Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Воскобойников Валерий: " Хороший Наш Лагерь " - читать онлайн

Сохранить .

        Хороший наш лагерь Валерий Михайлович Воскобойников

        Повесть Валерия Воскобойникова «Хороший наш лагерь» была опубликована в журнале «Костер» № 6 в 1964 году.

        Валерий Михайлович Воскобойников
        Хороший наш лагерь

        Еду в лагерь

        — Не наш ты сын,  — сказала мама.
        — Да-да, не наш,  — сказал папа.
        — Разве я валяюсь под грязными машинами с незнакомыми людьми?  — спросила мама.  — Нет,  — ответила она сама.  — Разве я брожу весь день неизвестно где, разве я приношу домой ржавое железо? Нет,  — ответила она снова.
        — Это не железо. Это мы гоночную машину собираем с Евсей Александровичем,  — сказал я.
        — А я? Разве я прерываю старших, когда они говорят?  — сказал папа.
        — Ты поедешь в пионерский лагерь,  — сказали они вместе.
        — Там тебя научат,  — сказал папа.  — Будешь вставать и ложиться по горну. Там ты будешь жить по режиму.
        — И тебя уж не угостят ирисками после обеда,  — сказала мама.
        — Там ты исправишься быстро,  — сказал папа.  — А если не исправишься,  — сказал он дальше,  — если не исправишься, то мы не возьмем тебя в Крым!
        Вот какие мои родители. Ни за что человека в лагерь. Отдыхал бы я во дворе. Помогал бы собирать гоночную машину Евсей Александровичу.
        А через день я уезжал в пионерский лагерь. В тот день утром мама стала печь пирожки.
        — Нельзя же в дорогу без пирожков,  — сказала она.
        — Мне ехать всего полтора часа,  — сказал я.
        — Напеки ему побольше и пусть все съест, раз он препирается,  — сказал папа из ванны.
        И мама пекла. И на кухне был дым, который не уходил в форточку. И я стал ненавидеть пирожки, хотя любил их еще вчера.
        И мы чуть не опоздали, даже прыгали на ходу в трамвай.
        А когда прибежали на вокзал, все сидели в вагонах, пели про четырнадцать минут до старта. Из окон торчали девчонки, прощались с родителями. У двери стояла старая женщина и говорила:
        — Никонов Саша, где же он? Где Никонов Саша?
        — Это мы,  — сказала подбежав мама и поставила мой чемоданчик.
        Я пошел в вагон. Там были все незнакомые ребята. Они пели, плотно сжавшись на скамейках, и сидеть было негде.
        — Сашу! Позовите Сашу!  — закричала вдруг мама на платформе. Она стояла у окна и махала сеткой с пирожками.
        Толстая девочка передала сетку мне.
        — Теплые,  — сказала она.
        Электричка тронулась. Родители побежали рядом с окнами.
        — Мама, мама, поцелуй Бобика!  — кричала девочка позади меня.
        Я стоял посреди вагона, а все сидели. Я стоял один с чемоданчиком и с пирожками в сетке. И никто меня не замечал.
        — Ну-ка вы там, трое, сядьте теснее,  — закричала вдруг толстая девчонка, которая передавала мне пирожки,  — видите, негде сидеть человеку.
        — Мы что, мы — пожалуйста,  — сказал кто-то в тюбетейке и потеснился.
        — Тебя как зовут?  — спросил он меня.
        — Саша.
        — А меня — Витька. А его — Наум,  — сказал он про своего соседа.
        — Давайте в одну палату,  — сказал потом Наум.
        — Точно,  — сказал Витька и пощупал тюбетейку.
        — Хотите пирожков?  — спросил я.
        — Давай,  — сказали они вместе.
        — Эх пирожки, пирожки-дружки,  — запели сбоку от нас.
        — Ешьте с нами,  — предложил Наум,  — кому пирожков, у меня еще конфеты есть!
        — А у меня — яйца!  — закричали с другого конца.  — И еще у меня сгущенное молоко в банке. Кому молока?
        — А на самолете дают завтраки бесплатно,  — сказала девочка сзади. У нее были красные ленты на голове.
        Скоро мы все съели и стали петь. Нами дирижировала вожатая Алла Андреевна.
        Двое одинаковых людей у окна играли в морской бой и не пели.
        — А почему не поете вместе со всем коллективом,  — подошла к ним Алла Андреевна.  — Кто вы такие?
        — Мы — Сушковы,  — сказали они, и Алла Андреевна сразу от них отошла.
        — Их чуть не исключили из лагеря в прошлом году,  — сказал Наум,  — они ночью всех гуталином вымазали.
        — Подъезжаем! Подъезжаем!  — зашумели в вагоне.
        — Отряд, стоп!  — скомандовала пожилая женщина, Евгения Львовна, и поезд встал.

* * *

        Рядом с платформой стоял грузовик. Мы сложили на него вещи и пошли пешком. Мы шли по шоссе. Асфальт был теплый, и от нас оставалось много следов. По бокам рос лес. Я стал смотреть, какие в лесу ягоды.
        — Вот за поворотом сейчас засинеет,  — сказал Наум,  — ух и засинеет! А над озером наш лагерь.
        — У меня маска с трубкой и плавки в чемодане,  — сказал Витька.
        — Поплаваем,  — пообещал Наум.
        Мы прошли поворот, а озера не было.
        — Или дорога другая?  — забеспокоился он.
        Мимо нас на красном мотоцикле, пригнувшись, как гонщик, промчался человек. Он был с длинными волосами, с черной бородой и в рясе.
        — Поп, поп на мотоцикле!  — закричали ребята.
        И никто не заметил сначала, как показалось озеро. Оно было длинным. На берегах росли сосны и отражались в зеленой воде.

        — Лагерь!  — закричал Наум, и я увидел на горе несколько домиков.
        — А там купальня,  — показывали братья Сушковы. Но купальни я не увидел.
        У лагеря нас встретила женщина в белом халате с фотоаппаратом у глаз.
        — И Сушковы здесь,  — сказала она, глядя сквозь аппарат.
        — Это шеф-повар,  — сказал Наум.
        Из столовой пахло гороховым супом.
        — Вот наша дача,  — сказала воспитательница Евгения Львовна.
        Она остановила нас около синего домика с красной крышей. Над дверью висел флажок. «Второй отряд» — было написано на нем.
        Домик стоял выше всех на горе. И под нами вокруг качались сосны, ели, а совсем внизу было озеро. По озеру бегал ветер, гонял волны, и на волнах выступала пена.

        Меня тоже выбрали

        После полдника нас посадили на поляне около дачи.
        — Будет сбор отряда,  — сказала Алла Андреевна.
        Мы сидели вместе всей палатой: Витька, Наум, Толик, я и Сомов.
        — Сначала выберем барабанщика и горниста,  — сказала Алла Андреевна.
        — Я! Я в барабанщики!  — закричали ребята.
        — Но кто же горнист?  — спросила Алла Андреевна. Горнить никто не умел.
        — А я буду горнистом,  — сказала толстая девочка.
        — Ха-ха-ха! Девчонка — горнист, вот смехота!  — закричали Сушковы, и все ребята начали махать руками и смеяться.
        — Наверное, Сушковы хотят быть горнистами?  — сказала Алла Андреевна.
        — Мы? Мы не умеем,  — сказали братья Сушковы.
        — А Катя умеет. Покажи им, Катя.
        Толстая девочка взяла горн, сделала злое лицо и громко затрубила.
        — Во, это сигнал!  — зашумели Сушковы.  — «Бери ложку, бери хлеб».
        Катя протрубила еще.
        — Это тоже ничего,  — сказали Сушковы.  — «Спать, спать по палатам». Можно и поспать.
        — А это нам ни к чему,  — сказали Сушковы потом.  — «Вставай, вставай, дружок». И кто его выдумал!
        Тут Катя заиграла песню, и я сразу понял, что она трубит «Пусть всегда будет солнце».

        — Хороший горнист Катя?  — спросила Алла Андреевна. Все закричали, что хороший.
        — А вы смеялись сначала. Катя, между прочим, кончила кружок во Дворце пионеров. Нехорошо так — смеяться не разобравшись.
        — И в самом деле — нехорошо,  — сказал мне Толик, который сидел рядом.
        Потом мы выбирали совет отряда.
        — Кто нас выдвинет, худо тому будет,  — предупредили Сушковы.
        И мы выбрали девочку с красными лентами, которая рассказывала, как кормят в самолете.
        Ее звали Нина Баскакова. Нину не знал никто, но она сказала, что всегда была или председателем или старостой в школе, и мы ее выбрали.
        А потом вдруг выбрали меня. Я и не ожидал совсем. И не знал никого. Всех отличал только по штанам да по рубашкам. А меня уже знали. И по фамилии и по имени.
        — Сашку, Сашку нам в звеньевые!  — кричали братья Сушковы.
        И я стал звеньевым второго звена. В звене вся наша палата и братья Сушковы.
        — Будешь доставлять нам добавку в столовой, это мы любим,  — сказали они потом.

* * *

        На второй день мы пошли играть в футбол. Нас вела Алла Андреевна. Она была в синих брюках. Мяч она не держала в руках, а подкидывала, ловко ловя его в воздухе и красиво перегибаясь.
        — Это разве игра,  — говорил Сомов дорогой,  — бутсы не дали, пионервожатая за судью. Я только нападающим буду.
        На поле мы разделились, девчонки сели за нас болеть и петь песни. Мы начали играть. Я был запасным команды без маек. У другой команды запасного не было. Другая команда была в майках.
        Сомов схватил мяч и повел его к воротам одетых. Рядом бежал Толик и кричал:
        — Сомов, пас! Сомов, пас!
        А Сомов ни на кого не глядел. Потом на него налетели братья Сушковы.
        Сомов упал, вскочил и стал дрыгать левой ногой, будто его ударили.
        А Сушковы быстро приблизились к нашим воротам, и если б вратарь Наум не кинулся им под ноги, был бы нам гол.
        Алла Андреевна перевела Сомова в запасные за эгоизм.
        — Тоже, судья,  — проворчал он, и я вышел на поле.
        Сначала мяч мне никак не попадался. Я бегал и не ударял. Потом я остановился, и вдруг все поле показалось мне страшно маленьким, будто я смотрел на него издалека, и все игроки понятными заводными человечками.
        Я ринулся на них, отнял мяч и стукнул в ворота. И так точно я стукнул, что сразу забил гол.
        Девчонки закричали изо всех сил, а Нина Баскакова даже по имени:
        — Ура! Саша!
        И все меня поздравляли.
        Только мяч выбили из ворот, я снова ринулся к нему, но споткнулся. И больше мяч мне не попадался. И поле футбольное было огромным, и все игроки большими и быстрыми.
        Алла Андреевна поменяла нас с Наумом. Я сел у ворот и стал вытирать пот со лба и с живота.
        Пока я отдыхал, Наум забил два гола. От него все шарахались, когда он бежал, даже Сушковы.
        Он бы забил еще голов десять, но Алла Андреевна остановила игру.
        К нам пришел инструктор по плаванию, плаврук.
        — Сколько вас гавриков? Всех научу,  — сказал он и начал учить нас плавать кролем без выноса рук.
        Мы поплавали с полчаса на футбольном поле, а потом пошли в купальню и плавали там на мелкоте.
        Плаврук ходил по берегу и руководил нами.

        Лапти

        — Пошли есть клубнику,  — сказал Сомов. Мы лежали в палате после отбоя.
        — А кто ее дает?  — спросил Витька.
        — Видел сторожа? Во кулак! Сколько у него клубники.
        — Так это же будет воровство,  — сказал Наум.
        — Сам ты воровство. Он будет есть ее тазами, а мы смотреть, да? Видишь у него в окне свет?
        — Вижу,  — сказал Наум.
        — Это он ест ее, клубнику свою. И утром ест, как встанет.
        — Я не пойду,  — сказал Наум.
        — Я тоже,  — сказал Витька,  — я ногу занозил.
        — И я,  — сказал я.
        — Толик, пойдешь?  — спросил Сомов.
        Толик сразу захрапел.
        — Тогда я Сушковых позову.
        Сомов взял Витькину тюбетейку и пошел из палаты. Они трое протопали по лестнице.
        Только они ушли, к нам поднялась Евгения Львовна.
        — Спите? А где Сомов?  — спросила она.  — Звеньевой!
        — Он ушел в туалет,  — сказал я.
        Она прошлась по палате и постояла у окна.
        — Что-то долго он там задерживается… Странно, странно,  — сказала она, подождав еще.
        — Можно, я схожу за ним?  — сказал я.
        — Куда?
        — В туалет.
        — Он что, дороги не знает сам?
        — Да, не знает. Там лампочка перегорела, а он говорит: «Как темно, так я сразу теряю всю ориентацию».
        — «Ориентацию». Ну, сходи.
        Я надел сандалии и пошел вниз.
        От крыльца я, пригнувшись, побежал к забору. Всюду было темно и дул прохладный ветер.
        За забором среди кустов кто-то посвистывал.
        — Эй!  — окликнул я шепотом.  — Вас Евгения Львовна ищет.
        Свист оборвался. Я повернулся, чтобы идти назад. Передо мной стоял старик.
        — Кушал клубнику, мальчик?  — сказал он.
        — Нет, это я заблудился. Ищу-ищу свою дачу. Это не моя?  — показал я на его дом.
        — Нет, это моя. Что ж ты по ночам ходишь? Ты бы днем пришел. Днем и ягоды лучше отобрать, какие спелые. А ты ночью. Ночью кто ходит, знаешь?
        — Нет.
        — Лунатики. Ты не лунатик?
        — Я?
        — Ну да, ты?
        — Я — нет. Я вратарь.
        — Значит футболист. Ну пойдем, угощу, раз футболист,  — сказал он и открыл калитку.
        Я пошел за ним и мне было страшно. «Кто его знает, чем он угостит»,  — подумал я.
        Он порылся у крыльца и дал тяжелую корзинку.
        — И своим уделишь. Они тут рылись на пустых грядках.
        Я стоял посреди дорожки.
        — Занеси корзинку завтра, я тебя и рассмотрю, каков ты вратарь.
        И он засмеялся громко, так громко, что где-то рядом вскрикнул петух.

        Я поднялся в палату, а корзинку оставил за дверью. Евгении Львовны не было, и Сомов рассказывал про клубнику. Он сразу замолчал, как увидел меня.

        Потом мы ели ягоды. Позвали соседнюю палату. А они позвали своих соседей. На койках сидели все ребята нашего отряда.
        И все мы ели клубнику.
        — Надо старику дров наколоть,  — сказал Витька, надевая тюбетейку.
        — У него есть дрова,  — сказал Сомов.
        — Тогда козу поймать, когда сбежит.
        — А козы нету.
        — Что же ему сделать еще? И делать-то нечего.
        — Я завтра посмотрю чт?, — предложил я.
        — Точно,  — решили все,  — и мы ему сделаем.

* * *

        — Футболист пришел,  — сказал старик, когда я встал у его калитки после завтрака.
        Он сидел на крыльце, вокруг валялись тонкие щепки, и он плел из них корзину.

        — Это вы под клубнику плетете?  — спросил я.
        — Под какую клубнику?  — И он засмеялся.  — Это не корзина. Это лапоть. Знаешь лапти? Плету для киностудии.
        — Зачем?
        — Снимают фильм. Сто шесть пар лаптей,  — вот какой заказ. Раньше что, вся Россия ходила в лаптях. А теперь ботиночки, туфельки. Не стало лапотников. На всю область двое. Умирает лапотное дело.
        — А вы делитесь опытом, тогда не умрет.
        — С кем делиться? Вот ты хочешь плести лапти?
        — Я?
        — Ну да, ты. Или друг твой какой-нибудь.
        — А что, я хочу. Только не умею.
        — Хочешь?  — и старик подозрительно на меня посмотрел.  — А не убежишь?
        — Нет. Зачем убегать.
        — Тогда садись. Подожди, схожу за стулом.

        Старик принес из дома стул и еще железный крючок и деревянную колодку.
        — Видишь крючок? Это кочедык. Им и плетут. Сначала плетешь, значит, подошву. Тут лыко толще, чтоб не снашивалось. А поверху пойдет кайма, обушник то есть, на нем лыко загибается.
        И старик показал, как нужно держать кочедык и тянуть им лыко. Сначала у меня все падало из рук, а потом стало получаться.
        Мы поработали всего чуть-чуть, а Катя уже загорнила на обед.
        — Завтра можно я кого-нибудь приведу?  — сказал я.
        — Давай,  — сказал старик,  — только начальству доложите, куда идете. А меня зовите Феофан Феофановичем.

        Бессмертие

        Толик был рыжий, и его нельзя было стукать по голове. Даже в футбол он играл в Витькиной тюбетейке. Осенью он свалился с мотоцикла, с заднего сиденья, и получил сотрясение мозга. Теперь у него болела голова.
        Братья Сушковы нарочно его стукали, и он уходил за угол или еще куда-нибудь и плакал.
        — Рыжий пошел реветь!  — кричали братья Сушковы, и все отворачивались друг от друга.
        В первые ночи мы долго не засыпали. Мы пели песни или кричали просто так, кто что хотел.
        Евгения Львовна ходила по палатам и уговаривала нас заснуть.
        Однажды мы не кричали, а рассказывали истории. Я рассказал про человека с тремя глазами. А Толик рассказал целую книжку про путешествия. Она называлась «Среди скал и людоедов».
        На следующий вечер мы попросили еще рассказать ту книжку. Он стал рассказывать другую: «Я побывал на Марсе». Эту книжку написал его отец,  — сказал он.
        Как раз братья Сушковы зашли к нам, чтобы подраться подушками. Они стали слушать Толика и просидели у Наума на кровати весь вечер. Они пришли и на другой день дослушать ту книжку.
        А когда утром к Толику пристал толстый Митька из первого отряда, они увели того Митьку в овраг и долго оттуда не возвращались.

* * *

        Я нашел Толика у забора. Сегодня он был грустный.
        — Хочешь научу лапти плести?  — сказал я.
        — Знаешь, я сейчас все думаю.
        — Зачем?
        — Жить мне не хочется.
        — Как так не хочется?
        — Понимаешь, я прочел одну книгу. Там говорят, что земля ужасно маленькая по сравнению со звездами, как песчинка и арбуз. А звезд этих миллиарды, даже больше. И весь мир существует вечно. Понимаешь, всегда был и будет.
        — Ну и что, я тоже про это слушал лекцию. По радио.
        — Я как об этом подумаю, сразу жить не хочется. Люди, значит, ничто, меньше песчинки для мира. Он и не замечает нас.
        — Пускай не замечает, нам-то какое дело.
        — Значит, живу я или нет, миру все равно. И еще в той книге написано, что все люди когда-нибудь погибнут. И земли не будет, и солнца тоже не будет, а мир — будет.
        — Это еще как сказать. А бессмертие?
        — Что бессмертие?
        — Да его же изобретут. Очень скоро изобретут. А потом мы полетим к звездам. Тоже будем всегда жить, еще подольше мира.
        — Когда это еще будет. Я-то все равно умру.
        — А может, и скоро. Если бы каждый старался и работал, скоро бы было.
        — Это верно,  — сказал Толик, помолчав,  — только не каждый старается. Из-за этого так и долго, наверное, что не каждый.
        — По радио бы объявить,  — сказал я.

        Разные разговоры

        Мы с Ниной дежурные по даче. Мы подмели пол, я наверху, а она внизу, а еще подмели лестницу и вынесли мусор в овраг. Потом мы стали ждать отряд. Он полол турнепс в колхозе.
        Нина заполняла отрядный дневник. Оказывается, у нас есть свой дневник. В нем написано про каждый день, что и как мы делаем в лагере. Нина писала: «Сегодня прекрасный день. Дружно, с отрядной песней, мы пошли на помощь соседнему колхозу «Борец».
        Она закончила страницу, и мы начали разговаривать. Нина рассказала, как летала на «ТУ-104» к бабушке в Свердловск. Рассказала про бабушку и про своих родителей. А еще про рыб в аквариуме и про щенка Бобика. А я рассказал, как у нас жил еж в прошлом году. Днем он сидел под шкафом, а ночью хлопал по полу и катал бутылки. Потом я тоже рассказал про своих родителей и про Евсей Александровича, который собирает гоночную машину. А Нина вынесла тетрадь и сказала, что она пишет стихи. Даже дала прочитать кое-какие старые. Про лагерь она тоже успела написать несколько стихов — «Мы любим стоять на линейке» и еще одно, которое она сразу накрыла, как перевернула страницу.
        — А я вот иногда люблю родителей, а иногда меня такое зло берет на них,  — сказал я потом.
        — Меня тоже иногда. Больше на папу. Я захочу подмести пол, когда мама долго не приходит, только возьму швабру, а он говорит: «Ну-ка подмети-ка пол». И у меня все желание пропадает.
        — Здорово!  — удивился я.  — У меня тоже самое.
        — Я вообще, когда вырасту большая, детей не так буду воспитывать,  — сказала Нина.
        — Я тоже,  — сказал я.
        «И как это получается,  — подумал я потом,  — люди ходят рядом друг с другом, рядом живут, а не знают, что они одинаково думают. Считают, что они чужие друг другу».

* * *

        Мы пошли в лес играть на местности. Сначала мы перешли вброд речку, несли одежду над головой. Потом мы бежали до леса, кто первый. Алла Андреевна бежала в середине, потому что подгоняла девчонок.
        Потом мы угадывали, где север,  — по деревьям, по валунам и по пням. Алла Андреевна рассказывала, как живут муравьи. Оказывается, муравьи очень старые существа. Они жили тогда, когда всё на земле было огромным: росли стометровые папоротники, в океане плавали ихтиозавры, а по суше бродили жуткие динозавры. Все тогда увеличивалось в росте, и только муравьи оставались маленькими. А если бы они тоже вдруг стали расти, то еще неизвестно, кто бы сейчас жил на земле и летал в космосе.
        А потом мы нашли чернику. Садись и ешь вокруг целый час, не вставая.
        Наверху в соснах был ветер, пучки солнца бегали по земле. Мы сидели и ели чернику. И Алла Андреевна тоже стала есть. У нее и зубы посинели.
        Я пододвинулся к кусту, на котором было особенно много черничных ягод, и вдруг куст задвигался сам собой.
        — В кусте кто-то живет!  — позвал я Витьку.
        Он нагнулся и как закричит:
        — Заяц! Мы зайца поймали!
        И вытащил маленького, как котенка, серого зайца. У него были длинные уши, розовые внутри, и белые лапы.
        Все сразу прибежали к нам.
        Зайчонок визжал тонким голосом.
        — А заяц ли это?  — сказала Алла Андреевна.
        — Мы его в живой уголок отнесем и будем выращивать всем отрядом,  — сказал Наум.
        Витька снял тюбетейку, но в нее зайчонок не поместился.
        Тогда я снял брюки и завязал наверху штанины. Мы положили зайца в брюки. Ему стало тепло, и он успокоился.

* * *

        В живой уголок нас привели Сушковы. У них там были две морские свинки. Эти свинки сидели в клетке и всегда что-то жевали, мигая маленькими глазками.
        У клеток стоял плаврук. Он еще заведовал уголком.
        — Петр Петрович, отгадайте, что я принес?  — спросил я.
        — Да как тебе сказать?  — задумался он.
        — Зайца.
        И мы посадили зайца в свободную клетку.
        — Назовем его Федькой,  — сказал Петр Петрович и записал Федьку в большую тетрадь, которая называлась амбарной книгой.

        Воскресенье

        — Сегодня жизнь выбьется из колеи нормального режима,  — сказала Евгения Львовна в воскресенье.
        И точно: после завтрака никакого распорядка не было, а все ждали родителей.
        — Пошли на забор, к дороге поближе,  — предложил Наум.
        — Они с Толиком лапти будут плести,  — сказал Витька,  — на что вам эти лапти, ракету бы сделать настоящую.
        — Это они для истории,  — сказал Наум.
        — Умирает лапотное дело,  — сказал я.
        Феофан Феофановича дома не было. Он уехал на киностудию. Мы с Толиком знали, где что лежит, и нашли всё сами. Только сели, слышим: гудит машина.
        — Я пойду взгляну, все-таки вдруг родители,  — сказал Толик.
        Мы пошли с ним вместе. Это был грузовик. Обыкновенный грузовик с пустым кузовом. Вдоль всего забора стояли октябрята.
        — Вон, вон там едет!  — кричали они и начинали подпрыгивать.
        — А чего их ждать,  — говорил толстый Митька,  — сами приедут.
        Но его никто не слушал.
        И только мы с Толиком отошли, как из-за леса выехал автобус. Целый автобус родителей.
        — Мама, вон моя мама в окно смотрит!  — закричал какой-то малыш, и все они полезли на забор.
        — Дети, стоп!  — крикнула Евгения Львовна.  — Без расписки не отпущу.
        Автобус долго разворачивался и не выпускал родителей. Наконец он остановился, и родители хлынули из двух дверей сразу. Такая началась давка! Те, кто быстро нашли друг друга, стали целоваться. А мы с Толиком отошли в сторону.
        Мимо прошел Витька. Он вел бородатого отца.
        — Я-то, в общем, и не жду, я просто так, посмотреть,  — сказал Толик.
        — Я тоже,  — сказал я.
        И тут показался второй автобус.
        — Папа!  — закричал вдруг Толик и бросился от меня в сторону.
        Я побежал за ним.
        Никто ко мне не приехал.
        — Скоро приходит поезд,  — успокаивала нас Евгения Львовна.
        Я пошел к Феофан Феофановичу убрать все в сарай. «Еще надо покормить Федьку»,  — подумал я.
        По всей территории ходили ребята с родителями. Они усаживались на скамейках, а кому не хватало скамеек,  — на траве, и ели. Все вокруг жевали булку с колбасой, яйца, апельсины, плавленые сырки. Как будто не завтракали и еще вчера не ужинали.
        — Саша! Тебе письмо,  — вдруг я услышал Нину.
        Она стояла у крыльца сразу с двумя родителями.
        — Какое письмо?  — подошел я к ним.
        — Так вот ты какой, Сашенька,  — заговорила Нинина мать.
        — Где письмо?  — сказал я.
        — У нас письмо. Твой папа написал его. Можешь порадоваться.
        — Почему?
        — Ты не знаешь почему? В самом деле не знаешь? А я думала, ты все знаешь. Такой известный папа, а сын не знает. Они же проект сдают,  — она достала сверток, и я понес его к Феофан Феофановичу. В свертке было печенье и конфеты.
        Я стал читать письмо.
        Папа написал, что он получил обо мне хорошие отзывы из лагеря. Он рад, что я учусь народному мастерству — плетению лаптей, и что сейчас они с мамой заканчивают уйму работы, а через неделю, как только получат отпуск, приедут ко мне.

* * *

        К нам прибыла комиссия. Она пошла в клуб осматривать нашу выставку. Впереди шел старичок в белом костюме с большим блокнотом в руках.
        Отец Толика ушел обедать на станцию, и мы подошли к окнам клуба посмотреть на комиссию. Старичок как раз остановился у стихотворения Нины «Мы любим стоять на линейке». Оно было за стеклом в рамке и приколочено к стене. Старичок записал что-то в свой огромный блокнот. Все вокруг него разговаривали, обсуждали выставку, а он один молчал, никого не слушая, только записывал.
        Вот он остановился около портретов Сушковых. Сушковы нарисовали друг друга. Старичок опять записал в блокнот.
        — Лапти!  — вдруг зашумел он.  — Чуйки, вернее — шептуны. Лапти для дома. Откуда они у вас?
        — Это два пионера,  — начала старшая пионервожатая,  — скажете, несовременно. Ну и пусть. Главное, что увлекаются. И старину нельзя забывать.
        Мы с Толиком прижались к стене.
        — Да это же здорово! Я их носил. Понимаете: пятьдесят лет назад я их носил! А сейчас и в музее нет. А я носил. Не такие, правда, попроще. Эти писаные и с подковыркой.
        — Значит, вы тоже — за! Многие смеются, а я поддержала,  — обрадовалась старшая пионервожатая.
        Позже нас встретил плаврук. Он тоже состоял в комиссии.
        — Ну, гаврики,  — сказал он,  — вам дают премию. Свяжите на память лапоток.
        — Мы вам два сплетем,  — сказали мы.
        — Нет, мне один. Сувенир. Только не забудьте.

        Мост пионерский

        После тихого часа мы думали пойти в лес, но пришла старшая пионервожатая и сказала, что в зале будет встреча со старым человеком.
        — Чего с ним встречаться,  — сказал кто-то,  — мы и так их на улице встречаем.
        Мы сидели в зале, разговаривали кто про что, и вдруг вошел Феофан Феофанович.
        — Смотри, кто пришел!  — сказал Наум.
        — Ну и встреча,  — сказал Сомов.
        Феофан Феофанович вышел на сцену, сел на стул и стал молчать.
        — Начинали бы уж скорей,  — сказал Митька из первого отряда.
        — Не начну я. Не хочу я вам ничего рассказывать,  — сказал Феофан Феофанович.
        Все удивились и замолчали.
        — Или у вас тут чужих людей много? Без галстуков. А вон и из кармана торчит галстук.
        Ребята стали надевать галстуки.
        — Теперь я вижу, что здесь посторонних нет, все пионеры,  — сказал Феофан Феофанович и стал рассказывать про гражданскую войну. Оказывается, он убежал из дому, чтобы воевать в армии у Котовского. Ему тогда было четырнадцать лет. У него была своя сабля, наган и конь Веселый. А однажды его в селе застали белые, и он залез в колодец. Он просидел там в бадье больше суток.
        Я бы и не подумал, что он был таким в молодости. И другие старики — тоже. Мне кажется часто, что я был всегда таким, как сейчас, а старики тоже были всегда стариками.
        Я думал так, а Феофан Феофанович говорил уже про другое. Он сказал, что нам доверяют мало серьезных дел. Мы можем сделать много чего для нашего народа.
        Ему, например, и его друзьям в молодости доверяли больше. И мы должны не ждать, а сами требовать себе работу.
        Взять и построить мост через ручей в поселке. И все жители будут помнить и благодарить нас.
        Мы тут же, на сборе, решили построить мост и стали придумывать ему название. Сначала мы хотели назвать его «Полет в космос», или еще как-нибудь так же, а потом решили просто: «Мост пионерский».

* * *

        Утром мы расчищали площадку. Для моста. А потом рыли ямы под столбы. Свою яму мы рыли вчетвером: Сушковы, Наум и я. Сначала земля была серой и сухой. Потом был желтый песок. Он летел в карманы и в уши. А потом пошла глина.
        — Ну и ямища,  — сказали Сушковы.
        Яма была мне по пояс.
        — После полдника футбол,  — объявила Алла Андреевна. Она вместе с девчонками убирала мусор.
        — Наум сегодня поиграет,  — сказал я,  — как это у тебя получается?
        — Он глаза расширяет,  — сказал Сомов,  — бежит, глаза огромные, рот огромный, все и пугаются. А техники никакой.
        Сомову не хватило лопаты, и он руководил бригадой октябрят. Октябрята саблями рубили крапиву.
        — Лучшее звено первым пройдет по мосту!  — крикнула Алла Андреевна.
        — Еще пару ямок и порядочек,  — сказал я.
        — Не успеть,  — сказал Наум,  — и дождь начнется сейчас.
        На нас двигалась туча. У нас еще было солнце, а мы, даже не глядя в небо, все равно чувствовали, что она надвигается.
        — Мы будем работать,  — сказали Сушковы.
        — Мы тоже,  — сказали мы.
        — Дождик, дождик, перестань!  — закричали малыши и побежали под тент.
        — Это разве дождь, водяная мука — вот что это,  — сказал Наум.
        Сушковы изо всех сил кидали глину.
        — Вы идите,  — сказали они,  — мы дороем, затопит — самим же хуже.
        — Нет уж, и мы будем,  — сказал Наум.
        Он смерил глубину, и оказалось, что яма даже больше, чем нужно.
        Мы побежали под тент. Там собрались уже все. У края два малыша ловили ртом капли.
        — Еще очко!  — кричал один.
        Другие за них болели.

* * *

        — Не умеют они гвозди заколачивать,  — сказали Сушковы,  — нам бы вот дали. Хоть один гвоздочек.
        — Вы свое сделали, отдыхайте,  — сказала Евгения Львовна.
        — Ну что за отдых, когда рядом работают,  — сказали Сушковы.
        Мы сидели на траве около моста. А весь первый отряд работал. Они прибивали доски к столбам. Доски были огромными и их носили самые сильные люди лагеря. Это в первом отряде было соревнование. Оно так и называлось: «Самые сильные люди лагеря». И кто победил, тот сегодня носил доски.
        — А мы — как нищие,  — сказали Сушковы,  — Кузя вон две доски несет.
        Мост был уже готов, только перила прибить. Он стоял на толстых столбах, светился, весь из новых досок, а под ним грохотал ручей.
        — Утром пришли, не было моста,  — сказал я,  — одни столбы торчали; а два часа — и мост готов.
        — Машину бы он выдержал?  — спросил Наум.
        — Еще как,  — сказал Витька,  — жаль, не влезет. А лошадь пройдет, если без телеги.

        Уезжаю

        Я кормил Федьку зеленой капустой, а в это время привезли костюмы на карнавал. И все разобрали.
        Толик с Витькой были черкесами, Наум — котом в сапогах, а Сомов — Евгений Онегин.
        — Подумаешь,  — сказали Сушковы,  — мы пиратами оденемся. Сделаем кинжалы, гуталином разрисуемся — и готов костюмчик.
        Я тоже решил быть пиратом. Вместе с Сушковыми. Отломал от забора доску и стал делать саблю.
        — У тебя костюма нет, да?  — подошла ко мне Нина.
        Ей досталось платье с вышивками.
        — Хочешь, мы будем парой?
        — Как это — парой?
        — Я буду сестрицей Аленушкой, а ты — братцем Иванушкой.
        — А костюм?
        — Не надо костюма. Как ходил Иванушка? Босиком и в старых штанах.
        — Ну, у меня-то брюки не очень старые.
        — Найдешь. И веревкой перевяжешься. Будешь весь вечер просить у меня пить. А я не буду давать. Смешно?
        — Это ты здорово придумала,  — сказал я,  — а то гуталином мазаться неохота.
        Я решил взять штаны у Сомова. Подошел к нему, и вдруг ко мне подбежали Сушковы.
        — Тебе ужина не дают,  — сказали они.
        — Почему не дают?
        — Мы зашли в столовую, а шеф-повар объясняет: «Никонову печенье не полагается, он с довольствия снят».
        — За ним родители приехали,  — сказал Сомов.
        — Врешь?  — сказали Сушковы.
        — Честно, приехали.
        — Когда?
        — Вон сидят с Аллой Андреевной. Они говорят, у них путевки в Крым.
        — Хочешь от них убежать?  — спросили Сушковы.
        — Не знаю,  — сказал я.
        — Давай, мы в лесу землянку знаем, сто лет живи. Уедут родители — вернешься, скажешь, что заблудился. А еду мы с отряда соберем. Сложимся все.
        — Саша, иди к нам!  — крикнула вдруг Алла Андреевна.
        Я пошел к ним. И они, как увидели меня, так обрадовались.
        — Вырос-то, ну и вырос,  — сказала мама,  — а похудел!
        — Поправим,  — сказал папа.
        — Значит, не доверяете его нам,  — сказала Алла Андреевна.
        — Ну, знаете, Черное море — это не наша область,  — сказал папа.
        — Вот, Саша, увозят тебя от нас,  — сказала Алла Андреевна.
        — Бери, Сашенька, чемоданчик,  — сказала мама,  — через двадцать минут едем.
        — А завтра в Алушту,  — сказал папа,  — путевочки в кармане.
        — Завтра у нас карнавал, мы мост закончим завтра. И наше звено первое,  — сказал я,  — и в поход еще…
        — Быстрей, быстрей, Саша, по дороге все расскажешь,  — перебил меня папа и застучал ногой по земле.
        — Возьми ключ от кладовки, отдашь Евгении Львовне,  — сказала Алла Андреевна.
        И я пошел к нашей даче.
        Я нашел чемодан, положил в него мыло и щетку. Паста как раз кончилась. И еще положил полотенце.
        Потом я хотел сходить к Федьке, но не пошел.
        — Куда это ты с чемоданом?  — спросил меня Толик. Он сегодня дежурил.
        — Да так,  — сказал я,  — никуда.
        Родители сидели там же. Алла Андреевна ушла.
        — Осталось пять минут,  — сказал папа,  — ты попрощался с товарищами?
        — Попрощался,  — сказал я.
        — Тогда пошли.
        И мы пошли.
        Мы еще стояли на шоссе — ждали автобуса. Он долго не приходил. «Хоть бы не пришел совсем, хоть бы сломался»,  — думал я. Но автобус подошел. Было жарко, и он пришел весь пыльный.
        Вдруг я увидел наших ребят. Они бежали изо всех сил прямо через лес.
        — Стойте! Стойте!  — кричали они.
        — Стойте,  — сказал я родителям.
        Все подбежали к автобусу и окружили нас.
        — Мы его не отпускаем,  — сказали Сушковы.
        — Как это не отпускаете? Вы откуда, дети?  — сказала мама.
        — Мы — делегация,  — сказал Наум,  — он наш звеньевой, и мы его не отпустим. Начальник лагеря разрешил, а мы — не разрешаем.
        — Мы завтра мост открываем,  — сказал Витька.
        — Придется подчиниться, товарищи родители,  — засмеялась Алла Андреевна.
        — Прощайтесь быстрее — отправляемся,  — сказал водитель автобуса.
        — Ну что делать? Что делать?  — сказал папа.  — У нас и путевка на него.
        Он стал рыться в одном кармане, потом в другом и вытащил разноцветную бумажку.
        — Вот видите, тут написано с двадцатого, а сегодня — семнадцатое,  — показал он ребятам.
        — Саша, иди же сюда,  — сказала мама из автобуса.  — Ничего уж тут не поделаешь,  — сказала она всем.
        — Что ж, до следующего лета, Саша,  — вздохнула Алла Андреевна.
        — Зря мы тебя не спрятали,  — сказали Сушковы.
        — Напиши,  — попросил Наум.

        А автобус уже закрыл двери и поехал. И все ребята смотрели в мою сторону.
        Мы еще ехали вокруг горы.
        — Вон, вон там наша дача,  — сказал я.
        — Сядь и сиди спокойно,  — сказал папа,  — потерпишь до следующего лета. Такого дельфина я раз видел на Черном море…  — начал рассказывать он.
        «А до следующего лета целый год»,  — подумал я.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к