ты человек. Ну ладно, потом спляшешь, а сейчас получай.

        Она отдала мне конверт, и я тотчас забыл о ней. Письмо было от мамы. Это был не настоящий конверт, какие в городе продают в газетных киосках, а пакет из бумаги, заклеенный тестом. За все время я получил от мамы только одно письмо, и то давно, вскоре после моего поступления в училище. Мама тогда писала, что раз уж я уехал из дому, то пусть так и будет. И если я поступил в училище, то должен хорошо учиться и уважать старших. А еще она мне прислала тогда немного денег, прямо в конверте. А больше мама не писала. Но я знал, что ей писать трудно, и не обижался. Даже то первое письмо писала не сама мама, а мой младший брат Ахмед. Начиналось оно словами: «Дорогой наш сын!» — от имени отца и матери, хотя отец мой был на фронте. И вот теперь второе письмо. Почти через год. Я вертел в руках пакет, и мне казалось, что он пахнет молоком и тестом, как пахли мамины руки. Адрес был написан лиловым химическим карандашом, большими буквами. Это опять писал Ахмед, но почерк у него уже был лучше, чем в прошлый раз. Теперь он уже заканчивал второй класс и, наверное, научился писать.
        «Наше дорогое дитя, родной наш Мамед. Опора нашего дома. Старший сын…» Как только я дочитал до слов «старший сын», свет померк у меня в глазах. Ведь старшим был Али. И если теперь мама называет старшим меня, то это может означать только одно. Буквы прыгали перед моими глазами, и я никак не мог читать дальше. Не знаю, как я заставил себя все же дочитать эти строчки. «…Старший сын. Да, милый, с того черного дня, как погиб твой брат Али, прошло уже много времени…» Дальше я так и не прочитал. Из глаз моих потекли слезы, они капали на бумагу и превращались в лиловые пятна.
        Мне хотелось одного: забраться куда-нибудь, где нет людей, и плакать без конца. Но идти было некуда, и я снова лег, отвернувшись к стене, и натянул на голову одеяло.
        Я даже не мог думать о том, что Али погиб. Я представлял его живым, таким, как видел в последний раз, когда он уходил в армию.
        …Яркий луг возле аула весь усыпан дикими цветами. У дороги группами стоят женщины. Одетые во все черное, они похожи на больших грачей, которые весной прилетают к нам в горы и стаями сидят на скалах у дороги. Они пришли проводить уходящих на фронт — кто сына, кто внука, кто мужа. Издали кажется, что они поют какую-то заунывную песню, которая сливается с торжественными звуками зурны и барабана. Но когда подойдешь поближе, становится ясно, что женщины не поют, а плачут, причитая сквозь слезы. И кажется, горы притихли и слушают их плач. Даже вечно бурлящая река и то прислушивается затаив дыхание.
        В толпе женщин стоит моя мама. Держит за руку моего младшего братишку, а сама смотрит в ту сторону, откуда должны прийти те, кто сегодня отправляется из аула на фронт. Наши фронтовики собрались возле правления. Там с ними и председатель колхоза, и старики, и мужчины, которые тоже уйдут на фронт с другой или третьей партией. Вот наши фронтовики от правления двинулись на луг. Здесь они строятся. Вдруг я увидел Али. Он был совсем не похож на себя: без волос и без усов, с вещевым мешком за плечами. Мама тоже увидела Али и еще сильней заплакала. Ахмед тоже заревел. И у меня перехватило горло. А отец, который теперь, чтобы не мешать фронтовикам строиться, отошел в сторонку, стоял и одну за другой сворачивал папиросы.
        Раздалась команда, и бойцы сели на коней и строем двинулись по дороге. Они оглядывались и на прощание махали руками. А женщины продолжали бежать за ними, что-то кричали и плакали. Вдали еще долго было видно развевавшееся над строем знамя. Наконец и оно и конники исчезли за поворотом. А женщины все еще не расходились, так и стояли на дороге. Наверное, каждой было страшно вернуться в опустевший дом, и они громко ругали фашистов, напавших на нашу страну, и проклятого Гитлера. Проклинали его на разные голоса. А потом вспоминали что-нибудь хорошее об ушедших. Одна говорила, как ее муж собирался ехать учиться на курсы, другая рассказывала, что они хотели этим летом строить новый дом. А моя мама сказала: «А мы готовились к свадьбе. Хотели женить Али».  — «У вас хороший старший сын»,  — похвалила Али одна соседка. «Старший сын». А вот теперь я старший. Али погиб на фронте, сражаясь за нашу Родину. Отец где-то далеко и тоже воюет. А дома осталась одна мама с братишкой. Значит, теперь мне надо о них заботиться.
        Не знаю, сколько прошло времени. Наверно, уже была ночь, а может быть, даже наступало утро. В изоляторе было темно. Но, выглянув из-под одеяла, я увидел, что кто-то сидит возле моей постели. Я сначала подумал, что это Зина. Но Зина была маленькая и тоненькая. А человек, сидевший возле меня, был большой и плечистый.
        Я вскочил, вглядываясь в темноту, и тут узнал Леню. Он не произнес ни слова, только продолжал смотреть на меня из темноты. И мне казалось, что в глазах у него были слезы. Так же молча он помог мне лечь и укрыл одеялом. А потом, честное слово, я не выдумываю, он тихонько погладил меня по голове, словно я был маленький мальчик, и вышел из палаты.
        Наверное, Зина прочитала мамино письмо и сказала своей сестре, а та передала Лене.
        К утру я все-таки заснул. Проснулся от громких голосов. В комнате стояли Захар Иванович, Коля и Гамид. Оказывается, Зина вчера вечером, как я велел, сказала им, что я сплю. А сегодня они пришли пораньше проведать меня.

        Захар Иванович, увидев, что я проснулся, закричал своим громовым голосом:
        — Товарищ Мамедов! Живой! Ах ты, Мамед, Мамед! И что с тобой случилось? Почему ты оказался там, на пустыре?
        Он опустился на табуретку рядом с койкой и положил свою темную, пахнущую металлом руку мне на лоб. А Коля, стоя в ногах моей постели, спросил серьезно и гневно:
        — Кто?
        Я не успел ответить, как Гамид сказал:
        — Я знаю.
        И на его лице, покрытом оспинками, сошлись, будто столкнулись, темные густые брови. Они у него всегда так сходились, когда Гамид хмурился. Но хмурился он редко. Больше смеялся и подшучивал. Но теперь ему было не до шуток.
        — Больше некому, только он,  — задумчиво проговорил Гамид.
        — Кто?  — В один голос воскликнули Захар Иванович и Коля.
        — Да не знаешь ты кто,  — опередил я Гамида, не дав ему назвать имя.  — Я и сам не знаю их, какие-то чужие люди. Я даже не рассмотрел их.
        И тут я так посмотрел прямо в глаза Гамиду, что он пробормотал в ответ на настойчивые вопросы Захара Ивановича и Коли:
        — Да я не знаю точно. Я просто догадываюсь.
        — Я, кажется, тоже догадываюсь,  — сказал Коля,  — просто не верится, что он способен на такое.
        — Да о ком вы говорите?  — закричал с нетерпением Захар Иванович.
        И когда Коля ответил: «Леня», он недоверчиво покачал головой. Он совсем позабыл уже про стенгазету и про мою карикатуру. А о том, что Леня угрожал мне, он не знал.
        — Да что вы, ребята,  — сказал он.  — Крутиков — парень вспыльчивый. Это я замечал. Но чтобы такое сделать? Не верю. Да ведь он же недавно спас Мамеда.
        — Да какой Леня! Что ты выдумал!  — закричал я на Колю.  — Что я, не знаю Леню Крутикова, что ли? А это были совсем чужие люди. Говорю тебе — совсем чужие!
        — А из-за чего они к тебе пристали?  — недоверчиво выспрашивал Коля. Он видел, что я что-то темню, но не мог понять, почему я это делаю.
        — Пьяные были,  — отвечал я,  — вот и пристали.
        — Ну как, голова не болит?  — заботливо спросил Захар Иванович.
        — Нет,  — сказал я, хотя голова болела, пожалуй, сильней, чем вчера, наверное, оттого, что я не спал всю ночь и плакал.
        — Бледный ты какой,  — сказал Захар Иванович.  — Тебе надо еще полежать.
        — Сегодня полежу, а завтра встану,  — отвечал я. Про мамино письмо и про Али я не мог говорить. Ни Захар Иванович, ни Коля с Гамидом, наверное, не знали про письмо. И просто беспокоились о моем здоровье.
        — Завтра вставать не надо, а вот послезавтра придется,  — сказал Захар Иванович.
        — Почему?  — спросил я.  — Срочный заказ?
        — Нет,  — отвечал Захар Иванович невесело,  — с заказом мы и без тебя бы управились.
        — А что же тогда?  — спросил я удивленно.
        И Захар Иванович нехотя ответил:
        — Эвакуируемся.
        — Когда? Куда?  — Я даже подскочил на постели.
        — Послезавтра,  — отвечал Захар Иванович,  — приказ.
        Я уже слыхал не раз это слово — «эвакуация». Но я всегда думал, что эвакуируются только женщины с детьми. А мы ведь не дети.
        — Нам на фронт надо идти, а не в эвакуацию ехать,  — сказал я.
        Но Захар Иванович ответил:
        — Приказ, ничего не поделаешь.
        Захар Иванович заторопился. Вместе с ним ушли и ребята. Еще бы, сегодня было полно дел: снимали и упаковывали станки, собирали и укладывали инструменты. Эвакуировалось не только училище, но и завод тоже. Уезжать мы должны были на Урал и там наладить производство. Вот, оказывается, какие были дела. Ничего не поделаешь, как сказал Захар Иванович. Фашисты подходят все ближе. Радио то и дело повторяет: «Воздушная тревога! Вражеский налет. Над городом самолеты противника!» А нам надо работать. Вот и сейчас, не успел начаться день, как уже завыли сирены, извещая об очередном налете.

        VIII

        Вечером в главном сборочном цехе, который был самым большим из всех цехов на заводе, состоялось общее собрание училища. Я тоже пошел, хотя чувствовал себя неважно и Зина уговаривала меня лежать.
        — Я пойду на собрание и расскажу тебе все, что там будут говорить,  — сказала она, поставив на тумбочку возле моей постели ужин и горячий чай.
        Еще раньше забегал Коля. Сказал, что ребята прямо с работы идут на собрание и он забежал только на минутку узнать, как я себя чувствую. Днем он никак не мог выбраться. Столько дел, что даже минуты нет свободной. Зато вечером после собрания он снова зайдет, и, наверное, не один. Ребята все спрашивают про меня, беспокоятся и хотят проведать, тогда и расскажут, что будут говорить на собрании. Но как только Коля ушел, я потихоньку поднялся. Надел свою одежду, которая висела на стуле. И гимнастерка и брюки были вычищены и отглажены. Это, конечно, Зина постаралась. Я и не заметил, когда она успела все сделать.
        Завод находился совсем близко. Наше училище примыкало к заводским корпусам.
        Собрание уже началось. Когда я вошел, сборочный цех был набит битком. Все наши мастера и начальство стояли на балконе у потолка над главным входом. Вдоль ограды балкона висел огромный транспарант, на котором большими буквами было написано: «Все силы на разгром врага!» Эти слова я хорошо знал. Они были самыми главными в нашей жизни за последнее время. Мы помнили о них, когда оставались работать вторую смену и гнали от себя усталость, и тогда, когда дежурили на крыше, и когда рыли траншеи для убежища. И теперь тоже они невольно бросались в глаза, и, наверное, каждый из нас, прочитав их, становился как-то собранней и готов был работать хоть круглые сутки и выполнять любое задание, лишь бы враг был и в самом деле разгромлен.
        Ребята-ремесленники сидели где попало — кто на верстаках, кто на столе конвейера. И тут я вдруг понял, что в самом начале показалось мне не совсем обычным в цехе: конвейер стоял. А я всегда, когда мне приходилось бывать в сборочном цехе, видел его в движении.
        Выступал директор. Голос у него негромкий, но его хорошо слышно, потому что в огромном цехе удивительно тихо. Директор говорит о том, что враг подошел к границам нашей республики.
        Кто-то крикнул:
        — Не видать им Дагестана как своих ушей!
        А до меня вдруг дошло, что фашисты и в самом деле подошли к границам Дагестана. До сих пор, хотя я читал газеты и следил, как и все ребята, за положением на фронтах, мне все еще казалось, что война идет где-то далеко. Там сражался мой брат Али, сражался отважно и мужественно до самого конца и пал смертью храбрых, как настоящий джигит. Там сражается мой отец и другие мужчины из нашего аула. Но все же это происходит где-то далеко на фронте, а здесь у нас — тыл. И вдруг я понял, что фронт теперь проходит совсем близко, не сегодня-завтра пройдет по нашему городу. Неужели фашисты пройдут по нашим улицам, будут топтать их своими сапожищами, разместятся в училище, захватят завод. «Они и в горы могут прийти, в наш аул»,  — мелькнуло у меня. Как же так? Нет! Нет! Нет! Никогда! Наверное, не я один так думал, потому что несколько голосов одновременно крикнуло это слово:
        — Никогда!  — И все, не сговариваясь, дружно подхватили его.
        — Я вас понимаю, товарищи,  — сказал замполит, вытирая со лба пот.  — Конечно, никто не хочет, чтобы фашистские изверги топтали нашу землю, разрушали наши города и аулы, грабили и убивали. Но мы должны смотреть правде в глаза.  — Голос его вдруг прервался. Но замполит пересилил себя и продолжал: — Сейчас перед нами стоит очень тяжелая задача, тяжелая не только физически. Как бы ни было больно нашим сердцам, мы должны выполнить ее.
        Цех снова замер и затаил дыхание. Что он скажет? Какая задача?
        Казалось, замполит говорит слишком медленно. И все, подняв головы, смотрели на балкон.
        — Мы много сделали для нашей армии, всеми силами старались помочь ей в борьбе с врагом. Вы все здесь сидящие, все до одного человека, старались, работали, чтобы вооружить нашу армию техникой и боеприпасами. Вы не считались со временем, недосыпали, но выполняли и перевыполняли норму. Но так случилось, что десятки тысяч деталей, которые были сделаны вашими руками, которые стоили вам стольких бессонных ночей, остались неиспользованными. У нас нет времени закончить сборку, нет возможности отправить законченную продукцию на фронт нашим бойцам. Мы должны уйти, уйти далеко от берегов Каспийского моря. И если фашисты прорвутся сюда, то они захватят и нашу продукцию. Мы не можем допустить этого. Вы и сами понимаете, что это было бы двойным ударом для нашей армии. Поэтому, товарищи, после долгих обсуждений мы пришли к выводу, что детали нужно уничтожить, уничтожить все до единой, чтобы они не достались врагу. Пусть пропадут наши труды, но враг не получит их.
        Замполит вытащил платок и вытер им лицо. Ошеломленные всем, что он нам сказал, мы молчали. Не знаю, что чувствовали другие ребята, а мне казалось, что на меня навалилась огромная тяжесть и нестерпимо давит меня.
        Шишов, сжав кулак, с силой спустил его на перила балкона и хотел еще что-то сказать, но парень из кузнечного цеха, сидевший впереди меня, вскочил с верстака и, волнуясь, заговорил:
        — Эвакуироваться так эвакуироваться! Хоть и не хочется, но раз надо, придется. А вот детали уничтожать — я против. Думаю, что многие ребята поддержат меня. Верно?
        — Верно!  — нестройно закричали по всему цеху.  — Не будем уничтожать! Пригодятся еще наши детали!
        Я тоже кричал: «Не будем уничтожать!» — а сам протискивался к Коле, которого вдруг увидел совсем неподалеку. Он пристроился на конвейерном столе. Я потряс его за плечо и сказал:
        — Выступи. Скажи, что наша группа тоже так думает.
        Я не успел договорить. Посреди цеха выросла высоченна я фигура Лени. Он влез на какой-то ящик, так что его было отлично видно и слышно со всех сторон.
        — Ни одной детали, товарищи, ни одной детали не уничтожим. Они пойдут по назначению.
        — Верно! Правильно!  — закричали ребята.
        — Фашисты получат наши детали, только в другом виде.
        — С горячей начинкой получат. Будут драпать до самого Берлина и дальше.
        Шишов на балконе поднял руку. Когда немного стихло, он сказал:
        — Ребята, дорогие мои орлы. Я понимаю вас, верю, что вы все ненавидите фашистов. Да, чтобы победить, надо ненавидеть, и мы их обязательно победим, непременно! Но только…  — Он понизил голос и совсем по-дружески добавил: — Но сейчас нельзя забывать, что мы не можем в ближайшие дни увезти не только нашу продукцию, но и наши станки и оборудование. Порт перегружен, а ждут отправки многие важные грузы, ждут отправки в тыл тысячи наших раненых бойцов. Их мы обязаны вывезти в первую очередь. Верно и то, что мы столько сил затратили на работу, на изготовление деталей, которые сейчас сами должны уничтожить. Но у нас нет времени собрать их.
        Вдруг Коля влез на станок и сказал на весь цех:
        — Ребята!
        — Тут не только ребята, и девочки тоже есть!  — крикнул чей-то писклявый голос.
        — Ребята и девчата!  — поправился Коля.  — Не знаю, как вы, а я не собираюсь уходить из нашего города. Я отправляюсь вместе с нашими деталями.
        Я догадался, что имел в виду Коля. Он хотел сказать, что пойдет на фронт вместе с минами, которые мы успеем собрать в оставшееся время.
        — А если опоздаем?  — снова крикнул кто-то из глубины цеха.
        — Боишься опоздать?!  — Коля быстро повернулся в ту сторону, откуда раздался голос, и продолжал зло: — Если боишься опоздать, так беги хоть сейчас сдавайся. Трус! Мы столько работали, а теперь все, что мы сделали, бросить в море! Выходит, мы все это время зря работали? Значит, мы все равно что какие-нибудь дармоеды…
        Замполит хотел что-то возразить, но все кричали так, что ничего нельзя было разобрать. Слышал я только громовой голос Лени:
        — Пусть военрук Рогатин скажет, сколько у нас ребят, которые умеют обращаться с винтовкой не хуже, чем настоящие бойцы! И гранаты мы тоже кидать умеем. Можно боевую роту составить. Останемся в училище и будем защищать его.
        Что тут поднялось! Ребята и даже девочки — все кричали: «Не поедем на Урал! Будем защищать город и завод от фашистов!» Я восхищался Леней. Колино выступление мне тоже понравилось. Прав он. Зря мы, что ли, работали? Но Леня! Леня! Он такой смелый! И как здорово он все придумал! Останемся и будем сражаться…
        Вдруг громко и тревожно завыли сирены. Замполит на балконе поднял руку и, стараясь перекричать вой сирен, приказал всем спускаться в убежище.
        Я вернулся на медпункт поздно вечером. Зина уже ждала меня.
        — Где это ты бродишь?  — недовольно сказала она.  — Я несколько раз чайник подогревала, а тебя все нет.  — И добавила: — Надо собираться. Поможешь мне?
        Я кивнул. Мы стали укладывать в ящик бинты и лекарства, связали в тюки одеяла и белье.
        — Мне еще домой надо забежать,  — сказала Зина.  — Валя ждет. Она пораньше пошла, собрать вещи.
        — Уже поздно. Давай провожу тебя,  — сказал я.
        — Да здесь близко, рядом совсем.
        Но я все же пошел. Всю дорогу мы молчали. Только возле дома Зина грустно сказала:
        — Вот как получается. Сегодня в гости приглашать уже поздно, да и собираться надо. А послезавтра уедем.
        — Ничего, я к тебе приду, когда мы вернемся назад,  — сказал я.
        Зина кивнула и взбежала на крыльцо. Я слышал, как она постучала в дверь и ей открыла Валя. Я подошел к училищу. Дверь была заперта. Мне не хотелось стучать, будить сторожа — еще заругается. Я обошел здание и влез в окно.

        IX

        Почти всю ночь не прекращался огонь зениток, стоявших вокруг завода и заводского поселка. Трещали зенитные пулеметы, ревели сирены, гудели теплоходы. Дома дрожали и качались. Но работа на заводе не прекращалась. Нет, станки не работали. Завод был остановлен, его демонтировали, отбирая самое важное и ценное оборудование.
        Я еще не сказал, чем кончилось тогда наше собрание. После тревоги мы снова возвратились в цех, и замполит сказал нам, что желание наших ребят отстаивать город само по себе похвально. Но сейчас всего важнее сохранить оборудование и на новом месте быстро наладить производство оружия. Этим, и только этим, мы можем помочь нашей армии. А тот, кто не понимает этого, не только не помогает, но даже мешает нашим воинам. Потому что надо было срочно, без паники, спокойно упаковать все, что мы можем увезти с собой. Иначе будет поздно. Шишов говорил тихо, не повышая голоса. Но в этот раз никто не спорил с ним. Все поняли, что надо выполнять приказ.
        Всю ночь шла работа. И вот опустели цеха. Стоят оголенные, чужие… Это очень горько. Но все понимают: иначе поступить было нельзя.
        В порту нас ожидал пароход «Туркестан». Одна за другой подъезжали машины с оборудованием. Рабочие снимали станки, по трапу перетаскивали на пароход. К пяти часам утра, когда багряные тучи, как грибы, поднялись над морем и солнце разукрасило водяную гладь, стало тихо. И в этой тишине отчетливо и громко прозвучал прощальный гудок нашего «Туркестана». Кажется, все, кто ехал на этом пароходе, собрались на палубе и смотрели на медленно удаляющиеся берега. Наверное, у всех было на уме одно: надолго ли мы покидаем родные края и когда снова вернемся домой? А солнце поднималось все выше. Начинался тихий теплый день. И казалось, что пароход идет навстречу солнцу.
        Прощай, город! Прощай, наш завод! Прощай, училище! Нет, не прощай — до свиданья! Мы еще вернемся! Ждите нас! Мы непременно вернемся!
        Места нам достались в спасательных шлюпках, которые располагались по бокам парохода в два ряда. Мы этому были рады. Днем, когда августовское солнце станет печь во всю силу, здесь будет прохладней, чем на раскаленной палубе. Не успели мы разместиться, как с левого борта послышались звуки гармошки и песня про Катюшу. Потом мы узнали, что пели раненые. Песню подхватили наши и ребята и девчата. Низкие и высокие голоса слились в единый хор.
        Так с этой песней наш «Туркестан», в сопровождении двух катеров, плыл навстречу огненному шару солнца, которое разгоралось все сильней. И вскоре нам уже казалось, что на нас движется раскаленный сплав металла. Мне еще ни разу не приходилось плыть на пароходе. И в море я так далеко никогда не заходил. Вообще я только и плавал на лодке, когда мы сдавали зачеты по военному делу. Но тогда совсем рядом был берег. А теперь повсюду, куда ни глянь,  — и сзади, и впереди, и по сторонам парохода — море, одно только синее море. Да еще — чайки. Они косятся над палубой, садятся на воду и снова взлетают.
        Наши места в спасательных шлюпках самые уютные. Правда, забираться сюда нелегко. Шлюпки закреплены высоко над палубой, и приходится по-обезьяньи карабкаться наверх. Но мы приноровились. Даже девочки забираются быстро и ловко. Я еще ничего не сказал о девочках. Во время посадки на пароход была страшная толчея и суматоха. Получилось так, что группы перемешались и занимали места как попало. Коля один из первых взобрался в нашу шлюпку. За ним — я. А потом Коля окликнул двух девушек, которые жались к борту парохода, не зная, куда приткнуться. Одна из девушек подняла голову, и я узнал ее. Это была Валя. Коля махнул рукой, подзывая девушек. Они подошли поближе со своими вещами. Коля, перевесившись через борт шлюпки, сначала принял узлы, которые ему подали девчата, а потом помог взобраться и им. Они были очень довольны.
        — А здесь прямо отдельная каюта,  — сказала Валя.  — Правда, Салимат?
        Валину подружку Салимат я тоже помнил, хотя и ни разу с ней не разговаривал. Они были очень непохожи друг на друга. Валя светловолосая, такая же, как и Зина, с синими глазами, а Салимат — черноглазая и черноволосая, с толстыми, туго заплетенными косами.
        — Да, замечательно. Никто не толкается. Уютно,  — согласилась Салимат.  — Здесь только вы?
        — Еще Гамид,  — сказал Коля.  — Вон он идет.
        — Надо бы Зину найти,  — сказала Валя.  — Я смотрела, нигде ее не видно.
        — Найдется твоя Зина,  — успокаивал Валю Коля.  — Все сели, никто не остался. Значит, и Зина здесь. Вот разместимся и пойдем поищем ее.
        Гамид ловко, как обезьяна, поднялся в шлюпку. Увидев девушек, он нисколько не рассердился, даже обрадовался:
        — Места всем хватит. Устраивайтесь поудобней. Лучше, пожалуй, вон там, на корме.
        Они с Колей принялись помогать девушкам раскладывать вещи. Валя кричала: «Осторожней, там банки». Салимат тоже что-то говорила веселым голосом. Коля и Гамид смеялись. А я был недоволен, что Коля позвал девушек в нашу шлюпку. Без девчонок лучше. Ну в самом деле, зачем они нужны? Не успели разложить вещи и разместиться, как сразу же начали:
        — Ах и ты здесь, Мамед!  — Это Валя ласковым голосом. Будто не она говорила про меня Зине, что я злой.
        Я, конечно, молчу, ничего не отвечаю. Да и что отвечать? Ну конечно, я здесь. Где же я еще могу быть? Я раньше их сюда забрался.
        А она продолжает радостным голосом, будто встретила в незнакомом городе на базаре земляка:
        — Вот и хорошо, что ты вместе с нами. Веселей будет. Смотри, Салимат, какой у нас Мамед хороший. Еще совсем недавно был маленький мальчик. Голова стриженая — только уши торчат. А сейчас вон как вымахал! И чуб отрастил. Настоящий жених. Только он почему-то очень сердитый.
        — Мамед, дорогой, почему ты сердитый?  — Это Салимат помогает подружке меня дразнить.  — Смотри, если всегда будешь такой хмурый, все невесты разбегутся. Может, тебя какая-нибудь девушка обидела? Так ты не стесняйся, скажи. Мы тебя никому в обиду не дадим. Ну, не хмурься, дорогой, не хмурься…  — Салимат делает вид, что хочет погладить меня по голове.
        Я испуганно отшатываюсь от нее, а все громко смеются — и Валя, и сама Салимат, и Коля с Гамидом. Я вскакиваю и спускаюсь вниз на палубу. До чего же вредные девчонки! «Все они такие,  — думаю я с обидой.  — Сами влезли в нашу шлюпку, а говорят: «И ты здесь вместе с нами». Как бы хорошо было без них! А теперь придется мучиться всю дорогу. Интересно, долго ли нам придется плыть на этом пароходе?»
        Пароход наш забит людьми и грузами. Левый борт занимают раненые, правый принадлежит нам и нашим мастерам с семьями. На корме свален всякий скарб: мешки, ящики, тюки, корзины, бочки. На палубе такая теснота — не пройдешь. Ну просто некуда поставить ногу. Кругом стоит неумолкающий шум и гам. Совсем рядом жалобно плачет маленький ребенок, захлебываясь в крике. В другом конце поют какую-то грустную песню. А как раз под нашей шлюпкой, приткнувшись в уголке у борта, кто-то громко храпит. Звонко смеются чему-то девушки в цветастых платьях, которые сидят тесным кружком на палубе, поджав под себя ноги. И всему этому монотонно подпевают моторы. Их глухой непрерывный гул слышен везде. Кажется, они тянут из последних сил наш груженный доверху пароход.
        Не успел я пройти несколько шагов, как на меня обрушился гневный женский голос:
        — Ах, чтоб ты споткнулся! Не видишь разве, одежду топчешь!
        И тут же ему вторит хриплый мужской бас:
        — Ослеп ты, что ли,  — наступаешь на спящего человека.
        Да, видно, по палубе не нагуляешься. Я вернулся к нашей шлюпке. Ничего не поделаешь, надо забираться и сидеть на месте. Я решил, что не буду обращать внимание на девчонок. Пусть себе говорят, что хотят. Главное, это не подавать виду, что их насмешки меня трогают. Тогда они поскорее отстанут. И что это такое, что они надо мной смеются? Ни над Колей, ни над Леней, ни над Гамидом, а только надо мной. Я хотел взобраться в нашу шлюпку, но это было теперь не так-то просто. Пароход то поднимало вверх, то опускало вниз, так что казалось, он становится на цыпочки, а потом сразу же падает на колени.
        У меня закружилась голова. Кто-то тронул меня за руку. Я поднял голову. Это была Салимат.
        — Какой ты бледный, Мамед,  — сказала она. В этот раз голос у нее был добрый. Не было в нем ни насмешки, ни желания поддразнить меня.  — Ничего, скоро пройдет,  — продолжала Салимат.  — Это тебя укачало с непривычки. Вот и Валю тоже укачало. Я помогла ей спуститься вниз. Может быть, ей легче будет.
        Я заметил, что многие люди на палубе стали очень бледными, стояли, перевесившись через борт. А Салимат успокаивала меня:
        — Это морская болезнь. Не страшно. Перестанет качать, и все пройдет. Так что не горюй, держи выше голову, жених.
        Снова она назвала меня женихом, но на этот раз я не обиделся. Я понял, что она не хочет сказать мне ничего дурного.
        Утомленный качкой и духотой, я не помнил, как заснул. А когда проснулся, то никак не мог сообразить, где я нахожусь. Рядом со мной щекой к щеке спала светловолосая девушка, подложив под голову какой-то тюк. Она уткнулась в него носом, как в подушку. Наши плечи были покрыты коричневой кофтой. Я испуганно вскочил. И тотчас же послышался голос Салимат:
        — Ну что, выспался, братишка? Теперь уже не кружится голова, не укачивает? Ну вот и хорошо. Я же говорила вчера, что все пройдет.
        — А это чье?  — спросил я, поднимая отброшенную кофту.
        — Это я вас укрыла — тебя и Валю. Вечером прохладно стало, а вы крепко уснули, не слышали ничего. Ну, как ты сегодня, братишка?  — снова спросила Салимат. Теперь она уже не называла меня женихом.  — У меня дома младший брат остался, так он на тебя похож,  — продолжала она говорить, а сама раскладывала на газете хлеб, куски селедки, сахар.  — Вы с Валей и не ужинали вчера. Ну ничего, сейчас поедите как следует.
        Сегодня море было совсем другое — тихое, спокойное. И люди немного успокоились. Привыкли, обжили новые места, перезнакомились. Сидят разговаривают, закусывают, будто нет никакой войны, а едут на прогулку или в гости. Нет, война все время напоминает о себе. Вот далеко в небе показались самолеты, и сразу все всполошились. Матери крепче прижимают к себе детей. Раненые жалеют, что у них нет с собой оружия. Все напряженно вглядываются в даль и облегченно вздыхают: «Наши! Бомбили фашистов, а теперь возвращаются». И так каждый раз — и днем и вечером. Люди с опаской посматривают на небо. Луну и ту ругают, зачем ярко светит, лучше бы совсем не выходила.
        Девушки в белых халатах ходят по пароходу, спрашивают нет ли больных, раздают лекарства. Пресную воду выдают только для питья. А для умывания на палубе стоят ведра с морской водой.
        Я умылся и, стараясь осторожно ступать между сидящими людьми, возвращался к нашей шлюпке. Вдруг меня откуда-то сверху позвали:
        — Мамед, эй, Мамед! Иди сюда!
        Я посмотрел наверх. Это кричала Зина. Я посмотрел и отвернулся. Но не потому, что не хотел подойти к Зине. Рядом с Зиной я увидел Леню. С той ночи, когда он пришел в изолятор, я его больше не видел. Вернее, видеть-то видел, на собрании в цехе, когда он выступал, и потом на погрузке, но не подходил к нему и не разговаривал.
        Так получилось, что о письме из дому и о смерти Али я не сказал никому из своих друзей. Ни Коле, ни Гамиду, ни Захару Ивановичу. Тогда я просто не мог говорить про это, потом началась подготовка к эвакуации, срочная работа, беспрерывно продолжавшаяся двое суток. И даже теперь, когда все как будто устроились — мы плыли на пароходе и разместились рядом в одной из шлюпок, укрепленных на палубе,  — я ничего не сказал ребятам. Во-первых, вместе с нами все время находились девочки Валя и Салимат. А при них мне не хотелось говорить. Валя, как я догадывался, знала про письмо, но виду не показывала, что ей известно о моем горе. И я был ей благодарен за это. Почему-то мне казалось, что, если я не буду верить, что Али погиб, и в самом деле окажется, что произошла ошибка и он жив. Во всяком случае, я старался не думать о нем, как о мертвом. А Леня… Когда Зина меня окликнула, он тоже замахал руками, показывая, чтобы я поднялся к ним в шлюпку. Сам Леня по-дружески звал меня к себе! Сколько раз я мечтал об этом. Сколько раз рисовал себе такую картину: Леня Крутиков, самый сильный парень в нашем училище, Леня,
который запросто рвет ремни руками, вдруг говорит: «А ты хороший человек, Мамед. Раньше я не знал, что ты такой молодец. Хоть и маленький, а смелый. Давай с тобой дружить. Раньше я дружил с Исой и не понимал, какой он на самом деле. А теперь я и видеть его не хочу. Зачем нам Иса? Мы и без него прекрасно обойдемся. Правда?» — «Ну конечно, правда,  — сказал бы я Лене.  — Я и сам не могу терпеть Ису. И хорошо, что ты наконец понял, что он за человек. Самый плохой человек. Не нужен он нам. Лучше мы сами будем дружить: я, и ты, и Коля, и даже Гамид, хоть он и любит поддразнить и посмеяться. Но он не зло смеется. Просто он веселый». Вот что сказал бы я Лене. И забыл бы, что он когда-то обижал меня, грозился избить. Никому бы я этого не сказал. На всю жизнь позабыл бы про это. И помнил бы только о том, что Леня спас меня, когда я тонул. Я и сам удивлялся, почему мне так хочется, чтобы Леня подружился со мной. Иногда я начинал вспоминать все обиды и решал больше не думать о Лене. Но стоило мне увидеть его, как я снова все забывал и думал только о том, что хорошо бы нам подружиться. Вот и теперь я в
нерешительности остановился. А Леня перевесился из шлюпки и закричал:
        — Ну что ты стоишь? Давай руку!
        Этого еще не хватало, чтобы Леня помогал мне влезать в шлюпку, будто я девчонка. Я подумал об этом, но Леня протянул мне руку, и я ухватился за нее. Леня втащил меня наверх в шлюпку. Первое, что я увидел,  — это похожее на сушеную дыню лицо Исы. Так сердито он хмурился и кривился, глядя на меня. А еще я увидел Валю. Она сидела рядом с Зиной и подвинулась, давая мне место рядом с собой. Я опустился на скамейку между нею и Зиной. Отыскалась-таки Зина. Это, наверное, вчера, когда я заснул, Коля с Гамидом, как и собирались, пошли ее искать. Они решили устроить такой рейд — «операция Зина», как шутя говорил Гамид. Обойти по порядку весь пароход. Мне, по правде говоря, тоже хотелось, чтобы Зина ехала с нами, но я, конечно, никому об этом не сказал.
        — Нашли тебя, значит?  — спросил я Зину.
        — Почему это меня нашли? Это мы вас нашли,  — возразила Зина.  — Леня нашел. Он и место здесь для Вали занял, но они с Салимат уже там с вами устроились и не захотели перебираться. Ничего, будем друг к другу в гости ходить. Еще лучше.
        На чемодане посреди шлюпки была расстелена газета. На ней лежал нарезанный кусками хлеб, селедка, стояла большая банка вишневого компота.
        — Сейчас завтракать будем,  — сказала Валя.  — Салимат и Коля пошли получать продукты, а Гамид — за кипятком. Они тоже сюда придут.
        Это они хорошо придумали — собраться всем вместе. Конечно же, вместе веселее. Зина и Валя разрывали газету на ровные листки — каждому вместо тарелки. Леня, как радушный хозяин, раскладывал всем хлеб и селедку и считал:
        — Одна, две, три… Гамиду, Коле, Салимат, Лене… Зина, еще одной тарелки не хватает.
        — Сейчас оторву, будет тебе тарелка,  — смеялась Зина.
        Она смеялась и тараторила не умолкая. Зато Валя сидела смущенная и притихшая. Исподтишка поглядывала то на Леню, то на меня. Наверное, ей было неприятно, что я тогда видел их ссору с Леней. Но Леня, казалось, не замечал этого. Он деловито разложил еду, а потом поднял банку компота, встряхнул ее и посмотрел сквозь нее на солнце. Даже мне было видно, как переливались густым цветом в банке ягоды.
        — Красота!  — сказал Леня довольным голосом.
        — Видишь, какая у меня сестра заботливая,  — вставила Зина.  — Это она сварила. Сахару, жаль, мало было у нас, а то бы мы еще больше наварили и компота и варенья. Ягоды в этом году дешевые… Ну, а ты, Мамед, любишь компот?  — повернулась Зина ко мне.
        Я видел, что она посмеивается надо мной, и не знал, что ответить. Сказать «нет» — невежливо. Сказать «люблю» — тоже не очень хорошо. Подумают, что я напрашиваюсь на угощение. Я помолчал, а потом ответил:
        — Смотря какой компот.
        — Ах ты, привереда!  — накинулась на меня Зина.  — Смотри, а то ничего не получишь!
        — Не слушай ее, Мамед,  — сказала Валя.  — Она у нас болтушка.
        Валя не смеялась надо мной, а заступалась. И голос у нее был ласковый. «Наверное, она теперь не считает, что я злой,  — подумал я,  — а раньше считала. Потому что думала, что я нарочно задираюсь с Леней. А может, ей Иса про меня наговаривал, как наговаривал Лене».
        Я поднял голову и увидел хмурое лицо Исы. Наверное, ему было неприятно, что я пришел и все меня так хорошо встретили. Может быть, он все еще боялся, что я нажалуюсь на него? Ведь до него, наверное, дошли разговоры наших ребят и Рогатина. И он понимал, что, если все станет известно, ему не поздоровится. Он не знал, что я скрыл все от ребят.
        Но тут Леня повернулся, посмотрел на меня и на Ису и сказал:
        — Вы, кажется, незнакомы? Смотрите друг на друга как чужие. Прошу знакомиться. Это — Мамед, капитан соседнего корабля, а это — наш боцман Иса.
        Не знаю, почему Леня назвал меня капитаном соседнего корабля, наверное, потому, что мое место находилось на другой шлюпке. Но все равно мне было приятно. Зато Исе это не понравилось. Он проворчал:
        — Обойдется и без знакомства,  — и отвернулся.
        — Ну, ну!  — прикрикнул на него Леня.  — Мамед — наш гость и друг, а с гостями надо быть вежливым. Нечего крутить носом. Протяни Мамеду руку.
        Иса, не поднимая глаз, протянул мне руку. Я пожал ее, хотя мне тоже, по правде говоря, не очень хотелось этого. Не успели мы с Исой пожать друг другу руки, как снизу послышался веселый голос Гамида:
        — Эй, там, на катере, спустить трап!
        — Чего тебе,  — перевесился вниз Леня.  — Чаю принес?
        — Принес, принес, только у меня там кое-что получше, чем чай.  — Он поднял вверх котелок и осторожно передал его Лене.
        Леня повел носом и понюхал воздух.
        — Да тут и в самом деле не чай. Ай да Гамид! И где только ты раздобыл? Вот это я понимаю. А ты ходил, даже кипятка не достал,  — упрекнул Леня Ису.
        — Не было кипятка. Где же я его возьму?  — огрызнулся Иса.
        Но его не слушали. И Зина и Валя наклонились над котелком.
        — Сок виноградный,  — удивленно проговорила Валя.
        — Я знаю, где его взял Гамид,  — сказала Зина.  — Там, в конце парохода, на корме, ребята из совхоза едут. У них с собой целая бочка виноградного сока. Они всех соседей угощали.
        Вскоре пришли Коля и Салимат. Принесли хлеба — паек на сегодняшний день — и колбасы. У запасливой Вали оказались с собой помидоры. В шлюпке стало тесно, но все наконец разместились. Леня разлил по кружкам сок.

        — У нас дома тоже делают виноградный сок,  — вздохнула Салимат.  — Дома…  — повторила она грустно.
        — Ну ладно, ребята,  — бодрым голосом сказал Леня,  — чего носы повесили! Скоро приедем, снова будем работать. Не маленькие. А то заладили: «Дома, дома»…
        — Да, тебе хорошо говорить, а у меня дома мама осталась,  — перебил Леню Иса. Он хотел сказать что-то еще, но голос его задрожал, а на глазах были слезы. Иса — он, казалось мне, никогда никого не любил, а только думал, как бы подстроить человеку какую-нибудь каверзу. И вдруг на глазах слезы… Как он сказал: «…а у меня дома мама!» Значит, он думает о ней, переживает!
        Я посмотрел на Ису, будто видел его впервые. Большая голова на тонкой шее, бледное лицо, торчащие уши, словно Иса все время к чему-нибудь прислушивается. Таким я его всегда видел. А вот глаза Исы разглядел впервые. У него были большие печальные глаза.
        Наверное, не только меня удивил Иса. Валя и Зина хоть и ничего не сказали, но видно было, что их тоже это затронуло. Валя положила свою руку на плечо Зины, обняла ее. Я знал, что отец у них на фронте, а мама умерла. Мне захотелось сказать Исе что-нибудь хорошее. Кто-кто, а я понимал его. У меня дома тоже осталась мама. Как ей тяжело сейчас! Отец на фронте, я уезжаю в дальние края, а Али погиб… Али… Он стоял перед моими глазами. Я не мог представить себе его мертвым. А вспоминал таким, каким видел его, когда он с другими ребятами уходил из аула в армию. Он старался держаться веселей. Шутил со мной и с братишкой Ахмедом. Спокойно разговаривал с отцом, обсуждая какие-то дела. С мамой он почти не говорил. Наверное, ему трудно было с ней быть веселым. Только перед тем, как идти на площадь, он крепко обнял маму. И я вдруг заметил, какой он большой и высокий рядом с мамой. А теперь мама одна с Ахмедом. Наверное, она уже давно встала, подоила корову, приготовила еду для Ахмеда и ушла на ферму. Идет по узенькой крутой тропинке и думает, думает об отце — как он там, на фронте, обо мне… А еще я представляю
себе моего младшего братишку Ахмеда. Наскоро позавтракав, он выбегает из дому со старой школьной сумкой в руках, которая когда-то принадлежала мне. Идет по аулу, окликая своих приятелей. Над горами поднялось солнце. Там, у нас в ауле, оно вовсе не похоже на здешнее, раскаленное и слепящее глаза. Со снежных вершин тянет прохладой. Даже летним днем дышится легко и вольно. Зеленеют яркие горные луга, и голубоватый туман ползет по лощинам.
        Большой, до отказа набитый людьми пароход везет нас все дальше и дальше от родных мест, но я верю: мы еще вернемся, непременно вернемся. Я приеду в наш аул. Это будет рано утром, так мне это представляется, тихо пройдем мы по еще спящим улицам. Я говорю «пройдем», потому что приеду я не один — я непременно позову к нам в гости и Колю, и Гамида, и Зину с Валей, и Салимат, и Леню, и даже Ису, большеголового Ису с круглыми печальными глазами. Мы приедем в наш аул, подойдем к дому, я тихонько постучу, и мама, решив, что это спозаранку забежала зачем-нибудь соседка, закричит: «Кто там? Это вы, тетушка Аминат? Заходите, я уже не сплю». Она откроет двери и увидит нас. Как она обрадуется и закричит на весь дом: «Ахмед! Ахмед! Вставай поскорей! У нас гости, самые дорогие гости!» А потом будут приходить соседи, и мама будет знакомить их с гостями. А потом соседи будут рассказывать другим соседям на улице: «У Мамедовых радость. Сын приехал с друзьями».
        «Неужели этот большой, высокий юноша в красивой форме и есть их Мамед?»
        «Конечно, Мамед. Был маленький, а стал большой».
        «Да он стал очень похож на Али! Скоро и отец вернется. Он писал, что фашистам приходит конец и воины скоро возвратятся домой».
        Я так живо все представил себе, что мне показалось, будто я и в самом деле побывал дома. Другие ребята уже притихли. Наверное, каждый вспомнил о родном доме, о своих близких. Шлюпку медленно покачивало. Внизу, под палубой, мерно стучала машина. Пароход уносил нас все дальше и дальше по безбрежному морю. Чайки куда-то исчезли. Наверное, они не залетали так далеко от берегов.

        X

        К вечеру второго дня мы прибыли в Красноводск. Еще издали мы увидели город, но когда подошли поближе, оказалось, что это не город, а пароходы и баржи, толпившиеся возле причалов. Весь порт был забит ими. Их не успевали ставить на разгрузку, а из Астрахани и Баку, из Махачкалы и Дербента прибывали все новые и новые транспорты с пассажирами и грузами. Образовалась пароходная очередь. Раньше, когда я жил в ауле, я вообще не знал, что такое очередь. У нас их просто не бывает. Потом уже, в городе, я видел хвосты очередей возле магазинов за продуктами, возле железнодорожных касс на вокзале. Но чтобы стояли в очереди огромные пароходы, такого даже вообразить было нельзя. Наш «Туркестан» тоже застыл на месте. Перестали работать машины, наступила непривычная тишина. Оказалось почему-то, что стоять на месте труднее, чем плыть. Время тянулось очень долго, а мы все никак не приближались к причалам. Люди с беспокойством поглядывали на небо. Оно, как назло, было чистое и ясное… Стемнело, и на черном бархате неба ярко сияли звезды. Я расстелил свою шинель и лег на дно шлюпки, заложив руки под голову. Ребята
негромко переговаривались.
        — Если налетят фашисты, нам несдобровать,  — проговорила Валя, зябко кутаясь в платок, хотя ночь была теплая.
        — Сюда не долетят,  — успокаивал ее Леня. Теперь он пришел к нам в гости и сидел рядом с Валей на носу шлюпки.
        — Раненые говорили: порт хорошо охраняется,  — сказал Коля.  — Зенитки по всему берегу. Если налетят, сами не уйдут живыми.
        — Ребята, а ребята,  — раздался голос Гамида,  — вы только понюхайте, чем пахнет?
        — Чем?  — Коля повел носом.
        Остальные тоже стали принюхиваться, но ничего не могли понять.
        — Эх, вы!  — сказал Гамид.  — Борщом, настоящим мясным борщом!
        — Что ты выдумываешь?  — набросились на него.  — Только дразнишь.
        — Борщ ночью не варят,  — сказала Салимат серьезно,  — борщ варят утром или днем, чтобы к обеду был готов.
        — А я бы, пожалуй, и среди ночи не отказался от тарелки горячего борща, да еще с мясом или с мозговой костью,  — мечтательно проговорил Леня.
        — А я даже и без мяса согласен,  — вставил Гамид,  — можешь мне отдать свою порцию, если не желаешь без мяса.  — Даже и тут Гамид не удержался, чтобы не пошутить.
        Так было и в училище, когда мы работали по две смены. В ночную пору глаза у всех слипаются, кажется, стоя готов заснуть, нет сил слова сказать, а Гамид как ни в чем не бывало шутит и посмеивается. Нарочно подденет кого-нибудь. Сначала ребята отвечают неохотно, еле-еле языком шевелят, а потом развеселятся, и сон пройдет. Так он и сейчас. Сейчас все не спать хотят, а есть. Мы ничего не ели с самого утра. Еще вчера продукты, которые нам выдали на дорогу, подошли к концу. Утром сегодня наш воспитатель Коста Фунтич выдал нам остатки и сказал, что это порция на весь день. Но мы думали, что к вечеру будем уже на берегу и в городе нас ожидает сытный обед, поэтому съели все сразу. Да, по правде говоря, там и было всего ничего — хлеб и опять по куску селедки, да еще немного сахару, Коста Фунтич — наш новый воспитатель.
        Перед самым отъездом, когда демонтировали завод, нас послали в цех, где находился главный конвейер. Рабочие снимали и упаковывали оборудование, а мы помогали всё перетаскивать и грузить на машины. Распоряжался погрузкой Захар Иванович. Нагрузив очередную машину, мы остановились на несколько минут передохнуть. Захар Иванович окликнул нас. Спросил: «Устали?  — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Скоро закончим». Сам он был очень усталый, с покрасневшими от бессонницы глазами. Кто-то спросил, когда будет посадка на пароход.
        «Уже идет,  — ответил Захар Иванович.  — Недавно отправили семьи рабочих. Следующая очередь ваша — училище. А потом уже мы».
        «А разве вы не с нами?»
        «Нет, ребятки. Я теперь старший в группе, которой приказано демонтировать и сопровождать главный конвейер. А у вас будет другой воспитатель. Да вы его знаете — Лавров».
        Лаврова мы знали — он был воспитателем в соседней группе.
        «А теперь и вашу группу ему подбросили».
        «Как же так, Захар Иванович!  — закричали ребята.  — Что же, вы в училище не будете больше работать?»
        «Не знаю. Пока вот другое задание. Да я вам уже не нужен. Скоро будете работать самостоятельно. Вы у меня молодцы. Если бы не эвакуация, перевели бы вас на завод — и тебя, Гамид, и тебя, Осман, и тебя, Гусейн… И тебя, конечно, Коля. Уже давно следовало перевести. Да, честно говоря, я немного задержал тебя в училище. Ты ведь у меня первый помощник. Вот я и хотел, чтобы новички немного привыкли, подучились. Ну, а теперь и смена подросла»,  — кивнул он на меня.
        Только сейчас я понял, почему Захар Иванович назначил меня старостой вместо Коли. Понял это и Коля. Он смущенно посмотрел на Захара Ивановича и отвернулся. Наверное, ему было стыдно, что он тогда обиделся.
        «А почему же вы не сказали…» — начал я.
        «Что — не сказал?» — повернулся ко мне Захар Иванович.
        Я хотел спросить Захара Ивановича, почему он нам ничего не объяснил тогда, но почувствовал, что спрашивать не надо. Ведь Захару Ивановичу и в голову не пришло, что Коля может обидеться. Да и время такое — столько дел, и забот, и горя. Не до мелких обид.
        «…Почему же вы не сказали, что не будете больше у нас в училище?» — закончил я свой вопрос.
        «Не успел,  — виновато сказал мастер.  — Видишь, что делается».
        И правда, Захара Ивановича уже искали. Кто-то подошел подписать срочную бумагу. Кто-то спрашивал, когда подадут машины. Наш мастер заторопился:
        «Ну, ребятки, увидимся на пароходе».
        Но и здесь, на пароходе, он был занят разными делами. Мы видели: он ходил по палубе, пересчитывал ящики, поглядывая в длинный список, подолгу разговаривал с главным инженером. А с нами ехал Коста Фунтич. Настоящее имя его было Константин Ксенофонтович. Но ребятам оно показалось трудным, и с легкой руки Гамида его прозвали Коста Фунтич. Так и пристало к нему это прозвище. Коста Фунтич совсем недавно вернулся с фронта. У него нет руки. Но Коста Фунтич не унывает, всегда он веселый и балагурит, почти как наш Гамид. Сам он толстый. Ворот гимнастерки не сходится на шее и всегда расстегнут. А на груди сверкает новенький орден Красного Знамени. Хотя Коста Фунтич в армии был поваром, но орден свой получил за боевую операцию: сбил из автомата немецкого «мессера». Он хороший рассказчик. Но что бы он ни рассказывал, все всегда выходит у него смешно, хотя сам он не смеется, только рыжие усы топорщатся над губой. А рассказывал Коста Фунтич разные приключения из солдатской жизни. Вспоминал, как доставлял бойцам обед под обстрелом, как перехитрил фашистского наблюдателя, который не давал подвезти на передовую
еду, как варил борщ «по-фронтовому» и готовил жаркое «по-солдатски». Нам он тоже обещал сварить такой борщ и приготовить жаркое. «Жаль только, руку отрезали доктора,  — говорил он при этом, посматривая на свой пустой рукав.  — Вот так-то, ребятки».
        Сегодня, раздавая нам хлеб с селедкой, Коста Фунтич покрикивал зычным голосом:
        — Подходи, ребята, пошевеливайся живей! Получай борщ и жаркое! Борщ под названием «Корабельный», а жаркое — «Морское».
        Вот теперь Гамид вспомнил шутку Коста Фунтича и заявил, что пахнет борщом. Все стали вспоминать, кто что любит и какую еду готовили у них дома.
        — У нас мама вареники с вишнями делала,  — сказала Валя.  — Помнишь, Зина? Хотя ты еще маленькая была, забыла, наверное.
        — Нет, не забыла,  — отвечала Зина,  — я очень даже хорошо помню, как мама лепила их на столе, а мне тоже давала кусочек теста. И я один раз сделала большой вареник. У мамы маленькие получались, все одинаковые, а у меня большой-пребольшой. Мама смеялась, а я обиделась и сказала: «Это для папы». Но вареник разварился в воде, и все вишни вывалились. Я чуть не заплакала тогда.
        — А еще вареники с творогом. Я их тогда не любила, а теперь бы не отказалась. Съела бы целую тарелку со сметаной или с маслом.
        — А у нас бабушка пироги пекла с капустой и с мясом…  — сказал Леня.
        — А я больше всего плов люблю,  — перебила его Салимат.
        У нас дома тоже готовили плов, но я ничего не сказал, я молча лежал и смотрел на звезды. Стемнело, и отчетливо были видны созвездия. Дома мы с Али летом часто спали на крыше. Он мне показывал, где какое созвездие, и рассказывал, почему они так называются. Но сейчас все названия вылетели из головы. Только почему-то вспомнилось одно: «Весы». Я пытался отыскать «Весы» на небе, но так и не нашел.
        К причалу наш «Туркестан» подошел поздней ночью. Очень хотелось спать. Но нас торопили. Пароход должен был разгрузиться как можно скорее и освободить причал. Этой же ночью мы пошли на вокзал. Здесь на запасных путях стоял длинный товарный состав. В одни вагоны грузили оборудование, в других разместились люди. В них были сколочены двухъярусные нары. Я забрался на верхнюю полку и тотчас же заснул. Проснулся я от громкого голоса Гамида.
        — Ребята! Ребята! Смотрите, пустыня!  — кричал Гамид.
        Я поднял голову и посмотрел в окошко. Оно было не такое, как в пассажирских вагонах,  — маленькое и расположено повыше. Но с моей полки смотреть было удобно. Мимо бежали желтые песчаные барханы — голые, без единого дерева или куста. Впереди, где находился паровоз, расстилался клубом дым, завивался и таял, как тает у нас в горах утренний туман.
        Вокруг лежала пустыня — унылые, безжизненные барханы. Изредка мелькали пустынные полустанки, зеленые пятна оазисов. Иногда мы замечали на станционной платформе какого-нибудь железнодорожника в форме, с флажком в руке провожающего наш поезд, или дочерна загорелого человека в халате рядом с ленивым верблюдом, который медленно шагал, покачивая уложенной между горбами кладью. Я раньше никогда не видел живого верблюда, да и многие наши ребята не видели. Только Леня вспоминал, что, когда был еще совсем маленький, он с мамой приезжал в Москву и они ходили в зоопарк. Там он и видел верблюдов, а еще видел слона и тигра.
        Иногда поезд останавливался на каком-нибудь полустанке. Мы выскакивали из вагонов, захватив посуду, и бежали к колодцу. Вода была холодной, но солоноватой, и пить ее было неприятно. Еще в Красноводске, где мы пересаживались с парохода на поезд, мы заметили, что вода в бачках соленая. Сначала мы не поняли, почему она такая. Ребята даже выплюнули ее, боялись пить. Решили, что это она не для литья, а для паровозов или для каких-нибудь других технических надобностей. Но потом Коста Фунтич объяснил нам, что в Красноводске соленая почва, поэтому и вода такая. Мы все-таки пили ее, а потом нас подташнивало. Утром тоже пришлось пить красноводскую воду. Мы все с нетерпением ждали остановки, когда можно будет набрать воды в колодце. Но на первой же станции убедились, что радоваться рано. Вскоре мы привыкли и к солоноватой воде, и к жаре, и к волнистым барханам, бегущим мимо окон. И все же порой становилось грустно. Я вспоминал наши горы, прохладный свежий воздух, чистые горные ручьи, в которых такая вкусная вода, и думал о том, что, наверное, нет на свете мест лучше и красивей, чем каши горы.
        На одной из остановок к нам подсел Захар Иванович. Он ехал в другом вагоне, и мы давно не видели его, пожалуй, с той самой ночи, когда демонтировали завод и грузили оборудование на «Туркестан». Захар Иванович за это время сильно осунулся. Казалось, даже еще больше облысел. Лицо у него было усталое и грустное. Ребята подвинулись, и он сел на нары. Сидел, курил и молчал. Потом вздохнул и сказал, ни к кому не обращаясь:
        — Сами строили, сами разобрали.  — Помолчал и добавил: — И опять сами построим.
        Я не понял, о чем он говорит. И только потом узнал, что Захар Иванович в молодости строил наш завод и с тех пор остался на нем работать. Конечно, ему очень тяжело было уезжать в чужие края. Посидев у нас немного, Захар Иванович заторопился:
        — Пойду, ребята, я ведь главный конвейер сопровождаю.
        Завод наш демонтировали, и постарались увезти все, что было возможно. Вместе с нами ехали и станки, и мостовые краны, и даже, оказывается, конвейер. И на поворотах, где дорога изгибалась, было видно, какой у нас длинный состав.
        Поезд тащился медленно, часто стоял на полустанках, а то и просто среди пути. Ребята приуныли. Даже Гамид затих и молча смотрел в окно. Молчал и Коста Фунтич, уже не обещал приготовить нам борщ «Корабельный». Да, по правде говоря, в этой жаркой пустыне и есть не хотелось. Мы не съедали продуктов, которые нам выдавали на день. Только пили и никак не могли напиться. А еще нам казалось, что никогда не будет конца этой безжизненной пустыне. Но бывали в пути и приятные сюрпризы. Однажды в окна вагона потянуло густым ароматом дынь. Вдоль железнодорожных путей шли зеленые посадки, а вскоре качались бахчи. Они раскинулись, наверное, на несколько километров. Наконец наш поезд остановился на маленькой станции. Воздух был пропитан густым дынным духом. Я запомнил название этой станции — Гюг-Тебе. Запомнил для того, чтобы когда-нибудь после войны снова приехать сюда. Мы все вышли из вагонов. Голова кружилась от этого соблазнительного запаха дынь. Наш замполит и еще кто-то из воспитателей тоже вышли из загона и направились к шалашу, видневшемуся вдали. Вскоре они вернулись, но не одни. С ними пришел старик
туркмен. У него было темное от загара лицо, покрытое сетью густых морщин. Он кивал головой и улыбался, покачивая снежно-белой бородой.
        — Давай все, давай,  — говорил он, указывая обеими руками на бахчу.  — Динь очень многа, рабочи зафсим мала.
        Замполит объявил нам, что эшелон будет здесь стоять несколько часов и мы можем поработать на бахче. Ребята с радостным криком бросились на дынное поле. Мы работали дружно и весело, не замечая ни нещадно палившего солнца, ни пота, стекавшего по лицу. Старик продолжал улыбаться, одобрительно покачивая бородой. Наверное, был доволен, что мы так быстро работаем. Потом подъехал верхом еще один туркмен. Это оказался председатель колхоза. Он был немного помоложе сторожа, но тоже старый, и с таким же морщинистым улыбающимся лицом. Он тоже остался доволен нашей работой. Этим летом урожай был невиданно большой! Дыни эти были нежные. Если их не убрать в срок, испортятся и сгниют. А убирать некому. «Выручили. Выручили»,  — довольно повторял председатель. К вечеру чуть ли не вся бахча была убрана. К составу мы возвращались с дынями. Каждый нес столько, сколько мог донести. Вскоре составу дали отправление. День этот прошел незаметно и весело. Серые, как ящерицы, дыни были необычайно вкусны и ароматны, и в нашем поезде еще долго стоял запах дынь.
        А однажды утром мы проснулись и увидели, что пустыня кончилась. Картина за окном была совсем другая. Мимо нас пробегали деревья с золотистыми от утреннего солнца листьями, мохнатые, как огромные овчинные папахи. Мокрая от росы трава влажно блестела. И сквозь раздвинутые двери теплушки проникал воздух прохладный и свежий, как у нас в горах.
        — Иди сюда, Мамед,  — позвал Леня. Он с самого утра стоял у дверей вагона и не мог оторвать глаз от зеленых полей и лесов, от речек, над которыми поезд пробегал по решетчатым мостам. Казалось, что паровоз и тот стал веселей тянуть вагоны.
        Леня положил мне на плечо руку и, прижав меня к себе, сказал:
        — Смотри, какая красота! Прямо как у Шишкина, нет, как у Левитана.
        Я не знал, кто такие Шишкин и Левитан. Но то, что это — красота, я и сам понял. А еще Леня сказал:
        — Это Россия. Мы недалеко отсюда жили. Давно еще, при отце.
        Потом Зина рассказала мне про Леню. У него, оказывается, умер отец. Мать вышла замуж, но Леня не поладил со своим отчимом и убежал из дому. Это Зина узнала от Вали. Вообще он не любил об этом вспоминать и никому не говорил. Не говорил он никому, даже Вале, о том, как и где жил, сбежав из дому. С Валей они часто спорили. Вале многое не нравилось в Лёнином характере, не нравилось, что он любит похваляться своей силой, иногда бывает грубым.
        Но хорошим Леня тоже бывал. Очень даже хорошим.
        На полустанке наш состав задержали, мы все выпрыгнули из вагонов. Было так приятно ступать по прохладной земле, вдыхать свежий запах травы, и не хотелось залезать обратно в вагон, снова забираться на нары. Но поезд дал гудок, и мы бросились к вагонам. Девочки, взвизгивая, торопились забраться на высокие ступени и поскорей очутиться в вагоне, а ребята еще долго висели на подножках, вцепившись в поручни, и слушали, как свистит в ушах встречный ветер.

        XI

        Путешествие наше продолжалось долго. Наш состав загоняли в тупики, держали на запасных путях. Железная дорога пропускала другие эшелоны — более важные. Навстречу нам двигались военные эшелоны с солдатами и техникой. Каждый раз мы с радостью говорили друг другу:
        — Смотри, танки, наверное, новые, только что с завода!
        — Пушки, ребята, пушки!
        Мы научились различать рода войск, разные виды орудий. На многих вагонах было написано: «Отомстим врагу!», «Гитлеру капут!» Мы кричали солдатам, выглядывавшим из вагонов:
        — Бейте проклятых фашистов!
        — Возвращайтесь с победой!


        А мимо нас в глубь страны шли другие эшелоны — с ранеными бойцами, с такими же, как и мы, эвакуированными из городов, оккупированных фашистами. Теперь это трудно себе представить: с мест снимались огромные заводы — оборудование, станки, рабочие с семьями. Так же как и мы, они ехали обживать новые места, работать, чтобы помочь фронту. Пока мы добирались до места назначения, прошло лето и началась осень. Правда, в Туркмении, наверное, и сейчас еще стояли жаркие дни, а в Каспийском море была теплая вода. Мы часто вспоминали море, солнечный приморский город, где мы жили и учились. Вспоминали мы и свое путешествие по Туркмении, желтые горячие пески, зеленые оазисы и бахчу, сплошь усеянную серыми ароматными дынями.
        Я проснулся рано утром оттого, что замерз. Хотел встать, но вдруг почувствовал, что меня кто-то крепко держит за волосы. Чуть пошевелишь головой — больно, будто этот проклятый невидимка хочет вырвать прядь волос. Я осторожно провел рукой по голове, пошарил в изголовье — никого. А встать не могу. Волосы плотно приклеились к стенке вагона. Я осторожно стал отдирать их и только теперь окончательно проснулся и сообразил, что примерз к стене. В вагоне было очень холодно. Трудно было представить себе, что мы в этом самом вагоне мучились от жары, проезжая по безжизненной желтой пустыне. Вдоль путей тянулись заснеженные поля, заиндевелые, застывшие леса. Это было очень красиво, но мы теперь не любовались местами, по которым проезжали. Двери были плотно задвинуты, маленькие окошки теплушки мы занавесили, но все равно в щели задувал холодный ветер, стены вагона промерзали насквозь.
        Оторвав от стены примерзшие волосы, я огляделся. В полумраке вагона спали ребята, свернувшись клубками, натянув на себя все, что только было можно. Я, набросив шинель, слез с верхней полки. Внизу возле стены стояли Валя и Леня. Леня был в кителе, зато на плечи Вали было наброшено две шинели — ее и Лёнина. Они стояли и шептались. Видно, они так были увлечены своим разговором, что не заметили меня. Вдруг Леня наклонился к Вале и поцеловал ее в щеку. Я даже отвернулся. Это же надо, мужественный и сильный Леня — и вдруг такие нежности! Если бы мне кто-нибудь сказал, что Леня способен на такое, я бы не поверил. Вдруг Валя подняла глаза и испуганно отшатнулась от Лени. Лицо ее вспыхнуло, стало красное-красное.
        — Ты не думай, Мамед,  — забормотала она,  — не думай…  — Она смущенно теребила концы платка и никак не могла договорить, чего я не должен думать.
        Я хотел было сказать Лене, что не ожидал от него таких телячьих нежностей, но почему-то не сказал. Только презрительно посмотрел в его сторону и буркнул:
        — А я и не думаю, очень мне надо.
        Мне кажется, я с этой минуты как-то по-другому стал смотреть на Леню. Я любил его по-прежнему. Все-таки он замечательный парень, помнил я и то, что он вытащил меня из воды. Но все же он больше не казался мне таким особенным, как раньше. Я по-прежнему хотел с ним дружить, но уже не считал его необыкновенным героем. Вроде бы Леня стал проще, доступней. Я уже не смотрел на него снизу вверх, а обращался с ним как с равным. А Валю я решился подразнить. Недавно Валя попросила меня все таким же смущенным голосом:
        — Ты никому про нас с Леней не рассказывай. Хорошо, Мамед? Мы ведь с тобой друзья? Правда? Ты очень хороший, Мамед.
        «Ага,  — думал я,  — теперь я хороший. А сама говорила: «Злой».
        — А что, если скажу?  — спрашивал я Валю.
        — Не надо,  — пугалась Валя,  — Мамед, дорогой, ты не расскажешь, правда?
        — Я подумаю,  — отвечал я.
        Мне очень нравилось, что Валя просит меня таким ласковым голосом. И когда поблизости были ребята, я вдруг начинал пристально смотреть на нее. Валя сразу же замечала мой взгляд и начинала с беспокойством посматривать в мою сторону. Хорошо, что Леня ни о чем не догадывался. Иначе он бы меня, наверное, отколотил. Вообще не знаю, что случилось с нашими ребятами во время пути. Раньше, когда мы жили в училище, все группы работали отдельно одна от другой. С девочками мы встречались только в столовой или в зале, где показывали кино. А тут, в поезде, и еще раньше, на пароходе, ехали все вместе, группы все перемешались. Как-то так получилось, что мы, то есть я, Коля, Леня, Гамид и Иса, находились рядом с Валей, Зиной и Салимат. Я уже давно знал, что Леня и Валя дружат. Еще когда я лежал в изоляторе, Зина сказала мне об этом. Но тут я заметил, что дружит Леня с Валей совсем не так, как с Исой, например, или теперь со мной. Станет Леня что-нибудь рассказывать, а сам поглядывает на Валю. И если ей нравится, то и Леня доволен. Еще больше старается. Если же Валя нахмурится, Леня замолчит, и вид у него становится
какой-то виноватый. А недавно я заметил, что Гамид стал поглядывать на Салимат почти так же, как Леня на Валю. А Коля наш в последнее время стал пропадать куда-то. Выяснилось: он торчит в другом углу вагона с какими-то девушками. А однажды я слышал, как Валя сказала Коле:
        — Позови Лизу, вместе поужинаем.
        «Очень нужна нам эта Лиза»,  — подумал я, но все молчали, и я тоже не стал ничего говорить. Только Иса, как и я, ни на кого не смотрел. Он мне в последнее время стал больше нравиться. Да еще Зина. Хоть она и девчонка, но не командовала, как, например, Валя или Салимат. Мы с ней часто разговаривали. Она, оказывается, очень умная — Зина. А сколько интересных книг она прочла! И все помнит. Рассказывает, рассказывает, а потом скажет:
        — Ты, Мамед, непременно прочти эту книгу.
        И я отвечаю:
        — Конечно, прочту, как только мы приедем на место и будет библиотека.
        А с Исой Зина не любит разговаривать. Поэтому так получается, что Иса большей частью сидит один и о чем-то думает. Мне даже жаль его стало. По вечерам мы пели песни. Начинали петь обычно девушки, но ребята быстро подхватывали. Сначала я не пел, потому что не знал русских песен. Но они мне очень нравились, и вскоре я выучил и мотив и слова. Зина сказала:
        — У тебя, Мамед, способности. Голос у тебя хороший. Тебе надо в самодеятельность.
        Я очень обрадовался, что Зине понравилось, как я пою. Я люблю петь. Обязательно буду заниматься в самодеятельности, когда кончится война.
        Казалось, нашему пути не будет конца. И все же конец настал. Однажды утром мы еще не проснулись, как по вагонам раздался крик:
        — Приехали! Приехали, ребята! Выгружаться!
        Мы прибыли к месту назначения. Здесь мы будем жить и работать.
        Первые трое суток мы ночевали в столовой. Вечером, после ужина, сдвигали в сторону столы, ставили их друг на дружку, освобождая место, и стелили прямо на полу. Потом нам выделили барак. Он был некрасивый с виду, но теплый. Это мы оценили в первую же ночь. Жарко натопили печи. Девушки вымыли полы и окна. Вдоль стен стояли наскоро сколоченные деревянные нары. Но они были застланы чистым бельем. Мы так давно не спали на постелях! Не верилось, что эти белые простыни, чистые одеяла и подушки приготовлены для нас. Выструганные из сосновых досок нары пахли хвоей. И от этого было еще уютней. Барак наш был разгорожен тонкой дощатой перегородкой. За ней поселились каши девчата.
        Город мне очень понравился, хотя он был совсем не похож на южные города. Как только выдавалось свободное время, мы ходили по улицам, разглядывали город, пока не замерзали. Тогда шли в кино. Некоторые фильмы мы могли смотреть по нескольку раз. Особенно фильмы про войну. Да, еще забыл сказать, что в эти дни я впервые в жизни увидел трамвай и даже ездил на нем. В вагоне было много народу, приходилось стоять в тесноте. Но мне все равно нравилось. Я уговаривал ребят:
        — Ну давайте еще немного проедем.
        Скачала они согласились. А потом сказали, что это совсем не интересно, лучше пойти в кино. Они вышли возле кинотеатра. Со мной остался только Иса. Не знаю, может, он тоже никогда до этого не ездил в трамвае и ему нравилось кататься, так же как и мне. Мы с ним доехали до самого конца, где трамвай делал круг, и поехали обратно. Теперь вагон был совсем почти пустой. Мы сели на скамейки возле окна. Окна были замерзшие. Стекла покрылись красивыми узорами. Я никогда раньше не видел таких морозных узоров. На каждом стекле они были совсем другие, словно их рисовали разные художники. Мы продышали на них прозрачные пятнышки чуть побольше пятака и стали смотреть в окна. Так мы проехали весь город.
        Дня через три после приезда в город мы начали работать на новом месте. В первый же рабочий день мы очень огорчились. Там, у себя в училище, мы учились, стараясь приобрести квалификацию, получили разряды и очень радовались. Думали: «Будем стараться изо всех сил, потому что наш труд — это помощь фронту». А здесь оказалось, что все наши старания и учеба — все было напрасно. И мы вовсе не слесари, не фрезеровщики, не кузнецы, а разнорабочие. И не потому, что мы не умеем работать по своей специальности, а потому, что заводу в настоящее время требуются именно разнорабочие. Дело было в том, что завод, на который мы прибыли, находился в состоянии реконструкции. Его расширяли, чтобы повысить производственную мощность. Так что нам предстояло работать на стройке. Значит, мы не будем стоять у своих рабочих мест возле верстака или станка, не будем приходить на работу в синих комбинезонах с нагрудными карманами, как, бывало, ходили рабочие завода, где находилось наше училище, не будем получать перед сменой инструменты, придирчиво осматривая сверла и резцы. Наше место во дворе или в еще недостроенных пустых
цехах, где свистит ветер. И делать мы должны не свою работу, а то, что велит прораб. Мы все были глубоко разочарованы. Ведь мы так старались учиться, овладеть профессией! И вдруг оказалось, что все это никому не нужно. К тому же выяснилось, что, по нашим расчетам, завод должен был вступить в строй тогда, когда уже кончится война. Значит, наша работа не будет помощью для фронта. Об этом мы и сказали Петровичу, немолодому, с седыми бровями и спокойным голосом прорабу. Петровичем его звали все рабочие. Вскоре так его стали называть и мы. Мы с самого утра работали во дворе. Возле недостроенного еще корпуса нового цеха лежали беспорядочной грудой полузасыпанные снегом какие-то трубы. Мы откапывали их, очищали от снега и ржавчины. Откопали и котел-барабан. Он был похож на огромный снаряд, торцы его напоминали пчелиные соты. Мы с трудом ворочали этот котел, навалившись на него всей гурьбой. В это время подошел к нам Петрович. Работа наша была трудной, а главное, неинтересной. Мы не видели в ней смысла. Петрович внимательно выслушал нас, помолчал, хмуря седые, словно припорошенные снегом, брови. Потом сказал
неторопливым, спокойным голосом:
        — К лету, говорите, война кончится. Дай бог! Я бы хотел, чтобы она кончилась к весне. И вы, думаю, тоже не возражаете. Ну, а разве после войны нам не нужно будет работать? Подумайте только, сколько разрушений принесла война, сколько погибло заводов и фабрик в огне и бомбежке, сколько всего разграбили и уничтожили фашисты. Нам все придется восстанавливать. Вот посмотрите.
        Мы посмотрели в том направлении, куда указывал Петрович. На фоне неба виднелись четыре трубы, из которых валил дым.
        — Это турбины — сердце завода,  — продолжал Петрович.  — Они дают ток, снабжают завод энергией. Заканчивается строительство нового корпуса. К весне мы сможем пустить его. Но его тоже надо снабдить энергией. Наша задача — поднять к весне еще одну такую трубу, построить еще одну турбину. В этот котел вы должны вдохнуть жизнь. Вы сами почувствуете, какая это радость, когда оживет наша турбина. Новый цех получит ток. Придут в действие целые ряды новых станков. Я думаю, вы тогда не откажетесь стать к ним и работать по своей специальности. Ну как, рабочий класс? Поняли, какое перед вами задание?
        — Поняли!  — закричали ребята.
        — Даешь к весне турбину!  — крикнул Леня.
        — Даешь турбину!  — послышалось вокруг.
        Теперь уже работа не казалась нам бессмысленной. И хотя по-прежнему работать приходилось во дворе, на морозном ветру, никто уже не говорил, что это никому не нужная работа. Никто не возмущался, что нас не поставили к станкам и не дали работы по специальности. Ребята где-то раздобыли красное полотнище и написали огромными буквами: «Даешь турбину!» Писали Коля с Исой. А потом полотнище повесили на стене строящегося цеха.

        В училище мы работали по группам. Теперь же разбились на бригады. Я больше не был старостой. Бригадиром нашей бригады стал Леня. Мы называли его командиром. Вечером в нашем бараке еще шли споры. Некоторые ребята хныкали, что приходится исполнять неквалифицированную работу, но наша команда держалась твердо. Мы объясняли ребятам, какое положение на заводе, рассказывали все, что узнали от Петровича. Мне очень хотелось, чтобы ребята все как следует поняли и не огорчались зря. Я ведь тоже сначала огорчался.
        — Правильно, комиссар,  — сказал Леня,  — объясни им все как следует.
        После этого случая ребята стали называть меня комиссаром.
        В этот вечер мы долго сидели на своих постелях и обсуждали, как будем жить и работать дальше. В бараке было жарко натоплено. Многие девушки переоделись в летние платья, ребята поснимали рубашки и остались в одних майках. Только Леня сидел в форме. Но когда девушки ушли к себе за перегородку, он тоже стянул с себя рубаху. Теперь я понял, почему он стеснялся снять рубаху. На правой руке у него, там, где буграми вырисовывались мускулы, была наколота татуировка: боксер, готовый к бою, а под ней надпись: «Не трогать! Смертельно!» Стоило Лене немного напрячь руку, как боксер приходил в движение. Казалось, он готов броситься на противника. Леня быстро натянул на себя одеяло. Я хотел расспросить его, кто наколол ему этого боксера, но не решился. Погасили свет. Ребята быстро заснули, а я еще долго лежал и думал о Лене. Какой он удивительный парень! Он в одно и то же время может быть и злым и добрым, может обидеть, а потом пожалеть. И говорит он интересно и решительно. Все ребята его слушают. Хорошо, что он, наконец, подружился со мной, и он не пожалеет об этом.

        XII

        И все же мы приобрели новые профессии. Работали мы теперь не только разнорабочими. Да, в первое время приходилось делать много черновой работы. Казалось, конца ей не будет.
        Мы расчищали снег, разгружали кирпич и цемент, перетаскивали его из одного конца двора в другой, откапывали и чистили металлические фермы.
        Но потом пришлось делать и другие работы. Надо было резать и сваривать трубы и металлические конструкции. И мы постепенно овладевали специальностью газо- и бензорезчиков и сварщиков.
        Еще раньше, когда мы только пришли на стройку, я подолгу стоял и смотрел, как работают резчики. На головах у них были надеты защитные маски, похожие на рыцарские шлемы, которые я видел на картинке в книге. В руках резаки, к которым тянулись длинные толстые шланги. В головке резака горел синий-синий огонек. Этим волшебным огнем резчик, словно сыр кинжалом, резал толстые чугунные и стальные плиты. С виду казалось, что это очень легкая и веселая работа. И вот резак с волшебным огнем у меня в руках. Прежде чем дать мне его в руки, пожилой рабочий, с которым мне предстояло работать, объяснил мне: по одному шлангу в резак подается газ, по другому — кислород. Ведь газ без кислорода гореть не будет. На рукоятке резца — краны, чтобы регулировать подачу газа и кислорода. Шланг, по которому идет кислород, присоединен к баллону. Газовый шланг ведет к баку. В баке вода, а в ней, в другом баке поменьше,  — карбид. Вода небольшими дозами постепенно попадает на карбид. При соединении карбида с водой и образуется ацетиленовый газ. Карбид по виду напоминает известь. Если плеснуть на него водой, он зашипит.
Окрестные мальчишки придумали такую забаву. Заберутся на стройку и, когда никто не видит, наберут карбида. Насыплют его в бутылку, а потом нальют туда воды, закупорят и быстро разбегутся, оставив бутылку лежать на земле. Через некоторое время раздастся взрыв, и бутылка разлетится. Ее разорвет образовавшийся при соединении воды с карбидом газ. Мальчишки рады. Они играют в войну и представляют себе, что взрываются на минах фашистские танки. Но Петрович и рабочие, как увидят их, непременно отругают и прогонят со стройки. Раньше я не понимал, почему они так сердятся на ребят, а когда сам получил в руки резак, сразу понял: может случиться беда. С карбидом шутки плохи. Со мной в один из первых дней работы тоже чуть было не случилось несчастье. Мой учитель начертил мелом на чугунной плите линии разрезов, а сам отошел. Я был очень рад этому. Значит, я хорошо работаю, если он мне доверил выполнить задание самостоятельно. Первые дни он не отходил от меня, объяснял, как нужно держать резак, как регулировать подачу кислорода и ацетилена, поправлял, если я ошибался.
        И вот наконец я сам себе хозяин. Резец у меня в руках. Сейчас вспыхнет синий огонек. Поднесешь его поближе к детали, которую надо разрезать, и он мгновенно выжигает в ней щель, насквозь прожигает металл, толстую чугунную плиту. Нужно только внимательно следить, чтобы пламя двигалось точно по намеченной линии, иначе деталь будет испорчена и пойдет в брак. Мой учитель не раз напоминал мне об этом и советовал: «Тверже держи резец, двигай его быстро и равномерно». Когда он сам работал, а я смотрел, казалось, что это не так уж сложно. Резак в его руках был послушен. Линия разреза точно совпадала с линией, прочерченной мелом. А у меня поначалу дрожали руки. И хотя я старался делать все, как мне советовал мой учитель, линия получалась неровной, и ему приходилось исправлять мою работу. Но он не сердился, а говорил: «Ничего, ничего, не робей, парень». И вот теперь он доверил мне работу, а сам ушел. Я поднес головку резца к дымящемуся фитилю и стал осторожно поворачивать газовый кран. Вспыхнул огонек. Но пламя желтое, с копотью. Значит, нужно повернуть кислородный кран. Вдруг что-то внутри резца захрипело,
закашляло. Из головки полетели искры. Растерявшись, я стал вертеть то газовый, то кислородный краны, но резец продолжал хрипеть. Вдруг я сквозь толстую перчатку почувствовал, что он нагревается. И тут на моих глазах лопнул кислородный шланг. Я знал, что это опасно, но никак не мог сообразить, что надо сделать. Хорошо, что вернулся мой учитель. Он сразу же понял, в чем дело. Бросился к кислородному баллону и отключил редуктор, регулирующий давление. Лицо у него было встревоженное и сердитое. Он стал мне выговаривать. Ведь он предупреждал меня, что надо следить за давлением в кислородном шланге! А я не отрегулировал редуктор. Кислород хлынул мощной струей, сбил пламя…
        — Хорошо еще, что так обошлось,  — говорил мой учитель,  — а то бы мог произойти обратный удар, как мы его называем. Струя кислорода прижала пламя к головке резца, поэтому резец и стал нагреваться. Еще немного, и кислород мог попасть в ацетиленовый шланг. Газ потек бы в обратном направлении, к баку с карбидом. Это мы и называем обратным ударом. Загорелся бы ацетилен, а тогда жди взрыва. Поэтому, когда работаешь с карбидом, нельзя курить. Теперь понял, что надо быть осторожным?  — спросил он, уже мягче взглянув на мое испуганное лицо.  — Мог без руки остаться.
        Вот какое происшествие случилось со мной на новом месте работы. И все же мне нравилась моя новая профессия. Держа в руке резак с синим огнем, я чувствовал свое могущество. И снова мне приходила в голову мысль: хорошо бы увидел меня за этой работой кто-нибудь из нашего аула. Аульские ребята, если рассказать им, наверное, и не поверят. Будут считать, что я все выдумал. Но я говорю правду. Замечательная это профессия — газорезчик. Хоть я и научился обращаться с резаком, но делаю пока самые простые операции. А есть такие рабочие, настоящие мастера своего дела. Они выполняют очень сложные операции. У них и резаки другие — на колесиках, чтобы легче было резать затейливые фигурные линии. Даже днем это красивое зрелище — газорезка и сварка. А в вечернюю смену и вовсе замечательно! Кажется, что на земле зажглись синие звезды.
        Всем нам, конечно, выдали защитные маски. Надели их ребята, и теперь не узнаешь, где кто. Вот на другом конце барабана трудится какой-то рабочий в ватнике. Работает быстро и ладно. Я даже подошел поближе, залюбовался, как точно двигается его резец. Наверное, старый, опытный рабочий. Но рабочий, закончив резать плиту, снял шлем, вытер с лица пот, а я с удивлением узнал Колю. Только Леню по-прежнему можно было узнать. Даже если он был в маске. Он такой высокий, широкоплечий, что его ни с кем не спутаешь.
        Не знаю, почему мне взбрело в голову работать без маски. Может, мне хотелось, чтобы ребята, а главное, девочки, проходившие мимо, видели, что это работаю я, а не кто-нибудь другой. Ведь я теперь хорошо научился работать. Сам Петрович похвалил меня. А девочки как раз неподалеку очищали от ржавчины металлические формы. Слышно было, как они перебрасывались шутками и смеялись. И Валя там была, и Салимат, и Зина. Она теперь тоже работала на стройке вместе со всеми. Я снял маску, посмотрел в ту сторону, где работали девчата, а потом снова принялся резать плиту, стараясь быстро и ровно вести резец по меловой линии. Получалось у меня неплохо. И хотя девушкам вряд ли было видно, как тут у меня идут дела, я представлял себе, что они заметили меня и говорят друг с дружкой.
        «А вы заметили, какой молодец Мамед?» — спрашивает Салимат.
        «Да, конечно,  — отвечает Валя,  — он очень ловко работает. Посмотри, Зина».
        «А где он, Мамед? Ведь все в шлемах и никого нельзя узнать».
        «Да вот он, Мамед, на верхней площадке. Маску снял. Видишь?»
        «Вижу, вижу,  — говорит Зина.  — И вправду молодец, не хуже Лени работает».
        «Не хуже»,  — соглашается Валя.
        Так я мечтал, продолжая водить резцом по плите. Вдруг что-то сильно ударило меня по глазу. Ощущение было такое, что в глазное яблоко впилась иголка. Я схватился рукой за глаз и плотно прикрыл его. Боль не проходила. Я не мог продолжать работу. И не знал, что делать. Ведь погасить огонь в резце нельзя. Он будет гореть до тех пор, пока не выгорит весь карбид в баке. Потому и загружают карбид по норме, с расчетом на определенный срок работы.
        Держа в руках горящий резец, я стал спускаться с площадки.
        — Ты что, Мамед?  — окликнул меня Коля, работавший неподалеку.
        — Что-то в глаз ударило,  — сказал я,  — не могу смотреть этим глазом.
        Коля позвал мастера. Тот подошел и принялся отчитывать меня:
        — Сколько раз предупреждал, чтобы работали в шлемах! А у вас баловство одно на уме. Хочешь без глаза остаться? Горе, а не работники! Ну, ступай к врачу. Иди, иди, чего стоишь!
        Услышав голос мастера, Валя, Салимат и Зина прекратили работу и смотрели на нас, стараясь угадать, в чем дело. А Зина не выдержала и побежала к нам. Она подбежала как раз в тот момент, когда, откуда ни возьмись, появился Петрович. Узнав, в чем дело, он тоже сначала рассердился и сказал, так же как и мастер:
        — Хочешь без глаза остаться?  — А потом проговорил грустным голосом: — Говоришь — баловство. Ну конечно, баловство. Мальчишка ведь. Если бы не война, ему бы еще мяч гонять. Иди, сынок. Пусть тебя кто-нибудь проводит в больницу.
        — Можно, я провожу?  — спросила Зина.
        — Можно,  — сказал Петрович.
        Но я пробормотал:
        — Сам дойду. Второй-то глаз у меня видит.
        Оказалось, что мне в глаз попала металлическая стружка, и в больнице ее вынули. Глаз еще продолжал болеть два или три дня. А потом все прошло. Но я с тех пор всегда работал в шлеме.
        Забыл я сказать про Ису. Он стал газосварщиком. Вечером придем мы с работы, соберемся все вместе, и до ночи идут разговоры и о работе, и о других делах. Это ведь раньше в училище мы работали рядом, а теперь нас разбросало по всей стройке. И видимся мы только в общежитии. Да и то не всегда, потому что работаем в разные смены. И если выпадет такой удачный день, что можно собраться, то есть о чем поговорить. Так получилось, что и Леня, и Коля, и Гамид, и я стали резчиками, а Иса — сварщиком. Мы иногда начнем рассказывать, у кого как идут дела. Я, например, про свой случай, Коля про то, что он решил не возвращаться к старой профессии, даже когда цех будет закончен, а уедет после войны монтажником-строителем на какую-нибудь стройку. А Гамид и тут нашел над чем посмеяться — изображает своего напарника, верней учителя, да так смешно, что все покатываются. Один Иса помалкивал. Он и вообще-то не очень разговорчивый. И вдруг он нам стал доказывать, что работа на сварке гораздо сложнее нашей. Сначала мы не соглашались с ним. Думали, у него там что-нибудь не ладится, вот он и накручивает разные сложности. Но
он нам стал доказывать на фактах. При резке надо только хорошенько отрегулировать подачу кислорода и ацетилена да вести резак точно по намеченной линии. А сварка и вправду сложнее. Там еще надо все делать быстро, чтобы металл не перегрелся, а то сгорит. И будет испорчен шов. Так что вся работа пойдет в брак. А сам Иса, оказывается, работал очень хорошо, хотя и никогда не хвалился.
        Между тем наступила сибирская зима с крепкими морозами. Нам выдали ушанки, телогрейки и валенки. Да, по правде говоря, мы уже привыкли немного к суровой зиме и не так боялись холода, как в первое время. Мне даже нравилось выходить утром, когда горизонт подернут синей морозной дымкой. На соснах и елях заледенелые, точно стеклянные, иглы, а снег громко похрустывает под ногами. Мне нравилось, что я стал настоящим сибиряком. Морозы доходят до сорока градусов, а мы работаем, только время от времени забегаем погреться в дежурку — теплый домик, где постоянно топится печь и стоят по стенам длинные деревянные скамьи. Но вообще-то во время работы не мерзнешь. Как-то даже забываешь, что работаешь на морозе. Наоборот — жарко. Наверное, мы все закалились, никто не простужался, не болел. А Леня наш и вовсе стал по утрам выбегать во двор и обтираться снегом. Молодец он, Леня,  — сильный, здоровый. Как-то я вспомнил, как он рвал руками ремни, и спросил его:
        — Теперь, наверное, одной рукой разорвешь, не то что двумя?
        А он засмеялся и сказал:
        — Ни одной рвать не буду. Разве руки нужны для этого? Вот спорт — другое дело.
        Когда мы жили в училище, многие наши ребята занимались спортом. Местные рабочие говорили, что до войны и здесь, на заводе, тоже были различные спортивные секции. Но потом молодежь ушла на фронт, работы было очень много и секции прекратили свое существование. Леня с Колей пошли в заводской комитет комсомола и там узнали: спортом здесь действительно увлекались, и спортивный инвентарь есть — остался с довоенных времен. Хранится он в заводском клубе. Так очутились у нас лыжи с ботинками — целое богатство. Многие из нас никогда не становились на лыжи и с завистью смотрели, как ловко бегают на них местные ребята и девушки. Теперь мы тоже попробуем.
        Девочки сразу же стали примерять ботинки.
        — Нет, я, наверное, никогда не научусь ходить на лыжах,  — сказала Салимат.
        — И я тоже.
        — И я.
        — Научитесь,  — убеждал всех Леня.  — Это легче, чем играть на гитаре.
        Да, я забыл рассказать про гитару. Ее тоже мы раздобыли в комитете комсомола. В общежитии стало веселей. По вечерам она переходила из рук в руки. По-настоящему умел играть Гамид. У него был отличный слух, он знал множество песен, а если и не знал, то сам быстро подбирал мотив. И другие ребята тоже хотели научиться. Гамид всем показывал, но у нас так хорошо не получалось. А вот петь мы стали часто. Даже в госпитале выступали. Пели военные песни. И раненые очень хорошо слушали нас и сами иногда подпевали. А я пел мамину песню. Слов ее слушатели не понимали, но я, перед тем как начинать петь, говорил им, что в песне поется про храброго джигита, который не боится врага, и горы родные помогают ему, и быстрая река, и даже камни. Это была старинная песня, раненые очень хорошо слушали ее. А еще им нравилась песня Гамида. Не знаю, где он выучил ее. На этот мотив была, кажется, другая песня про Одессу и про рыбу кефаль. Но у Гамида почему-то, когда он пел, получалось про Ташкент и черепаху. А еще Гамид рассказывал, что он раньше жил в Ташкенте и ел черепах, которых сам ловил.
        — Черепашье мясо очень вкусное,  — хвалил он,  — его можно варить, и жарить, и сушить — все равно вкусно, лучше курятины.
        Мы не спорили с ним, ведь никто из нас никогда не ел черепашьего мяса.
        В ближайшее же воскресенье мы отправились в лес. Он был совсем неподалеку — несколько остановок на автобусе от нашего завода. Сразу же от остановки начиналась накатанная лыжня. По ней весело и быстро пробегали парни и девчата, мальчишки. Посмотришь на других — кажется, лыжи сами скользят по снегу. Но встанешь сам на лыжи — они почему-то разъезжаются в разные стороны. И ноги становятся непослушными.
        Ребята, которые умели кататься на лыжах, убежали далеко вперед. Другие лыжники тоже обгоняют нас. А мы хоть и стараемся изо всех сил, движемся еле-еле. На дворе мороз, а нам жарко.
        Вот не думал, что ходить на лыжах так трудно! Хочется сбросить их и идти пешком. Но я упрямо передвигаю ноги, стараясь не отрывать лыжи от снега. И вдруг чувствую — лыжи сами заскользили. Вспомнил Лёнин совет держать корпус наклонно, а ноги немного согнуть в коленях. Стало легче. Быстрее! Вперед! До чего же хорошо! Не идешь, а едешь, летишь…
        Вдруг лыжня свернула к оврагу и пошла вниз по склону. Я остановился на краю оврага. Что же дальше делать? Оглянулся, а за мной по лыжне идут наши ребята и девочки. Стыдно трусить на глазах у всех. Зина увидела меня, подняла палку и закричала:
        — Молодец, Мамед, быстро шел! Мы еле угнались за тобой!
        Посмотрел я еще раз вниз. И сказал себе, как в детстве говорил, когда надо было перебраться через бурную горную речку: «Мое сердце — воробью, а воробьиное — мне». Не знаю почему, но у нас в ауле так всегда говорят ребята, когда хотят себя подбодрить. Я оттолкнулся палками и покатился вниз. Ветер ударил в лицо, лыжи разогнались так, что, кажется, никогда не остановятся, сами несут меня. Еще немного, и я вовсе взлечу в воздух как птица. И вдруг лыжи почему-то соскользнули с лыжни. Удар! Я подскочил и полетел в сугроб. Долго барахтался в снегу, пытаясь встать. Наконец поднялся. На одной ноге — лыжа, а на другой — только ботинок. Смотрю: один кусок лыжи торчит из-под снега, а второй отлетел в сторону. Оказывается, наскочил на пенек. Я подобрал сломанную лыжу, оглянулся наверх, на ребят,  — не смеются ли надо мной. А сверху прямо на меня несется Зина. Я — в сторону, но Зина пролетела мимо, только не на лыжах, а так же, как и я, кубарем. За ней еще кто-то. Тут мне самому смешно стало. Стою с поломанной лыжей в руках и хохочу. Уж очень смешно барахтаются в снегу ребята! Наверное, и я так барахтался.
Только себя ведь не видно.
        Лыжу мне потом Леня склеил, и в следующее воскресенье мы снова отправились в лес.
        Лыжня то петляла между деревьями, то поднималась вверх по склону. Иногда нас обгоняли другие лыжники, иногда мы обгоняли кого-нибудь. Мне раньше никогда не случалось бывать в таком лесу. Огромные ели шатрами раскинули свои ветви, покрытые снегом. Зина, которая шла впереди меня, нагнула ветку, а потом отпустила ее, и на меня обрушилась лавина снега. А Зина засмеялась и быстро помчалась вперед. Она шла как заправская лыжница, делая широкие шаги. Я никак не мог догнать ее. Уже далеко позади остались все наши, а Зина все бежала и бежала. Так далеко в лесу мы еще ни разу не бывали. Вначале лес весь был изрезан лыжнями. Они шли параллельно, потом пересекались, расходились в разные стороны. А здесь пролегала только одна запорошенная снегом лыжня. Мне казалось, что ели здесь были еще гуще и темней. Но вдруг лес посветлел, мы вышли на поляну. Она была широкая и очень веселая. Особенно заметно это было после темного леса. Зина остановилась. Я догнал ее. Щеки у нее раскраснелись. Из-под вязаной шапки выбивались волосы. Видно, ей было жарко. Она даже варежки сняла. Было очень тихо. И вдруг прямо над нами
громко застрекотала какая-то птица.

        — Сорока,  — сказала Зина.  — Она нас увидела и теперь сообщает об этом, чтобы все птицы и звери знали, что к ним пришли гости. Здравствуйте, звери и птицы!  — закричала она. И в лесу откликнулось эхо.  — На этой поляне ночью собираются все лесные жители,  — фантазировала Зина.  — Первыми прибегают зайцы. Они живут вот за теми кустами. Сейчас они притаились. Их не видно, потому что шкурки у них белые-белые. А на той большой елке в дупле беличье гнездо. А там, в глубине, живет в берлоге медведь. Сейчас он спит. А вот летом бродит и собирает малину. Придем сюда летом за малиной. Хочешь, Мамед?
        — Нет,  — сказал я,  — летом мы будем дома. К весне разобьют и прогонят фашистов, и мы вернемся домой.
        — Верно,  — сказала Зина,  — домой, а сюда как-нибудь приедем после войны в гости.
        Мы повернули и пошли обратно по своей лыжне. Я шел и думал о том, что есть на свете много мест, куда нам захочется поехать после войны. Первым делом, конечно, наш аул, потом станция Гюг-Тебе, где на земле вповалку лежат толстые, как поросята, дыни и сам воздух пропитан густым дынным духом. Ну и, конечно, сюда, сюда мы тоже приедем в гости. Стройка к тому времени будет закончена. И в новом цехе, где сейчас еще гуляет ветер, будут стоять станки. И другие люди придут сюда и будут работать на них…
        Новый год мы встречали у себя в общежитии. Притащили и установили елку. Она была большая — под потолок. Мы провели к ней провода, и в Новый год елка вспыхнула разноцветными огнями. Разноцветные лампочки мы взяли в клубе. Раньше здесь устраивали веселые новогодние елки. Днем для ребят, а вечерами для взрослых. Приезжали выступать артисты. Ребятишкам раздавали подарки — конфеты, апельсины, яблоки. А вечерами играл оркестр, были танцы. Теперь клуб стоял нетопленный. Елку для ребят устраивали в соседней школе. Мы вместе с заводскими комсомольцами помогали ее устанавливать и украшать. Оставшуюся гирлянду лампочек принесли к себе. А еще на нашей елке висели разные самодельные игрушки. Может быть, вам покажется, что мы были уже взрослыми, для того чтобы заниматься такими вещами. Но ребята очень увлеклись этим и с удовольствием мастерили, кто что умел. Появились разные хлопушки, цепи из цветной бумаги, звери и птицы из еловых и сосновых шишек и спичек. Я до этого только один раз праздновал Новый год с елкой. У нас в ауле елок не было, верней, они росли в лесу, но не возле нашего аула, а гораздо ниже. Ведь
наш аул был самым высокогорным. И разукрашенные елки я видел только в книгах на картинках. Первую елку я видел в училище. На ней было много замечательных игрушек. Я не мог оторвать глаз от блестящих разноцветных шаров, пушистых серебряных и золотых гирлянд. Только лампочек тогда на нашей елке не было. В городе было затемнение. И энергию берегли. А свечей нам зажигать не разрешили. И так все время приходилось опасаться пожара, который мог вспыхнуть от зажигательных бомб. Даже в Новый год мы были настороже, что вот-вот опять будет вражеский налет. Здесь же затемнения не было. И окна не занавешивали вечером. Первое время это нам казалось странным. И каждый раз, как зажигали свет, кто-нибудь испуганно говорил: «А окна!» Но потом спохватывался и сам себя успокаивал: «Сюда им нипочем не долететь!» И вот в Новый год елка засияла разноцветными огнями. Наши девочки испекли торт. Это был не обычный торт, какие пекли или продавали в магазинах до войны, а новое изобретение под названием «Фантазия». Пекли эту «Фантазию» из хлеба, добавив туда молока и сахару. Было и другое угощение: Леня с Исой ездили на рынок и
купили там большую бутылку черничного сока, урюк и семечки.
        В Новый год к нам неожиданно пришел гость. Это был наш Коста Фунтич. Он уже не работал у нас воспитателем. На стройке или у станка он работать не мог — ведь у него не было руки. Не мог он работать и поваром. Устроился на заводской склад охранником. Мы не видались с ним почти со дня приезда и были очень рады ему. Мы заметили, что он за это время как-то постарел: прибавилось седых волос и лицо стало худое. Я спросил у него, не заболел ли он. Он ответил, что здоров, а вот жена его в больнице. Занемогла после тяжелого известия. Недавно пришло сообщение, что их дочь, которая добровольцем ушла на фронт и стала радисткой, погибла. Мы замолчали, не зная, что сказать ему. Но все очень жалели Косту Фунтича и его дочь.
        Ровно в полночь раздался звон кремлевских курантов. И мы все подняли стаканы с черничным соком. Поздравляли друг друга с Новым годом. И все желали одного: победы над фашистами.

        XIII

        Многое изменилось на стройке за эти месяцы. Совсем иначе выглядит все вокруг. Раньше корпус представлял собой коробку из четырех стен, внутри которых темнела пустота. Теперь он был заполнен снизу доверху. Тот самый котел-барабан, который мы когда-то откапывали из-под снега, был смонтирован и установлен внутри коробки. Весь покрытый густой сетью труб, он был похож на гигантского паука. Только паутина была железная. Ее составляли причудливо изогнутые трубы — толстые и тонкие, длинные и короткие. Эти трубы мы резали и сваривали все это время. И теперь, наконец, наша работа, раньше казавшаяся бессмысленной, стала отчетливо видна. Наверху, среди этой железной паутины, работали монтажники.
        Работы производились не во дворе, как раньше, а внутри корпуса. Здесь не было ветра, но зато воздух был пыльный и тяжелый. Первое время мне не нравилось здесь работать, но потом я привык. И уже не замечал ни духоты, ни пыли. Прораб Петрович ходил довольный. С планом мы справлялись, и была твердая надежда, что новая очередь войдет в строй в положенное время. Под Новый год состоялось собрание, на котором нас премировали за хорошую работу. Выступая, Петрович назвал нас ударной бригадой. Это, конечно, было очень приятно. Вообще настроение Петровича менялось в зависимости от того, какие у нас были успехи. Если он ходил веселый и шутил, значит, дела у нас на стройке идут неплохо. Если же Петрович хмурится и недоволен, значит, произошла какая-то задержка с арматурой, не подвезли нужные материалы или произошло какое-нибудь ЧП.
        В этот день с самого утра все шло хорошо. Работали мы небольшими группами в три-четыре человека. Кое-кто из наших ребят приобрел еще одну специальность: стал монтажником. Наша группа — Гамид, я и Иса — получила от Петровича дневное задание. Я по-прежнему орудовал резаком. Иса сваривал трубы, а Гамид занимался монтажом: устанавливал трубы и перекрытия. Наступил обеденный перерыв. Мы первыми пришли в столовую. Быстро пообедали и вернулись в свой корпус. В нем еще было пусто. Но, несмотря на то что сейчас никто здесь не работал, в воздухе стояла пыль. Верней, не стояла, а кувыркалась. На солнце было видно, как пляшут бесконечную пляску пылинки. Гамид постоял, посмотрел на освещенный солнцем пролет и сказал:
        — А ну, ребята, давайте освежим наши легкие.
        Он отвернул головку кислородного баллона на пол-оборота и стал вдыхать кислород. Иса тоже подошел к нему и наклонился над баллоном.
        — А ты чего?  — сказал Гамид. И позвал меня: — Иди сюда, Мамед. Да чего ты боишься? Никого нет.
        — Ну и что же, что никого нет,  — ответил я недовольно. Мне было неприятно. Наверное, Петрович был бы недоволен, если бы застал нас за этим занятием.  — Бросьте, нехорошо,  — пытался я уговорить ребят.
        — А чего тут нехорошего?  — возразил Гамид.
        Иса поддержал его:
        — Всегда ты, Мамед, что-нибудь придумываешь. Тебе все не так. Ах, хорошо,  — хвастал он, с шумом втягивая в себя воздух.  — Красота!
        Гамид подтолкнул меня к баллону и пригнул немного вниз мою голову. А Иса так пустил струю кислорода, что она била мне прямо в лицо. Струя была и вправду очень свежая и прохладная. Мне показалось, что я очутился где-то в горах высоко, у самых снегов. Там бывает такой прохладный и свежий воздух.
        — Ну что,  — спросил Иса,  — теперь не будешь больше хныкать?
        Но мне все равно это не нравилось, и я сказал:
        — Зря вы это затеяли.
        — Да мы уже сколько раз так пробовали,  — отвечал Иса.  — И ни разу ничего не случилось. Не бойся, пожара не будет.
        — Пожара не будет, говоришь?  — раздался рядом с нами голос Петровича. (Мы и не заметили, как он подошел.)  — Ну и молодцы, ну и ударная бригада!  — Петрович быстро закрыл кран баллона.  — Кто ж это вам разрешил так расходовать кислород? И ты, Мамед, такое себе позволяешь, а еще комиссар.
        «Комиссар! Откуда он узнал, что меня так прозвали ребята,  — подумал я.  — Вот он какой, Петрович. Всегда занят работой, озабочен, а сам все видит и знает». А он продолжал нас ругать, ругал он всех троих. Ну, а я, конечно, не мог же ему сказать, что я тут ни при чем. Я не хотел, а Гамид и Иса меня заставили. Я только сказал:
        — Мы никогда больше не будем так делать.
        Петрович посмотрел на Ису и Гамида. Они молчали. Я подмигнул им, чтобы они тоже извинились. Но Гамид сделал вид, что он не понимает меня, а Иса отвернулся, словно не о нем шла речь. Это меня очень рассердило. Сами сделали нехорошее дело, поступили как бараны, которые топчут покос, а теперь делают вид, что ничего не понимают. На счастье, Петровича кто-то окликнул. Он заспешил и не стал больше говорить с нами. Бросил только:
        — Ладно, чтобы это в последний раз было. Пора оставить баловство. Не маленькие.
        Петрович ушел, а я набросился на Гамида и Ису:
        — Это вам так не пройдет! Обязательно скажу Лене и другим ребятам тоже. Вот увидите, как они посмотрят на это.
        Я сам нисколько не сомневался, что им здорово попадет от ребят. Видно, и Гамид с Исой поняли, что им влетит. Оба присмирели и сказали, что признают свою вину. Гамид, по-моему, говорил искренне. А Иса пробормотал что-то, а сам смотрел исподлобья, словно придумывал, какую устроить каверзу. Давно мы с ним не ссорились, с Исой. И я к нему совсем по-другому стал относиться. Но тут я вдруг вспомнил прежние обиды, а может, и не вспомнил, а просто здорово разозлился и решил, что больше не позволю Исе командовать. Если виноват, пусть по-настоящему это признает. Я подступил к нему и сказал:
        — Что ты еще бормочешь? Или у тебя языка нет? Как спорить — ты вон какой говорливый, а тут вдруг онемел. Ну, говори как следует.
        Гамид тоже стал на мою сторону.
        — Ладно тебе,  — сказал он.  — Виноваты, что же спорить?
        — А я что? Я и не спорю,  — сказал Иса, на этот раз, как мне показалось, уже по-честному.
        Приходя в общежитие после работы, мы первым делом включали радио. Слушать голос диктора было очень приятно. Каждый день он сообщал какую-нибудь радостную весть. Фашистов били по всем фронтам. То и дело торжественный голос диктора извещал, что советские войска освободили какой-нибудь город. И от наших краев их уже прогнали далеко. Мы все чаще и чаще вспоминали наше училище, говорили о том, что скоро, наверное уже скоро, отправимся в обратный путь. Какие это были хорошие разговоры! В один прекрасный день подадут состав и мы погрузимся и поедем. И бомбежки не будем бояться. Говорят только, что фашисты оставили после себя сожженные и разрушенные города, уничтожили заводы и фабрики. Все это надо будет восстанавливать. Теперь мы были рады, что приобрели новые профессии. Они пригодятся на стройке.
        Вечером мы сидели в общежитии возле печки. И, хотя в комнате было тепло, понемногу подбрасывали в огонь дрова. Иногда в печи раздавался громкий треск. Казалось, кто-то стреляет там. Это лопалась кукуруза, которую мы пекли на огне. Кукурузу — целый мешок початков — притащил нам в подарок наш Коста Фунтич, которому привез гостинец брат, приехавший с юга. Это было очень приятное занятие — печь кукурузу и потом грызть теплые зерна. Как давно мы не пробовали этого лакомства! Ведь в Сибири кукуруза не росла. И, конечно же, мы разговаривали о скором отъезде, мечтали о том, что наконец повидаем своих родных.
        Вдруг на заводе громко завыла сирена. Мы мгновенно вскочили. Мы не поняли сначала, в чем дело. Тревога? Но здесь, в глубоком тылу, и в более тяжкие времена не бывало ни налетов, ни бомбежек. Здешние жители никогда не слыхали тревожного воя сирен. Даже мы о нем забыли в последнее время. Что же это такое?
        — Наверное, авария,  — сказал кто-то.
        И сразу же несколько голосов подхватило:
        — Авария!
        Мы бросились во двор. Да, на заводе случилась беда. Издали было видно пламя, просвечивавшее сквозь окна в том корпусе, где мы в последнее время работали. Клубы дыма вились и ползли по наружной стене. Не сговариваясь, мы бросились к заводу. Сирена умолкла. Но когда мы подбежали к горевшему корпусу, то услышали громкий голос Петровича. Он кричал в рупор, повторяя одно и то же много раз:
        — Всем выйти из помещения! Всем покинуть корпус! В пламени находится баллон с кислородом! Возможен взрыв! Всем немедленно покинуть помещение!
        Вниз торопливо спускались рабочие. Доносились тревожные голоса, крики. Кто-то отдавал какие-то распоряжения. Бегали люди, тащили песок и лопаты. Мы с Леней очутились у входа в корпус. Отсюда было видно, как на площадке второго этажа пляшет пламя.
        — Баллон,  — тревожно говорил Петрович, опустив рупор.
        Все уже покинули корпус. И несколько человек, взявшись за руки, старались оттеснить толпу подальше от корпуса.
        — Баллон,  — повторил Петрович.  — Еще немного, и пламя доберется до него.
        — Сейчас приедут пожарные.
        — Будем надеяться.
        — А что, если опоздают и пламя доберется туда раньше, чем они приедут?  — спросил Леня, протиснувшись к Петровичу.
        Тот в ответ досадливо махнул рукой.
        — Что? Взрыв — вот что!  — сказал чей-то голос.  — Может так ухнуть, что котел разлетится! Тогда пиши пропало. Все насмарку.
        — Ну где же пожарные?  — нетерпеливо оглядываясь, спрашивал Петрович, ни к кому не обращаясь.
        Было видно, что он очень нервничает. Он так и держал в одной руке рупор, а другой то и дело проводил по глазам, словно ему было больно смотреть на горящий корпус. Пламя неровным красноватым светом освещало его лицо, четко обозначив морщины.
        — Знаете что!  — крикнул Леня.  — Надо оттащить баллон на другой конец площадки!
        Петрович ничего не ответил, только опять махнул рукой. Ведь огонь подползал уже к тому месту, где лежал баллон, и взрыв мог произойти в любую минуту. Но Петрович не успел ничего сказать, как Леня нырнул под руками людей, оцепивших корпус, и бросился к выходу.
        — Назад!  — закричал Петрович.  — Немедленно назад!
        Но Леня уже был у выхода. Было видно, как он подбежал к железной лестнице, ведущей на верхнюю площадку, и, прикрывая от дыма руками лицо, быстро поднимался вверх.

        — Вернись!  — закричал Петрович, но голос его сорвался, и крик получился негромкий.
        Леню заволокло дымом. Петрович сжал кулаки и застыл. Застыл не только Петрович. Вся шумная толпа мигом стихла, и в наступившей тишине было слышно, как шуршит и потрескивает пламя. Ужас сколько прошло времени! А Лени все не было видно. Вдруг там, на площадке, послышался шум и стук катившегося баллона. И тут же вынырнул из пламени Леня. Но какой у него был вид! Его рубашка вся была огненной. Леня не спускался, а прыгал вниз по лестнице, и пламя прыгало вместе с ним. Петрович, бросив рупор, кинулся Лене навстречу, снял с себя пальто и прикрыл им Лёнины плечи. В это время во двор въехала пожарная машина. Пожарники мгновенно протянули шланг, и на Леню обрушилась струя воды, окатив стоявшего рядом с ним Петровича. Следом за пожарной машиной подъехала «скорая помощь». Столпившиеся впереди люди заслонили от меня Леню и Петровича. Я увидел Леню уже лежавшим на носилках, когда его вносили в машину люди в белых халатах. Им помогал Гамид. А рядом стоял Петрович и дул на свои руки. Обжегся, когда тушил горящую одежду на Лене. Врач наклонился к нему и что-то сказал, но Петрович сердито замахал головой.
Наверное, не хотел ехать в больницу на перевязку. Пожар потушили. Но мы еще долго толпились на заводском дворе. Ко мне подошла Зина и сказала, что они с Валей и Салимат хотят поехать в больницу, но не знают, куда именно отвезли Леню. Я оглянулся и увидел Валю. Она стояла, прислонясь к мокрой от водяных струй стене, и плакала. Салимат утешала ее, приговаривая:
        — Сейчас поедем. Сама увидишь. Живой.
        — Гамид уехал на «скорой помощи» вместе с Леней,  — сообщил кто-то из наших ребят,  — я видел, как он садился. Я тоже хотел, но врач не разрешил. Сказал: «Кто-нибудь один». Сейчас узнаем, куда его увезли.
        — Это я…  — сказал вдруг Иса каким-то странным голосом.
        — Ты что?  — повернулась к нему Салимат.
        — Это я виноват,  — повторил Иса.  — Я не укрепил вовремя насос от бензобачка. Бензин утекал. И наверное, попала искра от сварки. Наверху работали сварщики. Вот и вспыхнул пожар.
        Я слова не мог сказать от возмущения.
        — Ты… Ты…  — начал я и вдруг замолчал, увидев расстроенное лицо Исы.
        Он горевал по-настоящему. Какой он ни был, Иса, но Леню он любил. Все-таки они дружили. Да и, может, это ему теперь кажется, что он забыл закрыть баллон.
        — А ты точно помнишь, что оставил?  — спросил я его.
        — Нет,  — сказал он.  — Но я… однажды такое случилось. Меня даже Петрович ругал за это.
        Я все думал, сказать или нет Петровичу про Ису. Теперь-то все разно нельзя ничем помочь. Да и неизвестно, отчего произошел пожар. Потом мы узнали, что пожар начался совсем в другом месте, а не там, где работал Иса. Причину установить не удалось.
        К Лене в больницу мы поехали все вместе. И Петрович с нами. Он сгоряча не послушал врача, да и не до того было в тот момент. Но теперь, когда пожар был погашен и все успокоилось, обожженные руки его сильно болели, и он решил поехать к врачу.
        — Только бы с Леней все обошлось,  — сказал Петрович, когда мы влезли в трамвай.
        Мы усадили его на скамейку возле окна, а сами стояли вокруг, чтобы Петровича не толкали. Лицо у него побледнело от боли, но сам нас успокаивал. А еще он сказал, что Леня предотвратил взрыв и корпус не очень пострадал от пожара. Ведь кругом были металлические конструкции, и огонь мало чем мог поживиться.
        — Честь и хвала Лене,  — говорил Петрович.  — Он настоящий герой. Только бы все обошлось.
        Вот и наша остановка. За оградой во дворе длинное здание больницы с большими окнами. Мне уже приходилось здесь бывать, и не потому, что я болел. Я ведь горец. А горцы все крепкие и здоровые. Недаром к нам в горы приезжают лечиться больные люди со всего света. Говорят, горный воздух самый здоровый. Наверное, это так и есть. И старики у нас долго живут. В нашем ауле, например, живет один старик, которому уже сто с лишним лет. А в соседнем ауле у него старший брат. Наш старик к нему всегда в гости ходит. А тот к нам редко. Потому что он старший и младший должен его уважать. Зато, когда он к нам приходит, его весь аул приветствует. Все ему кланяются и желают здоровья. А он отвечает: «Спасибо. Я здоров. Здоров, потому что некогда болеть». Он и вправду еще работает. Пасет овец. А сыновья и внуки помогают ему. Вот какие у нас в горах крепкие люди! А в больницу мне пришлось идти, когда в глаз мне попала стружка. Женщина в белом халате, сидевшая в окошке, спросила меня, что мне нужно. Я сказал, и она что-то записала на листке и велела другой женщине отвести меня куда-то. Она сказала: «К окулисту вне
очереди». Я не знал, кто такой окулист, и побаивался. «Мне к врачу»,  — сказал я женщине, которая меня провожала. «А я тебя куда веду?  — недовольно ответила она.  — Тут все к врачу». Она ввела меня в кабинет. Возле стола сидел старенький доктор с большим зеркалом на лбу. Я первый раз видел такого доктора. Я-то вообще был у доктора только один раз, когда поступал в училище. Но тот доктор был без зеркала. У него была только трубка, которую он прикладывал то к спине, отчего было щекотно, то к груди и говорил: «Дыши. Не дыши». Доктор с зеркалом заглянул мне в глаз. Сказал: «Стружка» — и магнитом вытащил острую металлическую крупинку. Он мне потом показал ее. Глаз еще продолжал побаливать, но смотреть стало гораздо лучше и уже больше не терло так сильно под веком. «Как же это вы, молодой человек?  — спросил доктор.  — Без очков работали?» И как только он догадался!
        Теперь же женщина в окошке не велела нас никуда вести. А сказала, чтобы мы подождали. Скоро выйдет врач. Мы сели на скамейку и сидели молча. Только Петровича пропустили на перевязку. И он ушел куда-то по коридору. Врач вышел всего на несколько минут. Он сказал, что состояние у Лени тяжелое. Наверное, придется делать переливание крови.
        — Может быть, среди вас найдутся желающие отдать свою кровь для товарища?  — сказал врач.
        — Я желающий,  — ответил я.
        — И я,  — сказал Иса.
        — И я!  — в один голос закричали девушки.
        — Лучше у меня возьмите,  — попросил я врача.  — Я здоровый, никогда ничем не болел. И Леня от моей крови скорей поправится.
        — И я тоже здоровая,  — сказала Валя.
        — Вы ее не слушайте,  — сказал я врачу,  — в горах люди здоровее.
        Врач посмотрел на нас и сказал:
        — Не спорьте. Вы хорошие ребята. Я скажу Лене, что у него верные друзья. Но кровь мы возьмем у того, у кого будет подходящая группа. Вы ведь слышали, наверное, что человеку не всякую кровь можно перелить, а только ту, которая ему подходит. Но вообще, если среди вас есть желающие стать донорами, вы можете прийти к нам. Пройдете медицинскую комиссию и сдадите кровь. Она пригодится для раненых бойцов. А сейчас идите домой. Придете утром.
        Мы подождали Петровича. Он вскоре вышел. Руки у него были забинтованы. В это же время появился и Гамид. Он приехал вместе с Леней, и его пропустили на второй этаж. Там он ждал, пока врачи осматривали Леню, но самого Леню он увидел только тогда, когда его везли на специальной каталке в палату. Но поговорить с ним Гамиду не удалось.
        Ребята в общежитии ждали нас с нетерпением. Все сразу набросились с вопросами. Валя больше не плакала. Зина рассказывала, что сказал врач, и повторяла:
        — Я обязательно стану донором.
        А я думал: «Было бы хорошо, если бы у Лени оказалась моя группа крови. Мы бы тогда с ним стали кровными братьями. И был бы Леня для меня старшим братом».
        В это время в общежитие пришел Коля. Он еще днем уехал в город по каким-то делам и не знал, что произошло на заводе. Он вошел веселый и с порога закричал:
        — Эй, друзья, чего нос повесили? Или у нас не ударная команда, а похоронная?
        Девочки замахали на него руками. А Зина подошла к нему и стала шепотом рассказывать обо всем, что у нас случилось.

        XIV

        Дни летели один за другим очень быстро. Мы не заметили, как прошла весна, хотя здесь, в Сибири, она наступает значительно позднее, чем у нас. Даже в городе воздух пахнет землей и еловой смолой. На юге у нас у весны другие запахи. И вообще сибирская весна медленная. То кажется, она совсем уже прогнала зиму. Стаял снег, улицы залиты солнцем, по небу плывут светлые тихие облака. То вдруг налетит снеговая туча, дохнет холодом. И люди, уже снявшие валенки и шубы, торопливо бегут по улицам, поеживаясь и поднимая повыше воротники.
        Близится май. Город украшают к празднику. У нас на заводе тоже идет подготовка к праздничным дням. В комитет комсомола когда ни заглянешь — полно народу. Обсуждаются предварительные итоги соревнования. Ребята, вошедшие в комиссию, придирчиво проверяют все показатели, спорят, что-то доказывают. Иногда страсти так разгораются, что какая-нибудь сторона приглашает Петровича, чтобы он высказал свое мнение о работе той или иной бригады, рассудил спорящих. Каждому ведь хочется, чтобы его бригада вышла на первое место. Работают все добросовестно. Да и как можно иначе? На фронте наши бойцы продолжают теснить фашистов. Скоро Гитлеру капут и в самом деле. И наша стройка движется к концу.
        Леня все еще в больнице. Он поправляется, чувствует себя неплохо. Хочет домой. Но его еще не выписывают. Прошлый раз, когда мы у него были, он смеялся и шутил с нами. А когда мы собрались уходить, вдруг загрустил. А потом тряхнул длинными волосами, которые отросли у него за время болезни, и сказал с загоревшимися глазами:
        — Вы сейчас пойдете. И я с вами. Побуду хоть денек, а потом посмотрим.
        — Как же ты в халате по городу пойдешь? И в трамвае?
        — А я чью-нибудь шинель надену сверху. Стану в середине, и вы меня прикроете. Только до дому добраться, а там все…
        — Никуда ты не пойдешь,  — решительно сказала Валя.
        В последнее время она разговаривает с Леней так, как будто он маленький, а она его старшая сестра. И Леня подчиняется ей. И сейчас он тоже глядит на нее виновато и бормочет:
        — Ну что ты, что ты, Валя… Ведь я уже здоров. Ну, хочешь, докажу? Ребята, у кого ремень есть?  — спрашивает он, и мы все смеемся, вспомнив его прежнюю забаву.
        К Лене мы ходим часто. Теперь хорошо: можно прийти всей гурьбой. Леня выходит в больничный садик, и мы сидим на скамейке и разговариваем. Раньше, когда он лежал в палате, к нему пускали только по одному человеку. Да и то ненадолго, чтобы не утомлять его. Мы все приходили по очереди. Только Валю пускали без очереди. Все не сговариваясь говорили ей: «Ну, ты иди первая, а потом я». И сидела Валя у Лени дольше, чем мы. Кровь свою Лене нам давать не пришлось. В ту ночь в больнице нашлась нужная ему кровь. Я жалел об этом. Очень мне хотелось, чтобы Леня стал моим старшим братом. Но раз уж так получилось, то все равно хорошо, что Леня мой друг. Каждый раз, как я прихожу к нему, он радостно улыбается и говорит:
        — Ну, как дела, комиссар? Рассказывай.
        И я рассказываю. Потому что новостей много. И все новости хорошие. А от радостных вестей человек скорей поправляется. Это давно уже известно.
        — Придешь, не узнаешь нашего корпуса,  — говорю я Лене.  — Его уже остеклили. Установили вентиляторы. Воздух свежий, прохладный. Не надо подставлять лицо под струю кислорода.  — Я рассказал Лене, как тогда Петрович заметил нас за этим занятием и как нам влетело. Теперь кажется, что это все было давным-давно.
        Леня смеется:
        — Представляю себе Ису и Гамида. Подышать, значит, захотели? Вот умора! А Петрович, значит, всыпал им по первое число? Представляю.
        В следующее свое посещение я опять сообщаю Лене:
        — Идут побелочные работы. Белят и красят стены. Котел-барабан оделся в белый известковый покров. Он теперь будто в гипсовой рубахе.
        Леня кивает головой. Ему понятно. И я теперь тоже знаю, что означает слово «гипс». На соседних с Леней кроватях лежат другие больные. У кого рука в гипсе, у кого нога. Вот прыгает на костылях молодой парень. Нога у него согнута в колене и кажется, что он с трудом таскает ее за собой — громоздкую и неуклюжую. Но врач обещает, что все заживет и парень будет ходить по-прежнему.
        — Даже танцевать буду,  — говорит он мне, подмигивая.
        У его соседа-старика на повязке прибинтованная к груди гипсовая рука.
        Наконец я сообщаю Лене самую радостную весть: уже устанавливают станки. Скоро новый цех войдет в строй. Везде чисто. Рабочие площадки похожи на красивые балконы. В цехе светло. А вентиляторы такие сильные, что кажется, внутри прохладней и лучше воздух, чем на улице.
        Над корпусом поднялась новая труба. Пятая по счету, та самая, о которой когда-то говорил Петрович.
        На заводе был митинг. Все собрались во дворе. Выступал Петрович. Он сказал, что вместе с местными рабочими трудились и эвакуированные, и трудились на совесть. Назвал он и нас. А еще он сказал, что теперь мы можем вернуться к своим прежним профессиям. Пока поработать здесь на заводе, а потом если захотим, то и вовсе остаться. Ну, а те, кто решил быть строителем — газорезчики, сварщики, монтажники,  — могут ехать с ним на новое большое строительство. Он с удовольствием возьмет их. «Старые кадры»,  — сказал Петрович. Нам было очень приятно услышать, что «старые кадры» — это мы. А еще приятно, что мы и в самом деле что-то сделали для страны, хотя и не выпускали в это время оружия для фронта.
        В общежитии теперь обсуждается вопрос, кто кем будет. Одни ребята решили вернуться к старым профессиям, которым выучились в училище. А другие думают стать строителями. Например, Гамид. Он хочет уехать на большую стройку с Петровичем. И Салимат уговаривает тоже ехать.
        — Они, наверное, поженятся,  — сказала мне Зина.  — И комнату на стройке скорей получат.
        Я очень удивился. Ну правда, что это они выдумали? Зачем им нужно жениться, зачем им нужна комната, когда так весело жить вместе в общежитии.
        А Зина засмеялась и сказала:
        — Какой ты еще глупый, Мамед!
        Я обиделся и ответил:
        — Не глупей других. Меня тоже Петрович называл, когда перечислял тех, кто хорошо работал. Значит, неглупый.
        Зина не стала спорить. Только посмотрела на меня и засмеялась. И чего смеется? Просто так, наверное. Она вообще-то хохотушка.
        — А ты куда?  — спросил я однажды Леню.
        — Мы с Валей поедем домой. То есть вернемся,  — поправил он сам себя.  — Подождем, пока придет с фронта Валин отец. Чтобы Зину одну не оставлять. А потом посмотрим, может, тоже куда-нибудь уедем. Только я не хочу быть строителем. Я буду работать на заводе, в кузнечном. А потом пойду учиться. У меня ведь девять классов. Кончу в вечерней школе десятый. Валя говорит, чтобы я поступал в институт.
        В институт — это, конечно, хорошо. И я одобрял Лёнино решение. Не нравилось мне только, что он каждый раз повторял: «Валя считает, Валя сказала». Как будто у него своей головы нет. А еще мне было обидно, что Леня вроде бы забыл про меня. Не интересуется, что думаю делать я. Но Леня, словно угадав мои мысли, сказал:
        — Ты, по-моему, правильно решил — возвращаться. Будешь фрезеровщиком. Очень хорошая специальность.
        Я удивился, откуда он знает.
        — А вот знаю. Умею читать мысли на расстоянии,  — отшучивался Леня. Потом он признался: — Зина говорила. Мы с Валей подумали и решили, что ты поступаешь правильно. И учиться тебе тоже надо.
        «Опять «мы с Валей»!» — подумал я. Но все же мне было приятно, что Леня помнил обо мне, что они с Валей и Зиной говорили о моих делах.
        — А Коля здесь хочет остаться,  — сказал я Лене.  — Говорит: «Приятно работать на заводе, который сам строил». Правда, он хотел сначала в армию — ему уже восемнадцать. Но его не взяли. Заводу нужны квалифицированные рабочие. Да скоро и война кончится.
        — Кончится,  — кивнул Леня,  — Гитлеру капут, это ясно. Но я еще успею. Мне скоро тоже восемнадцать.
        Мы замолчали. Несмотря на то что все выходило правильно и хорошо, мне было грустно. Жили столько времени вместе. А теперь надо расставаться. Все разъедутся по разным городам.
        — Ну, мы с тобой будем жить недалеко друг от друга,  — сказал Леня.  — И видеться будем. Ты ведь будешь приходить в гости?
        — К кому,  — спросил я,  — к тебе?
        — К Зине,  — смеясь отвечал Леня.  — Ну и ко мне, конечно,  — поспешно добавил он, заметив, что я нахмурился.
        Когда я вернулся в общежитие, там было пусто. Даже свет не горел. Вечер был на редкость теплый и тихий, и те, кто не работали в вечернюю смену, наверное, пошли гулять. Я подошел к своей постели, не раздеваясь прилег на нее. Лежал и думал, сам не знаю, о чем, обо всем сразу: и о том, что говорил Леня, и о доме. Вот мама обрадуется, когда я приеду! И братишка тоже. Мама пишет, что он очень вырос и стал теперь почти таким, каким был я, когда уехал в училище. Но я никак не мог представить себе Ахмеда большим. Вдруг я услышал вздох. Кто-то заворочался в постели.
        — Кто там?  — спросил я, поднимаясь.
        — Это я,  — отвечал голос Исы. Оказывается, он был дома, только света не стал зажигать.
        — Ты чего сидишь в темноте?  — спросил я его.
        — Так просто,  — отвечал Иса.
        Но я понял: грустно ему. Гамид ушел с Салимат в кино. Валя отправилась к Лене. Коля собрался в гости к девушке, которую мы часто видели с ним. Она не из нашего училища, местная. Работает на заводе, откуда на фронт ушел ее отец. Так все разбрелись кто куда, а Ису с собой не позвали.
        — Знаешь что,  — сказал я Исе,  — поедем ко мне в аул. Поживем у нас, а потом вернемся в город — на завод.
        — Поедем,  — сказал Иса.  — Только тогда и к моей маме заедем. Она в Ставрополе живет. У меня хорошая мама.
        — Поедем,  — сказал я.  — А потом будем жить в общежитии. И жениться не будем,  — добавил я.
        — Не будем,  — сказал Иса.
        Накануне майских праздников Леню наконец выписали из больницы. Встречать его мы поехали все вместе. Везли ему костюм, который привели в порядок и отгладили девушки, и еще везли цветы, вернее, зеленые ветки с пушистыми комочками вместо листьев. Зина сказала, что они называются «верба». Я таких цветов раньше никогда не видел. Они у нас не растут.
        Мы ждали в больничном садике, а Валя вошла и передала костюм для Лени нянечке. Так называли женщину в белом халате, передававшую больным записки и продукты, которые им приносили из дому, когда посетителей не пускали в палату. Мне сначала казалось странным, что ее так называют. Ведь няня ухаживает за детьми. Так мне, по крайней мере, казалось. А тут детей нет. Вернее, есть, но лежат они в другом крыле. Когда мы приходили, то видели, как они выглядывают в окна и что-то кричат. А потом я видел, как эта женщина убирала палату, мыла полы, поправляла постели. Она была старенькая и добрая. И я один раз осмелился спросить, почему ее называют няней. Она не рассердилась и ответила:
        — А как же иначе? Ведь больной — тоже малый ребенок. За ним ходить нужно. А я уже скоро тридцать лет с больными. Сколько через мои руки народу прошло! Всех и не упомнишь. Иной раз на улице кто поклонится, а я и не признаю. «Неужели не помните?  — спросит.  — Я у вас прошлый год лежал. Койка возле окна. Вторая палата». А мало ли их вот на этой койке возле окна лежало! Да и вид у человека совсем другой, когда он здоров и в своей одежке по улице идет. «Не обижайся, милый, говорю, память подводит. Главное, что здоров, вот это мне в радость».
        И вот теперь няня взяла Лёнин костюм и сказала:
        — Ждите, сейчас вылетит сокол. Это тот, что горел? Знаю, знаю. Сто лет будет жить.
        Примерно через полчаса вышел Леня. Он как-то изменился за время болезни: не то похудел, не то потолстел, сразу и не поймешь. Вот лицо — бледное, это сразу видно. Да еще белый рубец на лице выделяется, будто шрам, словно наш Леня был ранен на фронте. Те, кто не знает, пусть так и думают. Потому что Леня наш хоть и не был на фронте, а настоящий герой. Один букет вербы мы тут же вручили Лене. Он держал его в руках и не знал, что делать. А потом подошел к няне и отдал ей. А с другим букетом Валя попросила, чтобы ее пропустили к врачу. Но он сам вышел к нам. Валя отдала ему букет. А мы все хором закричали:
        — Спасибо!
        — И зам спасибо, ребята, за букет, а главное, за то, что вы хорошие друзья.
        — А почему нас в доноры не взяли?  — спросила Салимат.  — Мы хотели кровь сдать, а у нас не взяли.
        — Так вам же сказали почему,  — ответил доктор.  — Потому что вы еще малы. Организм не окреп. Вот исполнится восемнадцать, тогда приходите. А впрочем, к тому времени, будем надеяться, кончится война и ваша кровь не понадобится. Правда, и в мирное время нужны доноры. Но не так много, как сейчас, когда столько раненых.
        — А мне уже больше восемнадцати,  — сказал Леня.  — Я просился на фронт, но не отпустили. Здесь тоже нужны рабочие. А теперь и вовсе.
        — Не печалься,  — сказал доктор.  — Ты и здесь повоевал.
        …В тот день на заводе должны были пустить новую турбину и ввести в строй еще один корпус.
        На широком заводском дворе собрались рабочие, мастера и инженеры. К этому дню мы тщательно убрали заводскую территорию. Работали на воскреснике. Очистили двор от строительного мусора, сняли леса, погрузили на машины и вывезли на свалку битый кирпич, отобрали на переплавку металлический лом. Весь двор разровняли и тщательно подмели. А вдоль центральной аллеи и возле корпусов высадили молодые деревца. В центре вскопали широкую площадку и посадили цветы. Здесь же была установлена красная доска, на которой значились фамилии лучших бригад и рабочих.
        Посмотреть на пуск нового корпуса пришли все — и те, кто работал в дневную смену, и те, кто в вечернюю. Даже на обед не уходили сегодня. Наша бригада работала днем. Но когда прозвучал гудок на обеденный перерыв, мы тоже вышли во двор.
        Возле нового цеха выстроился заводской оркестр. На солнце ярко блестели трубы. Все почему-то смотрели туда, где возвышалась новая труба. И вдруг Коля подтолкнул меня и сказал:
        — Смотри, кто идет.
        По аллее к нам шел Леня. Не усидел-таки дома. Он шел, удивленно поглядывая по сторонам. Да это было и понятно! Многое изменилось здесь с тех пор, как его увезли в больницу. Его узнавали и расступались, чтобы он мог подойти ближе к корпусу и ему было все хорошо видно. И словно в его честь заиграл оркестр. Звуки музыки торжественно плыли над заводом. А в небе над новой трубой появилось темное облако дыма. Я даже не мог себе представить, что дым из трубы может доставить столько радости. Все что-то кричали, махали руками, шапками, платками. Ведь это был наш дым, дым из трубы, которую мы подняли и поставили собственными руками. Это означало, что в настоящую минуту новая турбина дала ток, который будет снабжать энергией новый корпус. И турбина, так же как и труба, и корпус,  — все это было делом наших рук. Теперь я понял Колю, который не хотел уезжать отсюда и говорил, что считает завод своим и хочет остаться на нем работать.
        А еще кричали:
        — Смотрите! Смотрите! Дым!
        И мы смотрели и не могли оторвать глаз от серых облаков, которые вились, растекаясь по небу.
        И мне тоже захотелось работать. Наверное, не мне одному. Потому что вся толпа на заводском дворе вдруг заколыхалась, распалась на потоки, которые двинулись к цехам. Я немного задержался во дворе, потому что меня вдруг окликнул Захар Иванович, мастер из нашего училища. Мы давно с ним не виделись. Его, как опытного рабочего, не послали на стройку, а определили в один из цехов. И он все это время жил и работал далеко от нас. Но теперь и он пришел посмотреть новый корпус. Лицо его было взволнованным. Он сказал:
        — Старое вспомнил. Мне ведь тоже доводилось поднимать завод, только это давненько было. Тот самый завод, где мы работали. И вот теперь вспомнилось. Как он там? Наверное, разрушен. Придется заново поднимать. Ну ничего, поднимем. Теперь уже скоро. Ну беги, задержал тебя. Небось хочется к станку? Иди, Мамед.
        Я побежал к механическому цеху, где теперь было мое рабочее место. У дверей я оглянулся. На опустевшем дворе стоял Леня и, запрокинув голову, смотрел на трубу, над которой длинным хвостом расстилался дым.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к