Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Вольф Сергей: " Лети Корабль Мой Лети " - читать онлайн

Сохранить .

        Лети, корабль мой, лети! Сергей Евгеньевич Вольф

        Сборник рассказов Сергея Вольфа.

        Сергей Евгеньевич Вольф
        Лети, корабль мой, лети!
        

        Без кондуктора

        Автобусы — это вещь. Папа говорит: «Возникают мысли о далёких странствиях и необозримых горизонтах».
        Я, когда еду, иногда… тоже… о горизонтах.
        Наша школа от меня две остановки. Мы с Федькой всегда пешком ходим. Сначала бежим до угла — кто быстрей, а потом уже спокойно, а тот, кто проиграет, кто последним прибежит, тот несёт портфель другого до самой школы. Если вы видите утром толстого человека с двумя портфелями — это Федька.
        А когда мы опаздываем,  — едем на автобусе, две остановки. У нас теперь автобус «без кондуктора». Сам себе билет отрываешь, а водитель сам остановки объявляет, без всякого кондуктора. У него в кабине возле головы такая штука висит — микрофон, и он в него говорит, а усилители усиляют. Получается громко и здорово.
        Однажды мы с Федькой побежали до угла — кто быстрей, и я прибежал первым, потому что он вообще слон и ещё он упал. Я его долго ждал на углу, потом он подошёл, и я сказал:
        — Вот тебе портфель, мой дорогой.
        А он сказал:
        — Фигос под нос.
        А я говорю:
        — Не совсем ясно, почему.
        А он говорит:
        — Было нечестно.
        А я говорю:
        — Тоже не совсем ясно.
        А он говорит:
        — Было скользко.
        А я говорю:
        — Ну и что же? Мне тоже было скользко.
        А он говорит:
        — А мне было скользее, я…
        А я говорю:
        — На.
        А он говорит:
        — Н-на!  — и как бацнет мне по голове портфелем.

        Потом мы оба упали в снег, а потом нас кто-то за воротники поднял из снега и сказал:
        — Нарушение порядка — раз. Все дети давно в школе — два.
        Мы тогда с Федькой немного повернулись, немного стукнулись носами и увидели милиционера.
        Тогда Федька запыхтел, как слон, и ка-ак дёрнется от милиционера. Сам выдернулся и меня выдернул, потому что мы нечаянно сцепились крючками, которые на пальто, у воротника. И побежали скорей на автобус, чтобы в школу не опоздать, и Федька первый раз в жизни прибежал со мной наравне, потому что мы так крючками и не расцепились.
        Потом мы расцепились, подошёл автобус, мы в него залезли — а кондуктора нет. Это во-первых.
        Во-вторых, сидит дядька в очках и в шляпе.
        В-третьих, кто-то поёт.
        Федька сказал:
        — Неужели кондуктор простудился?
        В шляпе говорит:
        — Это новое в нашей жизни — автобус без кондуктора.
        Я сказал:
        — Наконец-то и у нас. А кто это поёт?
        Федька сказал:
        — Плакать хочется, какая песня. Душещипнутельная.
        В шляпе сказал:
        — Это этот чёрт поёт. Водитель. Поёт уже пятую остановку. Остановки не объявляет. Я не знаю, где мне сходить.
        Я говорю:
        — Как поёт! Как поёт! И как ясно слышно!
        Шляпа говорит:
        — У него там, у чёрта, микрофон. А вон, видите, ящички — это динамики. Я инженер, мне это понятно. Но он в микрофон объявлять остановки не хочет. Он петь хочет. От кольца поёт.
        — Ох и песня!  — сказал Федька.  — Хочется петь вместе с ним.
        — Федька!  — заорал я.  — Сходить! И так одну остановку проехали. В школу ведь.
        — А мне-то как быть!  — сказала шляпа.
        Но мы уже выскочили.
        С тех пор я стал в школу только на автобусе ездить, на этом самом — «без кондуктора». Даже если Федьки не было,  — всё равно ехал. Я даже одну остановку в другую сторону шёл, чтобы подольше послушать, как наш водитель поёт. Он всегда в одно и то же время ездил. Тем, кто знал, где сходить, очень нравилось, как он поёт, а остальным, кто не знал,  — нет: он ведь остановку часто объявлять забывал. Многие ругались и говорили, что надо бы написать жалобу. Несколько раз так говорили, представляете?
        Тогда мы с Федькой однажды пораньше поехали на кольцо и разыскали его.

        — Здорово,  — сказал я ему.  — Это — я, а это — Федька.
        Он вытер тряпкой руки и поздоровался с нами за руку.
        — Чем могу быть?..  — сказал он.
        — Они на тебя жалобу хотят написать,  — сказал я.  — За то, что ты поёшь, а остановки не объявляешь.
        — Уже,  — сказал он.  — Уже пришли три жалобы.
        — Ты пой куда-нибудь в сторону,  — сказал я,  — куда-нибудь влево. Чтобы не в микрофон.
        — Мне вперёд смотреть надо,  — сказал он.
        — Ну тогда ты пой потише,  — сказал я.  — А мы будем поближе к тебе садиться.
        — Нет,  — сказал он.  — Это я не могу. Песня есть песня. Кое-где её надо петь тихо, а в основном — громко.
        — Ну, хорошо, ладно,  — сказал я,  — пой громко, но объявляй ты остановки.
        — Сам бы рад, сам бы рад,  — сказал он.  — Но вы ведь заметили? Не всегда выходит. Трудно оторваться от песни.
        Я сказал:
        — Беда.
        И Федька сказал:
        — Вариантов нет.
        — Ну, пора,  — сказал водитель.  — Пошли в машину. Вам куда?
        — Нам до школы,  — сказали мы.
        И пока мы ехали, он всё пел грустную песню про какого-то водителя, про то, что дождь идёт, а ехать ещё тыщу километров и кругом ночь.
        А потом наш водитель пропал. Я его месяца два не видел. Я по-всякому его искал, я даже одно целое воскресенье на остановке стоял и ждал его машину. Она долго не шла, потом пришла, и там сидел другой водитель и не пел.
        А однажды весной мы с Федькой шли с баскетбола, и вдруг Федька как заорёт:
        — Смотри кто!
        Я смотрю — а это наш водитель, шикарный такой, в красной ковбойке и белых туфлях.
        — Здорово!  — закричал я и стал трясти ему руку.  — Узнаёшь?
        Он сначала сделал большие глаза, а потом заулыбался и стал тоже трясти нам руку, мне и Федьке.
        — Ну как?  — спросил он.
        — Когда как,  — сказал Федька.  — Иногда, знаете, как скучно без вас ехать.
        — Куда ты делся?  — сказал я.
        — Уволили,  — говорит.  — Сняли с работы.
        — Не попоёшь теперь,  — сказал я.
        — Ну нет, ну нет,  — говорит.  — Я теперь в кружке пою, между прочим.
        — Раньше не мог что ли?  — говорю я.  — Чтобы в автобусе не петь.
        — Я так не могу,  — говорит.  — Я должен всегда петь. Так устроен. И на работе.
        — А ты сейчас где?
        — Я сейчас грузчиком работаю,  — говорит,  — вот где. Пою всю дорогу. Там это запросто.
        — Не мог что ли на другой автобус пойти?  — говорю я: — С кондуктором… Чтобы петь всю дорогу.
        — Голова,  — говорит он.  — Теперь скоро все будут «без кондуктора». Так рациональнее.
        — Точно,  — говорит Федька.  — Так рациональнее.
        — Уж что рациональнее, то рациональнее,  — согласился я.
        — Вот,  — сказал водитель,  — такие дела.
        — Да,  — сказал Федька.  — Так вот.
        — Вот так,  — говорю я.  — Да-а…
        — Именно,  — говорит водитель,  — да-а…
        И мы все замолчали. Стоим и молчим. Что сказать? И…
        И вдруг Федька сказал то, что надо, я даже не ожидал от него, даже немного обалдел от такой неожиданности. Он сказал:
        — Приходите к нам в школу на сбор. Школа 143. Расскажите про водителей. А потом и споём. По очереди и все вместе. Вот.
        — Идёт,  — сказал он.  — Обязательно.
        — Значит, точка,  — сказал я.  — Придёшь?
        — Приду,  — сказал он.  — Честно.
        И потом мы долго трясли все вместе друг другу руки и попрощались с ним за руку изо всей силы.

        Лети, корабль мой, лети!

        Если идти вдоль нашей улицы по левой стороне, от круглой башни к кинотеатру «Космос», то сначала будет Калашников переулок, потом мой дом, потом булочная-кондитерская, потом Лётная улица, потом «Пышки» и детсад № 66, потом баня, потом магазин «Синтетика», потом «Канцтовары» и «Всё для малышей», потом просто так — дом и потом уже парикмахерская, где работал Петрович.
        Петрович был парикмахер. Вылитый парикмахер. Просто парикмахер — и всё.
        Он был невысокий, лысый, а по бокам на голове два островка волос. Глазки небольшие, ручки небольшие. Такая внешность. Конечно, не по этому он был похож на парикмахера, по чему-то другому, не знаю, по чему.
        Однажды я зарос, как говорит мама. Она дала мне денег, я пришёл в парикмахерскую, сел в кресло и сказал:
        — Полубокс, пожалуйста. Пожалуйста, без одеколона.
        — Пожалуйста,  — сказал парикмахер.  — Сейчас сделаем юному пионеру шикарный полубокс.
        Я засмеялся, а он сказал:
        — Не надо нам никакого одеколона. Сейчас наш юный пионер будет похож на юного пионера, а не на жителя острова Пасхи.  — И голос у него вдруг стал чуть грустный. Или мне показалось.
        — Вы их видели будто?  — сказал я.  — Этих жителей.
        Он ничего не ответил, повязал меня белой простынью и взял в руки машинку, запев тихонечко: «Лети, мой корабль, лети».
        Глазки у него были небольшие — я увидел в зеркало — ручки небольшие, мне стало вовсе смешно, и я сказал:
        — Будто вы были на том острове? Забыл его название.
        — Пасха,  — сказал он.  — Я плавал в тех водах.
        — В каких «в тех»?
        — В тех самых.
        Его машинка ловко-ловко бегала по моей голове.
        — Лети, мой корабль,  — пропел он шёпотом и добавил: — Я был моряком.
        Он сказал это так, что, даже не глядя в зеркало, я поверил. Да лучше уж было и не глядеть — вылитый парикмахер.
        Я вышел из парикмахерской и пошёл домой, и пока шёл, всё мучился от какой-то мысли, глупенькой такой мыслишки, которую я почему-то ещё никак не мог вспомнить. Только ложась вечером спать, я понял, что вертелось у меня в голове: ещё очень не скоро я опять зарасту или на худой конец волосы просто будут подлиннее. Только, если раньше меня это радовало,  — ну её, парикмахерскую,  — то теперь огорчало.

* * *

        Через два дня я не вытерпел, взял у мамы деньги, будто на кино, и пошёл в парикмахерскую.
        — Мне височки,  — сказал я, садясь к нему в кресло,  — какие-нибудь другие. Только у меня денег всего десять копеек.
        И когда он улыбнулся и как-то ловко перекинул ножницы из одной руки в другую и завернул меня в простыню, я добавил:
        — И расскажите про море. Про дальние походы. Про эту песню.
        Чик-чик-чик — зачикали ножницы у меня возле самого уха. Чик-чик-чик — сверху вниз.
        — Мы подходили к Цейлону,  — говорил он.  — Чик-чик-чик.  — Океан был тихий, белый и горячий.  — Чик-чик-чик.  — Та-ак. Теперь машинкой. Наступала тропическая ночь. Били склянки.  — Чик-чик.

        Я не помню, сколько времени он меня стриг. А что он рассказывал — мне не пересказать. Помню только, я спросил, когда он снял с меня простыню:
        — Вы почему теперь здесь… а не там… в море… Что-нибудь с ногой, а?  — добавил я глупость.
        Он покачал головой и показал себе куда-то внутрь.
        — Там,  — сказал он.  — Что-то испортилось. Не та уже машинка.
        «Какая машинка?» — захотелось спросить мне, но я не спросил, потому что, кажется, понял.
        — Заходи,  — сказал он.
        Я кивнул и вышел.

* * *

        Через четыре дня я снова пошёл к нему. По-моему, в самый раз. Вообще, стричься надо через шесть или семь дней. Это уж точно.
        Его я встретил возле гардероба. Он тихонько хлопнул меня по плечу, снял мою шапку, провёл рукой по волосам и сказал:
        — Маленько зарос. Опять полубокс? Ну, сейчас Петрович всё сделает.
        — Я не хочу к Петровичу,  — сказал я.  — Я к вам хочу.
        — Я и есть Петрович,  — сказал он.
        — Я только к тебе хочу, Петрович,  — сказал я.
        Я просидел у него опять не знаю сколько. Чик-чик-чик — чикали ножницы. А он рассказывал. И было мне ни до чего. И мне даже самому непонятно, отчего я вдруг спросил:
        — Петрович, а у тебя есть ещё кто-нибудь, кроме тебя?
        — Как это?
        — Ну, так… Мама, дедушка…
        — Есть,  — сказал он.  — Другие. Жена у меня есть и дочка. И всё. Жена и дочка.
        — А жена у тебя кто?
        — Ну кто… Она инженер.
        — А была кто?
        — И была инженер. Всегда.
        — А дочка?
        — А дочка — балерина. Ей сколько и тебе лет.
        — Здорово,  — сказал я,  — и уже балерина? Петрович, пойдём как-нибудь гулять, ты, твоя дочка и я.
        — Зачем же дочка?
        — Как зачем? А то они будут сердиться, что ты со мной гулять пошёл.
        — Может, и не будут,  — сказал он.  — Всё. Готов полубокс. Полюбуйся. А теперь иди. Очередь!  — крикнул он.  — Заходи,  — добавил он мне.

* * *

        А я заболел. Эх, и зачем только я заболел?! Ненавижу грипп. Ненавижу ангину. Все болезни ненавижу. Зачем они?! Я долго проболел, недели две. Целую вечность.
        А он почему-то был какой-то не такой, когда я пришёл. Я даже подумал, что он просто не узнал меня, заросшего и худого. Он усадил меня в кресло и спросил, и голос у него тоже был какой-то не такой:
        — Где же ты был так долго? Совсем пропал.
        — Я болел,  — сказал я.
        Он ничего не ответил и стал стричь меня. Он стриг меня долго-долго, медленно-медленно и всё молчал. И я почему-то боялся заговорить. Потом он нагнул мою голову над раковиной и налил на макушку что-то холодное и пахучее.
        — Надо голову помыть,  — сказал он.
        — Это дорого?  — спросил я.
        Но он ничего не ответил. Он молча намыливал мою голову. Было ужасно странно и неловко от всего этого.
        — Петрович, у меня же денег не хватит,  — сказал я откуда-то из раковины, из-под пены.
        — Какие деньги?!  — сказал он сердито.  — Какие ещё там деньги?! Не говори глупостей.
        Он молча полил мне на голову тёплой воды, потом снова намылил и снова полил. Потом ещё раз. И всё медленно.
        — Будешь у нас красавцем,  — услышал я его странный голос.
        Мне вдруг стало страшно и тоскливо. Только не Петровича страшно… А чего, я и сам не знал.
        Он достал из ящика какую-то блестящую улитку с трубой, провод от неё вставил куда-то за зеркало, улитка зажужжала, он поднёс её к моей голове, и я почувствовал, как сильно она дует теплом.
        — Это фен,  — сказал он.  — Будем сушиться.
        Он долго сушил меня и всё молчал. Потом выключил улитку, достал коробочку с пудрой и попудрил мне шею. Я даже покраснел.
        — Ладно… молчи,  — сказал он и стал меня причёсывать. Он причёсывал меня долго и аккуратно, после взял со стола одеколон с кишкой и грушей и стал лить одеколон мне на голову.
        — Петрович,  — заговорил я,  — зачем же… у меня же…
        Но он ничего не сказал. Я поглядел в зеркало и увидел, что он не смотрит на меня, а сам всё нажимает и нажимает на грушу, а одеколон всё льётся и льётся, вот уже и за ворот мне полился и на лицо и всё льётся и льётся…
        Петрович вдруг быстро поставил на стол одеколон, почти пустую бутылку, и стал быстро-быстро меня причёсывать: раз-два, раз-два, раз-два!
        — Всё. Всё готово. Теперь уже всё,  — говорил он.  — Всё. Не вздумай платить.  — Потом вдруг встал между мной и зеркалом и поглядел на меня. А я на него.
        — Всё,  — сказал он.  — Полный порядок. Ай да красавец! А я уезжаю. Прощай. Может, и не увидимся.
        — Куда?  — спросил я.  — Куда же ты уезжаешь?! Надолго? Навсегда?
        — Да,  — сказал он.  — В Хабаровск. Жене там дают квартиру. Она будет самый главный инженер. Всё. Прощай. Иди, парень. Следующий!  — крикнул он, поднял меня с кресла и подтолкнул к выходу.
        Я оделся и вышел на улицу.
        Я стоял перед парикмахерской, держа в руках шапку, и не уходил. Потом он сам вышел, в своём белом халате.

        — Иди,  — сказал он.
        — Иду,  — сказал я.  — Ладно.
        — Иди-иди. Ну, чего же ты стоишь?!
        — Иду,  — сказал я,  — уже иду.
        Он повернулся, и дверь за ним закрылась. Я пошёл домой.
        Я шёл мимо «Всё для малышей» и «Канцтоваров».
        Мимо магазина «Синтетика» и мимо бани.
        Мимо детсада № 66.
        Мимо «Пышек». Очень вкусные пышки.
        Потом постоял немного на углу Лётной улицы.
        Потом возле булочной-кондитерской.
        «Чик-чик-чик,  — прошептал я, закрыв глаза.  — Чик-чик-чик. Лети, мой корабль. А вот и мой дом. Чик-чик-чик».

        Отойди от моей лошади!

        Был, знаете ли, один такой случай.
        В нашем городе, в Ленинграде.
        Можно даже сказать… в моём районе.
        В школе, где я учусь.
        На третьем этаже.
        Даже в моём классе, если уж вам так хочется знать.
        Между прочим, со мной.
        Хотя, по правде говоря, я здесь ни при чём, не виноват, вот какое дело. Это, я думаю, с самого начала ясно.
        Всё произошло на уроке рисования.
        Мы всегда на этом уроке тюленя рисовали, или белого медведя. Срисовывали с картинки. Мне это здорово надоело. Честно. Я так об этом и сказал нашей новой учительнице.
        Она сразу согласилась что-нибудь другое рисовать. Молодая, а понимает.
        — Не тюленя! Не медведя!  — закричали все.
        — А что?  — спросила она.  — Что именно?
        — А именно вот что!  — крикнул я.  — Про что мечтаем, то и нарисуем.
        И она опять согласилась. Я же вам говорю, что она совершенно исключительная учительница.
        Сначала я нарисовал ракету и себя в ней. Но у неё куда-то хвост загнулся, и я решил вернуться на землю. В общем, слетал.
        Потом я нарисовал себя с новой хоккейной клюшкой.
        Потом килограмм винограду.
        Потом ещё полкило.
        Потом вспомнил про лето и нарисовал лошадь, себя и Тимку.

        Потом я нарисовал, будто я говорю, и сказал Тимке:
        — Отойди от моей лошади!
        — Зачем же?  — спросил Тимка.
        — Ни за чем,  — сказал я.  — Сам не можешь сообразить, что ли? Ты будешь рыцарь пеший, а я рыцарь конный.
        И я нарисовал себя на лошади, а Тимку без лошади, и ещё я нарисовал себе и ему щит и меч.
        Потом я забыл нарисовать ему шлем и закричал на весь класс:
        — Эй, рыцарь, где ты потерял свой шлем?!
        Все зашумели, а учительница сказала:
        — Что? Что случилось?
        — Ничего!  — закричал я.  — Пока ничего! Эй, Тимка! Подыми забрало!
        И я быстренько нарисовал ему шлем.
        Потом Тимка стал капризничать, и мне пришлось нарисовать ему лошадь.
        — Эй-го-го!  — закричал я на весь класс Тимкиным голосом.  — Алёшка! (Алёшка — это я). Иду на тебя по всем правилам!
        — Берегись, ничтожество!  — крикнул я и нарисовал, как я размахиваю мечом и мчусь на Тимку по всем правилам.
        — Не по правилам!  — закричал Тимка.
        — По правилам!  — закричал я.
        — Умри, несчастный!  — кричит Тимка.
        — Ещё неизвестно, кто!  — кричу я.
        Наши кони бесстрашно мчатся навстречу друг другу.
        — Бенц!  — кричу я и рублю Тимку изо всех сил мечом по голове.  — Бенц те-ре-ренц!
        — Ур-ра!  — кричит Тимка.  — Его шлем крепок как сталь.
        — Бенц! Та-та!
        — Умри, подлый рыцарь!
        — Ещё не хватало! Сам! Та-тах!
        — Эй-го-го!
        Наши кони храпят.
        — Ты-тых!
        Тимка падает! Ур-ра! Его конь ранен.

        — Сдавайся!  — кричу я.  — Мелкий, подлый враг! Задняя нога лягушки! Трусливый заяц! Пустой горшок! Двоечник! Старое ведро! Клякса! Старая галоша! Единица с минусом! Ноль! Мышь солёная!
        — АЛЁША ПЕТРОВ!
        — Ржавая кошка!
        — АЛЁША ПЕТРОВ!
        — Дырявый холодильник!
        — АЛЁША ПЕТРОВ!
        — Я тебе не Алёша! Я рыцарь, мрак на твою голову, синяя мочалка!
        — АЛЁША ПЕТРОВ! ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?!
        — Что? Что случилось?  — спросил я и поднял голову.
        И я увидел вот что: весь класс забрался на парты вокруг меня и смотрел, как я расправляюсь с этим наглым рыцаришкой, а потом все стали айкать и ойкать и прыгать с парт вниз, и тогда я, наконец, увидел нашу учительницу, совсем красную, и других учителей, и завуча, и директора, и медсестру, и нянечку, и всех-всех…
        А про то, как я был в кабинете у директора, и про всякое такое, мне неохота рассказывать.
        Теперь все говорят, что я урок сорвал.
        Говорят, что подвёл новую молодую учительницу. Такая славная, просто не верится, что я мог это сделать.
        Просто я не нахожу объяснения таким словам.
        Похоже, что это какая-то глупость и ошибка.
        Совершенно уверен.
        Вы, я думаю, тоже. А?

        Оттуда, издалека

        Я тихо открыл дверь в класс и пошёл по тёмному классу к своей парте. Потом я попробовал в темноте крышку у парты, как она, не скрипит?  — И это была совсем не моя парта, я свою знаю. Я быстро нашёл её, поменял на чужую, скрипучую, сел один, а свет не зажжёг, и стал смотреть в окно, на фонари в темноте, и думать про то место, откуда я приехал к тётке.
        Я люблю приходить первым в школу, самым первым, и сидеть в темноте и смотреть в окно, на фонари, а потом вдруг услышать далеко-далеко шаги и голоса и слушать, как они приближаются, а потом в класс вбегают ребята и девчонки,  — я всегда так делал, там, где я жил раньше, и теперь так делаю, потому что люблю, и ещё потому, что думаю про то место. Только здесь светает раньше, и я прихожу в школу совсем рано, а когда наступит весна, я уж совсем не знаю, как быть.
        Меня иногда спрашивают: «Ты откуда приехал?»
        А я, может быть, не хочу об этом рассказывать, не хочу и всё, и я всегда говорю:
        — Оттуда, издалека.
        А кому этого мало, те говорят:
        — Откуда «оттуда»?
        А я говорю:
        — От верблюда. Всё. Ясно? Понял?
        Кому какое дело? Может, им ещё про это расскажи да про то, да? Никого это не касается.
        Я сидел в темноте и смотрел в окно, на фонари, и думал, что там сейчас снег и двор возле школы весь белый.
        Весь белый, думал я, весь белый, белый-белый… и вдруг услышал, как далеко-далеко, в самом конце коридора, идёт кто-то, и звенит ведро, и ключи брякают.
        Он шёл долго, медленно, я совсем извёлся, а он всё-таки отворил дверь в наш класс, и я увидел, что это нянечка. Она громко ударила ведром об пол, и я вдруг жутко напугался, что она зажжёт свет, и ещё, что я её напугаю, и я громко сказал:
        — Не надо свет!
        — Ой!  — сказала она.  — Ой, здесь кто?!
        — Я,  — сказал я.
        — Кто ты?
        — Я. Ну… мальчик, ученик.
        — Ох,  — сказала она и села на парту вдалеке от меня, а свет не зажгла.  — Я напугалась. Так нельзя.
        — Что нельзя?  — спросил я.
        — Пугать так нельзя. Я вся обомлела.
        — Извиняюсь,  — сказал я.  — Трусиха.
        — Трусиха,  — согласилась она.  — Я трусиха. В два раза тебя старше, а такая трусиха.
        — Тебе скоро двадцать четыре?  — спросил я.
        — Уже двадцать семь.
        — Стыдно,  — сказал я.
        — И нисколечки,  — ответила она и добавила: — Так и буду сидеть без света.
        — Тебе не нужно?  — сказал я.
        — Не нужно. Я вчера всё убрала и чернила налила. А потом я написала на доске «Митя» и не стёрла, забыла. Пришла стереть.
        — Ну зажги,  — сказал я.
        — Я могу и так,  — сказала она,  — и в темноте.
        — Ты всё видишь?  — спросил я.
        — Всё. Я привыкла.

        Из окна в тёмный класс падал свет фонарей, и я видел, как она сидит на парте, маленько согнувшись, и смотрит на тёмную доску и не спрашивает, почему я здесь сижу в темноте, и я сказал:
        — Смотри, как здорово, в окне.
        Она повернула голову и сказала:
        — Ага.
        — А ещё лучше, когда снег,  — сказал я.  — У нас на севере сейчас снег.
        — И ты там был?  — спросила она.
        — Был.
        — Долго?
        — Всю жизнь,  — сказал я.
        — Всю жизнь,  — повторила она.  — Ну… ещё.
        — Что ещё?
        — Как там. Расскажи. Если хочешь…
        Она сказала «если хочешь».
        — Я не люблю,  — сказал я.  — Об этом.
        — Почему? Или не надо…
        Но я уже говорил.
        Я говорил:
        — Видишь ли… там… Там у меня папы не стало. Он погиб. Он геолог был. Я у тётки здесь живу. Я не люблю рассказывать. Я много про те места знаю. Про собак, про охоту, про самолёты, про снег, про всё. Я не хочу никому про это рассказывать. Кому какое дело! Это никого не касается.
        Она встала с парты, подошла к доске и вытерла её тряпкой. Потом она подошла ко мне, села рядом, и мы долго молчали.
        — Я не люблю ни с кем про это говорить,  — сказал я.
        — Не надо так, слышишь?  — сказала она.  — Расскажи ребятам про собак, про охоту, про самолёты, про всё, и про снег, слышишь?
        — Не надо,  — сказал я.  — Я могу тебе. Приходи завтра утром и потом ещё, пока не надоест — я долго могу рассказывать.
        — У меня есть жених,  — сказала она.  — Митя. Он лётчик. Он работает на севере, там, далеко, и я скоро к нему еду. Послезавтра.
        — Это хорошо,  — сказал я.  — Значит, я к тебе не успею привыкнуть. А ты зачем нянечкой работаешь?
        — Я не люблю без дела сидеть, целый месяц надо было ждать, пока он мне письмо пришлёт, чтобы я ехала.
        — Он не разобьётся, ты не бойся,  — сказал я.  — Он где?
        — В Якутии.
        — Они там не бьются,  — сказал я.  — Что верно, то верно. Уж там-то они точно не бьются.
        — Они бьются везде,  — сказала она.  — Может, и не часто, но везде. Так бывает. Такая работа. Её нужно делать.
        — Но уж он-то будет летать, не завалится,  — сказал я.  — Я знаю. Это точно. Ты только не бойся,  — сказал я.
        — Спасибо,  — сказала она.  — Слышишь, ребята идут…
        — Да,  — сказал я.  — Уже светает.
        — Я пойду.  — Она встала.
        — Да-да,  — сказал я.  — Тебе ведь ещё собираться надо.
        — Да. А ты не прячься от них,  — сказала она.
        — От кого?  — спросил я.
        Но она уже уходила, а в класс вбегали ребята и девчонки, все орали и пели, а потом скоро зазвенел звонок, и пришла наша Евгения Марковна. Она улыбнулась и стало тихо. Было тихо-тихо в классе и светло, и я вдруг почувствовал, что нос у меня задёргался, а внутри, в горле и в груди что-то защемило, заныло что ли, и сейчас, вот сейчас я засмеюсь и заплачу…
        — Дома вы сами должны были прочесть про Северный Ледовитый океан,  — сказала Евгения Марковна.  — Кто хочет отвечать?
        — Я,  — сказал я.  — Я расскажу.

        Коровий доктор

        Ни за что вам не угадать, какие звери жили у нас с братом Павкой в комнате. Думаете, кошки там или щенки? Хо-Хо! Два ежа, вот кто у нас жили, два ежа, черепаха Лиза, три белки и попугай. Я уж не говорю о разных рыбах, птицах и белых мышах. Этих было полно. Постоянно в нашей комнате что-нибудь пело, шуршало, пищало и щёлкало. Все говорили, что к нам войти нельзя, но мы с братом Павкой были счастливы. Своих зверей мы кормили и лечили.
        — Ты кем будешь, когда совсем вырастешь?  — спрашивали мальчишки во дворе.
        — Трактористом.
        — Ого! Здорово! А ты?
        — Как и папа, на завод пойду, слесарем.
        — Тоже не худо. Без слесарей какая жизнь. А ты?
        — Бухгалтером.
        — Кем, кем?? Бухгалтером?!
        — Да нет. Я пошутил. Корабли буду строить.
        — Молодец, если не врёшь. Строй лучше прежних.
        — А я буду учителем физики и рисования.
        И только у меня мальчишки ничего не спрашивали. «Этот будет коровьим доктором,  — говорили они небрежно,  — коровий доктор «номер два». Лечит своих мышей и овец».
        — Врёте вы всё, нет у меня овец,  — говорил я.
        — А какое это имеет значение,  — говорили мальчишки.
        Они много ещё говорили разной ерунды, но в одном они были правы: и я и мой старший брат Павка — я был «номер два», потому что он был «номер один» — собирались стать ветеринарами, то есть вырасти и стать докторами у животных. Не разводить их, не охотиться, а лечить.
        — Учителем физики и рисования нельзя стать одновременно,  — как-то сказал я Генке.  — А мы с Павкой вырастим и станем ветеринарами.
        — Если захочешь, всё можно,  — сказал Генка.
        — А мы с Павкой, когда вырастим, станем ветеринарами,  — повторил я.
        — Один уже вырос,  — сказал Генка. Худой, длинный и слабый, только всё равно коровьего доктора из него не получилось.
        Это тоже была правда. От первого до последнего слова.

        Я ещё ничего не рассказал о Павке. Павка был мой старший брат, он был старше меня на целых семь лет. Он собирался стать ветеринаром, закончил десять классов и подал заявление в ветеринарный институт. Он был — Генка не врал — длинный, худой и слабый, и в институт его не приняли. Он получил две тройки на экзаменах. Все мы очень расстроились и стали думать, что делать Павке дальше: то ли идти работать на завод, то ли в зоосад — сторожем, или научным сотрудником,  — кем удастся.
        Папа сказал, что на завод — пусть парень потрудится своими руками и узнает жизнь.
        Мама сказала — в зоосад, поближе к любимому делу.
        Я колебался, склоняясь в то же время к тому, что сказала мама.
        Пока мы все думали, Павке пришла повестка, что его призывают в армию. И через некоторое время мы узнали, что Павка будет моряком. Не слесарем, не ветеринаром — а моряком.
        Папа был доволен, хотя и говорил, что будет скучать, мама плакала, расставаясь с Павкой, и говорила, что будет скучать, но чтобы Павка был всем примером на флоте; я не плакал, глядя на худого, длинного и слабого моего брата Павку, я думал. Я думал, что вот уезжает Павка, будет у него другая жизнь, прощай дорогие животные, и белую мышку Веру, которая чем-то захворала, я буду лечить один.
        Павка уехал. Я продолжал учиться в школе, ухаживать за больной мышкой Верой и готовить себя в ветеринары.
        Прошло много времени, и вот однажды, в начале лета, утром, когда папа и мама были на работе, а я вколачивал гвоздь в новую клетку для белок, дверь отворилась и вошёл длинный моряк с большим чемоданом в руке. У него были мускулистые руки и широкая грудь.
        — Не может быть!  — закричал я, а потом добавил: — Что вы хотели? Вам кого?
        — Не валяй дурака,  — сказал моряк, ставя чемодан на пол,  — родного брата на «вы» называть.
        — Не может быть!  — закричал я от такой неожиданности.  — Вы не мой брат, вы другой моряк, вы вообще другой человек с сильными мускулами и широкой грудью! У моего брата не так!
        Конечно же, я узнал его, это я так кричал, от восхищения. Все звери зашевелились и запели, потому что они тоже узнали его. Черепаха Лиза, та прямо бежала к нему навстречу.
        — Здорово,  — сказал моряк и поцеловал меня.  — Ну, как дела? Новая клетка? А как зверюшки живут? Я в отпуск приехал.
        — Ой, Павка,  — сказал я.  — Какой ты стал замечательный парень!
        — Ну-ну, ладно,  — сказал Павка,  — пока старики на работе, пойдём гулять, побродим по городу, я соскучился.

        И мы пошли. И Генка с нами пошёл. Он сидел во дворе и ничего не делал, так просто, стругал чего-то. От нашего дома на улице Чайковского до самого Невского я всё боялся, что Генка упадёт от удивления. Он всё смотрел на брата и никак не мог поверить. Павка сказал, что он давно не пил газированную воду, что он соскучился, и на каждом углу покупал себе стаканчик газированной воды. Потом мы втроём съели килограмм пломбиру и когда вышли, стояла уже такая жара, что мы решили покататься на лодке. Мы проплыли почти всю Фонтанку и очутились на Неве, поближе к морю, как сказал Павка. Никогда я ещё не плавал на лодке так быстро и красиво. Павка сидел на вёслах, болтал с нами о всякой всячине и грёб совсем без напряжения, будто и не замечал, что у него вёсла в руках.
        — Замечательно быть моряком!  — воскликнул я.
        — Хочу на флот!  — воскликнул Генка.
        — Эх, ты,  — сказал мне Павка,  — а сам-то мне всё время твердил, буду ветеринаром, животных лечить.
        — Я «эх ты»? Я «эх ты»?!  — обиделся я.  — Это ты «эх» и Генка «эх», а я просто сказал, что замечательно быть моряком, просто сказал и ничего такого, а ты уже моряк и лечить не будешь!
        Павка рассмеялся.
        — Да здравствует морская жизнь!  — закричал Генка, щупая Павкины мускулы.  — Да здравствует голубой простор без конца и краю! Да здравствуют тельняшки и походные песни! И сильным мускулам тоже — Ур-ра! А кому охота иметь хилый вид и скучную жизнь, пусть лечит своих коз и мышей, пусть будет коровьим доктором, пусть…
        — Но-но, малёк,  — остановил его Павка.  — Смени направление. Полегче насчёт коровьего доктора.
        — Можешь не защищать меня,  — продолжал я сердиться на Павку.  — Не больно-то хотелось.
        — Ты меня не понял,  — сказал Павка задумчиво.  — И зря ты меня «эх» назвал. Не думай, что я забыл, что хотел стать ветеринаром. Не забыл я. Вот отслужу на флоте…
        — Павка,  — сказал я.
        — …И снова подам заявление в ветеринарный институт…
        — Дорогой Павка!  — обрадовался я.
        — …И стану ветеринаром. Обязательно. Мне без этого никак. Так уж я решил… давно ещё…
        — Ура! Ура! Ура!  — закричал я.
        Генка раскрыл рот и ничего не понял.
        — А химию и физику я не боюсь,  — сказал Павка.  — Тогда мне по ним тройки поставили, а теперь будет по-другому. Первую буду учить изо всех сил, а вторую я и так уже назубок знаю. Ведь я не просто моряк, а моряк-радист.
        — Вот это я понимаю!  — сказал Генка.  — Моряк-радист! А то коровий доктор, тьфу…
        — Ладно, парень,  — сказал Павка.  — Брось.
        — Не серди ты его,  — посоветовал я Генке.  — Не забывай, что у него теперь всё по-другому: мускулистые руки и широкая грудь.
        — Да уж,  — сказал Генка.
        Он так ничего и не понял.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к