Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Воскобойников Валерий: " Портрет Кати Е " - читать онлайн

Сохранить .

        Портрет Кати Е. Валерий Михайлович Воскобойников

        Повесть Валерия Воскобойникова «Портрет Кати Е.» была опубликована в журнале «Костер» № 9 в 1967 году.

        Валерий Михайлович Воскобойников
        Портрет Кати Е.

        Есть девочки, которых никогда не назовут мальчиком. А Катю называют часто.
        — Хулиган противный, слезай с забора сейчас же!  — кричат дворники Кате.
        И Катя слезает.
        — Мальчик, ты не там переходишь улицу,  — говорит, проезжая, милицейская машина.
        И Катя переходит там.
        Ночью маме снятся кошмары. Ее дочь сидит на паруснике, на самой вершине Адмиралтейской иглы и помахивает ногами. Внизу свистят дворники и милиционеры, но Катя слезать не хочет.

        — Почему ты не обращаешь внимания на записи в дневнике?  — говорит Катина мама Катиному папе наутро.
        А папа вздыхает и по-прежнему не обращает внимания.
        Наконец мама не выдерживает. На родительском собрании она берет слово.
        Собрание решает: Катю пересадить к Дорину.
        — Такая хорошая девочка, а болтушка,  — говорит Василиса Аркадьевна, классный воспитатель,  — это последний шанс.
        — Дорин из тебя человека сделает,  — говорит мама вечером после собрания.
        А Катя молчит. Она расчесывает волосы на ночь и все равно молчит. А обычно она в это время разговаривает со скворцом Петькой или сама себе напевает.
        «Кто же будет сидеть с Ниной?» — думает Катя. Нина — любимая Катина подруга. Сейчас ее в школе нет. Сейчас Нина болеет свинкой.
        Дорин с первого дня первого класса был отличником. Он получал всегда одни пятерки. Даже четверки у него появлялись редко.
        Если в школе устраивали торжественный митинг — Дорин на нем выступал. Если дарили цветы уважаемому человеку перед строем дружины — это делал Дорин.
        Однажды класс в полном составе сбежал с уроков на фильм «Шпиона лови в себе». Дорин сбежал тоже. Он добежал до кино со всеми, а у касс незаметно скрылся и побежал в обратную сторону, то есть в школу.
        Другому за это попало бы от класса. Но к Дорину все привыкли, от него этого ждали. И ему было хорошо, хотя всему классу потом было, конечно, плохо.
        Если в перемену шумели, спорили о футболе, Дорин молчал за своей партой. Говорили о космонавтах, Дорин тоже молчал. Девчонки обсуждали одежду учителей, Дорин, конечно, молчал. Он был самым тихим в свободной от уроков жизни класса, этот Дорин.

* * *

        Такого тумана Катя не видела ни разу в жизни. Как будто это и не туман вовсе, а военная дымовая завеса, пущенная кем-то специально, чтобы люди не могли попасть на свою работу, опоздали в школу, чтобы автобусы останавливались толпой на каждом перекрестке, а потом неуверенно переезжали улицу. Туман бродил вокруг светофоров, слепил фары машинам.
        Катя понюхала туман. Он, оказывается, имел запах. Он пах старыми мокрыми щепками.
        Можно было заблудиться и прийти в школу на второй урок, но тут попался на дороге Дорин. Вернее, Катя попалась ему и Дорин ее обогнал.
        У них в классе мальчишки не здороваются при встрече на улице, если встреча не специальная. Отводят глаза, будто не узнают. А Дорин здоровается. Он и с учителями здоровается со всеми. И дверь им открывает, оставаясь сам позади.
        — Здравствуй, Ермолова,  — сказал Дорин и обогнал ее на несколько шагов.
        — Дорин, а Дорин!  — крикнула ему Катя.  — А меня на твою парту сажают.
        — Как на мою?  — удивился Дорин.
        Он забыл, что до звонка всего чуть-чуть, и дал догнать себя Кате.
        — А так, на твою. Василиса Аркадьевна моей маме вчера сказала.
        — А кто это попросил?
        — Очень нужно, конечно, не я.
        — Куда же меня пересадят?  — расстроился Дорин.
        — Тебя никуда. Ты рядом со мной будешь сидеть, чтобы исправлять меня. Это все Василиса Аркадьевна сказала.
        — Раз сказала, значит, нужно,  — вздохнул Дорин и снова пошел быстрыми шагами.
        Катя еле успевала за ним. А бежать не хотелось. Что она, физкультурник, что ли? Он будет идти по улице, а она рядом с ним бежать. И она отстала. Но в школу все-таки успела. И пальто сдала до звонка, и в класс вошла, и только тогда зазвенел звонок.
        Первый урок был легкий — рисование.
        — Дорин, а Дорин,  — сказала Катя.
        — Молчи,  — сказал Дорин.
        — Смотри, кто-то по стене ползет.
        Дорин не отвечал и на стену не смотрел.
        — Дорин, убери с моей половины локоть.
        — Не болтай.
        Он писал сегодняшнее число, облизывая нижнюю губу, и очень старался. А Катя уже написала.
        — Привык один всю парту занимать.
        Дорин молчал.
        Катя провела пальцем по парте.
        — Эта половина моя, эта — твоя.
        — Я и так на своей сижу.
        — Вот это ты видел? Вот этот мой кулак?
        — Катерина Ермолова!  — крикнул учитель.  — А я слышал, ты исправляешься.
        В дневнике Кати он написал замечание: «Показывала кулак на уроке рисования».
        Вечером Катя вышла во двор. Во дворе гуляли малыши. Они ходили вокруг деревянной горки и не могли на нее забраться. Родители малышей скалывали детскими лопатками лед с лесенки. Наконец лед весь скололи и родители по разу съехали вниз. Некоторым понравилось, и они прокатились еще по разу. Потом стали кататься малыши. Но малыши были неорганизованными. Один стоит на горке и кричит вниз, чтоб ему освобождали дорогу, а потом съедет и сам становится на этой дороге.
        Катя предложила кататься вагончиками. Все цеплялись друг за друга и ехали вниз. Внизу у конца ледяной дорожки получалась куча мала. Когда Катя в третий раз вылезла из этой кучи вся белая, в ледяной трухе, ее остановила женщина в красивой шубе.

        — Вероятно, ты Катя Ермолова?
        — Я. А как вы узнали?
        — Да так вот, по рассказам,  — усмехнулась женщина.
        Катя привела ее к своей квартире.
        Дверь открыл Катин папа с ножом в руке. Он, если что делал, то всегда забывал положить вещь, которой работал, на место, когда звонили, и шел с этой вещью открывать.
        Женщина в шубе странно посмотрела на большой кухонный нож в папиной руке и сказала:
        — Я мама Левы Дорина.
        Папа засмущался и спрятал нож за спину. Женщина еще раз странно посмотрела на папу и вошла в квартиру.
        А Катя вернулась на горку. Но там стало ей неинтересно, потому что интересней было бы послушать разговор папы с доринской матерью.
        — У тебя опять замечание,  — сказала Катина мама вечером за чаем.  — Ну зачем ты показывала кулак Леве Дорину?
        Катя молчала.
        — Разве я показываю папе кулак? Что ты молчишь? Скажи, я показываю?
        Папа вынул платок и стал в него сморкаться. Было похоже, что он в этот платок смеется.
        — Ты не молчи. Ты скажи, я показываю кулак кому-нибудь на улице?  — настаивала мама.
        — Нет,  — сказала Катя тихо.
        — А ты вот показываешь. Человеку, который тебя исправляет.
        — Я больше не буду в следующий раз.
        — Ты каждый день говоришь свое «больше не буду».
        — И нет. Про кулак не говорила. Про плоты и про рваное платье говорила, а про кулак — ни разу.
        — Ладно,  — сказал папа,  — пошли играть в шашки.
        — Нет, ты подожди. Ты видишь, я ее воспитываю.
        Но папа уже ушел в комнату.
        Про разговор с матерью Дорина он ничего не сказал. Или разговор был такой секретный?

* * *

        В комнате у Кати жил говорящий скворец Петька. Этот скворец раньше принадлежал тунеядцу Ляпину с первого этажа. Про Ляпина все говорили, что у него светлая голова, но он сбился с пути. И терпели его художества, пока не кончилось терпение.
        Ляпин ловил птиц и торговал ими на рынках. А дома у него постоянно жил в своей клетке скворец Петька. И Ляпин научил его говорить. Когда у Ляпина было хорошее настроение — Петька учился хорошим словам, когда настроение было разное — Петька учился словам разным.
        Однажды была выставка птиц, и Петька занял там первое место среди скворцов по чистоте выговора. Его пригласили участвовать в телевизионной передаче. Ляпин к этой передаче купил себе белую рубашку и занял галстук у Катиного отца.
        Передача называлась «Привет вам, птицы». Сначала артистка прочитала рассказ писателя Виктора Голявкина, который тоже так назывался — «Привет вам, птицы», а потом выступал скворец Петька. Его клетка стояла на высокой круглой тумбе под яркими прожекторами, от которых шел жар. И когда к Петькиной клетке оператор подвез камеру, а с другой стороны подсунули микрофон, Петька вдруг вместо «доброго утра» или «ну-ка, ну-ка» закричал: «Привет дуракам! Привет дуракам!»
        — Ой-ой!  — испугался оператор и сел около камеры на пол.
        — Ох,  — зажал уши режиссер, а потом стал пить воду большими глотками прямо из графина.
        А тунеядец Ляпин бегал вокруг клетки, стучал кулаком по решетке и грозил разными словами.
        После этой передачи некоторые телезрители написали коллективное письмо в газету о том, что их несправедливо презирают.
        А тунеядца Ляпина судили общественным судом жильцы дома.
        И теперь Ляпин исправляется на заготовках леса, а скворец Петька исправляется в комнате у Кати.
        Птицы быстро забывают разные слова, если при них не повторяют эти слова люди. Но Петька еще не все забыл, зато тунеядец Ляпин уже исправился и пишет в домовый комитет письма, в которых обещает поступить на завод учеником пожарного, а по телевизору никогда больше не выступать, сколько бы его ни звали.

* * *

        На следующий урок рисования учитель принес фарфоровый кувшин и деревянную подставку. Подставку он поставил на стол, кувшин на подставку.
        — Всем видно?  — спросил он.
        — Всем!  — ответили все.
        — Тогда рисуйте. Не забудьте о светотени.
        Катя рисовала плохо. Она смотрела, как проводит прямые линии Дорин, и удивлялась, как это у него правильно получается. Даже ручка изгибается так же плавно, как у кувшина.
        Она протерла бумагу до дырки в одном месте, и наконец у нее получилось что-то похожее. А время еще оставалось.
        И Катя нарисовала цветы. Сначала колокольчик. Тонкий стебель и головка наклонились вниз, потом ромашку. Ромашка получилась широкая, как парашют. Еще одну ромашку.
        — Что ты делаешь?  — удивился Дорин.  — Мы же с натуры рисуем.
        — С какой еще натуры?
        — С простой. Нельзя рисовать лишнего. Сотри цветы.
        — Подумаешь, воспитатель! Не хочу я их стирать.
        И учитель ее услышал. Дорина не слышал, а ее так сразу.
        — Ермолова,  — сказал учитель,  — сейчас я к тебе подойду.
        И подошел.
        — Кувшин нарисован почти верно. Вижу, ты исправляешься. Зато цветы, придуманные тобой, протыкают кувшин насквозь. Представь: разве это возможно? В следующий раз поставлю за такую фантазию два.
        И он показал, как должны стоять в кувшине эти цветы.

* * *

        На сбор отряда Катя ехала в автобусе. Она сидела у окна и смотрела на улицу.
        Впереди ехал тоже автобус, и Катин стал догонять его. Вот они поехали уже рядом. Из того автобуса на Катю смотрел парень.
        Он тоже сидел у окна. Он посмотрел на Катю и подмигнул ей. Тут Катин автобус стал обгонять парня, и Катя помахала рукой: «До свидания». А парень покачал головой и снова подмигнул. Они поехали вровень и продолжали друг другу подмигивать и улыбаться.
        Парень снова подмигнул, но Катин автобус рванулся вперед изо всех сил, Катя показала парню язык и скоро забыла про него. Но на перекрестке их автобусы снова поравнялись, и парень сделал Кате нос: приставил к своему носу большой палец, а остальными пальцами подрыгал в воздухе.
        Тут он начал отставать уже окончательно, и Катя сделала нос сразу двумя руками: «Вот тебе, получай».
        А потом начался сбор отряда. Вернее, он никак не мог начаться, потому что все ждали нового пионервожатого.
        — Ваш вожатый — рабочий с шефского завода,  — сказала Василиса Аркадьевна.
        Все его ждали, и он наконец вбежал. Это был тот самый парень, который отстал от Кати в своем автобусе.
        — Извините, проехал лишнюю остановку,  — сказал он, тяжело дыша.
        — Это ваш новый пионервожатый,  — сказала Василиса Аркадьевна,  — он с вамп будет знакомиться, а я пока выйду.
        И знакомство началось.
        Все зашумели, кто как захотел, а пионервожатый стоял у стола и открывал рот, но сказать ничего не мог.
        Все кашляли, чихали, мяукали, смеялись. Молчали только Катя и Дорин. Дорин молчал, потому что он был командиром отряда, и потому, что он молчал всегда. А Катя молчала, потому что пионервожатый получался ей как бы хорошим знакомым, знакомей, чем многие люди.
        Вдруг пионервожатый отошел от стола, остановился посреди класса и сделал стойку на руках. Он стоял так, на руках, долго. Ноги у него покачивались вперед-назад, и сам он изогнул шею и смотрел в потолок.

        Все сразу стихли. Но в это время дверь открыли завуч с директором. Завуч вошел в класс, говоря директору что-то через плечо назад и не видя стоящего на руках посреди класса пионервожатого. А директор открыл рот, прислонился к двери и полез в карман за таблетками. От сердечной боли. И завуч, наконец, тоже увидел, тихо сказал: «Извините» — и стал пятиться в коридор. Они оба, директор и завуч, захлопнули за собой дверь и куда-то быстро побежали по коридору. Тут пионервожатый вскочил на ноги, тоже выбежал в коридор и тоже побежал куда-то, наверно, догонять их.
        Больше в класс он уже не вернулся. Зато вернулась Василиса Аркадьевна. Она сказала, что сбора не будет, и чтобы все без разговоров быстро шли по домам.

* * *

        — Моя мама и я приглашаем тебя в гости,  — сказал Кате Дорин.
        — Зачем?
        — Как зачем? Ей ведь нужно узнать, с кем я сижу на уроках.
        И Дорин сказал адрес.
        — Ты должна тщательно причесаться,  — сказала Катина мама дома,  — и уши проверь, и ногти.
        — А вот и Катя. Левушка, это Катя!  — сказала мать Дорина очень радостным голосом, когда Катя пришла к ним.
        И Дорин вышел в прихожую.
        — Раздевайся, Катя. Шапку на этот столик,  — говорила мать Дорина.
        И Катя разделась, положила шапку на столик.
        Потом они с Дориным пошли в комнату. В комнате у Дорина был свой секретер. Дорин показал, как ловко откидывается у него стенка и делается столом.
        — Места занимает не много и приучает к порядку,  — сказал он.
        — Это Жюль Верн, да?  — увидела книги Катя.  — Я «Дети капитана Гранта» читала. А «Таинственный остров» мама все обещает принести, а не несет. Говорит, на работе у них очередь.
        — Я тоже еще не читал. Мне недавно еще подарили. Для развития воображения,  — сказал Дорин.
        Пришла мама из кухни.
        — Сейчас Левушка нам поиграет на скрипке, а потом будем пить чай,  — сказала она,  — ты, Катенька, не возражаешь?
        Катя не возражала.
        Дорин вынул скрипку из футляра, который лежал за секретером, и прижал ее подбородком к плечу.
        — Может быть, ты, Катенька, хочешь исполнить что-нибудь?  — спросила доринская мама.
        — На скрипке?  — удивилась Катя.  — Я не умею. Я вообще ни на чем не умею. У нас наверху сосед — артист, он целый день играет на пианино — все слышно.
        — Тебе, Катя, очень пошла бы скрипка,  — сказала доринская мама, и Дорин заиграл.
        Потом они пили чай с круглым печеньем «Мария», говорили про погоду, а Дорин говорил про уроки.
        — Тебя до которого часа отпустили?  — спросила доринская мама.
        — Не знаю,  — сказала Катя.
        — Мы с Левой тебя проводим.
        В прихожей на полках под потолком стояли разные книги.
        — Меня вот по этой книге воспитывают,  — показал Дорин на самую толстую в блестящей желтой обложке,  — а тебя по какой?
        Его мать как раз вышла на кухню проверить газ.
        — Меня?  — удивилась Катя.  — Не знаю. Просто так, наверно, без книг.
        — Ну, значит, они от тебя скрывают. Я случайно прочитал ту книгу. Теперь знаю даже вперед, как в следующем году будут меня растить. Там все по годам размечено.
        На улице доринская мама взяла Катю за руку, сама пошла посередине, и так они дошли до Катиного дома.

* * *

        Фамилия Козодоя была Козодоев. Но все ребята звали его Козодой. Он жил в соседнем с Катиным дворе. И Катя раньше была с ним в детском саду в одной группе.
        В эту зиму Козодой вдруг начал кидаться снежками. Никогда не кидался и вдруг начал. Идет Катя в булочную — уже ждет ее Козодой с готовым снежком.
        — Дурак!  — кричит ему Катя.
        А на обратном пути Козодой подкарауливает снова.
        Однажды увидел Катю в форточке и тоже кинул. Катя спряталась за окно, а снежок влетел в комнату и разбился на паркете. От него растеклась грязная вода.
        — В меня, между прочим, снежками не кидаются,  — сказала тогда мама.
        — А я-то при чем!  — обиделась Катя.
        — Как знать,  — улыбнулся папа.
        Катя шла с Дориным из школы. Им ведь по дороге. И вдруг прямо о Катину шапку ударился крепкий снежок. Ударился и сбил шапку набок.
        На углу стоял Козодой и готовил еще два снежка.
        — Козодоище!  — хотела крикнуть Катя.
        Но Дорин вдруг втянул голову в плечи, будто в него, а не в Катю целился Козодой, и сказал:
        — Пошли быстрее, лучше не связываться.

* * *

        — А теперь ты должна пригласить Леву к себе,  — сказала Катина мама.
        — Почему должна?
        — Это долг вежливости. Если ты была в гостях, то обязательно должна пригласить к себе хозяев.
        В субботу был Катин день рождения.
        На день рождения пришли Катины двоюродные сестры Маша и Даша. И пришел Дорин.
        Дорин подарил большую книгу «Искусство вышивки».
        Катя повела всех к себе в комнату и показала камни, которые ей подарил дядя, геолог.
        — Смотрите, смотрите,  — говорила она,  — это ирризирующий шпат. Повернешь так — камень как камень, а вот так,  — во, видите, как он сразу внутри засветился.
        Дорин взял этот ирризирующий шпат, покрутил его, положил на место.
        — На картине художника Куинджи «Лунная ночь на Днепре»,  — сказал он,  — вот там вода светится по-настоящему.
        И девочки все замолчали, потому что они еще не видели этой картины Куинджи.
        Потом в комнату пришел папа. Он принес керосиновую лампу, погасил свет и стал показывать разных зверей и людей на стене. Он держал руки перед горящей лампочкой, сжимал и разводил пальцы, а на стене звери разевали пасть, два петуха наскакивали друг на друга, а старик Мокей смешно хватал себя за бороду и кланялся зрителям.
        Потом все пили лимонад и ели разную еду, которую целый день готовила мама.
        Потом разговаривали со скворцом Петькой. Он был в хорошем настроении и кричал: «Красота! Красота!» Но когда на него перестали обращать внимание, он вдруг подпрыгнул в клетке и сказал ясным голосом тунеядца Ляпина:
        — Морда, дай порубать скворушке.
        И все смутились, а Катин папа сразу накрыл клетку покрывалом, чтобы Петька подумал, что наступила ночь и заснул.
        Все стали играть в игру «хлоп-хлоп, топ-топ». И Катин папа играл, и мама тоже. А Дорин вдруг сказал, что сделает сейчас стойку на руках, как тот пионервожатый.
        Его отговаривали, но он все равно пытался встать на руки у стены, но не встал, а растянулся поперек комнаты и стал изображать умирающего, и все смеялись, и он тоже.
        Потом пошли на улицу. Сначала посадили сестер Машу и Дашу в троллейбус. Мама вернулась домой мыть посуду. А Катя с папой пошли провожать Дорина. Папа сказал, что он на минутку отлучится в магазин, а потом их догонит.
        И только он отошел, как сразу подскочил к ним Козодой.
        — Ты,  — сказал он Дорину,  — иди сюда.
        — Не ходи — испугалась Катя и взяла Дорина за руку.
        Но Дорин сжался, втянул голову в плечи, как в прошлый раз, и поплелся за Козодоем. Они скрылись в парадной.
        Катя оглянулась, не догоняет ли их папа. Папа их не догонял. Тогда она тоже вошла в парадную.
        В парадной, прижавшись в угол, стоял Дорин, а перед ним махал кулаками Козодой.
        — Придешь сюда?  — спрашивал Козодой и замахивался.
        Дорин каждый раз вздрагивал, но молчал.
        Вдруг он увидел Катю и сказал тихо:
        — Больше не приду.
        Козодой тоже увидел Катю и закричал обрадованно:
        — Только приди! Приди попробуй!
        И сбил с Дорина шапку.
        Дорин молча нагнулся за шапкой. Козодой вдруг обхватил его голову и начал пригибать к полу.
        А Катя подскочила к ним, схватила доринскую шапку и стала колотить этой шапкой Козодоя по спине. Но Козодою это было не больно, он все больше пригибал Дорина за голову к полу, и они оба громко кряхтели.

        И тут вдруг Катя увидела красное большое ухо, которое торчало у Козодоя из-под шапки. Она вцепилась в это ухо изо всех сил и стала его дергать в разные стороны.
        Козодой завизжал диким голосом, шапка ого тоже упала на пол, он выпустил Дорина и все визжал и дергал головой вслед за ухом. Катя от этого визга никак не могла выпустить ухо, а все тянула его, тянула, и сама тоже кричала. А Дорин вдруг громко заплакал, хотя ему-то теперь уж плакать было поздно.
        В парадной стоял страшный крик, но никто по-прежнему не входил. Потом вбежал человек, и оказалось, что это Катин отец.
        Катя сразу выпустила Козодоево ухо. Козодой схватил свою шапку и выскочил на улицу, А Дорин продолжал еще всхлипывать.
        — Ну что, в милицию идти или домой?  — спросил Катин папа.
        — Домой,  — сказала Катя. Дорин ничего не сказал. Он отряхивал свою шапку.
        Папа поправил на Дорине пальто, и они вышли на улицу.
        — Молчать будете или рассказывать?  — спросил папа на улице.
        — Молчать,  — сказал Дорин.
        И так они молча дошли до его дома.
        Только папа иногда улыбался своим мыслям, но такая уж была у него привычка.

* * *

        Лучшая Катина подруга Нина болела свинкой. Она недавно начала болеть, а Катя слышала, что свинкой болеют долго. Катя решила не говорить ей о переселении к Дорину. Зачем ее волновать, пусть скорее поправляется.
        Встречаться с Ниной не разрешали — ведь свинка заразная. Катя звонила, и дверь открывала Нинина мама. Катя передавала приветы от себя и от класса, а Нинина мама — от Нины.
        Иногда Кате с Ниной удавалось поговорить через окно.
        — Здравствуй,  — махала Нина рукой за двумя стеклами на своем третьем этаже.
        — Здравствуй,  — отвечала ей Катя, приминая снег.
        Потом они смотрели друг на друга и улыбались.
        Потом они расходились.
        Нина махала рукой, Катя ей отвечала. Нина ложилась в постель выздоравливать, а Катя шла домой.

* * *

        — Пойдемте в Русский музей картины смотреть,  — сказала Катя в воскресенье утром.
        — Очень хорошо,  — сказала мама,  — давно хотела вам предложить.
        Папа быстро побрился, и они поехали в музей.
        В музейной раздевалке было много людей. Все они торопились раздеваться и уходили вдаль по коридору. А некоторые сразу бежали в зал с вывеской «Буфет».
        Музей начинался со второго этажа, и Катя с родителями поднялась по широкой лестнице.
        На всех стенах висели картины. Некоторые картины были даже нарисованы на потолке.
        Люди останавливались у разных картин,  — кому на какую нравилось смотреть, а некоторые рассматривали картины, сидя посредине зала на диванчиках с бархатным верхом.
        Катя не знала, какая картина ей нравится больше, и поэтому крутила головой во все стороны.
        Вдруг в одном зале она даже вздрогнула, такая это была большая картина и столько людей на ней переживало разные ужасы. Все бежали куда-то в одну сторону, со страхом озираясь, а сзади, над всеми, над падающими домами и статуями, даже над небом, светилось ужасное пламя. Картина называлась «Последний день Помпеи».
        — Это город, который погиб от извержения вулкана,  — шепнула мама.
        В центре картины, в толпе, стоял художник. Этот художник, оказывается, и был автором картины — художником Брюлловым. Он хотя и жил через сотни лет после того бедствия, но так сильно представлял себе ужас тех людей, что поместил себя среди них.
        Рядом висели разные портреты, и Катя несколько раз хотела к ним подойти, но снова возвращалась к Помпее.
        Вдруг она увидела Дорина.
        Дорин писал что-то в блокноте. Вот он отошел от очередной картины, подошел к другой, прочитал внизу надпись, что хотел изобразить художник, полистал блокнот, поставил птичку в каком-то списке, мимоходом взглянул на картину и пошел к следующей.
        Следующей была Помпея. Про нее он тоже прочитал, тоже взглянул мельком, тоже поставил птичку и пошел дальше.
        Так он обошел все картины в этом зале и увидел Катю.
        — Здравствуй,  — сказал он ей.  — Здравствуйте,  — сказал он Катиным родителям.
        — Смотри, какая картина — показала Катя на Помпею.
        — Картина художника Брюллова, написана маслом,  — Дорин взглянул в блокнот,  — в тысяча восемьсот тридцать третьем году. Изображает…
        — Все точно,  — сказал Катин папа и улыбнулся.
        — Выставка детских рисунков. Когда же мы пойдем на выставку детских рисунков?  — спросила мама.
        На многих дверях висели стрелки «К выставке детских рисунков».
        И они пошли по этим стрелкам, как летом в игре на местности.
        — Я тоже пойду с вами,  — сказал Дорин,  — сегодняшнее задание я выполнил.
        — Какое задание?  — спросила Катя.
        — Как какое? По знакомству с русской живописью. Культурному человеку необходимо знать живопись.
        В длинном коридоре висели детские рисунки. Сначала художники были совсем маленькие — младшего детсадного возраста. Такие рисунки Катя тоже могла бы нарисовать, только не знала, что их можно отдать на выставку.
        На одном рисунке два человечка, составленные из кружков и палочек, вели за руку третьего. Рисунок назывался «Мы идем в детский сад».
        Дорин не стал смотреть на эти детсадовские рисунки, он вообще ни на что смотреть не стал, а сел на стул и начал проверять список в блокноте.
        Дальше по коридору висели рисунки школьников: «Первое мая», «Мы — космонавты» и разные другие.
        И вдруг один рисунок показался Кате очень знакомым. Она и не видела его никогда, а все равно девочка, которая была там нарисована, кого-то напоминала. На рисунке было только одно девочкино лицо — и больше ничего.
        Папа посмотрел на этот рисунок, потом на Катю, потом на надпись и сказал:
        — Ого!
        Мама тоже прочитала и тихо сказала:
        — Отойдем, люди увидят.
        И взяла Катю за руку.
        И тут Катя рассмотрела подпись под этим рисунком: «Иван Козодоев. Портрет Кати Е.».
        Она даже в сторону отбежала и стала оглядываться, не заметил ли кто. Никто не замечал. И еще ей показалось, что обязательно где-нибудь здесь за людьми прячется Козодой. Но Козодоя тоже не было видно.
        Рядом с ее портретом висели два рисунка, тоже козодоевских, она боялась теперь подойти туда близко и смотрела издалека. На одном был нарисован их двор. Катя даже свое окно нашла на втором этаже, а на другом рисунке — герои книжки писателя Сахарнова Рам и Рум — смешные механические человечки.
        Кате все казалось, что Козодой где-то здесь прячется за людьми, и она не переставала оглядываться.
        А Дорин сидел по-прежнему на стуле и проверял список в блокноте.

        Они шли из музея и молчали. Потом мама заговорила про тучи на небе, Дорин про школу, а Катя боялась, вдруг начнется разговор про ее портрет. Но разговор такой не начался.

* * *

        Катя любила читать стихи. Стихотворение про осень и про вечер она еще в начале года прочитала, когда выдали учебники. А теперь Василиса Аркадьевна задала это стихотворение выучить. Но не полностью, а только ту половину, где про осень. А Кате больше нравилась другая половина — про вечер. Она решила выучить обе половины вместе и долго учила дома.
        — Все уроки сделала?  — спросил Дорин на другой день перед занятиями,  — сейчас проверим.
        И Катя рассказала ему стихотворение.
        — Зачем ты про вечер учила? Не задавали ведь?  — удивился Дорин.
        — Понравилось, и выучила. Я про вечер больше люблю.
        — Это ты рассмешила! Учить нужно то, что задано. Думаешь, почему я отличник? Я делаю только что задано. А ты говоришь — люблю. Одно любишь, значит, другое — не любишь, одно, значит, выучишь, а другое — нет. Так отличником никогда не станешь. Мало ли что кому нравится.
        Катя ему ничего не ответила.
        Потом пришла Василиса Аркадьевна.
        — Кузьмичев,  — вызвала она.
        Кузьмичев спутал все строчки, и Василиса Аркадьевна начала хмуриться.
        — Зеленова,  — вызвала она.
        Зеленова сказала, что стихотворение она читала, и ей все ясно, что хотел выразить в нем автор, а выучить она не успела, потому что мама забыла ключ от квартиры.
        Василиса Аркадьевна посадила ее, не дослушав, и стала искать в классном журнале, кого бы еще вызвать.
        Катя всегда чувствовала, когда ее хотят спросить. То ли сердце не так начинало биться, или еще что происходило неясное, но она всегда знала: вот сейчас скажут: «Ермолова».
        — Ермолова,  — сказала Василиса Аркадьевна.
        Катя вышла к столу и начала стихотворение. И вдруг забыла строчку про осень.
        Ей подсказывали, ей рисовали пальцами в воздухе, но она никак не могла вспомнить эту строчку, и без нее стихотворение не говорилось, не могло продолжаться дальше, забывалось все.
        — Медленно ты, Ермолова, исправляешься,  — сказала Василиса Аркадьевна. И поглядела на Катю и на Дорина одновременно.
        — Я дальше знаю, про вечер. Я учила,  — сказала Катя.
        — Не оправдывайся,  — поморщилась Василиса Аркадьевна,  — придется поставить тебе двойку.
        — Она учила, я ее проверял,  — вступился Дорин.
        — Значит, плохо проверял.
        И только Катя взяла свой дневник со свежей еще двойкой, только села на свое место, как сразу вспомнила ту строчку про осень и дальше все вспомнила. Но было уже поздно, Василиса Аркадьевна стала рассказывать новый материал, а стихотворение задала повторить к следующему разу. И на Катю больше она не глядела.

* * *

        На улице Катя увидела спину. Спин, конечно, на улице много, как и животов, и голов, но эта спина при виде Кати сразу спряталась в подворотню.
        Катя прошла мимо подворотни — спины уже не было. Потом Кате захотелось оглянуться. Сама не могла объяснить почему, а очень потянуло ее оглянуться. Оглянулась и сразу наткнулась глазами на Козодоя. Козодой стоял на краю панели у столба и смотрел прямо на Катю. Увидел, что она тоже смотрит, вздрогнул, будто хотел спрятаться за столб, но не спрятался, а остался стоять на месте, не отводя от Кати глаз.
        И Катя убежала от него в ателье «Шейте сами». В ателье было пусто — одни закройщицы у столика, и Катя, постояв рядом с телефоном-автоматом две минуты, вышла на улицу. Козодоя она больше не увидела.

* * *

        Кате пришла посылка из Ферганы. На извещении сначала стояли имя и отчество Катиного папы, а потом в скобках ясно было написано: «для Кати».
        В Фергане жил сейчас Катин дядя, геолог. Наверно, это от него посылка.
        — Не нужно ей никаких посылок,  — сказала Катина мама,  — пусть исправляет двойку.
        Но потом мама сжалилась или папа ее уговорил, и она отпустила Катю на почту вместе с папой.
        Это был маленький фанерный ящичек. Катя взяла его осторожно — вдруг тяжелый.
        Но ящик оказался неожиданно легким. В верхней крышке были просверлены четыре дырки.
        Катин папа принес клещи с кухни, и через минуту крышка была откинута.
        — Зачем нам вата?  — удивилась мама, заглянув в посылку.
        Она сняла один слой ваты, потом еще слой, и вдруг показалось что-то костяное, круглое, темное.
        — Черепаха! Черепаха!  — крикнула Катя.
        Черепаху положили на стол. Это была маленькая черепашка с твердым красивым панцирем. Головы и ног у нее не было видно. Вероятно, она спала.
        Но вдруг панцирь вздрогнул, приподнялся, и из-под него показалась нога, обтянутая коричневой кожей, потом еще нога, потом голова на длинной, тоже коричневой шее.
        Голова стала поворачиваться в разные стороны.

        Мама налила в столовую ложку молока и поднесла к черепахиной голове. Молоко стало убывать.
        — Пьет!  — обрадовалась Катя.
        — Где же мы ее поместим?  — сказала мама.
        Черепаху поселили в Катиной комнате в коробке из-под обуви.
        — Вот тебе, Петька, подруга,  — сказала Катя скворцу Петьке.
        — Благодарю! Благодарю!  — прокричал Петька.
        Весь вечер черепаха спала и утром спала тоже.
        — Скоро у нас дома будет зверинец,  — сказала Катина мама за завтраком.

* * *

        В этот день Дорин не пришел в школу. Зато пришла Нина. Нина села за последнюю парту, где сидела раньше с ней вместе Катя, и оглянулась. И увидела Катю. Катя шла как раз к ней. Шла между колонок, улыбалась. Нина тоже заулыбалась.
        — А я сижу теперь там,  — сказала Катя и махнула рукой куда-то в потолок.
        — Где?  — сразу насторожилась Нина.
        — Она теперь с Дориным сидит,  — хихикнули сзади,  — исправляется.
        — Нин, это не я, это меня посадили.
        — Ну и что, сиди, если хочешь,  — пожала плечами Нина.
        — Нин, у меня черепаха.
        — Сиди со своей черепахой на здоровье,  — и Нина снова пожала плечами.
        — Подумаешь,  — тоже дернула плечами Катя и пошла назад к доринской парте.
        Так получилась ссора.
        Всю перемену Нина болтала с Люськой Бриш. А потом ходила с ней по коридору, обнявшись, и глядела на Катю. А Катя сразу отворачивалась.
        Катя и в самом деле принесла с собой черепаху. Черепашка тихо жила в портфеле. На большой перемене Катя стала кормить ее крошками булки, и черепаха их съела. Все стояли вокруг Кати и смотрели, даже Люська Бриш. Только Нина ушла в коридор.
        На последнем уроке Василиса Аркадьевна объявила, что Дорин болен.
        — Звонила его мама. Леву нужно навестить,  — сказала Василиса Аркадьевна.
        Класс молчал.
        — Кто хочет навестить Леву сегодня?
        Все продолжали молчать.
        — Неужели всем некогда?
        И Катя вдруг почувствовала, что все смотрят на нее. Оглянулась — никто на нее не смотрит. Все заняты своими делами: кто перо у ручки чистит, кто пальцем рисует по парте.
        — Я хочу,  — подняла она руку,  — можно мне пойти к Дорину?
        — Очень хорошо,  — сказала Василиса Аркадьевна,  — у него не опасная простуда.

* * *

        — Хорошо, что ты пришла,  — встретил Катю Дорин,  — а я думал, вдруг другой кто-нибудь.
        И сразу закашлял и постукал себя по груди:
        — Простудился, видишь. Мама не пустила.
        В комнате Дорин открыл секретер, и Катя увидела две синие гантели. Такие, только побольше, всегда возил в своем чемодане Катин дядя.
        — Вчера купил их. Мама мне денег дала, а еще вот этот эспандер купил.
        — А он зачем?
        — Чтоб рука была сильная. Сожмешь камень — пыль посыплется. Я теперь ежедневно занимаюсь спортом.
        И он начал бить кулаками подушку.
        — А мне черепаху дядя из Ферганы прислал,  — сказала Катя.
        — Черепаху? А зачем тебе черепаха?
        Он продолжал бить подушку.
        — Будет у меня жить.
        — Собаку — это я понимаю. Воспитывается любовь к животным. И собака — она друг, если большая, конечно.  — Он положил подушку на место.  — А мне скоро никто не будет страшен. Некоторым, знаешь, во сколько раз удавалось увеличить силу? В пять и две десятых.
        Тут вошла мама Дорина. Она, оказывается, давно уже пришла, раздевалась в прихожей и все слышала.
        — Культурный человек,  — сказала она,  — не должен применять силу. Он должен действовать методом убеждения. Правильно я говорю?
        — Правильно,  — покраснел Дорин и убрал гантели в секретер, а подушку поправил еще раз.
        — Катя, вам давно дали квартиру в новом доме?  — спросила доринская мама.
        — Давно. Три года назад.
        — А мы скоро уедем.
        — Да-да. Нас переселяют.
        — Почему?
        — По плану реконструкции микрорайона,  — выговорил Дорин важно.
        — По крайней мере, у нас будет ванна,  — сказала его мама.

* * *

        — Здравствуй, девочка,  — сказал кто-то рядом с Катей на улице. Катя оглянулась: стоит парень, улыбается, и лицо у него знакомое.
        — А я к вам иду все-таки вожатым. Весь цех ходатайствовал.
        И Катя его узнала.
        — А потом повезу вас в Выборг. Хотите в Выборг на экскурсию?
        — Хочу,  — сказала Катя,  — я люблю в поездах ездить.
        — На автобусе поедем. На нашем заводском автобусе.
        — На автобусе я тоже люблю. А у меня черепаха есть. Хотите, покажу? Она из Ферганы.
        — Да ну?  — удивился парень.  — Она не простудится?
        — Не знаю,  — испугалась Катя.
        Она все-таки открыла портфель и вынула черепаху. Черепаха или спала, или просто съежилась от холода. Один панцирь, ни головы, ни ног.
        — Талантливая у вас черепаха,  — сказал парень и пальцем погладил черепаху по спине,  — знает, когда выглядывать.
        — А мы вас часто вспоминаем.
        — Вспоминаете?  — обрадовался парень,  — меня друг отговаривал, а я — нет, говорю, пойду.
        Тут подъехал автобус, и парень побежал к нему. Он встал на подножку, помахал Кате рукой, и автобус тронулся.

* * *

        Через несколько дней Дорин выздоровел.
        Он пришел в класс рано, посидел рядом с Катей просто так, ничего не делая, потом начал доставать учебники. И вдруг вместе с учебниками он вынул какой-то футляр, очевидно, с очками.
        Вынул и сразу спрятал назад в портфель.
        — Что это у тебя? Очки, да?  — спросила Катя.
        — Так, ничего особенного,  — сказал Дорин и стал заталкивать портфель в парту.
        Потом он спросил:
        — А если бы я надел очки, что бы тогда было?
        — Не знаю,  — удивилась Катя.
        — Может быть, у меня в самом деле очки?
        — Ну и что?
        — Может, мне их носить теперь нужно? Для исправления зрения.
        — Носи на здоровье. Конечно, носи.
        — Я тебе их покажу сейчас, только ты молчи.
        Дорин снова достал футляр и раскрыл его под партой.
        — Ой, какие интересные. Можно я примерю?
        — Тихо,  — оглянулся Дорин,  — увидят.
        На уроке он один раз надел эти очки, но сразу снял и оглянулся на класс. Никто на него не смотрел. Он надел снова. Снова снял.
        — Лева Дорин, ты хочешь что-нибудь сказать?  — спросила Василиса Аркадьевна.
        — Ничего. Я ничего не хочу сказать,  — испугался Дорин.
        — Тогда не скрипи партой.
        — Это я скриплю. Я нечаянно,  — сказала Катя.
        — Вот как?  — удивилась Василиса Аркадьевна и повернулась к доске.
        — Ты теперь как этот…  — сказала Катя. Она никак не могла вспомнить какого-нибудь великого человека в очках.
        — Как кто?
        — Как Лобачевский,  — сказала она, хотя ни разу не видела, как выглядит Лобачевский на портрете. Она только слышала о нем по радио вчера вечером.
        На следующем уроке Дорин надел очки и больше уже не снимал. Но в коридоре и по улице он ходил без очков.

* * *

        В классе давно просили Катю, чтобы она принесла скворца Петьку. И Катя решила принести. Она несла клетку осторожно, клетка была завернута в мамин вязаный платок, чтоб Петька внутри не замерз.
        Петька все-таки замерз. Или настроение было у него плохое. Он ничего не говорил, сколько ни просила его Катя. И все ребята просили. Кричали вместо него друг другу «здравствуйте» заводными механическими голосами, а Петька молчал. Он сидел в клетке, съежившись, ни на кого не глядел и лишь иногда переступал ногами.
        — Наврала ты все,  — говорили некоторые ребята Кате.
        Но другие еще верили.
        И тут вбежал Симоновский. Тот самый Симоновский, который однажды увел класс на «Шпиона лови в себе».
        — Ух и фильм! Такой фильм!  — закричал он прямо у двери.
        — Где? Какой?
        — Шведско-итало-немецко-американский.
        — Про что?  — шумели ребята.  — Как называется?
        — Называется «Никто, нигде, никогда». Я его летом видел с родителями на просмотре.
        — Когда идет, сегодня?
        — Сегодня. Только сегодня и идет. На два и на четыре билетики уже проданы. Вчера успели.
        И тут все забыли, как плохо было в тот раз, после того фильма. Снова все решили сбежать с четвертого урока, с пения.
        Молчал, как всегда, один Дорин, да Катя. Она все еще уговаривала скворца сказать что-нибудь. Но скворец молчал.
        А перед третьим уроком к Дорину в коридоре подошел учитель пения.
        — Дорин, я хочу тебя попросить. Ты приведешь на урок всех в зал?  — спросил учитель.
        Дорин молчал.
        — Ты слышал? Ты приведешь?  — спросил снова учитель.
        — Не знаю,  — сказал Дорин.
        — Как это ты не знаешь?  — удивился учитель.
        И Дорин все ему рассказал. И растерянный учитель пошел сразу к завучу. А Дорин пошел в класс. В классе тоже все рассказал.
        — В этот раз мы тебе не простим!  — возмутились ребята.
        — Председатель! Не председатель ты, а предатель!  — кричали некоторые.
        И только Катя стала его защищать.
        — Он же правду сказал?
        — Ну и что?  — кричали ей.
        — Что, он врать должен был, что ли? Ведь правду же?
        — Ах правду, ах так?
        — Да, так!
        Вошел завуч. Все его сразу увидели и замолчали. Одна Катя стояла спиной к двери и продолжала кричать.
        — Ермолова,  — сказал ей завуч.
        Но она не слышала, а все кричала:
        — Да, так! Да, так!  — И даже показывала язык.
        — Ермолова!  — сказал завуч громко.
        Катя наконец услышала и замолчала.
        — Вот кто главный закоперщик, оказывается,  — показал завуч рукой на Катю,  — а мне говорили, что она исправляется. Ты хотела пойти в кино вместо уроков? Сходи. А вечером часов в пять приведешь ко мне родителей.
        Катя молчала. Все молчали тоже.
        — Ну, что ты стоишь? Марш из класса!  — крикнул завуч неожиданно тонким голосом.
        И Катя в тишине стала убирать учебники в портфель. И все получалось у нее очень громко и неуклюже. Потом она закутала платком клетку. А все стояли у парт и молчали. Прозвенел звонок. А все стояли, не сходя с мест, и завуч стоял и молчал.
        Катя вышла в коридор. Пошла по лестнице. Вверх, навстречу ей бежали в свои классы опоздавшие ученики, вероятно, из буфета.
        Катя медленно одевалась. Потом ей было никак не открыть дверь, потому что мешала клетка. Потом дверь все-таки открылась. Катя вышла на улицу, а дверь громко хлопнула. И хлопнула еще раз. Катя оглянулась. Ее догонял Дорин.
        — Я тоже с тобой,  — сказал он и засмеялся.
        — Ты?  — удивилась Катя,  — а тебя за что?
        — Ни за что. Я сам.
        — Как так сам?
        — Я чихнул специально шестнадцать раз подряд, и Василиса Аркадьевна отпустила. Чтоб другие не заразились. Нос до сих пор болит. Так я себя чихать заставлял.
        — Зачем?  — удивилась Катя.
        — Мы вместе к твоим родителям пойдем, чтобы они поверили.
        И они пошли домой к Кате. Дорин нес Катин портфель, а Катя несла Петьку.

        Родители, конечно, работали, и дома никого не было.
        Катя повесила клетку на место, а потом сказала:
        — Пошли на санках кататься.
        Они катались с деревянной горки сначала по очереди, потом вместе, потом снова по очереди. А на улице было так светло, и небо вокруг все синее. И яркое солнце. Оно было очень ярким, но чтобы почувствовать тепло от него, нужно было долго стоять, замерев, и только тогда солнце начинало греть щеку.
        На санках кататься им скоро надоело,  — каждый раз поднимать за собой. И они стали кататься стоя, держась за руки. Катя не упала ни разу, а Дорин часто падал, но сразу вскакивал и смеялся.
        Потом они грелись у Кати дома, кормили черепаху простоквашей, а потом Катя повела Дорина в зоомагазин. В зоомагазине было тепло, и Катя долго стояла около разноцветных рыбок, плавающих между водорослями в аквариумах.
        Дорин все удивлялся, как плохо здесь в зоомагазине пахнет. А Кате наоборот этот запах нравился, и она постояла бы еще около змей, если бы не Дорин.
        Они вышли на улицу, и Дорин вдруг хлопнул себя по лбу.
        — Ну, я! Эх, я! И как я сразу не сообразил!  — стал удивляться он.  — Как же я сразу не пошел к завучу.
        — Так он тебе бы и поверил.
        — Поверил бы, точно поверил. Он всегда говорит: «Справедливость — главное в воспитании детей». Это я сам слышал.
        И они пошли в школу без Катиных родителей.
        — Нет, не поверит. Хуже еще будет,  — говорила Катя дорогой,  — и ябедать придется.
        — Про кого ябедать-то,  — говорил Дорин,  — весь класс захотел. А ты — нет.
        — Вообще-то я тоже хотела.
        Завуча они встретили на лестничной площадке. Он нес куда-то связку указок.
        — Ермолова,  — сказал завуч, уперевшись указками в Катю,  — прости, Ермолова, я ошибся. Твой класс понял ошибку и все мне рассказал.
        Он протянул Кате свободную от указок левую руку.
        — Ты — справедливая девочка, Ермолова. Справедливость — это главное.
        А Кате вдруг захотелось заплакать. Слезы потекли сами. Она отвернулась, достала платок из рукава и громко всхлипнула. Всхлипнула и побежала вниз под лестницу, где плачут всегда девчонки, девчонки всей школы.
        — Вот ведь как,  — сказал завуч и рассыпал указки. И они вместе с Дориным долго их собирали на полу, складывали.
        А потом Дорин ждал Катю у лестницы. Мимо проходили какие-то девчонки, косились на Дорина, потому что это ведь было девчоночье место — под лестницей, но Дорин терпеливо ждал.
        Наконец Катя вышла, она прошла мимо, как будто и не заметила его.
        — Катя,  — сказал Дорин.
        — Подумаешь, справедливость,  — сказала Катя.
        — Пойти к твоим родителям?  — спросил снова Дорин, хотя идти к родителям было теперь уже ни к чему.
        — К каким еще родителям? Я сейчас и не домой совсем иду. Я к одной девочке иду.
        И Катя повернулась к Дорину спиной.
        А Дорин вздохнул и пошел домой. Он шел по улице один и все вздыхал.
        Самый несправедливый конец в этой истории был для Дорина.

* * *

        Катя нашла три рубля. Шла из школы и перед самым домом нашла. Видит — бумажка, хотела наступить, а это были деньги.
        Впереди на улице было два человека. «Наверно, они потеряли»,  — подумала Катя и побежала их догонять.
        — Дяденька, вы потеряли три рубля?  — подбежала она к одному человеку.
        — Нет, я потерял тридцать рублей. Тридцать рублей я потерял сегодня на этом деле,  — сказал человек, не оглядываясь на Катю.
        — А три рубля вы не теряли?
        Человек остановился.
        — Какие еще три рубля! Какие тебе нужно три рубля, я спрашиваю?  — закричал он неожиданно.
        — Я не знаю,  — сказала Катя, испугавшись.
        — Ну и иди от меня.
        И Катя пошла. Она догнала второго человека.
        — Вы не теряли деньги?  — спросила она, догнав.
        — Деньги? Много денег?  — остановился сразу второй человек.
        — Много,  — сказала Катя, потому что три рубля было для нее в самом деле много.
        — Сейчас посмотрим,  — и человек стал рыться в карманах.
        Сначала он вывернул карманы из пальто. Там не было ничего, кроме пыли и мятого трамвайного билета. Потом он расстегнул пальто и вывернул карманы пиджака. А Катя все смотрела. Потом он расстегнул пиджак и вывернул карманы брюк. Во всех карманах было пусто.
        — Значит, вы потеряли?
        — Потерял? Нет, ничего я не терял. У меня их и не было, денег. Говоришь, много нашла?
        — Три рубля.
        — Мне нужен весь мир,  — сказал человек, застегиваясь,  — или ничего. А на деньги, ты знаешь, купи знакомым подарки.
        И Катя решила купить.
        Никогда в жизни у нее не было столько денег. Мама ей давала на праздники тридцать копеек — и все.
        Катя зашла в магазин «Галантерея». Можно купить папе бритвенный прибор — вон как сверкает. Но папа бреется электробритвой. Ему прибор ни к чему.
        А маме можно купить духи. Или нет, духи дорого стоят, лучше одеколон — огромная бутылка, а всего рубль.
        Катя ничего не купила и пошла на базар. По дороге был еще книжный магазин. На витринах лежала книга «Будьте здоровы». И Катя решила подарить эту книгу Дорину, если останутся деньги. А если еще деньги останутся, то купить для скворца Петьки специальные семечки и что-нибудь для черепахи.
        На рынке Катя тоже не нашла ничего подходящего.
        А на улице к ней подбежала собака. И стала нюхать Катину ногу.
        Катя нагнулась к собаке и погладила ее спину. А собака вдруг потянулась к деньгам и схватила половину трех рублей.
        — Отдай,  — сказала Катя и потянула на себя.

        Собака зарычала на Катю и перехватила деньги до самой Катиной руки. Потом вдруг дернула, и у Кати остался один только уголок от денег.
        Собака отбежала в сторону.
        — Отдай деньги, я на них подарки куплю,  — шагнула Катя к собаке.
        Но собака отбежала еще дальше, косо оглядываясь на Катю.
        Тут мимо проехала машина. В машине бились и грохали пустые бидоны. От этого грохота собака побежала по улице большими прыжками.
        Так Катя и не купила ни одного подарка.
        Она даже не сказала про эти деньги ни дома, ни Дорину на другой день. Еще не поверили бы.

* * *

        Пионервожатый пришел вовремя.
        На заднюю парту рядом с Ниной, с бывшей Катиной подругой, села Василиса Аркадьевна. А в другом углу, на стульях — завуч и старшая пионервожатая.
        Затем Дорин прочитал план, написанный Василисой Аркадьевной. Спросил кто «за». «За» были все.
        И тогда пионервожатый сказал про Выборг.
        — Хотим, конечно, хотим!  — зашумели все.
        — На лыжах покатаемся!  — кричали ребята.
        — Не на лыжах, а с городом,  — заспорили девочки,  — с городом познакомимся!
        — Тихо!  — сказал пионервожатый. И взглянул сначала на свои руки, а потом на пол. Взглянул и убрал руки за спину.
        — На лыжах, конечно, на лыжах!  — продолжали шуметь ребята.
        — Вам сада мало, что ли!  — спорили девочки.  — Будем с архитектурой знакомиться, с культурной жизнью.
        — Тихо!  — сказал снова пионервожатый, выставил руки вперед и с удивлением посмотрел на эти свои руки.
        А ребята продолжали шуметь. И пионервожатый (он стоял посередине класса) растерянно качнул головой и снова посмотрел на руки. Наверно, он опять готовился сделать стойку.
        — Ну, знаете,  — стукнул стулом завуч.
        И все мгновенно замолчали, и было слышно, как в кармане у пионервожатого пересыпается мелочь, потому что пионервожатый сразу сунул руки в карманы и смущенно заулыбался.
        — Ведь мы же с вами беседовали,  — сказал завуч при всем классе пионервожатому.
        — Беседовали,  — вздохнул пионервожатый.
        Он опустил голову, а все продолжали молчать.
        — Придется нам все-таки подыскать другого товарища.
        — Но я не хочу, чтоб другого… У меня и братьев не было, и сестры, и во всем нашем доме ребят не было.
        — Может, вам лучше стать акробатом?  — спросила старшая пионервожатая.  — Вы, говорят, прекрасно делаете стойку.
        — Знаю, что прекрасно, у меня разряд.
        — Возьмите у нас кружок, акробатический. Там стойка очень необходима, и ребята будут. А пионервожатым — другого.
        — Нам не надо другого,  — хотела сказать Катя, но пионервожатый вдруг задумался.
        — А как же Выборг?  — спросил он, сдаваясь.
        — Выборг само собой,  — сказал завуч,  — но только без стойки,  — погрозил он пальцем.

* * *

        В это утро Катя вдруг узнала, что солнце греет.
        Солнце проходило сквозь стекло в автобус, и щека стала очень даже теплой. А рядом сидел Дорин и спал. У него несколько раз падала шапка, Катя ее поднимала, а Дорин не просыпался.
        Спереди, сзади сидели все ребята их класса. Были еще Василиса Аркадьевна, бывший пионервожатый и две родительницы из родительского комитета.
        Автобус ехал очень быстро. Он даже соревновался с электричкой, но потом шоссе пошло в сторону, а когда снова приблизилось к железной дороге, электрички уже не было, так что неизвестно, кто кого обогнал.
        Выборг появился неожиданно, и все ему очень обрадовались, хотели сразу пойти по городу, но Василиса Аркадьевна подвела сначала к столовой.
        Столовая только что была пустая. А тут сразу все столики оказались занятыми. Другие взрослые посетители встали в очередь и, облизываясь, принялись разглядывать меню.
        Ребята взяли по чаю и развернули завтраки, которые сделали их мамы.
        Еды осталось много, и после чая ее сложили в общий чемодан.
        А потом пошли в библиотеку.
        Почему пошли сразу именно в библиотеку — неизвестно. Если бы пошли сначала куда-нибудь в другое место, то ничего особенного дальше с Катей, наверно, и не случилось бы.
        Здание библиотеки было разрушено войной и снова восстановлено. В этой библиотеке у Кати вдруг оторвалась верхняя пуговица от пальто.
        — Вы идите, я догоню,  — говорила она всем, доставая нитку и иголку, которые всегда у нее были с собой.
        Все ушли. Один Дорин остался. Он стал рассматривать таблицы про рост числа читателей по сравнению с дореволюционным временем.
        А когда Катя пришила пуговицу и они вышли на улицу, класса вдруг не оказалось поблизости. И слышно его нигде не было. Кругом был сад и ни одного прохожего.
        — Они, наверно, там,  — показала рукой наугад Катя. Дорин пошел за ней.
        Но там парк кончился и начались новые дома.
        — Тогда там,  — показала Катя в обратную сторону.
        Они пошли назад, но вместо библиотеки пришли к старинным зданиям, а когда обошли их кругом, то заблудились совсем.
        — Кто потеряется, пусть идет в милицию и не волнуется,  — вспомнил Дорин слова Василисы Аркадьевны.
        — Нет, в милицию я не хочу.
        Они стали ходить наугад, и то выходили к памятнику Ленина на площадь, то вдруг оказывались на железнодорожном вокзале.
        А солнце стало таким теплым, что можно было встать у стены и загорать. Отовсюду сверху капала вода, растекалась по тротуарам, а Кате захотелось пить, но ни лимонада, ни мороженого нигде не было.
        Дорин подпрыгнул и сорвал с забора сосульку. И себе сорвал. Они шли дальше и лизали эти сосульки.
        На скамейке сидел мальчик. Он ловил солнце увеличительным стеклом и прожигал свою шапку. От шапки поднимался дым.
        Мимо них по улице два раза промчалась гоночная машина номер семьдесят два. Она была вся такая забрызганная, будто за ней начали гнаться еще с осени.
        Потом они увидели музей краеведения. В музее было пусто. Только экскурсовод сидел у входа с секундомером и считал свой пульс.
        Он обрадовался посетителям и принялся рассказывать всю историю города. Он сказал, что Выборг — это древний русский город и что некоторые финские племена, которые здесь жили, постоянно хотели присоединиться к России, но им всегда мешали это сделать иноземные захватчики. А с той косой башни на базарной площади ничья невеста не бросалась, как болтают разные старухи, а просто там Василий Шуйский договаривался со шведами идти воевать против Лжедмитрия.
        Потом, когда снова вышли из музея, оказалось, что на улице лужи.
        И Дорин вдруг поскользнулся и упал в одну такую лужу.
        Он сразу вскочил, и было заметно, что ему стыдно: как это он вдруг сам по себе сел в лужу.
        — Ладно,  — сказал он про пальто,  — высохнет — очистится.
        — Ничего не очистится. Что же, ты по городу будешь грязным ходить?  — и Катя завела его в парк, стала счищать грязь.
        — Хватит,  — говорил Дорин,  — хватит.
        Но Катя его не слушала, а счищала грязь своим носовым платком.
        И вдруг напротив парка на улице остановился автобус, из автобуса выскочили все ребята их класса и кинулись к ним.
        — Это вы нарочно потерялись? Скажите мне честно,  — допытывалась потом родительница из родительского комитета, когда автобус поехал в Ленинград.
        И хоть Катя говорила, что нет, не нарочно, и даже показывала ту верхнюю пуговицу на пальто, родительница не очень верила и качала головой.

* * *

        — Неужели нельзя поближе?  — спросила Катя.
        Они с Дориным шли из школы к доринскому дому.
        — Мама не хочет. В старом фонде нет ванны, а мама о ней мечтает.
        — И ехать оттуда час.
        — Час и сорок минут,  — поправил Дорин,  — там новая школа. Мама говорит, прямо с понедельника.
        — А меня кто исправлять теперь будет?
        — Не знаю.
        Они долго шли молча, потом Дорин сказал:
        — Если хочешь, я буду приезжать в воскресенье тебя исправлять.
        — У тебя музыкальная школа в воскресенье.
        — Да, до трех. Ух, она мне надоела!
        — Почему?
        — Не знаю. Надоела, и все, там многим надоедает. Если б для культурного человека было не обязательно, я бы…
        — А в четыре ты обедаешь.
        — Да, потом обед. Час сорок к тебе и час сорок назад — три часа двадцать минут.
        — Если ты выйдешь из дома в пять, ты не успеешь.
        — Да, в восемь я должен быть дома.
        — У нас скоро телефон поставят. Можно воспитывать меня по телефону.
        — Придется по телефону.
        — Или мы будем видеться посередине.
        — По какой середине?
        — Посередине твоей дороги. На площади у метро. Тогда тебе не час сорок, а только час, и мне всего сорок минут.
        Они пришли домой к Дорину. Дома никого не было, и Катя стала помогать укладывать доринские книги.
        — Это дневник, видишь? У тебя есть личный дневник?
        — Начинала два раза, потом бросала.
        Дорин показал свой дневник. У каждой записи стояла мамина пометка, правильная запись или нет.
        В конце дневника записи были маленькие, по одному предложению.
        «Сегодня я был на дне рождения у Кати Е.».
        И мамина пометка: «Не вижу подробного рассказа».
        «Вчера купил гантели, а сегодня заболел, и Катя Е. приходила меня навестить».
        Здесь уже маминой пометки не было.
        «Был на экскурсии в городе Выборге. Это красивый город. Потерялся случайно вместе с К. Е.».
        Дневник на этой записи обрывался. В последние дни Дорин ничего не писал.
        — Знаешь, я хотел тебя попросить,  — сказал Дорин.
        — Что?
        — Только если она тебе не очень нужна.
        — Что? Конечно, не очень.
        — Подари мне, пожалуйста, черепаху.
        — Хорошо.
        — Ты не думай. Я буду ее кормить.
        — Хорошо, я принесу ее завтра.
        — А я подарю «Таинственный остров». Ты ведь его не читала?
        — Нет еще.
        Дорин достал книгу из секретера, завернул ее в газету.
        — Только я ничего на ней не написал. То есть написал.
        Он снова развернул книгу.
        «К. Е. от Л. Д.» прочитала Катя на первой странице.
        — Спасибо,  — сказала она тихо.
        Она пошла надевать пальто.
        Дорин стоял у стены и смотрел в сторону.
        Она вышла, а Дорин все не запирал дверь, так и стоял у стены, так и смотрел в сторону.

* * *

        На улице из подворотни навстречу Кате вышел Козодой. Он приближался к ней медленными шагами, и она хотела повернуться и перебежать на другую сторону или просто завизжать, как в первом классе: «Мама!» Но ничего такого не сделала.
        Козодой подошел к Кате и, вероятно, забыл слова, которые думал ей сказать, стоял и молчал. И Катя тоже молчала. Тут можно было шагнуть в разные стороны и пойти своими дорогами: столкнулись случайно и разошлись, и Катя уже хотела это сделать, но Козодой вдруг сказал:
        — А этот-то, Дорин, уезжает.
        — Сама знаю,  — сказала Катя.
        Козодой сунул руки в карманы и вдруг спросил:
        — Ты зачем на меня тогда так смотрела?
        — Когда?  — удивилась Катя, потому что на Козодоя она никогда специально не смотрела.
        — Летом, когда я обыграл всех в ножички у вас во дворе.
        — Я не помню, я не смотрела.
        — Как же не смотрела, когда из окна все время только на меня и глядела.
        — Я летом на Украину ездила,  — вспомнила Катя,  — меня летом и дома не было, а у нас жила Ира, моя двоюродная сестра, Ира из Иркутска.
        — Из какого Иркутска?
        — Из обыкновенного. Моя сестра Ира, дочь дяди Юры.
        — А ты?
        — А я на Украине.
        — Все лето?
        — Даже в школу опоздала.
        Козодой вдруг замигал глазами и вытащил из карманов руки. Он убрал их за спину, потом провел ими вдоль пальто, потом стал откручивать пуговицу.
        Он стоял так перед Катей молча, и Катя сказала:
        — Я пойду.
        Он не ответил.
        Потом вдруг повернулся и побежал по улице. Он бежал, наталкиваясь на взрослых прохожих, спотыкаясь об их ноги, и скоро скрылся совсем.

* * *

        Утром на улице был мороз. Катя почувствовала его еще под одеялом.
        А потом, когда она заплетала косы, по радио объявили, что в школу идти не надо.
        — Ура,  — сказала Катя,  — сейчас гулять пойду.
        — Никуда гулять ты не пойдешь,  — рассердилась мама,  — в школу нельзя, значит, и на улицу нельзя.
        Родители ушли на работу, а Катя осталась дома.
        А вечером в шесть часов переезжал в новый дом Дорин. И ждал черепаху. Черепаха весь день сегодня спала и есть почти ничего не стала, только чуть попила.
        А мама все не возвращалась. Наконец она пришла и стала греть обед. Было уже пять часов. Потом половина шестого.
        Вернулся папа.
        — Мам, сегодня Дорин же уезжает.
        — Ну и что?
        — Я ему черепаху обещала.
        — Приедет в вокресенье в гости — возьмет.
        — У него музыкальная школа в воскресенье.
        — Тогда в каникулы.
        Катя ушла в комнату. На кухне мама доставала тарелки. Катя стояла у окна. Глядела во двор. Двор был пуст.
        Вдруг подошел сзади папа.
        — Залезай быстро в пальто,  — папа принес его из прихожей,  — быстро, пока мама не слышит.
        Он пошел в прихожую, затопал там, зашумел, встал у двери на кухню.
        Катя бежала через двор и боялась оглянуться на свои окна.
        Потом она бежала по улице к доринскому дому. Правой рукой в кармане она держала черепаху. Даже завернуть ее не успела.
        От дома Дорина отъехал грузовик.
        Неужели они?  — испугалась Катя.

        Люди вокруг шли, закутавшись в воротники и шапки. А Кате совсем не было холодно. Она подбежала к доринской двери и стала звонить.
        Она звонила долго, пока не заболел палец. Никто не подходил.
        Вдруг раздался шум. Потом смолкло. Потом снова зашумело и открылась дверь напротив. Вышел человек.
        — В будущем, все у нас в будущем,  — говорил этот человек кому-то за дверь, а тот, кому он говорил, смеялся женским голосом.
        Потом дверь захлопнулась.
        Потом побежал кто-то сверху. Он бежал долго и никак не мог добежать до нижнего этажа. Катя все звонила, хотя уже знала, что за дверью никто не живет.

* * *

        А назавтра Дорин пришел в школу.
        Он сидел за своей партой и, когда Катя вошла, улыбался.
        — А я остаюсь, понимаете, я остаюсь!  — говорил он.
        — Пошли ко мне после школы,  — сказала Катя,  — черепаха-то у меня.
        — Весь план реконструкции изменили. Мы едем только через год,  — радовался Дорин.
        — А у нас машина в дом врезалась,  — сказал кто-то.
        — А у нас человек в окно выпал.
        И все стали слушать про человека.
        А Дорин продолжал улыбаться.
        — Хорошо, что ты остаешься,  — сказала Василиса Аркадьевна,  — Катя у нас исправилась. Ты ведь исправилась, Катя?
        — Не знаю,  — сказала Катя.
        — Теперь мы сделаем вот что: Катю пересадим назад на старую парту, а к Леве посадим Нину. Ее тоже нужно исправить.
        Катя даже не поняла сначала, так она не ожидала все это услышать.
        — А я? Василиса Аркадьевна, как же я?  — спросила она.
        — Ты на свою старую парту…
        — Я еще не до конца.  — Катя хотела сказать исправилась, но Дорин ее подтолкнул, чтоб она замолчала, и она замолчала.
        — Я придумал,  — сказал он на перемене,  — словами здесь не поможешь, здесь надо действовать.
        — Никак теперь не поможешь. Я ведь в самом деле изменилась.
        — Ничего ты не изменилась. Вот я — изменился, это да. Ну, слушай, докажи Василисе Аркадьевне, что ты не исправилась, окно разбей, что ли.
        — Окно не стоит, холодно.
        — Да, окно не стоит. В общем, придумай.
        — Попробую.
        — Нет, я в самом деле так исправилась, что ничего не могу придумать. Придется мне пересесть.
        — Ну, тогда я придумаю.
        И Дорин придумал.
        — Кто вывинтил все лампочки в классе?  — спросила Василиса Аркадьевна на следующем уроке.
        — Я!  — вскочила Катя,  — я их вывинтила.
        — Но ты же маленькая,  — удивилась Василиса Аркадьевна,  — как же ты достала?
        — А я на парту залезла.
        — Ты, Катя, честная девочка. Это, конечно, нехорошо, то, что ты сделала. Но я прощаю тебя за честность.  — Тут Василиса Аркадьевна улыбнулась.
        А Катя безрадостно молчала.
        — Где мел? Куда делся весь мел?  — удивилась Василиса Аркадьевна через пять минут, и с недоверием посмотрела на Катю.
        — Ага, это я. Я его в окно выкинула.
        — В какое окно?
        — Вот в это, кинула через форточку. И чуть стекло не разбила.
        Василиса Аркадьевна подошла к стулу, ощупала сиденье и осторожно села.
        И вдруг сзади в правом углу класса раздалось мяуканье. Василиса Аркадьевна привстала, все тоже вскочили и увидели рыжего котенка. Котенок бежал между рядами.
        И Катя и Дорин видели его впервые.
        — Ермолова?..  — спросила Василиса Аркадьевна.
        — Не знаю,  — испуганно сказала Катя.
        А котенок бегал между партами, и к нему со всех сторон тянулись ребята.
        В это время в конце коридора раздался громкий лай собаки.
        — Вот повезло,  — шепнул удивленно Дорин,  — хоть она к нам и не относится, из кружка собаководов сбежала, наверное.
        Лай делался все громче, приближаясь к Катиному классу. В коридоре захлопали двери, заговорили учителя.
        — Ну, Ермолова,  — подняла руки вверх Василиса Аркадьевна, и было заметно, что она с трудом удерживается от смеха,  — вижу, ты исправилась недостаточно, Ермолова. Будешь по-прежнему сидеть с Дориным. А ты, Дорин, почему улыбаешься?  — сказала она уже строго.  — Где твое исправляющее влияние?
        — Не улыбайся,  — шепнула Катя,  — где твое исправляющее влияние?

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к