Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Власов Александр: " Тайна Девятки Усачей " - читать онлайн

Сохранить .

        Тайна девятки усачей Александр Ефимович Власов
        Аркадий Маркович Млодик

        Сокращенный вариант повести Александра Власова и Аркадия Млодика «Тайна девятки усачей» был опубликован в журнале «Искорка» №№ 7 —11 в 1964 году.
        Многие книги Александра Власова и Аркадия Млодика посвящены пионерам. Герои «Тайны девятки усачей» — тоже пионеры. И живут они в современной колхозной деревне — Усачи. Вот почему всех мальчишек этой деревни называют усачами.
        У ребят — яркая и интересная жизнь. Они с увлечением помогают взрослым в колхозных делах. Но есть у них и собственные заботы. Хотят они во что бы то ни стало узнать судьбу их земляка — школьника Димы Большакова, который погиб в войну.
        На пути к раскрытию тайны с ребятами происходит ряд волнующих происшествий.

        Александр Ефимович Власов, Аркадий Маркович Млодик
        Тайна девятки усачей
        


        Александр Ефимович Власов и Аркадий Маркович Млодик пишут вдвоём. Почему? Когда им задают этот вопрос, они отвечают кратко: «Так у нас получается лучше».
        Конечно, когда-то они писали порознь. А когда встретились и случилось так, что написали вместе обыкновенную газетную статью, показалось им — так лучше, чем если бы каждый писал эту статью сам.
        В 1959 году появилась первая книжка А. Власова и А. Млодика — «Волшебное окно». И сразу стало ясно, чт? больше всего любят писатели — кино и ребят! Это была книжка о кино для ребят. Так и пошли писатели по избранному ими пути, книжка за книжкой: «Вейся над нами», «О вас, ребята», «Мандат» — для юного читателя: «Тихо, идёт съёмка», «Герои Шолохова на экране» — о кино. Потом книжка и кино слились воедино, и в этом году вышел фильм по сценарию А. Власова и А. Млодика — «Мандат».
        Сейчас А. Власов и А. Млодик приготовили ребятам сразу два подарка: кинофильм и книгу. На Рижской киностудии закончены съёмки нового фильма по их сценарию «Армия Трясогузки». А мы начинаем печатать их новую приключенческую повесть «Тайна девятки усачей».

        Первое знакомство

        Высоко над головой висели жаворонки. На лугу пестрели цветы. Зелёными брызгами во все стороны разлетались кузнечики. Санька погонялся за ними, охваченный беспричинной радостью, перекувырнулся через голову раз, другой и оказался у давно заброшенной, заросшей по краям силосной ямы.
        Она была наполнена дождевой водой. Санька присел на траву и осторожно опустил ноги в яму. Вода показалась ему очень тёплой. Он удивился и пригнулся, чтобы достать до неё рукой. В эту минуту кто-то схватил его за шиворот и щёлкнул пальцем по затылку.
        — Ты чего тут шаришь?  — раздалось над самым ухом.
        Санька стремительно вскочил на ноги. Перед ним стоял мальчишка. Круглая стриженая голова с толстыми, будто надутыми щеками, покатые плечи, чуть кривые ноги придавали ему сходство с самоваром. Оно усиливалось ещё и тем, что забавный паренёк стоял подбоченясь, выкатив грудь колесом. Но как он ни старался придать себе воинственный вид, от его фигуры веяло миром и добродушием.
        Сначала Санька сердито сжал кулаки, но, разглядев паренька, понял, что тот не из драчунов. И всё же неписаные мальчишеские законы заставили Саньку шагнуть вперёд. Презрительно оттопырив губу, он спросил для приличия:
        — Что? Съесть захотел?
        Паренёк не успел ответить. Из деревни долетел приглушённый топот. Вздымая пыль, по улице неудержимым галопом неслась лошадь. Из-за домов наперерез выскочил старик. Он кричал что-то, размахивал руками. Лошадь шарахнулась от него и продолжала мчаться к воротам. Она отчаянно ржала, бешено вскидывала задом, яростно мотала головой.

        Когда до ворот осталось метров десять, мальчишки увидели жёлтые оскаленные зубы коня. С поджатых губ слетали клочья пены. Свернув с дороги, конь метнулся к забору, за которым была силосная яма.
        — Взбесился!  — крикнул Санька и бросился прочь, но оглянулся.
        Паренёк не тронулся с места. Санька тоже остановился.

        А лошадь на всём скаку перемахнула через изгородь и помчалась прямо на мальчишек.
        Санька зажмурил глаза и втянул голову в плечи. Он не видел, как лошадь стремглав ринулась в яму. Над ней поднялась туча цветастых брызг. Одни упали вниз, а другие точно повисли в воздухе и закружились над водой. Крупная капелька с сердитым жужжанием долетела до Саньки. Он почувствовал жгучую боль, судорожно схватился за щеку и открыл глаза.
        «Пчёлы!» — сообразил он и, отмахиваясь руками, посмотрел в яму.
        Из воды торчала голова лошади. Уши были прижаты. Нежные ноздри дрожали мелко и жалобно. Глаза чуть виднелись из-под распухших век. Пчёлы тучей летали над водой.
        Деревенский паренёк, прикрыв руками лицо, бегал вокруг ямы, не зная, как помочь попавшему в беду коню.
        Подоспел старик.
        — Тпру, Соколик! Тпру!  — крикнул он и ловко прыгнул на покрытую водой лошадиную спину. Сдёрнув с себя фуфайку, старик обмотал голову Соколика.
        Ещё одна пчела жиганула Саньку. Он присел и громко хлопнул по шее ладонью.
        — Не бей!  — крикнул старик.
        — Да! Не бей!  — огрызнулся Санька.  — Вам хорошо! Деревенских не кусают, наверно!
        Щека у него покраснела и стала припухать, шею жгло как огнём.
        — А ты не торчи тут без толку. Не маши руками, как мельница,  — ответил старик.  — Пчёлы этого не любят… Вовка!  — обратился он к деревенскому пареньку.  — Слетай за ребятами! Да лопату прихвати. Соколика выручать надо! Сам отсюда не выберется.
        — Я враз, дедушка Евсей!.. Ребята в штабе!
        Кривые ноги Вовки переметнулись через изгородь и замелькали по обочине дороги.
        Рой пчёл редел. Постепенно успокаиваясь, они летали вокруг пасечника, но не жалили его и одна за другой покидали поле боя.
        — Набедокурил, проходимец!  — ласково приговаривал старик, поглаживая голову Соколика.  — Покупаешься, дуралей, до вечера — запомнишь, как пчёл дразнить!
        Конь прихрапывал, будто понимал, что его ругают. Старик прихватил мокрую фуфайку, уперся рукой в край ямы и, оттолкнувшись от лошадиного крупа, выскочил наверх.
        — Дедушка, а почему они набросились на него?  — спросил Санька.
        — Почему?  — переспросил дед.  — Дом свой охраняли — вот почему. На пасеке травка погуще. Она, поди, и приманила Соколика… Я-то отлучился… А изгородь старая — с прорехами… Он и пришагал в гости к пчёлам. А те духу лошадиного не терпят!.. Хорошо — догадался в воду сунуться, а то бы зажрали вконец!.. Животное, а понимает, в чём спасенье!.. Тебя как звать-то?
        Санька ответил. Его голос звучал глухо и в нос. Распухшая щека мешала открывать рот, один глаз заплыл, но другой глядел бойко и задорно.
        — Ты земельки приложи — полегчает,  — посоветовал старик и усмехнулся в бороду.  — Они, чертяки, знают кого жалить — не любят чужих людей, особо — дачников.
        — Да никакой я не дачник!  — выпалил Санька.
        Дед удивлённо приподнял лохматые брови, хотел ещё спросить что-то, но к яме уже подбегали деревенские мальчишки. Четверым было, как и Саньке, лет двенадцать — тринадцать, остальным — не больше десяти.
        На Саньку никто не обратил внимания. Мальчишки держались так, будто его и не было здесь вовсе. Только Вовка, проходя мимо, спросил:
        — Больно?
        — Ерунда!  — беспечно ответил Санька.
        — Вот что, гренадеры!  — сказал старик.  — Нужна уздечка, верёвка и толстые доски! Распорядись-ка, Мишук! А я пока спуск вырою.
        — Вовка — за уздечкой и верёвками! Сёма Лапочкин и остальные за мной — за досками! Пошли! Бегом!  — скомандовал черноволосый красивый мальчишка с серьёзным лицом.
        — Айда с нами!  — предложил Вовка.
        Санька раздумывал недолго. Отбросив горсть земли, которую прижимал к щеке, он побежал за ребятами.
        Когда они вернулись с досками, верёвками, уздечкой и топором, дед Евсей заканчивал рыть канаву. Она прорезала край ямы и круто спускалась к самой воде. Старик положил в канаву доску и стал толкать её под воду, пока один конец не упёрся в дно ямы у ног лошади.
        Соколик нащупал копытом шаткую опору.
        — Тпру! Рано!  — одёрнул нетерпеливого коня пасечник и с помощью ребят стал спихивать вторую доску.
        Санька выполнял все приказания Мишука Клевцова. Это получилось как-то само собой. Мальчишки безоговорочно слушались своего командира. Подчинился ему и Санька, не успев подумать, на каком основании Мишук вдруг стал командовать им. Было не до раздумий. Ребята соединили доски поперечными перекладинами — получилось что-то вроде узкого трапа, спускавшегося в яму. Соколика взнуздали, продёрнули под его брюхом верёвки…
        — Давай!  — сказал дед Евсей и взялся за узду.
        Мальчишки потянули с двух сторон за верёвки, чтобы лошадь, ступив на сколоченные доски, не потеряла равновесия. Пасечник причмокнул губами — Соколик взгромоздился на трап и под громкие крики ребят сделал отчаянный рывок. Обдав всех водой, он выскочил наверх.
        Дед Евсей повёл Соколика куда-то к лесу, а ребята сполоснули испачканные глиной руки и присели на траву. Санька почувствовал, что все восемь пар любопытных глаз уставились на него. «Сейчас начнут расспрашивать!  — подумал он.  — Кто да откуда, да зачем явился в деревню Усачи!» Но мальчишки не торопились с вопросами. Они дружелюбно пересмеивались, поглядывая на его заплывшую физиономию.
        — В городе-то, небось, пчёл нету,  — ни к кому не обращаясь, сказал Вовка.
        — Откуда же им там быть!  — подтвердил Санька.
        — Теперь будешь их знать!  — добавил Мишук.  — Ты ещё терпеливый. Другой бы заныл на всю деревню. Городские — они все такие: чуть что — в слёзы. Был у нас тут в Усачах один дачник — к тётке приезжал…
        — Да какой я дачник!  — вспылил Санька.  — Мы с отцом…
        — Эй! Усачи!  — крикнул кто-то от дороги.
        Мальчишки разом повернули головы. По траве к яме шли трое ребят из соседней деревни Обречье, которую в шутку называли колхозной столицей — там размещалось правление сельхозартели.
        — Говорят, к вам новый агроном приехал с сыном?  — спросил один из обреченцев.  — Этот, что ли?
        Не слишком чистый указательный палец мальчишки нацелился в Саньку.
        — Ну и чучело!
        Все трое, увидев опухшее Санькино лицо, захохотали.
        — Так ты насовсем приехал?  — спросил Мишук.  — И зимой жить с нами будешь?
        — А куда ему деваться!  — продолжал мальчишка из Обречья.  — Отец-то у него из бухгалтеров. В городе, говорят, натворил делов! Теперь сюда приехал! И никакой он не агроном!
        — Что-о-о?

        Саньку подбросило, точно пружиной. А через секунду босые ноги обреченца, получившего увесистый удар, мелькнули в воздухе, и он шлёпнулся в траву. Но тут же упал и Санька — двое других ребят свалили и прижали его к земле. Замелькали кулаки. Всё произошло так быстро, что усачи растерялись.
        Первым очнулся Мишук. Он выкрикнул только одно слово:
        — Сёма!
        Сёма Лапочкин, медлительный и грузный, не торопясь, пошёл к дерущимся. Потасовка приостановилась. Обреченцы, не выпуская из рук стиснутого со всех сторон Саньку, выжидательно посмотрели, на Лапочкина. Они не знали, на чью сторону он встанет. Да и сам Сёма ещё колебался. Он вопросительно взглянул на Мишука.
        — Чего смотришь!  — крикнул тот.  — Он теперь наш — усач! Гони обреченских!
        Сёма выставил вперёд руки, но работы для них не нашлось. Мальчишки оставили Саньку и отбежали к дороге. Оттуда посыпались оскорбительные слова. Досталось всем. Вовку обозвали ржавым самоваром, Мишука — чёрным попугаем, Сёму — безголовым бульдозером. Но самое обидное выкрикнул напоследок тот обреченский парень, из-за которого произошла драка.
        — Усачи-трепачи! Бить своих ловкачи!  — гнусаво пропел он и добавил: — Вроде Димки-гармониста!..
        Санька не понял намёка. А обреченцы вдруг пустились наутёк. Они знали, что за такие слова их могут поколотить по-настоящему…
        Домой Санька вернулся неузнаваемым. Рубашка была разорвана. Брюки измазаны в глине. Болела шея, ныла спина. По перекошенному одутловатому лицу разошлись красные и фиолетовые круги.

        — Ого-о!  — Этим восклицанием встретил его отец.  — Кто же тебя так обработал?
        — Пчёлы!  — буркнул Санька.
        — A-а!.. Это ещё терпимо… Даша! Поди сюда… Принимай первые деревенские цветочки. Ягодки жди — будут обязательно!
        Мать ахнула, но узнав, что сына ужалили пчёлы, успокоилась.
        — Ничего!  — сказала она.  — Это даже хорошо! Теперь пчелиным ядом лечатся — к врачам-специалистам ездят.
        После обеда родители принялись развязывать привезённые вчера тюки, мешки и узлы. Распределили жилую площадь. Санька выпросил для себя чердак. Ему разрешили на летние месяцы устроить там спальню. На чердак можно было попасть как из дома, так и снаружи — по приставной лестнице. «Вот она — свобода!  — подумал Санька.  — Когда уйду, когда вернусь домой — никто и знать не будет!»

        Знакомство продолжается

        Из маленькой баньки, которая стояла в огороде Ивана Прокофьевича — секретаря колхозной парторганизации, вышла ватага ребят. Миновав грядки, они направились на деревенскую улицу.
        Они шли, как всегда, двумя четвёрками: впереди старшие мальчишки, сзади — младшие. Всеми усачами командовал Мишук Клевцов. У младшей четвёрки имелся ещё и свой командир — Геня Соков. Ребята учились в одной школе, но в разных классах. На лето они объединялись в одно звено и работали наравне с другими колхозниками.
        Сегодня усачи должны были окапывать яблони в саду. По дороге они завернули во двор нового агронома.
        Санька встретил их радостным возгласом:
        — Здор?во! Залезайте ко мне!
        Ребята по очереди забрались наверх и разместились кто на кровати, кто на полу.
        — Ну, как дела?  — по-взрослому спросил Мишук.
        Санька скорчил пренебрежительную гримасу:
        — Какие здесь дела? Вот в городе я бы с утра…
        Санька так и не сказал, что бы он сделал с утра в городе. Он только присвистнул,  — мол, словами это выразить невозможно.
        — После пчёл-то болит?  — заботливо поинтересовался Вовка.
        — A-а! Чепуха!  — отозвался Санька.  — Пройдёт!
        — А что это у тебя за план?  — спросил Гриша Лещук, указав на большой лист бумаги, лежавший на столе.
        — Карта окрестностей!  — важно ответил Санька.
        Ребята окружили стол и стали рассматривать чертёж. Они узнали свою деревню — пятнадцать домов-квадратиков, раскиданных вдоль дороги и обнесённых изгородью. За околицей виднелось голубое пятнышко — силосная яма с водой.

        Санька охотно давал пояснения.
        — Я считаю,  — веско сказал он,  — местность надо знать как свои пять пальцев: где что растёт, где родник бьёт, а где озеро или река. Я в городе знал всё, даже что под землёй находится!
        В голубых глазах Гриши Лещука загорелась искорка.
        — Под землёй?  — переспросил он.  — И что там?
        — Как что?  — удивился Санька.  — Где труба с газом, а где электрический кабель или телефонный. У вас тут этого ничего нет!
        — Ну-у!  — разочарованно протянул Гриша.  — Я-то думал!..  — И добавил: — А карта — это всё-таки здорово! С картой искать хорошо! Может, у нас за деревней…
        — Золото?  — съехидничал Санька.
        — А что ж такого?.. Хоть и золото! Ты откуда знаешь? В Якутии алмазы нашли?.. Нашли!
        — Хватит спорить!  — вмешался Мишук.  — Карта картой, а дело делом!.. Мы в сад идём. Зашли за тобой…
        — В сад?  — воскликнул Санька и потянулся за брошенными под кровать ботинками.  — Я мигом!
        — Яблони будем окапывать,  — добавил Мишук.
        Санька сердито швырнул ботинки и свистнул. У него в запасе было штук сто разных присвистываний — на все случаи жизни. Сейчас его свист выражал полное разочарование.
        А Мишук продолжал:
        — В нашем звене — восемь человек. Я звеньевой. Ты будешь девятый. Мы тебя уже включили.
        — Ты эти штучки брось!  — Санька даже задохнулся от негодования.  — Я тебе что — рабочая сила какая-нибудь?.. С яблонями вы и без меня справитесь! Вот если что сложное попадётся — тогда приходите, консультация вам обеспечена!
        — Консультация?  — переспросил Мишук.
        — Да!  — гордо отрезал Санька.  — Мы за тем и приехали. Отец научит вас урожаи делать, мать подскажет, как молока побольше добыть, а я по всем другим вопросам!
        — Хы-хы!  — хихикнул Геня Соков, но тотчас испуганно прикрыл рот ладошкой: младшим не разрешалось вмешиваться в дела старших.
        — Он как кибернетическая машина!  — насмешливо произнёс Гриша Лещук.  — Ему, значит, вопрос, а он глазами, как лампочками, поморгает, и трык-трык — готовый ответ!.. А через год от такой работы он станет марсианином, как в «Войне миров». Одна голова — огромная!.. Ни рук, ни ног!
        — Ни рук, ни ног?  — грозно переспросил Санька.  — А это что?  — он согнул руку и похлопал ладонью по мускулам.  — Бицепс называется! Видали, как я вчера раскидал ту троицу?.. Кто хочет попробовать? Садись!
        Санька кивнул головой на табуретку напротив себя и, поставив локоть правой руки на стол, с вызовом посмотрел на мальчишек.
        — А что будет, если проиграешь?  — многозначительно спросил Мишук и подмигнул Сёме Лапочкину.
        — Что хочешь!  — беспечно заявил Санька.  — Хоть яблони окапывать, хоть хвосты коровам заплетать!.. Садись любой!
        За стол напротив Саньки сел Сёма и неуклюже выставил свою руку. Только сейчас Санька заметил сильные, почти мужские пальцы Сёмы и широкую ладонь с загрубевшей кожей. Санька беспокойно заёрзал на стуле, но руку со стола не убрал.
        — Ну, давай,  — лениво произнёс Сёма, и пальцы Саньки встретились с пальцами противника.
        — Считаю!  — предупредил Мишук.

        Санька сгоряча не почувствовал боли, но у него заныло под ложечкой, когда он увидел налившиеся синевой кончики своих пальцев, зажатых в Сёминой лапе.
        — Раз!  — начал считать Мишук.  — Два!.. Три!..
        И в то же мгновение рука Саньки оказалась прижатой к столу. Он не успел понять, как это произошло. С удивлением, как на чужую, посмотрел он на свою ладонь.
        — Э-э! Ты не по правилам!  — растерянно пробормотал Санька.  — Во-первых, начал раньше срока, а во-вторых… рывком!
        — Считай сам,  — покорно ответил Сёма и принял исходное положение.
        Ребята стояли вокруг них и молчали. Они знали, чем всё кончится, и потому не испытывали спортивного интереса. А смеяться над Санькой не хотелось — слишком сконфуженным и растерянным было его лицо.
        Но гордость не позволила Саньке сдаться без боя. Он второй раз вцепился в неподатливые пальцы Сёмы, сам сосчитал до трёх и навалился на его руку, привстав со стула. Это было явное нарушение правил, но никто не запротестовал.
        Рука у Сёмы дрогнула и остановилась в вертикальном положении. Как Санька ни тужился, она стояла свечой.
        — Теперь можно мне?  — спросил Сёма.
        Саньке ничего не оставалось делать, как кивнуть головой. И Сёма начал медленно, без особых усилий пригибать его руку к столу. На пол пути Санька безнадёжно махнул левой рукой и выдернул правую из Сёминой ладони.
        — Хватит!  — буркнул он и подул на слипшиеся пальцы.
        — Ну?  — как ни в чём не бывало спросил Мишук.
        — Чего ну?  — огрызнулся Санька.  — Я — человек слова!.. Сколько там у вас яблонь?
        — Сотни три будет.
        — Насажали на мою голову!  — проворчал Санька и полез под кровать за ботинками.
        Колхозный сад раскинулся на пологом спуске к неширокой речке, прозванной Болотнянкой. Она вытекала из огромного непроходимого болота, которое протянулось километров на тридцать к востоку от деревни.
        Из садовой калитки навстречу звену усачей вышел председатель колхоза, за ним — Санькин отец.
        Ребята поздоровались с председателем и уставились на нового агронома. Тот оглядел мальчишек, весело подмигнул сыну и вдруг повернулся к председателю.
        — Да вот же тебе, Павел Николаевич, рабочая сила!  — произнёс он, продолжая начатый в саду разговор.  — Уверен, что справятся. И лопаты у них наготове!..
        — Сколько, по-твоему, землей нужно вынуть?  — спросил председатель.
        — Сколько б ни потребовалось — успеть можно. И такой мы с тобой силос из разнотравья заложим!.. Коровы жевать да похваливать будут!.. Я и место для траншеи приглядел — рядом со старой силосной ямой…
        Председатель подумал, посмотрел на ребят и спросил:
        — Куда это вы, усачи, путь держите?
        — Согласно наряду, Павел Николаевич!  — ответил Мишук.  — Яблони окапывать.
        — Сколько в твоём звене голов буйных?
        — Все тут… Девять!
        — Так вот что, усачи… Временно будете звеном землекопов. Сначала траншею под силос выроете, а потом, если дело у вас пойдёт,  — ямы для столбов: тянут к нам электричество!
        — Ну да?  — обрадовался Гриша Лещук.
        — Вот тебе и ну да!
        — Не верится!  — воскликнул Вовка.
        — А ты верь!  — убеждённо ответил председатель.
        Не заходя в сад, ребята повернули обратно — к деревне, горячо обсуждая радостную новость. Санька ликовал.
        — А я что говорил!  — произнёс он.  — Яблони окапывать — дело пустое! А траншея — это как на фронте! Мужское занятие! Учтите — со мной на чепуху не пошлют! И вообще!.. Про электричество слышали? Думаете — случайно его проводят? Мы приехали, потому и свет будет! Отец у меня знаете какой!..
        — Сёма!  — очень торжественно произнёс Гриша.  — От имени звена пожми Саньке его благородную руку!
        Сёма Лапочкин повернул голову к Мишуку и, получив от него молчаливое одобрение, протянул Саньке широко раскрытую ладонь. Крыльев хотел увильнуть от опасного рукопожатия, но страх прослыть трусом заставил его пересилить себя.
        — Ну и что?  — запальчиво крикнул он.  — Ну и жми!.. На!
        Сложив пальцы хитро — лодочкой, он протянул их Сёме и тотчас почувствовал, что кисть руки обхватил стальной обруч.
        — Время есть?  — лениво спросил Сёма.
        Вовка замигал глазами, замотал круглой, как арбуз, головой, подсказывая Саньке, что времени у него не должно быть. Но Крыльев с вызовом ответил:
        — Ну… есть!..
        — Давай тресть,  — спокойно предложил Сёма и начал трясти Санькину руку, всё крепче и крепче сжимая пальцы.
        Санька попробовал выдернуть свою руку, но где там! От резкого движения стало ещё больней.
        — Ты не дёргайся,  — миролюбиво пояснил Сёма.  — Скажи: «Время кончилось»,  — я и отпущу.
        — Да уж кончилось!  — выпалил Вовка.  — Кончилось!.. Не видишь, что ли!
        Сёма испытующе взглянул на Саньку. Голова у того беспомощно дёргалась в такт рукопожатию, но он молчал, сжав зубы. Тогда Сёма посмотрел на Мишука и спросил:
        — Кончилось?
        Звеньевой кивнул, и Сёма выпустил Санькины пальцы. Они были белые и приплюснутые, будто лежали под прессом.
        Санька поспешно сунул руку в карман и окинул негодующим взглядом ребят. Это была решающая секунда. Если бы Санька заметил хотя бы одну усмешку или услышал всего одно обидное словечко, разразилась бы буря, после которой дружба невозможна. Но мальчишки и не думали смеяться над ним. В глазах у Вовки светилось явное сочувствие. Остальные даже не смотрели на Саньку.
        — Пошли!  — обыденным тоном произнёс Мишук и тихонько хлопнул Саньку по плечу.  — Ты только в своих ботинках не вздумай копать — порвёшь! Я тебе старые сапоги дам.
        У силосной ямы, в которую вчера прыгнул Соколик, спасаясь от пчёл, ребята подождали нового агронома. По его указанию были вбиты колышки. Если их соединить воображаемой линией, получился бы вытянутый прямоугольник, в середине которого чернел большой квадрат — заброшенная силосная яма с водой.
        — Ну, землекопы!  — сказал Санькин отец.  — Ни пуха вам, ни пера!
        — А откуда начинать?  — спросил Санька.
        — Это вам прораб объяснит,  — ответил отец и кивнул на Мишука.
        Ребята остались одни.
        Дело было незнакомое: силосных траншей никто из мальчишек не рыл. А тут ещё яма с водой! Но Мишук не растерялся. Он разбил ребят на три группы. Самым, по его мнению, сильным — Сёме, Саньке и Вовке — звеньевой поручил откачивать воду. Гришу с двумя младшими мальчишками он поставил на правое крыло будущей траншеи — снимать дёрн. А Мишук с двумя другими малышами принялся за ту же работу на левом фланге.
        Все взялись за дело охотно и дружно. И каждый в душе согласился с Санькой: рыть траншею интереснее, чем возиться с яблонями.
        Вовка сбегал в деревню за вёдрами. Началось осушение ямы. Зачерпнув по два ведра, мальчишки шли к придорожной канаве и выливали в неё воду. Сёма легко справлялся с этой работой. А Вовка и Санька вскоре почувствовали, что вёдра с каждым разом становятся тяжелее. Уровень воды в яме, казалось, ничуть не понижался.
        — Сколько же её там?  — вырвалось у Саньки.  — Может, родник снизу бьёт?
        — Место сухое,  — отдуваясь, возразил Вовка.  — Это от дождя… Внизу глина — вот вода и стоит, а то бы давно ушла в землю.
        Работали часа три. Наконец Мишук объявил перерыв. Мальчики расселись на досках, по которым вчера Соколик выбрался из ловушки.
        Гриша заглянул в яму.
        — Вёдер четыреста выкачали,  — сказал он.  — Завтра к вечеру дно покажется.
        — Завтра к вечеру?  — переспросил Санька.  — И всё вёдрами?.. Да разве это работа! Так предки и те не делали! Я бы в городе за час всё осушил — до капельки!
        Гриша Лещук кашлянул и начал знакомым торжественным тоном:
        — Сёма! А не пожать ли ещё раз усталую руку…
        Мишук строго посмотрел на Гришу и тот послушно умолк.
        — Вот что!  — сказал звеньевой.  — Можно на воду поставить других, а вас на траншею перебросить, раз уж вы упарились. Я нарочно подбирал сюда самых сильных…
        — Мне и на воде хорошо,  — ответил Сёма.
        — Я тоже никуда не пойду!  — крикнул Вовка и подтолкнул Саньку локтём.
        — А я что — отказываюсь, что ли!  — вспылил Санька и бросил на Гришу сердитый взгляд.  — Я о механизации хотел сказать! Вы тут, в деревне, ничего не знаете! А механизация — железная штука! Работай одними извилинами, а руки и ноги отдыхают! Есть, например, центробежные насосы — они хоть озеро осушат! А вы вёдрами! Поднимешь с вами сельское хозяйство!
        — У тебя есть предложение?  — холодно спросил Мишук.
        Санька сразу скис:
        — Что тут предложишь? Вот если б в городе!..
        — Ясно!  — подхватил Гриша Лещук.  — Там бы сразу прибыли центробежные насосы, шагающие экскаваторы, скреперы, бульдозеры — и пошло бы!
        Гриша помолчал и добавил уже без иронии:
        — То в городе… А ты здесь придумай — пошевели извилинами, если руки слабые!
        Санька вскочил, но Мишук не дал разгореться ссоре. Он потянул его за штанину, заставил сесть и спросил у Гриши:
        — А ты можешь придумать?
        — Могу!
        — Ну?
        Гриша похлопал рукой по доскам, на которых сидели ребята.
        — Надо сколотить лоток и в него выливать воду — бегать с вёдрами к канаве не придётся!
        — Принимаешь такую механизацию?  — спросил Мишук у Саньки.
        Тот посмотрел на доски, на лужок, отделявший силосную яму от канавы, и вздохнул. Стало обидно, что не он додумался до этого способа. Очень не хотелось признавать, что Гришка дал полезный совет. Но Санька был честный парень.
        — Это, пожалуй, мысл?, — неохотно согласился он.  — Можно попробовать малую механизацию… без автоматизации.
        В деревню послали команду Гени Сокова. Ребята притащили ещё две доски и гвозди. Сооружением лотков руководил Гриша. Доски сколотили под прямым углом. Оставшиеся щели замазали глиной. У самого края ямы набросали земляную горку и укрепили на ней один конец лотка. Под другой конец подвели второй лоток. А дальше до самой канавы прокопали неглубокий ровик.
        Сёма зачерпнул ведро, вылил воду, и ребята с радостными криками побежали вдоль лотка, стараясь не отстать от искусственного ручейка, заключённого в деревянные берега. Вода без задержек стекала вниз и, наполнив земляной ровик, устремилась в канаву.
        — По местам!  — скомандовал Мишук и, подумав, добавил: — Третий здесь теперь лишний! Сёма, бери лопату — копать будешь!
        У ямы остались Вовка и Санька. С лотком работа пошла быстрей. Поддевай воду ведром и тут же, не сходя с места, выливай её в жёлоб. Весело журча, вода торопливо бежала к канаве. Чтобы ручеёк не прерывался ни на минуту, мальчишки старались вовсю.


        Но только на второй день к вечеру внизу показалось глинистое дно. Все собрались у края ямы.
        Гриша Лещук первый приметил какой-то странный плоский холмик. Он был правильной формы и напоминал облепленный илом ящик.
        — Смотрите-ка, клад!  — крикнул Лещук.
        Саньку передёрнуло: опять этот Гришка успел раньше него?
        На первый взгляд холмик не предвещал ничего любопытного. Мало ли почему образовался он на дне ямы. Только такой выдумщик, как Гриша, мог подумать, что под слоем слежавшегося ила спрятан клад.
        Гриша спрыгнул вниз и, увязнув в грязи чуть не по колено, наклонился над странным холмиком и провёл по нему ладошкой. Ил и глина стекли вниз. Под пальцами показалась ровная тёмно-бурая поверхность таинственного предмета. Гриша колупнул ногтем. Верхний мягкий слой легко поддался. Это была перепревшая в воде кожа. Под ней показалось гнилое дерево.
        — Футляр какой-то!  — сообщил Гриша ребятам.
        — Открой крышку!  — нетерпеливо крикнул сверху Санька.
        Гриша взялся за угол. Чмокнув, крышка приподнялась. Под ней было что-то вроде маленького колодца, образованного стенками футляра, который глубоко засосало в глину.
        — Что там?  — не выдержал Санька.
        Гриша ничего не ответил. Он осторожно опустил руку в воду и вытащил из футляра ржавый автомат. Мальчишки остолбенели. А Гриша проворно выбрался со своим трофеем из ямы. Автомат пошёл по рукам.
        — Фашистский!  — определил Санька и потянул за рукоятку затвора.
        В стволе вместо патрона виднелась слежавшаяся грязь.
        — Пустой!  — с сожалением произнёс Санька и, направив дуло автомата в землю, нажал на спусковой крючок. Затвор не двинулся.
        — Боевая пружина не работает!  — пояснил Санька тоном знатока.
        — Починим!  — воскликнул Гриша.  — Дай-ка посмотрю!
        Санька отдал оружие, оглянулся на яму и вдруг спрыгнул вниз.
        — Где есть автомат, там есть и патроны!  — крикнул он.
        Очень уж хотелось Крыльеву хоть в чём-нибудь перещеголять Гришку. И на этот раз ему повезло. Запустив руку внутрь футляра, Санька, к полному удивлению ребят, вытащил один за другим пять магазинов, набитых патронами.
        — Вот так нужно искать!  — воскликнул он и, положив магазины на валявшуюся рядом крышку, выбрался наверх.
        — Ты починишь автомат,  — сказал он Грише.  — А я приведу в порядок патроны! И будет у нас скорострельное оружие! Законненько!

        Гриша почему-то не отозвался. Он пристально смотрел на гнилую крышку, обтянутую остатками сопревшей кожи.
        — Знаете, что мы нашли?  — взволнованно произнёс он.  — Это же всё — Димы-гармониста!.. Это футляр для баяна!
        Догадка ошеломила мальчишек. Один Санька ничего не понимал и потому рассердился. Ему думалось, что он станет героем дня, а тут какой-то Димка!
        — Да скажете вы мне или нет, что за Димка-гармонист?
        — Потом!  — ответил Мишук и приказал Грише и Сёме спуститься в яму и тщательно осмотреть дно.
        Жидкую грязь и ил вычерпали вёдрами, вытащили из глины развалившийся футляр. Больше не нашли ничего.
        — В штаб!  — коротко скомандовал Мишук, и мальчишки побежали в деревню, прихватив с собой все находки.

        Рождение тайны

        Снаружи это была обычная деревенская бревенчатая баня, которую топят по-чёрному. Но она носила гордое название штаба. И Санька, переступая порог, почувствовал непривычную робость.
        Внутри было чисто. Ни закопчённого котла для воды, ни растрескавшихся от огня валунов, ни полка для любителей париться. Посреди стоял стол. Вокруг — скамейки. На стене висел табель. Здесь Мишук каждый день отмечал заработанные звеном трудодни. В углу виднелись какие-то сачки и палки. На узком подоконнике желтела миска с солёными огурцами. Рядом на бумаге лежала краюха хлеба.
        — Откуда это?  — спросил Санька, втягивая носом солёный огуречный запах.
        — Иван Прокофьич принёс!  — пояснил Мишук.  — Хозяин бани.
        — За что?  — удивился Санька.
        — Чтобы по огородам не лазили,  — сказал Мишук.  — Были у нас такие!  — Звеньевой посмотрел на Вовку, который надул толстые губы и покраснел.
        Но Мишук не стал вдаваться в подробности.
        — Перекусим!  — произнёс он.
        Мальчишки быстро разобрали огурцы и куски хлеба. Санька тоже не зевал и принялся уплетать за обе щёки. Такого аппетита у него давно не было.
        — А я не понял, за что вам такой харч подносят?  — произнёс Санька, с трудом приоткрывая набитый рот.  — В баню пустили да ещё кормят!
        — Умный он — Иван Прокофьич!  — ответил Мишук.  — Знает: после этого у любого совесть заговорит. Только ты в чужой огород сунешься, а она цап тебя за штаны и назад! Лучше всякого сторожа!
        Санька не поверил, но больше не расспрашивал.
        — Бывает,  — неопределённо сказал он.  — Вы мне лучше про Димку расскажите, а потом оружием займёмся.
        — Ты его Димкой не называй!  — строго произнёс Мишук.  — Он герой! И все мы верим в это! Он из нашей деревни и предателем быть не может!
        — Как это так: то герой, то предатель?  — спросил Санька.
        — А вот так!.. Люди всякое болтают, а мы верим, что герой, только доказать не можем!
        И Мишук рассказал то немногое, путаное и противоречивое, что было известно о Диме-гармонисте.
        В самом начале войны Дима Большаков остался сиротой. Как он жил в те годы, никто толком не знал. Сохранилось лишь одно воспоминание: Дима не расставался с баяном. Чаще всего мальчишку видели с пьяными полицаями, с фашистскими солдатами, ездившими по сёлам в поисках самогона. Где пахло спиртным — там почти всегда оказывался Димка-гармонист. Пьяным его не встречали, зато многие слышали, как он наигрывал немецкие песенки по заказу захмелевших фашистов.
        Гитлеровцы чувствовали себя полными хозяевами. И вдруг на болоте за Усачами объявился партизанский отряд. В Обречье взлетела на воздух изба вместе с полицаями. В двух других деревнях нашли повешенных старост. Стали подрываться на минах тяжёлые фашистские грузовики. Обрушился в реку мост на шоссейной дороге, проходившей в десяти километрах от Усачей.
        Поговаривали, что партизанский лагерь разбит где-то на болоте, которое местные жители считали непроходимым. Но фашисты всё же попытались устроить облаву. Зимой прибыл батальон солдат с тремя танками. Двинулись к болоту, а вернулись две машины и половина батальона. Одни на минах подорвались, других засосала трясина, не замерзавшая в самые лютые морозы.
        А партизаны продолжали действовать. Они появлялись неожиданно и каждый раз в новом месте. Болото огромное — выходи в любую сторону. Риск попасть в засаду был невелик. Фашисты не могли держать под контролем всю береговую кромку, протянувшуюся на сотню километров. Тогда гитлеровцы окружили деревни, расположенные вблизи болота, перестреляли жителей, а избы сожгли. Так вокруг партизан была создана «мёртвая зона». Входить в неё запрещалось. Нарушивших приказ ждала виселица.
        В «мёртвую зону» попала и деревня Усачи. Никто из жителей не уцелел, кроме Димки-гармониста, которого видели ещё несколько раз в Обречье. Затем и он пропал, да и партизаны больше ничем не давали о себе знать.
        Пошёл слушок, что кто-то предал партизан. Невольно подумали о Димке-гармонисте. Вспомнили, что ещё до войны он водил ребятишек за клюквой на болото. Не он ли разнюхал и показал фашистам тайные партизанские тропы?
        И утвердилось бы мнение, что Димка Большаков — предатель, но тут в Обречье появилась старуха нищенка из Усачей. До войны она работала в колхозе сторожихой. В ночь, когда фашисты выжигали деревни вокруг болота, старухи в Усачах не было. Она вступилась за парня. Выходило, по её словам, что Большаков был партизанским разведчиком. Ходил он с баяном не для того, чтобы развлекать пьяных гитлеровцев. Футляр служил хорошей маскировкой. Дима переносил в нём оружие и взрывчатку.
        История Димы-гармониста так и осталась невыясненной до конца. Каждый думал своё. Одни были уверены, что мальчишка — предатель, другие помнили рассказ умершей старухи и всячески защищали земляка.
        Мальчишки из звена Мишука горой стояли за своего односельчанина. Сколько ссор и драк было из-за него!
        — Мне нынешней зимой чуть зуб коренной не высадили!  — сказал Вовка.  — Неделю шатался, а потом ничего — окреп!
        — Так вам и надо!  — выпалил Санька.
        Всегда сдержанный и спокойный, Мишук взъерошился:
        — Что ты сказал?.. Повтори!
        — А то и сказал!
        Санька выскочил из-за стола:
        — Верно говорят: вы не усачи, а трепачи!.. Сколько здесь живёте, а ничего не знаете! Да я бы из-под земли раскопал! Я бы его жизнь по дням расписал, по минутам, чтоб все знали про героя!.. Димка свойский парень был! Никого он не предавал!.. Я предлагаю объявить поиск следов Димки-гармониста!
        — Я — за!  — решительно сказал Гриша Лещук и встал рядом с Санькой.  — Я давно говорил: надо искать, да разве их уговоришь! Только и ответ: «Болото непроходимое… Мины… Взорваться можно…»
        Гриша укоризненно посмотрел на Мишука.
        — Разве болото высохло?  — спокойно спросил звеньевой.
        — Пройдём болото!  — сказал Санька непререкаемым тоном.
        — А мины? Да и не пустят нас туда!
        — Обойдём мины!  — тем же тоном ответил Санька.  — А насчёт того что не пустят — это ещё посмотрим!.. Ты слышал такое слово: тай-на?.. Это будет наша тайна! Никто и не узнает!
        — Тайна девятки усачей!  — подхватил Гриша.
        — А для безопасности…  — продолжал Санька.  — В лесу ведь всякое бывает… Медведь, например, или волк… Отремонтируем автомат! С ним ничего не страшно!
        Мишук знал, что существует строгий приказ — сообщать в милицию о каждой находке оружия. Но в этот момент он поддался общему настроению. А Санька, поощряемый вниманием и поддержкой всех мальчишек, ткнул Мишука пальцем в грудь:
        — Ставь вопрос на голосование! А то мы и без тебя оформим дело!.. Ну?
        — Кто за?  — неохотно спросил звеньевой.
        Взметнулось восемь рук. Девятую поднял сам Мишук.

        Новая находка

        На следующий день с утра ребята продолжали копать траншею. Работали усердно, а когда сделали короткую передышку, разгорелся спор. Всех волновал вопрос: каким образом футляр с автоматом и патронами очутился на дне силосной ямы? Мнения разделились. Гриша Лещук считал, что Дима бросил футляр в воду в минуту опасности.
        — Гнались за ним фашисты — вот ему и пришлось!
        — Так только трусы поступают!  — возразил Санька.  — Димка бы не растерялся: вынул автомат и скосил бы всех гадов! У него же пять магазинов с патронами было!
        Санька говорил уверенно, словно давным-давно дружил с Димой Большаковым и знал, как бы тот поступил, увидев за собой погоню.
        — Не знаю, как футляр попал в яму,  — рассудительно произнёс звеньевой.  — Но зато теперь ни один человек не скажет, что Дима предатель!.. От кого он прятал автомат и патроны в футляр? Конечно, от фашистов!
        Мальчишки приумолкли. Никто раньше не подумал, что их находка снимает с Димы Большакова всякие подозрения.
        Но этого ребятам было мало. Им хотелось знать всё, что произошло с Димой Большаковым. Они теперь верили, что раскроют тайну.
        В полдень, когда солнце повисло над головой и нещадно припекало спины и плечи, Мишук разрешил сходить на речку. Вовка сбегал в штаб за сачками и колотушками.
        — Зачем это барахло?  — удивился Санька.
        — Рыбу ловить!  — ответил Вовка.
        — Кто же попадает в такие снасти?
        — Щуки, плотва!  — невозмутимо объяснил Вовка.  — Бывает, и язя, а то и налима вытащишь. Но больше щуки… Много их в Болотнянке! Они даже на лягушку берут. Нацепишь её на крючок — а щука хвать! Так и дёрнет!.. Но с сачком лучше!..
        Санька недоверчиво слушал рассказы Вовки о странной рыбной ловле. Но густое население Болотнянки говорило само за себя. Когда стёжка-дорожка вывела рыболовов на берег и они пошли вдоль речки, в воде то и дело слышался торопливый всплеск. От этого звука у Саньки ёкало в груди, а кто-нибудь из ребят с притворным равнодушием замечал:
        — Щурёнок балует…
        Тропинка вышла к переправе. С одного берега на другой были переброшены три нетолстые жерди. Такие шаткие мостки в деревне называли лавами.
        — Начнём отсюда,  — сказал Вовка.
        Он взял сачок и быстро распределил роли. Сёма возглавил загонщиков, вооружённых колотушками — длинными палками, на концах которых было приколочено по колобашке. Второй сачок получил Санька.
        — Попробуй!  — сказал ему Вовка и предупредил: — Только делай всё, как я!
        Они вдвоём потихоньку спустились с берега в речку. Глубина была не больше метра. Сачки установили против течения поперёк Болотнянки. Один край обруча упёрся в дно, другой выходил на поверхность. Первым встал Вовка, сзади метрах в двух — Санька.
        Гриша и Мишук тоже влезли в воду рядом с Санькой и перегородили ногами протоки слева и справа от сачка.
        Пока ребята с колотушками занимали исходный рубеж, Вовка давал Саньке последние наставления:
        — Как только начнут баламутить воду колотушками, рыба бросится в нашу сторону. Но ты ничего не увидишь — муть поднимется. Тут чувствовать надо руками! Ударит что-нибудь в обруч или дёрнет за сетку — значит есть! Выхватывай сачок и смотри!
        — «Смотри!» — передразнил его Санька.  — Какая дура в мой сачок попадёт после твоего! Нарочно вторым меня поставил! Сам небось вперёд полез!
        — А ты слушай, раз не понимаешь!  — прикрикнул Вовка.  — Хоть и не видно, а рыба всё же чует сачок. Которая поумнее, то обязательно обойдёт меня. Ну, а как обойдёт — обрадуется: всё, мол, ловушка сзади, теперь можно свободно улепётывать! Кинется со всех ног — и в твой сачок угодит! Понял?
        — Посмотрим!  — отозвался Санька.
        Загонщики отбежали метров на двадцать вверх по Болотнянке и встали по обеим берегам речки.
        — Начинай!  — крикнул им Вовка.
        Колотушки дружно заработали. Шум поднялся невероятный. Во все стороны полетели брызги. Вода помутнела от ила, поднятого со дна. А ватага ребят, не переставая бить колотушками, стала приближаться к сачкам.
        — У тебя есть что-нибудь?  — спросил Санька, чувствуя, что у него задрожали руки от напряжённого, волнующего ожидания.
        — Рано ещё!  — ответил Вовка охрипшим голосом.  — Налим — тот у самой колотушки идёт. Вот щукам, пожалуй, пора…
        И тут кто-то живой, сильный ткнулся под водой прямо Саньке в колено. Он вскрикнул от неожиданности и потянул сачок кверху? Когда нижний край обруча вышел из воды, небольшой щурёнок стремительным красивым броском переметнулся из сетки в речку.
        Санька взревел и со всей силы подал сачок вперёд, чтобы подцепить ускользнувшего щурёнка.
        — Ставь на место!  — крикнул Мишук.  — Других упустишь!
        Но Санька вошёл в азарт. Он ничего не слышал и не понимал — пихал и пихал сачок вперёд, пока не упёрся обручем в чьи-то ноги. Это был Вовка. От толчка сзади он чуть не упал. Обернувшись, Вовка ухватился за Санькин сачок и вытащил его из воды. В сетке бился щурёнок.
        — A-а! Попался!  — вскричал Санька.  — Не уйдёшь, голубчик!
        — Замолчи!  — одёрнул его Вовка.  — Бросай щурёнка на берег! Ставь сачок на место! Сейчас рыба навалом попрёт!
        Щурёнок полетел в траву. Санька отступил назад, опять перегородил речку сачком. Мишук и Гриша снова встали по бокам и, высоко подымая колени, затопали ногами по дну, чтобы рыба, которой удастся благополучно миновать Вовку, не прошла мимо второго сачка.
        Загонщики всё приближались. Вспенённая илистая вода так и кипела под колотушками. Когда между передним сачком и загонщиками осталось метра два, Вовка быстро пошёл навстречу, толкая перед собой сачок. За шаг до того места, где колотушки бухали по воде, он привычным рывком выдернул сетку, в которой трепыхалась рыба, и выпрыгнул на берег.
        А Санька, хоть и старался во всём подражать Вовке, не смог справиться с сачком, который наполнился илом и грязью и не хотел двигаться против течения.
        — Вытаскивай!  — услышал Санька чей-то крик и рванул сетку вверх.
        Как назло, обруч зацепился за что-то. Санька покраснел от натуги. Гриша и Мишук стали ему помогать. На поверхности воды показалась чёрная коряга. Выкинуть эту тяжесть на берег не хватало сил. А рыба так и сигала из сачка.
        — Ну что же вы!  — отчаянно завопил Санька, видя, как крупный налим лениво переваливается через обруч в речку.
        Вовка тоже заметил налима и прыгнул в воду. Ребята вчетвером выволокли на берег сачок вместе с прицепившейся к сетке корягой.

        Налим не успел удрать. Запыхавшийся и счастливый Санька присоединил его к кучке рыбы, вытряхнутой из Вовкиного сачка.

        Налюбовавшись уловом, мальчишки пошли дальше.
        Вскоре показался мостик, по которому проходила просёлочная дорога.
        — Под тем мостом,  — сказал Вовка,  — щуки толстенные, как брёвна.
        — Побежали туда!  — загорелся Санька.
        — Не выйдет!  — ответил Вовка.  — Там глубоко — сачок не поставишь!
        — Боишься?  — Санька насмешливо покосился на него.
        — Глубоко!  — повторил Вовка.  — Не перегородить сачком!
        — А за мостом?  — не сдавался Санька.
        — Помельче.
        — Вот и поставь там сачки, а мне дай колотушку — я тебе всех щук из-под моста выкурю.
        — Ты хоть плавать-то умеешь?  — спросил Сёма, впервые за весь день открыв рот.
        Никому другому Санька не ответил бы на этот оскорбительный вопрос, а Сёме он простил обидное сомнение:
        — Спрашиваешь! Конечно, умею!
        — Пойдём,  — коротко сказал Сёма.
        Он подал Саньке колотушку и, не оглядываясь, зашагал вперёд.
        Ребята перегородили сачками речку за мостом. Вовка дал команду. Сёма с Санькой влезли в воду и забарабанили колотушками. Под ногами разъезжалось глинистое месиво. Было скользко, как на ледяной горке.
        Молчаливый Сёма сопел и напористо шёл вперёд. Санька яростно бултыхал колотушкой, стараясь заглушить в себе беспокойное чувство. Удары звучали под мостом глухо, как в бочке. Вода не мутилась, потому что палки не доставали дна.
        Подгнивший настил опасно провисал между тремя стальными рельсами, перекинутыми с берега на берег и служившими опорой для брёвен.
        — Мостик ещё тот!  — усмехнулся Санька.  — Падать кому-нибудь придётся!.. И скоро! Как гружёная машина…
        Он замолчал. Глаза у него остановились, прикованные к крайнему рельсу, поддерживавшему настил у выхода из-под моста.
        Сёма потянул Саньку за руку:
        — Идём! Чего стал?
        Но Санька упёрся и молча продолжал смотреть вверх. Тогда и Сёма поднял голову. На нижней грани рельса виднелись шесть букв: «ДИМ — БОЛ».
        Санька присвистнул.
        — Видишь?.. Димка Большаков!
        Сёма тоже посмотрел вверх и беззвучно приоткрыл рот. Теперь уже Санька схватил его за руку и потащил из-под настила. Сердце у Саньки так и прыгало в груди. Он готов был спорить с кем угодно, что буквы поставлены не случайно. «Тут что-то есть!  — думал Санька.  — Опять тайник!»
        — Ура!  — прокричал он, вылезая из-под моста.  — Я открыл новый тайник Димы Большакова!
        Мальчишки с удивлением уставились на него. Только Мишук был больше встревожен, чем изумлён. Санька по-своему истолковал выражение его лица. Ему подумалось, что звеньевой сомневается.
        — Сёма! Подтверди!  — произнёс Санька тоном циркового фокусника, обращающегося к ассистенту.
        — Надпись видел,  — Сёма кивнул головой.  — А про тайник не знаю.
        — Не знаешь?  — возмутился Санька.  — А зачем же «Дим — Бол» написано?.. Так просто, да?.. Делать было нечего, да?.. Залез Димка под мост и напильником дзык-дзык, да?
        — Под мостом?  — переспросил Мишук.
        — Под мостом!.. На рельсине!
        Побросав колотушки и сачки, все забрались под мост. С волнением смотрели мальчишки на надпись. Они собственными глазами видели буквы, выпиленные когда-то рукой Димы Большакова.
        Буквы были глубокие, отчётливые.
        — Неужели он напильником их прорезал?  — задумчиво произнёс Гриша.
        — Он же сильный был, как Сёма!  — ответил Вовка.
        — А ты откуда знаешь?  — спросил Санька.
        — От деда Евсея!  — сказал Вовка.
        Санька отметил про себя это важное обстоятельство и предложил послать кого-нибудь за лопатами. Ему казалось, что надо вскопать крутые склоны берега под самым настилом. Тайник, по его мнению, должен быть где-нибудь там.
        — Малыши, сбегаете за инструментом?  — спросил Санька и посмотрел на команду Гени Сокова.
        — А норма?  — напомнил Мишук.
        — Какая ещё норма?  — удивился Санька.
        — Рабочая… Про траншею забыл?
        Санька плюнул в воду и вылез из-под настила.
        Его недовольство передалось всему звену. Траншею рыли вяло, без подъёма. С грехом пополам справились с дневным заданием.

        Вынужденное безделье

        На следующее утро Санька проснулся от страшной зубной боли. Вчерашняя рыбная ловля не прошла даром. Он не привык подолгу бродить по воде и простыл. Зуб не просто ныл или болел,  — это была пытка!
        Не видя перекладин лестницы, зажмурив от боли глаза, Санька спустился с чердака и, мыча, как глухонемой, ворвался в дом.
        Мать накрывала на стол.
        — Зуб?  — догадалась она, взглянув на сына, который обеими руками придерживал щёку и мотал головой.
        — Есть тут… больница?  — выдавил из себя Санька и тоненько застонал.
        — Купался вчера?  — спросил отец и, не дождавшись ответа, добавил: — В городе надо было привести рот в порядок. Здесь больниц нет!
        — О-о-о!  — простонал Санька, плюхнулся на стул и свесил голову к коленям.
        — Ложись на кровать — пригрейся!  — посоветовала мать.  — Я сейчас грелку тебе налью, а в обед принесу шалфея… Пополощешь — оно и пройдёт к вечеру.
        — К вечеру?  — взвизгнул Санька, и вдруг его прорвало: — Почему нет больницы?.. Что это — не Советский Союз? Заболел — значит, умирай?
        — Ничего! Я думаю — ещё поживёшь!  — возразил отец.
        Санька взвыл.

        — И чего ребёнка дразнишь!  — недовольно заметила мать.  — Ложись, сынок!
        Санька свалился на кровать и прикрыл голову подушкой. Во рту у него творилось что-то невероятное. Тупая раскалённая игла сверлила челюсть и выворачивала её на сторону. Голова, казалось, распухла. Он даже не почувствовал, когда мать подсунула под щёку горячую грелку, и не услышал, как ушли родители…
        В восемь часов звено Мишука собралось у силосной траншеи.
        — Опаздывает!  — недовольно произнёс звеньевой, видя, что Саньки нет среди мальчишек.  — Начнём!  — сказал он ребятам.  — Ждать не будем!
        Прошло пятнадцать минут, двадцать… Саньки не было. Мальчишки работали молча, поглядывая на деревенскую улицу — не идет ли Санька. Но он не появлялся.
        Когда сделали перерыв и невесело расселись на куче выброшенной из траншеи глины, Вовка сказал, задумчиво рассматривая грязное колено:
        — И задира, и хвастун, а какой-то он… С ним не скучно… И обижаться на него не хочется…
        — Болен, может?  — как всегда, отрывисто и коротко произнёс Сёма.
        — Ничего не болен!  — возразил Гриша.  — Я знаю, где он!.. Под мостом! Откопает что-нибудь и будет хвастать!
        — Если так!..  — Мишук не докончил угрозы.  — Вовка, слетай на речку! Не найдёшь — забеги домой. Узнай!
        Вовка убежал, а ребята снова взялись за лопаты, и каждый от души хотел, чтобы Саньки под мостом не оказалось.
        Прошло полчаса, прежде чем вернулся Вовка.
        — Болен!.. Зубы у него!  — весело сказал он.
        — Чему же ты радуешься?  — удивился Мишук, хотя и сам почувствовал какое-то облегчение.
        — Значит, не виноват!  — простодушно объяснил Вовка.  — А болят — страсть как! Воет, точно бешеный!.. Ждет обеда — мать шалфея обещала принести!.. Деревню кроет — страх!.. За то, что больницы нет!
        — А ты ему объяснил?  — спросил Мишук.
        — Объяснишь ему!  — воскликнул Вовка.  — Он и не слышит ничего: воет и ругается!
        Звеньевой посмотрел на мальчишек.
        — Отпустим Вовку в Обречье?  — спросил он и добавил: — Только норму сбавлять не буду — придётся работать и за Саньку, и за Вовку!
        — Отпустим,  — согласились ребята.
        И Вовка колобком покатился по дороге в соседнюю деревню.
        Ему посчастливилось: он застал председателя в правлении.
        — Павел Николаевич! Меня звеньевой прислал!  — тяжело дыша, сказал Вовка, без стука влетев в комнату.
        Он нарочно начал со звеньевого. Председатель не любил, когда колхозники без разрешения бригадира приходили в рабочее время в правление.
        — Как траншея?  — спросил Павел Николаевич.
        — Роем… Только у нас Санька зубами заболел!
        — Санька?.. Это… A-а! Агронома сын?
        — Да! Воет волком!
        — Зубы?  — переспросил Павел Николаевич и снял телефонную трубку.
        — Зубы!  — подтвердил Вовка…
        А Санька не находил себе места. Он стоял в углу избы, дышал порывисто, как овчарка в жаркий полдень, и со всей силы прижимался щекой к гладкому бревну. Так было чуточку легче.
        Он давал себе страшные клятвы, что никогда и ни за что не сунется больше в воду, что при первой возможности уедет обратно в город и будет жить обязательно рядом с зубной поликлиникой. В ушах у него звенело и стреляло, и всё же он услышал, как к дому подъехала какая-то машина. В надежде на чудо Санька выглянул в окно и увидел фургон с красным крестом на боковом стекле и всю восьмёрку усачей, высыпавших из кабины шофёра и из задней дверцы машины.
        Он вспомнил, что Вовка говорил про какую-то «летучку». Но тогда Санька не обратил внимания на его болтовню — больных всегда успокаивают. А теперь нельзя было не верить: перед домом стояла «скорая помощь». «Свезут к врачу!» — с облегчением подумал Санька и пошёл к двери.
        Ребята подхватили его на крыльце под руки. Вовка надул щёку и пробарабанил пальцами короткий марш. Гриша открыл заднюю дверцу машины. Санька поднялся по железной лесенке и очутился в… зубоврачебном кабинете. В фургоне стояла привинченная к полу бормашина. На стенах висели белые ящички с гнёздами для инструментов.
        — Садись, мальчик!  — услышал Санька и без колебаний сел в кресло.
        Только сейчас он заметил тоненькую невысокую девушку в белом халате. Саньке показалось, что она чуть постарше его самого. «Не выдернуть ей! Замучает!» — ужаснулся он, но покорно раскрыл рот.

        Мальчишки остались снаружи фургона и насторожённо прислушивались к доносящимся изнутри звукам.
        В «летучке» было тихо, лишь металлически позвякивали инструменты. Вовка дотянулся до окна и попробовал заглянуть внутрь фургона. Но матовое стекло надёжно ограждало от любопытных взглядов.
        Прожужжала бормашина и тотчас умолкла. Из кабины вышел шофёр, посмотрел на мальчишек и спросил:
        — Ждёте?.. Сейчас начнётся!
        — Что начнётся?  — не понял Вовка.
        — Концерт!  — улыбнулся водитель.  — Ваш дружок исполнит арию «Не тяни меня за зуб».
        — А ему, может, и не будут дёргать!  — сказал Гриша.
        — Будут!  — уверенно произнёс шофёр.  — Раз бормашина молчит — обязательно будут!
        Водитель оказался пророком. Не успел он предсказать Санькину судьбу, как в фургоне раздался глубокий горловой звук. Санька выкрикнул всего один слог: не то «ма», не то «па», но сколько чувства было заключено в нём!
        Потом прозвучал мягкий успокаивающий голос:
        — Всё-всё!.. Уже всё!.. Пополощи!.. Тут у тебя ещё два зуба шалят, но их подлечим в следующий раз. Хорошо?
        — Ага! Ага!  — поспешил согласиться Санька.
        — Дать тебе зуб на память?
        — А ну его!..
        Что-то щёлкнуло — это упал в урну вырванный зуб, а через минуту открылась дверь, и Санька спустился на землю. «Замороженная» десна не болела, но он чувствовал какую-то слабость и озноб. Ноги были ватными.
        — Мальчики!  — показываясь в дверях фургона, сказала девушка-врач.  — Давайте я вас быстренько осмотрю в порядке профилактики!
        Мальчишки испуганно отпрянули от машины.
        — Спасибо!  — за всех ответил Мишук.  — У нас зубы не болят!
        И ребята поспешно скрылись в Санькиной избе.
        Зуб был выдернут, но болезнь ещё только начиналась. В тот день Санька так и не вышел из дому. К вечеру у него подскочила температура.
        Когда председатель колхоза на газике подкатил к силосной траншее, он застал на работе лишь восьмерых мальчишек.
        — Поредели ряды боевые!  — произнёс он, грузно вылезая из машины.  — Что у него — все зубы подряд вытаскивают?
        — Горло у него ещё прихватило!  — ответил Мишук.
        — Рыбка, значит, подвела?  — усмехнулся Павел Николаевич и, вытащив из-под сиденья стальной метр, подошёл к траншее.  — Посмотрим, во что эта рыбка обошлась колхозу… Когда получили задание?
        — Позавчера утром!  — сказал Мишук.
        Председатель спустился вниз и измерил длину, ширину и глубину обоих отрезков траншеи — справа и слева от ямы.
        — Не хватает до нормы!  — сказал он Мишуку.
        — А воду считали?  — спросил звеньевой.
        Павел Николаевич прищурился, окинул взглядом яму:
        — Сколько вёдер?
        — Миллион!  — выпалил Вовка.
        Председатель улыбнулся:
        — Снимаю свои обвинения!..

        Неожиданное подкрепление

        Наступил день, когда у силосной траншеи утром собралось опять всё звено.
        Санька держался степенно. Сначала он осмотрел траншею. Ребята здорово поработали без него. От старой силосной ямы не осталось и следа. Вместо неё тянулся глубокий ров.
        — Ну как?  — спросил Мишук и с гордостью посмотрел на высокие отвалы земли и глины, возвышавшиеся по бокам траншеи.
        — Рванули крепко!  — ответил Санька.  — А ну, поднажмём ещё!  — И он, подхватив лопату, спрыгнул на дно рва.
        Навык — дело великое. Мальчишки уже привыкли орудовать лопатами. Траншея быстро углублялась. Санька тоже старался вовсю. К полудню дневная норма была выполнена. Объявили перерыв.
        — Что после обеда будем делать?  — спросил Мишук и как-то особенно посмотрел на ребят.
        Была у них договорённость — в день выздоровления Саньки сделать ему сюрприз: начать поиски тайника под мостом.
        Все оглянулись на Саньку.
        — Можно ещё поработать,  — самоотверженно произнёс он.
        — А можно и к мосту сходить,  — загадочно улыбнулся Вовка.
        — Решай!  — сказал Мишук.
        — Я — как все!  — ответил Санька.
        — К мосту! К мосту!  — закричали ребята…
        После обеда мальчишки с ломами и лопатами пришли на речку. Про рыбную ловлю на этот раз никто и не вспомнил. Все девять усачей забрались под настил и, пригнув головы, огляделись.
        Под мостом, как в погребе, стоял полумрак. От воды тянуло холодком. Голоса звучали глухо. На сырой чёрной земле обоих берегов росли редкие бледные стебельки, никогда не видевшие солнца. Дно речки под настилом круто уходило из-под ног. И хотя здесь было нешироко, чувствовалось, что на середине можно окунуться с головой.
        Трудно искать, когда не знаешь, где и что надо искать. И Санька немножко растерялся, когда Вовка спросил:
        — Что делать будем?
        — Я думаю…  — неуверенно начал Санька.
        — Есть!  — прозвучало под мостом.
        Это крикнул Гриша. Он стоял напротив Саньки на другом берегу и рассматривал что-то на земляном склоне.
        Вода забулькала под ногами ребят: все бросились к Грише. Санька тоже не раздумывал. Он плюхнулся животом в речку и в два гребка перемахнул её.
        Гриша держал в руке конец тёмно-зелёной медной проволоки. Второй конец уходил в землю.
        — Дайте лопату! Лопату!  — вскричал Санька.
        Но копать не пришлось. Гриша легонько потянул за проволоку, и она, вспарывая сырой чернозём, побежала вверх — к настилу. На склоне берега осталась рваная бороздка. В руках у Гриши был теперь уже трёхметровый кусок проволоки. Другой конец вёл под самые брёвна моста. Гриша потянул ещё раз, но проволока больше не поддавалась.
        — Надо поднять одно бревно!  — предложил Санька.  — Потом положим на место!
        Мальчишки высыпали на мост. Сёма поддел ломом крайнее бревно и выковырнул его из гнезда. Здесь было жилище целой армии разнокалиберных жучков. Они суетливо засновали туда-сюда, сердито поводя усиками. Дождевые черви спешили укрыться в своих потаённых норках. Тут же, в длинной вмятине от бревна, виднелась и проволока. Узкой зелёной змейкой бежала она к крайнему рельсу, на котором Дима Большаков оставил свою подпись.
        — Что я говорил!  — воскликнул Санька.  — Всё понятно! Где буквы — там и тайник! Он в брёвнах или на рельсе спрятан!
        Теперь никто, даже рассудительный и осторожный Мишук, не сомневался, что эта старая проволока указывает путь к тайнику. И хотя она, не добежав до крайнего рельса, кончилась, ничего не могло остановить мальчишек. Сёма втыкал лом между брёвен и откатывал их одно за другим к берегу. В воду падали грязь, слежавшиеся куски земли, обломки гнилого дерева, старые почерневшие щепки. Река неутомимо уносила прочь этот мусор.
        Ребята, позабыв обо всём на свете, стремились поскорее добраться до бревна, под которым на боковом рельсе Дима выпилил когда-то буквы.
        — Давай!  — кричали мальчишки.
        И Сёма выворачивал и откатывал к берегу очередное бревно.
        — Давай!
        От настила отрывалось новое бревно.
        — Давай!
        Лом легко входил между прогнивших брёвен. Полоса нетронутого настила сужалась, а у того берега, откуда мальчишки начали поиски, мост представлял собой груду перевёрнутых кругляков, брошенных как попало на стальные перекладины.
        Сёма откатил ещё пару брёвен.
        — Стой!  — крикнул Санька.  — Дошли, кажется!
        Он сел верхом на оголившуюся часть рельса, провёл рукой по обращённой к воде поверхности, нащупал буквы и предупредил:
        — Под следующим бревном!.. Смотрите в оба!
        Сёма осторожно отковырнул бревно. Под ним ничего не было.
        — Ещё одно!  — скомандовал Санька.
        Следующее бревно ничем не отличалось от всех других.
        Но Санька не был обескуражен. Посмотрев на разочарованные лица мальчишек, он сказал:
        — Внутри надо искать!.. Знаю даже что — записку или карту!
        — Бумага истлела бы давно!  — возразил Вовка.
        — А ты не слышал, как это делается?  — сердито раздувая ноздри, спросил Санька.  — Бумагу кладут в гильзу и забивают в дерево! Сто лет пролежит — и сохранится!.. Эх, топор бы!..
        Топора с собой не взяли.
        — Ломом!  — сказал Гриша.  — Сёма, трахни! Надо бревно расколоть пополам!
        Сёма ударил остриём лома в самую середину бревна. Полетели гнилушки.
        — Ещё!
        Сёма ударил второй раз. Что-то хрупнуло. Гнилое бревно разломилось на две части, но не вдоль, а поперёк. Один кусок с плеском упал в воду.
        Нетерпение ребят возрастало.
        — Бей! Бей!  — кричали Сёме.
        Бревно глухо щёлкнуло и распалось, как орех, обнажив круглую сердцевину лилового цвета. Мальчишки со всех сторон осмотрели и обе половинки, напоминавшие длинные корыта, и круглую сердцевину, но ничего примечательного не нашли. Потом Сёма расколол второе бревно. И опять ничего! Поиски зашли в тупик.
        Санька пихнул ногой остатки расколотых брёвен, и они плюхнулись в речку.
        — Ты что, с ума сошёл?  — крикнул Мишук.  — А чем мы мост накрывать будем?
        — Не этой же гнилью!  — ответил Санька.
        — Да они и все такие!  — воскликнул Мишук и испуганно взглянул на развороченный настил.
        Только сейчас мальчишки заметили, во что превратился мост. Наступила тишина. Ребята обменялись взглядами, которые выражали и разочарование, и страх, и полную растерянность.
        — Сломали!  — тихо и удивлённо сказал Мишук и укоризненно посмотрел на Саньку.
        — А что!  — огрызнулся тот.  — Я и сейчас уверен — есть тайник!
        Это было сказано из упрямства. Никакой уверенности Санька не чувствовал. Наоборот — вся затея казалась теперь до глупости наивной. Что можно спрятать в настиле из нетолстых брёвен или на узких рельсах? Куда могла вести проволока, случайно зажатая бревном и присыпанная землёй?
        Остальные мальчишки думали так же. Но их беспокоило ещё и другое. Сломать мост — не шутка. Хотя по этой круговой дороге ездили редко, но всё же мост есть мост. За такие штучки по голове не гладят.
        — Натворили!..  — произнёс Гриша.
        — Это ты со своей проволокой!  — сказал Санька.
        — Я-а?  — переспросил Гриша.  — А кто первый про тайник болтнул?
        — Хватит!  — прикрикнул на них Мишук.
        Хорошо всё-таки, когда над тобой есть командир, который обязан в трудную минуту принимать решение и брать на себя всю ответственность. Услышав окрик звеньевого, мальчишки испытали облегчение.
        — Попробуем… уложить на место,  — сказал Мишук.  — Впятером! А вы…  — он повернулся к четвёрке младших усачей,  — дуйте домой! Чтобы и не видели вас тут!
        — Почему-у?  — обиженным голосом протянул Геня Соков.
        — Потому!.. Если что — уж вам-то дёры никак не миновать!.. Валяйте, валяйте!
        Мальчишки послушно перебрались по рельсам на берег и засеменили прочь от реки. А пятеро старших начали укладывать брёвна.
        С опаской, как тяжело больных, переносили ребята гнилые кругляки и прилаживали их к сохранившейся части настила. На душе было тревожно. Брёвна крошились под пальцами, прогибались под собственной тяжестью, поскрипывали и потрескивали.
        — Обвалятся!  — угрюмо сказал Сёма.
        — Держались же раньше!  — возразил Вовка.  — Мы их ещё земелькой притрусим и притопчем — никто и не разберёт!
        Санька с Гришей подняли и понесли к настилу ещё одно бревно. Оно вывернулось из рук, ударилось о рельсы и переломилось.
        — Кончай!  — сердито крикнул Мишук.  — Первая же телега в реке будет! Мы… ловушку строим, а не мост!
        Мальчишки устало уселись на берегу.
        — Брёвен новых надо напилить в лесу!  — предложил Санька.
        — Так тебе и дали без наряда!  — возразил Вовка.
        — Подождите!  — произнёс Мишук и прислушался.  — Никак едет кто-то?
        Из леса, откуда выходила дорога, пересекавшая Болотнянку, донёсся отдалённый шум мотора.
        — Машина!  — прошептал Гриша.
        — Что ей тут делать?  — сказал Вовка.  — По этому мосту никогда на машинах не ездили!
        — Может, председатель на «газике»?  — высказал догадку Мишук.
        Мальчишки вскочили на ноги. Им захотелось бродить всё и умчаться в деревню подальше от этого злосчастного моста и председательского «газика».
        Но из леса выскочил не «газик», а «волга». Солнце осветило кузов с шахматной дорожкой на боку.
        — Такси!  — крикнул Санька.
        Мишук перевёл дух:
        — Значит, не наши… Со станции! И кого сюда черти несут? Такси по большаку ходят, а это…
        — Заблудились, наверно,  — предположил Гриша.
        Ребята с любопытством рассматривали приближавшуюся машину, залитую красноватым светом заходящего солнца. Сквозь стёкла было видно, что рядом с шофёром сидит девчонка в белой кофточке.
        У разобранного моста водитель затормозил такси и, громко щёлкнув дверцей, вышел на дорогу.
        — Эй! Вас разбомбили, что ли?  — спросил он у мальчишек.
        Ребята не ответили.
        Из машины появилась девчонка. За ней — женщина. Девчонка скорчила смешную гримасу, сунула в рот кончик косички, рассмеялась и звонко крикнула, взглянув на Вовку:
        — Смотрите: как мяч! Футбольный прямо!


        В другой раз она получила бы отпор, но сейчас ребятам было не до неё. Они и радовались, что приехали не свои, и в то же время сожалели. Всё равно расплаты не миновать, так уж лучше поскорей!
        — Как же мы теперь проедем?  — спросила женщина у шофёра.
        — Умные люди здесь не ездят!  — крикнул Вовка.  — Скажите спасибо что не провалились!.. А тебя бы я вытаскивать из реки не стал!
        Последнюю фразу Вовка адресовал девчонке и в подтверждение своих слов погрозил ей кулаком.
        — Меня?.. Вытаскивать?  — Девчонка беззаботно рассмеялась и, балансируя руками, перебежала по среднему рельсу на другой берег — к ребятам.
        Закинув длинные косы назад, она озорно надула щёки, передразнивая Вовку.
        — Смотри, как бы тебе не попало!  — пригрозил ей Вовка и обругал: — Кукла косастая!
        — Я не кукла!  — без обиды, но твёрдо сказала девчонка.  — Я — Катя! А тебя как звать?
        Вовка презрительно отвернулся.
        — Ну и не надо! И не говори! Подумаешь!.. А тебя как зовут?  — Катя бесцеремонно ткнула пальцем Лапочкина.
        — Сёма,  — спокойно ответил он.
        — А почему все вы такие грязные и скучные?
        — Работали,  — невозмутимо сказал Лапочкин.
        — Работали?  — переспросила Катя.  — Вот это?  — Она посмотрела на разбросанные брёвна и расхохоталась так, что ей пришлось сесть на гнилой кругляк.
        — Катя!  — крикнула с того берега женщина.  — Узнай у мальчиков, где тут объезд и далеко ли до Усачей?
        Девчонка по-птичьи закрутила головой, осматривая ребят. Глаза её, зелёные, с искоркой, на секунду остановились на Саньке, а потом побежали дальше.
        — Вот ты!  — сказала Катя и подошла к Грише.  — Во-первых, скажи, как тебя звать, а во-вторых,  — где тут Усачи?
        — Зовут Гришей,  — вежливо ответил Лещук.  — А Усачи рядом… И объезжать вам не надо. Если вещей немного, то пешком дойдёте. Полкилометра не будет!
        — Мамочка! Отпускай машину! Пешком дойдём!  — крикнула Катя и снова обежала задорными зелёными глазами стоявших у разрушенного моста мальчишек.
        Санька подтянул брюки, поправил воротник рубашки, смахнул с колен подсохшую глину. Он не отдавал себе отчёта, почему вдруг занялся туалетом, и с негодованием отверг бы всякий намёк, что это каким-то образом связано с присутствием Кати. А когда она опять лишь скользнула глазами по его фигуре и обратилась к Мишуку, Санька почувствовал обиду и присоединился к надутому Вовке.
        — Значит, вы мост ремонтируете? И трудодни вам за это платят?
        — Ремонтируем!  — ответил Мишук и усмехнулся.  — А насчёт трудодней ещё не известно…
        — Как же так?  — удивилась Катя.  — Работаете, а не знаете — будут платить или нет! Кто у вас главный? Он — шляпа, наверно?
        — Он и есть главный!  — сказал Гриша, кивнув на Мишука.  — Звеньевой!
        — Выходит, ты — шляпа!  — прощебетала Катя.  — Только я не верю, что вам разрешили мост ремонтировать! Вы сами что-нибудь придумали! Сознайся! Я никому-никому не скажу!
        Мишук нахмурился:
        — Ты поменьше обзывайся! Раскричалась! Один у ней — мяч, другой — шляпа!.. И не суйся не в своё дело!
        Но Катя не смутилась и не обиделась. Она рассмеялась:
        — Можешь и не говорить! Вижу, что мост сами испортили, а теперь боитесь, что попадёт! Но зачем? Скажи! Скажи, пожалуйста! Ведь интересно же!
        Взревел мотор. Такси развернулось и покатило к лесу. Женщина подхватила два чемодана и ловко перешла по рельсу с берега на берег.
        — Кто поможет?  — спросила Катя, кивнув на чемоданы.
        Вовка демонстративно засунул руки в карманы.
        — Извините, здесь носильщиков нет!  — съязвил Санька.
        Один Гриша подскочил к Катиной маме и взял чемодан. Сёма переглянулся со звеньевым и подхватил второй. Освободившись от груза, женщина осмотрела разбросанные брёвна и сказала:
        — Молодцы! Вовремя разобрали это старьё! Наше такси могло бы провалиться… А вы сами из Усачей?
        — Из Усачей!  — отозвался Гриша и спросил в свою очередь: — Вы к кому приехали?
        — К Ивану Прокофьевичу. Знаете такого?
        — Знаем!.. Доведём!
        И все пошли к деревне. Впереди с независимым видом шагали Вовка и Санька. Они посвистывали вразнобой, всячески подчёркивая полное безразличие ко всему происходящему за их спинами. За ними шёл Мишук. Его уже перестали интересовать приехавшие. Он с тревогой думал о мосте.
        Сразу же за Мишуком легко вышагивал Сёма с чемоданом на плече. В хвосте шли Гриша, Катя и её мама. Чемодан они несли по очереди и болтали без умолку.
        Когда до околицы осталось метров двести, ребята встретились с четвёркой младших усачей. Геня Соков нёс две пилы, а другие мальчишки по-бурлацки тянули на верёвке бревно. Оно было тяжёлое, сукастое и оставляло на тропке глубокие царапины.
        — Генька!  — крикнул Мишук.  — Я тебя сейчас за уши оттаскаю! Тебе что приказано?
        — А мы не маленькие!  — ответил Геня Соков.  — Были вместе — всем и отвечать!.. Бревно — вот — прихватили!.. Пригодится!.. И пилы…
        Мишук оглянулся на Катю и её маму. Они уже были близко.
        — Пилы забрать и бегом — в штаб!  — приказал он, не желая продолжать разговор при посторонних.  — Бегом! Бегом!..
        Мальчишки умоляюще смотрели на звеньевого. Но, заметив чужих, они рысцой побежали назад под стальное дребезжание пил…
        В штабе собрались, когда совсем стемнело. Шли задами, чтобы Катя не заметила. Разговаривали сначала тихо, но спор с каждой минутой становился горячее, и скоро осторожность была забыта. Решали, где достать новые брёвна для моста. Мишук предложил честно покаяться во всём председателю колхоза.
        — И про Диму Большакова рассказать?  — вскричал Санька.  — Предать нашу тайну?
        — А что с неё толку?  — ответил Мишук.  — От этих тайн и тайников — одна беда! Оружие храним незаконно? Храним!.. Хорошо ещё, пружина сломана, а то бы!.. Знаю я вас!
        Гриша незаметно подмигнул Саньке, и тот по хитрому блеску глаз догадался, что Лещук успел починить автомат.
        — Мост разрушили? Разрушили!  — продолжал перечислять беды Мишук.  — Вот она — ваша тайна!
        — А ты считал, что тайна — это пустячок?  — спросил Санька.  — Тайна — это штука тяжёлая! Она жертв требует! Сил требует!
        — Что с тобой спорить!  — Мишук безнадёжно махнул рукой.  — Несёшь дурь всякую!..
        Остальные мальчишки молчали. И Мишук допустил ошибку. Он подумал, что большинство на его стороне.
        — Кто за моё предложение — руки!  — крикнул он.
        Ни одна рука не дрогнула. Наступила полная тишина. И вдруг во всю ширь распахнулась дверь. Из предбанника в штаб впрыгнула Катя.

        — Мальчики!  — восторженно воскликнула она.  — Можете надеяться на мою помощь!.. А за меня не бойтесь — я умею: хранить тайны!
        — Ты… под… подслушала?  — хрипло спросил Вовка.
        В бане как бомба взорвалась. Из щелей посыпался пересохший мох. Казалось, что мальчишки сейчас набросятся на Катю и разорвут её на кусочки. Но она прикрыла уши ладонями, озорно улыбнулась, тряхнула косами и выскочила вон.
        Совещание звена, прерванное её вмешательством, закончилось очень быстро.
        — Надо перенести штаб!  — сказал Вовка, когда ребята поутихли.  — Тут не работа!
        — Перенесём,  — согласился Мишук и вяло спросил: — Переголосовывать будем?
        — Незачем!  — возразил Гриша.  — Ты сам-то как?
        — Что я!  — Мишук вздохнул.  — Большинство…
        Санька подбежал к Мишуку и сгрёб его за плечи:
        — Так командуй, звеньевой!.. Голову выше! С нами не пропадёшь!
        — Чего командовать!.. Приходите с утра к мосту — посчитаем, сколько брёвен потребуется, а потом поглядим… Но если… эта сболтнёт — на меня не думайте!
        — Не сболтнёт!  — уверенно сказал Гриша.  — Не такая!
        Санька тоже почему-то поверил, что Катя не выдаст их тайну, а вернувшись домой, он не лёг спать, пока не нанёс на карту ставшие знакомыми изгибы Болотнянки, мост, дорогу и лес за речкой. У моста Санька зачем-то нарисовал машину с шахматной дорожкой на кузове.

        Чудеса

        На пожне лежала роса. Трава была седой. За мальчишками, спешившими к реке, оставалась сочно-зелёная полоса.
        В хвосте деловито шагало четверо младших усачей. Сегодня Мишук не погнал их домой — знал: если придётся заново настилать мост, они не будут лишними.
        Дошли до брошенного вчера бревна. Вовка и Сёма ухватились за верёвку и поволокли его за собой.
        Тропинка вывела ребят к берегу. Болотнянка встретила их шумно — две утки поднялись над водой.
        Мальчишки остановились. Отсюда открывался прекрасный вид на речку, со всеми её капризными изгибами и поворотами, на лес с зубчатым узором еловых макушек, будто выпиленных лобзиком в голубизне неба. Знакомая картина! И только мост нарушал привычные линии и краски. Издали он казался грудой больших старых брёвен, разбросанных как попало.
        И ещё приметили ребята: на той стороне у моста виднелось что-то похожее на уложенные в штабель стволы деревьев. Но это было слишком невероятно, чтобы мальчишки могли поверить своим глазам. И всё же предчувствие чего-то чудесного охватило всех. Ребята переглянулись и молча бросились к мосту. Не побежал только Сёма. Он поплевал на ладони, поправил на плече верёвку и один поволок бревно вдоль берега.
        А мальчишки всё бежали. Вот уже только развороченный настил отделяет их от чудом выросших за ночь свежих брёвен, аккуратно распиленных на трёхметровые кругляки. Виден каждый сучок, каждая трещинка в коре, а не верится!
        Ребята в нерешительности остановились у моста. Они боялись перейти на тот берег: вдруг всё исчезнет!
        — Мальчики! Доброе утро!  — долетело до них.
        Из-за брёвен выскочила Катя:
        — Это мой вам подарок! Настоящие деревья!  — Она притопнула туфелькой по гулкому бревну.  — Только условимся: я тоже буду искать Диму Большакова! Ладно?
        Так Катя стала героиней дня. Ей простили всё: и обидные словечки, которые сорвались вчера с её бойкого языка, и непрошеное вторжение в штаб, куда ещё ни разу не ступала нога девчонки.
        Захлебываясь от восторга, Катя рассказала, как удалось добыть брёвна.
        — Ну и расхвалила я вас!  — весело щебетала она.  — Говорю: «Какие ребята! Сами мосты чинят! Только строительных материалов им не хватает!» Дядя мой — Иван Прокофьевич — удивился и не поверил. Но мама подтвердила! Тогда он позвонил кому-то по телефону и приказал: «Утром к тебе дед Евсей заявится за досками — забор на пасеке чинить задумал. Так ты скажи ему — пусть сначала пару возов леса к мосту подбросит, на Болотнянку!.. Там ремонт наши парни затеяли!»
        Ребята слушали и удивлялись. Но Мишук не дал долго рассиживать вокруг Кати. Выждав, когда она приумолкла на секунду, он ухватился за верхнее бревно и скомандовал:
        — Взялись!
        — Нет!  — крикнула Катя и легла поперёк брёвен.  — Скажите сначала, зачем мост разобрали, тогда получите!
        — Ты же вчера всё подслушала!  — сказал Мишук.
        — Про мост не поняла!  — призналась Катя.
        Пришлось показать ей подпись «Дим-Бол» и объяснить, в чём дело.
        Буквы произвели на Катю большое впечатление, но в тайник она не поверила.
        — Под мостом ничего не прячут!  — сказала она.  — Тут же столько людей ездит!.. Кто из вас придумал, что здесь тайник?
        Все посмотрели на Саньку. Взглянула на него и Катя.
        — А-а!  — произнесла она очень неопределённо.
        В этом протяжном «А-а!» Саньке почудилась усмешка.
        — Ты, наверное, тысячу тайников раскрыла!  — сказал он.  — Сквозь землю видишь! Тебе это — что плюнуть!
        — А я не плююсь!  — отрезала Катя.
        Ребята разделились. Одни сбрасывали с рельсов старые брёвна. Другие оттаскивали их в сторону. Нашлась и для Кати работа. Измерив верёвкой расстояние между рельсами, она вместе с Гришей делала на новых брёвнах пометки, по которым Сёма с Санькой вырубали пазы, чтобы кругляки ровно и плотно ложились на стальные опоры.
        За этим занятием и застал мальчишек дед Евсей.
        Старик был рассержен не на шутку. После того как Соколик забрёл к пчёлам, дед Евсей решил залатать старый прохудившийся забор. Ему выдали накладную на доски. Старик в отместку за непрошеный визит на пасеку отыскал в конюшне Соколика, запряг его и ранним утром приехал на лесопилку. А получил он не доски, а брёвна со строгим наказом — выгрузить их у моста через Болотнянку.

        Соколик сразу почувствовал, что дед Евсей не в духе. Он погонял коня всю дорогу — и с первым и особенно со вторым возом. У моста пасечник сердито осадил Соколика и, щёлкнув кнутом по голенищу, сердито закричал на ребят:
        — Вози тут на вас, окаянных!.. Вроде дел у меня своих нету — хожу, лысину почёсываю! А как сладенького захочется — куда бегут? На пасеку!..
        — Дедушка Евсей — елейным голоском произнёс Вовка.  — Пожалей ты нас, бедных! Влопались мы с этим мостом!
        Умел Вовка представляться этаким ласковеньким пай-мальчиком. Его лицо, круглое, щекастое, выражало в эту минуту полную покорность и готовность служить до гроба.
        — Влопались, бедненькие!  — передразнил старик и тут же вновь сорвался на крик: — Сгружайте к еловой бабушке! Иль ждёте меня?.. Не дождётесь! Батрака наняли!.. Пальцем не пошевелю!
        Забастовавший дед отошёл от воза, уселся на берегу речки и потянулся в карман за кисетом.

        Мальчишки разгрузили телегу, а дед Евсей всё сидел, попыхивая самокруткой. Докурив до пальцев, он бросил окурок в воду, долго следил, как уносило его течением, потом встал и подошёл к Соколику.
        — Спасибо, дедушка Евсей!  — крикнул Мишук.  — А насчёт твоего забора — поможем!
        Старик не ответил. Он неторопливо выпряг коня, хлопнул его ладонью по крупу:
        — Пшёл! Травяное брюхо!
        Соколик переступил через оглоблю, уткнулся мордой в пожню и вкусно захрустел травой. А пасечник вынул из телеги топор и посмотрел на суетившихся у брёвен ребят.
        — Мишук!  — позвал он.  — Пошли кого-нибудь за проводкой… За амбаром валяется… Да не ту, что тонкая! В палец которая!..
        Руки у деда Евсея были коричневые, сухие и, казалось, бессильные. И топор он подымал невысоко. Опускал без кряканья. Но лезвие глубоко уходило в дерево и звенело звонко, радостно, будто понимало, что работает мастер. Глаза у старика видели плохо. Но топор ударял точно по отметкам, сделанным Катей и Гришей, и с каждым разом от бревна отлетала жёлтая щепка.
        Когда команда Гени Сокова притащила из деревни два мотка толстой проволоки, дед Евсей показал, как надо прикреплять кругляки к рельсам. Он ловко, не хуже мальчишек, лазал по стальным балкам, быстро накидывал проволочную петлю и затягивал её коротким ломиком. Бревно, прихваченное проволокой с обоих концов, накрепко прирастало к рельсам. А рядом впритык ложился следующий кругляк.
        Мишук подсчитал, что на весь мост потребуется тридцать брёвен. А пока на рельсах лежало двенадцать штук.
        — Добьём сегодня, дедушка Евсей?  — спросил он.
        — Пустой загад не бывает богат,  — ответил старик.
        Мишук отозвал Катю, пошептался с ней, и она побежала в деревню.
        К тому времени, когда у ребят засосало под ложечкой, у реки догорал костёр, а в кастрюле, которая стояла на угольях, булькала каша, приправленная мясными консервами.
        К вечеру новый настил соединил берега Болотнянки. Плотно пригнанные брёвна гофрированной плитой накрывали речку. Осталось лишь застелить середину досками, чтоб не было тряско.
        Солнце уже коснулось острых еловых макушек, когда дед Евсей вколотил обухом топора последний длинный гвоздь и выпрямился:
        — Ну, гренадеры!.. Шабаш!
        Старик медленно прошёлся по мосту, постукал каблуком по настилу и остался доволен.
        — Хоть на грузовике… Балки б только сдержали…  — произнёс он.
        Ребята тоже любовались мостом.
        — Мощ?!  — похвалил Санька.
        — Зд?рово!  — согласился Мишук.
        — А сколько лет может выстоять мост?  — спросил Гриша.
        — Кто ж его знает!  — ответил дед Евсей и поднял лохматые брови.  — Старый ещё перед войной построили… А раньше тут бродом ездили… Бывало, весной или осенью и вовсе не переправишься. Вот и построили Димкин мост… Двадцать с лишком годков прослужил!
        — Димкин?  — переспросил Мишук.
        — Так его раньше величали,  — добавил дед Евсей.  — Димкин мост… Сейчас никак не называют… Мост и мост — без имени и отчества.
        Ребята насторожились. Мишук придвинулся к старику:
        — Но почему Димкин, а не Колькин?
        — С чего ж ему Колькиным быть?.. Димка Большаков строил — ему и честь!.. Тоже вроде вас — гренадер… Собрал своих друзей, на станции рельсы выпросил, брёвен напилил — и вымахали…
        Стало ясно, зачем Дима оставил на рельсе свою пометку. Она указывала не на тайник. «Дим-Бол» означало только одно — что мост построен Большаковым и его друзьями. В этом убедился даже Санька.
        Дед Евсей перед войной уехал из Усачей, но он хорошо помнил всех жителей деревни. Узнали от него ребята, что Дима любил бродить по лесам и болотам, что была у него самодельная карта, на которой он отмечал грибные и ягодные места.
        — А ещё были у него лыжи,  — вспомнил старик.  — Карта — само собой, а без лыж в болото не сунешься!.. Ружьишко тогда у меня имелося… А на островинах в болоте тетеревов и глухарей — прорва!.. Непуганые!.. Пару раз ходили мы туда с Димкой… Лыжи — на ноги и пошлёпаем. Он впереди, я сзади… Лучше всех знал он болотные тропы… Теперь всякое о нём говорят… Только — брешут!.. Не верю! Одно слово — гренадер!.. Все усачи — гренадеры!.. А сама деревня почему так названа?.. Когда рекрутов выставляли — выстроятся, как один! В плечах — сажень косая! И усы! У каждого! И кверху загнуты!.. У меня тоже были… Пальцы квасом смочишь, возьмёшься за правую усину…
        Что делал дальше дед Евсей со своими усами, ребята не услышали,  — из леса показался председательский «газик».
        Мальчишки повскакали на ноги. Поднялся и дед Евсей.
        Машина остановилась у моста. Павел Николаевич вышел из «газика», молча прошагал до середины настила, резко присел несколько раз, пробуя его прочность, и только тогда посмотрел в сторону ребят. Мальчишки ожидали похвал, но председатель не сказал ни слова и пошёл обратно — к машине. Сел за руль.
        Взревел мотор. Павел Николаевич высунул голову из кабины и крикнул:
        — Евсей Митрич! Если провалюсь, деньги на венок с усачей соберёшь — под расписку.
        — Езжай!  — добродушно ответил старик.  — На козле своём проскочишь!
        Когда рубчатые шины «газика» медленно въехали на мост, ребята застыли. Это было серьёзное испытание. Но всё обошлось благополучно: машина спокойно прокатилась по мосту и остановилась среди мальчишек.

        Председатель обошёл усачей и каждому пожал руку:
        — Извините меня, товарищи строители! Думал — баловство… Траншея надоела — от работы отлынивают!.. Виноват, но… исправлюсь, как говорится!.. Садитесь — подвезу!.. Евсей Митрич, милости прошу — рядом со мной!
        — Не могу,  — ответил пасечник.  — У меня тут телега… Соколика в конюшню спровадить надо…
        И тут Гриша — или это только показалось Саньке — переглянулся с Катей и сказал:
        — Поезжай, дедушка! Я останусь.
        — И я останусь!  — подхватила Катя.  — На лошади интереснее!
        «Газик» побежал по дороге, увозя пасечника, мальчишек и мрачного Саньку, который оглядывался назад, туда, где остались Катя и Гриша. На одном из ухабов машину подбросило и крепко тряхнуло. Санька ударился головой о спинку переднего сиденья, чертыхнулся и поклялся никогда больше не смотреть на эту противную девчонку.

* * *

        Давно известно: стоит дать себе слово не делать чего-нибудь, как моментально захочется сделать именно это. Говорят, что у людей с сильной волей так не бывает. В таком случае, у Саньки воли не было ни на грош. Шея у него сама поворачивала голову в сторону Кати. Глаза то и дело косились на неё.
        Санька вместе со всеми ребятами с утра рыл силосную траншею и пытался разобраться в совершенно новых для него ощущениях.
        Подумать только! В городе этих девчонок — табуны! И хоть бы раз он снизошёл до мало-мальски дружеских отношений с одной из них! Нет! Он разговаривал с ними лишь по большим праздникам и на пионерских сборах, да и то снисходительным тоном. А в обычные дни Санька воспринимал девчонок как неизбежное, но совершенно ненужное окружение.
        «Это всё из-за Гришки!  — восклицал про себя Санька.  — Если бы не он, я и не взглянул бы на Катьку! Очень она мне нужна! Просто обидно!.. Что я — хуже Гришки?..»
        — Санька! Послушай-ка!..
        Но Санька, занятый своими мыслями, не слышал. Тогда Вовка похлопал его по спине и прошептал на ухо:
        — Может, сгоняем ночью в Обречье?.. К учительнице!.. Клубника у неё в огороде… пальчики оближешь!
        Санька помолчал, хотел сказать: «Нет!», а сказал неожиданно для себя:
        — Ладно…
        Весь день Санька хмурился — не нравилась ему эта затея, а вечером, когда стемнело, он вышел за околицу, твёрдо решив отговорить Вовку от набега на огород учительницы. Вовка уже ждал его.
        — Не боишься?  — шёпотом спросил он.
        — Тут не страх, а…  — начал Санька. Но Вовка перебил:
        — Её все боятся — даже взрослые!
        — Почему?  — удивился Санька.
        — По привычке! Они ведь тоже у неё учились! Говорят, она ещё до войны сюда приехала. В колхозе полно её учеников!.. Старая, а злющая! Минус вместо плюса поставишь — всё: пара обеспечена!
        Санька порывисто повернулся к Вовке:
        — До войны?
        — Чего?  — не понял Вовка.
        — До войны она приехала?
        — Говорят… Я не видел!.. А в войну она на Урале жила — сама рассказывала…
        — И больше в колхозе школ нет?
        — А куда их?.. Одной хватает.
        — Поздравляю!  — насмешливо произнёс Санька.  — Лопухи вы все до одного! И не простые, а развесистые!.. И ты — лопух!
        Вовка обиженно посмотрел на Саньку. А тот выпалил:
        — Завтра пойдём к учительнице! Все пойдём! Вместе!.. Если она приехала ещё до войны, то должна знать Димку Большакова! Дошло?.. А про клубничку забудь! Нашёл к кому лезть!..
        Вовка как стоял, так и остался посреди дороги напротив силосной траншеи. А Санька, весело посвистывая, пошёл к дому…
        На следующее утро они вдвоём выкинули фокус. Мальчишки увидели смешную пару: взявшись под руки, Санька и Вовка торжественно подошли к траншее.
        — Внимание!  — важно произнёс Санька.  — Когда будете качать — не поломайте нам ноги: они пригодятся… Вчера мы выяснили, что в колхозе есть ещё один человек, который знает Диму Большакова!
        Затем Санька небрежно добавил:
        — А теперь — качайте!
        — Кто? Кто?  — закричали ребята.
        — Кто?  — заинтересованно спросила Катя и подошла поближе.
        Но Санька игнорировал её полностью. Он и бровью не повёл в её сторону. Он обращался только к мальчишкам.
        — Ваша учительница — Мария Петровна!
        — В войну её тут не было!  — после короткого замешательства возразил Гриша.
        — А перед войной?  — спросил Санька.  — В общем, есть такое предложение: сегодня после работы пойдём всем звеном в Обречье — к учительнице!.. Как, Мишук? Поведёшь?
        — Конечно! Это по-моему!  — ответил Мишук.
        …Миновав клуб в Обречье, ребята подошли к светлому нарядному домику с невысоким редким забором. Между реек высунулась большая собачья голова с умными глазами.
        — Плюс!  — крикнул Вовка.
        Плюс обнюхал ребят и затрусил к калитке. Там он тявкнул пару раз. Открылось окно. Выглянула старая, седая, но ещё крепкая женщина.
        — Здравствуйте, Мария Петровна!  — нестройным хором произнесли ребята.
        — Здравствуйте, дети! Если ко мне — заходите.
        — К вам!  — ответил Мишук.
        — Заходите,  — повторила учительница и отошла от окна.
        — «Дети…» — проворчал Санька себе под нос.
        Ребята поднялись на крыльцо и по одному прошли в дом. Мария Петровна усадила их у стола с белой скатертью. Наступила неловкая тишина. Комната чем-то неуловимым напоминала класс, и Санька поёжился, как перед контрольной работой.
        — У вас новенькие?  — спросила учительница.
        — Да!  — ответил Мишук.  — Один насовсем… С нами учиться будет… А другая — на лето только… К осени уедет.
        Мария Петровна повернулась к Саньке:
        — Как тебя зовут?
        — Санька!
        — Такого имени не знаю!
        — Александр Крыльев!  — поправился Санька и встал, как на уроке.
        — Класс?
        — Шестой окончил!
        — Математику любишь?
        — Люблю!  — соврал Санька.
        — Сколько будет, если разделить единицу на ноль?
        — Ничего!  — выпалил Санька и уточнил: — Ничего — в смысле ноль!
        — Не любишь!  — определила учительница.  — Но полюбишь!.. Это я обещаю твёрдо!.. Садись!
        Мария Петровна посмотрела на Катю. Не ожидая, когда её спросят, девочка встала и сказала:
        — Катя Иванова.
        Ей повезло: Мария Петровна не задала ни одного вопроса. Она велела ей сесть и вызвала Гришу Лещука:
        — Может быть, ты разделишь единицу на ноль?
        — Будет бесконечно большое число!  — уверенно ответил Гриша.
        — У меня больше вопросов нет,  — произнесла Мария Петровна.  — Я готова ответить на ваши.
        Ребята облегчённо вздохнули. Теперь можно было приступить к самому главному. И Мишук прямо спросил учительницу, знает ли она что-нибудь о Диме.
        Мария Петровна помнила всех своих учеников, где бы они ни находились.
        — Славный был мальчик!  — сказала она о Большакове.  — А в отношении нехороших слухов я уверена — ложь! Кто знал Дмитрия, тот не поверит этой клевете!..
        Учительница надела на нос старомодное пенсне и посмотрела в окно, припоминая далёкие довоенные годы.
        — Дмитрий был не в ладах с математикой… Мы не раз с ним ссорились, прежде чем он оценил её по достоинству. И с вами мира не будет, пока вы не почувствуете вкус к математике! В наше время…
        Мария Петровна могла бы говорить о математике до самого утра, но, заметив, как поникли ребята, она понимающе улыбнулась:
        — Ладно, не буду… Каникулы ещё не кончились… Только один пример — с тем же Большаковым.
        Это вполне устраивало ребят. Они снова повеселели. И перед ними раскрылась маленькая страничка из биографии Димы.
        …Большаков был из тех ребят, которые с ранних лет определяют свою будущую профессию. Он хорошо играл на гармошке, потом на баяне, но стать музыкантом не хотел. Дима твёрдо верил, что будет мелиоратором. В колхозе до войны немногие знали, что скрывается за этим словом. А из всех возможных мелиоративных сооружений в деревнях встречалось одно — канава. Почему у мальчишки появилась тяга к этой профессии, никто не мог объяснить.
        Дима строил запруды на Болотнянке, делал стоки из коровников, установил на чердаке бак для дождевой воды и провёл трубу к умывальнику.
        Он постоянно носился с какими-то картами, а в седьмом классе показал учителю географии подробный план болота за Усачами. Географ похвалил Диму, но удивился, почему тот выбрал именно болото.
        Разговор происходил после уроков рядом с учительской комнатой. Подошла Мария Петровна, а Большаков горячо, убеждённо доказывал, что болото можно осушить. Для этого он и чертил карту.
        «Как ты думаешь, сколько в болоте воды?» — спросила Мария Петровна.
        «А это неважно!  — ответил Дима.  — Надо расширить и углубить русло Болотнянки — и вода сама вытечет постепенно!»
        «На сколько углубить и расширить?»
        «Чем больше, тем лучше! Скорее осушится!»
        «Значит, ты предлагаешь работать вслепую!.. Как крот!  — жёстко сказала Мария Петровна.  — Я предполагала, что ты задумал серьёзное дело! Можно было бы в правлении поговорить — земли колхозам очень нужны… А у тебя — пустая фантазия. Маниловщина!.. Цифры, цифры давай!»
        И Мария Петровна отошла.
        «Ничего не скажешь — правильное требование!  — произнёс учитель географии.  — Дело серьёзное, и подход серьёзный должен быть!»
        Дима обиделся, но обида не заслонила главное. А оно заключалось в том, чтобы подкрепить свою мысль математическими расчётами. Задача непосильная даже для лучших учеников седьмого класса, а тем более для Димы. Но он был настойчив и засел за учебники по геометрии и алгебре.
        В восьмом классе Большаков догнал ребят и даже ушёл вперёд — стал заглядывать в программу девятого и десятого классов. А на весенних экзаменах Дима второпях вместо квадратного корня написал на листке контрольной работы знак интеграла. Мария Петровна поняла, что её ученик добрался до высшей математики, и в порыве радости вывела жирную пятёрку с плюсом…
        — Верю,  — сказала учительница усачам,  — если бы не война, Дмитрий сделал бы все расчёты!
        — А той карты… не сохранилось?  — спросил Санька.  — Или, может, тетради какие?..
        — Карты у меня не могло быть, а тетради…  — Мария Петровна посмотрела куда-то вверх.  — Возможно… на чердаке… Там архив… Давно надо бы разобраться!
        Ребята повскакали со скамеек.
        — Разрешите, мы вам поможем!  — воскликнула Катя.
        — Тихо, дети! Тихо… Я понимаю ваше нетерпение! Сейчас подымусь наверх и посмотрю.
        Ждать пришлось недолго. Архив у Марии Петровны был в порядке. Тетради учеников, устаревшие учебники, письма — всё это хранилось в большом сундуке, который стоял на чердаке с довоенного времени. Слой за слоем из года в год накапливались здесь всякие бумаги. На дне, среди тетрадей, оставшихся от довоенных лет, Мария Петровна нашла контрольную работу Димы с жирной пятёркой и две его тетрадки с домашними заданиями.
        На одной из них было написано: «Дмитрий Большаков — ученик 7-го класса Обреченской школы». Надпись на другой отличалась только номером класса — Дима перешёл в восьмой класс. Но внутри это были совершенно разные тетради. Первая пестрела поправками, сделанными твёрдой рукой Марии Петровны. Отметки не превышали тройки. Вторая отличалась чистотой. Помарки встречались редко, а к концу они совсем исчезли.


        Ребята больше рассматривали тетрадь восьмого класса. Она переходила из рук в руки. А вторая тетрадь, с двойками и тройками, осталась у Саньки. Он перелистал её до конца и на последней странице увидел странные знаки. В нижнем углу была нарисована рука с пятью пальцами, чуть повыше — трезубая вилка, ещё выше — что-то вроде дерева с большим кольцевым наростом на стволе. Все три значка соединялись прямой пунктирной линией, которая тянулась до верхнего обреза страницы. Вдоль пунктира выше дерева было написано незнакомое слово — «белоус».
        У Саньки захватило дух. Кто-кто, а уж он-то в таких делах ошибиться не мог! Он сразу догадался, что это не простые рисунки. Пунктир — это тропа, а пальцы, вилка и дерево с наростом — неизвестные ориентиры.
        Санька захлопнул тетрадь и присоединился к остальным ребятам, которые рассматривали контрольную работу, оценённую пятёркой.
        — Это и есть интеграл?  — спросил Гриша, указав на завитушку, отдалённо напоминавшую знак параграфа.
        Учительница что-то ответила, но Санька не слышал. Он думал о своём открытии. Убедившись, что никто на него не смотрит, Санька вырвал страницу с рисунками и спрятал её в карман. Он решил пока никому не рассказывать о находке.

        «Были сборы недолги…»

        Всю следующую неделю Санька был весел и чуточку задумчив. А о чём он думал — легко догадаться по песенке, которую он насвистывал: «Были сборы недолги…» Этот бодрый, зовущий вперёд мотив накрепко привязался к нему. Санька высвистывал его в траншее — во время работы, в штабе — на коротких сборах звена, дома — на чердаке, когда в сотый раз рассматривал знаки Димы Большакова. Песня окрыляла, и Санька бы полетел, но пока не знал, куда. Знаки не поддавались расшифровке. Что скрывается за растопыренными пальцами, за вилкой и наростом на дереве? Что такое «белоус»? Где бегут пунктирные дорожки и куда они ведут? Десятки вопросов и ни одного ответа!
        Знаки стояли перед глазами и точно подмигивали Саньке, но не насмешливо, а по-дружески. Они будто говорили ему: «Думай, думай! Шевели извилинами!» И Санька верил, что разгадает их. Оттого и настроение было у него хорошее.
        Но знаки не торопились раскрывать свои секреты, хотя кое-что прояснилось. После долгих раздумий Санька сделал несколько правильных выводов. Если пунктир — тропа, то тропа незаметная. Только в этом случае нужны ориентиры, определяющие направление. Но ориентиры в густом лесу не видны. Значит, они находятся где-то на открытом месте, скорей всего — на болоте.
        Санька рассуждал дальше. Вилка и растопыренная пятерня — знаки совершенно непонятные. Нарост на дереве — тоже что-то загадочное. А само дерево не вызывало сомнений. Оно было нарисовано с ветками и даже с листиками. Такое дерево, вероятно, в самом деле росло на болоте. Но если один из ориентиров — настоящее дерево, то и другие знаки должны быть похожими на определённые предметы. Что же это такое? Может быть, пятерня — пять деревьев, а вилка — три?
        Эти догадки требовали проверки. Потому Санька и насвистывал про сборы; он собирался побывать около болота. О минах Санька не задумывался. Он не принимал их всерьёз. Прошло столько лет — какие там мины! Если они и были, то болото давно засосало их! И потом — он не полезет в болото. Он только дойдёт до него и с берега посмотрит, не видно ли чего-нибудь похожего на знаки Димы Большакова.
        Ребятам Санька так ничего и не сказал. Хотелось ему, вернувшись с болота, собрать усачей в штабе и удивить их новыми открытиями. Пусть тогда звеньевой попробует возразить против похода на болото! И Катька пусть узнает, кто такой Санька Крыльев!

        Один

        Принимали силосную траншею Санькин отец и председатель колхоза. Они медленно шли по дну и придирчиво осматривали стены. Ребятам бояться было нечего. Они честно выполнили работу и знали, что упрекнуть их не в чем,  — траншея сделана по всем правилам.
        — Придётся вас премировать!  — сказал Павел Николаевич.  — Но за вами есть ещё дельце!.. Помните?
        — Ямы для столбов?  — спросил Мишук.
        — Они самые!.. Между Усачами и Обречьем… Даю вам два дня на отдых. Мы пока уточним — где протянем электрическую линию, сколько потребуется столбов… Копать много придётся! Справитесь?
        — Справимся!  — весело закричали ребята.
        Кричал и Санька. Ему тоже было легко и весело. «Два свободных дня!  — подумал он.  — Везёт!.. Завтра же махну на болото!»
        …Солнце зажгло на верхушках деревьев яркие зелёные костры. Тропу оно ещё не осветило. Но и здесь, в первом лесном этаже, всё пробудилось и радовалось утру. Вышли на работу рыжие муравьи. Зашевелилась куча земли. Кто-то невидимый, но сильный выпирал наружу чёрный перегной.
        Санька шагал и шагал, посвистывая про недолгие сборы, и два километра быстро остались позади. Чаща поредела. Невдалеке от тропинки стали попадаться кочки, густо поросшие пучками колкой травы.
        Из-под ног вдруг взметнулась тетёрка и полетела прочь над самой землёй. Санька услышал, как она с шумом опустилась где-то неподалёку в густых кустах.
        Ещё сотня шагов — и перед ним раскинулось болото. Это была однообразная зелёная равнина. Санька остановился, поражённый. В лесу под каждым кустиком, под каждым деревом кто-то жил: щебетал, попискивал, постукивал, посвистывал. А над болотом висела густая липучая тишина. Здесь расстилалось однообразное мёртвое пространство. Взгляд скользил по нему и ни на чём не мог остановиться. Лишь где-то далеко виднелись купы живой зелени, отрезанной от леса ровным покрывалом мхов. Ничто не двигалось на болоте, и всё в нём настораживало. В самой неподвижности таилась какая-то опасность, а в тишине — тревога. Болото угрожало.
        — Чего испугался?  — шёпотом спросил Санька, чтобы подбодрить себя.  — На то и болото!..
        Тропка, выйдя из леса, раздваивалась и берегом огибала болото. Санька решил направиться влево: эта тропка показалась ему более протоптанной.
        Чтобы не заблудиться, он шагнул к осинке и надломил ветку. Деревце громко хрупнуло. Санька вздрогнул и посмотрел на болото. Оно было прежним — необозримым, неподвижным и чужим. Но Санька преодолел минутную робость и пошёл по тропинке, которая змеилась в прибрежных зарослях.
        Он заставлял себя думать о чём-нибудь приятном, но мысли не подчинялись ему. Как назло вспоминались всякие страшные рассказы.
        «Тропку наверняка разминировали!» — успокаивал себя Санька, но каждый шаг вперёд давался ему с трудом. Очень хотелось повернуть назад и припустить по лесной дорожке к деревне.
        Впереди на болоте виднелась жиденькая цепочка карликовых деревцев. Казалось, что лес выслал в топь маленьких, но отважных разведчиков. Кривые низенькие осинки и берёзки бесстрашно вышли вперёд, вытянулись в цепочку и, нащупывая тонкими ножками дорогу, двинулись к середине болота. Они были предвестниками наступления неисчислимой зелёной рати, которая окружила трясину, готовясь завоевать безжизненные болотные пространства.
        Санька проследил глазами цепочку деревцев и заметил вдалеке тёмно-серое круглое пятно.
        «Камень»!  — догадался он.
        Камень огромной кочкой возвышался над трясиной. Берёзки и осины тянулись как раз к нему. Болото здесь не казалось таким мрачным. Жиденькие деревца покачивали ветками. Это была жизнь. И Санька почувствовал себя увереннее. Он прибавил шагу, а потом побежал к зелёному мыску.
        Внезапно тропа расширилась. В неё влилась из леса другая дорожка, сплошь избитая острыми раздвоенными копытами. Здесь недавно прошло стадо диких свиней.
        Санька читал где-то, что кабаны, разозлившись, нападают на человека. Но у каждого мальчишки своё отношение к животным. Волков и кабанов Санька не боялся. Они представлялись ему обычными собаками и свиньями, только более осторожными, хитрыми и сильными. Санька даже обрадовался: значит, он не один в этой глуши, да и о минах теперь можно было не думать. После стада кабанов — шагай смело: мин нет!
        Тропа привела Саньку к небольшому полуострову, узким языком вдававшемуся в болото: Отсюда и начиналась зелёная цепочка берёзок и осинок.
        Камень рос на глазах. Из большой кочки он превратился в бугор, а когда Санька подошёл ещё ближе — вымахал в высокую избу. Тропа огибала его слева. И с этой же стороны отчетливо виднелась широкая ладонь и пять растопыренных пальцев, вырубленных в камне.
        Санька подбежал к каменной глыбе, остановился на секунду, разглядывая удивительный отпечаток, и осторожно, ощущая лёгкий озноб, вложил правую руку в гранитные пальцы.
        — Здор?во, Дима!  — произнёс он.

        Санька думал, что руку вырубил Дима Большаков. Но этот знак уже много веков украшал камень. Время пощадило работу древнего скульптора. Сохранились линии, пересекающие ладонь, бугорки у основания пальцев. Это была рука труженика — мускулистая и добрая. Снизу камень порос мхом, а выше он был начисто обглажен ветрами и дождями. От него веяло теплом. Санька определил, что на него можно забраться. Рука послужила первой ступенькой. Над ней виднелись две выбоины. Несколько ловких движений — и Санька очутился на плоской макушке, нагретой солнцем.
        Отсюда, с трехметровой высоты, было видно далеко. Но Санька вначале не смотрел по сторонам. Вползая на животе на вершину камня, он заметил неглубокие царапины. Вглядевшись, Санька узнал знакомую отметку — «Дим — Бол». Бережно обвёл он пальцем все буквы, выдул из углублений песчинки и семена, занесённые ветром, и только после этого посмотрел вокруг.
        Сзади стоял лес. Он обступал болото справа и слева. А впереди бугрилась кочками бесконечная топь, прорезанная тёмной линией звериной тропы. Эта дорожка вела к далёкой рощице. Зелёным островком лежала она на трясине, круглая, ровная, точно подстриженная садовником. С левой стороны над сплошной зеленью возвышались три высокие ели. На фоне голубого неба их макушки соединялись в правильный трезубец.
        Впечатлений в тот день было слишком много, и Санька принял новое открытие очень спокойно. «Вот она — вилка!  — подумал он.  — А дерево с наростом будет на следующей островине! К дереву я не пойду — надо ребятам хоть что-нибудь оставить! Туда вместе отправимся. А до вилки доберусь!»
        Санька понимал, что идти одному в глубь болота неразумно. А тайный голос твердил одно: «Ты просто трусишь!» Санька видел, что за островиной на горизонте показалась туча, парило, как перед дождём. А голос неумолимо повторял: «Тр?сы всегда найдут отговорку!»
        И Санька сдался. Спустившись с камня, он ступил на тропу, и зашлёпал к островине. Он шёл, согнув руки в локтях, часто семеня ногами.
        Босые ноги скользили. Сердито чавкал и брызгал грязью мокрый болотный мох. Вдруг чавканье усилилось и как-то раздвоилось. Санька делал шаг — мох хлюпал, и сразу же, точно эхо, долетало повторное хлюпанье и чавканье.
        Санька поднял голову. Ему навстречу по тропке двигалось что-то длинное, приземистое, резко отличавшееся по окраске от окружающего болота.
        — Ой!  — вырвалось у Саньки.
        Перед ним было стадо диких свиней, возвращавшихся в лес с болотной островины.


        Вожак — старый клыкастый секач — хрюкнул. Инстинкт подсказывал ему, что стоять на тропе опасно, и кабан снова двинулся вперёд — к Саньке. Дружно захлюпали по болоту и остальные. Свиней было штук пятнадцать. Шли они плотным, вытянутым в длину стадом. На Саньку надвигался многоногий могучий таран, готовый опрокинуть его и растоптать.
        В памяти у Саньки не осталось никаких подробностей. Он не помнил, как повернулся и побежал назад, как забрался на камень. И только тут он снова стал понимать, что происходит вокруг.
        Вожак, яростно сверкая налитыми кровью глазами, поравнялся с камнем и, не останавливаясь ни на секунду, повёл стадо к берегу. Промелькнули длинные загнутые клыки, словно продырявившие с боков верхнюю губу секача; широкие спины, покрытые жёсткой щетиной; толстые ноги с острыми раздвоенными копытами.
        Добежав до берега, стадо скрылось в лесу.
        Санька шумно выдохнул воздух и заметил, как потемнело на болоте. Туча упрятала солнце и, постепенно разрастаясь, заняла половину неба. Налетел ветер, принёс первые капли дождя. Нагретый камень покрылся тёмными веснушками. Они быстро высыхали, но новые капельки падали чаще и чаще. Так начинается не ливень, короткий и обильный, а затяжной, скучный дождь. Вокруг зашумело монотонно и тоскливо.
        «Сосчитаю до ста — и спущусь!» — решил Санька. Он уже не думал об островине. Внутренний голос больше не насмехался над ним, не называл трусом. Всему есть предел!.. Домой, в деревню, к ребятам — вот о чём мечтал Санька. И только боязнь снова встретиться с кабанами удерживала его.
        Прежде чем он досчитал до ста, дождь разошёлся. Но Санька добавил для страховки ещё двадцать и только потом начал сползать вниз. Рубашка зацепилась за какой-то выступ, затрещала, брызнули оторвавшиеся пуговицы. Но Санька и не заметил. Он бросился к берегу по раскисшей болотной тропинке. Почувствовав, наконец, под собой твёрдую землю, он дал себе минутную передышку, огляделся, прислушался и побежал по прибрежной дорожке.
        А дождь всё поливал и поливал, неторопливый, нудный. Ветер стряхивал капли с листьев, раскачивал еловые лапы. Болото слева лежало тяжёлое и угрюмое. Но Санька смотрел лишь вправо. Где-то здесь, поблизости должна быть надломленная осинка и поворот на тропу, ведущую к деревне.
        Да вот, кажется, и она!.. В глубь леса уходила дорожка, но осины на повороте не было!
        Санька побежал дальше вдоль берега, а в груди у него нарастало беспокойство: может быть, он уже проскочил свою метку?
        Но вот ещё одна дорожка сворачивает в лес!.. И опять вблизи ни единой осины!
        Санька повертелся на месте, потом повернул назад. Он запыхался. Ноги у него заплетались. Но он добежал до того места, откуда были видны камень и цепочка хилых деревцев. Здесь Санька остановился. «Не торопись!  — ободрял он себя.  — Иди теперь прочь от камня, иди медленно, шагом, и смотри вправо! Не сгорела же эта проклятая осина!» И, повернувшись к камню спиной, он пошёл, внимательно вглядываясь в мокрые заросли.
        Потемнело ещё больше. То ли тучи сгустились, то ли наступал вечер — Санька не знал. Он потерял представление о времени, но ещё храбрился и надеялся, что найдёт осинку с надломленной веткой.
        Три дорожки попались ему на пути. Все они вели от берега в лес, но ни на одном повороте не было Санькиной метки. И тогда он решился на отчаянный шаг. Вернувшись к средней дорожке, Санька свернул на неё, оставив позади прибрежную тропинку. Он чувствовал, что делает не так, но бродить около болота было бессмысленно.
        Мрачный и мокрый лес проглотил Саньку, сомкнулся над его головой и обступил со всех сторон. Шлёпал по листьям дождь. Вокруг поскрипывало, булькало, шуршало. Тихие пугающие звуки неслись отовсюду.
        Тропинка виляла то вправо, то влево. И за каждым поворотом в сумеречном обманчивом свете Саньке чудилось что-то страшное. Кусты казались лохматыми чудовищами. Корни превращались в толстых удавов. Пни напоминали притаившихся осьминогов.
        Но не эти ужасы сломили Саньку. Собрав в кулак всю свою волю, он шёл вперёд, пока не увидел просвет. Тут уж Санька не пожалел ног и вихрем вынесся из лесного тоннеля. Последняя ветка мокрой плёткой хлестнула его по щеке, и он очутился… на краю болота.
        И здесь, у бескрайней трясины, окутанной туманом, Санька потерял всё: и силу, и волю, и способность бороться. Он больше не мог ни бежать, ни идти, ни думать. Он боялся шевельнуться, боялся крикнуть, боялся громко дышать. На цыпочках прокрался он под густую ель и прислонился к стволу. Ноги не держали — подогнулись. Он опустился на корень и закрыл глаза.

        Судят ли победителей?

        Саньку судили.
        Правда, прежде чем судить, его пришлось выручать из беды. Ребята нашли его у болота и привели в деревню.
        Оглядев грязного, измученного Саньку в мокрой порванной рубашке, на которой не осталось ни одной пуговицы, Мишук сказал:
        — Отправляйся домой!.. Завтра разговор будет!
        Санька взмолился:
        — Ребята! Я целый день вас не видел!.. Пойдемте в штаб! Там что хотите со мной делайте!.. Ну виноват! Не спорю!.. Зато я кое-что узнал!

        Санька по очереди смотрел на мальчишек заискивающими глазами.
        — Что ты мог узнать?  — сердито спросил Мишук.  — Радуйся, что на мину не наскочил! Тогда бы узнал!
        И всё же Санька упросил ребят выслушать его.
        В штабе расселись чинно. Мишук поставил в угол табуретку. Это было место для подсудимого. Санька безропотно занял его. Всем своим покорным видом он вызывал жалость и симпатию. И грозная обвинительная речь не получилась у Мишука.
        — Что же это такое?  — на высокой ноте начал он.
        Санька хлюпнул, носом и опустил голову, приготовившись терпеливо выслушать любые обвинения. Но Мишук запнулся, а когда заговорил снова, это была уже не речь.
        — Ты нам правду скажи — будешь ещё… так делать?
        Санька вскочил с табуретки и прижал грязные руки к порванной рубашке:
        — Никогда!.. Если хоть раз — то пусть хоть на мину!.. Я без вас — никуда больше!
        — Ты с самого начала говори!  — потребовал Мишук.
        И Санька начал с того момента, когда увидел в тетрадке непонятные рисунки. Он не скрыл ничего. Не мог скрыть. Неизвестно, как бы он поступил завтра, но сегодня он не произнёс ни слова, которое приукрашивало бы или искажало факты.
        Рассказывая о своих приключениях, Санька видел, как разгорались глаза у мальчишек. Разве таких обманешь ещё раз? Разве утаишь от них хоть капельку правды?
        — Я даже хотел взять с собой автомат,  — признался Санька.
        Мальчишки невольно посмотрели вверх, на балку, за которой был спрятан автомат.
        — Нет его там, ребята!  — со вздохом произнёс Санька и, вскочив на табуретку, вынул из-за балки жестяную банку.  — Иван Прокофьевич записку оставил…
        Бумажка облетела всех ребят. Иван Прокофьевич писал: «Автомат изъят по решению партбюро. Захотите поохотиться — дам ружьё и патроны».
        Записка обрадовала только Мишука. «Теперь и патроны можно сдать!» — подумал он и сказал Саньке:
        — Ты много узнал. Но если бы мне пообещали, что я узнаю во сто раз больше, я бы всё равно не сделал, как ты. Я боюсь!.. Не мин, и не болота… Я боюсь обмануть ребят! А ты считаешь это геройством!.. Зачем тогда лезешь к нам? Валяй один! Никто в обиде не будет!
        — Ребята! Не гоните! Я без вас не могу!  — произнёс Санька с такой искренностью, что даже Мишук поверил.

        Будни

        После суда над Санькой ребята сдружились ещё крепче. Они теперь расставались только на ночь, а с утра всё звено собиралось в штабе и Мишук говорил, какая предстоит сегодня работа.
        Однажды он вспомнил про деда Евсея. Ребята давно обещали помочь ему залатать старый забор. Звено направилось к пасеке.
        Дед Евсей встретил их радушно. Не так нужна была ему помощь, как чьё-то присутствие. Он уже заколотил одну дыру. Свежие доски желтели яркой заплатой. Но ещё много прорех виднелось в ветхом заборе.

        Старик пошёл за сотами, чтобы угостить ребят. А Санька спросил у Мишука:
        — Поговорим с дедом про болото? Может, что-нибудь вспомнит…
        — Попробуй!  — согласился Мишук.  — Ты теперь знаешь, что спрашивать.
        — Дедушка!  — начал Санька, когда вернулся пасечник.  — А к нам, говорят, сапёры приедут, ещё раз болото прочёсывать будут.
        — Слышал,  — сказал старик.  — Пускай… Дело доброе.
        — Как думаешь, они по всему болоту пройдут или только по бокам?
        — По всему незачем: там такие зыбуны — хуже мины всякой. Да и не пройти вглубь.
        — Ты же ходил! Сам рассказывал!..
        — Рассказывал,  — согласился дед Евсей.  — А ты плохо слушал. Я на лыжах ходил.
        — Значит, зимой?
        — Экий ты непонятливый!  — добродушно ответил старик.  — Не зимой, а летом.
        — На лыжах?
        — На лыжах.
        Ребята рассмеялись.
        — Шутишь, дедушка!  — сказал Вовка.
        Пасечник пошевелил косматыми бровями и пояснил:
        — На лыжах-то не только по снегу ходят. Бывают болотные лыжи — на них не провалишься.
        Болотные лыжи? Это что-то совсем неслыханное. Сёма и тот удивился. Но ребята поверили старику и долго выпытывали, что это за лыжи, из чего они делаются и как на них ходят.
        Весь день только и разговоров было, что о лыжах. Они казались чудесным ковром-самолётом, который поможет обследовать болото вдоль и поперёк.
        Но не скоро ребята собрались в поход. Столбы с электрическими проводами дошагали до колхоза, и председатель поручил звену Мишука рыть ямы между Обречьем и Усачами.
        Вдоль дороги за канавой были вбиты колышки с цифрами — номерами будущих столбов. В отмеченных колышками местах мальчишки начали рыть ямы. Когда кто-нибудь подавал сигнал, Катя подбегала и измеряла глубину и ширину вырытого гнезда. Если размеры сходились с заданными, Катя отмечала в блокноте номер ямы и записывала, кто копал. А пара землекопов переходила к очередному колышку.
        Ребята не сразу решили, откуда вести работу. Большинство предлагало первые ямы копать около Усачей. Но Мишук сумел убедить, что интереснее начать от Обречья и идти к своей деревне. И чёрные бугорки выброшенной на траву земли побежали от Обречья к Усачам.
        Когда начали устанавливать столбы вдоль дороги, в Усачи приехал монтёр. А накануне ребятам сообщили, что их переквалифицировали: из землекопов они превращались в электриков. Им поручалось под руководством монтёра сделать в избах внутреннюю проводку. Они сверлили в стенах отверстия, протягивали электрический шнур, укрепляли его на роликах, устанавливали выключатели, присоединяли к проводу патроны для ламп. Заработались до того, что пришлось выручать Катю.
        Однажды она не пришла в штаб: не пустила мама, о которой мальчишки забыли давным-давно. Катина мама почти не выходила из дома. Она приехала в деревню не отдыхать, а работать. С собой она привезла стопку книг и папку с записями, сделанными в геологических экспедициях. Осенью ей предстояло защищать кандидатскую диссертацию. И первые дни Катина мама радовалась, что никто ей не мешает. Но потом она заметила, что дочь пропадает с утра до ночи и часто приходит такая усталая, что и рассказать не может, чем занималась весь день.
        — Катенька!  — ласково, но решительно сказала она.  — Завтра ты побудешь дома. Посиди, почитай… Любой труд должен сочетаться с отдыхом.
        Катя не пыталась спорить. Она знала этот ласковый и чуть официальный тон. Когда мать говорила так, её трудно было переубедить.
        Утром, как только Иван Прокофьевич с женой ушли из дома, Катя приклеила к оконному стеклу лист бумаги с крупной надписью: «Меня заставили отдыхать. Выручайте!» Окно выходило в огород.
        Когда мальчишки стали собираться в штаб, они увидели сигнал «бедствия», и Гриша сразу нашёл выход.
        — Мы сделаем просто!  — сказал он.  — Вне очереди начнём сегодня проводку у Ивана Прокофьевича!..
        Ещё не было и девяти часов, когда усачи вместе с монтёром нагрянули в избу. Объяснив, где и как надо тянуть провода, монтёр ушёл, а мальчишки шумно принялись за работу.
        Санька притащил лестницу.
        — Мы вам помешаем немножко!  — вежливо сказал он Катиной маме.  — Вы уж извините!
        — Какие могут быть извинения! Вас благодарить надо!  — ответила она и, посмотрев на дочку, поняла, почему именно сегодня юные монтёры пришли сюда.
        — Катя! Ты бы помогла товарищам!  — сказала мама, сдерживая улыбку.
        — У меня сегодня выходной!  — ответила дочь.
        — Мы перенесём его на тот день, когда в деревне зажжётся свет.
        — Хорошо, мамочка!
        Катя, не торопясь, встала из-за стола, но вдруг взмахнула косами и подскочила к лестнице, которую Санька ставил к стене.
        — Держу!.. Полезай!  — крикнула она.
        Больше к разговору об отдыхе мать и дочь не возвращались…
        Время летело быстро. Деревня принаряжалась. У дороги выстроились в шеренгу столбы, соединённые проводами. Избы запестрели белыми изоляторами.
        Ребята ходили по домам и ввинчивали последние лампочки. А где-то за пределами колхоза электрики заканчивали установку арматуры для отвода тока от высоковольтной линии.
        Председатель колхоза Павел Николаевич был упрям и напорист. Проводка электричества шла полным ходом. Не забывал он и о других делах. За Обречьем около коровника стали скапливаться грузы — большие тяжелые ящики. Это прибывали части будущего доильного агрегата — «карусели».
        Павел Николаевич сказал Мишуку, а тот немедленно сообщил ребятам, что при установке «карусели» потребуется их помощь и что звено усачей придётся на это время пополнить обреченцами.
        В тот же день ребята сбегали на ферму. Но смотреть было нечего. Под навесом лежали продолговатые и кубические ящики, а что внутри — не разберёшь. Их не распаковывали — ждали, когда прибудут специалисты и распланируют площадку для строительства.
        На обратном пути звено повстречалось с обреченскими мальчишками. На всякий случай Сёма выдвинулся вперёд. Но поведение обреченцев было удивительным.
        — Почему в клуб не приходите?  — спросил тот самый парень, который подрался когда-то с Санькой.  — В четверг «Порожний рейс» будет. Говорят, интересная картина!
        — А мы уже видели!  — не очень любезно ответил Санька.
        Он ещё весной смотрел в городе этот фильм. И хотя другие ребята слышали о картине впервые, они поддержали Саньку.
        — Старьё у вас идёт!  — насмешливо сказал Вовка и тут же соврал: — Мы скоро свой клуб построим!
        — Первоэкранный!  — подхватил Гриша.  — Будете к нам в гости приходить! Мы — не вы: пустим!
        — А что мы?  — спросил парень.  — Мы — пожалуйста! У нас всегда места свободные есть! Хотите в четверг займём на вас в пятом ряду?
        — Спасибо!  — сухо сказал Мишук, и усачи гордо прошли мимо обреченцев.
        — Что с ними произошло?  — спросил Вовка, когда деревня осталась позади.
        — Узнали, что их к нам в звено вливают, вот и подлизываются!  — ответил Мишук.
        Но он ошибся. Не только это повлияло на обреченских мальчишек. Они жили ближе к правлению колхоза и раньше других узнавали все новости. До них дошли слухи о том, что вокруг болота работают сапёры и что усачи, как только все мины будут обезврежены, отправятся искать следы Димы-гармониста. Говорили, что спать они будут в палатках с электрическим обогревом, вроде домиков для исследователей Арктики. Обреченским мальчишкам захотелось участвовать в походе, и они всячески старались помириться с усачами.
        Получилось так, что только звено Мишука ничего не знало. Тем приятнее был сюрприз, который преподнёс ребятам Иван Прокофьевич.
        …Санька хранил теперь свою карту в штабе. Свернутая в рулон, она всегда лежала на столе. Побывав с ребятами в новых местах, Санька выбирал свободную минуту и наносил на карту дополнительные знаки.
        Сегодня на бумагу лёг маленький кружок с буквой «К» в центре — где-то здесь будет «карусель». Санька поставил этот знак слева, а справа виднелись давно нарисованные лес, болото, пунктирные линии — тропы, рука и островина с вилкой. Сколько раз разворачивалась карта, столько же раз глаза мальчишек впивались в эти карандашные пометки.
        Пока Санька рисовал кружок будущей «карусели», ребята обступили стол и снова разглядывали правый обрез карты с белым пятном болота. А Гриша опять прочитал уже знакомое, но непонятное слово «белоус», перенесённое из тетради Димы на карту. Где-то Гриша встречал это слово, но где?..
        В штабе потемнело: кто-то заслонил свет в окне.
        — Принимайте стройматериалы!  — прозвучал голос Ивана Прокофьевича.
        Ребята выскочили в огород. Секретарь колхозной парторганизации снял с плеча четыре доски и пояснил:
        — Это для лыж. Попробуйте! Подойдёт древесина — получите на всех…

        Выговор

        — Смирно, гренадеры!  — шутливо скомандовал дед Евсей, когда ребята пришли с досками на пасеку.  — Кончилась ваша вольница! Я теперь генерал над вами!
        Мальчишки подхватили шутку и закричали:
        — Маршал!
        — Генералиссимус!
        Старик довольно погладил усы.
        — Ладно,  — сказал он.  — Не генерал и не маршал… Я — унтер! Это поважней любого генерала!
        Одёрнув гимнастёрку, дед Евсей спросил:
        — С Иваном Прокофьичем говорили?
        — Говорили!  — ответил Мишук.
        — Всё узнали?
        — Всё!.. Только кто ещё с нами пойдёт — он не сказал. Говорит — не решено окончательно… Ты не слышал, дедушка?
        — Кого назначат — тот и пойдёт,  — уклончиво сказал старик.  — Вот меня назначили — и иду! Потому — приказ!.. А пока будем делать лыжи.
        Лыжная «фабрика» открылась под навесом, где старик мастерил новые и чинил старые ульи.
        Первую доску пасечник обстругал сам, а ребята стояли вокруг и смотрели.
        Старик не пользовался никакими измерительными инструментами. Левый глаз и толстый, как маленькое копытце, ноготь на большом пальце заменяли ему и линейку, и циркуль, и карандаш. Ногтем он делал пометки, проводил прямые и закруглённые линии. Объяснял отрывисто, но понятно:
        — Болотная лыжа пошире снежной должна быть… И короче — лишняя длина ни к чему… По мху шибко не разбежишься… Шагать надо, а не ехать… Носок загнуть покруче… С малым носом зацепишь. А как зацепишь — своим носом в болото уткнёшься.
        — Чем же его загнёшь, нос-то?  — спросил Вовка.
        — Это свой нос задирать не следует! А у лыжи загнём!  — ответил старик.  — На что у меня спина неразгибчива, а и то, как попаришься,  — полегчает… Парить лыжи будем… Носок к тому же потоньше делать надо — послушней станет.
        — Способ… дедовский!  — вырвалось у Саньки.
        Он не хотел обидеть старика. Язык сам выболтнул это слово.
        Но пасечник не обиделся.
        — Дедовский!  — согласился он.  — Надёжный!..

        Иван Прокофьевич приказал сделать тринадцать пар лыж. Усачей было девять. С Катей и дедом Евсеем — одиннадцать. Кто же ещё пойдёт в поход? Мальчишки никак не могли догадаться. Но они не спросили и готовили лыжи на тринадцать человек.
        Ребята спешили, берегли каждую минуту. Гриша получил выговор за то, что два раза после обеденного перерыва пришёл на лыжную «фабрику» с опозданием.
        — Я в Обречье в библиотеку бегал,  — объяснил Гриша.
        Усачи признали причину неуважительной.
        — Нашёл время книжки почитывать!  — сказал Вовка.
        Гриша больше не опаздывал, но зато ему пришлось обедать на ходу, всухомятку — по дороге в Обречье, куда он продолжал ежедневно бегать в перерыв. Ребята посмеивались над ним, пока не убедились, что Гриша жертвовал обедом не напрасно.
        Однажды он вернулся из Обречья с томом сочинений Пришвина и, подойдя к Вовке, победоносно произнёс:
        — Почитываю книжечки! И тебе рекомендую!
        Отвернувшись от озадаченного Вовки, Гриша крикнул:
        — Ребята! Сюда!..
        Звено собралось вокруг него. Гриша открыл книгу.
        — Слушайте во все уши!.. «Он заметил,  — начал читать Гриша,  — что нога его, опускаясь в грязь, сейчас же собирает туда, в ямку, воду. Так и каждый человек, проходя по тропе, спускал воду из мха пониже, и оттого на осушенной бровке, рядом с ручейком тропы, по ту и другую сторону, аллейкой вырастала высокая сладкая трава».
        — Ты надолго?  — насмешливо спросил Санька.
        — Сейчас кончаю!  — ответил Гриша и повторил последнюю фразу: — «…аллейкой вырастала высокая сладкая трава бе-ло-ус».
        — Что?  — воскликнул Санька.
        Гриша даже не посмотрел на него и продолжал читать:
        — «По этой… траве можно было далеко впереди себя понять, где проходит тропа человеческая…»
        Выговор с Гриши сняли немедленно и тут же единогласно вынесли благодарность.
        — Как ты догадался?  — восхищённо спросил Санька.
        — Читал когда-то. Потом забыл,  — сказал Гриша.  — А всё-таки в голове что-то осталось… Я белоусом бредить даже начал — всё вспоминал, где слышал это слово. Ну и… нашёл!

        Болотными тропами

        Команда Гени Сокова пришла в штаб чуть не с солнышком. Всё как будто складывалось в их пользу. Никто пока не заикнулся о том, что их оставят дома. И лыж сделали тринадцать пар, и родители помалкивают. Но вдруг в самый последний момент что-нибудь изменится?.. Не знали они, чего стоили Ивану Прокофьевичу переговоры с каждой из четырёх матерей!
        К восьми часам подошли и остальные ребята. К удивлению мальчишек, Катя привела с собой маму. Потом к огороду подкатил председательский «газик». Первым из него выскочил Плюс. Пёс брезгливо отряхнулся. Поездка в машине ему явно пришлась не по вкусу. «Газик» привёз Павла Николаевича, Ивана Прокофьевича и учительницу Марию Петровну. Одновременно к калитке подошёл дед Евсей.
        Мальчишки растерянно встретили многочисленных гостей.
        — Чего застыли?  — весело спросил Павел Николаевич.  — Ведите в штаб!
        Все направились к бане.
        Председатель встал у стола, где обычно становился Мишук, и оглядел всех по очереди.
        — Кажется, отсутствующих нет?.. Тогда распределим обязанности. Командиром назначается Евсей Митрич!
        — Я!  — по-военному ответил пасечник и приподнялся со скамейки.
        — Помощником будет Мишук Клевцов!
        — Я-а!  — всё ещё растерянно произнёс звеньевой.
        — Начальником по научной части,  — продолжал председатель,  — геолог Ксения Михайловна.
        Встала Катина мама:
        — Я!
        — Ну, а инспектором — Мария Петровна!
        Учительница поднялась и строго напомнила председателю:
        — С правом вето!
        — Да-да!  — подтвердил Павел Николаевич.  — Это непременное условие всего похода! Выдвинуто оно вашими родителями!.. Если Мария Петровна скажет нет, никто не может отменить это решение. Оно окончательно и обжалованию не подлежит!.. Вопросы есть?
        Какие после этого могли быть вопросы у мальчишек? Они чувствовали, что всё получается не так, как бы им хотелось. Против деда Евсея ребята возражений не имели. Но присутствие учительницы и Катиной мамы не обрадовало их.
        …Походную колонну открывал Плюс. За ним шёл дед Евсей с двустволкой Ивана Прокофьевича. Чуть поодаль тянул телегу Соколик. Ступал он почти бесшумно — дорога совсем заросла травой. Правила конём Катя. Рядом с ней сидела Мария Петровна в высоких резиновых сапогах. А сзади громоздилась довольно объёмистая поклажа: три палатки, котёл, полуведёрный медный чайник, лыжи и вещевые мешки, туго набитые полученными на колхозном складе продуктами и собственными вещами.


        Катина мама шла за телегой вместе с мальчишками и как-то сразу завоевала их симпатию. Она двигалась легко, пружинисто, привычно — размеренным шагом геолога. Да и сидевшая на телеге Мария Петровна не казалась теперь обузой. Во-первых, она пока ни во что не вмешивалась, не делала никаких замечаний, не приставала со своей математикой. А во-вторых, с нею был Плюс. Ради него мальчишки могли пойти и на большие жертвы. Какой же поход без собаки!
        Привал сделали у самого болота — там, где Болотнянка брала своё начало. Дорога здесь кончилась. Отсюда было хорошо видно, что болото расположено в котловине, из которой в самом низком месте берега вытекала речка. Мох тут отступил, образовав небольшое окно чистой воды. Этот пруд с трёх сторон окружила трясина, а с четвёртой выбегала Болотнянка. Вода неслась быстро и, громко журча, обмывала зелёные валуны. Просвечивало каменистое дно. Сбежав с гребня, речка становилась спокойной и превращалась в ту самую Болотнянку, которая текла мимо Усачей.
        — Здесь когда-то было озеро,  — сказала Ксения Михайловна.  — Из него вытекала широкая полноводная река. Потом уровень воды в озере понизился. Река обмелела, а озеро стало зарастать и превратилось в топкое болото. Но воды в нём ещё много — сток плохой. Берега у болота высокие, а русло у речки мелкое.
        — А если прорыть поглубже?  — спросил Гриша..
        — Вот об этом и мечтал Дмитрий Большаков!  — произнесла Мария Петровна.  — Сидел у речки и думал, как осушить болото?
        — Я не мелиоратор,  — сказала Ксения Михайловна.  — Но и мне думается, что это не пустая фантазия.
        Гриша скинул ботинки, вошёл в речку и, поднатужившись, вытащил со дна камень. Вода зажурчала веселее. А может быть, это только показалось мальчишкам, но они зажглись. Ещё двое вошли в речку, ухватились за торчавший из воды валун и откатили его к берегу. Полоса мутной воды помчалась вниз, увлекая за собой хворостинки и листья, плававшие в болотном окошке.
        — Сюда бы сапёров!  — сказал Вовка.  — Как бы рванули — вода бы водопадом пошла!
        — Высохло бы болото!  — подхватила Мария Петровна.  — Зазеленели бы здесь поля!.. А ширь-то какая: конца-края не видно! И всё это пока не приносит пользы людям… Жалко!
        Ребята сами видели, что Болотнянка могла бы стать быстрой и глубокой — нужно только расчистить каменистое дно. Вода не смогла справиться с камнями, а человеку всё под силу!..
        — Но не на авось надо работать,  — сказала учительница.  — С умом, с расчётом… Какая, например, будет польза, если осушить болото? Предположим, что оно круглое, а диаметр — тридцать километров. Это — семь тысяч гектаров! Тут вам и топливо, и удобрение, и новые посевные площади. Вы только подумайте!
        Семь тысяч гектаров! Эта цифра поразила ребят. Неужели они смогут когда-нибудь подарить колхозу такой огромный кусок земли? Это не какой-то мостик через Болотнянку, не силосная траншея! Это настоящая целина!
        И не было в ту минуту в звене ни одного мальчишки, которого не увлекла бы идея осушить болото…
        …Телегу разгрузили на берегу Болотнянки. Сёма завернул Соколика и поехал назад.
        — Быстрей возвращайся!  — крикнула вдогонку Катя.  — Без тебя обедать не начнём!
        Пока женщины хлопотали у костра, дед Евсей обучал мальчишек ходить по мху на лыжах. Наука не сложная, а для тех, кто зимой катался на лыжах, и вовсе простая. Требовалось не скользить по мху, а шагать, следить, чтобы лыжи опускались на поверхность болота всей плоскостью.
        Дед Евсей тряхнул стариной: он довольно бойко шлёпал по болоту.
        — Лыжи — лыжами!  — покрикивал он.  — А главное — ноги! Как с берега сошёл, так считай, что отдыха не будет до островины! Хоть тысячу верст, а иди без остановки! Не терпит болото стоячих. Зазеваешься, хап — и проглотит!
        Когда обед уже доваривался на слабом огне костра, курсы деда Евсея прошли и женщины.
        После обеда дед Евсей дал команду разобрать груз и двигаться дальше. Гора вещей пугала своими размерами. Но когда распределили их, на земле не осталось ничего, и ноша у каждого была посильной.
        Добрались до камня-следовика. Пасечник не разрешил долго рассматривать большие растопыренные пальцы. Безопасное кольцо уплотнившегося вокруг камня мха было узкое — всем не поместиться.
        — Не задерживайся!  — покрикивал старик.  — Не скапливайся!.. Придёте налегке — насмотритесь!
        Переход по болоту до первой островины отнял много сил. Мальчишки не сразу приступили к оборудованию лагеря.
        Дед Евсей зарядил ружьё и повёл ребят вверх по лесистому склону. Лес был лиственный, и только на вершине островины росли три высокие ели — вилка Димы Большакова.
        — А на том склоне — дубы,  — вспомнил пасечник.  — Из-за них кабаны на островину повадились — желудями лакомятся.
        Под стройными мачтовыми елями ребята обнаружили обвалившийся блиндаж и подковообразные пулемётные ячейки. Отсюда, с высоты, тропа просматривалась до самого берега. Здесь два пулемётчика могли отразить атаку целого батальона.
        В другую сторону видимость была тоже отличная. Внизу лежало нехоженое болото. Ни одна тропа не нарушала унылого однообразия мхов. Виднелись три островины: две справа поближе, а левая — далеко.
        — На правых я бывал,  — сказал пасечник.  — Вдвоём с Димкой. А на ту и с ним не хаживал…
        — А тропка туда есть?  — спросил Вовка.
        — Никакой тропы и тогда не было,  — ответил старик.  — Не ходили туда ни люди, ни звери. Мы шли сначала вроде к этой — левой островине… А где-то посерёдке шест из мха торчал… Около него сворачивали к правым островинам. Вёл-то Дима, а я больше сзади. По его следу и топал. Тут в сторону ни-ни! Есть такие зыбуны, что и на лыжах в тартарары провалишься…
        — Дедушка, может, ты припомнишь какое-нибудь дерево с большим наростом?  — сказал Санька.  — Как найдём это дерево, так и дорогу на островины отыщем!
        Старик недоуменно покосился на Саньку.
        — Чего там в прятки играть!  — произнёс Мишук.  — Надо доложить нашему командиру обо всём!
        И Санька, помявшись, рассказал деду Евсею о знаках Димы Большакова и о своей вылазке на болото. Но это не помогло. Пасечник никакого дерева с кольцевым наростом не видывал и ни от кого не слышал, что белоус растёт вдоль болотных троп. Старик знал луговой белоус — растение со щетинками и маленькими колосьями.
        Мальчишки заспорили, про какой белоус писал Пришвин. Но солнце уже клонилось к лесу, и пасечник заторопился.
        — Утро вечера мудренее!  — сказал он.  — Пора и о ночлеге подумать.
        Спали в палатках под охраной Плюса. А утром встали вместе с солнышком и поднялись на вершину островины. Санька предложил устроить соревнование на зоркость: кто первый увидит дерево с кольцевым наростом — у того глаза снайпера.
        Ребята так долго смотрели на три далёкие островины, что зарябило в глазах. Но ориентир не хотел показываться.
        — Пошли лучше белоус искать!  — предложил Мишук.
        Это было более весёлое занятие, и ребята согласились. На вершине остались Санька и Катя. А мальчишки надели лыжи и стали кружить вокруг островины.
        — А ты почему не пошла с ними?  — спросил Санька.
        — Так!
        — Тогда помогай!
        Санька развернул карту:
        — Говори мне направление и расстояние до островин.
        — Левая островина,  — послушно произнесла Катя и, подумав, сказала: — Метров восемьсот… Северо-восток… Ой! Вижу!
        Санька тоже уставился на левую островину и разглядел странное дерево, на стволе которого было надето что-то вроде колёса.
        — У-са-ч-и-и!  — закричал он во всё горло.  — Ви-жу-у!.. Что я говори-и-ил?!
        И снова все собрались на верху островины. Но мнения разделились: одни видели нарост, другие нет. Не видел его и дед Евсей. А через несколько минут нарост вообще исчез. Солнце поднялось выше, и ориентир снова стал невидимым. Хорошо ещё, что Мария Петровна успела заметить необычное дерево. Судьба похода к островине была решена.
        Восемь лыжников по одному спустились с берега на мох. Дед Евсей впереди, сзади — Ксения Михайловна. Мария Петровна и младшие усачи остались у палаток.
        Санька запомнил, что нарост виднелся на кривом дереве слева. На левый край островины и ориентировался пасечник. Остальные шли по его следу.
        Болото было бедно растительностью — однообразные мхи. Даже кочки встречались не часто. На них топорщились какие-то колкие щетинки, зеленели листки клюквы, изредка попадался стебелёк морошки.
        Под ногами хлюпало. Пропитанный влагой мох легко проминался. Стоило чуточку задержаться, как лыжи погружались в ржавую болотную жижу.
        Дед Евсей вёл отряд быстро. Старик и сейчас ещё не видел никакого нароста на дереве. Но вскоре все поняли, что идут правильно.
        Во мху лежала жердь.
        — Димкина вешка!  — весело сказал пасечник.  — Тут мы поворачивали к правым островинам!..
        Левая островина приближалась. Теперь уже и старик видел на дереве серый кольцевой нарост. Это была берёза, кривая, уродливая. Она росла вбок, будто какая-то сила пригибала её к земле.
        Подошли ещё ближе, но прибрежные заросли заслонили дерево. Нетерпение ребят всё возрастало. Последние метры преодолели бегом. Сбросив на берегу лыжи, мальчишки пробились сквозь густой кустарник и выскочили на поляну. Берёза стояла в центре пёстрой от цветов лужайки. На ствол дерева было насажено большое каменное кольцо.
        — Силища!  — воскликнул потрясённый Санька.  — Кто его туда надел?
        — Жёрнов!  — удивился дед Евсей.  — А кто надел? Никто! Сама берёза надела. Проросла сквозь дыру и подняла жёрнов. Вот её и повело в сторону от тяжести…
        — Силища!  — повторил Санька.
        — Вы ниже посмотрите!  — произнесла Ксения Михайловна настораживающим голосом.
        Под берёзой возвышался продолговатый холмик. К стволу дерева был прибит кусок жести. Рука предусмотрительного человека сделала на ней надпись не карандашом и не краской, а ровными дырочками, аккуратно пробитыми гвоздём. Дырочки почти слились, перемычки перержавели и раскрошились, но слова ещё читались: «Партизан Дим — Бол. 9.XI-43. Спи, маленький герой».

        Печальные вернулись ребята в лагерь.
        Цель похода была достигнута. Усачи теперь и сами знали и другим могли доказать, что Дима Большаков не причастен к гибели партизанского отряда. Но ребята не испытывали ни удовлетворения, ни радости. Отправляясь в поход, они, конечно, не рассчитывали на чудо. В том, что Дима погиб, не сомневался никто. И всё же могила и надпись потрясли ребят.
        Остаток дня прошёл невесело. У палаток не было слышно ни шуток, ни смеха. Говорить старались тихо. На болото и на ещё не исследованные островины поглядывали без прежнего волнующего чувства. Даже костёр не подбодрил ребят. Сидели вокруг, задумчиво смотрели в огонь.
        — Завтра оградку временную поставим,  — сказал дед Евсей.
        — Памятник бы…  — добавил Вовка.
        — Памятник есть — жёрнов… Лучше не придумаешь,  — ответил старик.
        — Да… Памятник символический,  — согласилась Ксения Михайловна.
        — А мы и не увидим!  — жалобно произнёс Геня Соков.
        — Увидите!  — возразила Мария Петровна.  — Завтра все сходим на могилу. Это наш долг!
        Утро наступило пасмурное, хмурое, будто и у погоды испортилось настроение.
        Неторопливо позавтракали, забрали с собой еду, топоры, пилы, и весь отряд покинул островину. Плюсу Мария Петровна приказала остаться и сторожить палатки.

        Долго стояли вокруг могилы. Ребята думали о Диме, старались представить, как он выглядел, как разговаривал, как погиб.
        Ксения Михайловна отвела в сторону Марию Петровну. Они о чём-то посовещались, и учительница объявила отряду, что Катина мама отправится в разведку — на поиски белоуса, а остальные займутся оградой у могилы. Никто не возражал: мальчишки чувствовали, что теперь Мария Петровна не отпустит их от себя ни на шаг.
        Санька с завистью проводил глазами Ксению Михайловну, которая взяла лыжи и пошла к противоположному берегу островины.
        Болото здесь было не такое унылое. Кое-где росла осока. Мох, то зелёный, то светло-жёлтый, чередовался с голубыми оконцами чистой воды.
        Невдалеке тёмным массивом стоял лес — там был большой остров.
        Ксения Михайловна прошлась на лыжах вдоль берега, приглядываясь к травинкам, и вдруг увидела незнакомое белесое растеньице. Чуть дальше белел второй, третий стебелёк. Ещё не веря в удачу, Катина мама отошла от берега, а светлые стебельки всё бежали и бежали в глубь болота — в сторону большого острова. Они показывали дорогу…
        Ребята закончили ограду, а Ксения Михайловна всё не возвращалась. Она пришла часа через три. Её увидели издали и почувствовали, что она взволнована.
        — Мамочка! Что случилось?  — крикнула Катя.
        Ксения Михайловна молча вышла на берег. В руке она держала клеёнчатую тетрадь и пучок белесой травы.
        — Белоус,  — сказала она.
        Но ребята поняли, что не это сейчас главное.
        — Я была в партизанском лагере,  — тихо произнесла Катина мама.  — А это,  — она раскрыла тетрадку,  — журнал боевых действий партизанского отряда… Прочитаю самый конец… «Девятое ноября. Похоронили Дим — Бола. Был в разведке. Две огнестрельных раны. С переднего поста на рассвете его заметили в болоте, на тропе. Был чуть жив. Сообщил, что фашисты готовятся обстрелять болото химическими снарядами, начинёнными отравляющим веществом.
        Противогазов у нас нет. Командир приказал покинуть лагерь.
        Прощай, Дим — Бол. Ты спас отряд».

        Возвращение

        К деревне подходили уже поздно вечером. Темнело быстро. Тропка слилась с травой и кустарником. Брели за дедом Евсеем. Старик не сбивался с дороги, ориентируясь по каким-то невидимым для других приметам.
        Лес поредел. Чуть посветлело. Отряд вышел на пригорок и замер. Первая мысль, которая обожгла всех, была — пожар!.. Деревня горела! Пылали окна изб. Яркие огни освещали улицу…
        — Электричество!  — вскрикнул Гриша так пронзительно, что все вздрогнули.
        А в следующее мгновенье ребята, побросав вещи, неслись с радостными криками к деревне.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к