Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Власов Александр: " О Вас Ребята " - читать онлайн

Сохранить .

        О вас, ребята Александр Ефимович Власов
        Аркадий Маркович Млодик

        Когда тебе исполнилось всего десять или даже пятнадцать лет, ты мечтаешь поскорее стать большим. Тебе кажется, что настоящая героика, великие победы, смелые подвиги — все это удел взрослых.
        А ведь это не так! Совсем не так!
        Твоей пионерской организации — сорок лет. И ни один год не прошел для юных ленинцев бесследно. Если собрать воедино подвиги, героические поступки, патриотические дела советских пионеров, то получилась бы захватывающая летопись.
        В этой книге каждый рассказ — маленькая страничка из жизни тех, кто носил красный галстук в первые месяцы существования пионерской организации, в годы первых пятилеток, в дни Великой Отечественной войны.
        Последний раздел книги повествует о твоих ровесниках — мальчиках и девочках сегодняшнего дня. Героям книги не больше пятнадцати лет, но и в этом возрасте они активно участвуют во всех великих свершениях советского народа.

        Александр Ефимович Власов и Аркадий Маркович Млодик
        О вас, ребята
        

        Новый мир
        

        В истории человечества есть незабываемые дни, и самый великий из них — 25 октября 1917 года. В этот день навсегда ушла в прошлое старая Россия — с царями и министрами-капиталистами, с церквами и кабаками, с холодом и голодом. Народ вступил в новый мир, в новую Россию, впервые в истории ставшую свободной.
        Дорогу в этот мир указала людям коммунистическая партия.
        Наступила пора гигантских преобразований. Надо было строить, создавать свое, первое в мире, социалистическое государство. На счету была каждая пара рук, и все эти руки, даже очень маленькие, совсем детские, совершали большие дела, потому что на них уже не было цепей рабства.

        Пятая операция

        В Питере за Невской заставой Пецу знали многие подростки. Взрослые называли Пецу и его дружков шпаной. Когда нужно было сказать точнее, говорили — «кнутиковская шпана», потому что и Пеца и его приятели жили в большом пятиэтажном корпусе, который принадлежал домовладельцу Кнутикову. Этих ребят побаивались даже городовые, хотя старшему из мальчишек — атаману Пеце — было всего тринадцать лет.
        Впервые о нем заговорили осенью 1916 года вот по какому случаю.
        Однажды подъехали к кнутиковскому дому три подводы с тяжелыми мешками. Пеца в это время мастерил в сарае дальнобойную рогатку. Большой иглой он пришивал к резиновой полоске кожаный язычок — «пуледержатель». Сами «пули» уже лежали в Пецином кармане. Это были квадратные кусочки чугуна от настоящей гранаты-«лимонки», найденной на заводской свалке. Семянниковский завод в то время снабжал русскую армию оружием, и на свалке валялись бракованные корпуса гранат, «зарезанные» головки снарядов.
        Пеца с любопытством посмотрел на подводы. Они стояли поперек узкой набережной, рядом с крутым спуском к Неве.
        Возчики подложили камни под задние колеса телег и ушли во двор.
        В сарай к Пеце прибежал Венька Шустиков. Он был растрепан. Одно ухо у него подозрительно краснело. Пеца окинул дружка понимающим взглядом и спросил:
        — Влепили?
        Мальчишеская этика запрещала задавать такие вопросы. Но атаману все разрешалось и все прощалось.
        — Мамка!  — пояснил Венька.  — И хоть бы за что, а то ведь так! Из-за прачечной… Из-за них!  — Он со злобой кивнул в сторону подвод.
        Оказалось, что в мешках — цемент. Его привезли по приказу Кнутикова, который задумал построить в подвале общую прачечную. Женщины обрадовались, узнав, зачем понадобился цемент. Но Кнутиков меньше всего заботился о жильцах и их удобствах. Старший дворник сказал, что за общую прачечную придется расплачиваться. Хитрый домовладелец на 25 процентов повысил плату за квартиры.
        Женщины подняли крик, проклиная и Кнутикова, и цемент, и прачечную. Особенно разволновалась Венькина мать. А тут совсем некстати подвернулся Венька с какой-то просьбой. Он попал под горячую руку. Ухо и сейчас пылало, как в огне, но, увидев у Пецы новую рогатку, Венька забыл про боль. Он подержал рогатку в руках, осторожно натянул тугие длинные резинки.
        — Дашь пострелять?
        — Сейчас закончу — попробуем!  — ответил Пеца и многозначительно посмотрел на подводы.
        Венька не понял красноречивого взгляда атамана. А Пеца, орудуя иглой, сердито шевелил тонкими ноздрями и раза два повторил с угрозой:
        — Ну, ладно… Посмотрим!..
        Закрепив нитку, Пеца полез в карман за «пулей», вложил в кожаный лоскуток тяжелый кусочек чугуна и прицелился в крайнюю подводу.
        — Получай, Кнуциков! Привец оц Пеци!
        Когда Пеца злился, он вместо буквы «т» произносил «ц». Даже свое имя выговаривал по-смешному: не Петя, а Пеца, потому и прилипла к нему такая странная кличка.
        Мягко щелкнув, чугунная «пуля» пробила мешковину. Цемент «потек» тоненькой струйкой. Ветер подхватил его и закружил над телегой темным пыльным облачком.
        Венька от восторга и нетерпения запрыгал на одной ноге.
        — Дай! А?  — взмолился он.
        Пеца передал ему «пулю» и рогатку.
        — В лошадь не попади!  — предупредил он.
        Венька выстрелил, но не попал. «Пуля» звякнула о колесо и упала под телегу. Сконфуженный Венька даже не попросил выстрелить второй раз. Он покорно протянул рогатку Пеце. Тот молча, без насмешек, взял рогатку, вложил в нее кусочек чугуна и вернул Веньке.
        — Не спеши!
        Венька три раза прицеливался и лишь на четвертый решился выстрелить. В мешке зачернела еще одна дырка.
        Возчики не торопились с разгрузкой цемента. Крутикова не было дома, и они не знали, куда складывать мешки. Витька-Дамочка — второй дружок Пеци — сообщил, что возчики ушли в кабак и, судя по всему, не скоро выберутся оттуда.
        Витька рассказал эту новость с потешными ужимками. В его высоком голосе звучали не свойственные мальчишкам кокетливые нотки, а лицо все время было в движении. Брови то поднимались правильными черными полукружиями, то ломались почти под прямым углом. Свободно двигалась кожа на лбу. Даже уши у Витьки, когда он смеялся, оттопыривались, точно прислушивались к его смеху.
        Ребята знали, что Витька может шевелить на голове волосами и складывать длинные тонкие пальцы в невероятные фигуры. Пеца долго учился Витькиному искусству: атаман должен уметь все, что делают другие. Но Витька-Дамочка в этом отношении остался непревзойденным. Единственно, чему научился Пеца,  — это двигать ноздрями.
        Выслушав Витьку, Пеца выдал ребятам по пять «пуль» и вышел из сарая.
        Вечерело. На Неве шуршал молодой ледок, плывущий с Ладожского озера. Недовольно фыркали застоявшиеся лошади. По тугим мешкам пощелкивали «пули». «Стрелков» не было видно. Их возбужденные голоса глухо звучали в сарае.
        Одна из лошадей переступила с ноги на ногу и чуть двинулась вместе с телегой. Булыжники, подложенные под задние колеса, откатились, и телегу потянуло по склону, который шел вплоть до самого берега и здесь превращался в крутой откос. Лошади пришлось напрячься, чтобы удержать телегу на месте. Она подалась корпусом вперед и застыла.
        Наблюдательный Пеца задумался. Потом он подложил под колеса откатившиеся булыжники и вернулся к ребятам. Вскоре они поспешно выскочили из сарая. Витька-Дамочка побежал за Тимкой, а Венька — домой за кухонным ножом.
        Уже вчетвером они собрались вокруг подвод, внимательно обследовали сбрую. Путаясь в узловатых ремнях, Пеца попробовал освободить оглоблю. Но ремни не поддавались. Тогда он полоснул по ним Венькиным ножом. Оглобля упала с глухим стуком. Мальчишки перерезали все гужи, повышибали булыжники из-под колес и отскочили в сторону. Телеги тронулись вниз по склону: сначала медленно, но с каждой секундой все быстрее и быстрее. По откосу они уже неслись вскачь и, как стадо бегемотов, с шумом врезались в воду. А ребята растаяли, словно их никогда и не было на берегу. Только лошади продолжали задумчиво стоять на старом месте, а потом и они, почувствовав свободу, разбрелись.
        Утром об исчезнувших подводах говорила вся застава. Упоминалось имя Пеци. Но это были лишь догадки. Ребята не оставили никаких следов и крепко держали язык за зубами.
        Зато, закрывшись в темном сарае, они с гордостью вспоминали свою проделку, которую Пеца важно назвал операцией номер один.
        История второй операции началась с Тимкиного зуба. Два дня мучался Тимка. Зуб ныл не переставая. В сарае Тимка появился с распухшей щекой и в очень плохом настроении. Он даже отказался идти на заводскую свалку за гранатами. Ребята пошли, а он вернулся домой, уткнулся головой в подушку и глухо застонал. Мать приложила к его щеке мешочек с разогретым на сковородке песком. Но зуб не унимался. К полдню Тимка, забыв о мужском достоинстве, забегал по комнате и завыл во весь голос.
        Произошло это накануне получки. У матери не было ни гроша. Но она не вынесла Тимкиного завывания: нахлобучила на голову сына старенькую шапку, засунула его руки в рукава пальтишка и потащила Тимку к врачу.
        Зубной врач Блюминау жил на проспекте. Большая бронзовая табличка у парадного входа извещала, что его кабинет находится на третьем этаже в квартире № 12. Надпись была сделана крупными красивыми буквами.
        Мать Тимки знала, что деньги нужно платить вперед. Но она надеялась, что врач согласится подождать до получки и выдернет зуб в долг. «Ведь человек же он! Поймет!  — успокаивала она себя.  — Расписку могу дать».
        А Тимка отрывисто мычал и, держась за мамкину руку, вслепую брел по улице, не видя ни домов, ни друзей, которые, сочувственно переговариваясь, шагали поодаль. Он не чуял ног, когда поднимался по лестнице, не слышал, какой разговор произошел между матерью и врачом, холодно принявшим их в просторной прихожей с круглым полированным столом. «Скорей бы! Скорей!» — думал Тимка, отчаянно мотая головой. Но врач не спешил.
        — Ну и приходите после получки,  — спокойно сказал он.  — Деньги будут — милости просим!
        И опять, как в тумане, промелькнули перед Тимкиными глазами улица, кнутиковский дом, дверь квартиры, обитая рваным одеялом. В голове прояснилось только тогда, когда вернулся с работы отец.
        — Открой рот!  — услышал Тимка и увидел в правой руке отца щипцы для сахара.
        В нижней челюсти что-то затрещало, оборвалось и боль волнами стала откатываться прочь.
        Утром Тимка, небрежно сплевывая розоватой слюной, вошел в сарай.
        — Порядок!  — сказал он.  — Батя мигом вылечил!.. Теперь могу на свалку податься. Вы ходили?
        — Что свалка!  — ответил Пеца.  — Дело есть: доктора лечить будем!
        — Какого доктора?
        — Твоего! Который вчера выгнал вас с мамкой!.. Шкура!..
        — Таких надо вот так!  — сказал Витька-Дамочка, надул левую щеку, щелкнул по ней пальцем и одновременно открыл рот. Раздался звук, похожий на револьверный выстрел.
        — Скажешь тоже!  — возразил Венька.  — Надо, чтоб почувствовал! Взять и отнять у него все деньги — он от жадности сохнуть станет! Скрючится, как собака, и сам подохнет!
        — Деньги вообще надо отменить!  — категорически заявил Пеца.  — От них только беда одна! У кого есть, тот нос задирает, а у кого нет, тот как нищий.
        — Правильно!  — поддержал его Тимка.  — Батя мне сказал: «Были бы у меня деньги,  — внес бы заранее штраф, а потом пошел бы и набил зубодеру морду!»
        — А что бы вы сделали, если бы у вас появилось много-много денег?  — спросил Витька-Дамочка, и его брови изогнулись, как два вопросительных знака.
        — Я бы открыл зубную больницу и таскал бы всем рабочим зубы бесплатно!  — ответил Тимка.
        — А я бы накупил пушек и объявил бы буржуям войну!  — сказал Венька.
        Пеца оказался в финансовых вопросах последовательнее всех. Он по-прежнему стоял за полное уничтожение денег.
        — Я бы скупил все, отменил деньги и выдавал бы людям еду и одежду по норме, как солдатам,  — всем одинаково!
        Эта программа заинтересовала ребят, но Пеца не стал развивать свою мысль. Махнув рукой, он резко закончил:
        — Чепуха это! Никогда такого не будет! Нечего болтать! Делать надо.

* * *

        Врач Блюминау, как всегда, встал в десятом часу. Горничная подала ему кофе. Он не торопясь позавтракал и, поджидая первых пациентов, принялся за утренние газеты.
        Прошел час. Газеты были просмотрены и отложены в сторону, но посетители не появлялись, хотя обычно большинство больных приходило с утра.
        Немного раздосадованный, врач прошел в кабинет, перебрал инструменты, заправил спиртовку и все больше и больше удивлялся: что за убыточный день!
        Наконец звякнул колокольчик. Блюминау поспешил в прихожую, обрадованно потирая руки. Когда врач не был занят с больным, он открывал сам. Блюминау принял величавую, полную внутреннего достоинства позу и торжественно распахнул дверь.
        На лестнице никого не было. Врач постоял секунду в той же позе, потом шагнул за порог. Никого! Пожав недоуменно плечами, он закрыл дверь и вернулся в кабинет.
        Минут через десять снова раздался звонок. И в точности повторилась прежняя история.
        Выдержки у врача хватило на три раза, а на четвертый он уже не принимал величественной позы. Когда зазвонил колокольчик, он бросился к двери с гневным лицом, выскочил на площадку и успел услышать доносившийся снизу топот: кто-то поспешно сбегал по лестнице.
        Блюминау вызвал горничную, приказал сходить к дворнику и сказать, что кто-то хулиганит у дверей.
        Горничная вернулась с листом серой бумаги.
        — Барин,  — сказала она,  — дворник обещал принять меры, а это я сняла с вашей вывески…
        Горничная протянула врачу бумагу. С одной стороны она была вымазана жеваным хлебом, а на другой виднелась надпись: «Врач не принимает».
        — Это… неслыханно!  — пробормотал Блюминау.  — Я буду жаловаться! Я пойду к самому…
        Его прервал колокольчик. Врач схватил со стола круглую палку, к которой прикреплялись свежие газеты, и ринулся к двери. Но на полдороге он одумался. Ведь это мог быть пациент! Швырнув палку обратно, Блюминау одернул пиджак и открыл дверь. Пусто!
        — Ну подожди, мерзавец!  — прохрипел он, на цыпочках прокрался к столу, сверкнул глазами на растерявшуюся горничную, взял палку, так же на цыпочках возвратился к двери и встал, готовый по первому звонку выбежать на лестницу и обрушиться на хулигана.
        Ждать нового звонка пришлось довольно долго. Наконец врач услышал легкие шаги. Ближе… ближе… Колокольчик дернулся! Блюминау распахнул дверь и вскинул палку.
        За дверью стояла женщина. Она испуганно попятилась, приподняв к лицу обе руки. Врач узнал в ней жену богатого лавочника Голубова.
        — Мадам! Простите!  — взмолился Блюминау.  — Прошу вас,  — входите! Это ужасное недоразуменье!
        — Нет-нет! Не-ет!  — ответила женщина и заторопилась вниз.
        Доходы зубного врача пошли на убыль. Мадам Голубова рассказала всем знакомым о «сумасшедшем докторе». А ее знакомыми были почти все лавочники Невской заставы. Блюминау разом потерял значительную часть богатых пациентов.
        Дворник получил от врача хорошую плату и караулил дверь его квартиры, но таинственные звонки не прекращались весь месяц. Потом пропала бронзовая табличка. Блюминау заказал новую. Тогда неизвестные злоумышленники заменили табличку совершенно такой же бронзовой дощечкой, но с другой надписью. Она провисела три дня, пока к Блюминау не явился человек, страдающий хроническим воспалением голосовых связок. Произошел неприятный разговор, после которого зубной врач спустился вниз и с ужасом прочитал на табличке: «Врач Брюлау. Ухо, горло, нос».
        Врач Брюлау жил на другой улице. Оттуда и перекочевала табличка.
        Блюминау больше не мог бороться с роком. Он снял новую квартиру в другом конце города и навсегда покинул Невскую заставу.

* * *

        На второй операции закончилось детство Пеци и его друзей. Пеца пошел работать на завод. Приняли его учеником в кузнечный цех. Вскоре и другие ребята впервые переступили порог грязной заводской проходной.
        Жизнь изменилась. По утрам дружки Пецы уже не собирались в старом пустом сарае. Заслышав басовитый требовательный гудок, они выходили на улицу и вливались в поток промасленных фуфаек и тужурок. Мальчишки по-прежнему держались вместе — стайкой доходили до проходной и стайкой же покидали завод. По вечерам, наскоро помывшись и перекусив после работы, они появлялись на набережной и важно прохаживались взад и вперед, чувствуя себя совсем взрослыми.
        Чаще всего теперь они обсуждали заводские дела. Врагов у ребят прибавилось. Они познакомились с увесистыми подзатыльниками, на которые не скупились семянниковские мастера, с холодным презрительным взглядом инженеров. Сам Семянников в цехах не появлялся, но мальчишки без колебаний считали его главным врагом.
        Нашлись у ребят и друзья, хотя долгое время Пецина компания относила их к числу врагов.
        Среди таких непризнанных друзей был Артем Гвоздев — опытный молотобоец с литым мускулистым телом. Пеца попал к нему в ученики. Артем смотрел колко, говорил редко и веско, будто ударял молотом. В первый день Артем сказал Пеце немного, но и этим сумел восстановить против себя гордого парня.
        — Вот что, кнутиковский атаман… Все знаю о тебе… Не одобряю… Дурь брось!
        — Все бы знал,  — я бы в полиции был, а не тут!  — ответил Пеца.
        — Многое знаю и многие знают, да не все с доносами бегают,  — возразил Артем.  — В рубашке ты, паря, родился. Только пока даром ты свою счастливую рубашку пачкаешь. Не так надо…
        Пеца не понял смысл последней фразы. Отношения между учеником и учителем испортились с самого начала. Они и дальше продолжали ухудшаться, особенно после одного случая.
        Пеца с дружками подготовил третью операцию. Они задумали тайком вынести из завода готовый ствол винтовки. Пеце казалось, что, завладев стволом, он сможет смастерить с ребятами настоящее ружье.
        Операцию разработали тщательно. В обеденный перерыв Тимка, который помогал складским рабочим, вынес ствол и передал Пеце. Тот побежал в глухой заводской тупик, чтобы перекинуть ствол через забор. За забором была свалка. Там дежурил Венька.
        Все шло как по маслу. Но в самый последний момент, когда Пеца добрался до забора и вытащил ствол из-под тужурки, рядом вырос Артем.
        — Воруешь?  — спросил он.
        — Цвое шцо ли?  — растерянно зацокал Пеца.
        — Настоящий рабочий пачкаться воровством не будет,  — прогудел Артем.  — Это раз! А два — вот что: на заводе пока ничего моего нету. Но будет! И скоро! Все будет нашим: твоим и моим!
        — Чудной ты дядя!  — рассмеялся Пеца. Страх у него уже прошел. Он понял, что Артем не собирается тащить его к начальнику цеха или к управляющему.  — Пожалел! На — подавись!  — Пеца рывком протянул ствол.  — Я, может, с этого ружья по Семянникову сцрельнул бы! А ты… Шкура!..
        Артем улыбнулся. Глаза его больше не кололи. Они смотрели тепло и капельку насмешливо.
        — Проспал ты, паря! Теперь по одному гаду стрелять не с руки. Мы их всех разом сковырнем! В феврале царя спихнули, а к концу года и с остальными покончим!
        Пеца чертыхнулся и пошел прочь от забора. Слова Артема не дошли до него. Упрямый парень на другой же день придумал более хитрый способ похищения ствола. Кроме того, «наклюнулось» еще одно дело, и такое важное, что оно целиком захватило ребят.
        Как-то после работы, когда усталые рабочие шагали по захламленным заводским проулкам к проходной, навстречу им вывернулся автомобиль. Он шел на большой скорости, разбрызгивая колесами жидкую грязь.
        Рабочие поспешно сторонились. Проулок был очень узкий. Им пришлось прижаться к стенам цехов.
        — Поехал боров!  — громко сказал кто-то вслед машине, чихнувшей едким синим дымом.  — Опять какого-нибудь чина из Временного правительства принесло!
        — Наверняка!  — добавил второй рабочий.  — Каждую среду заседают в конторе. Мудрят — как бы обдуть нашего брата!
        — Не успеют!  — возразил третий.
        Пеца, который был в толпе рабочих, узнал голос Артема.
        — Не успеют!  — повторил Артем.  — Скоро им крышка!..
        И опять из всего этого многозначительного разговора Пеца уловил только те факты, которые могли ему пригодиться. Он узнал, что какой-то «чин» ездит на машине и бывает на заводе по средам.
        У Пеци мелькнула мысль о стволе, но он отбросил ее: за неделю ружье не сделаешь. Потом он вспомнил о дальнобойной рогатке, и план четвертой операции родился в его голове…

* * *

        Старик-сторож мирно дремал на рябой чугунной болванке, прислонившись к створке ворот. Но стоило автомобилю визгнуть на повороте тормозами, как старик вскочил, распахнул ворота и вытянулся по-военному. Приехавший оценил быстроту и ловкость сторожа и милостиво бросил под ноги старику полтинник.
        — Дура!  — презрительно проворчал старик в усы.  — Думаешь, для тебя стараюсь? Как бы не так! Привычка такая проклятая! Въелась — туды ее в кость!
        Он сердито громыхнул створками ворот, вернулся к полтиннику и носком сапога столкнул его в канаву.
        А машина торопливо пробиралась к конторе, объезжая рытвины, наполненные осенней водой. На повороте, когда автомобиль пересекал рельсы заводской узкоколейки, с громким треском лопнуло переднее стекло. На колени представителю Временного правительства упали острые игольчатые осколки и квадратный кусочек чугуна. Представитель ухватился за шофера. В это время лобовое стекло треснуло еще раз. Пеца, укрывшись за остовом полуразобранного ржавого паровоза, бил без промаха.
        Машина остановилась. Представитель и шофер выскочили и растерянно затоптались у радиатора, растерянно оглядываясь по сторонам.
        Подошли двое рабочих. Потом еще один. И вскоре у машины собралась толпа. Весть о странном происшествии покатилась по заводу.
        Когда Пеца вернулся в цех, Артем подозрительно посмотрел на него и спросил:
        — Твоя работа?
        Пеца сделал невинные глаза и недовольно хмыкнул:
        — Хм! Какая?
        — Грязно работаешь!  — продолжал Артем.  — Хотел тебе дело одно поручить, а теперь боюсь: провалишь!
        Больнее задеть Пецу было невозможно. Он вызывающе сунул руки в карманы брюк.
        — А кцо видел? На пушку ловишь!
        — И видеть нечего — знаю! По следу вижу. След — как блоха укусила! А ведь, небось, думаешь, что гору своротил? Героем себя считаешь?
        — Цы укажи, где можно кусануц по-волчьи!
        — А зубы-то есть?
        — Смоцри!
        Пеца широко разинул рот. Но Артем посмотрел не на зубы, а в глаза. Они горели у Пеци, как у волчонка. Артем взял его за подбородок, подтянул к себе и сказал внушительно и твердо:
        — Бросишь свои штучки — получишь настоящее задание. Уразумел?
        И Пеца вдруг почувствовал, что его злость к этому большому спокойному человеку была ненастоящей, обманчивой, как весенний ладожский лед: стукни — он и развалится на длинные тонкие сосульки. Пецина злость растаяла. Вместо нее появилось нетерпение. «Что за задание даст Артем?» — этот вопрос засел в Пециной голове и ни о чем другом не давал думать. Парень с трудом дождался следующего дня и, войдя в цех, спросил у Артема:
        — Ну?
        Гвоздев улыбнулся, догадавшись, что скрывается за этим «ну».
        — Не торопись. Сказано — будет! Значит, будет! Скоро…
        Между тем старая Россия отживала последние дни. Рабочий Питер готовился к вооруженному восстанию. Отряды красногвардейцев, сформированные на крупных заводах, проходили срочную военную подготовку. Налаживалась и проверялась связь между районами города. Скрытно прокладывались временные линии полевого телефона.
        Одна такая линия тянулась и на Семянниковский завод. Провод часто рвался, приходилось направлять на линию людей, а каждый человек был на счету. И тогда Артем предложил поручить это дело мальчишкам.
        — А есть подходящие?  — спросили у него в штабе.  — Не те ли, что по машине стрельбу устроили?
        Артем не скрывал Пециных проделок и, опасаясь, что его предложение будет отклонено, сказал:
        — Злость у них хоть и слепая, но настоящая! По-волчьи кусаться хотят! А глаза я им открою!
        Артему разрешили использовать мальчишек…
        Пеца ремонтировал длинные кузнечные клещи. На его плечо опустилась тяжелая рука, и Артем спросил с легкой усмешкой:
        — Где у тебя штаб, атаман?
        — В сарае!  — выпалил Пеца.  — На берегу…
        — Ну, великий конспиратор, жди сегодня гостя. Поговорить надо. Гвардия твоя чтоб в сборе была! Приду часов в семь…
        С шести часов в сарае на берегу Невы царило напряженное ожидание. Говорили мало. Пеца сам стоял на страже у дверей и наблюдал за набережной. Остальные смотрели на него, стараясь по виду Пеци определить, показался ли Артем.
        Кузнец был точен. Он вышел на набережную без пяти семь. Завидев его плотную фигуру, Пеца обернулся к мальчишкам и торжественно объявил:
        — Начинается пятая операция!
        Артем не любил произносить речи. Но тут был особый случай. Кузнец решил, что без речи не обойтись, и, присев на чурбан в кругу ребят, сказал:
        — Жизнь у нас была такой, что и вам и другим хотелось ломать все вокруг. И ломали! Осталось немного. Временных сбросим — и все: конец ломке! А что дальше? Дальше — строить будем! Строить новый мир — наш, свой, рабоче-крестьянский мир! А кто будет строить? Мы, которые ломали, начнем, а вы, которые сейчас в мальчишках бегаете, продолжите! Вот и получается, что основные строители — вы. И задание вам сейчас будет — не ломать, а чинить. Вы назначаетесь связистами — будете следить за телефонной линией. Как это делается,  — покажу на месте. Но хочу, чтобы уже здесь вы поняли: провод этот — живой и очень важный! Когда вы будете ходить вдоль линии, может быть, сам Ленин пожелает поговорить по проводу. Подымет он трубку и захочет сказать: «А ну-ка, братцы-семянниковцы, идите на подмогу! Пора пришла! Сокрушим последний оплот контрреволюции!» А провод-то оборванным окажется! Кто виноват? Пеца и его связисты! Да и мне не поздоровится! Поняли?
        — Не будец цакого!  — гордо ответил Пеца.  — За шцо возьмемся — цо сделаем! Давай, показывай…
        Наиболее беспокойным считался участок от завода до Невской лавры. Здесь линия проходила пустырем, переползала через железнодорожное полотно под рельсами, потом шла задворками лабазов, пересекала речку и кладбище. Места, казалось бы, глухие, пустынные. Но именно тут провод рвался чаще всего.
        Артем провел ребят по всей линии, показал, как надо соединять разорванные концы. Затем линию поделили пополам: первый участок тянулся до Финляндского моста, а второй — от моста до лавры.
        — Спать вам придется мало!  — сказал Артем.  — Двое будут постоянно на линии — каждый на своем участке, третий — на заводе — вроде посыльного при штабе, а четвертый может пока отдыхать.
        В первую ночь дежурили Пеца и Витька-Дамочка. Венька пошел к Артему на завод — в штаб, а Тимку отпустили домой до шести часов утра. В шесть он должен был подменить Витьку, а Венька — Пецу.
        Витька-Дамочка добровольно вызвался идти на кладбище. Условились с Пецей после каждого обхода встречаться на стыке участков — у Финляндского моста.
        Ночь прошла благополучно, если не считать холодной ванны, которую принял Витька. Шел он между могил. Кругом тьма кромешная. Не то, что провод — крестов не видно! Пробираясь вдоль линии, Витька, по совету Артема, держал провод на согнутом локте и слушал, как он шуршит — трется о его куртку. В тишине этот звук казался громким и странным. В нем чудились какие-то голоса. Витька не был знатоком электротехники и подумал, что это телефонный разговор. Он на ходу приподнял провод поближе к уху и… свалился в какую-то ямину с водой.
        Витька испугался, но не за себя, а за провод. «Вдруг он оборвался!» Долго ползал Витька на коленях по мокрой земле, ощупью разыскивая провод. Наконец нашел его, потянул в одну сторону, в другую. «Кажется, цел!» Страх прошел, и Витька медленно зашагал дальше, осторожно передвигая мокрые ноги.
        Первый разрыв провода произошел утром, когда Венька сменил Пецу, а Тимка — Витьку-Дамочку.
        Пеца добрался до инструментальной кладовки рядом со штабом красногвардейцев и улегся на лавку. Его разбудил Артем, который, кажется, не знал, что такое сон, и не нуждался в нем.
        — Ну, паря, беги!  — сказал он.  — Связи нет — оборвалась!
        И Пеца побежал. Он миновал пустырь, густо покрытый жухлым лопухом и размочаленными стеблями конского щавеля. Здесь провод не был поврежден. Он тонкой змейкой вился по блеклой траве и вывел Пецу на свалку.
        Взбежав на кучу какого-то пахучего гнилья, Пеца увидел Веньку и пять или шесть незнакомых мальчишек. Руки у Веньки были связаны за спиной. Двое мальчишек с наслаждением подгоняли его пинками. Остальные возились с проводом. Самый высокий из мальчишек наматывал его на руку.
        Пеца вскипел. С яростным ревом он подскочил к переднему Венькиному конвоиру и сшиб его сильным ударом под ложечку. Второй отпрыгнул, но другие мальчишки поспешили на помощь и с трех сторон окружили Пецу. Длинный парень вертел над головой мотком провода и подзадоривал товарищей:
        — Давай! Давай! Заарканим и этого гаврика!
        Пеца не отступил. Не спуская с мальчишек загоревшихся глаз, он нагнулся, пошарил рукой по земле, схватил тяжелую палку, которая оказалась большой коровьей мосолыгой,  — и ощерил зубы. Угрожающий шепот поразил мальчишек.
        — Пе-ц-цу не знаеце! Я вам кишки выц-цану и на кол намоццаю!
        Мальчишки никогда еще не видели знаменитого Пецу, но имя его им было хорошо известно.
        Длинный опустил моток провода.
        — Пе-ца?  — переспросил он.
        Пеца не удостоил его ответом.
        — Ты бы так, понимаешь, и сказал!  — совсем другим тоном пробормотал длинный.  — Тебе нужен провод? Возьми!
        — Разматывай назад!  — приказал Пеца и отбросил мосолыгу.  — Быстро!
        Мальчишки повиновались с такой поспешностью, будто Пеца командовал ими всю жизнь. Конвоиры развязали Веньке руки, а длинный, пытаясь завоевать Пецино расположение, объяснил:
        — Мы, понимаешь, идем — видим: провод! Решили, понимаешь, взять — пригодится! А тут этот — твой — не дает, в драку лезет! Мы его, понимаешь, прижали, а он хоть бы сказал про тебя! Сам понимаешь — мы бы его тогда ни-ни!
        Когда провод лег на старое место, Венька нашел оборванный конец, срезал стеклом изоляцию и соединил оба конца.
        Прежде чем отпустить мальчишек, Пеца сказал им напутственные слова:
        — Еще раз оборвете — сживу со света, как того доктора!
        — Ну что ты, понимаешь?  — обиделся длинный.  — Пальцем не тронем!.. А про доктора, значит, не врали?
        Пеца самодовольно улыбнулся.
        — Пеца не врет! И не то делали!..
        Второй раз провод порвали монахи, перегонявшие по реке плот. Случайно они это сделали или с умыслом,  — Тимка, дежуривший на втором участке, не узнал. Да и некогда ему было заниматься расследованием. Увидев над рекой оборванный провод, Тимка растерялся. Монастырка — узенькая речонка. Но ни лодки, ни бревен, ни досок под рукой не было.
        Проверяя линию, Тимка проходил по мосту и смотрел, цел ли провод, протянутый над рекой метрах в двадцати вверх по течению.
        Сейчас Тимка променял бы десять мостов на одну плохонькую лодку. Мальчишка заметался по берегу. «А Пеца что-нибудь сообразил бы!» — тоскливо подумал он, чувствуя свою беспомощность. И вдруг у него мелькнула шальная мысль. Сначала она показалась глупой и невыполнимой, а потом — забавной и, может быть, полезной. Тимка вспомнил, что на краю кладбища у сторожки стоит прислоненная к дощатой стене крышка гроба. И Тимка помчался за ней.
        А Пеца в это время второй раз бежал по линии. С Венькой он встретился на середине первого участка.
        — Снова оборвали?  — спросил он, яростно шевеля ноздрями.
        — Нет! У меня — порядок!  — ответил Венька.
        Пеца, не задерживаясь, побежал дальше. Когда он добрался до реки, Тимка уже отчалил от берега в своей странной лодке и, придерживая конец провода левой рукой, правой усиленно греб обломком какой-то доски.
        — Цы куда?  — крикнул удивленный Пеца.
        Тимка обернулся, обрадовался. Крышка закачалась под его ногами, но он все же удержал равновесие.
        — Монахи оборвали! Чинить еду!  — ответил он и показал зажатый в руке провод.
        — А чцо эцо под цобой?
        — Гроб!
        Пеце понравилась находчивость дружка. Он молчал, пока Тимка, балансируя в гробу, ловил в воде другой провод и соединял концы. А когда крышка гроба приткнулась к берегу и Тимка благополучно выскочил на землю, Пеца крепко хлопнул его по плечу и произнес:
        — Зд?рово придумал!
        Обратный путь к заводу показался Пеце непомерно длинным. Усталые ноги не хотели двигаться. На железнодорожную насыпь у Финляндского моста он взобрался с превеликим трудом. На той стороне, на границе первого участка, Пецу поджидал Венька — и не один, а с теми мальчишками, которые утром чуть не уволокли весь провод.
        — Пеца!  — крикнул длинный.  — Смотри-ка!  — Парень помахал куском серой бумаги.
        Пеца приосанился и съехал на подгибающихся ногах по мокрой насыпи. Длинный почтительно подал ему листовку.
        — «К гра-жда-нам России!  — по складам прочитал Пеца.  — Вре-мен-ное пра-вицель-ство низ-ложено…» Та-ак! Ну и что?
        Пеца посмотрел на длинного с таким выражением, будто это известие было для него не новостью.
        — Конечно, разложено! А как же еще? Поди-ка, удивил! Ты думаешь, мы с проводом даром возимся? Это линия Ленина! Он нам приказы по проводу шлет! «Гони,  — говорит,  — буржуев — и точка!» Вот и выгнали! Разложили!
        Это разъяснение удивило мальчишек. Но они поверили Пеце. Длинный стал просить, чтобы их приняли в связисты. Пеца категорически отказал. Но длинный продолжал упрашивать.
        — Это пятая операция!  — загадочно произнес Пеца.  — На линию кого-нибудь не поставишь!
        — Возьми хоть в помощники!  — взмолился длинный.
        Пеца подумал. Новое предложение устраивало его. Но он уступил не сразу.
        — Посоветуюсь…
        Советоваться было не с кем. Артем с красногвардейцами в середине дня ушел в центр города. Дежурный по штабу подозрительно посмотрел на вошедшего мальчишку. Вспомнив, что это связист Артема, он подобрел. Спросил:
        — Умаялся?
        — Работы хватает! Думаю помощников поискать…
        — Терпи, парень! Скоро отдохнешь. А сейчас с линии не слазь! Дело за Зимним! Как эту царскую домину выпотрошим,  — так отгул получишь! А насчет помощников — валяй! Найдешь — бери… Дело общее! Сегодня весь честной народ на ногах!..
        К ночи на линии собрались все ребята: и Пецины, и длинного парня — всего десять человек. Решили на отдых домой не уходить. Выбрали пустой сухой склеп, натаскали туда хвороста — получилась постель. Спи — кто свободен от дежурства. Но спать никому не пришлось, и не потому, что нарушалась связь. Провод не оборвался ни разу. Просто не спалось.
        По проспекту проходили в темноте вооруженные отряды. Ни песен, ни разговоров — шли молча, твердо печатая шаг. Изредка звякало оружие. Чей-то голос подавал команду. Шаги звучали глухо. А когда отряд входил на мост через Монастырку, топот ног напоминал отдаленные раскаты грома.
        Несколько раз по направлению к городу проехали ломовики. На открытых подводах везли какие-то ящики и тюки. Промчался извозчик. Седок в потасканной шинели стоял за его спиной и выкрикивал густым простуженным басом:
        — Жарь! Жарь, сукин сын! Революция ждать не может! Привык возить господ! Им торопиться было некуда! Жарь!..
        На улицах погас свет. Застава погрузилась в темноту. Мальчишки увидели, что и над центром города пропало марево электрических огней. И сразу же царапнул небо луч далекого прожектора.
        Свет зажигался и потухал. Потом что-то тяжелое грохнуло и покатилось над городом. Лучи прожекторов заметались. Заухали пушки.
        — Царскую домину потрошат!  — объявил Пеца.  — Зимний берут! На линию! Все! Отдых отменяется!..
        Утро застало мальчишек на линии. Они окончательно выбились из сил. Ходили вдоль провода по трое, потому что один мог свалиться и уснуть.
        Над городом стояла торжественная тишина. Наступало утро новой эпохи.
        Со Старо-Невского донеслась песня. Сначала слов не было слышно. Но вот люди показались у красных лабазов, и мальчишки разобрали страстный призыв «Интернационала»:
        Мы наш, мы новый мир построим!
        Кто был никем, тот станет всем!..

        Мандат

        Глебов Антиповых было двое — старший и младший. И похожи они были друг на друга поразительно. Хотя одному уже исполнилось тридцать, а другому еще не было двенадцати лет,  — у обоих пересекала лоб глубокая вертикальная морщина. Глаза и у старшего, и у младшего были колкие, прищуренные. Оба Глеба срослись с кожаной курткой и лоснящимися кожаными галифе. На ногах у обоих поскрипывали высокие кожаные сапоги. И у того, и у другого обмундирование завершала черная кожаная шапка.
        И горе у них было общее. Не уберегли они от тифа женщину, которая старшему Глебу была женой, а младшему — матерью. Ее похоронили за Путиловским заводом. Старший Глеб последний раз посмотрел на могильный холмик и сказал:
        — Спи, Маша, спокойно… Больше тиф не получит от нашей семьи ни одной жертвы! Ну а пуля или штык… Сама знаешь — отсиживаться за углом я не мастак, да и из сына прятунка делать не буду…
        С того дня у младшего Глеба на левом боку появилась фляга с керосином, а у старшего — маузер.
        Керосином мазали запястья рук и шею, чтобы оградить себя от тифозных вшей. Маузер охранял от других, не менее опасных паразитов, которых в те годы было множество.
        Антиповы почти никогда не разлучались друг с другом. Вместе пришли они однажды на Московский вокзал. Вместе проехали половину России и вместе возвращались обратно — в Питер.
        Старший Глеб был доволен. Продотряд, которым он командовал, выполнил задание Ленина. Три теплушки, до отказа набитые мешками с мукой, сухарями, крупой и другим продовольствием, двигались на запад — в голодающий Питер. Теплушки прицеплялись к попутным поездам и с каждым перегоном медленно, но все же приближались к родному городу.
        Младший Глеб выполнял обязанности ординарца: бегал на остановках от вагона к вагону и передавал приказания, приносил отцу еду из третьей теплушки, в которой была устроена походная кухня, а иногда на глухих разъездах, когда поезд останавливался у закрытого семафора, помогал проверять посты.
        В отряде свято выполнялся приказ во время стоянок не дремать. Чуть паровоз тормозил, как двери теплушек открывались, все двенадцать бойцов спрыгивали с двух сторон на насыпь и никого не подпускали к вагонам. Желающих поживиться продовольствием было много. Ухо приходилось держать востро.
        Длительные остановки выматывали бойцов. Иной раз поезд стоял по десять — пятнадцать часов. Какая бы ни случалась погода, бойцы бессменно шагали вдоль вагонов. И каждый час старший Глеб выходил из передней теплушки и проверял посты. Младший Глеб появлялся в промежутках между его обходами. На поверку постов отец разрешал сыну брать заряженный наган.
        Отдыхали бойцы только тогда, когда пол теплушки успокоительно подрагивал и колеса выводили нескончаемую однотонную дорожную мелодию. В такие спокойные часы спали, вспоминали путевые происшествия, готовили еду. Питались плохо, несмотря на то, что под рукой были и крупа, и сало. Все помнили немногословную речь командира, которую он произнес перед отправкой нагруженных продовольствием теплушек в обратный путь.
        — Везем, товарищи, золото!.. Нет! Ценнее, чем золото! Жизнь везем питерским рабочим! Кто возьмет лишний грамм,  — тот враг революции! А с врагом разговор короткий! Сам буду и судьей, и исполнителем — и вам, и себе!
        Антипов выразительно хлопнул по коробке маузера и спросил:
        — Надо еще разъяснять?
        — Не надо! Ясно!  — ответили бойцы.
        — Тогда порешим: мы — питерцы и жить будем на питерском пайке!..
        И жили. Утром — кипяток с осьмушкой хлеба, днем — баланда из пшена, вечером — тот же кипяток и кусок хлеба. И никто не спорил, не возражал, даже младший Глеб.
        Как-то после скудного обеда сын осторожно спросил у отца:
        — Папка, а что, если в Петрограде паек прибавили?
        Старший Глеб посмотрел на младшего.
        — Что, не наелся?
        — Нет, я просто так!
        — Понимаю…
        Отец взглянул на тугие мешки, громоздившиеся до самой крыши вагона, помешал щепки в железной печурке, сказал глуховато, с горечью:
        — Прибавили, говоришь… А откуда? Хлеб на Невском не растет… Таких продотрядов, как наш, десятки. Ездят они по глубинным районам России, и одна у них задача — держать хлебный фронт революции! На них — вся надежда! Мы приедем — привезем продовольствие, другие, третьи… Тогда, может, и прибавят. А пока, ординарец, крепись! Про ремень не забывай! Он хорошо заменяет и хлеб, и масло. Затянись потуже! Сейчас все большевики новые дырки в ремнях сверлят!.. В голод это — первое дело… И фигура, опять же, от этого улучшается. Ну а уж если невтерпеж,  — тогда вот тебе еще пища!..
        Отец полез в карман гимнастерки и добавил, вытаскивая оттуда сложенный вчетверо листок бумаги:
        — Пища для головы… Слушай!
        И он прочитал текст мандата, в котором говорилось, что он выдан товарищу Глебу Антипову — командиру продотряда. В документе особо оговаривалось, что местные власти должны оказывать товарищу Антипову полное содействие в приобретении продовольствия для петроградского пролетариата. Далее подчеркивалось, что товарищ Антипов во имя революции уполномачивался применять любые чрезвычайные меры вплоть до силы и оружия. Мандат был подписан Лениным.
        Младший Глеб посмотрел на подпись, на круглую печать, прихватившую уголок старой, выцветшей фотографии, вгляделся в нее и сказал серьезно:
        — Зд?рово же ты похож на меня!
        — Ну-у!  — удивился отец и вдруг расхохотался на весь вагон.  — А не наоборот?..

* * *

        Маломощный паровозик с трудом преодолел крутой перевал. Машинист отлично знал этот участок пути и вздохнул с облегчением: больше подъемов не было. Колея круто уходила вправо и плавно устремлялась под уклон, который тянулся на два перегона. Состав выгнулся на повороте в дугу. Машинист, высунувшись в заоконную упругую темень, окинул взглядом вагоны. В хвосте поезда кто-то отчаянно сигналил фонарем. Привычные руки машиниста молниеносно выполнили приказ. Состав лязгнул, загрохотал и, пробежав метров двести, остановился.
        Сигнал опасности подал старший Глеб. Он спал, когда в монотонное перестукивание колес вмешался посторонний звук. Антипов приподнялся с нар и прислушался. Под полом визжало и скрежетало. Вагон подергивало, будто какая-то сила стремилась оторвать его от состава. Антипов схватил фонарь и просигналил срочную остановку.
        У теплушки собралась поездная бригада. Неисправность обнаружили сразу же: от левой передней буксы несло жаром. И коробка, и ось раскалились так, что не дотронуться. Горько пахло горелым маслом.
        Осмотрев при свете фонаря сгоревшую буксу, машинист категорически сказал:
        — Отцеплять будем!
        — Может, дотянешь до станции?  — хмуро спросил Антипов.
        — Не уговаривай! Сам питерский… Дотянул бы без уговоров. Поезд пассажирский… Людей можем загубить…
        Договорились, что машинист передаст начальнику ближайшей станции приказ командира продотряда о немедленной высылке дрезины с ремонтниками.
        Под колеса продовольственных теплушек, чтобы они не покатились под уклон, подставили тормозные «башмаки» и расцепили состав. Паровоз хрипло прокричал и потащил пассажирские вагоны дальше.
        Три теплушки остались на линии. А вокруг сплошной стеной стоял лес, сказочно убранный снегом, тихий, дремлющий и коварный.
        Прошло два часа.
        «Хоть бы где в поле остановились!  — с тревогой подумал командир отряда.  — И эта букса… чтоб ее!.. Подозрительно что-то!..»
        Антипов подошел к часовому, шагавшему вдоль первого вагона.
        — На последней остановке ты на посту стоял?
        — Я, товарищ командир!
        — Как там — все было нормально?
        — Вроде!.. А вот сейчас сомнение берет!  — признался боец.  — Уж больно долго возился железнодорожник…
        — Какой железнодорожник?
        — Да тот, что с молотком ходил — по колесам стукал. Может, подлюга, сыпанул песку в буксу!
        — А ты где был?
        — Где… Здеся, товарищ командир! Глаз с него не спускал! Ничего такого не заметил.
        — А не заметил, так и не вини!  — грозно возразил Антипов.  — За такое дело…
        Командир не успел досказать свою мысль. Из леса долетело зычное, чуть смягченное расстоянием:
        — Ого-о-онь!
        И грянул залп… Падал снег с еловых лап. Падали бойцы — одни мертвые, другие — чтобы не быть убитыми. А огоньки выстрелов переметнулись на другую сторону железнодорожного полотна. По теплушкам стреляли и справа и слева.
        Забился в предсмертных судорогах боец, с которым только что разговаривал командир. А сам Антипов, районный в левую руку, залег между рельсов у колеса, палил из маузера по высыпавшим из леса фигурам и хрипло ругался, понимая всю отчаянность положения. Для него теперь стало совершенно ясно, что отряд попал в заранее подготовленную ловушку.
        Бандиты, встретив отпор, не торопились приближаться к обреченным на разграбление теплушкам. Усилив огонь, они решили перебить всю охрану, а затем уже без всякого риска завладеть вагонами. Пули чаще зацокали по колесам и рельсам. Полетели щепки. Снег фонтанчиками вскидывался вокруг теплушек.
        Ответный огонь заметно редел. У третьей теплушки торопливо палили две винтовки да сзади Антипова хлопали слабые одиночные выстрелы.
        Старший Глеб повернул на секунду голову и увидел у противоположного колеса младшего Глеба. Его наган посылал пулю за пулей. При каждом выстреле освещались колесо и кожаная шапка.
        Второй раз обожгло Антипову все ту же левую руку. У заднего вагона продолжала отстреливаться только одна винтовка. Конец неумолимо приближался, и чем ближе подходила развязка, тем спокойнее становился Антипов. Он еще раз мгновенно оценил всю обстановку и увидел фантастический невероятный выход.
        — Глебка!  — позвал он сына.
        Младший Глеб переметнулся от одного рельса к другому.
        — Держи!  — отец сунул ему в карман бумажку.  — Марш в вагон! Сейчас поедешь… Один… Действуй по обстоятельствам!
        Сын вскочил, уцепился за раздвинутые створки двери, нырнул в темное, еще сохранившее остатки тепла нутро теплушки и распластался на полу — головой к двери, выставив вперед наган.
        А старший Глеб, преодолевая тошноту и головокружение от потери крови, с размаха ударил рукояткой маузера по тормозному «башмаку», выбил его, подполз к другому колесу, выбил второй «башмак» и, обессиленный, лег ничком между рельс.
        Протяжно визгнула сгоревшая букса. Вагоны тронулись вниз под уклон. И что-то разом изменилось. Антипов даже не понял — что. Только секундой позже он догадался — бандиты перестали стрелять.
        Донеслись удивленные возгласы.
        Когда над старшим Глебом проходил второй вагон, на насыпь выскочил высокий мужик в распахнутом полушубке. Антипов выстрелил. Мужик упал.
        Еще пара колес прошла перед глазами Антипова. Скорость теплушек возрастала. Миновал третий вагон. Антипов увидел, что один из бандитов успел ухватиться руками за поручни задней площадки и пытается впрыгнуть на ходу. Маузер приподнялся, громыхнул. Бандит споткнулся и скатился в снег, а в старшего Глеба впилось несколько пуль.

* * *

        Станция подверглась нападению сразу же по приходе поезда, от которого на перегоне отцепили теплушки продотряда. Бандиты окружили остановившийся состав, пристукнули прикладами паровозную бригаду и прочесали вагоны, отбирая у пассажиров ценные вещи. Никто не сопротивлялся. Бандиты без единого выстрела выпотрошили поезд. Убедившись, что теплушки с продовольствием отцеплены, они со свистом и гиканьем умчались на лошадях дальше — по дороге, идущей вдоль полотна.
        Покинутая станция оживала. Озираясь по сторонам, вынырнул из густого ельника начальник. Прихрамывая, вылез из подвала телеграфист. Замигали фонарями разбежавшиеся кто куда стрелочники и сцепщики. Из канав, оврагов и кустов стали выползать ограбленные и напуганные бандитами пассажиры.
        Трагедия, разыгравшаяся на перегоне у теплушек, долетела до станции далекой беспорядочной перестрелкой. Понять, что происходит, мог убитый машинист да лежавшие вповалку у паровоза старший кондуктор, кочегар и помощник машиниста. Остальные либо ничего не знали, либо ни о чем, кроме своей шкуры, не заботились.
        Услышав выстрелы, люди снова подняли панику, окружили маленькое станционное здание и требовали немедленной отправки поезда.
        Начальник станции — толстенький человечек, похожий на два шарика, поставленные друг на друга и прикрепленные к двум коротким ножкам, беспомощно разводил руками и на все требования отвечал визгливо:
        — Оживить мертвых не могу! Я не архангел!.. А запасной бригады у меня нету!
        Когда перепалка между пассажирами и начальником достигла высшего накала, из леса донеслось отчетливое громыханье поезда. Люди бросились на платформу.
        И быть бы катастрофе, но старый опытный стрелочник почувствовал недоброе: состав шел без огней, без гудков, не снижая скорости. Стрелочник помедлил секунду-другую и, не дожидаясь команды, перевел стрелку на запасной путь. К счастью, на противоположном конце станции стрелка была открыта на главную колею и три темных вагона пронеслись мимо замершего у платформы состава. В воздухе остался запах раскаленного металла.
        Глеб, лежа у открытой двери и все еще сжимая рукоятку нагана, видел людей на платформе, но не подал никакого знака: кто знает, что за люди! Крайнее возбуждение не давало ему возможности полностью осознать случившееся несчастье. Он смутно понимал, что отец погиб. Но ни слезинки не выкатилось из его запавших глаз.
        Глеб испытывал только одно желание — мчаться, мчаться, мчаться все быстрее и быстрее. Как в бреду, представлялась ему фантастическая железная дорога с бесконечным уклоном до самого Петрограда и три теплушки, несущиеся без остановок к городу.
        Но теплушки, пробежав после станции километров пять, стали сбавлять ход. Скрежет неисправной буксы ослабел. Глеб поднялся на ноги и вдруг совершенно ясно представил всю тяжесть свалившейся на него ответственности. Продовольствие! Три вагона с продовольствием — вот что давило его и мучало! Теперь он один отвечает за сохранность мешков с мукой и крупой, ящиков с салом и маслом! Он должен доставить эти продукты в Питер! А как? Что он может сделать с теплушками, которые вот-вот остановятся где-нибудь в лесу и будут стоять, пока бандиты не разыщут их или поезд не наскочит на них в темноте и не разнесет в щепы?
        — Папка!  — невольно вырвалось у Глеба.  — Что делать?
        Вспомнилось последнее напутствие отца — «Действуй по обстоятельствам». Эти два туманных слова ничего не говорили Глебу. «Может быть, в бумаге, которую передал мне отец,  — сказано, как надо действовать?» Глеб вытащил сунутую в карман кожанки бумагу, чиркнул спичку. Ветер, влетевший в открытую дверь, тотчас потушил огонек. Но Глеб успел заметить знакомую карточку отца, круглую печать. Это был мандат, подписанный Лениным.

* * *

        Шли они так: впереди Юрко, за ним маленькая Грунька, а сзади Нина. Юрко нес узелок с едой. Нина была казначеем. Деньги, присланные отцом на дорогу, лежали в холщовом кармашке, пришитом на уровне локтя к подкладке пальто. Через каждые десять — пятнадцать шагов девочка вспоминала про них и испуганно прижимала локоть — проверяла, на месте ли деньги. Грунька, как самая маленькая, шла налегке.
        Дорога петляла лесом. Но Юрко не боялся ни темноты, ни крутых поворотов. Каждая тропка здесь была ему знакома. Он знал, что скоро они выйдут на опушку леса. Оттуда рукой подать до железной дороги. А по шпалам и рельсам любой доберется до станции.
        На опушке стоял высокий запорошенный снегом стог сена. Когда две сестренки и брат поравнялись с ним, в предрассветной жидкой темноте кто-то фыркнул и захохотал низким грубым голосом, который постепенно повысился до пронзительного, захватывающего дух ржания. Грунька со страха уцепилась за Юрко и всхлипнула. Нина остановилась.
        — Лошадь это, дурочки!  — рассудительно произнес Юрко.
        Девочки всмотрелись. И верно — у стога виднелось большое темное пятно. Мерно похрустывало сено на лошадиных зубах. Минутный страх миновал. Двинулись дальше и без всяких приключений дошли до железной дороги.
        Теперь ребятишкам предстояло шагать по рельсам. Если идти налево, то до станции было пять километров, направо — три. Юрко повернул направо, по какой-то тихий звук заставил его оглянуться. Сзади, поскрипывая, медленно катились по рельсам три вагона. Ребятишки сошли с пути, а вагоны догнали их и остановились. Во всех трех теплушках двери были открыты и ни звука не долетало оттуда.
        — А почему они одни — без паровозика?  — спросила Грунька.
        Юрко еще не успел найти подходящий ответ, как в дверях первого вагона показался человек в кожаной куртке, с наганом в правой руке.
        — Не подходи!  — закричал он, жутко поблескивая узкими щелками глаз.  — Пристрелю!
        Увидев, что у вагонов на бровке стоят две девчонки и мальчишка, которые и не собираются нападать на него, Глеб опустил наган.
        — Кто такие?  — чуть помягче спросил он.
        — Мы — Стрельцовы,  — ответил ошарашенный Юрко.
        — Куда идете?
        — На станцию…
        — Зачем?
        — В Питер к отцу едем…
        Нина раньше всех догадалась, что страшный кожаный человечек — всего лишь мальчишка, такой же, как Юрко. Она осмелела и спросила:
        — А вы куда?
        — Тоже в Питер!  — буркнул Глеб.
        — Вы нас не подвезете?
        Первый раз в жизни Глеба называли на «вы». Это подкупило его настолько, что он спрятал наган в карман и более благосклонно посмотрел на своих собеседников.
        — Подвез бы, да не на чем! Вагоны у меня не самоходные!
        — А как же вы сюда приехали?  — удивилась Нина.
        — Под гору и дурак приедет!  — ответил Глеб.  — А вот дальше как? Мне бы только до следующей станции добраться! Там бы я достал паровоз!
        — Так тебе и дали!  — грубо возразил Юрко, мстя за минуту робости, которая охватила его, когда в черном провале двери показалась фигура кожаного человечка с наганом.  — Какой начальник нашелся! Таких…
        — А я верю, что дадут!  — прервала его Нина, стараясь предотвратить назревавшую ссору.  — Почему не дадут? Раз есть вагоны,  — должны дать паровоз!
        — И какие вагоны!
        Для большей убедительности Глеб потряс кулаком.
        — В них продовольствие для рабочих! Знаете, какой в Питере голод! Ваш отец, может, неделю ничего не ел!
        Напоминание об отце настроило замерзшую и усталую Груньку на слезливый лад. Она заморгала глазами и заплакала.
        — К папе хочу… Где мой па-а-апа?
        Ее тягучий жалобный голосок заставил Глеба вздрогнуть. Напряженные нервы сдали, и горе, большое, долго сдерживаемое горе заполнило целиком сердце и вырвалось наружу потоком стыдливых мальчишеских слез. Глеб прижал к глазам кожаный рукав куртки, отвернулся, шагнул внутрь вагона и уткнулся лицом в тугие мешки с мукой. Плечи его подергивались. А перед глазами мелькали обрывочные картины недавней битвы на рельсах: вспышки выстрелов, окровавленная рука отца, его глаза.
        — Больной, что ли?  — произнес Юрко.  — Чудно все это… Один… Вагоны какие-то… Пойдемте-ка прочь побыстрее!
        — Ничего не больной!  — загорячилась Нина.  — Разве одни больные плачут? Горе у него… Подсади-ка меня!
        Юрко был старше сестры на год, но кое в чем он предпочитал не возражать ей.
        — Давай… Только не очень там задерживайся!  — сказал он и помог сестре забраться в вагон.
        Глеб быстро справился со своей слабостью. Ласковые руки девочки, ее спокойный, задушевный голосок помогли преодолеть порыв тоски и отчаяния. Он повернул к ней измазанное мучной пылью лицо, и решительная глубокая морщина вновь прорезала его лоб и переносицу. Только в глазах продолжала прятаться затаенная скорбь и еще что-то такое просительное и жалобное. Глеб боялся, что трое ребятишек уйдут и он опять останется один.
        — Мне бы только до станции добраться!  — повторил он.
        Нина понимающе тряхнула головой и подбежала к двери.
        — Юрочек, надо помочь ему добраться до станции!  — сказала она таким тоном, будто речь шла о самом пустяковом деле.
        — Пусть слезает. Пойдем вместе и доберемся,  — ответил Юрко.  — Тут три километра, не больше.
        — Нет, ему с вагонами нужно!  — возразила девочка и спросила у Глеба: — Ведь так?.. И как вас зовут,  — скажите!
        — Глеб я!.. А без вагонов никуда не пойду! Умру — а не пойду! С места не сдвинусь!
        — Вот видишь! Я же говорила!  — Нина строго посмотрела на брата.
        — Что я их — на себе потащу, вагоны эти!  — вспылил Юрко.  — Не хочет — пусть остается! А нам некогда — нам к отцу нужно!
        — К папе, к папе хочу-у-у!  — снова пропищала Грунька.
        — К папе!  — передразнил ее Глеб и вдруг спросил: — А кто твой отец?
        — Рабочий!  — ответила Грунька.  — Он советскую власть в Питере делает!
        — И у меня отец рабочий!.. Был…  — с болью произнес Глеб.  — Он собирал продукты для других рабочих и для твоего отца тоже! Как же я их оставлю тут? Бандиты разворуют и папку твоего буржуи придушат, потому что он ослабнет от голода!
        Трое маленьких Стрельцовых внимательно слушали Глеба, а он, поощренный их вниманием, продолжал еще убедительнее и горячее:
        — Нам сам Ленин приказал доставить продовольствие в город! Не верите?  — Глеб обвел своих слушателей прищуренными щелками глаз.  — На вот — читай!  — Он протянул Нине мандат отца.
        Девочка долго вчитывалась в текст, потом с радостным криком соскочила на насыпь и подбежала к брату.
        — Ты только посмотри, Юрочек! Вот это — Глеб! Видишь?  — Она ткнула пальцем в фотографию.  — А это — Ленин подписал! И печать!..
        Маленькая Грунька привстала на цыпочки, потянулась, чтобы заглянуть в бумажку, которую с таким интересом рассматривали брат и сестра.
        — Покажи-ите, где Ленин!
        — Что ты понимаешь?  — одернул ее Юрко.  — Это тебе не букварь!
        Юрко еще с минуту изучал документ, затем перевел взгляд на Глеба, стоявшего в дверях вагона, как оратор на трибуне.
        — Это тебе выдали?
        — Ты же читал!  — уклончиво ответил Глеб.
        — Как будто все в порядке: и печать, и подпись, и фотография похожая…
        — Хотите, я вас в свой отряд приму? Будете бойцами продотряда!  — предложил Глеб.  — И в Петроград вместе приедем! Нам бы только до первой станции добраться, а там!..
        — Чудак человек!  — возразил Юрко.  — Как мы доберемся? Сами вместо паровоза впряжемся, что ли?
        — Лошадку можно,  — вмешалась в разговор Грунька.  — Ту, что у сена стояла.
        Юрко оживился. Глаза у него заблестели, но сразу же погасли.
        — Лошадь не наша. Это воровство…
        — Какое воровство!  — воскликнула Нина.  — Тут сказано,  — она снова взяла удостоверение и прочитала: — Уполномачиваю товарища Антипова… Это твоя фамилия?
        Глеб подтвердил.
        …во имя революции применять любые чрезвычайные меры, вплоть до силы и оружия,  — закончила она.  — Никакого воровства! Просто — чрезвычайные меры. А на станции се отпустим… Лошадь и за сто верст дом найдет, а тут всего три километра!

* * *

        График прибытия и отправления поездов не был в то время таким точным и нерушимым, как в наши дни. Не хватало топлива, исправных паровозов. Телеграфная связь часто нарушалась. Работе железной дороги мешали бандиты, возглавляемые всякими атаманами и «батьками» из бывших царских офицеров, помещиков, кулаков.
        После налета одной из банд на продотряд Антипова железная дорога бездействовала до 12 часов следующего дня. Наконец, связь была восстановлена. Маленький толстенький начальник, похожий на два шарика, поставленных друг на друга, сообщил по линии, что станция подверглась нападению, что задержанный в связи с этим состав отправится через полчаса. Задерганный беспокойными пассажирами, он забыл предупредить, что на линии находится три грузовых вагона, проскочившие ночью мимо платформы.
        На следующей станции, приняв это сообщение, обрадовали заждавшихся пассажиров. Слух, что скоро прибудет поезд, поднял всех на ноги. Замелькали корзины, мешки, сундучки, сколоченные из фанеры чемоданы. На платформе стало тесно.
        К разношерстной бурливой толпе подошел болезненно-бледный человек в обмотках, неумело закрученных вокруг тонких ног. Полосатая матросская тельняшка виднелась из-под распахнутой шинели.
        — Эй, братишки!  — обратился он ко всем сразу сиплым голосом.  — Скоро поезд?
        Пассажиры отозвались вразнобой. Их ответы были бестолковые, противоречивые. Человек послушал, покачал головой, устало усмехнулся.
        — Ясно, что ничего не ясно!
        После этого короткого заключения он, волоча ноги, пошел по платформе к тому месту, где висел колокол и виднелась покосившаяся набок табличка — «Начальник станции».
        — Иван Дубок!  — представился человек начальнику, сидевшему за столом и нетерпеливо поглядывавшему в окно.
        — Ну и что из того?  — спросил начальник.
        — Сейчас растолкую,  — ответил Дубок и пошире распахнул шинель, чтобы показать свою тельняшку.  — Ну-ка скажи, каким курсом и когда пойдет первый поезд?
        Увидев матросскую рубашку, начальник подобрел.
        — Матрос?
        — Балтиец.
        — Значит, в Питер?
        — Туда.
        — А здесь что делал?
        — Отлеживался… Ранили тут, недалеко… Еле от смерти удрал!
        — Скоро поедешь — жду поезда. А докуда довезут,  — не знаю…
        — Полку бы, что ли, отдельную… Силы нету еще…
        — Полку не обещаю… А что, здорово долбануло?
        — Легкие, гады, в двух местах продырявили. Кровью харкаю… Держусь на одном энтузиазме, да и тот по дороге к станции весь вышел… А и пути-то было — десять минут!.. Слаб, как тухлая салака. Крикни сейчас: «Иван, умри за революцию!» — И что ты думаешь? Шиш! Нету Ивана! Одно название! Умереть за резолюцию и то не могу — во до чего Дубок докатился! Без силы даже не умрешь, а только сгниешь, как гриб-поганка!
        Он говорил отрывисто, дышал тяжело. Язык от слабости плохо слушался его.
        — Сиди тут!  — сказал начальник.  — Попробую отвоевать для тебя полку. А то на тендере устрою…
        В комнату ворвался громкий гул толпы.
        — Идет!  — произнес начальник.
        Гул все усиливался и перешел в громкий хохот. И вдруг — затихла платформа. А минутой позже мимо окон побежали охваченные ужасом люди.
        Начальник прильнул к стеклу. На путях показался плотный взмыленный битюг. Выбрасывая вперед большие, в тарелку копыта, отороченные сверху густой рыжей шерстью, он гулко ударял ими по шпалам и двигался вперед, круто изогнув напряженную шею. От лошадиного хомута шли натянутые, как струны, две толстые пеньковые веревки. Они были привязаны к буферам вагона. А на сцепном приборе сидела с хворостинкой в руке девочка.
        Нельзя было удержаться от смеха при виде этой неестественной картины. Лошадь тянула три теплушки. Замыкали странный состав двое мальчишек. Они шагали по шпалам, упираясь руками в железную раму вагона. Внимание приковывала страшная надпись, вычерченная мелом на всех трех вагонах с плотно задвинутыми дверями. «Холерные больные»,  — прочитал начальник станции и съежился.
        — Вот так поезд!  — прошептал Иван Дубок, облизывая пересохшие губы.
        «Состав» между тем остановился. Один из мальчишек, шагавших сзади, забрался на платформу, осмотрелся с видом победителя, надвинул на глаза кожаную шапку и смело вошел в комнату начальника станции.
        — Стой!  — завопил начальник и выставил вперед руки.  — Стой, говорю! Холера чертова!
        Глеб будто не слышал — шел напрямик к столу.
        — Стой!  — снова заорал начальник.  — Куда к людям прешь — заразишь!
        — Посторонних нет?  — спросил Глеб, скосив глаза на матроса.
        — Уйди ты, уйди!  — взмолился начальник.  — Дай сообразить, что делать! Ты же смерть ходячая! Отойди!
        — Не бойтесь!  — ответил Глеб.  — Холеры нету. Это маскировка. Читайте!
        Он выложил на стол мандат. Начальник отпрянул от бумажки и издали начал читать, спрятав руки за спину. Матрос приподнялся со скамейки и тоже заглянул на стол. Он первый догадался, что все это значит.
        — Молодец, парень!
        Глеб не отозвался на похвалу. Он в упор смотрел на начальника и, когда тот прочитал документ, потребовал:
        — Паровоз давай и буксу смени!
        — Паровоза, дорогой товарищ, у меня нет,  — ответил начальник.  — Ты лучше скажи…  — он сравнил фотографию с угрюмым усталым лицом Глеба.  — Ты помолодел, что ли? Больно вид у тебя не солидный… Проверим, что за груз везешь, а потом решим!
        Глеб выхватил из кармана наган, пригрозил:
        — Прове-е-ерь!
        Начальник вскинул правую руку — хотел вырвать наган у мальчишки, но Глеб оказался проворнее. Он отскочил, глаза у него совсем сузились и из щелок брызнуло такое, что начальник судорожно глотнул воздух и вытянулся, боясь шевельнуть пальцем.
        — Убери игрушку!  — негромко сказал Иван Дубок.  — У тебя мандат посильнее пулемета!.. И не ври! Ленин — это, браток, такое имя!.. Вокруг него только правда должна быть!.. Где отец?
        — Убит!  — признался Глеб.
        — То-то!.. А насчет мандата можешь не врать! Он твой — по наследству полученный! У пролетариев одно наследство — задание партии! Отец не успел выполнить — сын обязан доделать!.. Сколько у тебя в отряде штыков?
        — Четверо нас…
        — Бери меня комиссаром!
        Глеб молчал. Не знал он, шутит матрос или всерьез предлагает свою помощь. Но Иван Дубок не ждал его ответа.
        — Поезд придет — задержишь!  — приказал он начальнику и закашлялся, схватившись руками за грудь.
        Сплюнув в угол, он продолжал тихо, но так же решительно:
        — Гони рабочих буксы проверять… А ты,  — обратился он к Глебу,  — сотри с вагонов холеру!
        — Очумел ты, матрос!  — воскликнул начальник станции.  — Куда тебе, полудохлому, в это дело ввязываться!
        — Ничего!.. Ошибся я малость… Недооценил Ивана Дубка!  — ухмыльнулся матрос.  — Есть еще энтузиазм — до Питера дотяну!..

* * *

        К станции подошел поезд — тот самый, от которого ночью отцепили вагоны с продовольствием. Составу пришлось ждать, пока сменят буксу на одной из трех теплушек. Страшной надписи на них уже не было. Но люди боялись подходить к ним. Одни ремонтники возились под передним вагоном и обсуждали удивительный случай.
        Подшипник в осевой коробке сгорел. Вместо промасленных концов под осью лежал кусок сала. Это сало запихнул в коробку Глеб. И хомут с веревками тоже раскопал Глеб, вспомнив, что у отца в особом ящике хранился всякий хозяйственный инвентарь.
        И все же ребят постигла бы неудача. У битюга не хватило бы сил тащить три вагона. К счастью, теплушки остановились не потому, что кончился уклон. Колея продолжала идти под гору. Но спуск на том участке пути был очень пологий, неприметный. Неисправная букса затормозила движение, а то бы теплушки продолжали свой бег и без лошади…
        Наконец ремонт был закончен. Три вагона с продовольствием прицепили в хвост состава. Ударил станционный колокол. Паровоз взбуксовал и дернулся вперед. Поезд тронулся.
        Продотряд в составе командира, комиссара и трех бойцов Стрельцовых сидел в последней теплушке у весело потрескивавшей печки.
        — Есть хочу!  — пропищала Грунька.  — Тетя давно бы накормила меня!
        — Что за тетя?  — спросил Иван Дубок.
        — Это папина сестра!  — пояснила Нина.  — Мы у ней жили, пока папа воевал. Сейчас он прислал нам деньги и приказал возвращаться в Петроград. А тетя заболела и не могла проводить нас.
        — Е-есть хочу!  — снова пропищала Грунька.
        Комиссар вопросительно посмотрел на командира. Глеб нахмурился.
        — Мы — питерцы!  — сказал он.  — И жить будем на питерском пайке!
        Подойдя к высокому ящику, на котором стояли весы, он положил на тарелку небольшую гирю, развязал мешок с крупой и осторожно поддел на совок горсть пшена.
        Поезд набирал скорость. Покашливал в кулак больной матрос. Он старательно вытирал губы ладонью, чтобы не испугать ребят следами крови.
        Продотряд продолжал выполнять задание Ленина.

        Мы родились в двадцать втором
        

        Пионерами называли и называют первооткрывателей. В науке, искусстве, на производстве, в спорте есть свои пионеры. Но никогда до Великого Октября не было случая, чтобы пионером стал весь народ.
        Сбросив гнет эксплуататоров, советский народ приступил к строительству первого в истории человечества свободного социалистического государства. Каким оно будет,  — предвидели гениальные мыслители — Маркс и Ленин. Но на практике еще никто не пытался построить бесклассовое, лишенное эксплуатации, справедливое общество.
        Вот почему всех советских людей можно называть этим славным именем — пионеры. Они пионеры, потому что первыми вошли в новую эру, где каждый шаг — открытие.
        Когда настало время создать детскую коммунистическую организацию и стали думать, как ее назвать, почетное звание пионеры было подарено юным гражданам юной страны.
        Произошло это 19 мая 1922 года. А 23 января 1924 года пионерской организации было присвоено имя Владимира Ильича Ленина.
        Уже в первые годы советской власти пионеры доказали, что они недаром носят славное имя ленинцев.

        Полыновский улей

        Нижняя часть города называлась Полыновкой, верхняя — Ярусами. Полыновцы селились на сыром полуострове, образованном слиянием двух рек. Жители Ярусов занимали лучшую часть города — его центр, раскинувшийся на возвышенности. До революции в Полыновке, как и на других окраинах, обитали рыбаки, ремесленники, бурлаки и заводские рабочие. В Ярусах жили мещане и купцы. А сейчас в центре города процветали нэпманы.
        Полыновские мальчишки без особой нужды в Ярусах не появлялись. Им и у себя было хорошо. Острый угол между двух рек не застраивался, потому что весной и осенью здесь буйствовало половодье. Зато летом тут было привольно и весело. Трава доходила до пояса. Земля покрывалась густым цветным ковром, отороченным по берегу желтой песчаной каймой. А дальше голубели реки: слева глубокая и холодная, справа помельче, с перекатами и удивительно теплой водой.
        Мальчишки любили в жаркую погоду садиться на дно между камней. Вода ласково перехлестывала через плечи, щекотала под мышками, старательно обмывала грязные шеи и ноги. Вода была для мальчишек не только усердным банщиком, но и постоянным лекарем. В реку забирались после каждой потасовки с ярусовскими бойскаутами.
        Отряд бойскаутов состоял из нэпмановских сынков. Они были заносчивы и драчливы. В коротких штанах, в рубашках цвета хаки, с широкополыми круглыми шляпами на голове, бойскауты всегда ходили группами по десять — пятнадцать человек, и полыновским ребятам зд?рово от них доставалось.
        Не было случая, чтобы встреча с бойскаутами обходилась без драки, и всякий раз «шляпы», как их называли полыновские мальчишки, одерживали победу. Бойскауты провожали удирающего противника презрительными криками:
        — Гопники!.. Гопники!.. Гопники!..
        После одной из таких стычек побитые, исцарапанные полыновские мальчишки понуро пришли к реке, разделись и, потирая ссадины и синяки, вошли в воду. Все молчали, сердито сопели и старались не глядеть друг на друга. Было и обидно, и больно, особенно Тимошке и Матюхе: у Тимошки под глазом набухал зловещий фиолетовый «фонарь», а у Матюхи от правого уха к подбородку шла красная кровоточащая ссадина.
        Матюха сел между камней, обмыл щеку в веселой проточной воде. Тимошка с головой погрузился в журчащий поток и усиленно моргал подбитым глазом. Он не услышал, как кто-то из ребят вскрикнул. Не этот отчаянный крик заставил его поднять голову из воды. Моргая глазом, он заметил, что прозрачная зеленоватая вода вдруг потемнела. Тимошка вскинул голову и ошалело посмотрел на бегущие к берегу иссиня-черные фигуры. Он испугался. Ему подумалось, что подбитый глаз перестал видеть. Но всё, кроме Тимошкиных товарищей, сохраняло естественные краски. Он видел в прибрежной траве голубые колокольчики, желтые с белым головки ромашек. Только бегущие в панике мальчишки были черные, как негры.
        В нос Тимошке ударил острый запах нефти. Он посмотрел на воду — по реке сплошной маслянистой пеленой плыл мазут. Тимошка так растерялся, что вскочил на ноги лишь тогда, когда сзади закричали, хором скандируя презрительную кличку:
        — Гоп-ни-ки! Гоп-ни-ки!
        Затем раздался взрыв хохота. Метрах в ста вверх по течению около большого опрокинутого бака стояли бойскауты. Это они, выследив ребят, вылили в реку мазут.
        Мальчишки попали в трудное положение. Руки, ноги, животы, спины, а у Тимошки и голова — всё было черным, жирным. Чем больше они старались оттереть мазут, тем плотнее он прилипал и въедался в кожу. Не помогали ни речной песок, ни трава.
        Неожиданно насмешливые выкрики и хохот прекратились. Бойскауты исчезли, а у перевернутого бака показались трое рабочих. Вскоре один из них — молодой, курчавый, с добродушным лицом — подошел к полыновским мальчишкам.
        Сочувственно, без тени улыбки, хотя неудержимый смех распирал его, рабочий осмотрел ребят.
        — Н-да-а! Мама родная не узнает!  — сказал он.  — Сейчас будем мыться. Не хныкайте, и хватит кожу драть — не поможет! Ложитесь на песок и ждите. Принесут мыло и керосин… Да вон — уже несут!
        По берегу шел второй рабочий, с банкой и бумажным свертком. В банке был керосин, в бумаге — едкое зеленое мыло.
        Через полчаса мальчишки побелели и с великим облегчением оделись.
        — Ну, давайте знакомиться!  — сказал курчавый.  — Я — секретарь комсомольской ячейки, а зовут меня Семен…
        Тимошка, придерживая рукой заплывший глаз, по очереди назвал своих товарищей.
        — А самого как звать?  — спросил Семен.
        — Тимошка!
        — Так вот, Тимофей!  — сказал Семен.  — Ты, я вижу, вроде старшего у ребят и синяк у тебя больше всех. Вот ты мне и скажи, почему так получается — лупят и лупят вас бойскауты! А сегодня еще лучше — выкрасили в мазуте! В чем дело?
        — Чего тут спрашивать! Ясно, в чем!  — ответил Тимошка.  — Больше их!
        — Как больше?  — удивился Семен.  — Да у вас в Полыновке не меньше сотни ребят и девчат столько же! А у бойскаутов в отряде два десятка не наберется.
        — Сравнил! То отряд! А у нас что? Пусть хоть и сотня мальчишек, а толку нет. Все порознь!
        — Во-о!  — одобрительно произнес Семен.  — Отгадал! В этом вся загвоздка!.. Кто же вам мешает объединиться?
        Мальчишки переглянулись.
        — А как это?  — спросил Матюха.  — У нас ведь ничего нету… У бойскаутов и командир имеется — Борька-очкарь, и форма!.. Болтают, что и устав есть: все по распорядку расписано.
        Матюха сказал это со вздохом. Было видно, что парня грызет тайная зависть.
        Семен стал серьезным. Мотнув курчавой головой, он решительно сказал:
        — Запомните: бойскаутов, как таковых, уже нет! Их организация распущена, потому что она была не пролетарской, вредной для народа. Состояли в ней сынки недобитых буржуев. Разогнали бойскаутов! А название осталось. Кто сейчас называет себя бойскаутом?
        — Нэпманы с Ярусов!  — ответил Тимошка.
        — Во-о! Дети нэпманов! Вам с ними не по пути! И нечего завидовать их форме и уставу! Надо создавать свой отряд, с пролетарскими порядками. И цель себе поставить, да такую, чтобы в городе заговорили: «Вот, мол, полыновцы. Молодцы! Это вам не бойскауты! Это наши парни!..»

* * *

        Прошло несколько дней. Полыновские ребята были в каком-то лихорадочном состоянии. Разговор с Семеном взбудоражил их. Мальчишки ходили группами, спорили о чем-то, то и дело бегали к заводу, вызывали в проходную Семена, советовались с ним. Но, решив один вопрос, они сразу же натыкались на новые. Трудно создать организацию. Даже Семен часто становился в тупик.
        — Думайте, думайте!  — говорил он, выслушав проекты ребят.  — Кое-что у вас уже получается. А насчет атаманов — бросьте! Никаких атаманов! Вы не шайку-лейку собираете! Командиры должны быть или начальники. И название отряду надо хорошее выбрать. Красные Мстители — это не название, а романтическая чепуха! Трудовое нужно… Такое, чтоб коллектив чувствовался!
        — Пролетарский сыщик!  — крикнул кто-то.
        — Советский Монте-Кристо!
        — Рабочий тигр!
        Семен пренебрежительно морщил нос.
        — Красная Пчела!  — бухнул Тимошка.
        Семен вскинул голову.
        — Во!  — сказал он.  — Правильно! Подходит! Пчела трудится весь день, пчелу люди уважают, пчела живет в коллективе, пчела жалит врагов! Подходит! Каждый из вас будет Красной Пчелой, а весь отряд — Ульем! Полыновский Улей! А? Звучит!
        Так был решен один из многочисленных организационных вопросов.
        Постепенно будущий отряд принимал определенные формы. Предполагалось, что ребята разобьются на десятки во главе с выборным комдесом — командиром десятки. Отрядом будет командовать командот, то есть командир отряда. Штабом послужит заросший травой угол между двумя речками. Сигнал сбора — костер у воды. Семен обещал дать кумача для флага и золотой краски, чтобы нарисовать на полотнище пчелу.
        Ребята долго думали над формой для Красных Пчел. Но одежда у полыновских мальчишек была такая пестрая, что ничего общего, установить не удалось. С ботинками было еще хуже. У одних они имелись, а другие с мая до октября обходились без обуви. Тогда Матюха предложил три обязательных условия: Красная Пчела летом ходит босиком в честь пролетарского происхождения, рукава держит засученными в знак готовности к труду и битве, на левой руке носит красную повязку с рисунком пчелы. У командира десятка на повязке две пчелы, у командота — три.
        Семен одобрил форму и сказал, чтобы завтра с утра ребята пришли на завод за кумачом и краской.
        — Являйтесь в строю!  — добавил он.  — Командот получит флаг! И с этого момента Полыновский Улей будет утвержден как самостоятельная единица детского комдвижения!
        — А у нас еще командиров нет и командота тоже! Кому знамя получать?  — спросил Матюха.
        — Время у вас есть — до завтра выберете,  — ответил Семен.  — Тут уж я вмешиваться не буду.
        Мальчишки вернулись в будущий штаб.
        — Как будем выбирать?  — крикнул Матюха.  — Сначала командиров, а потом командота или наоборот?
        — Командота! Командота!  — потребовали ребята.
        — Ну, давайте!  — согласился Матюха и выпятил грудь, надеясь, что выберут его.
        Наступила короткая пауза. Чтобы помочь ребятам сделать первый шаг, Матюха небрежно бросил:
        — Дело, конечно, хлопотливое… Но я могу…
        — П-почему?  — заикаясь, спросил Тимошка.  — Почему ты? Может, я?
        — Как почему?  — Матюха даже вздрогнул от негодованья.  — А кто форму ввел? Я!
        — А я название придумал!  — возразил Тимошка.
        — А кто сильней? Я!  — не сдавался Матюха.
        — А я быстрей бегаю!  — ответил Тимошка.
        К перепалке присоединились все мальчишки.
        — Матю-ю-ху!  — горланили одни.
        — Тимо-о-шку!  — орали другие.
        Сторонников Тимошки было явно больше. Матюха был скор на руку и нередко отпускал своим ровесникам тычки и подзатыльники. Сейчас ребята припомнили это и при всем уважении к силе Матюхи боялись выбрать его в командоты. С высоты такого поста Матюха мог еще чаще и совершенно безнаказанно пускать в ход кулаки.
        Когда первый взрыв голосов несколько утих, Тимошка бросил в борьбу за командование отрядом Красных Пчел новый козырь:
        — Меня и Семен признал!  — крикнул он гордо.  — Со мной с первым заговорил!.. У меня еще фонарь сидел под глазом. Он его заметил и сказал, что я вроде старшего и синяк у меня самый большой!
        Матюха посмотрел на одобрительно гудевших ребят. Глаза у него округлились от злости и стали похожи на два черных дула двустволки, готовой выстрелить дублетом. Выругавшись, он грубо растолкал мальчишек и выбрался из толпы. Ребята замолчали, а Матюха обернулся и процедил, презрительно оттопырив верхнюю губу:
        — Плевал я на вас!.. А с таким командотом далеко не уплывете!..
        Больше Матюха не оглянулся. Бубня про себя страшные угрозы, он шагал по берегу, вгорячах ничего не видя вокруг. Как ему было обидно! Уж он бы стал настоящим командотом! Ночи бы не спал! У него отряд был бы такой, как у Чапая! А тут этот выскочка! Что он может сделать, этот Тимошка! Слабак, которому от скаутов попадало больше всех!..
        Матюха миновал большой бак, из которого неделю назад бойскауты вылили в реку мазут, зашел за забор, поднялся на крутой пригорок и чуть не столкнулся с высоким очкастым предводителем бойскаутов. И сразу же сзади и с боков Матюхи выросли, как из-под земли, еще несколько круглых зеленых шляп.
        Поблескивая стеклами очков, предводитель внимательно оглядел Матюху. Командир бойскаутов был далеко не глуп. Он знал, что полыновские мальчишки затеяли какую-то новую игру. Разведчики докладывали ему, что полыновцы о чем-то сговариваются, ходят на завод, спорят. И Борька Граббэ — так звали очкастого парня — встревожился. Ему захотелось выяснить, что происходит в Полыновке. Будущий штаб Красных Пчел со всех сторон окружили дозоры бойскаутов. Матюха и напоролся на одну такую секретную заставу.
        — Бить будете?  — спросил он весьма безразлично.
        — А зачем?  — вопросом ответил Борька, все еще всматриваясь в Матюхино лицо.
        А лицо у Матюхи было такое, что внимательный глаз мог читать по нему, как по книге. Борька вспомнил донесения разведчиков, прикинул, что могло произойти в лагере полыновцев, и почти точно отгадал мысли Матюхи.
        — Выгнали!  — сказал Борька и, не дождавшись подтверждения, продолжал: — Там хороших парней не ценят! А я знаю тебя!.. Как стычка — так кой у кого из бойскаутов зубов не хватает. Твой кулак многие помнят! Тебе ли возиться с этими гопниками? Иди к нам — первоклассным скаутом будешь!
        Злоба плохой советчик. Если бы Матюха не пылал злобой, он бы никогда не клюнул на грубоватую лесть Борьки Граббэ. Польщенный похвалой «очкаря», полный нетерпеливого желания отомстить Тимошке и другим ребятам, он спросил у Борьки:
        — А командиром сделаете?
        — Видишь ли,  — произнес Граббэ,  — у нас не гопкомпания. У нас есть устав. Ты пройдешь испытательный срок, получишь право носить священную форму бойскаута, а потом и командиром назначим.
        Борька многозначительно посмотрел на угрюмых бойскаутов и еще раз сыграл на самолюбии Матюхи.
        — Ты обязательно будешь командиром! Все эти испытания для тебя — одна проформа!.. По рукам?..

        Борька льстил Матюхе неспроста. Он рассчитывал выведать у него тайны полыновских ребят, а затем полностью расквитаться с ним за синяки и выбитые у бойскаутов зубы. И Матюха попался на эту удочку. Он рассказал о Семене, о Полыновском Улье, о Красных Пчелах. Злоба, кипевшая в кем, подтолкнула его на это предательство. Он и на следующий день еще не опомнился и принял участие в вылазке бойскаутов в Полыновку.
        Матюха шел босой, без кепки среди зеленых круглых шляп и еще с пригорка, на котором вчера встретился с бойскаутами, увидел внизу на знакомом треугольнике, опоясанном двумя голубыми лентами рек, маленький флаг. Он реял на высоком шесте. Вокруг никого не было.
        Борька тоже заметил алое полотнище.
        — О-о!  — произнес он и добавил двусмысленно: — Твой испытательный срок подходит к концу!.. Вперед! Р-разнесем улей гопников.
        Бойскауты понеслись с пригорка, вбежали на территорию штаба Красных Пчел — и через несколько минут обломки шеста и обрывки кумачового флага с золотистой пчелой в центре полотнища поплыли вниз по течению реки.
        Матюха не дотронулся ни до шеста, ни до флага и почему-то не испытал никакой радости оттого, что ему удалось насолить ребятам. Он еще не успел разобраться в своих чувствах, как со стороны Полыновки послышались крики. Бойскауты обернулись. К разгромленному штабу бежал отряд Красных Пчел.
        Нет! Это были уже не те полыновские мальчишки, над которыми бойскауты не раз одерживали победу. Впереди мчался Тимошка. За ним с короткими интервалами — десятки. Краснели повязки на руках. Засученные рукава придавали ребятам боевой, подтянутый вид. Отряд Красных Пчел теперь был внушительной силой.
        Тимошка что-то кричал, размахивая руками. Видимо, он отдал какое-то приказание, потому что десятки вдруг развернулись влево и вправо по всему треугольнику и заперли бойскаутов на полуострове. Командиры десяток рысью вели Красных Пчел в наступление.
        Часть бойскаутов сбилась в кучу, другие бросились к мелкой речушке, чтобы переправиться на противоположный берег. Не растерялся только Борька Граббэ.
        — Назад!  — крикнул он.  — В шеренгу по два станови-ись!
        Бойскауты послушно выполнили приказ. На Матюху в эту тревожную минуту никто не обращал внимания.
        Оглядев строй, Борька пошел навстречу Тимошке, франтовато помахивая руками. Он хотел выиграть время и придумать выход из ловушки. Начинать общую драку он не собирался. Опыт подсказывал ему, что сегодня бойскауты будут биты.
        — Эй, командот!  — обратился он к Тимошке.  — Останови отряд и высылай парламентеров на переговоры.
        Тимошка не знал, что такое парламентеры. Чтобы не показаться профаном, он раскинул руки в стороны и остановил наступающие десятки.
        — Слушайте все!  — закричал Борька.  — Зачем нам устраивать всеобщую потасовку? Давайте поступим, как поступали наши умные предки! Пусть перед двумя отрядами выступят их командиры… Один на один до первой крови! Чей командир своей кровью умоется, тот отряд и побежден!
        Борька знал, что Тимошка не устоит перед ним.
        Матюха оценил хитрость бойскаута и злорадно ухмыльнулся. «Был бы я командотом, я бы тебе, очкарь, показал!  — подумал он.  — А Тимошка!.. Что он сможет!? Сейчас откажется и все увидят, что за командота они выбрали!..»
        — Согласен!  — ответил Тимошка.  — Только не до первой крови, а до лежака!
        Драка «до лежака» была серьезным испытанием. Кровь из носа или из губы — дело случайное. Она могла появиться после первого ловкого удара. И, конечно, этот удар получил бы Тимошка. А драться «до лежака» — значит биться до тех пор, пока один из мальчишек не упадет обессиленный на землю и не сможет или побоится встать.
        Уверенный в своем превосходстве, Борька принял вызов.
        — Выходи!  — сказал он и снял очки.
        И вот они встали друг против друга. Низкорослый узкоплечий Тимошка стоял босиком, с непокрытой головой, в залатанных стареньких брючонках. А Борька, высокий и статный, игриво подрыгивал ногами, поводил плечами, как заправский кулачный боец на разминке.
        У Матюхи сжалось сердце. Ему стало жаль Тимошку. «Уж сдался бы, что ли!  — тоскливо подумал он.  — Куда лезет!..»
        Бойскаут, пригнув подбородок, первый ринулся на противника. Тимошка увернулся от удара, но каблук Борьки с ошеломляющей болью опустился ему на палец. Тимошка дернул ногу и прижал отдавленный палец к другой ноге.
        В шеренге бойскаутов засвистели.
        — Гопник босоногий!  — крикнул чей-то голос.  — Дай ему, Граббэ! Всыпь!
        Шеренга распалась, и бойскауты полукругом обступили дерущихся. Красные Пчелы образовали другой полукруг.
        А Борька лихо молотил кулаками, стремясь почаще наступать ботинками на босые ноги противника. Порой Тимошку не было видно за безудержным мельканием рук бойскаута. После одной из таких атак у Тимошки оборвалась и упала на землю красная повязка; он оттолкнул бойскаута и нагнулся за ней. В этот момент Граббэ прыгнул вперед, снова наступил на босую ногу и одновременно ударил кулаком. Тимошка упал на спину, но тут же вскочил, успев схватить и запрятать в карман кумачовую повязку. Борька еще раз сшиб его с ног. И опять Тимошка поднялся.
        — Держись! Держись!  — неожиданно для себя завопил Матюха. Он прозевал тот момент, когда все его нутро целиком встало на сторону Тимошки.  — Держись!  — кричал он, но голос его затерялся в общем шуме.
        В третий раз Тимошка очутился на земле. В четвертый… В пятый… И всякий раз он упрямо вставал и пытался ответить ударом на удар. Бойскаут бесился от этого упорного сопротивления. У него устали руки. Он стал больше работать ботинками. Он прыгал на босые ноги, мелькавшие внизу, норовя наступить на них каблуком.
        Матюху прорвало. Он больше не мог видеть, как на его глазах избивают Тимошку, его дружка.
        — Не по правилам!  — взревел Матюха и, схватив двух бойскаутов, стоявших рядом с ним, ловкими подножками смахнул их на землю. Третьему бойскауту он влепил хороший удар в челюсть. Остальные отскочили. Вокруг Матюхи образовалось пустое пространство.
        — Ур-ра командоту!  — выкрикнул он, быком наступая на бойскаутов.  — Пчелы, бей нэпманов!
        — Бей их!  — откликнулись полыновские мальчишки.
        На полуострове разгорелась короткая, но жаркая схватка. Бойскаутов оттеснили к реке. Последним отступал Борька. Матюха прорвался к нему и не ударил, а просто ткнул раскрытой ладонью в подбородок. Граббэ полетел в воду, а потом, согнувшись, придерживаясь руками за выступавшие из воды камни, побежал на другую сторону реки.

* * *

        Умывшись и приклеив листы подорожника к ссадинам и синякам, Тимошка надел кумачовую повязку и обошел поле битвы. Но напрасно искал он Матюху — его нигде не было.
        — Кто видел Шпонкина?  — спросил командот.
        Все видели Матюху во время драки. Многие были очевидцами его расправы с «очкарем», но никто не знал» куда девался Матюха после схватки с бойскаутами.
        Еще больше огорчились ребята, когда, обыскав весь полуостров, не нашли ни флага, ни мачты. Только сейчас догадались они, зачем бойскауты нагрянули в штаб Красных Пчел.
        — Надо Семену сказать — пусть даст еще кумача!  — предложил командир первой десятки.  — Чтобы снова такое не получилось,  — установим у флага караул. А на ночь будем спускать флаг и уносить его с собой.
        Тимошка согласился. Красные Пчелы выстроились и пошли к заводу.
        Семен очень неодобрительно выслушал отчет командота и переспросил:
        — Значит, флаг украли?
        Тимошка кивнул головой.
        — Ну что ж… Флага нет — и отряда нет!  — отрезал Семен.  — Расходитесь по домам… Красных Пчел больше не существует! Остались одни полыновские сопляки, которые не сумели уберечь свою честь! Р-разойдись! Рассыпься!..
        Мальчики не тронулись с места — стояли в десятках, понурые, смущенные.
        — А вы как думали?  — с обидной иронией продолжал Семен.  — Флаг — это так, баловство? Тогда возьмите тряпку зеленого или серо-буро-малинового цвета и балуйтесь сколько влезет! А с красным цветом не шутите! Это цвет нашего революционного знамени! И кто у вас украл его? Нэпмановские отпрыски! Вы думаете, у вас этакая пустяковая потасовка была — мальчишки с мальчишками передрались? Нет! Сегодня вы участвовали в сражении на маленьком отрезке огромного фронта классовой битвы! И вы проиграли это сражение!
        Тимошка обиженно поднял рассеченную бровь над заплывшим глазом. Семен заметил это движение и обрушился на командота:
        — Ты мне свои синяки не показывай! Флаг где?.. Грош цена твоему геройству! Где флаг, спрашиваю?
        — Здесь флаг!  — раздался громкий голос.
        Все головы повернулись вправо. К отряду, стоявшему у проходной завода, бежал Матюха. В руках у него алело изорванное, мокрое полотнище.
        — Здесь флаг!  — повторил Матюха.  — Выловил его… На целую версту течением унесло — еле догнал!
        Семен взял флаг, расправил его, разгладил на груди ладонью, придерживая подбородком, потом крикнул отрывисто и торжественно:
        — Отр-ряд! Смир-рно!.. Командоту — принять флаг!
        Тимошка жадно протянул руку и со всей силы сжал кумачовое полотнище с потускневшей от воды пчелой.
        — Рекомендую выбрать знаменосца!  — сказал Семен.  — Да посильнее!
        — Матю-ю-уху!  — загорланили Красные Пчелы…

* * *

        После драки на территории штаба Красных Пчел Борька Граббэ затаил против Матюхи лютую ненависть. Командир бойскаутов думал, что вся эта история была заранее подстроена полыновскими мальчишками. Матюху стали подкарауливать. У его дома несколько раз устраивали засады. Опасаясь тяжелых кулаков Матюхи, бойскауты приходили с увесистыми камнями в карманах, а Борька носил с собой большой перочинный нож.
        Но Матюхе везло. Не попадался он в расставленные сети.
        После каждой неудачной попытки расправиться со знаменосцем Красных Пчел Борька приходил домой желтый от ярости. Он хлопал дверями, грубил матери, и только присутствие отца заставляло его сдерживаться.
        Старый Граббэ держался в семье холодно и надменно. Он и в своей мелочной лавчонке оставался верен себе. Торгуя, пуговицами, кнопками, брючными крючками, Граббэ сохранял то же выражение лица, какое было у него в те ушедшие навсегда времена, когда он хозяйничал в большом антикварном магазине. Раньше Граббэ вел деловую переписку со многими титулованными особами и даже членами царской семьи. Одним он доставал экзотические безделушки Востока и Юга, другим — редкие картины, третьим — фарфор. Агенты Граббэ сновали повсюду и добывали нужные вещи из-под земли.
        Так было. А сейчас — пуговицы, в лучшем случае — гребенки и подтяжки.
        Сохраняя на лице холодность и надменность, внутри Граббэ весь клокотал, обливаясь желчью. Был он труслив. Завидев милиционера, переходил на другую сторону улицы. А дома любил строить из себя отъявленного врага советской власти.
        — Ну, скаут! Воробьев гоняешь?  — спросил он как-то у Борьки.
        Тот буркнул что-то нечленораздельное.
        — Обмельчали люди!  — произнес Граббэ, неприязненно посмотрев на сына.  — Неужели тебя не тянет на что-нибудь большое, серьезное? Неужели ничем не горит твоя душа?
        — Горит!  — вспыхнул Борька.  — Еще как горит!.. Попадись он мне…
        — Кто же это вызвал у тебя такую горячую симпатию?
        — Есть тут… один…
        — Хм!.. Один…  — Граббэ сделал презрительный жест рукой.  — И этот один, вероятно, подставил тебе ножку или показал фигу? И возгорелась твоя душа?.. Нет! Ты не будешь знать больших чувств, настоящего горения! Если бы твоими врагами были все, все, все!.. Тогда бы ты понял!..
        Старый Граббэ помолчал, пожевывая плоские, без всякого изгиба, губы.
        — Мне бы твои годы… У меня бойскауты подсчитывали бы не синяки!.. Нашлось бы дело посолидней!..
        Борька понял отца.
        — Посолидней… За это и отвечать посолидней придется!
        Старый Граббэ горько рассмеялся.
        — З-завидую большевикам! Их дети так не рассуждали!.. Помню, в беспокойном пятом году у моего магазина выставили городового — на всякий случай… Стоял он широченный — полвитрины загораживал… Среди бела дня проскочил мимо него оборвыш. Года на два младше тебя… Мазнул рукой и прилепил к витрине большевистскую прокламацию. Прямо за спиной городового…
        А сейчас удивляемся: «Как это, мол, могло совершиться? Почему революция? Нельзя ли ее по боку?» А позвольте спросить: какими силами, с кем? С тобой, что ли?..
        Подобные разговоры Борька слышал не раз. Они разжигали в нем глухую ненависть. Возникла она давно и все время подогревалась отцом.
        Борька любил деньги и часто получал их от отца на карманные расходы. Выдавая сыну деньги, старый Граббэ обязательно говорил:
        — Ты бы уже мог иметь свой счет в банке, если бы…
        Борька любил хорошо одеваться. Старый Граббэ, купив ему обновку, спрашивал:
        — Сколько у тебя костюмов?
        — Два.
        — А у меня в твоем возрасте была дюжина, и не каких-нибудь, а парижских. И у тебя бы было, да…
        Он не заканчивал фразу, но сын догадывался, что кроется за этой недомолвкой. И получалось так, что у Борьки все оказывалось в прошлом, хотя ему только-только исполнилось пятнадцать лет. Он мог бы иметь счет в банке, дюжину парижских костюмов, даже рысаков, на которых однажды намекнул отец. Мог бы, если бы не… Под этим «если бы не» старый Граббэ подразумевал революцию. И Борька с ранних лет научился смотреть на мир глазами отца.
        Ненависть к окружающему проявилась сначала во вражде к полыновским ребятам. Став командиром бойскаутов, Борька травил мальчишек, как только мог. Но старого Граббэ не радовала эта жестокая забава. Он толкал сына на большее и добился своего.
        Последний откровенный разговор заставил Борьку задуматься. И смешной показалась ему вся эта война между бойскаутами и полыновскими мальчишками. Он почувствовал, что готов на большее. Хитрости, силы и ненависти у него хватало.

* * *

        Красные Пчелы торжествовали. Бойскаутов будто вымело из города. Они уже не ходили по улицам с гордым непобедимым видом. Лишь изредка попадались полыновцам круглые зеленые шляпы. А Борька Граббэ — тот и вообще перестал носить форму. Бойскауты притихли, при встречах не задирались. Драк больше не происходило. Нападений на флаг с пчелой не было.
        Матюха иногда высказывал недовольство таким долгим перемирием. Он мечтал о жарких схватках, в которых можно было бы показать свою удаль и геройство. Но большинство ребят не стремилось к войне.
        Отряд Красных Пчел занял прочные позиции на трудовом фронте. Мальчишки приводили в порядок заводской двор, очищали от хлама проезды и проходы между цехов. Поручали им и более трудные работы.
        Однажды вышел из строя нефтепровод, по которому подавали нефть из цеха в цех. Что-то закупорило трубу. Выход был один — заменить ее. На это потребовалось бы не меньше недели.
        На подсобные работы хотели поставить Красных Пчел. Но командот предложил Семену другой способ.
        — Труба хоть и узкая, а я, например, протиснусь,  — сказал Тимошка.  — Разреши попробовать! Скорей будет!
        Семен недоверчиво улыбнулся, но, подумав, рассудил, что в предложении Тимошки есть резон.
        Отвернули кран, запиравший горловину трубы, спустили всю нефть, и командот втиснулся в узкое скользкое отверстие. За Тимошкой тянулась веревка, привязанная, к его ноге.
        — Как я дерну,  — дергай и ты, отвечай!  — напутствовал его Семен.  — Дернешь — значит, все в порядке, а не ответишь — буду знать, что неладно… Мигом вытяну за веревку!
        Пять метров веревки ушло в трубу. Тимошка четко подавал сигналы. Но вдруг веревка замерла. Семен заработал руками и, как пробку, вытянул командота из трубы.
        Тимошка вдохнул чистый воздух, открыл глаза. В руках он держал большой комок пропитанной нефтью ветоши.
        — Заусеница какая-то в трубе,  — пояснил он, переведя дух.  — Эта дрянь и зацепилась… А воняет там!.. Дурман в голову шибанул!.. Я ухватился за эту штуковину, а дальше и не помню ничего!..
        Два дня у Тимошки болела голова. Но зато авторитет Красных Пчел поднялся еще выше.
        Прошла осень, затем зима. Весной штаб полыновского Улья переместился метров на триста вниз по реке. Сюда подвозили бревна и доски для заводского строительства. Предприятие расширялось. Основное хранилище нефти вынесли за город. От завода к этому резервуару тянули свайную эстакаду, на которую должна была лечь широкая металлическая труба. На суше сваи уже стояли. Не было их лишь на реке. На берегу накапливали строительные материалы.
        Бревна и доски возили от железнодорожной станции. Руководство транспортом — старой каурой лошаденкой — было целиком поручено Красным Пчелам. Они же отвечали и за сохранность образовавшегося на берегу склада.
        Наконец на реке начались строительные работы: вбивали заостренные бревна в дно, скрепляли их огромными скобами, наверху устраивали ложе для нефтепровода. На большой плот, передвигавшийся по толстому тросу поперек реки, грузили трубы, под «Дубинушку» поднимали их на эстакаду.
        Красным Пчелам и здесь нашлась работенка. Они покрывали трубы густой черной смолой.
        К маю новый нефтепровод вступил в строй. Осталось только закончить обшивку свай. За это дело взялись ребята. Им вполне доверяли. Раз в день приходил к ним Семен и принимал работу.
        Как-то после майских праздников Семен пришел к ребятам в веселом, приподнятом настроении.
        — Здор?во, Пчелы!  — крикнул он с берега.
        С плота, с эстакады, со стремянок, прислоненных к сваям, ребята дружно ответили на приветствие.
        — Командот!  — приказал Семен.  — Объяви перерыв и строй отряд!
        Красные Пчелы выстроились, с любопытством поглядывая на Семена. Тимошка отрапортовал ему о состоянии отряда. Потом заговорил Семен.
        — Прощаться пришел — уезжаю в Москву на вторую Всероссийскую конференцию комсомола. Ленина, наверно, увижу! Передам ему привет от полыновских Красных Пчел!
        Ребята радостно загудели.
        — Ждите меня обратно с большими новостями!  — продолжал Семен.  — Они касаются вас! Но сегодня не просите — ничего не скажу. Секрет!.. Надеюсь, что без меня у вас все будет в порядке! Рабочие вами довольны! Так и держитесь дальше!
        — Есть так держаться!  — ответил за всех командот.

* * *

        Тайное совещание проходило в кустах лозняка на берегу реки. Борька Граббэ собрал здесь троих — самых надежных бойскаутов. Остальные не знали ни о совещании, ни о планах командира.
        — Как только я спущусь с эстакады,  — объяснял Борька,  — вы опрокидываете в воду бак и поджигаете… Ни в коем случае не бежать! Спокойно расходитесь в разные стороны, и никто не обратит на вас внимания. А если побежите,  — обязательно застукают!
        Бойскауты молча слушали командира. Им не очень все это нравилось. Но Борькины глаза смотрели из-за очков с такой беспощадностью, что ни один не решился возразить. Борька мог изничтожить насмешками.
        — А теперь будем ждать!  — закончил Граббэ и улегся на живот, раздвинув перед собой густые ветки лозняка.
        Отсюда открывался прекрасный вид на город, уступами поднимавшийся в гору, на реку с толстыми ногами эстакады, на штаб Красных Пчел с высокой мачтой и флагом. Полыновцы заканчивали обшивку свай нефтепровода.
        Борька много раз наблюдал за ними из кустарника. Он точно знал, что через полчаса полыновские ребята построятся на противоположном берегу и с песней пойдут по домам — обедать. Вновь на реке они появятся не раньше чем через два часа. Во время этого перерыва Борька и думал осуществить свой план.
        Пока Граббэ наблюдал за полыновцами, бойскауты переживали томительные, полные страха и сомнений минуты. Черный закоптелый бак, который стоял на берегу реки метрах в двадцати от кустов, как магнит, притягивал их взгляды. В него по укоренившейся издавна привычке рабочие выливали отходы нефти. Бак был знакомый. Он однажды сослужил бойскаутам службу. Но тогда это была остроумная военная хитрость. А сейчас дело пахло настоящим преступлением. Вот почему бойскауты со страхом ожидали приказа командира, надеясь в душе, что полыновские мальчишки никуда не уйдут и тогда сорвется весь этот опасный план.
        Но их тайные надежды не оправдались. Проревел заводской гудок. Рабочие неторопливо покинули завод. Красные Пчелы тоже закончили работу. А минут через двадцать Борька привстал на колени, обернулся к бойскаутам и бросил с нарочитым спокойствием:
        — Пора…
        Ничего больше не добавив, он пригнулся и побежал кустами к эстакаде. У большого, поросшего мхом валуна Граббэ остановился, вытащил из-под него дрель и побежал дальше.
        У бойскаутов, оставшихся в кустах, была еще одна маленькая надежда. Что-нибудь могло Борьке помешать. Но вскоре бойскауты увидели его на трубе. Он оседлал нефтепровод и ползком продвигался вперед. Добравшись до середины реки, Борька соскользнул на сваи и прильнул грудью к трубе.
        Бойскауты, не сговариваясь, украдкой посмотрели друг на друга, и каждый прочел в глазах соседа единственное желание — бежать. Требовался маленький толчок, чтобы это желание превратилось в действительность. Никто не осмеливался сделать первый шаг. Но вот один из них зло сплюнул, махнул рукой и сказал:
        — Ну его к черту!.. Бежим!..
        Повторять не пришлось. Кусты затрещали, и парни разбежались в разные стороны.
        А Борька с каким-то остервенением крутил ручку дрели, пока не образовалось сквозное отверстие. Предусмотрительно отклонившись в сторону, Борька вытащил сверло. Темная пахучая струйка нефти с легким шелестом вырвалась из дырки и, описав пологую дугу, окропила черным дождем обшитые досками сваи.
        Граббэ осмотрелся — вокруг по-прежнему никого. Тогда он перебрался на соседний стояк эстакады и снова заработал дрелью. Сделав еще две дырки, Борька перевел дыхание, посмотрел на черные фонтанчики, на воду. Нефть уже смочила обшивку свай до самого низа и стекала в реку, разбегаясь в широкие разноцветные жирные разводья. Граббэ вытер потный лоб, оседлал трубу и пополз назад. Достигнув берега, он встал во весь рост на нефтепроводе, чтобы бойскауты могли его увидеть, и ловко спустился по подпорке на землю.
        Добежав до первых кустов, Борька залег и стал ждать, когда над рекой покажется черный дым горящей нефти. Ему представлялось, как течение донесет огонь до эстакады, как он жадно перекинется на смоченные нефтью стояки, доберется до трубы, до фонтанчиков, проникнет в нефтепровод и взметнется вверх яростным смерчем.
        Но дым не появлялся. Граббэ беспокойно заерзал в кустах, выглянул. Бака отсюда не было видно. «Подожду еще!» — решил он, но ему не ждалось. Нетерпение и смутное подозрение охватило его. «Может быть, втроем не опрокинуть бак?  — подумал он.  — Или спички замочили?» Ему, конечно, следовало бы побежать туда и проверить, что случилось. Но Борька был осторожен. Ему не хотелось непосредственно участвовать в поджоге нефти. Он рассчитывал в случае провала выйти сухим из воды. Что он делал на эстакаде, бойскауты не знали. Граббэ сказал им, что он только проверит, нет ли кого поблизости, и, выждав удобный момент, подаст сигнал. После пожара и взрыва трубы никто не обнаружил бы просверленных дрелью отверстий. Таким образом, участие Борьки в этом деле получалось как бы второстепенным.
        Ради собственной безопасности Граббэ отказался и от первоначального варианта своего плана, по которому он предполагал, просверлив дырки, поджечь нефть прямо на эстакаде. Это был бы очевидный для всех акт вредительства. Борьке казалось, что поджог в том виде, в каком он сейчас его задумал, мог сойти за случайность.
        Тревожные раздумья Граббэ нарушила долетевшая из города песня. Красные Пчелы возвращались раньше срока — сегодня они надеялись завершить всю работу.
        Борька вскочил, будто его стегнули бичом. Он понял, что попался. Ему казалось, что стоит взглянуть на просверленные дырки,  — и каждый поймет, чьи руки сделали их. Только пожар мог скрыть следы сверла. Граббэ ухватился за эту мысль и ринулся по кустам к тому месту, где остались бойскауты. Их там не было. Борька даже не выругался. В эту минуту он думал о своем спасении. Выждав, когда Красные Пчелы зашли за бугор, заслонивший от них реку, он бросился к баку, с ходу навалился на него плечом и своротил его на бок. Густые нефтяные отходы вылились в реку.
        Граббэ торопливо полез в карман за спичками. Коробок зацепился за подкладку. Трясущимися руками Борька выдернул спички вместе с карманом, чиркнул сразу несколько головок и бросил на жирное черное покрывало, медленно тянувшееся по течению…

* * *

        Матюха, по установившейся традиции, шагал рядом с командотом впереди отряда. Ребята хотя и шли в строю, но держали себя вольно: перебрасывались шутками, разговаривали.
        — Что после эстакады делать будем?  — спросил Матюха.
        — Работа найдется!  — ответил Тимошка.
        — Походик бы какой-нибудь…  — мечтательно произнес Матюха.  — Разведочку бы, да с боем!.. Ведь есть же счастливчики — живут где-нибудь на границе или в Средней Азии! Там басмачей, говорят, уйма! Только и слышно: «Бах! Тарабах! Бух!»
        — Тебе, бы только драться!  — неодобрительно заметил Тимошка.
        Матюха оскорбленно фыркнул, но ответить не успел.
        — Смотрите-ка!  — крикнул кто-то из первой десятки.
        Отряд в это время, обогнув холм, снова выходил к реке, над которой плавала пелена темно-бурого едкого дыма. Низко стелясь над водой, по мелкой речной ряби скакали огоньки. Они еще не набрались сил — были робкими и нестрашными. Но с каждой секундой огонь расширялся и вырастал.
        — Нефть горит!  — догадался Матюха.
        — И плывет!  — добавил Тимошка.  — На эстакаду плывет! По течению!
        Как только он напомнил про эстакаду, все посмотрели на нее и растерялись. Река неумолимо несла горящую нефть на деревянные стояки, поддерживавшие нефтепровод. До них оставалось метров двести.
        Все глаза уставились на командота. Но Тимошка так и не подал никакой команды. Он подпрыгнул, чтобы сразу набрать скорость, и понесся по берегу к эстакаде. Красные Пчелы кинулись за ним.
        Никто не знал, что они будут делать, как станут бороться с плывущим по реке огнем. Но это пока не тревожило мальчишек. Им казалось, что главное — добежать до эстакады раньше огня, как будто одно их присутствие могло потушить пожар. И они бежали со всех сил.
        У берега стоял длинный бревенчатый плот, на котором строители перевозили трубы. С этого же плота ребята обшивали эстакаду досками. Когда Тимошка добежал до нефтепровода и прыгнул на плот, между стеной огня и эстакадой было не больше ста метров. Единственный способ борьбы представлялся командоту таким: все они заберутся на трубу с ведрами и веревками, будут черпать воду из реки и непрерывно поливать деревянные опоры. Тимошка не подумал, смогут ли ребята вынести жару и дым, когда под эстакадой поплывет пылающая нефть. Он боялся другого — хватит ли ведер и веревок. Конечно, ведер не хватит! Их всего пять!..
        Подбежали остальные мальчишки.
        — Давай! Давай!  — услышал Тимошка и понял, что кто-то уже придумал, как можно предотвратить опасность.
        Замелькали шесты. Десятки рук ухватились за натянутый поперек реки канат, и длинный плот отчалил. Нефть шла у противоположного берега. Тимошка догадался, в чем заключается чей-то остроумный план. Надо было перегнать плот через реку, уткнуть его в берег с таким расчетом, чтобы течение занесло нефть в искусственный заливчик, образованный длинными бревнами плота. Тогда огонь не дойдет до эстакады. Зажатая между берегом и плотом нефть сгорит, не причинив вреда нефтепроводу.
        — Жми-и! Давай!  — неслось над рекой.
        Журчала вода, шуршал под ладонями канат. Когда проплывали у средней опоры эстакады, кто-то из мальчишек с радостью закричал:
        — Дождь!
        Все головы с надеждой запрокинулись к небу. Там не было ни облачка. Зато ребята обнаружили новую беду. Сверху, из трубы била струйка нефти. Ее брызги в горячке и приняли за дождь. Но сейчас никто не задумался над этим. Плот шел все быстрее и, наконец, врезался в берег. Корму подтянули навстречу течению и стали закреплять неуклюжий бревенчатый корабль, втыкая в дно реки длинные шесты.
        Еще не все было сделано, а стена огня достигла плота, который на треть ширины перегораживал реку. И сразу пахнуло нестерпимым жаром. Все потонуло в жгучем едком дыме.
        Ребята попадали на бревна, оглушенные и растерянные. Они знали, что стоит перебежать по плоту на берег, как весь этот ад останется позади. Но их мучило сомнение — удалось ли задержать нефть? И они продолжали лежать, отрезанные от всего мира огнем и клубами дыма. Страх подкрадывался к ним.
        Наконец, откуда-то с берега донесся звон колокола заводской пожарной дружины.
        Нефтепровод был спасен. Кто придумал перегородить реку плотом,  — так и не узнали. Зато все в один голос решили, что поджог был совершен бойскаутами. Помнили ребята, как нэпмановские сынки год назад опрокинули в реку бак с мазутом.

* * *

        В двенадцатом часу ночи старый Граббэ с тревогой услышал требовательный стук в дверь. Милиционера впустили в квартиру. Сохраняя холодный и надменный вид, Граббэ сунул руки в карманы пижамы и крепко ухватился за свой живот. Он чувствовал себя так, будто его сердце стало опускаться вниз.
        — Где ваш сын?  — спросил милиционер.
        — Спит, вероятно…
        — А где он был от пяти до семи часов?
        — Гулял, возможно…
        — Вам больше ничего не известно?
        — Ничего… А что?
        — До выяснения некоторых обстоятельств я вынужден задержать его,  — пояснил милиционер.  — Разбудите сына — пусть оденется и пойдет со мной.
        Старый Граббэ воспрянул духом. Не все еще потеряно! Оказывается, этот шельмец натворил что-то! Из-за сына он мог лишиться своей лавочки, своих крючков и гребешков, своей мягкой постели! Граббэ твердым шагом вошел в спальню и через минуту вытолкнул оттуда заспанного Борьку.
        — Вот он! Берите и поступайте с ним по закону!
        Борька мельком взглянул на милиционера, а потом, пока они не ушли, не спускал горящих, ненавидящих глаз с отца. Но старый Граббэ был по-прежнему холоден и надменен.

* * *

        Еще одно событие произошло в тот же вечер около полуночи. По Полыновке пробежал Тимошка. Он созывал уснувших Красных Пчел на срочный сбор. А у берега на знаменитом треугольнике хлопотал Семен. Он только что сошел с поезда, поднял с постели командота и теперь разжигал костер.
        Ребята собрались лихо — за четверть часа. Пришли все до одного. Семен молчал, как немой. Он улыбался и кивком головы приветствовал подбегавших к костру мальчишек.
        — Станови-ись!  — прокричал Тимошка.
        Десятки выстроились и замерли, освещенные красными отблесками костра.
        — Здравствуйте, товарищи пионеры!  — громко сказал Семен.  — Не Пчелы, а пионеры! Поздравляю вас со вступлением в единую всероссийскую организацию пролетарских детей! Партия и комсомол решили, что вы — подрастающее поколение — достойны иметь свою организацию. Эту организацию мы называем пионерской, потому что ждем от вас смелости, любознательности и верности нашему общему делу!.. Итак, здравствуйте, товарищи пионеры! Ур-ра!
        «Ура-а-а!» — понеслось над Полыновкой.

        Красная черта

        Но Чиркун уже летел вниз. Спрыгнув на песчаную дорожку, он посмотрел по сторонам. Поблизости никого не было. Мальчишки, которых позвала девочка, уже вошли в вагон. Чиркун поднял голову и увидел над собой огорченное лицо своей собеседницы.
        — Чиркун! Ну подожди же!  — крикнула она и протянула к нему руку.  — Мы тебя переоденем. Учить будем!
        — Спасибо!  — насмешливо ответил Чиркун.  — Мое вам с кисточкой!
        Он нырнул под вагон, и оттуда долетело:
        — Нашли дурака!..
        До этого дня Чиркуна беспокоили только милиционеры. А теперь забот у него прибавилось: надо было избегать встреч с мальчишками и девчонками в красных галстуках. Пионеры все чаще и чаще стали попадаться ему на дороге. И только опыт стреляного беспризорника помогал Чиркуну ускользать от них.
        Дважды Чиркуна увидела все та же круглоглазая девчонка, назвавшаяся звеньевой.
        — Чиркун!.. Чиркунок!.. Чиркушенька!  — слышал он за спиной ее ласковый голос, но какая-то сила гнала его прочь.
        Он бежал, подчиняясь ей, а спрятавшись в надежном месте — где-нибудь в подворотне грязного проходного двора, долго чувствовал досаду и тоску.
        Однажды он поймал себя на предательском желании — попасться в руки своих преследователей. Он даже подумал с раздражением: «Бегать бы хоть научились! Такая орава, а одного словить не могут!..»
        Смятение охватило Чиркуна. Стал он вялым, с лица не сходило унылое, недовольное выражение. На рынок за продовольствием он ходил теперь только один раз в день и добывал еду без прежнего вдохновения и проворства. Бывало, за полчаса Чиркун успевал «приготовить» себе обед из трех блюд. А сейчас его руки будто прилипли к засаленным карманам рваных штанов и не хотели вылезать оттуда за добычей. Он смотрел на домашнюю колбасу, небрежно разбросанную по прилавку, на отвернувшегося продавца и не решался действовать. В ушах звучал ласковый голос девчонки: «Чиркунок!.. Чиркушенька!..»
        Но есть все же хотелось, и Чиркун продолжал крутиться вокруг продавца аппетитной домашней колбасы. Наконец руки вняли мольбам пустого живота и вылезли из карманов. Чиркун прицелился… И вот в этот ответственный момент кто-то тихо, но властно прогудел у него над ухом:
        — Сын мой! Уйди от соблазна!
        Рядом с Чиркуном стоял толстый высокий поп в черном одеянии.
        — Пойдем со мной!  — окая, сказал он.  — Я не виню тебя. Мир суров, людей одолела гордыня! Никто не хочет помочь ближнему! Пойдем, отрок, я накормлю тебя и наставлю на путь истинный!
        Раньше бы Чиркун сиганул в толпу — и пропал бы для непрошеного доброжелателя бесследно. Но поп появился вовремя — как раз тогда, когда в сознании беспризорника назревал перелом. И Чиркун не побежал. Больше того, повинуясь мягкой широкой ладони, лежавшей на его плече, он вышел из рынка…
        Поп привел Чиркуна домой, заставил вымыться, накормил его по-царски и, почесывая бородавку на мясистом носу, прочел длинную проповедь о божьем промысле. Из витиеватой, мудреной речи Чиркун выделил и запомнил только две мысли, достойные его внимания. Первая — ему предлагают еду, одежду и даже деньги. Вторая — от него требуют послушания и участия в невинной, по мнению Чиркуна, комедии. Ее-то и назвал поп божьим промыслом.
        — Пойми, отрок!  — басил отец Павел.  — Даже ложь, изреченная во имя Христа, священна. Трудные времена настали. Люди отвернулись от господа бога нашего. Помочь отступникам вернуться в лоно церкви — сие и значит — вершить божий промысел и испить божественную благодать.
        Божественная благодать не очень привлекала Чиркуна. Что касается божьего промысла… А чем этот промысел хуже того, каким Чиркун занимался на рынке? Судя по обеду, божий промысел обещал быть и прибыльным, и безопасным…

* * *

        Чиркун пропал. Напрасно звено Кати Смирновой ежедневно после уроков приезжало с Васильевского острова к Московскому вокзалу — излюбленному месту беспризорников. Пионеры ходили по дворам, по закоулкам, «прочесывали» привокзальные пути и вагоны, караулили на Кузнечном рынке — Чиркун больше не появлялся. Несколько раз попадались похожие на него мальчишки — такие же обездоленные маленькие оборвыши. Но Катя ни за что не соглашалась заменить Чиркуна другим беспризорником: полюбился ей этот быстроногий востроглазый паренек. Она жалела безродных и бездомных. Была бы возможность,  — Катя приютила бы их всех. Но звено могло взять под опеку только одного беспризорника.
        У пионеров все было продумано до мельчайших подробностей. Они заранее определили, кто и по каким предметам будет заниматься с Чиркуном, составили «График жизни» и согласовали его с родителями. По этому документу Чиркун получал право на стол и постель у каждого члена звена по очереди: одну неделю он живет у Кати, вторую — у Сережи, и так далее. Дело было за Чиркуном, а он — как сквозь землю провалился.
        Из-за него звено Кати Смирновой начало отставать от других звеньев по сбору лекарственных трав. Каждое воскресенье пионеры отряда выезжали за город за ландышем, валерианой, солодкой и полынью. А звено Кати вместо интересной и полезной прогулки по лесам и полям бродило вокруг рынка и вокзала.
        — Может, его забрали и отправили в дом беспризорников!  — высказал предположение Сережа Голубев.
        — Нет! Не может быть!  — горячо возразила Катя.
        — Почему не может быть?
        Катя не знала, почему, но ей так хотелось, чтобы Чиркун был в их звене! И она твердо верила: раз хочется,  — значит, сбудется! И все же к концу недели ее уверенность поколебалась. Катя не решилась пропускать второе воскресенье и объявила звену, что с утра назначается поездка за город.
        В вагоне ехали в то воскресенье какие-то странные пассажиры: старухи в черных косынках, молодые женщины с болезненными детишками.
        Сережа Голубев увидел знакомое лицо. Это была глухонемая Даша — семилетняя девочка, которая вместе с матерью и маленькой сестренкой Раей жила в Сережином доме, в подвальном этаже. Присмотревшись, Сережа заметил и Дашину мать. В глазах у ней светилась надежда. Она жадно прислушивалась к разговорам в вагоне.
        Пионеры стояли в проходе между скамеек. У окна сидела старуха с кустистыми черными волосинками на подбородке. Она долго смотрела на ребят в красных галстуках и вдруг прошамкала глухим голосом:
        — Калеки-то всякие бывают… Но бог милостив — любых исцеляет: безногих и безруких, и таких вот, испорченных бесовским наваждением…
        Старуха указала скрюченным пальцем на ребят.
        — Посм?трите, подышите святым воздухом — и скинете красные тряпицы!
        Пионеры молчали. Они еще не разобрались, что к чему. Заговорила соседка старухи — молоденькая женщина с грудным ребенком на руках.
        — А что, бабуся, и слепенькие исцеляются?  — спросила она, вкрадчиво заглядывая в бесцветные старухины глаза.  — У меня родился сынок… Видел хорошо… Сам к соске ручонки протягивал! А потом бельмочки пошли… Сначала на левом, а теперь уже и на правом глазку… Не видит! Лампу поднесу — а он и головкой не пошевелит — света не принимает!
        — Прольется божий свет — и прозреет твой сын!  — ответила старуха.
        Женщина расцвела.
        — Бабуся, миленькая, ну расскажи, что делать надо!
        — Что рассказывать! Едешь не случайно… Сама знаешь. Посетила нас божья благодать! Молиться надо денно и нощно! Объявился святой мученик. Принес исцеление! В такую пору пришел… В страшную пору! Знать, Христос не оставил нас в беде!.. А твое дело простое: пожертвуй на храм божий да поднеси к великомученику свое чадо! И коли веруешь,  — прозреет оно! И не такие прозревают!
        — А ты сама видела?  — страстным шепотом спросила женщина.
        — За веру свою я и мук натерпелась, и чудес навидалась! Не здесь… В других местах… отдаленных. А здесь впервой это свершится! Вишь, народу-то поднялось! Весь Питер едет! Вон — даже они к свету божьему потянулись!
        Старуха второй раз ткнула пальцем в сторону пионеров.
        Катя кивнула головой ребятам, и звено стало пробиваться к выходу в тамбур. Катя поторопилась увести пионеров, потому что увидела, как взъерошились ребята. Еще минута — и они бы наговорили старухе много резких слов.
        В тамбуре мальчишки дали себе волю.
        — Старая ведьма!  — горячился Сережа Голубев.  — Надо было всыпать ей по первое число! А то эти дурехи слушают, раскрыв рот, и верят! И Дашкина мать — тоже!.. Почему ты нас увела?
        Катя прикрыла ему рот ладошкой.
        — Если бы вы умели вежливо разговаривать, я бы вас и не увела!  — объяснила она.  — Грубостью ничего не докажете! Взять и разоблачить всю их комедию! Вот это было бы по-пионерски!
        — А что!  — крикнул Сережа.  — Поехали с ними! Возьмем — и разоблачим! Это какой-нибудь проходимец вроде Ивана Кронштадтского! Мне отец рассказывал, как он деньги драл за то, что ему руку целовали!
        Ребята поддержали Сережу. Одна Катя попыталась отговорить пионеров.
        — А трава?  — спросила она.  — Забыли? Мы и в прошлое воскресенье не собирали!
        — За ней в любой день можно съездить!  — возразил Сережа.
        Катя уступила большинству. Ей и самой хотелось посмотреть на поповское «чудо».

* * *

        После сытного обеда Чиркун сидел на лавке в избе пономаря. Беспризорника было трудно узнать. Лицо у него округлилось, шея потолстела. Рядом с лавкой лежали два обшарпанных костыля. Чиркун стал калекой. Левая нога, обмотанная грязным бинтом и чуть прикрытая рваной штаниной, не сгибалась в колене. Но несчастье ничуть не отражалось на настроении Чиркуна. Он негромко беззаботно посвистывал и поглядывал в окно: на церковь, на толпу, густевшую с каждой минутой.
        Чиркун был спокоен. Люди его не смущали. Он знал свою роль и верил, что выполнит ее не хуже двух других оборванцев, пригретых отцом Павлом. Чиркуна смущало только одно обстоятельство: он боялся рассмеяться, увидев, как двое других беспризорников, таких же здоровых, как и он, начнут кривляться и паясничать, подражая убогим калекам.
        Когда зазвонили на колокольне, Чиркун подхватил костыли, проверил скрытую тесемку, поддерживавшую левую ногу в согнутом положении, и вышел на улицу, изобразив на лице плаксивую гримасу. Через минуту он залез в самую гущу толпы и пробился в первые ряды людей, стоявших напротив входа в церковь.
        Справа он увидел своих «разнесчастных» товарищей и почувствовал страх и брезгливость. Щека одного из мальчишек была обезображена волчанкой. У другого парша завладела половиной головы. Чиркун знал, что все это ловкая подделка, но не мог преодолеть в себе испуг и отвращение. А вдруг и на самом деле мальчишки заболеют? Кто их, этих попов, знает! Может быть, и у него нога больше не распрямится? Он незаметно подергал скрюченной ногой. Мускулы послушно сокращались. Чиркун вздохнул с облегчением.
        Вокруг него бурлили страшные, исступленные, болезненные люди. Казалось, у церкви собрались калеки со всей земли, привлеченные слухом о чудесном исцелении.
        Ужас охватил Чиркуна. Роль, которую он готовился сыграть, уже не казалась ему невинной и забавной. Он с радостью отказался бы от нее, но отступать было поздно и некуда: и сзади, и с боков стояла живая плотная стена.
        Колокол умолк. Толпа затаила дыхание. Высокие церковные двери распахнулись. Прислужники с серебряными подносами вышли на паперть и, бесцеремонно работая плечами и локтями, прорезали первые ряды. В тишине раздавались их гнусавые голоса:
        — Жертвуйте на храм божий! Жертвуйте на храм божий!
        Было слышно позвякиванье монет, дружно сыпавшихся на подносы.
        Сбор пожертвований продолжался долго. Затем прислужники по одному вынырнули из толпы. На подносах искрились разноцветные горки меди и серебра. Деньги унесли в церковь. Прислужники вернулись с пустыми подносами и выстроились у дверей в два ряда.
        Сотни глаз впились в темный проем церковного входа. Там, в полумраке, показалась человеческая фигура. Она шла медленно. Не шла, а плыла к свету. Белые одежды почти неподвижно висели на ней, закрывая ее до самой земли.
        Фигура «святого» миновала черный коридор, образованный прислужниками, и предстала перед замершей толпой.
        Из широких рукавов высовывались длинные сухие пальцы. Изможденное лицо прикрывали прямые бесцветные волосы. Выпуклый большой кадык судорожно двигался вверх и вниз по тоненькой шее.
        Это был глубокий старец. Он стоял с закрытыми глазами. По впалым щекам безостановочно катились слезы.
        Кто-то зарыдал в толпе. И, как по сигналу, воздух огласился истерическими воплями и стонами. Сзади Чиркуна упала на землю и забилась в судорогах какая-то старуха. Чей-то высокий голос запел молитву.
        К старцу подошел отец Павел в полном одеянии. Он благоговейно прикоснулся к руке «святого» и, выставив вперед крест, повел старца по кругу вдоль передних рядов. Свой обход они начали с левого крыла. В том месте, где они вплотную подошли к людям, толпа утихла и подалась назад.
        Чиркун не знал, что происходит, почему умолкают и пятятся люди. Он понял это только тогда, когда поп и старец остановились перед ним. На беспризорника уставились огромные безумные черные глаза. Они горели и устрашали своей бессмысленностью.
        Чиркун задрожал и выронил один костыль. Но старец лишь на секунду остановился перед ним. Отец Павел повел «святого» дальше.
        После обхода, когда усмиренная дикими глазами старца толпа стояла в молчаливом оцепенении, вновь ударил колокол. «Исцеление» началось. Чиркун с ужасом готовился к этой минуте, проклиная себя за то, что променял бездомную жизнь на поповские харчи и медяки.
        Старцу вынесли из церкви стул. Он сел, поднял к небу руки. Широкие рукава соскользнули вниз, обнажив бесплотные, с пергаментной кожей запястья и локти. Глаза у «святого» опять были закрыты. На стуле сидела мумия. Но вот дрогнули растопыренные пальцы. Руки стали медленно опускаться. Глаза открылись, и Чиркун почувствовал на себе их жгучий взгляд. Левая рука старца протянулась к нему и поманила.
        Чиркун икнул от страха, согнулся пополам, точно его ударили под ложечку, и, повиснув на костылях, отчаянно замотал головой.
        — Подойди, сын мой!  — прозвучал раскатистый басок отца Павла.
        Несколько услужливых кулаков толкнуло Чиркуна в спину.
        — Иди, шалопай!  — раздался над самым ухом гонкий бабий писк.
        — Повезло дуралею!  — услышал Чиркун завистливый шепот, и большая нога в грязном сапоге одним ударом вышибла его из толпы.
        Чиркун по инерции проковылял шагов пять, остановился и, как затравленный заяц, завертел головой.
        — Чиркун-о-ок!  — долетело до него.  — Чирку-у-ушенька!
        Чиркун узнал этот ласковый, теплый голос. Он секунду шарил по толпе растерянными глазами и наконец увидел Катю. Она и еще несколько пионеров стояли на поленнице дров, уложенных рядом с церковной сторожкой.
        Чиркун не колебался. Между ним и поленницей никого не было. Он отбросил костыли, рывком разорвал тесемку на ноге и побежал к дровам.
        Вокруг церкви воцарилось гробовое молчание.
        Чиркун птицей взлетел на дрова.
        По толпе прошел глухой рокот. Но отец Павел не дал ему разрастись в бурю.
        — Сверши-илось!  — загремел его бас.  — Ликуйте, братья и сестры! Чудо свершилось!
        — Жертвуйте на храм божий! Жертвуйте на храм божий!  — разноголосо закричали прислужники.
        Толпа откликнулась шумом растревоженного улья.
        Чем окончилась эта комедия, ни Чиркун, ни пионеры из звена Кати не узнали. Не оглядываясь, они убежали на станцию и с первым же поездом уехали в Ленинград.

* * *

        Осень в том году пришла ветреная, дождливая, скучная. Но в звене Кати Смирновой всегда было весело. Времени ребятам не хватало.
        Чиркун в школу пока не ходил. По годам ему полагалось учиться в пятом классе, а по знаниям — во втором. Сидеть с малышами за одной партой он наотрез отказался, и ребята решили своими силами подтянуть его до уровня пятого класса.
        Чиркун не ленился. Утром он учил уроки, заданные вчера, а с середины дня начинались занятия по расписанию. Часа в четыре приходила Катя — она была учительницей по русскому языку. В пять появлялся Сережа Голубев с учебником по арифметике. Каждый пионер занимался с Чиркуном по одному какому-нибудь предмету. Все было, как в школе: и журнал с отметками, и домашние задания, и старый будильник вместо звонка.
        Жил Чиркун, как деревенский пастушок,  — по очереди у каждого из семи пионеров звена. На улицу его не тянуло. А когда он ночевал у Сережи Голубева, то даже во двор не показывал носа. Сережа никак не мог понять, в чем дело. А объяснялось это просто. Как-то в первые дни, когда Чиркун еще только привыкал к новой жизни, его встретила во дворе Дашина мать. Женщина удивленно посмотрела на него. Лицо ее исказилось болью и ненавистью.
        — Ах ты, окаянный!  — заголосила она.  — Ты еще жив? Тебя еще не покарал господь бог!.. Ирод! Сгинь с глаз моих!
        Чиркун не стал дожидаться, когда женщина выскажется до конца. Он бросился на лестницу, взлетел на второй этаж и запер за собой дверь. Он не предполагал, что Дашина мать узнала в нем того мальчишку, из-за которого в день «исцеления» у церкви разразился скандал. Большинство собравшихся поняло, что их обманывают. В «святого» и отца Павла полетели комья грязи. Им пришлось спешно кончать комедию и спасаться бегством.
        Но в толпе были и такие, которые поверили, что чудо произошло, что хромой мальчишка исцелился. Эти фанатики считали, что божья милость снизошла на недостойного. Чиркуна проклинали на все лады. Особенно изощрялись в проклятиях те, кто привел с собой больных и надеялся излечить их от недугов. Мать Даши кричала громче всех, призывая божью кару на голову «исцеленного» нечестивца, неожиданное бегство которого нарушило обряд и помешало ей выпросить у «святого» милости всевышнего для своей глухонемой дочери.
        А Чиркун после долгого раздумья решил, что повстречался с одной из рыночных торговок, у которых он раньше промышлял еду. Он ничего не рассказал ни Сереже, ни другим ребятам, во дворе старался бывать пореже. Узнав через несколько дней, что эта женщина живет с двумя дочерьми в Сережином доме, Чиркун и вовсе перестал выходить из квартиры. Он не столько боялся, сколько стыдился. Вспоминая свои рыночные проделки, он раскаивался в том, что когда-то обворовал женщину, которая воспитывает двух дочерей, причем одна из них глухонемая…
        В ту неделю Чиркун опять столовался и ночевал у Сережи. Двухэтажный каменный флигель стоял особняком в конце улицы. Родители Сережи занимали одну из двух квартир на втором этаже. На первом этаже тоже было две квартиры. А еще ниже, в полуподвале, находилась пятая квартира в две небольшие комнаты с подслеповатыми окнами. Здесь жили Даша, Рая и их мать — Марфа Кузьмина. Она работала посыльной в каком-то учреждении в районе Невского. А дочерей увозили на день куда-то на Карповку, к своей сестре.
        Другие квартиры днем тоже пустовали. Чиркуну никто не мешал сидеть за учебниками и наверстывать упущенное за годы беспризорной жизни. Лишь изредка, когда сестра Марфы была занята, Даша и Рая оставались дома. В эти дни до Чиркуна долетал плач маленькой девочки.
        Сегодня был как раз такой день. Не успел Чиркун сесть за стол, как снизу донесся плач — проснулась Рая. Капризничала она недолго. В доме опять стало тихо. Ничто не отвлекало Чиркуна, но он никак не мог сосредоточиться. Последнее время ему было трудно оставаться одному. Он все больше и больше привыкал к ребятам и чувствовал без них какую-то пустоту. Ему хотелось не расставаться с ними: вместе ходить в школу, готовить уроки, участвовать во всех делах Катиного звена.
        За окном бушевал осенний ветер. Он дул с моря, сердитый и порывистый. Дребезжали стекла, на крыше грохотало железо, свистело в трубе. Тоскливая была погода. И на сердце у Чиркуна было невесело. Он знал, что сегодня его одиночество кончится не скоро — у ребят пионерский сбор после уроков. Катя вчера предложила Чиркуну прийти на сбор.
        — А кто будет?  — спросил Чиркун.
        — Как кто? Пионеры!  — ответила Катя.  — Ты хоть еще не пионер, но тебе можно.
        Чиркун был самолюбив.
        — Мне поблажек не надо!  — сказал он.  — Я уж один… посижу…
        Ребятам стало неловко. Катя смутилась и, чтобы выправить положение, заговорила, краснея и сбиваясь:
        — Мы тебя все любим, Чиркунок… Ты не подумай плохого… Ты у нас как брат… Каждый все бы отдал тебе… А пионеры — это… организация! Тут не просто… Тут нашего желанья мало! Надо показать… Организация-то ленинская! Не всякий может… Но ты, конечно, сможешь! Во-первых, надо с учебой подогнать… А потом вообще…
        Здесь Катя запнулась и замолчала, не зная, как закончить. Помог ей Сережа Голубев. Он спросил у Чиркуна:
        — Можешь дать нам клятву, что ты уже настоящий ленинец?
        В этом слове Чиркун видел что-то необъятное, великое, никак к нему, Чиркуну, не относящееся. Он молча потряс головой.
        — Ну вот, видишь!  — с облегченьем произнесла Катя.  — Чес-пионерское! Как только ты почувствуешь себя ленинцем или мы сами увидим,  — так и примем тебя в пионеры!.. А приходить на сборы ты можешь и сейчас.
        Вчера Чиркун отказался вторично, а сегодня жалел об этом. Он даже подумал: не пойти ли ему в школу на сбор, но так и не пошел.
        Обедал Чиркун один. Разогрел суп и жареную картошку, которую приготовила утром перед уходом на работу Сережина мать.
        После обеда Чиркун посидел у окна, наблюдая за лохматыми тучами, проносившимися низко над городом, а потом прилег и заснул под беспрерывный посвист ветра.
        Проснулся он от смутного инстинктивного чувства опасности: ему приснился пожар, били какие-то колокола. Вскочив с кушетки, он с беспокойством оглядел комнату, затем побежал на кухню — показалось, что он забыл загасить примус. Но и на кухне все было в порядке. Чиркун так бы и не понял, что встревожило его. Но с улицы вторично долетели лихорадочные удары колокола пожарной команды. «Где-то горит!» — подумал Чиркун и выскочил на лестницу.
        На город надвигалась беда. Люди уже выбежали из домов и метались из стороны в сторону. Из канализационных люков била и растекалась по мостовой вода. Пожарники выехали спасать людей не от огня, а от воды. Река быстро наступала на город. Над крышами и по улицам остервенело метался ветер.
        Чиркун никогда не видывал наводнения. Он растерялся и сам не зная зачем, побежал к Неве. Порой ему казалось, что он еще спит и видит все это во сне.
        Когда под ногами захлюпала вода, Чиркун остановился, по старой привычке присел на тумбу, поджал ноги и с затаенным дыханием огляделся. Вокруг в надвигавшихся сумерках бежали по колено в воде люди, тащили узлы, сундуки. На лестницах что-то гремело и падало. Жители нижних этажей носили вверх домашний скарб.
        А вода все прибывала быстро и неудержимо. Чиркун уже не сидел, а стоял на тумбе, потрясенный бедствием. Прислонясь спиной к стене, он смотрел на превратившуюся в канал улицу и не шевелился. Страх пригвоздит его к чугунной тумбе…

* * *

        Нева шла в наступление на город. Река вышла из берегов и на Васильевском острове, и на Петроградской стороне. Даже на Невском всплыла деревянная мостовая.
        На одной из улиц, прилегавших к этому проспекту, стояла извозчичья пролетка. Какие-то женщины в черных платках суетливо грузили на нее небольшие ларцы и свертки. Когда погрузка закончилась, из подъезда торопливо вышел отец Павел. Не глядя ни на кого, он мелко перекрестил согнувшихся в поклоне женщин, ступил на облучок пролетки, скороговоркой бросил извозчику:
        — Трогай с богом! Да побыстрей!..
        Но тут с противоположной стороны улицы к пролетке бросилась женщина. Это была Марфа Кузьмина. Она узнала отца Павла и, подбежав, ухватила его за полу.
        — Отец святой!  — завопила она.  — Спаси ради Христа деток моих!
        — Бог поможет!  — ответил поп.
        — Одни они остались!  — причитала Марфа.  — Вознеси господу нашему молитву свою! Пусть отведет беду от деток безвинных!
        — Надейся! Надейся и не ропщи!  — нетерпеливо проговорил поп, пытаясь выдернуть полу из рук Марфы. Но женщина вцепилась крепко.
        — Помолись, батюшка!  — со слезами просила она.  — Помолись сейчас!
        Поп рассвирепел.
        — Отцепись, глупая баба!  — прогремел он басом и толкнул извозчика в спину.
        Пролетка тронулась. Женщины в черных платках исчезли. Лишь Марфа продолжала стоять посреди улицы. Она не спускала глаз с пролетки, увозившей отца Павла с ларцами и узлами подальше от взбунтовавшейся Невы.
        Марфу привел в себя чей-то грубоватый голос.
        — И верно,  — баба ты глупая!  — произнес дворник, наблюдавший за Марфой.  — Чего стоишь — беги к детям! Попу не до тебя, да и толку от него мало. Беги,  — говорю!
        — Куда бежать-то?  — спросила Марфа.  — Они на Васильевском. Туда и вплавь нонечь не доберешься… Одна надежда — на бога!
        — Дура! На людей надейся!.. По городу спасательные команды разосланы — спасут и твоих детишек…

* * *

        Чиркун не знал, сколько времени простоял он на тумбе. Его вывел из оцепенения детский плач. Чиркун разом вспомнил квартиру, которую он оставил открытой, плакавшую утром Раю, темную лестницу, которая вела в полуподвал. «Утонут!» — с ужасом подумал он и посмотрел на черную воду, подбиравшуюся к его ногам. Еще с минуту постоял он в нерешительности, а затем какая-то сила столкнула его с тумбы, и Чиркун, широко размахивая руками, побежал к дому. Вода мешала. Одежда у Чиркуна намокла до пояса. Холодные брызги летели в лицо. Но он не думал о себе.
        Двор Сережиного дома превратился в озеро. Вода уже перехлестнула через каменную ступеньку у входа на лестницу и, булькая, вливалась в коридор. Окна полуподвального этажа сантиметров на пятнадцать возвышались над землей. Вода достигла рам и коснулась нижнего обреза стекла.
        Подбежав к дому, Чиркун в первую очередь заглянул в одно из подслеповатых маленьких окошек и крикнул:
        — Дашка!.. Дашка!..
        Никто не ответил. А на соседней лестнице на втором этаже распахнулось окно и кто-то крикнул оттуда:
        — Никого там нету! Их утром мать увезла…
        «Как же увезла?  — подумал Чиркун.  — Я же слышал — Райка плакала…» Ничего не сказав, он вошел на темную лестницу и стал ощупью спускаться в подвал. Вода бойко бежала вниз по ступеням. В темноте ее плеск был оглушительно громким. Чиркуну казалось, что он спускается на дно колодца. Но он продолжал шагать со ступеньки на ступеньку, пока не почувствовал под ногами цементный пол подвала.
        Чиркун остановился и хотел снова позвать Дашу, но тут же вспомнил, что она не услышит. Тогда он выкрикнул:
        — Ра-я-а!
        Сквозь плеск и бульканье бегущей по лестнице воды до него долетело чуть слышное всхлипыванье, а потом знакомый плач. Перебирая руками по стене, Чиркун побрел по воде на звуки — к двери и услышал испуганное мычанье глухонемой Даши. Впереди что-то завозилось, зашлепало. Вспыхнула спичка, осветив стоящую в дверях по колено в воде, заспанную, смертельно испуганную девочку.
        — Не бойся!  — крикнул Чиркун и снова вспомнил, что Даша ничего не слышит. Тогда он протянул к ней руки и заставил себя улыбнуться.  — Не бойся!  — повторил он, стараясь придать лицу самое ласковое выражение.
        Но Даша будто не видела его. Она смотрела на залитый подвал, на водопад, бурно сбегавший по ступенькам лестницы. Спичка догорала. Девочка перевела взгляд на потухающий огонек, глаза ее совсем округлились от ужаса. Она покачнулась. Чиркун подхватил ее и поволок к выходу. А сзади в темноте подвала, захлебываясь от крика, плакала Рая…

* * *

        Пионерский сбор был прерван. Ребят выстроили по тревоге, и они всей школой побежали на табачную фабрику помогать рабочим спасать от наводнения бумагу и табак. Пионеры не ушли с фабрики, пока не опустели склады.
        К вечеру откуда-то появились лодки. Сережин отец — мастер гильзонабивного цеха — подогнал к красному утолку лодку и погрузил все Катино звено. Подталкиваемый шестами, ялик миновал фабричные ворота.
        Ребята сидели усталые и задумчивые. Они смотрели по сторонам и не узнавали знакомые места. Васильевский остров принял фантастический вид. Электричество потухло. Линии и проспекты превратились в бурные реки. Безмолвными громадами стояли темные дома. Редкие огни факелов и фонарей зловеще отражались в черном зеркале воды.
        В пылу борьбы с наводнением никто из пионеров не думал о собственном доме. Зато сейчас все вспомнили о своих квартирах и вещах. А течение, будто насмехаясь над ними, несло навстречу то полосатый пружинный матрац, то перевернутый вверх ножками стул, то дверь, сорванную водой с петель…
        К счастью, пионеры из Катиного звена жили выше второго этажа. Это успокаивало. Ребята видели, что вода не поднялась так высоко. С родителями тоже ничего не могло случиться. И тогда вспомнили о Чиркуне.
        Первая заволновалась Катя.
        — А что с ним может быть?  — сказал Сережин отец.  — Сидит, небось, у окна да на воду смотрит.
        Но это предположение никого не успокоило. Только сейчас пионеры по-настоящему почувствовали, какую ответственность взяли они на себя, приютив беспризорника.
        Не сговариваясь, ребята взялись за шесты, и лодка полетела к Сережиному дому…
        Все трое — Чиркун, Даша и Рая — сидели на кухне. Даша была закутана в широкий фланелевый халат. Она стояла у горевшего примуса и развешивала над огнем свою одежду. Рая сидела на полу, а Чиркун кормил ее с ложечки размятым картофелем.
        За этим мирным занятием и застали их ребята. Удивленные, они застыли у порога.
        Чиркун смутился.
        — Чуть не утопли,  — объяснил он, виновато глянув на Сережиного отца.  — Все думали, что их нету дома… Дашка спала — ничего про наводнение не слышала… Вот и пришлось мне их… В подвале, там некуда — вода… Может, что не так… Вы уж простите…
        Чиркун вторично посмотрел на Сережиного отца. Тот шагнул к нему, схватил за плечи, прижал к себе.
        — Правильно, сынок! Все правильно!..
        Ребята бросились к Чиркуну и затормошили бы его на радостях. Но в эту минуту на лестнице раздался протяжный отчаянный вопль, прерываемый причитаньями.
        — Детушки мои!.. Оставила вас на погибель… Господи, за что такое наказание?..
        Катя распахнула дверь и крикнула в темную глубину лестницы:
        — Тетя Марфа! Живы девочки — и Даша, и Рая!.. Сюда подымайтесь!..

* * *

        К углу большого дома подошли двое рабочих: один с рулеткой, другой с ведром и кистью. На стене появилась жирная ярко-красная черта.
        Рабочие пошли дальше, а из-за угла показался Чиркун. На шее у него алел галстук: сегодня утром его приняли в пионеры.
        Чиркун приметил красную черту на доме. Он не понял, что это такое, подошел поближе, подумал и, наконец, догадался: красная полоска указывала уровень, до которого дошла вода.
        Бывший беспризорник долго смотрел на черту. И снова перед глазами ожили картины наводнения: полузатопленный подвал, бледное, освещенное спичкой лицо Даши… Потом почему-то припомнились более отдаленные события. Во время беспризорной жизни тоже было немало переживаний. Но все это осталось позади.
        Чиркун смотрел на красную черту, и ему казалось, что именно она отгородила его от прошлого.

        Нехожеными тропами
        

        Хорошо трудиться, когда каждый удар молота кует народное счастье. Все, что создается сообща,  — всем и принадлежит! Кто не работает, тот не ест! Под этими призывами росла индустриальная мощь нашей Родины.
        Могли ли пионеры остаться в стороне от общенародного дела? Нет! В годы первых пятилеток красный галстук алел на стройках и в цехах — везде, где помощь пионеров была необходимой и полезной.
        На село пришел первый трактор, сработанный руками советских людей. Железный конь не хотел признавать узкие полоски полей, он требовал простора для своих могучих плеч. Подавай ему колхоз!
        Наступил конец кулацкому засилью в деревне. Богатеи пытались мешать новой жизни. Но большинство крестьян одобрило коллективизацию.
        В классовой битве, разгоревшейся на селе, участвовали пионеры — верные друзья железного коня.

        На старом жальнике

        Два слуха всполошили Атитево. Бабы собирались у колодцев и судачили, боязливо прикрыв рты углами головных платков. То одна, то другая косила глазами в сторону стоявшей на отшибе избенки, а потом поворачивались к извилистой речке, отделявшей деревню от леса. Изба и речка притягивали взгляды потому, что как раз о них говорили и думали все в Атитеве.
        Старая изба принадлежала Ефимихе. Жила старуха одиноко, часто, на зависть односельчанам, получала денежные переводы от сына, ждала его в гости каждую весну и, наконец, дождалась. Он приехал как-то вечером. И не один — привез старухе внука. Сразу же объявил, что прибыл не в гости, а навсегда.
        Ефимиха вытерла счастливые слезы.
        — Как знаешь, сынок. Я тебе завсегда рада! А только не прогадай — плохо у нас. У вас там в городе одно — Советы, а у нас другое — будто и не двинулись мы к новой-то жизни! Соловей и Троицын поедом едят…
        — Это кто? Кулаки?  — с наивной прямотой спросил Савка и посмотрел по очереди на отца и бабку.
        — Как хошь зови, внучек!  — ответила старуха.  — А только все в долгах у них ходят.
        — Ну, мы с батей их быстро!..  — крикнул Савка и, не ожидая, когда растроганная бабка пригласит их в избу, юркнул в темные сени.
        Наутро полетел по Атитеву слух, что сын Ефимихи приехал недаром, что прислан он из города с особыми документами и будет «делать» в деревне колхоз.
        Другой слух пошел по Атитеву чуть позже. Болтали, что минувшей ночью из речной омутины, прозванной жальником, доносился протяжный колокольный звон. Омут пользовался дурной славой. Старики рассказывали, что в далекие времена окрестные села были захвачены Литвой. Пришельцы сняли с церквей колокола и утопили их в омуте. Будто бы с тех пор перед бедой гудят колокола из-под воды, предупреждая об опасности. Нашлись люди, которые уверяли, что слышали колокольный звон совсем недавно — лет десять назад, как раз накануне большого пожара, целиком спалившего соседнюю деревню.
        — Ждите и сейчас горя!  — говорили в Атитеве и многозначительно кивали на избу Ефимихи.  — Колокола зря не загудят!
        Слух этот дошел и до Петра Ефимова, который действительно был прислан в родную деревню, чтобы организовать колхоз. О страшных колоколах рассказала сыну старая Ефимиха. Рассказала и всплакнула, увидев, как он нахмурил брови.
        — Накличут они беду на твою головушку!  — всхлипывала она.
        — Кто они? Колокола?  — с улыбкой спросил Петр.
        — Соловей да Троицын!  — ответила мать.  — Это они слух пустили… А колокола что — они спокон веков народные; их пужаться нечего!
        Заметив, что отец с бабкой о чем-то шепчутся, Савка сунулся было к ним, но старуха ловко повернула его назад.
        — Иди, иди! Любопытный больно! Вот привешу легонькую!  — с напускной строгостью сказала она и погрозила ухватом.
        — Ничего себе легонькая!  — усмехнулся Савка и убежал из избы.
        У него был удивительно компанейский характер. Стоило ему в совершенно незнакомом месте покрутиться хотя бы полчаса, как он успевал обзавестись дружками и приятелями. В деревне Савка никогда не жил. Но и здесь он не растерялся. Ефимиха еще не закончила свой разговор с сыном, а Савка уже впопыхах влетел в избу и сообщил, что идет с ребятами ловить «курицей» рыбу.
        Новые Савкины знакомые поджидали его у дикой яблони, приносившей такие кисло-горькие плоды, что даже среди прожорливых мальчишек не было желающих полакомиться ими.
        — Ну, я готов!  — крикнул Савка, подбегая к двум паренькам лет по тринадцати, в одинаковых, неопределенного цвета рубахах, в коротких потрепанных брючонках, из-под которых торчали замурзанные, в трещинах и царапинах, босые ноги.
        — Пошли за «курицей»!  — сказал один из них, скептически оглядывая синюю Савкину рубашку и новые сандалии.
        Занятый мыслями о таинственной «курице», Савка не заметил их взглядов и спросил:
        — А где она — «курица»?
        Что это за «курица» и как с ее помощью можно ловить рыбу, он не представлял, но и виду не подал.
        — Известно где — у Миньки Троицына! Даст ли еще… Он знаешь какой? Весь в отца — жила! Не даст — и всё!
        — А разве у других нет «куриц»?
        Ребята посмотрели на Савку как на чудака. Тот, которого звали Павлухой, сплюнул и нехотя пояснил:
        — «Курицу» и за десять червонцев не купишь… Всего на деревне их две штуки — у Миньки Троицына да у Ваньки Соловья!
        — Ну и пусть две!  — возразил Савка.  — Разве мало? Вон у нас в пионерском отряде всего один баян был — и то хватало! Мы очередь установили — одну неделю в первом звене играли, а вторую — в другом. Так и с «курицами» можно! Созвать отряд и постановить! А этому Миньке — всыпать, чтобы не жадничал!
        Выслушав Савку, Павлуха фыркнул и подтолкнул локтем приятеля.
        — Кузь, что это он городит?
        Ребята переглянулись.
        — Ты откуда свалился?  — презрительно спросил Кузька.  — У нас никаких пионеров нету. Мы о них только от учительки слыхали… А Миньке попробуй — всыпь! Потом с голодухи сдохнешь! Зимой-то хлеб кончится — к кому пойдешь? К Минькиному батьке — Троицыну! Он кукиш тебе даст да еще облает!.. Так и Минька — не даст «курицу», и пойдешь ни с чем. Штанами-то рыбу не словишь!
        — Эх, деревня, деревня!  — сокрушенно отозвался Савка и по-отцовски нахмурил брови.  — Значит, и пионеров у вас нет?.. А про колхоз знаете что-нибудь?
        — Хватит болтать-то!  — одернул его Павлуха.  — Пришли уже! Хочешь рыбку есть — прикуси язык!
        Они остановились у большого, обшитого тесом дома с игривыми завитушками на заборе. Смазанные петли калитки не скрипнули, когда ребята вошли во двор. Павлуха осторожно стукнул косточкой пальца в окошко и негромко крикнул:
        — Минь! Выдь на минутку!
        Минька высунулся из окна. Не обращая внимания на Павлуху с Кузькой, он уставился на Савку. С минуту они смотрели друг на друга. Потом Минька перевел взгляд на Павлуху.
        — Чего тебе?
        — Дай «курицу» на часок! Мы не изорвем…
        — Втроем бродить будете?  — спросил Минька.  — С этим?  — Он вновь посмотрел на Савку.  — Чей это?
        — Так это ж Ефимихин!  — ответил Павлуха.
        — А-а-а!  — насмешливо протянул Минька и вдруг отрезал: — Не дам!
        Дальше произошло что-то непонятное. За стеклом в избе скользнула тень, голова Миньки дернулась вниз, точно ему шлепнули по затылку. Его лицо скривилось и пропало. Показалась широкая и какая-то плоская физиономия Минькиного отца — Троицына. Он елейно улыбнулся и скороговоркой высоким голоском заговорил:
        — Сейчас, ребятушки, пойдете! Рыбка — она хороша! И Минька пойдет…
        Окно захлопнулось.
        — Что это с ним?  — удивленно спросил Кузька.  — Подобрел больно. Сам «курицу» дал!
        — Это он из-за него!  — догадался Павлуха и посмотрел на Савку.  — Знаю, чего хочет: подошлет Миньку, чтобы про колхоз все выведать!
        Савка усмехнулся.
        — А что выведывать? Отец собрание соберет — всем сам расскажет. Никаких секретов в этом деле нет!
        С крыльца сбежал Минька. Он распахнул дверь сарая и небрежно бросил:
        — Подымайте!
        Кузька с Павлухой поспешно вошли в сарай и вынесли во двор «курицу». Савка разочарованно заморгал глазами. Это была сеть. Правда, она отличалась от других сетей своим устройством. Прикрепленная посередине к центральному шесту, она свободно расходилась в обе стороны, образуя крылья, привязанные к двум боковым шестам. Из-за этих крыльев ее и называли в деревне «курицей».
        — Айда!  — скомандовал Минька.
        Кузька с Павлухой взвалили сеть на плечи. Минька прихватил пустую корзинку и пошел рядом с Савкой.
        — С «курицей»-то бродил?  — спросил Минька.
        — Нет, допустим! А что? Не дашь, может быть?  — резко ответил Савка, у которого давно кипела злость.
        Кузька оглянулся и скорчил Савке страшную гримасу — молчи, мол!
        Павлуха прибавил ходу. Ребята боялись, что Минька разозлится и прикажет возвращаться.
        — И не дал бы…  — недружелюбно проворчал Минька.
        Разговор не клеился. Молча дошли до реки. Молча залезли в воду. И только, когда первый небольшой окушек попался в «курицу», ребята оживились и забыли о чуть не разгоревшейся ссоре.
        — Ты крепче ко дну прижимай!  — покрикивал Минька, и Савка послушно исполнял приказ, не чувствуя ни холодной воды, ни острых палок, сучьев и камней, попадавшихся под ноги.
        Савка брел по реке с центральным шестом. Кузька и Павлуха были на крыльях. Они с двух сторон обкладывали сетью маленькие речные заливчики, а затем сходились, толкая перед собой крылья. В этот момент Савка должен был со всей силы нажимать на шест, чтобы сеть не отрывалась от дна. Крылья соединялись, образуя большой черпак. Савка поднимал шест и вместе с ним всю сеть. Рыба оказывалась в ловушке. Со смехом и радостными возгласами ее вылавливали руками из сети и выбрасывали на берег. Минька хищно кидался на добычу, ловко — с хрустом ломал рыбинам головы и укладывал в корзину. В воду он не лез.
        Сначала рыбешка попадалась мелкая. Но вот в сети забился порядочный щуренок. А на пятом заходе, когда ребята обложили широкую канаву, языком вдававшуюся в берег, Савка увидел, что около его шеста под водой стоит большая щука. Она чуть поводила плавниками и всматривалась в сеть, выискивая лазейку.
        — Сходитесь! Сходитесь!  — завопил Савка.
        Ничего не спрашивая, по голосу определив, что Савка видит большую рыбину, ребята стали сближать крылья. Вязкое дно мешало двигаться. Но они, пыхтя, продирались сквозь густую кашу кувшинок и тащили сеть. А щука все стояла почти неподвижно. Она взыграла только тогда, когда Савка выдернул из воды шест и сеть прикоснулась к рыбьему брюху. Взбив хвостом фонтан воды, щука бросилась в сторону.
        На берегу бесновался Минька. Он что-то орал охрипшим от волнения голосом. Но ребят не нужно было подгонять. Бросив крылья, они плашмя попадали на сеть, растопырив руки. А Савка шлепнулся на вязкое дно и лихорадочно перебирал под водой тугие перепутанные нити.
        Несколько секунд слышалось прерывистое взволнованное дыхание трех открытых ртов. Над водой виднелись только раскрасневшиеся лица и выпученные глаза. Наконец Павлуха окутал сетью скользкую голову щуки. Схватив ее под острие жабры, он приподнялся. Из воды показалась хищная, широко разинутая пасть.
        — Не упустите! Только не упустите!  — молил с берега Минька.  — С «курицей!» С «курицей» тащите ее!
        Ребята подхватили сеть и все вместе, мокрые, грязные по уши, но счастливые вылезли на берег.
        После такой удачи ловля пошла еще веселее. Намокшая тяжелая «курица» казалась совсем легкой, вода — теплой, как в бане. Даже вязкое илистое дно будто перестало засасывать ноги. Часа четыре рыбачили ребята. И наверно они бы еще не скоро вылезли из воды, если бы незаметно не подошли к крутому изгибу реки. В этом месте она расширялась, образуя небольшое озерко, и стороной обтекала высокий мрачный холм, поросший вереском и старыми соснами.
        — Всё! Вылазь!  — скомандовал Минька.
        — Почему?  — спросил Кузька и оглянулся. Увидев холм, он добавил, пугливо перейдя на шепот: — Ишь, куда принесло!..
        Павлуха тоже притих и поспешно выволок свое крыло на берег. Один Савка ничего не понимал.
        — Да что случилось?
        — Жальник!  — тихо ответил Павлуха.  — Нечисто тут! Тикать надо!
        Кузька с Павлухой подхватили «курицу» и зашлепали босыми ногами по прибрежной тропинке. Минька с корзиной, полной рыбы, спокойно пошел сзади. Савка на скорую руку выжал брюки и рубашку, поморщился, увидев, в каком они состоянии, и стал догонять ребят. Только сейчас он почувствовал холод и с завистью посмотрел на сухую Минькину одежду.
        Кузька с Павлухой были такие же мокрые и грязные, как Савка, даже, пожалуй, еще хуже, потому что с «курицы» текла на их плечи рыжеватая илистая жижа.
        Савка сердито столкнул Миньку с тропинки, обогнал его и подхватил холодную мокрую сеть, чтобы помочь ребятам. Так они и дошли до того места, где первый раз влезли в воду. «Курицу» расправили на берегу, на солнцепеке. Кузька с Павлухой пошли к реке мыться, а Савка уселся рядом с корзиной, из которой Минька вынимал и раскладывал рыбу на две кучки.
        Савке очень не хотелось начинать с ним разговор, но таинственный жальник не давал ему покоя.
        — Чего испугались?  — спросил он.
        Минька ухмыльнулся и, похлопывая щучьим хвостом по голенищу сапога, ответил:
        — Здесь омут! А в нем черти в колокола звонят! Кто услышит,  — тому беда будет! А вчера, почитай, вся деревня слышала: гудят вовсю!
        — Ты мне зубы не заговаривай! «Черти, колокола». Так я и поверил!
        — А ты приди сюда ночью — послушай, тогда поверишь! Гудят под водой, стонут! Быть беде! И известно — откуда она! От батьки твоего! Он ведь колхоз привез! Так? Ну, говори — так али нет?
        — Дурак ты!  — огрызнулся Савка.  — Колхоз не привезешь — это тебе не чемодан! Его строить будут — тут у вас, в деревне, сами крестьяне!
        — А если не захотят?
        — Кто от добра откажется? Захотят!
        — От добра?  — ехидно переспросил Минька.  — Колокола к добру не звонят! Не захотят люди вашего колхоза!
        — Захотят! Не захотят одни кулаки! А мы их живо — к ногтю!
        Минька замахнулся на Савку щукой, которую все еще держал в руке. Савка отскочил и приготовился к драке. Но тут подбежали ребята и встали между ними. Павлуха грубо схватил Савку за руку, а Кузька стал уговаривать Миньку:
        — Ну, что ты связался с ним! Отстань! Больно он тебе нужен! И рыбу еще не поделили!.. Брось! Вот ты ее как сжал!  — Кузька указал на щуку, которой замахнулся Минька.  — Аж кишки полезли! Да ты его одной рукой придушишь, как эту щуку!
        — Меня?  — возмущенно завопил Савка, но Павлуха еще раз схватил его за руку и подмигнул.
        Мир был восстановлен. Минька разделил до конца рыбу на две кучки и сказал Кузьке:
        — Выбирай любую!
        Кузька подвинул к себе одну кучку и стал раскладывать рыбу на три части, а Минька преспокойно уложил половину улова в свою корзину.
        — Это как же так?  — опять вскипел Савка.  — Это не по-честному! Почему ему больше всех? Он и в воде не был!
        Минька насмешливо посмотрел на него, сказал лениво и веско:
        — А сеть чья? Мо-я-я!.. И за половину спасибо скажи!
        Затем он подхватил корзину и пошагал прочь, но обернулся и добавил:
        — Мы еще не в колхозе, слава богу! И не будем там!.. Сеть притащить не забудьте!..
        Савку от ярости бросило в жар. Он перестал ощущать холодную, прилипшую к спине рубашку и с негодованием смотрел на своих приятелей, а те недобрым взглядом, исподлобья провожали удаляющуюся фигуру Миньки.
        — З-загребало!  — с ненавистью произнес Павлуха и в бессильной злобе погрозил кулаком.  — Чтоб ты подавился рыбой!
        Такой дележ происходил всегда. Минька брал себе половину улова, и ребята раньше мирились с этим. Но сегодня Кузька и Павлуха почему-то почувствовали себя обкраденными.
        — Так вам и надо!  — выпалил Савка.  — Вы пониже ему кланяйтесь, так он совсем вас к рукам приберет! Трусы вы — больше ничего! Миньку боитесь, колоколов боитесь!.. А еще пионеры! В чертей верят!..
        Выкрикнув это обвинение, Савка вспомнил, что Кузька с Павлухой не пионеры, и совсем разозлился.
        — В том-то и беда, что не пионеры! А я пионер и никаких ваших кулаков и колоколов не боюсь! Хотите — пойду и нырну в этот ваш омут?
        — Может, и нырнешь, потому что ничего не знаешь!  — ответил Павлуха.  — А я сам вчера ночью за околицу бегал и слышал — гудят колокола! Протяжно так, жалобно — к беде! И мамка то же говорит!..
        — Да разве колхоз беда?  — напустился на него Савка.  — В нем только и заживете! Перво-наперво — никаких кулаков! И все общее: и земля, и урожай, и… и сети даже! Не к Миньке за «курицей» пойдете, а на колхозный склад!
        Кузька наморщил лоб, что-то усиленно соображая.
        — Тогда и рыбу придется делить на всех,  — сказал он.  — Меньше, чем с Минькой, достанется!
        — А ты подсчитай лучше!  — горячился Савка.  — Сколько у вас в деревне ребят?
        — Десятка четыре наберется…
        — Ну так вот!  — продолжал Савка.  — Все сорок будут ловить по очереди и делить на всех. Ты, например, один раз в месяц на рыбалку сходишь, а рыбку каждый день получать будешь! Понял? Что выгоднее?
        Нехитрая Савкина арифметика дошла до ребят. Кузька довольно заулыбался. А Павлуха, который никак не мог забыть про страшный звон, доносившийся вчера из речной омутины, спросил, доверчиво посмотрев на Савку:
        — А колокола?
        Этот взгляд подстегнул Савку. Он вскочил.
        — Пошли!
        — Куда?  — удивился Павлуха.
        — К омуту!  — твердо ответил Савка и, опасаясь, что ребята не пойдут за ним, схватил их за руки и потащил за собой.
        Омут, прозванный жальником, ничем не отличался от других глубоких речных ям. Черная гладь воды, разрисованная зелеными широкими листьями, среди которых белели лилии и желтели кувшинки, искрилась на солнце. Мирная тишина стояла над рекой. И все же чем ближе, ребята подходили к омуту, тем настороженнее делались их шаги. Даже Савка поддался тревожному чувству. Но отступать было поздно, и он решил про себя, что, как только подойдет к берегу, сразу, не раздумывая, нырнет в воду, чтобы разогнать страх.
        Так бы Савка и сделал. Но в самый последний момент, когда он вобрал в себя воздух и напружинил ноги, в омуте у противоположного берега раздался громкий всплеск.
        Все трое отпрянули назад. У Кузьки с Павлухой засверкали пятки. Как поступил бы Савка, осталось неизвестным, потому что ребят остановил веселый, чуть насмешливый голос:
        — Чего испугались, мальчики? Это комок глины скатился из-под моих ног.
        Савка увидел на холме среди зарослей вереска молодую женщину.
        — Чего испугались?  — повторила она и улыбнулась.
        Сзади Савки послышалось смущенное сопение, и Кузькин голос прошептал:
        — Это учителька наша!
        А Павлуха сконфуженно ответил молодой женщине:
        — Так ведь жальник тута, Анна Ивановна! Вот мы и того…
        — Где жальник?  — спросила учительница.
        — Да тут — в омуте!
        — Нет, Павлик! Жальник не в омуте, а здесь, где я стою. Жальниками раньше называли кладбища. Вслушайтесь в слово: у него корень тот же самый, как и в словах «жалеть, жалость». Умер человек — жалко его, потому кладбище и называли жальником. Старое кладбище было на холме. А со временем люди забыли о нем и стали называть жальником омут. Идите-ка сюда — посмотрите, что я нашла здесь! Любопытный памятник! Надо будет сообщить в музей.
        Упоминание о кладбище не придало ребятам храбрости. Но присутствие взрослого человека, да еще учительницы, заставило их преодолеть страх. Савка первый вошел в воду повыше омутины и побрел к холму. За ним последовали Кузька с Павлухой.
        Находка Анны Ивановны вначале не заинтересовала ребят. Это был большой замшелый камень, вросший в землю. На плоской стороне виднелись какие-то знаки, похожие на бороздки и трещинки.
        — Надгробная плита!  — взволнованно сказала Анна Ивановна. Но ребята не поняли, что взволновало учительницу. Они стояли в трех шагах от камня и ждали удобного момента, чтобы уйти подальше от этого мрачного места. Даже Савка чувствовал себя неважно: одно дело — колокола и черти, в которых он не верил, а другое дело — кладбище. Ничего привлекательного в надгробной плите он не видел.
        Посмотрев на потускневшие лица ребят, Анна Ивановна пояснила:
        — Я сейчас прочитаю, что здесь написано, тогда вы поймете.
        Присев у камня, она прочитала надпись, заменяя незнакомые древнерусские слова современными:
        — «Здесь похоронен новгородский богатырь Вавила Сошник. Этот камень он поднимал одной рукою, а весу в камне десять пудов. Пал в битве с врагами земли русской…»
        Ребята невольно приблизились к могиле богатыря.
        — А дальше?  — спросил Савка.
        — Дальше не видно — земля мешает.
        Савка оглянулся, увидел в кустах сухую палку и подскочил с ней к камню.
        — Сейчас отроем!
        Но учительница мягко отстранила его.
        — Так нельзя. Мы с вами не специалисты — можем не заметить что-нибудь важное для науки. Пусть приедут археологи. Вероятно, этот жальник поможет прочитать еще одну страничку из истории нашей Родины. Нам лучше не трогать его.
        — А вы разве не из-за этого камня пришли сюда?  — спросил Савка.
        — Нет.
        — Из-за звона?  — нерешительно произнес Павлуха.
        Учительница пытливо посмотрела на него, подумала и сказала:
        — Да! А откуда тебе известно о звоне?
        — Сам слышал!  — хвастливо заявил Павлуха.  — Я еще влез на изгородь, но темно и туман был — ничего не разглядел. А звон так и плыл и плыл из омута! Не к добру! Из-за колхоза, говорят!
        Савка насупился и хотел возразить, но учительница опередила его.
        — Нехорошо, Павлик, повторять глупые слухи,  — сказала она.  — Что-то вроде звона действительно доносилось ночью до деревни. Но между коллективизацией и этим явлением нет никакой связи. Я специально пришла, чтобы выяснить причину странных ночных звуков, но пока…
        — А что же это за причина может быть?  — спросил Павлуха.
        — Пока не знаю, но что-нибудь очень простое и естественное. Я помню такой случай. В одной деревне объявился «домовой». Он засел в самом хорошем доме и начал свистеть. То ночью, то днем засвистит. Такого страха напустил, что хозяин решил продать дом, да никто не захотел купить его. Тогда дом заколотили и стали обходить его стороной. Но нашелся все-таки смелый человек — поселился в нем и через день отыскал «домового». Оказалось, в подвале разбилась пустая бутылка. Горлышко отскочило и попало в просвет между бревен. Подует ветерок — и горлышко свистит, как самая обыкновенная свистулька. Вот какой был «домовой». Так и со звоном — что-нибудь подобное. Я постараюсь доискаться до причины, и тогда никто не будет верить глупым слухам. А распускают их те люди, которым не по душе новая жизнь, которые хотят, чтобы в Атитеве по-прежнему жили два — три богатея, а остальные крестьяне работали на них…
        Когда ребята уходили с жальника, они уже не испытывали прежнего страха. Вместо него появилось любопытство. Захотелось узнать, откуда раздавался колокольный звон, что написано на нижней части могильного камня, кто первый пустил слух, что звон — не к добру.
        — Чего тут гадать! Кулаки выдумали всю эту историю!  — авторитетно заявил Савка и добавил не совсем для него понятную, но часто слышанную от отца фразу: — Это и есть классовая борьба!
        — Какая?  — переспросил Кузька.
        — Классовая!  — важно ответил Савка и объяснил: — Допустим, у вас в школе — два класса. В одном учатся богатые — вроде Миньки, в другом бедные. И они воюют между собой — класс на класс! Вы бы за кого драться стали?
        — Известно, за кого!  — ответил Павлуха.  — Нам с Кузькой защищать Миньку незачем!
        — То-то и оно!  — подхватил Савка и, окрыленный внезапно родившейся идеей, предложил: — А знаете что? Давайте создадим отряд и объявим войну всем кулакам! Во будет зд?рово! Отряд сначала не пионерский, а простой… потому что вы не пионеры, но потом мы вас примем в пионеры и все будет по-настоящему: звенья, барабан, галстуки!
        Ребята не проявили особого восторга.
        — Войну объявишь — «курицу» не получишь!  — сказал осторожный Кузька.  — Когда еще колхоз будет да «курицы» в нем заведутся! Жди!
        Но Савка так зажегся своей идеей, что его не смутило холодное отношение ребят. Он минутку подумал и, правильно оценив обстановку, сделал хитрый ход.
        — Хорошо! Мы ничего объявлять не будем! Отряд наш будет секретный, а войну мы поведем тайную! Прежде всего узнаем, что это за звон и откуда он идет!
        Он выжидательно уставился на приятелей. Павлуха задумчиво ерошил волосы. Кузька сосредоточенно уставился на пальцы правой ноги. Секретный отряд, тайная война — это были увлекательные слова. А разве не интересно разузнать причину звона, о котором говорила вся деревня!
        Савка почувствовал, что настало время решительным ударом завоевать ребят.
        — После обеда собирайтесь у меня в сарае!  — тоном, не терпящим возражений, сказал он.  — Ведите всех, кто нам подходит! Посоветуемся насчет дела!..

* * *

        Пока Савка ловил рыбу, его отец, Петр Ефимов, побывал почти во всех избах. Он беседовал с крестьянами, стараясь найти людей, на которых можно опереться на первых порах организации колхоза. Он хорошо помнил родную деревню, представлял, какие трудности ждут его, знал, насколько сильны в этом глухом уголке бывшей Новгородской губернии пережитки прошлого. Но все же после пятнадцати лет, которые он прожил в городе, односельчане поразили его своей отсталостью.
        Большинство из них не высказывались против колхоза, не спорили, когда Петр говорил о преимуществах коллективного ведения хозяйства. Крестьяне поддакивали, слушали с любопытством, вздыхали: ведь вот, мол, как можно жить! Но стоило поставить вопрос ребром — да или нет, как почти у каждого находились отговорки, и первой из них был загадочный ночной звон.
        Яснее всех высказался дед Алеша, который зимой и летом ходил в дырявой бабьей кацавейке, в лаптях и грязных полотняных портках.
        — Мы не супротив колхоза. Понимаем… А и ты пойми, мил человек! Народную мудрость отвергать не след! Она веками создавалась… Жальник звонит — предупреждает! Знать, не время о колхозе думать! Погоди!
        С трудом сдерживая себя, Петр ответил:
        — Чего ждать? Мало ты, дед, ждал? Всю жизнь прожил, а портков приличных не нажил! Не спорю — народ мудр! Но при чем тут колокола? Ты мне про них не загибай! Знаешь, чья это песенка? Кулацкая!
        — Мы кулацких песен не певали!  — обиделся дед.  — Кулаки кулаками, а звон звоном! Это знамение!
        Ту же мысль, но другими словами высказали многие атитевцы, и Петр к концу дня перестал понимать, кто действительно от души верит этому слуху, а кто лишь прикрывает им другие, более глубокие причины нежелания вступать в колхоз.
        Петр вернулся домой мрачный, но полный решимости. У него созрел план действия. Он даст бой всем этим дурацким слухам на общем собрании. Подходящего помещения для сходки в Атитеве не было. И Петр задумал собрать людей под чистым небом, на солнце, утром, когда самому темному, отсталому человеку смешными покажутся всякие бредни про звон. Петр мысленно представил себе толпу крестьян. Неужели и собравшись вместе, они не постесняются друг друга и будут повторять сказку про колокола? Неужели он не сможет доказать им, что все это проделки кулаков? Сможет!..
        Придя к такому решению, Петр повеселел.
        Мать, подавая еду на стол, заметила перемену в сыне. У ней отлегло от сердца. Она даже решилась заговорить.
        — Ну как, сынок?
        — Хорошо, мамаша! Знакомлюсь помаленьку… Скоро заживем в колхозе!
        — А колокола?
        — Колокола перельем!  — пошутил Петр.  — Как при Петре Первом! Только он их на пушки пустил, а мы — на трактора двинем!.. А Савка где?
        — Он там, в сарае, свой колхоз затеял! Назвал соседских мальчишек… Секреты какие-то… Шепчутся…
        — Кликни его, мамаша!
        Петр любил сына, держался с ним как с равным и никогда не старался навязать ему свою волю. Поэтому он не стал расспрашивать, что за секреты завелись у Савки, и заговорил о своих делах.
        — Нужно, чтоб помог ты… Завтра в семь утра я созываю общее собрание. Найди хорошее ровное местечко у какого-нибудь гумна и обеги деревню — сообщи, чтоб все были там ровно в семь.
        Через минуту до Петра Ефимова долетел из сарая приглушенный шум. Испуганно закудахтали куры — и все смолкло. А потом мимо окна промелькнули одна за другой фигуры мальчишек. Савкин отряд вышел на первое задание — оповестить атитевцев о собрании.
        Когда Савка вернулся, уже смеркалось. Отец спал на топчане у окна. Бабка сидела за прялкой. Жужжало веретено.
        — Где носился, ветрогон?  — спросила она.  — Есть хочешь?
        — Хочу! Только сначала доложу папке — всем сообщили и место нашли для собрания.
        — Ну и хорошо… А отца не буди,  — умаялся он.
        Савка хотел возразить, но потом подумал, что отец, проснувшись, может не пустить его спать в сарай. Это спутало бы все расчеты, и Савка послушался бабку.
        Когда он поужинал, Ефимиха проводила внука в сарай.
        На деревню надвигалась ночь. Она ползла из лесов, опускалась с неба и все плотнее окутывала Атитево темнотой. У ночи своя жизнь: ее не видно, но слышно. Глухо тявкнула собака. Царапнула рогом по запертым воротам сонная корова и вздохнула тяжело и шумно. Где-то звякнула щеколда. Что-то пронеслось над самыми крышами — наверно, сова вылетела на охоту. Мрачно прокричал за речкой филин.
        Савка лежал на соломе и удивлялся обострившемуся слуху. Днем он бы и не услышал этих негромких, но настораживающих звуков. Нет, он не очень боялся! И все же, обдумывая план ночной вылазки, он не чувствовал прежней уверенности.
        Пролежав еще четверть часа, Савка потихоньку поднялся и вышел из сарая. В деревне — ни огонька. Белесая глинистая дорога, проходившая по Атитеву, чуть светилась в темноте. Савка крался мимо спящих домов. До околицы со скрипучими березовыми воротами было не больше двухсот метров. Но Савка не раз вздрагивал и останавливался, прежде чем добрался до них. У изгороди, где ребята договорились встретиться, никого не было. Слева бесформенным пятном темнели кусты бузины. Оттуда-то и долетело до Савки придушенное:
        — Кто-о?
        — Свой!  — охрипшим голосом ответил Савка и почувствовал такой прилив радости, что, нырнув в кусты и столкнувшись в темноте с Кузькой и Павлухой, обнял их и восторженно произнес:
        — Ну и молодцы… Здорово, что пришли!
        В эту минуту он пожалел, что днем настоял на своем и не разрешил Кузьке с Павлухой рассказать другим ребятам о ночной разведке. Как бы хорошо было, если бы сейчас в кустах бузины сидело не трое, а десять мальчишек! Тогда вообще любая темень была бы нипочем!
        С минуту они посидели молча, прижавшись друг к другу, потом Савка спросил:
        — Двинулись?
        Они гуськом пошли к реке: впереди Савка, за ним — Кузька, сзади — Павлуха. Глаза попривыкли к темноте. Ночь будто посветлела. Впереди угадывалась каемка прибрежных зарослей. К ним и направились ребята. Еще днем они решили залечь у реки и ждать, не раздастся ли опять звон колоколов.
        До кустов они не дошли — не хватило выдержки. Залегли в густой траве недалеко от берега, от которого по ложбинкам и канавам расползался туман.
        — У вас всегда так?..  — спросил Савка, запнулся и не договорил — не захотел произносить слово «страшно».
        Но Павлуха понял его.
        — Не-е!  — сказал он.  — Если бы не звон, я бы по реке, как по своему огороду, ходил.
        — В прошлом году я в ночном коней пас — и хоть бы что!  — добавил Кузька.  — А сегодня что-то муторно…
        Опять за рекой прокричал филин. Савка поежился и обозлился сам на себя.
        — Слышали, что учительница говорила?  — повысив голос, напомнил он.  — Никаких страхов нет! Страшно — это когда без пользы на риск идешь, а мы недаром на разведку вышли!.. Честное пионерское: если зазвонит,  — пойду хоть на кладбище к тому камню!
        Эту маленькую речь Славка произнес не столько для ребят, сколько для себя, чтобы унять противное холодное чувство страха, возникавшее от любого звука. Он собрал всю свою маленькую волю и не то чтобы перестал испытывать страх, а скорее почувствовал отчаянную решимость.
        Перелом произошел вовремя, потому что как раз в эту минуту все трое одновременно заметили у омута неясное белое пятно. Оно беззвучно двигалось вдоль берега.
        — Ой, глянь-ка!  — чуть шевеля губами, прошептал Кузька.  — Давайте тикать!..
        — Чего тикать!  — оборвал его Савка.  — Туман это!
        Но это был не туман. Туман медленно вползал вверх по речному откосу, а белое пятно двигалось быстрее и в другом направлении. Миновав омут, оно пересекло речку, подскочило и остановилось на противоположном берегу. И Савка вдруг догадался, что это человек.
        — Лежите!.. Я сейчас!  — шепнул он, оторвался от земли, приподнялся и побежал к реке.
        «Напрасно я оставил Кузьку с Павлухой! Надо было и их забрать!» — подумал Савка, но возвращаться не стал — боялся потерять из вида белую фигуру. А она, постояв на берегу, пошла прочь от жальника и, когда Савка был в трех метрах от реки, скрылась за деревьями.
        Савка выпрямился, нащупал ногой обрывистый берег и сполз вниз, но тут же выпрыгнул обратно: откуда-то с вершины холма долетел первый удар колокола. Секунду повибрировав в воздухе, он растаял. Эхо откликнулось на него тихим стоном.
        Савка замер. Холодная испарина выступила у него по всему телу.
        Второй удар колокола упал сверху и расплылся над замершей в страхе рекой.
        Савка почувствовал, как кожа у него сжалась и покрылась бугорками, будто на него вылили ведро ледяной воды. Ноги сами попятились, потянули его назад, но он пересилил себя и, стуча зубами, снова спустился по берегу в реку. Вода была теплой, она успокаивала, и третий удар колокола уже не показался ему таким оглушающим.
        Стараясь не плескаться, Савка добрел до другого берега, забрался по травянистому склону и остановился, прижавшись спиной к шершавому стволу сосны.
        Снова ударил колокол. Савка повернулся лицом к черной громаде жальника и, цепляясь за кусты вереска, побежал вверх по склону навстречу густому тягучему звону, лившемуся с холма. У надгробного камня Вавилы Сошкина Савка передохнул. Но колокол ударил еще раз и подстегнул его.
        Наконец подъем кончился. Савка очутился на вершине холма. Здесь и днем стоял полумрак от густого полога сосновых ветвей. А сейчас тьма на холме была непроглядной. Деревья росли сплошняком. Казалось, сквозь них нельзя протиснуться. Куда бы Савка ни протягивал руки,  — всюду он натыкался на могучие стволы. Пришлось остановиться.
        Широко открыв глаза, Савка присел на корточки и ждал. Он был уверен, что и человек, и колокол находятся где-то рядом, в нескольких шагах. Савка дышал ртом, чтобы случайно не чихнуть. Он весь превратился в слух.
        Но заговорил не колокол. Сверху, с неба, раздался знакомый мальчишеский голос:
        — Тятя? Спускаюсь!..
        А с земли рядом с Савкой прозвучал грозный ответ:
        — Я те спущусь!.. Еще три раза вдарь для верности!.. Слышишь? Начинай!
        Где-то в вышине зашумело, словно кто-то тяжелый прыгнул с сука на сук. Затем ударил колокол.
        Не успел отзвучать последний отголосок, как Савка все разгадал и пустился наутек. Теперь он не думал об осторожности. Лишь бы скорей унести ноги, добраться до ребят, до деревни, а там…
        — Стой!  — обрушилось сзади на Савку, и какой-то металлический предмет, с легким звоном задевая за кусты, пролетел мимо и ударился в землю.
        «Топор!» — мелькнула у Савки мысль. Он вильнул вправо, наткнулся плечом на дерево и упал. Чей-то каблук вдавил его колено в землю, сильная рука схватила за шею пониже затылка, приподняла и поволокла в сторону. От пронизывающей боли Савка потерял сознание. Потом оно прояснилось. Его все еще волокли куда-то по колючим кустам. Секундная остановка… Опять звякнуло лезвие топора… И последнее, что он услышал,  — испуганный женский крик:
        — Что вы делаете!
        Затем Савка полетел в пропасть и лишь краешком глаза заметил в стороне между деревьев смутную фигуру женщины.

* * *

        А Кузька с Павлухой в это время выполняли приказ — терпеливо ждали своего командира. Правда, они лежали уже не на том месте, где оставил их Савка. Первый удар колокола так их напугал, что они опрометью бросились от реки и пробежали без оглядки метров триста. Здесь в них заговорила совесть. Они остановились, улеглись в траве и при каждом ударе колокола сжимались в комочки, но больше не отступали ни на шаг.
        Им чудились крики с жальника. До них доносился шумок из деревни, и они поняли, что кое-кто из атитевцев проснулся и вышел на улицу. Но между собой Кузька и Павлуха не разговаривали. Потрясение было слишком большим. Оно обессилило ребят. Они только и могли молча лежать и ждать. И они ждали, пока небо на востоке не прояснилось. Гаркнул петух. И, как в сказке, ребята очнулись от петушиного крика.
        — Что же это? А?  — спросил Кузька.  — Пропал ведь…
        Павлуха встал, посмотрел в сторону жальника. Хмуро высились на холме темно-зеленые с просинью вековые сосны. Ни души. Загадочно голубела подернутая туманной дымкой гладь омута.
        Ребята посовещались и пошли в деревню — прямо к избе Ефимихи…

* * *

        Еще не было и половины седьмого, а на лужайке у полусгнившей бани деда Алеши стал собираться народ. Петр Ефимов рассчитал правильно. Несмотря на то, что многие второй раз слышали ночью звон с жальника, говорили об этом неохотно, да и то только бабы. Уж очень ярко, приветливо светило солнце, и слишком много людей было вокруг, чтобы серьезно толковать о колдовских колоколах. Зато другой вопрос обсуждался во всех деталях.
        Дед Алеша, которого мучила бессонница, видел на зорьке, что Троицын запряг свою лучшую лошадь, погрузил на телегу какие-то мешки и вместе с Минькой тайком уехал из деревни. По всему было видно, что Троицыны собирались в дальнюю дорогу. Об этом и разговаривали мужики, ожидая, когда появится Петр Ефимов и откроет собрание.
        — Может, от колхоза сбежал!  — предположил дед Алеша.  — Троицын — он его, как черт ладана, боится!
        — А ты не боишься?  — с усмешкой спросил кто-то из мужиков.  — Отберут твою баню — будешь знать! Придется париться в печке!
        — Там напаришься!  — вмешался другой.  — Она у него топится раз в году!
        Кругом рассмеялись. Но дед Алеша не обиделся.
        — А чего колхоз?  — сказал он.  — Мне его бояться нечего! Даже наоборот! Вот попомните мое слово — все там будем! Да еще как заживем! Только не время сейчас — переждать требуется! Сумление колокола навели… Неспокойно стало… А в колхоз надо с чистой головой лезть!
        — Как в петлю?  — послышался чей-то голос.
        — В петлю и с грязной сойдет!  — нашелся дед.  — А колхоз — дело доброе… Русский мужик как драться,  — так скопом, а как работать,  — так по одному! А я понимаю, что и работать скопом ловчее будет!
        — Особо с тобой!  — ответил тот же голос.
        Этот спор длился бы еще долго. Страсти только разгорались. Но вдруг притихли бабы. Невольно умолкли и мужики. Те, кто сидел, вскочили на ноги. И все увидели Петра Ефимова. Он шел по тропке от реки и нес кого-то на руках. Сзади понуро брели Кузька и Павлуха. Чем ближе подходили они, тем тише становилось в деревне. Не шелохнувшись, стояли люди, чувствуя, что случилась беда.
        Петр с желтым, без кровинки, лицом вошел в толпу с сыном на руках. У Савки глаза были закрыты. На губах лопались розоватые пузырьки — он дышал.
        Не глядя ни на кого, Петр сказал чужим, лишенным всякого выражения голосом:
        — Сходите — принесите учительницу… Ребята покажут…
        Он на мгновение приостановился, обвел людей горячим сухим взглядом, в котором была и боль, и ненависть, и жалость, и добавил, сдерживая рвавшийся из горла крик:
        — Неужели, чтобы сделать всем добро, надо жертвовать самыми лучшими людьми и сынами своими? Неужели вы не в силах понять, где правда, где счастье?.. Каких еще уверений ждете вы от меня?
        Под его жгучим взглядом виновато опускались головы…

* * *

        Телега, весело погромыхивая на ухабах, быстро приближалась к Атитеву. Была уже осень. Поля сбросили желтую гриву хлебов. Поредела листва в лесу. Зеленое море посветлело, и только сосновая шапка на жальнике по-прежнему темнела сочной густой зеленью.
        Савка не отрываясь глядел на эту шапку.
        — Сегодня же залезу на ту сосну, где колокол!  — сказал он.
        Петр Ефимов перекинул вожжи в левую руку, правой обнял сына.
        — А что врач сказал? Ребра срослись, нога — тоже, но годик надо воздержаться от всяких выкрутасов! Понимаешь? И к тому же — лезть на сосну незачем: колокола там нет.
        — А где он?
        Петр посмотрел на часы.
        — Сейчас услышишь.
        И точно — через несколько секунд ударил колокол.
        — Час!  — сказал Петр.  — В колхозе обед объявили… Колокол теперь около правления привешен — народу служит, а не бандитам! Да!.. Я ведь тебе еще одну новость не рассказал… Когда окончилось следствие, приехали ученые и установили, что колокол очень старый — он пролежал в омуте несколько веков. Кулаки случайно его нашли, вытащили и приспособили на сосне.
        — А камень на жальнике?  — спросил Савка.
        Петр вдруг резко натянул правую вожжу. Лошадь свернула с дороги в поле.
        — Заедем! Сам посмотришь!..
        Странное чувство испытал Савка, увидев омут и жальник. Все, что здесь произошло с ним ночью, казалось далеким-далеким сном. И в то же время он отчетливо помнил каждую мелочь. Вот тут он перешел речку, там стоял у сосны, а чуть повыше — сидел у надгробного камня.
        Теперь это многопудовое надгробие возвышалось над кустами вереска, а рядом белел шестигранный обелиск. К нему вела тропинка, которой раньше не было. Она начиналась у лавинок, перекинутых через реку. Они тоже появились уже после той страшной ночи.
        Савка с отцом подошли к обелиску. На медной доске значилось: «Анна Ивановна Петрова. 1905 -1929. Самое большое счастье — отдать жизнь народу».
        Последняя фраза была взята с надгробной плиты Вавилы Сошника. Ею кончалась надпись на древнем камне, который лежал на высоком гранитном постаменте рядом с обелиском.
        Долго отец с сыном стояли у памятников. Сквозь навернувшиеся слезы Савка видел обелиск смутно, расплывчато. Он напомнил ту белую стройную фигуру молодой женщины, которая бросилась Савке на помощь, спасла его, а сама погибла.
        Печальные воспоминания прервала ритмичная дробь барабана. Савка обернулся. На холм по тропинке гуськом поднимались ребята. Нет, не просто ребята! Пионеры! У всех алели на шее красные галстуки. Впереди шел Павлуха. Он был серьезен и важен. Повернув голову через плечо, Павлуха скомандовал:
        — Отря-ад! Стой! Ать-два! Смирно!
        Вскинув руку над годовой, он отрапортовал, обращаясь к Савке:
        — Товарищ председатель совета отряда! За время вашего отсутствия разоблачение кулаков завершено! Преступники пойманы и понесли наказание! Могила Анны Ивановны каждый день навещается первым пионерским отрядом Атитева! Разрешите передать командование отрядом! Команду сдал — член совета отряда Павел Соколов!
        — Команду принял!  — смущенно ответил Савка и, подпрыгнув от избытка чувства, бросился к ребятам.
        Строй смешался. Савку окружили со всех сторон, и он пропал в толпе мальчишек и девчонок.

        Митькин ликбез

        В конце пионерского сбора Митька Круглов — председатель совета отряда — постучал стеклянной пробкой по графину с водой, выждал, когда утихнет гомон, и сказал, для путей важности растягивая слова:
        — Последний вопрос… Кто хочет записаться в ячейку друзей ОДН?
        Пионеры хорошо знали десятки обществ и организаций, носивших странные названия, составленные из начальных букв нескольких слов, но об ОДН никто еще не слышал.
        — Это что?  — крикнул чей-то голос.  — Организация для несовершеннолетних?
        — Нет!  — ответил Митька и, сделав паузу, расшифровал новое название: — Это общество «Долой неграмотность». В городе открываются ликпункты, то есть пункты по ликвидации неграмотных.
        — Там что, их будут тово — ликвидировать, как класс?
        Вслед за шутливым вопросом по комнате пронесся хрип, будто кого-то душили в задних рядах.
        Ребята рассмеялись. Но Митька не любил такие шутки.
        — Эй, хрипун!  — крикнул он.  — Ты тоже был неграмотный, а жив остался! Ликвидировать, то есть научить читать и писать. Сейчас это самое главное!.. Даю подумать до завтра, а завтра чтоб было ясно, кто друг ОДН, а кто против!
        — А бабушку учить можно?  — спросил тоненький голосок.
        — Хоть прабабушку!  — отозвался Митька.  — Условия такие: либо приходить на ликпункт и там помогать учителям проводить занятия, либо найти неграмотного и учить его на дому. К десятой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции каждый пионер должен ликвидировать хотя бы одного неграмотного!
        После этой убедительной речи все оказались в числе друзей ОДН. Одни предоставили себя в распоряжение ликпунктов, другие сообщили фамилии неграхмотных, с которыми будут проводить индивидуальные занятия.
        — Учтите!  — предупредил Митька.  — Проверка — в октябре. И если ваши ученики не смогут прочитать передовицу «Правды»…
        Чувствуя, что малость перехватил, он закруглился:
        — В общем головой отвечаете!
        Сам Митька вначале решил пойти в ликпункт, но все сложилось совсем по-другому.
        Вечером, когда он изучал походы Александра Македонского, пришла соседка Акулина Степановна Голосова, а попросту — Акуля-судомойка. Митька краем уха услышал ее разговор с матерью.
        — Марьюшка!  — робким, извиняющимся голосом спросила Акулина Степановна.  — Митрий-то твой дома?
        — Дома, дома!  — добродушно ответила мать.
        — Покличь-ка его, милушка! Письмо вот пришло… Прочитать бы надо… А может, ты сама?
        Наступила пауза. Вероятно, мать взяла письмо и рассматривала его. А Митька в это время раздумывал, нельзя ли использовать подвернувшийся случай.
        — Больно почерк мудреный,  — донеслось до него из кухни.  — По печатному я бы тебе прочла, а тут сплошные кривулины — без Митьки не обойтись!
        В словах матери звучала скрытая гордость за сына. Митька почувствовал прилив сил и, не дожидаясь, когда его позовут, вышел на кухню.
        — А как же ты раньше письма читала, тетя Акуля?  — спросил он.
        — А писем-то, сынок, и не было ни одного. Первое, вот, пришло. Писать некому…
        И Акулина Степановна вдруг прослезилась. Так плачут, когда вспоминают давно пережитое горе, с которым уже успели смириться.
        — Жили бы сынки,  — писали бы… А так… Мир велик, народу много, а до нас никому дела нет…
        Митька знал, что сыновья Акулины Степановны пропали в гражданскую войну. У него мелькнула мысль: что, если письмо от одного из них! Митька порывисто протянул руку к распечатанному конверту. Акулина Степановна догадалась, чем вызвано это радостное нетерпеливое движение.
        — Нет, сынок! Я хоть и не могу читать, а чую сердцем — не от них. Восемь лет минуло — косточки и те погнили… От кого письмо,  — ума не приложу.
        Митька взял конверт, вытащил перегнутый пополам листок, прочитал про себя верхнюю строку: «Почтеннейший Карп Федотович и уважаемая Акулина Степановна…» Так сын не напишет. Письмо больше не интересовало Митьку.
        — От знакомых,  — определил он.  — Можно не торопиться. Хочешь, тетя Акуля, я так сделаю, что ты сама письмо прочитаешь?
        — Это как же?  — удивилась женщина.
        — А так! Сейчас всех неграмотных будут ликвидировать. Каждый пионер обязан кого-нибудь ликвиднуть! Вот я, например, возьму и научу тебя! С азбуки начнем: а, бэ, вэ… Слыхала?
        Акулина Степановна улыбнулась недоверчиво и пошутила:
        — Почему на меня на одну такая напасть? Ты уж и моего Карпа Федотыча не забудь — он тоже грамотей великий: расписывается крестами.
        — Могу и его!  — обрадовался Митька.  — Это даже лучше — сразу двоих ликвидирую!
        — Ты не глумись над старшими!  — строго сказала мать.  — Читай письмо!
        — А я ничего!  — ответил Митька.  — Я серьезно! Им же польза — лезут в письма всякие чужие, а там секрет какой-нибудь! А я месяц похожу к ним вечерами — и научу читать!
        — Приходи, приходи, сынок!  — примирительно произнесла Акулина Степановна тоном, которым успокаивают капризного ребенка.  — А секреты… Какие у нас секреты! Давай-ка прочитай письмецо-то!
        И Митька начал читать: «Почтеннейший Карп Федотович и уважаемая Акулина Степановна. Пишет вам Лука Самохин. Извещаю, что сижу в местах весьма отдаленных — замаливаю грехи. Половину отмолил, кажется. Еще пять лет осталось, а там выйду подчистую. Но не о себе пишу — пишу о сынах ваших. Хочу прояснить вам их судьбу. Как ни прискорбно, но вынужден сказать правду. Убегали они от деникинцев и попали под копыта красных конников. Те и порубали их. А я тогда уцелел, зато сейчас… И все потому, что в смутное время жизнь свою спасал, как умел.
        Помнится мне, что остался у вас сундучок со старыми, ненужными бумагами. Так выкиньте их в печку. Ни мне, ни вам они не пригодятся. А бывшему хозяину нашему — Сахарнову — по земле русской больше не хаживать. Так что и ему они ни к чему. К сему Самохин».
        Письмо растревожило материнское сердце. Хотя в душе Акулина Степановна давно похоронила сыновей, прямое слово о их гибели все же заставило ее снова пережить горечь утраты. Всхлипывая и причитая, она ушла.
        — Кто это Самохин?  — спросил Митька у матери.
        — Приказчик был такой… Зверюга! Правая рука заводчика Сахарнова.
        — А откуда же он тетку Акулю знает?
        — Она посуду на кухне у Сахарнова мыла, а Карп Федотыч в кухонных мужиках ходил. Потому и знает их Самохин. Но они люди порядочные — не чета этому прохвосту…

* * *

        Акулина Степановна и Карп Федотович Голосовы жили на первом этаже в отдельной комнате с темной прихожей. По старинке эту квартиренку называли дворницкой. Ее когда-то занимал дворник.
        Карп Федотович работал извозчиком в конторе «Гужтранс». Акулина Степановна и после революции не сменила свою немудреную профессию — мыла посуду в столовой.
        Детство и молодые годы прошли у них на задворках богатого особняка заводчика Сахарнова. Их родители — бывшие крепостные — тоже жили, как говорилось, «в услужении» у Сахарнова, но не у того, которого вышвырнула из России революция, а у старика, умершего в 1905 году. Богатое наследство перешло молодому Сахарнову. Вместе с наследством получил он целый штат слуг. Были среди них Акулина Степановна и Карп Федотович с двумя сыновьями. Молодой заводчик не стал ломать порядки, заведенные отцом. Все слуги остались на прежних местах, а подростков, когда им исполнилось тринадцать лет, Сахарнов послал работать на свой завод.
        Акулина Степановна и Карп Федотович по своему положению подчинялись и повару, и горничным, и дворецкому. Но были они людьми какого-то особого характера — прямыми и честными, без того подлого угоднического душка, которым обычно пропитываются многие слуги. Одни ненавидели их за это и боялись, другие, наоборот, уважали. Сам Сахарнов выделял их, называл потомственными слугами и по большим праздникам им первым вручал подарки.
        Неграмотные, всю жизнь прожившие за забором барского особняка, они знали лишь один долг — честно выполнять свое дело. И Сахарнов, хитрый, по-своему умный человек, всячески поддерживал в них это чувство.
        После революции Акулина Степановна и Карп Федотович вспоминали о бывшем хозяине без злобы и ненависти. Жизнь у них изменилась к лучшему, но не так резко, чтобы старое казалось страшным сном. Они также много работали, по-прежнему были честны и откровенны, и никто за их прошлое не приклеил им презрительную кличку барских холуев. В 1918 году их поселили в бывшей дворницкой. Здесь они пережили деникинщину. Здесь оплакивали пропавших сыновей, пытавшихся бежать из города. Здесь в последний раз виделись с Самохиным, который притащил им сундучок с бумагами, небрежно бросил его в угол и сказал:
        — Тут ведомости по выдаче получки. Похраните! Вы самые верные люди. Хочу быть чистым, чтобы любой власти доказать, что к моим пальцам не прилипло ни копейки.
        Когда части Красной Армии неожиданным ударом выбили деникинцев из города, в дворницкой побывали незнакомые люди. Они интересовались заводом, Сахарновым. Карп Федотович вытащил из-под кровати сундучок, рассказал о приходе Самохина, предупредил:
        — Смотреть — смотрите, а взять не дам. Человек доверил. Нехорошо получится.
        Гости полистали ведомости и финансовые отчеты, пересмотрели кипу накладных и стопку деловых писем. Это была часть заводского архива за 1916 год.
        — Все?  — спросили у Карпа Федотовича.
        — Все!  — ответил он и так посмотрел на людей, что они и не подумали усомниться в его честности.
        — Складывай обратно,  — сказал один из пришедших.  — Будет холодно — протопишь печку.
        Но бумаги в печку не попали. Не такие Голосовы были люди, чтобы выкинуть оставленные им на хранение документы. О сундучке забыли, и только неожиданное письмо Самохина напомнило о нем, да и то не сразу. Акулина Степановна поплакала два дня по сыновьям и лишь на третий рассказала мужу о том, что Самохин разрешил сжечь бумаги.
        — Сжечь…  — недовольно пробурчал Карп Федотович.  — Легко сказать… Люди писали, трудились…
        — Вот и мне это как-то не по душе,  — согласилась с ним Акулина Степановна.  — Мы с тобой единого слова за всю жизнь не написали. А тут книги целые настрочены — буковка за буковкой выведена. Старались — значит, нужно было!
        — Собирают их, а не сжигают!  — сказал Карп Федотович.  — Я намедни целый воз документов с разных учреждениев в архив пригнал. Подшитые приняли, а что навалом было,  — вернули. Сказали: пусть в порядок приведут. И предупредили, чтоб ни одна бумажка не пропала.
        — Так сдай ты и сундучок туда, в архив этот.
        — Пойми, о чем толкую!  — рассердился Карп Федотович.  — Не берут навалом! Надо разложить по порядку, номера проставить! Ты, что ли, их выставишь?
        — Старый, а горячий!  — упрекнула его жена.  — Я не выставлю. А позовем Митрия — сына соседского, он и выставит тебе, что хочешь!.. Сдадим — и руки освободятся. Добро, может, не велико, а все на совести лежит, заботы требует.
        Карп Федотович еще раздумывал над этим предложением, когда в дверь постучали и из темной прихожей вошел в комнату Митька. Он бы пришел и раньше, да понимал, что надо выждать несколько дней после письма с печальным известием.
        — Это я!  — бодро сказал он и с лукавым видом помахал в воздухе букварем.
        Акулина Степановна, конечно, не помнила про Митькину угрозу ликвидировать их неграмотность, а Карп Федотович вообще ничего не подозревал.
        — Видим, что ты!  — произнес он.  — Сам бы не пришел,  — пришлось бы звать. Как раз тебя тут вспоминали.
        — Раз я сказал,  — значит, приду!  — ответил Митька, гордый тем, что его ждали.  — У меня в отряде даром слов не бросают! Сказано — сделано! Месяца не пройдет, а вы уже читать начнете. Сначала по слогам, а потом будете не хуже чтеца-декламатора шпарить!
        Карп Федотович ничего не понял. Акулина Степановна всплеснула руками и ахнула.
        — Да ты что это — в самом деле из нас грамотеев задумал сделать?
        — А то как же!  — загорячился Митька. Он уже догадался, что его ждали не для занятий по букварю.  — Сейчас всем неграмотным конец! Ликвидируют их! Ни одного темного человека не останется!
        — Ликвидируют,  — туда и дорога,  — сказала Акулина Степановна.  — Только ты нас, сынок, не неволь. Да и тебе — какой интерес с нами возиться? У тебя дружков целый город — с ними и играй-воюй!
        — Как же так, тетя Акуля!  — взмолился Митька, увидев, что лихим наскоком и страшным словом «ликвидация» ее не проймешь.  — Ведь ты сама сказала — «приходи, приходи!» Помнишь?
        — Я думала,  — пошутил ты. И сама пошутила… За добро твое спасибо и за заботу тоже. Но лучше ты нам в другом помоги — поставь номерки на бумагах.
        Митька даже покраснел от волнения. Он успел нахвастать ребятам, что ликвидирует сразу двоих неграмотных. Отступать было некуда, и он переметнулся на Карпа Федотовича.
        — Дядя Карлуша! Послушай хоть ты меня! Сам посуди: письмо пришло — надо бежать к соседям, ответ писать — опять беги, номерки поставить — снова проси, кланяйся! Разве это жизнь? Да я вас за месяц… Вы у меня не то что номерки — стихи писать сумеете!.. И потом — слово же я дал!.. Всем растрезвонил, что двоих ликвидирую!.. Ну что вам стоит?
        Карп Федотович был большой добряк. Не любил он огорчать людей. К тому же он надеялся, что через пару вечеров мальчишка поостынет и все прекратится само собой.
        — Ладно, мать!  — сказал он.  — Пусть Митрий поучит нас маленько, авось умнее станем.
        Он притянул к себе Митьку, усадил его за стол рядом с собой, добавил:
        — А насчет номерков — уважь нашу просьбу! Когда мы еще сами до этой мудрости дойдем…
        Митька отбарабанил на столе ликующую победную дробь, профанфарил губами сигнал сбора и, вспомнив входившее в моду словечко, объявил:
        — Ликбез считаю открытым!.. А с номерками!.. Да я вам, хотите, все стены цифрами разрисую — от единицы до триллиона! Только не захотите! То ли дело самим писать: семь, двести, тысяча сто двадцать!..
        Митька окончил первый класс пять лет назад и уже забыл, с чего начинались первые уроки в школе. Когда Акулина Степановна и Карп Федотович придвинули стулья к столу и, как настоящие ученики-первогодники, смущенно уставились Митьке в рот, он растерялся, покраснел и спросил:
        — Неужели вы ни одной буквы не знаете?
        Карп Федотович понял, что молодой неопытный учитель попал в затруднительное положение, и пришел к нему на помощь.
        — Помню я букву «сы»,  — сказал он.  — Она над заводскими воротами стояла. Большая такая, с завитушками, а остальные маленькие — завод Сахарнова. Вот «сы» я и запомнил.
        Митька ухватился за эту букву. Он написал ее на чистом листке бумаги.
        — Такая?
        — Вроде «сы»,  — неуверенно произнес Карп Федотович.
        Митька написал еще три буквы: «а, л, о» — и пояснил:
        — А эти буквы — «а, лэ, о». Запомнили? А, лэ, о! Ну-ка, дядя Карлуша, прочитай, что из четырех букв получилось.
        Карп Федотович подвинул лист бумаги к себе и промычал:
        — Сы-а-лэ-о… Вроде нет такого слова…
        — Да сало это, дядя Карлуша! Просто — сало!.. А это? Совсем легко…
        Митька написал — «лоб».
        — Первая буква — «лэ», вторая — «о», третья — «бэ»… Ну?
        — Лэобэ,  — снова промычал Карп Федотович.  — Не по-русски что-то… Может, ты спутал — вместо русских французские буквы пишешь? Сахарнов и тот французскую грамоту не осилил, а ты нас…
        — Что ты все этого Сахарного суешь!  — вспылил Митька.  — Сахарнов, Сахарнов… Буржуй он и кровопивец! И вспоминать о нем нечего!
        — А что делать, коль вспоминается? Нам он зла не чинил,  — не грех и вспомнить.
        У Митьки даже дух захватило.
        — А, белые — это, по-твоему, что? А деникинцы? Они же из таких недорезанных буржуев и состояли!
        — Не путай!  — возразил Карп Федотович.  — Сахарнов как уехал в семнадцатом в Париж, так и живет там.
        Митька знал политграмоту. Его не так легко было сбить с толку.
        — Пусть в Париже! А деньги и оружие мог он посылать белякам? Мог! И посылал! Как пить дать — посылал!  — запальчиво выкрикнул он и, забыв о букваре, размахивая руками, обрушил на стариков все свои сведения о гражданской войне и вообще о классовой борьбе.
        Митьку возмутило миролюбивое, уважительное отношение стариков к Сахарнову. Еще больше разобиделся он, когда Акулина Степановна вставила свое материнское словечко.
        — Ты говоришь: «Сахарнов — кровопивец, Сахарнов — душегуб», а при нем наши сынки живы были!..
        — А я не верю этому письму!  — выпалил Митька.  — Врет Самохин! Не могли красноармейцы так просто — ни за что, ни про что порубать ваших сыновей!
        — Верь не верь, а нету их…
        Так в тот вечер урок русского языка и не состоялся.

* * *

        На южной окраине города стояли приземистые кирпичные цехи бывшего завода Сахарнова. После революции основное оборудование предприятия сохранилось в целости. А после того как в городе побывали деникинцы, все станки и машины исчезли. Но заводские строения, подсобные помещения, даже двери и рамы уцелели.
        К северной окраине города примыкал шахтерский поселок. Здесь картина была другая. Деникинцы сровняли с землей все наземные постройки. Что делалось внизу,  — никто не знал: шахты затопило водой. Смотрели в небо черные квадратные глаза бездонных главных стволов. Иногда из глубины заброшенных шахт доносились тяжкие вздохи, приглушенные всплески, бульканье — это газ прорывался сквозь толщу воды или рушилась где-нибудь порода.
        В зимнюю непогоду, а то и летом темными ночами старые шахты становились ловушками. Собьется с дороги пеший или конный и — глядишь — пропал человек: набрел в темноте на бывший ствол и сгинул. Были несчастные случаи и с ребятами: заиграются, задурят у опасного, и потому привлекательного места, а к вечеру плачет-надрывается безутешная мать, кляня все на свете.
        После одного такого случая пионерский форпост школы решил выявить опасные места и обнести провалы изгородью. Часть учителей согласилась помочь ребятам. Преподаватель географии предложил воспользоваться походами за город и провести занятия по топографической съемке местности. Пионеры разбились на партии: одни составляли карту пригородного района, отмечали на ней колодцы-ловушки, а другие, вооружившись пилами и топорами, заготовляли колья, жерди и строили изгороди.
        Больше месяца работали ребята. Увлеклись, но и про неграмотных не забывали. Конечно, бродить по степи, снимать карту местности, заглядывать в таинственную глубь колодцев интереснее, чем следить, как неумелые пальцы выводят кривые буквы алфавита. Но у Митьки от дела не отлынишь. Он и сам не пропускал занятий с Голосовыми и других проверял строго, придирчиво.
        Первые неудачные уроки давно остались позади. Митька нащупал линию, которой он и придерживался, чтобы приохотить стариков к азбуке. Одержал он и еще одну победу — уговорил Карпа Федотовича самому заняться разбором и нумерацией бумаг Самохина. Специально для этого Митька несколько вечеров посвятил цифрам. Они дались легче, чем буквы.
        Карп Федотович уже мог прочитать по складам такие слова, как «ведомость», «отчет», «накладная», разобрать дату на документе. Чудно ему было возиться с бумагами. Он улыбался в бороду и приговаривал:
        — Ай да Митрий! Ведь научил, шельмец, а! Такие пни осиновые расколол!
        Посмеивалась и Акулина Степановна, глядя, как он таращит глаза и шепчет бесцветными губами:
        — «На-клад-на-я… Пятнадцатого третьего шестнадцатого года». Тебя, значит, сюда, голубушка,  — в эту стопку, в правую! Та-ак… А тут? Ве-до-мость… Влево ступай!..
        Хуже было с письмами и другими бумагами, не имевшими определенного названия. Карп Федотович откладывал их для Митьки. Опытный архивный работник рассортировал бы все документы часа за три, а Карп Федотович за вечер успел расчистить сундучок лишь на четверть. Но Митька на следующий день остался доволен успехами старика. Бумаги были разложены правильно и, главное, в строгом календарном порядке.
        — А с этими слепышами не сладил,  — признался Карп Федотович и протянул пачку бумаг без названия.
        Митька небрежно полистал их, раздумывая, как бы избавиться от чтения всяких скучных докладных, запросов и ответов. Но вдруг одна бумажка привлекла его внимание. Она что-то напомнила ему. На чистом листе раскинулся подковой ряд кружочков. Одни были светлые, другие заштрихованы. У каждого заштрихованного кружочка стояли восклицательные знаки. Митька впервые видел эту бумагу, и все же она почему-то казалась ему знакомой. Он вертел ее и так и сяк, пока, наконец, в памяти не всплыла такая же подкова. Только состояла она не из кружочков, а из крестиков, которыми ребята на своей карте обозначили заброшенные шахты.
        В любом мальчике сидит разведчик.
        Куда девалось Митькино равнодушие к бумагам! Он сам вызвался помочь Карпу Федотовичу и просидел со стариком весь вечер, разбирая оставшиеся в сундучке документы. Но старался он напрасно: ничего нового обнаружить ему не удалось. Он простукал стенки сундучка, осмотрел дно и разочарованно сказал:
        — Все!
        — А ты что, золото надеялся здесь найти?  — шутливо спросил Карп Федотович.
        Митька не ответил.

* * *

        В пионерском отряде находка Митьки вызвала большой интерес. Ребята долго сличали свою карту с неизвестной бумажонкой. Сомнения быть не могло: крестики на карте и кружочки на листе бумаги, найденном в сундучке, обозначали одно и то же — заброшенные шахты.
        — Учтите!  — произнес Митька таинственным шепотом.  — Сундучок принес Самохин. А он — гад! Сейчас сидит, как контра! Тут такие вещи можно раскопать!..
        Митька присвистнул, а у ребят сперло дыхание от предчувствия чего-то захватывающего.
        — Пошли?  — сдавленным от волнения голосом предложил кто-то.
        — Куда?  — спросил Митька.
        — К шахтам!
        — К каким шахтам? Вон их сколько! Выбрать надо!
        Ребята опять склонились над бумагой, рассматривая кружочки.
        — Белый кружок — значит, пусто!  — определил Митька.  — А где заштриховано,  — там что-то есть. И еще эти восклицательные знаки… Они тоже со смыслом поставлены! У всех кружочков по одному, а у этого — третьего слева — целых три! Начнем с этой шахты?
        В этот день газеты принесли тревожные известия: Англия разорвала дипломатические отношения с СССР. В городе было неспокойно. На предприятиях шли митинги. За низеньким забором, огораживавшим двор фабрики, собралась толпа работниц в красных платках. У входа в кирпичное трехэтажное здание стоял на груде ящиков пожилой мужчина и, размахивая зажатой в руке кепкой, выкрикивал фразу за фразой:
        — Вихри враждебные снова веют над нами, товарищи! Снова зашевелились акулы и гиены капитализма. Нам грозят! Нас хотят запугать!
        Ребята, которые с веревками и лопатами направлялись к шахте, невольно прислушались и подошли к ограде.
        — Но это не выйдет!  — кричал оратор.  — Они надеются, что мы не справимся с хозяйственными трудностями! Напрасная надежда! Посмотрите вокруг — много ли осталось бездействующих фабрик и заводов? Единицы, вроде завода Сахарнова! Но пусть он не злорадствует! Рабочие руки вдохнут жизнь и в эти начисто опустошенные цеха! Пусть он подавится вывезенным с помощью деникинцев оборудованием! Мы уже приступили к восстановлению шахт! Скоро дойдет черед и до завода!
        — Зд?рово кроет!  — сказал один из пионеров.
        Митька стоял нахмурив лоб. Он думал. Речь оратора натолкнула его на правильную мысль. Разрозненные факты выстроились вдруг в одну логическую цепочку. Митька повернулся к ребятам, фасонно выставил вперед правую ногу, заложил руки за спину и сказал спокойно, с достоинством:
        — Верно он тут о заводе говорит. Заработает завод. Скоро! И пустим его мы!
        Не успели удивленные ребята раскрыть рта, как Митька крупно зашагал по улице, ведущей в шахтерский поселок. Ребята нагнали его и набросились с недоуменными вопросами. Митька солидно покашлял и произнес:
        — Ну что, следопыты? Неужели не ясно? В шахтах спрятаны станки. Мы их достанем и пустим завод.
        Сначала все замолчали, а потом окружили Митьку. Ему пришлось остановиться.
        — Стоять будем?  — иронически спросил он.  — Долго? Ирония не подействовала. Никто не тронулся с места.
        Пионеры требовали объяснений.
        — Что объяснять?  — тянул за душу Митька.  — Грудной ребенок и тот догадается!.. Самохин — кто? Управляющий заводом. Что он в городе делал, когда деникинцы здесь были? Оборудование прятал. Где? В шахтах,  — на то и план составлен, чтобы не забыть, в каких. Думал вернуться вместе с Сахарновым!

* * *

        Оратор на митинге сказал про шахты не для красного словца. К их восстановлению уже приступили. Прежде чем откачивать воду, было решено выяснить, которые из них лучше сохранились. В поле за городом раскинули палатки. Сюда прибыла группа водолазов. Подвезли помпы и прочее снаряжение. Старые шахтеры указали самые богатые шахты. С них и начали обследование.
        Когда мальчишки подошли к шахте, отмеченной Самохиным тремя восклицательными знаками, они увидели, что построенная ими изгородь разломана, а над черным зевом главного ствола установлен помост. На нем высилась помпа и лежали мотки толстой веревки. Из палатки, выросшей в пяти метрах от помоста, раздавались голоса.
        Ребята остановились пораженные.
        — Никак опоздали!  — сказал Митька упавшим голосом.
        В это время из палатки показалось толстое неуклюжее чудовище. Если бы не нормальная человеческая голова и не лицо — веселое, доброе, ребята бы испугались. Им еще никогда не приходилось видеть водолаза. В толстом бледно-зеленом резиновом комбинезоне, с непомерными богатырскими плечами, он казался обитателем другой планеты. Но улыбка у него была земная, располагающая… Блеснув белыми зубами, он спросил у оторопевших ребят:
        — Испугались?
        — Как бы не так!  — задористо ответил Митька.  — Вырядился в резину и думает, что испугал! Не маленькие…
        Из палатки вышли двое мужчин в обыкновенной одежде. Они тоже заулыбались, увидев живописную группу ребят, увешанных мотками веревок, с лопатами и ведрами в руках.
        — Это еще что за кладоискатели?  — произнес один из мужчин.  — Куда вас несет, братия-шатия?
        — Мы не братия!  — не очень любезно отозвался Митька.  — Мы — отряд. Я — председатель! А куда идем,  — вас забыли спросить!
        — Ты не ершись, председатель!  — усмехнулся мужчина.  — Учись правильно докладывать, когда старший спрашивает. Вот так!..
        Он вытянулся по команде «смирно» и отчеканил сипловатым голосом:
        — Группа водолазов выполняет специальное задание. Работы проходят нормально. Приступаем к обследованию шахты номер девять. Докладывает старшина Бобров.
        Митька смутился. Не каждый день выслушивал он доклады водолазных старшин.
        — А девятая — это которая?  — спросил он, невольно подтягивая ремень.  — Эта?  — Он указал на черневший рядом провал.
        — Так точно!  — рявкнул Бобров.  — Разрешите приступать?
        Митька совсем смутился и махнул рукой.
        — Есть!  — выпалил старшина.  — По места-ам!
        Бобров любил мальчишек и умел с ними обходиться. Пока водолаз с помощью товарища заканчивал подготовку к спуску, старшина успел сдружиться с ребятами настолько, что Митька раскрыл ему тайну, которая привела пионеров к шахте номер 9.

* * *

        Первый водолаз, спустившийся в затопленную шахту, побывал только в колодце главного ствола. Он достиг самого дна и не нашел никаких боковых отводов. Годы сделали свое разрушительное дело. Обшивка колодца сгнила. Набухшая, пропитанная водой порода постепенно сползла вниз и завалила нижнюю часть ствола многометровым слоем земли и камней. Состояние шахты было такое, что ее, вероятно, занесли бы в разряд не пригодных к дальнейшей эксплуатации. Но Бобров верил высказанным Митькой предположениям и решил сам спуститься пол воду.
        Его одели в водолазный костюм, и холодная черная вода сомкнулась над медным шлемом. Вверх поползли размытые, источенные водой стенки колодца. Уже на глубине пяти метров наступил полный мрак. Бобров зажег электрический фонарь.
        Даже для опытного, привыкшего ко всему водолаза спуск в затопленную шахту был и опасным и, главное, неприятным. Зажатая между четырех отвесных стен вода отличалась каким-то мертвым спокойствием. Ни света, ни движения! Ни рыбешки, ни водоросли!
        Бобров посветил фонарем вниз — свет потерялся в мрачной бездне. Он подняв фонарь — над головой нависали стены. Казалось, что они смыкаются где-то вверху, навсегда отгораживая водолаза от света и жизни.
        Пока старшина с опаской оглядывался, его нога, обутая в свинцовую тяжелую галошу, уперлась в какой-то предмет. Это был гнилой деревянный брусок, торчавший из стены. Под тяжестью водолаза брусок подался вниз, хрустнул и обломился. Бобров поспешно дернул за сигнальный конец. Спуск прекратился. И вовремя! Размытый, потревоженный сломавшимся бруском грунт пришел в движение. От стены беззвучно отделился большой кусок породы и, замутив воду, ринулся вниз. Старшину отбросило и прижало к противоположной стенке колодца.
        Минут пять водолаз висел неподвижно, окруженный непроницаемым облаком мути. Она оседала медленно. А когда вода успокоилась и стала прозрачной, Бобров увидел напротив себя большую глубокую нишу, перегороженную хаотическим нагромождением подпорок и досок. За ними темнела застоявшаяся зловещая вода.
        Старшина представлял устройство шахты и догадался, что случайный обвал открыл вход в штрек. Бобров оттолкнулся от стены и плавно опустился на пол ниши. Вода опять замутилась. Каждое неосторожное движение могло вызвать новый обвал. Заходить в затопленный штрек было очень рискованно. Но Бобров вспомнил разочарованные лица ребят, услышавших от первого водолаза неутешительные новости, и решительно шагнул в глубь ниши.
        Стараясь не задеть остатки крепи, старшина перебрался на другую сторону завала, образованного расщепленными досками и брусьями. Здесь штрек сохранился лучше. Кровля была цела. У стен ровными рядами стояли подпорки. Двумя зелеными ужами уползали вдаль рельсы. Пол штрека довольно круто уходил вверх.
        Пройдя вперед несколько метров, Бобров достиг поверхности воды. Под землей образовался воздушный колокол. Сжатый воздух мешал воде проникнуть в верхнюю часть штрека.
        Сделав еще несколько шагов, Бобров высунулся из воды по плечи и поднял фонарь в воздух. Светлый веселый лучик свободно заскользил по поверхности, ринулся куда-то вперед — в самую глубину сухой части штрека, лизнул какие-то металлические, тускло поблескивающие детали и запрыгал по ним. Потом свет фонарика выхватил из темноты две доски, сколоченные в виде креста и воткнутые в землю. Под досками белели кости. Их было много. Куда водолаз ни направлял узкий лучик фонарика,  — везде лежали останки погибших когда-то людей. А за этим подземным кладбищем ровными рядами стояли станки и машины…

* * *

        Пока Бобров находился в шахте, ребята лежали на краю деревянного помоста и, свесив головы, не спускали глаз с поверхности воды. Из таинственной глубины поднимались пузырьки воздуха. Они лопались с легким бульканьем. И казалось, что вода начинает закипать.
        Безостановочно работала помпа, нагнетая воздух в резиновый шланг. Водолаз, следивший за сигнальным концом, то и дело передавал приказания Боброва, посланные условными сигналами по веревке.
        — Трави!  — негромко, но отчетливо говорил он, и шланг с толстой веревкой полз вниз — в колодец.
        — Еще потрави!..
        Старшина Бобров уходил под водой дальше и дальше.
        А ребята все так же неподвижно лежали на краю помоста и следили за пузырьками воздуха. Вдруг они исчезли. Разбежались последние круги и вода успокоилась.
        — Никак он дышать перестал!?  — воскликнул Митька и вопросительно посмотрел на водолаза, следившего за сигнальным концом.
        Водолаз заглянул под пастил, выждал с минуту, подумал и объяснил:
        — Видать, нашел горизонтальную выработку… Влез в нее — вот пузырьки и пропали.
        И снова потянулись томительные минуты ожидания.
        Наконец Бобров дал сигнал поднимать наверх. Шланг, поблескивая на солнце мокрой резиной, пополз обратно. Мальчишки затаили дыхание, вглядываясь в замутившуюся воду. Вновь забулькали пузыри. Глазастый Митька первый заметил под водой какое-то движение: снизу что-то медленно всплывало на поверхность.
        — Иде-ет!  — заорал Митька.
        Но вместо круглого медного шлема из глубины показался грубо сколоченный крест. Ребята отпрянули назад.
        — Это еще что?  — удивился водолаз, взглянув на воду.
        Смачно чавкнул багор, впившись в доску, и крестовина очутилась на помосте. Нижний конец длинной вертикальной доски был заострен. Та часть, которая много лет находилась в земле, подгнила. Зато верх крестовины, густо покрытый затвердевшим от времени тавотом, сохранился хорошо. Под слоем засохшей смазки проступали буквы.
        Пока Боброва поднимали из темных глубин ствола и помогали ему спять водолазные доспехи, ребята успели разобрать всю надпись, нацарапанную карандашом на поперечине: «Я знаю, что вы придете, товарищи!  — так начиналось трагическое письмо, написанное на доске.  — Верю, что придете вы, а не деникинцы, не Сахарнов, хотя он и надеется на это… Нас было 27 человек. Всех захватили в плен под городом. Деникинцы заставили нас по ночам вывозить заводское оборудование и спускать его в шахты. Работами руководили Сахарнов и Самохин. Когда дело было закончено, всех расстреляли в этом штреке. Я был ранен и уцелел чудом. Но выхода нет: подъемное оборудование взорвано, подступает вода. Радуюсь, что станки и машины сохранятся для советской власти — они смазаны и не заржавеют. Прощайте, товарищи! Прощайте, отец и мать. Целую вас за Петра. Он уже отмучался. Черед за мной. Семен Голосов».

* * *

        Митька хотел сейчас же бежать с крестом к дяде Карпу и тете Акуле. Но Бобров рассудил иначе.
        — Это документ!  — мрачно сказал он.  — Обличительный документ! Его к делу приобщить надо… К делу о царской России…
        И деревянный «документ», извлеченный из затопленной шахты, попал к следователю, который срочно запросил из архива дело Самохина.
        Через несколько дней следователь пришел к Митьке в гости и принес фотографию крестовины с надписью. В тот же день вечером Митька после недельного перерыва снова появился у стариков Голосовых. И Карп Федотович впервые в жизни сам прочитал по складам письмо, написанное рукою сына. С тех пор старики навсегда вычеркнули из своей памяти фамилию Сахарнова.
        Вот, пожалуй, и вся история Митькиного ликбеза.
        В канун десятой годовщины Октября пустовавший целое десятилетие завод вновь задымил. Часть оборудования была уже поднята из шахт и перевезена на предприятие. Три цеха вступили в строй. А машины и станки все прибывали и прибывали на заводской двор.

        Бабкина аптека

        Беда стряслась на третью неделю после того, как в колхозе был построен большой скотный двор.
        Произошло это ночью. Сначала запылал один угол нового двора, потом второй. Коровы тревожно замычали. Колхозный сторож дед Федот выскочил из сараюшки со старой двустволкой. К нему от освещенного красноватым пламенем коровника метнулась высокая тень. Дед увидел занесенный над его головой топор и, зажмурив глаза, нажал сразу на оба спуска.
        Двустволка тявкнула и выбросила снопастый язычок огня. Тень замерла. Рука застыла на взмахе. Топор скользнул вниз. За ним рухнуло на землю грузное обмякшее тело. Старый Федот открыл глаза, мелко перекрестился и выкрикнул высоким старческим фальцетом, обращаясь к неподвижному телу:
        — Грязный ты был человек, Никодим Трофимыч! Грязно жил, грязно и помер! Да и меня под старость запачкал! Ты спроси — убил ли я когда хоть зайца! А тут настоящим убивцем стал!..
        Федот сплюнул на левую сторону и побежал к пылающему скотному двору. Одну за другой распахивал он широкие двери, и очумевшие от огня и страха коровы хлынули на волю.
        Вскоре село было на ногах.
        — Пожар! Пожа-а-ар!  — понеслось из края в край.  — Гори-и-им!
        Звякнули ведра. По освещенной заревом улице заметались фигуры. Все бежали к скотному двору. Зашипело и фыркнуло облачком пара от первого ведра воды, вылитой с крыши на пылающий угол коровника.
        Кто-то догадался выстроить людей в цепочку — от колодца к пожару.
        — Ведра! Ведра давай!
        Между вторым колодцем и горящим коровником выстроилась еще одна цепочка. Мелькали руки, плескалась вода, шипело пламя. Работали все, спасая колхозное добро. Только одна бабка Мотря сидела на крыше своего дома с мокрыми половиками в жилистых руках и крутила головой, провожая взглядом каждую искру.
        На бабку никто не обращал внимания, так же как и на труп застреленного Федотом поджигателя. Валялся он неподвижный и бесчувственный, будто не его руки облили керосином углы коровника и не его пальцы чиркнули спичку.
        Об убитом вспомнили под утро, на рассвете, когда огонь, уничтожив половину скотного двора, отступил и сдался.
        Вокруг трупа собрались черные от копоти, мокрые, измученные люди. Собрались не для того, чтобы поглазеть на убитого. С живым Никодимом Трофимовичем не было охотников встречаться, а с мертвым — тем более. Заставил подойти к трупу Захарка.
        Стоял он над мертвым отцом, а смотрел не на него, а на пожарище. Молчал. Молчали и колхозники.
        — Ушел от суда!  — произнес наконец кто-то.
        — Не ушел!  — возразил другой.  — Федот его правильно рассудил!
        — А что теперь с кулачонком делать будем? Один остался: ни матери, ни отца…
        Это говорили про Захарку. Но он не шевельнулся — точно не слышал.
        — А хоть бы такого отца у него и никогда не было!..
        Опять замолчали. Потрескивали остывающие обугленные бревна.
        — Захарка!  — раздался в тишине старушечий голос.  — Хочешь у меня жить? Как-никак, а есть у нас общая кровинка… Я за домиком твоим присмотрю, а ты старость мою согреешь. Сироты мы теперь с тобой оба.
        К Захарке подошла бабка Мотря, тронула его за рукав. Захарка вздрогнул, обвел запавшими глазами суровые насупленные лица колхозников. Никто не ответил на этот ищущий взгляд ни теплом, ни сочувствием. И Захарка поплелся за Мотрей, приходившейся ему теткой.
        — Хрен редьки не слаще!  — буркнул кто-то в толпе.  — Не в те руки идет парень!..

* * *

        Бабка Мотря в колхозе не состояла, но и свое единоличное хозяйство не вела. Жила на том, что принесут люди. А несли ей всякое: и яйца, и масло, и цыплят, и деньги иногда давали. Все зависело от нужды, гнавшей колхозников к старухе. Если болезнь не очень забирала в свои цепкие лапы, то и платили умеренно. А когда тяжко приходилось человеку,  — тут уж не жалели ничего.
        Больница была далеко — семнадцать километров лесной дороги. Ветеринар жил чуть ближе. А бабка Мотря находилась под рукой. Шли к ней по старой памяти и «с животом» и «с головой». Вели коров, переставших давать молоко. Несли детей, пылавших простудным жаром.
        Мотря никому не отказывала, бралась лечить всех и всё. Она шептала непонятные заклинания. Водила крючковатым пальцем вокруг пупка больного или вокруг сучка на деревянной переборке. Давала питье или траву для настоя. Водила на озеро к «заветной» осине: одних — в полночь, других — на утренней зорьке, по росе.
        Большинство людей выздоравливало. И коровы, хоть и не сразу, но постепенно опять начинали доиться. А если все же приходилось скотину резать, бабка сокрушенно говорила хозяйке:
        — Сила силу ломит! Знать, вороги твои посильней меня будут! Погляди вокруг да приметь, кто на тебя косо смотрит… Приметишь,  — мне легче будет в другой раз за тебя постоять.
        Колхоз пытался бороться с бабкой. Однажды в село приехал лектор из районного центра. Собрались колхозники в большой избе-читальне, послушали, как он разоблачал всяких знахарей, колдунов, шептунов. Говорил он убедительно, доходчиво. Но вдруг в середине лекции пятилетний Мишук, который сидел в первом ряду на коленях у матери, икнул — звонко, на всю избу, и не раз, а целой пулеметной очередью. Через минуту иканье повторилось и больше уже не прекращалось ни на мгновенье,  — давал себя знать горох, которым объелся малыш, побывав на огороде.
        В избе засмеялись. Лектор, закончив фразу о необходимости с любой болезнью обращаться к врачу, остановился. Мать Мишука зачем-то подула в открытый ротик мальчонки и сказала лектору:
        — Хорошо вам про больницу соловьем заливаться! А мне? Где она, больница-то? Что я, с сынишкой на руках за семнадцать верст потащусь?
        — В этом случае и без больницы обойтись можно,  — спокойно ответил лектор.
        Он взял со стола графин, налил в стакан воды и подошел к Мишуку.
        — Выпей глоточек!
        Мальчонка потянул губами воду, икнул, захлебнулся, закатился и посинел от безудержного кашля.
        Лектор растерялся. Испуганная мать вскочила с Мишуком, заспешила в сени, выкрикивая на ходу:
        — Чтоб вас разорвало! Лекари несчастные!..
        Хлопнула дверь. Люди подбежали к открытым окнам. Женщина выскочила за калитку и растерянно остановилась, прижимая к себе Мишука. А он то кашлял, то икал залпами, и все его тельце так и дергалось в ее руках.
        Тут как раз подвернулась бабка Мотря. Женщина с радостным криком бросилась ей навстречу. Мишук увидел старуху, о которой ходили по селу страшные слухи, испугался и перестал икать.
        Так были затоптаны зернышки разума, которые посеял лектор. Все, что он говорил после неприятного случая с Мишуком, воспринималось с насмешками и не доходило до сознания. Вера в бабку Мотрю не только не поколебалась, но даже укрепилась.
        У этой старухи и поселился Захарка — сын убитого кулака. Два дня мальчишка лежал на печи и хмуро смотрел в потолок, по которому сновали рыжие и черные тараканы. Бабка не тревожила его: молча подавала на печь миску с едой и краюху хлеба. На третий день она привела в избу покупателей богатого Захаркиного наследства, усадила их за стол, крикнула:
        — Захарка! Слазь! Слово твое требуется…
        Захарка слез. Тупо уставился на незнакомых людей.
        Бабка объяснила ему:
        — Продаем добро, твоим батькой, а моим двоюродным братцем нажитое… Подтверди, что согласие твое имеется.
        Захарка неопределенно махнул рукой, но его заставили взять карандаш и нацарапать свою фамилию на бумаге.
        — Та-а-ак!  — удовлетворенно протянул один из покупателей и подчеркнул Захаркину фамилию.
        У мальчика слезы брызнули из глаз. Он прыгнул обратно на печку и с головой укрылся полушубком. Ему не было жалко ни дома, ни скотины, ни утвари. Слезы лились потому, что он почувствовал бесконечное одиночество.

* * *

        Захарка почти не показывался на улице. После того, как разобрали и увезли его дом, односельчане и думать о мальчишке перестали. Только председатель колхоза, посылая плотников ремонтировать скотный двор, ругательски ругал убитого кулака и невольно вспоминал про существование Захарки. Мальчишка, как невидимая заноза, беспокоил его. «Осатанел, небось, от злости!  — думал председатель.  — Возьмет да и подбросит куда-нибудь красного петуха!»
        Но под этой думкой скрывалась другая, более глубокая и человечная. Понимал председатель, что жизнь у Захарки не сладкая, и ему было жаль мальчика. Разве он виноват, что родился в семье кулака? За что ему мучиться? Вырос бы — человеком стал, а у бабки Мотри человек не вырастет…
        Шел как-то председатель мимо избы-читальни, увидел на крыльце гурьбу мальчишек, и опять вспомнился ему Захарка.
        А мальчишки были увлечены важным делом. Нетерпеливо теребя красные пионерские галстуки, они смотрели на Никиту Храпова, который сидел на верхней ступеньке и говорил, водя пальцем по журналу:
        — Вторая буква «ры» и последняя «ры»… А всего семь букв. Тягач для сельскохозяйственных машин… Ну?
        — Тягач — это который тянет?  — спросил Вовка Дроздов и, получив утвердительный ответ, радостно воскликнул: — Рысак!
        — Глухой ты, что ли!  — рассердился Никита.  — Последняя буква! «Ры»! Понял?
        — Мерин!  — крикнул кто-то.
        — Сам ты мерин!  — отрезал Никита и повторил: — Вторая «ры» и последняя «ры»!
        — Стой, стой!  — опять обрадовался Вовка.  — Вторая «ры» и последняя «ры»… оратор!
        Председатель колхоза не вытерпел, расхохотался и подошел к ребятам.
        — Тягач — это машина такая,  — сказал он.  — Называется трактор. Вот вам вторая «ры» и последняя «ры»… Скоро трактор у нас будет. Он заменит всех рысаков и меринов… Что там еще в вашем кроссворде не разгадано?
        — Кроссворд весь!  — ответил Никита.  — А вот тут еще ходом коня задачка! Написано: «Прочти и запомни на всю жизнь». Что-то, видать, важное, а мы никак не осилим. Прочли два слова: «Человек человеку…», а дальше никак!
        — Ну-ка, дай!
        Председатель взял журнал, подумал, но не над задачей, а над тем, как бы половчее использовать подвернувшийся случай, потом сказал:
        — Здесь написано золотое правило: «Человек человеку друг»! Верно, зд?рово?
        — А чего здорового?  — разочарованно спросил Никита.  — У нас всегда так! Все друзья!
        — Ну-ну?  — удивился председатель.  — Значит, тишь да гладь? Никого не обижаете, никого не забываете?
        — Никого!
        — А Захарку?
        — Так он же не человек!  — возразил Никита.
        Ребята повскакали со ступенек и закричали на разные голоса:
        — Вражина!
        — Кулак!
        — Поджигатель!
        — Тпр-р-р-у-у!  — шутливо, но властно одернул ребят председатель.  — Что он поджег?
        — Коровник!
        — Ничего подобного! Коровник поджег его отец! Захарка никакой не кулак. Живет, как нищий, у бабки по милости на кухне. А вражина… Кому он навредил? Ну-ка, скажите! И к тому же, если хотите знать, он пионер!
        Ребята опять взорвались.
        — Тпрру!  — еще раз осадил их председатель.  — В прошлом году вы его принимали в пионеры? Принимали! А исключали? Не-ет!
        — Он сам исключился!  — продолжал горячиться Никита.  — Один день галстук носил, а на второй скинул!
        Председатель прищурился.
        — Тебе часто дома выволочку дают?  — спросил он у Никиты.
        — Не… Не очень,  — неуверенно ответил тот.
        — А вот драли бы, как Захарку, вожжами до одури — небось, и ты бы галстук скинул!
        — Ни в жисть!  — угрюмо и зло сказал Никита.  — Хоть убей! Хоть жги!
        Председатель не ожидал такого отпора.
        — Молодец!  — примирительно сказал он.  — А Захарка послабже был — сдался, упал духом… Вот ты и помоги ему подняться! Упавшего легко топтать… У Мотри он так на карачках и останется, пока его совсем не затопчут!.. Поберегите парня! Журнал-то недаром пишет: «Человек человеку друг!»….

* * *

        Оттаивал Захарка медленно. Стал выходить на двор, колол старухе дрова, носил их в избу, таскал ведра с водой. А в глазах таилась все та же тоскливая пустота.
        Он не удивился и не испугался, когда во двор неожиданно ввалилась ватага деревенских мальчишек, во главе с Никитой Храповым. Захарка отложил топор, посмотрел на них, вздохнул, покорный судьбе, и подумал: «Бить будут… Ну и пусть! Хоть бы совсем затюкали…»
        — Куда галстук девал?  — грубовато спросил Никита.
        — Бей уж! Чего там разговаривать!  — ответил Захарка и снова вздохнул, хлюпнув носом.
        — Сопли потом распустишь!  — крикнул Никита.  — Отвечай, что спрашивают!
        — Спрятал…
        — Где?
        — В дупле…
        — Врешь!
        — Не вру…
        — Неужто сохранил?  — спросил Никита, чувствуя прилив тепла и жалости к отчаявшемуся, оставленному всеми Захарке.
        — Сохранил… Месяц назад бегал — лежит целехонек в банке из-под чая… И крышка даже не поржавела… Дупло-то глубокое — дождь не заливает… сухо…
        Никита посмотрел на мальчишек и, повелительно махнув рукой, сказал:
        — Отойдем в сторонку! А ты, Захарка, подожди…
        Захарка послушно остался на месте, а ребята отошли к изгороди и зашептались.
        Минуты три продолжалось это томительное для Захарки совещание. Наконец оно закончилось, и Никита объявил решение:
        — Проверку тебе устроим… Беги за галстуком! И чтоб больше никто тебя без него не видел! Выдержишь — поверим, что ты наш!..
        Никита свистнул, и мальчишки оставили растерявшегося Захарку одного. Он переступил с ноги на ногу, снова взялся за топор, расколол пару круглых поленьев, наложил на руку охапку дров, но вдруг бросил их на землю, повернулся на одной ноге и вылетел со двора.
        Бежал он тропкой, по которой год назад семенили нетвердой рысцой его окровавленные, исполосованные вожжами ноги. Он и сейчас помнил, как саднило спину, как жгло плечи. Озверевший отец избил его тогда до полусмерти. Чудом удалось Захарке убежать из сарая, где происходила расправа. В припадке ярости отец бросил сорванный с шеи сына галстук на чурку и кинулся в угол за топором, чтобы изрубить кумачовый треугольник на кусочки.
        Этим и воспользовался Захарка — схватил галстук и выскользнул из сарая.
        Сначала галстук лежал в дупле без всякого футляра. А через неделю, оправившись после побоев, Захарка нашел жестяную банку из-под чая и вложил в нее измятый комочек материи, из-за которой дней шесть не мог ни встать, ни сесть.
        Приговор отца был страшен и краток:
        — Увижу еще с красной селедкой или в компании с красноселедочниками — убью!
        И Захарка знал — так и будет. С тех пор он избегал ребят.
        …Ветвистая липа встретила Захарку, как старого приятеля, тихим ласковым шелестом листьев. Вокруг дупла, точно часовой у важного объекта, безостановочно кружилась полосатая оса. Захарка с ходу запустил в дупло руку, вытащил банку, приоткрыл ее. Галстук был на месте…
        Возвращаясь домой с красным галстуком на шее, Захарка готовился к злому визгу и притворным причитаниям бабки Мотри. Но старуха оказалась хитрее своего дубоватого, по-бычьи глупого и свирепого двоюродного брата. Увидев на Захарке галстук, бабка произнесла нараспев:
        — И правильно!.. Черту служить — с рогами ходить! В чужой кафтан влезай, а дело свое знай!
        Захарка не понял тайных мыслей старухи. Он от души обрадовался такому обороту и в благодарность наколол дров на неделю вперед.
        Вторая встреча с ребятами произошла у Захарки в тот же день вечером. Его перехватили на дороге, ведущей к колодцу, окружили. Вовка Дроздов пощупал Захаркин галстук, поправил его, сказал, прищелкнув языком:
        — Сохрани-ил… Верно…
        — Но это не все!  — вмешался Никита.
        И Захарка получил в тот вечер первое пионерское задание.
        Никита любил ставить вопрос ребром. Он так и заявил:
        — Будешь разоблачать свою колдунью!
        Захарка был готов выполнить любой приказ. Его только чуточку обидело, что Никита сказал «свою колдунью». Захарка робко возразил:
        — Вовсе она не моя!
        — Ну, не твоя!  — поправился Никита.  — Какая разница… В общем, разоблачай! Как что заметишь,  — сыпь к нам! Вместе придумаем, что делать!
        Захарка не знал, с чего начать разоблачение бабки Мотри, но она сама помогла ему.
        Вернувшись с двумя ведрами воды, Захарка перелил ее в кадушку, стоявшую в сенях, вошел в темную избу и, полный светлой радости, прыгнул на теплую лежанку. Ему хотелось полежать в тишине с открытыми глазами, подумать, помечтать. Но где-то у окна зашевелилась бабка. Она что-то проворчала про себя и окликнула Захарку:
        — Чего рань такую на печку забрался?
        Захарка не ответил — думал, отвяжется старуха, но та не унималась:
        — Ты бы на посиделки пошел… Теперь тебе вовсюду вход открыт: галстук — что пачпорт! Иди-ка к молодежи, повеселись с колхозничками… И мое дельце заодно справишь.
        Захарка насторожился.
        — Какое?
        — Простецкое… Дам тебе два кисетика с лекарством. Ты его на пол высыпь, когда танцы начнутся.
        Бабка хихикнула и добавила:
        — Пусть колхознички потешатся да почешутся!
        — Давай!  — охотно согласился Захарка и спрыгнул с печи, догадавшись, что нельзя упускать удобный момент.
        Вскоре оба кисета очутились в руках мальчишек, срочно собранных Никитой в недостроенной части коровника.
        Никита первый ощупал в темноте матерчатые комочки.
        — Мягкие,  — сказал он.  — Вроде бы песок или опилки… Ведьма чертова!
        — Забросим их подальше куда-нибудь!  — предложил осторожный Вовка Дроздов.
        — Струсил?  — насмешливо спросил Никита.
        — Не струсил… Просто — зачем с этим возиться? Кто ее знает, чего она напихала в них!
        — А чего она могла напихать-то? Хуже сухого навоза ей и не придумать!
        Захарка в спор не вмешивался. Но другие ребята поддержали Вовку. У них шевелился внутри темный, стыдливый страшок.
        — Выкинь ты эту дрянь… Мало ли что…  — сказал один из пионеров.
        Никита разозлился.
        — Разоблачители!  — крикнул он.  — Чтобы разоблачить, надо самим не верить! А вы… глупую старуху испугались! А мне плевать на нее — сейчас пойду и высыплю! И никому ничего не будет!
        Никита решительно вышел из коровника. Мальчишки — за ним. У большой избы ребята остановились. Посиделки были в разгаре. На улице моросил мелкий дождь, а в избе тепло светились три керосиновые лампы. Долетал веселый гомон и громкие переливы гармони.
        — Всем нельзя,  — сказал Никита.  — Заметят… Стоите тут, хр-рабрецы!..
        На посиделках было людно и жарко, как в бане. Девчата пели вполголоса. Один из парней плясал. Половицы дрожали и скрипели под здоровыми быстрыми ногами, откалывавшими замысловатые коленца.
        Никита потолкался в тесноте, выбрался в передние ряды круга, образовавшегося вокруг плясуна, развязал тесемки на кисетах и, заложив руки за спину, вывернул матерчатые мешочки наизнанку.
        Как-никак, а сердечко екнуло у него в ту секунду. Но ничего сначала не произошло, лишь запахло чем-то острым, пряным.
        Гармонист, не переставая играть, потер нос локтем, сморщился и чихнул. Пальцы сбились с ладов. Гармонь умолкла, а гармонист чихнул еще раз. За ним наперебой зачихали все. Потом начали чесаться. Кто-то невидимый, неисчислимый прыгал на голые ноги, забирался в рукава, покусывал, щекотал, вызывал зуд.
        Тревожное недоумение охватило находившихся в избе. Чихая и тайком почесываясь, девчата смущенно смотрели на парней, пытаясь незаметно устранить причину нестерпимого зуда. Но это им никак не удавалось. Одна за другой они начали выскакивать в сени.
        Никита оторопел. Он готов был поверить, что своими собственными руками выпустил из кисетов непонятную дьявольскую силу.
        Никита стоял посреди избы, как вкопанный, пока гармонист не завопил во все горло:
        — Блоха!.. Блохи, братцы!..
        После этого крика Никита ожил, почувствовал запах тертого перца, чихнул, сгреб с босой ноги целую дюжину блох и рванулся на улицу, куда уже устремились с ревом и хохотом все участники неудачных посиделок.

* * *

        Урок бабки Мотри не прошел для ребят даром. Во-первых, Никита дал мальчишкам слово никогда не идти против мнения большинства. Во-вторых, пионеры поняли, что недооценили старуху. Она оказалась не такой уж безвредной шептуньей.
        Долго ломали ребята голову, стараясь отгадать, как бабка сумела собрать в мешочек тысячи блох, но так и не догадались. Мальчишки по очереди упорно и старательно осмотрели на следующий день сохранившиеся у Никиты кисеты. В одном осталось немного молотого перца. Тут никаких тайн не было. В другом у шва виднелись прилипшие опилки — и всё. Никаких следов! А еще вчера в мешочке кишмя кишели кусачие прыгучие насекомые, разогнавшие посиделки.
        Никита брезгливо кинул кисеты в крапиву и сказал:
        — Предлагаю произвести у старухи обыск! У ней там, может, целые сундуки с блохами!
        — Блох не видел,  — отозвался Захарка.  — А клопов и тараканов полно.
        — Все равно обыщем! Как, ребята?
        — Не обыщем, а…  — Вовка Дроздов запнулся, подыскивая более мягкое слово: — Просто посмотрим. За обыск, знаешь…
        Решили не откладывать дело в долгий ящик. Захарка побежал домой — на разведку. Бабки в избе не было. Он подал через окно условный знак, и ребята заполнили неопрятную избу старухи.
        Говорили шепотом. Ходили осторожно — на цыпочках, чтобы не шуметь.
        — Начать надо с клети,  — посоветовал Захарка.  — Там она с больными шушукается…
        Скрипнула дверь полутемной клети. В таких чуланах колхозники обычно хранят молоко, масло и другие продукты. Но клеть в избе бабки Мотри была особая. Из угла в угол тянулась веревка. На ней висели высушенные крысы, лягушки и кроты. На бочке под крохотным оконцем сидело чучело нахохлившейся совы, а напротив виднелась в полумраке черная кошка с живыми горящими глазами. Неподвижная, как и сова, она вдруг шевельнула головой и фыркнула. Мальчишки попятились.
        — Да не бойтесь! Кошка-то настоящая!  — объяснил Захарка.  — А вот тут у бабки аптека.
        Ребята подошли к двум полкам. На верхней лежали вялые, блеклые стебельки растений с чахлыми, неопределенного цвета листьями. На нижней — бумажные кульки и литровая бутыль с мутной жидкостью.
        — Что это такое?  — спросил Никита и двумя пальцами потрогал один из стебельков на верхней полке.  — Никогда такой травы не видал! Посмотри-ка!  — обратился он к Вовке.
        У Дроздова был гербарий, который даже учительница назвала превосходным. На много километров вокруг села не росло таких цветов, злаков или трав, которые бы не попали в засушенном виде на твердые листы картона Вовкиной коллекции. Три года собирал он их и классифицировал по специальному ботаническому справочнику.
        Вовка посмотрел на растение и произнес:
        — Не знаю… Не видел такого…
        Захарка никогда не увлекался ботаникой. Он бы и не задумался над странными стебельками, из которых бабка делала лекарство. Но тут он пригляделся к растению и ему показалось, что он уже видел его где-то. Память у Захарки была хорошая, и он вспомнил, что эти бледные стебли растут у бабки в свинарнике.
        — Сейчас я вам покажу, где они растут!  — захлебываясь от смеха, сказал он.
        — Идемте!
        В свинарнике, пустовавшем уже пятый год, пахло тухлятиной и плесенью. Свет проникал сюда лишь из-под ворот и такого же, как в клети оконца, прорубленного в стене. В дальнем углу была устроена дощатая перегородка. Здесь когда-то хрюкал поросенок, а теперь тянулись вверх лишенные живой зеленой окраски стебельки. Хилые, ломкие, они были родными, но неузнаваемыми братьями и сестрами сорняков, весело зеленевших на солнце рядом — за бревенчатой стеной двора. Ветер закинул их семена в эту темницу, и выросло из них болезненное племя стебельков-уродцев, таких же скрюченных и неприятных, как бабка Мотря…
        Весь следующий день ребята провели в избе-читальне. Мальчишки о чем-то переговаривались тихими голосами, спорили, а потом писали на отдельных листочках по одной-две хлестких, нарочито грубых фразы, вроде таких: «Дураки! Идите к доктору, а не к Мотре! Она еще отравит вас!» — или: «Это лекарство взято из свинячьего навоза. Кто его съест,  — тот сам свинья и олух».
        Подобных изречений было придумано и написано десятка два. А к вечеру бумажки с надписями оказались аккуратно разложенными по пакетикам из бабкиной «аптеки».
        Теперь оставалось ждать результатов. Никита приказал Захарке не выходить из избы — следить, кому старуха выдаст пакеты. Чтобы не скучать, Захарка примостился на пороге в сенях и начал вырезать узоры на длинной кленовой палке.
        Шаркая дырявыми валенками, которые не снимались с ног ни зимой, ни летом, бабка вышла в огород, потом, кряхтя, подмела крыльцо. Захарка добродушно поглядывал на нее. А она, проходя мимо, дружелюбно погладила его по голове. Оба были довольны: Захарка оттого, что старуха ничего не подозревает, а Мотря по другой причине. Деревенские кумушки рассказали ей о странном нашествии блох во время посиделок. Мотре понравилась исполнительность Захарки.
        Положив веник в ушат с водой, бабка выпрямилась, придерживаясь за поясницу.
        — А что, Захарушка, мы с тобой еще поживем!  — произнесла она.  — Моя голова — твои руки… Оно и кстати пришлось! Ты только слушай бабку…
        Захарка склонил голову к самой палке, чтобы старуха не заметила озорной улыбки.
        Наступили сумерки. В такое время чаще всего приходили к бабке «пациенты». Это объяснялось очень просто. Днем старухину избу обходили стороной. Никому не хотелось на виду у других наведываться к знахарке. Больные предпочитали иметь дело с Мотрей тайком, без посторонних глаз, без свидетелей. Каждый, кто заглядывал в ее избу, испытывал не то стыд, не то страх, но болезнь и привычка заставляли не считаться с чувствами. Шли обычно не по улице, а задами — огородами. Шли и оглядывались, выбирая тропку поуже и потемнее.
        Анфиса не была исключением. Она тоже по-воровски прокралась к избе Мотри и проскользнула мимо Захарки, который все еще сидел на пороге.
        Отдышавшись в темных сенях, Анфиса спросила у него:
        — Бабка-то дома?
        Захарка не успел ответить. Старуха опередила его — приоткрыла дверь, юркнула из избы в семи и заговорила оживленно, как с дорогой долгожданной гостьей:
        — Дома, дома… А как же? Милости, милости просим!.. Ай-ай! Что? Никак с ручкой что-то?
        Зоркие глаза были у старухи. Даже Захарка не приметил в темноте, что правая рука у Анфисы перевязана куском холстины, а Мотря сразу увидела повязку.
        — Верно, с рукой,  — подтвердила Анфиса.  — Мучусь третью неделю… Брусок соскочил — чиркнула пальцами по косе… Все зажили, а большой гниет… Хуже и хуже… Дергает — аж под сердцем отдается! Разнесло в кулак!
        — Большой?  — спросила старуха.
        — Большой.
        — На правой?
        — Да.
        — Сглазили тебя, милая!  — решительно заявила Мотря.  — Дурьян сквозь ранку пущают…
        — Кто?
        Старуха уловила в голосе молодой женщины нотки недоверия и тоном опытной гадалки затараторила, припоминая все, что знала об Анфисе и ее родственниках:
        — Семья-то не малая, и у каждого по паре глаз. Одни глаза добрые, а другие злые, стрекалистые. А палец большой — вот тебе и указ: ищи злой глаз у важной птицы-синицы. А палец на правой руке — вот тебе и второй указ: ищи справа от себя.
        Недоверчивость Анфисы растаяла, уступив место мгновенной подозрительности. Вспыхнули недавние обиды. Таинственная птица-синица представилась Анфисе в образе драчливой горластой свекрови, которая и сидит за столом справа от Анфисы, и спит по правую от нее руку.
        А бабка, почуяв, что нащупала больное место, пошла в наступление. Она схватила с лавки скромный узелок с творогом, который принесла с собой Анфиса, протянула его женщине и, повысив голос, веско сказала:
        — Узелок забери. Придешь в полночь на озеро — к осине. Тогда и узелок принесешь, да не такой… А то… дурьян по жилкам пойдет, пойдет — в голову ударит — и поминай как звали!

* * *

        Туман окутал озеро. Звезды с холодным равнодушием смотрели на землю. Спали деревья. Луна лениво выползала из-за горизонта. Как на ржавом железном венке, забренчали листья на одинокой осине. Донесся отдаленный собачий вой. На осине зашептались:
        — Чей это завыл?
        — Председателев… Дурной пес какой-то… Ни с того, ни с сего воет!.. Говорят, луна на них действует…
        — Хватит!  — прикрикнул на ребят Никита и чуть не слетел со скользкого сука осины.
        Чтобы удержаться, он обеими руками ухватился за ствол. Длинный рупор, склеенный из картона, скатился с его коленок и стал падать с сучка на сучок. Никита чертыхнулся, заерзал и хотел слезать с дерева, но внизу чернели головы и плечи ребят, со всех сторон облепивших осину.
        — Вовка, слазь за рупором! Уронил из-за вас…  — прошептал Никита.  — Мне никак… Столкну еще кого ненароком…
        Не испытывая особого удовольствия, Вовка Дроздов нащупал сук, с трудом отклеился от теплой спины сидевшего рядом с ним мальчишки и спрыгнул на землю. Вовка действовал с лихорадочной быстротой, стремясь поскорее возвратиться на старое место и снова почувствовать рядом дружескую спину. От нее шло не только тепло, но и что-то такое, что придавало Вовке силу и смелость.
        — На!  — сдавленным шепотом произнес он, протягивая Никите рупор.
        — Теперь — замрите!  — последовал в ответ категорический приказ.  — Ни говорить, ни шевелиться, а то листья шумят… Скоро придут…
        Замерла осина. Перестал выть пес. Луна беззвучно кралась по небу и постепенно светлела, будто улыбалась хитрости мальчишек и поощрительно подмигивала темноватыми глазницами: «Не бойтесь! Не выдам!» И не выдала…
        Ничего не подозревая, бабка Мотря около полуночи встретилась с Анфисой за околицей спящего села, с жадным любопытством посмотрела на узелок, зажатый в левой руке женщины, отметила про себя, что он вырос в три раза, и бойко зашлепала в валенках к озеру. Анфиса, крадучись, сдерживая дыхание, пошла за ней.
        Остановились под самой осиной. Бабка вытащила из-под рваной накидки оловянный ковшик, обошла вокруг осины, помахала ковшиком в воздухе, сказала утробным голосом:
        — Ух! Повезло тебе, молодуха!.. Стой и молчи!.. Отведу дурной глаз!..
        Приплясывая и приседая, старуха поскакала к озеру, зачерпнула ковшиком воды, брызнула на Анфису из пригоршни, остальное выплеснула на осину и ударила ковшом по стволу дерева. Дребезжащий звук раздался в ночи. Бабка присела, приложила руки к уху, вытянула шею.
        — Летят! Слышишь?
        — Н-н-ет… Н-не с-слышу!  — отозвалась Анфиса.
        — Слушай! Летят! Летят! Близко уже!.. Слышишь?  — провизжала старуха.
        В это время зашелестели листья на осине и Анфиса, прикрыв рукавом лицо, дрожа всем телом, ответила:
        — С-с-слышу…
        И тут, казалось, с неба прогремел усиленный, искаженный рупором голос Никиты:
        — Анфиса! Слушай, что надо делать!
        Никита выдержал короткую паузу и закончил:
        — Здоровой рукой тресни Мотрю по шее, а с больной завтра же поезжай к врачу!
        Первой кинулась прочь от дерева старуха. Анфиса побежала несколькими секундами позже, но быстро догнала Мотрю.
        Никита проревел в рупор:
        — По шее! По шее ее!
        Анфиса не выполнила приказание. Слепой панический ужас гнал ее все быстрее и быстрее. Поравнявшись со старухой, она даже не услышала отчаянную мольбу бабки:
        — Анфиса!.. Анфисушка! Милая! Не бросай ты меня, старую! Ножки буду целовать — не бросай на погибель!.. Анфи-и-исушка!
        А сзади рычало, гоготало, заливалось смехом многоголосое веселое эхо…
        Пока разыгрывалась эта лесная комедия, Захарка выполнял другое задание. Он сходил к избе, в которой жила Анфиса, и приклеил к двери большой лист бумаги с такой надписью: «Анфиса! Никаких чертей на озере не было. Это мы решили испугать бабку Мотрю, чтобы она больше не морочила людей. Не верь бабке — иди к врачу. Пионеры».
        Когда бабка Мотря, полуживая от страха и продолжительного бега по лесной тропинке, ввалилась в избу, Захарка преспокойно лежал на печи и спросил невинным сонным голосом:
        — Бабушка, ты где была?

* * *

        После той ночи над бабкой Мотрей посмеивались все чаще и чаще. Анфиса не пожалела красок, рассказывая о своем происшествии. Ее рассказ был не очень правдив. По словам Анфисы выходило, что она-то не испугалась, а вот старуха — та чуть не окочурилась.
        Мальчишки не стремились восстановить истину. Им было важно подорвать веру в знахарские способности Мотри, и они частично добились своего.
        Первое время «пациенты» все еще захаживали к бабке, но старуха больше не водила их на озеро, а давала пакетики из своей «аптеки», не подозревая, что с каждым пакетиком теряет силу над людьми.
        Последний удар нанес старухе трактор.
        Сполз он ранним утром с железнодорожной платформы, медленно, но настойчиво осилил тридцать пять километров плохой проселочной дороги, по которой никогда еще не проходила ни одна машина. К полудню, довольно урча и отфыркиваясь керосиновым перегаром, трактор выехал на пригорок. Отсюда открывался вид на село.
        Вел трактор комсомолец Никодим Прутов.
        Почти весь колхоз выбежал встречать невиданную самодвижущуюся машину, способную, как говорили, день и ночь без отдыха пахать и боронить землю.
        Никодим, расставшийся с односельчанами три месяца назад и получивший за это время звание тракториста, приосанился, картинно выпятил грудь, вскинул голову. Но на него сначала никто не смотрел. Все были поглощены новеньким трактором, пахнущим керосином, маслом и краской.
        Обиженный Никодим прибавил скорость, но люди не отставали — толпой шагали по бокам и сзади машины, удивляясь размерам колес, пугливо мигали и блаженно улыбались, когда трактор «стрелял», выбрасывая из трубы аккуратное колечко дыма.
        Так — во главе восторженной толпы — и въехал железный конь в село…
        Бывают же такие совпадения! Только поравнялся трактор с избенкой бабки Мотри, как мотор чихнул и умолк. Наступила полная тишина. Тракторист соскочил с высокого сиденья и сразу утратил свою гордую осанку. К нему на помощь бросились мужики.
        — Подтолкнуть, может?  — услужливо спросил кто-то.
        Его поддержали:
        — Ты скажи — мы мигом!
        — Сам справлюсь!  — буркнул тракторист и стал копаться в медных кишках мотора, приговаривая под нос: — Толкать!.. Надумали!.. Это не кобыла!
        Минуты три возился он в утробе трактора, и все это время колхозники молчали и сочувственно вздыхали, а бабка Мотря, тоже молча, смотрела в окно и втягивала длинным носом керосиновый запах. В ее глазах разгорался злой огонек. Не сдержав, наконец, накопившейся в ней желчи, она крикнула:
        — На что любуетесь, горемычные? Теперь эта железина все керосином изгадит: и хлеб, и траву, и воду! Все провоняет!
        Никита размахнулся и швырнул в бабкино окно огрызок морковки. Мотря с треском захлопнула раму. По толпе побежал смешок.
        Отвлеченные старухой колхозники прозевали торжественный момент, когда тракторист обнаружил неисправность и, приняв прежнюю, горделивую осанку, небрежно бросил:
        — Эй, кто там? Крутаните-ка ручку!
        У радиатора стоял Захарка. Он первый понял, что требуется, и ухватился за ручку. Она подавалась туго. Чтобы сделать полный оборот, пришлось собрать все силы. Р-раз! Д-ва!  — и заглохнувший мотор взревел.
        — Легкая у тебя рука!  — сказал тракторист.
        Трактор тронулся дальше, оставляя в воздухе пахучий след.
        — Попомните мои слова!  — крикнула вдогонку бабка Мотря.
        Ее голос потонул в радостном гуле сопровождавшей трактор толпы. Никто даже не выругался в ответ. Но прошло два дня, и зловещее карканье старухи сбылось.
        Утром, за полчаса до выгона коров в поле, со всех дворов раздается один и тот же звук: сначала звонкое пенье струй, бьющихся в дно пустого подойника, потом тягучее густое журчанье теплого вспененного молока.
        Так было и в то утро. Подоив коров, хозяйки начали цедить молоко и, встревоженные каким-то посторонним, неприятным запахом, разом вспомнили бабку Мотрю: от молока пахло не то керосином, не то еще чем-то острым, тошнотворным.
        Село всполошилось. Волнение баб передалось мужикам. Народ стал собираться у правления колхоза и у соседней сараюшки, приспособленной под гараж для трактора.
        Пришел Никодим Прутов. За ним — председатель.
        — Что же это получается?  — завопила самая крикливая бабенка, притащившая с собой подойник с испорченным молоком.  — Вместо радости — гадости?
        — В чем дело?  — громко спросил председатель.
        — А вот попробуй!  — Баба поднесла подойник к лицу председателя.  — Нюхай!
        Председатель понюхал с серьезным видом, строго посмотрел на бабу.
        — Ты бы еще в керосиновую бочку попробовала доить! Мыть посуду надо, неряха!
        В ответ все бабы хором подняли такую бурю, что, казалось, их не уймешь и до завтрашнего дня. Досталось и председателю, и трактористу, и их родственникам до десятого колена включительно.
        Когда председатель из отдельных выкриков составил общую картину происшествия и попытался объяснить странный случай, он понял, что это не так-то легко. Он и сам не представлял, каким образом могло провонять молоко у всех коров в селе.
        — Чем поили?  — спросил он, напрягая голос.
        — Известно чем! Не керосином!  — послышался ответ.  — Ты нам зубы не заговаривай! Правильно Мотря сказала — испоганили железиной всю деревню! К чертям такого коня! От старых и навоз в дело идет, а от этого один смрад!
        Долго продолжалась перепалка. В нее включился тракторист. Затем на сторону председателя перешла часть мужиков. Но мальчишки не дождались конца: Никита вывел их из шумной толпы и за сараем, в котором стоял трактор, открыл вторую сходку.
        — Прохлопал ты, Захарка!  — сказал он, как всегда, без обиняков — в лоб.  — Это старуха нагадила, а ты и не заметил!
        Захарка растерянно заморгал ресницами, а Никита учинил ему настоящий допрос:
        — Куда она вчера ходила?
        — Никуда… На огород вечером…
        — Что там делала?
        — Не знаю…
        — Долго была?
        — Не…
        — А ночью?
        — Чего ночью?
        — Не ходила никуда?
        — Спал я… Не слышал…
        Лицо у Никиты просветлело.
        — Во!  — выпалил он.  — Тут ты и прозевал! Ночью она и напакостила!
        Никита подумал, приподняв к носу сложенные в трубку губы, и закончил непререкаемым тоном:
        — Объявляю день отдыха! Спите… Ночью спать не придется!

* * *

        Нигде так не властвовала над людьми привычка, как в деревне. Многое здесь делалось так же, как десять, пятьдесят, сто лет назад.
        Еще до отмены крепостного права частоколы вокруг изб в хорошую погоду были унизаны кринками, горшками, подойниками. Сколько лет прошло, а колхозницы все так же сушат любую посуду из-под молока. Считается, что выжаренные солнцем, обвеянные ночным ветерком горшки и подойники дольше сохраняют молоко. И стоят частоколы, густо украшенные глиняными и жестяными шлемами.
        — Смотрите!.. Как ратники!  — шепнул залегшим у коровника ребятам Вовка Дроздов.  — В учебнике по истории картинка есть: стоят ратники в шлемах с пиками точь-в-точь как изгородь с горшками.
        Никиту не волновали исторические сравнения. Он жил сегодняшним днем, вернее — ночью. Он не спускал глаз с избенки бабки Мотри.
        Где-то скрипнула дверь.
        — Замрите!  — приказал Никита.
        Ребята прижались к нагретой за день земле.
        От бабкиной избы отделилась горбатая тень. Мотря постояла на дороге, потом исчезла.
        Ребята продолжали лежать — надо было дождаться Захарку. Он появился у коровника двумя минутами позже.
        — Ну?  — нетерпеливо спросил Никита.
        — Пошла!  — выдохнул Захарка.
        — Видели… Ты толком говори!
        И Захарка рассказал все, что ему удалось выведать. Он видел, что Мотря с вечера готовилась к ночной вылазке. Она надергала в огороде целую корзинку чесноку, помочила его в круто посоленной воде. Обмотала длинную лучину старым тряпьем, налила в стеклянную банку какой-то жидкости. Захарка по запаху, распространившемуся по избе, догадался, что это скипидар. На том и закончились нехитрые бабкины приготовления.
        Когда наступила ночь, старуха раза три подходила к печке, чтобы проверить,  — заснул ли Захарка. Видно, закралось в душе бабки сомнение: уж очень ей не везло последнее время. Захарка усиленно сопел носом, дрыгал ногами, похрапывал — в общем, всячески старался доказать, что он спит.
        Старуха поверила. Уложив в корзинку вымоченный в растворе соли чеснок, склянку со скипидаром, обмотанную тряпицей лучину, она вышла. А Захарка поспешил к ребятам.
        Никита раздумывал недолго. Он уже кое-что сообразил, но хотел проверить свою догадку.
        — Ждите… С места не сходить!  — шепнул он и скрылся в темноте.
        Бабку Никита догнал у пятого от ее избы двора. Валенки старухи ступали мягко, неслышно. Беззвучным привидением Мотря приблизилась к окошку, прорубленному в скотном дворе, швырнула туда пястку мокрого чеснока. Потом она подошла к белевшему на заборе перевернутому вверх дном подойнику, вынула из корзины лучину, мазнула ею внутри подойника и двинулась вдоль канавы к следующей избе.
        Все прояснилось в голове у Никиты. Он подивился изобретательности старухи. Простые, привычные, хорошо известные вещи бабка превращала в сильных союзников своей злой воли. Соль — приманка для коров. Они находили намоченный в соленом растворе чеснок и жевали его. А чеснок — пахуч и стоек. Он придает молоку нехороший привкус и запах. В деревнях были случаи, когда коровы съедали чеснок и молоко портилось, поэтому бабы не спутали бы запах чеснока с запахом керосина. Но старуха предвидела это. Чтобы сбить с толку колхозниц, она мазала подойники скипидаром. За ночь жидкость высыхала. Запах почти пропадал. Но стоило теплому молоку разогреть подойник, как скипидар давал себя знать. Запах чеснока и запах скипидара смешивались, и самая опытная хозяйка могла подумать, что в молоко попал керосин.
        Сообщив ребятам о своем открытии, Никита спросил:
        — Что будем делать?
        — Махнем к председателю!  — предложил Вовка Дроздов.
        И мальчишки побежали к избе председателя. Она была такой же темной и сонной, как все избы в селе. Но председатель не спал. Завесив одеялом окно (по привычке, сохранившейся еще с тех пор, когда в деревне насчитывалось пять кулацких семейств и каждой ночью мог раздаться выстрел из-за угла), он перелистывал брошюры, пытаясь найти отгадку странного происшествия с молоком.
        — Сейчас мы расправимся с этой ведьмой!  — сказал он, выслушав ребят.  — Устроим ей концерт самодеятельности…
        «Обработав» левый край села, бабка Мотря возвращалась домой, чтобы пополнить запас чеснока и пойти в правую сторону. Она была довольна и спокойна. Несколько раз ей чудился глухой шумок, отдаленный говор. Но ночные звуки обманчивы. Не услышав ничего подозрительного, она шла дальше.
        И вдруг, когда до ее избы оставалось метров пятьдесят, что-то сухо щелкнуло — и прямой, острый, ослепительный луч света уперся в жалкую скрюченную фигуру старухи. От неожиданности Мотря вскрикнула, выпустила из рук корзинку и шлепнулась на пыльную дорогу, выскользнув на секунду из-под луча. Луч мигнул, опустился и опять нащупал старуху.
        — Ра-а-атуйте!  — завопила бабка не своим голосом.  — Карау-у-ул!
        Она никогда не видывала электрического света.
        — Настал конец свету! Свету конец!  — причитала она, разводя руками.  — Суд идет! Страшный суд!
        Старуха сгребла пригоршню пыли и посыпала ее на голову.
        И точно раскололась ночь — закричала, загалдела толпа колхозников, собравшихся у трактора, который специально выкатили из сарая. Одни смеялись над сидящей посреди дороги ослепленной, очумевшей бабкой. Другие — позлее — ругали ее. Особенно старались одураченные Мотрей бабы и среди них — Анфиса. Она первая сорвала длинную крапивину и пошла к старухе. За ней, треща, как пулемет, подалась бабенка, подносившая утром подойник к носу председателя. А там уже и остальные колхозницы угрожающе двинулись к Мотре.
        Выручил ее тракторист. Пожалел он старуху — отключил фонарь от аккумулятора. Бабка очнулась, с быстротой кошки перебралась через канаву и засеменила по тропке между изб. Эта тропка вела в соседнюю деревню, где жила сестра Мотри.
        — Не думай возвращаться!  — крикнула вслед Анфиса.
        — Не возвратится!  — сказал председатель.  — На днях фельдшер прибудет. Больница направила…
        Когда улеглось оживление и смолкли пересуды, председатель шутливо сказал:
        — Повестка дня исчерпана… Закрываю собрание! Спать, что ли? Или на работу пора?.. Зорька…
        По восточному краю горизонта будто мазнули кистью с бледно-желтой краской. Близилось утро.
        — Можно и на работу…  — позевывая, ответил тракторист.  — Только ты, председатель, не жиль — давай мне сменщика! Трактор железный, а я-то нет!
        — Бери! Вот он!  — ответил председатель и подтолкнул Захарку к трактору.  — Выучи — и будет тебе сменщик!
        Тракторист посмотрел на Захарку.
        — А что, я возьму! Рука у парня легкая!
        — Договорились?  — спросил председатель.
        — Договорились!
        Председатель взял Захарку за плечо и хотел сказать что-то ласковое, теплое, а вышло у него сухо и буднично:
        — С сегодняшнего числа буду начислять тебе трудодни!
        Но Захарке эти слова показались ласковее самой нежной музыки.

        Урман Одноглазого

        Урманы — это самые густые и труднопроходимые места сибирской тайги. Стоят здесь темнохвойные гиганты тридцатиметровой высоты. Стоят плотно, накрепко переплетаясь ветвями, преграждая путь солнечным лучам. Земля в урмане покрыта моховой шубой, на которой медленно гниют павшие деревья. Она никогда не видит ни яркого света, ни буйного ветра. В полутьме нижнего этажа теплится скрытая от всех, глухая таежная жизнь.
        Урман умеет хранить тайны. Много лесных драм знает он. Много человеческих судеб похоронено в непроходимой чащобе. Но кто осмелится раскрыть секреты урмана? Какой человек без особой нужды полезет в дебри, которые старается обходить стороной даже царь тайги — медведь?
        Один из таких урманов, прозванный урманом Одноглазого, начинался в шести километрах от прииска.
        За годы советской власти прииск из заброшенной деревушки превратился в обширный поселок с клубом, школой, баней, хлебопекарней и кирпичной конторой. По свежим столбам дошло до поселка электричество и радио. Мощенная булыжником дорога связала прииск с железнодорожной станцией.
        Изменилась жизнь бывших старателей.
        Только урман Одноглазого не изменился. Ни одна тропка не добежала до мрачного лесного массива, по сравнению с которым окружающий лес казался городским парком. И дремал урман, отгородившись от людей непроницаемой стеной толстых стволов.
        Но человек настойчив и пытлив. Дошел черед и до урмана. Взялись за его исследование приисковые мальчишки.
        В Москве, Ленинграде, в других городах и даже деревнях, расположенных поближе к крупным центрам, давно уже существовали пионерские отряды. На прииск организационная волна докатилась с опозданием и принесла ребятам не только радость, но и огорчение.
        Стоило в клубе на одной из дверей вывесить дощечку с надписью «Пионерская комната», как ожила забытая история.
        Золотоискатели — народ суровый и прямой. Честь свою они оберегают крепко. Слово «пионер» напомнило им давно исчезнувшего старателя, судьба которого не была выяснена до конца. Но большинство старожилов считали его предателем.
        У этого золотоискателя была, как говорили, легкая рука. Он первый отыскивал новые золотоносные жилы и поэтому получил прозвище Пионер. Одноглазый от рождения, он был нелюдим, жил одиноко и, несмотря на постоянную удачу, богатства не скопил. Все, что получал он от перекупщиков за добытое золото, уходило у него на новые поиски. Пионер набирал партию рабочих, а то и один направлялся в тайгу и пропадал там месяцами.
        Судя по слухам, вскоре после революции разведал он в глубине урмана богатейшую золотую жилу и в доказательство принес с собой большой самородок. Но как раз в тот день на прииск нагрянула банда унгерновцев[1 - Барон Унгерн — один из подручных адмирала Колчака. Унгерновцы — белогвардейцы из отрядов Унгерна.]. Старатели ушли в тайгу, а Пионер пропал. Говорили — продал и себя, и золото белогвардейцам и перебрался богачом в Маньчжурию.
        Родной брат Пионера — Кедров Игнат Демидович — и сейчас работал на прииске. Одно время его вызывали в областной центр, где проводилось следствие по делу о Пионере. Игнат Демидович ничего определенного сказать не мог. Его оставили в покое. Дело сдали в архив.
        Постепенно забылась темная история Пионера. А молодежь — та даже и не знала, почему урман называется так странно: урман Одноглазого.
        Дощечка на двери пионерской комнаты разворошила прошлое. Упрямые старики недовольно брюзжали в бороды: «Не могли уж лучшего имени для ребят придумать!»
        Пионеры считали, что на их организацию легло пятно. Были они в отцов — крутые, гордые. Собрались они на сопке за поселком, встали в круг под суровой, как судья, вековой елью и вывели на середину Тита Кедрова — сына Игната Демидовича.
        — Что скажешь?  — спросил Олег Поземов, неделю назад выбранный командиром пионерского отряда.  — Из-за твоего дяди нас позорят!
        Тит повертел лобастой головой, глядя прямо в глаза товарищам, и сказал:
        — Срок дайте.
        Будь на его месте другой парень, не такой решительный, смелый и добрый, никакого срока бы не дали. Отколотили бы сгоряча и здесь же, на сопке, исключили из отряда. Но с Титом считались — сроку дали ровно сутки.
        Вечером в тот же день Тит за ужином потребовал у отца и матери объяснений.
        Мать возмутилась тоном сына. Но отец остановил ее.
        — Не горячись. Бывают случаи, когда родители должны держать ответ перед детьми…
        И он рассказал сыну все, что знал о своем брате. А знал Игнат Демидович ничуть не больше, чем любой старожил прииска.
        Тит спросил:
        — Ты, значит, не веришь, что он подлец? Почему?
        — А потому что у него сто раз была возможность стать подлецом. Какие жилы он откапывал! За год в миллионеры мог вылезть. У иных руки тряслись от жадной зависти! А он — продаст находку за бесценок, накупит инструментов — и снова в тайгу! Сдается мне,  — не золото манило его: очень уж он безразлично к нему относился… Да и душа у человека была… Жил у нас Аким… Так себе старателишко… невезучий. А тут еще изба у него сгорела. В самый притык пришлось — хоть по миру, хоть в петлю… Заявился к нему Пионер, поманил за собой, привел на берег реки, указал место: «Копай!» И за сезон выправился Аким, скопил деньжат немного и уехал — бросил старательское дело… Пионер и другим помогал…
        Ночью Тит спал спокойно, а наутро раньше всех пришел на сопку.
        Когда собрался отряд, Тит не стал пересказывать услышанное от отца. Он спросил:
        — Верите, что не совру?
        — Верим!  — ответили ребята.
        — Тогда скажите,  — продолжал Тит.  — Вот хотя бы ты, Лаврушка, может Костя стать подлецом?
        Костя Рогов — самый близкий дружок Лаврушки — вздрогнул, а Лаврушка сжал кулаки и вскинул голову. Драка казалась неизбежной. Но Олег Поземов бесстрастно произнес, подойдя к Лаврушке:
        — Отвечай.
        — Не может!  — коротко и сухо выкрикнул Лаврушка.
        — А что ты сделаешь, если я буду говорить — может?  — спросил Тит.
        — Докажу!
        — Вот и я говорю: Пионер не был подлецом! Он не мог опозорить нас! Не тот человек…
        — Докажи,  — спокойно предложил Олег.
        — Один не смогу… Помогите!..

* * *

        Сибиряки, да еще золотоискатели,  — народ особый. Заночевать в лесу для настоящего таежного жителя, пусть ему еще и пятнадцати нет,  — обычное дело.
        Когда пионерский отряд начал готовиться к многодневному походу, никого это известие не встревожило. «Пускай побродят по лесу,  — думали родители.  — Тайга — второй дом».
        — Только с кострами осторожно!  — предупреждали ребят.  — За пожар — шкуру сдерем! И в урман не суйтесь — там и черт ногу сломит!
        Мальчишки дружно клялись не баловаться со спичками. А про урман промолчали, хотя именно туда и направлялся отряд.
        Встали около шести часов утра. С мешками и ружьями собрались на сопке. Всего отправлялось в поход девять человек: шесть мальчишек и три девочки. Остальные пришли, чтобы проводить товарищей. Все в отряде знали, куда и зачем отправляется отважная девятка. Настроение было торжественное и чуточку тревожное. Напутственных речей не говорили — сибиряки немногословны. Условились о знаках, которые будут вырубать на деревьях участники похода. Установили срок: если через десять дней никаких вестей из леса не поступит, оставшиеся пионеры поднимут тревогу и обо всем сообщат взрослым.
        Шесть километров для привычных к ходьбе ног — не расстояние. Часа не прошло, а отряд уже миновал знакомые места, где росла черника, гоноболь и морошка. Вышли к узкому длинному болоту. За зеленым низкорослым поясом осин и берез виднелся урман — темный дремучий лес. Легкий ветерок играл листьями на густых болотных зарослях. Все жило и двигалось, радуясь утру, солнцу и теплу. Лишь пихты и ели урмана стояли неподвижно.
        Сделали короткий привал. Олег Поземов последний раз напомнил распределение обязанностей: он командует всем отрядом, Тит Кедров — проводник, Люба — повар, Марина — врач, Ната — портниха, остальные — охотники. Охотников было четверо. С собой ребята забрали только сухари, соль и сало. Забота о других продуктах лежала на охотниках.
        Кроме того, отряд был разбит на четыре пары. Каждой парой руководил старший пионер. Второй полностью ему подчинялся. Паре строго-настрого запрещалось терять друг друга из вида. В одиночку мог действовать только проводник — Тит. Он засек по компасу направление и повел отряд через болото. Олег занял место замыкающего.
        Поход в глубь урмана начался.
        Четкого плана поисков ребята не выработали. Какой план, если неизвестно, что нужно искать и что вообще можно найти? Ребята надеялись только на одно: где проходит золотоискатель,  — там надолго остаются следы. Нельзя жить месяцами в тайге и не иметь пристанища — какой-нибудь временной хибарки. А чтобы брать пробы, надо копать ямы. И ямы, и хижина должны сохраниться. Но попробуй найди их в бескрайнем темно-зеленом море! Если бы не страстное желание пионеров снять с себя пятно и не напористая убежденность Тита,  — не состоялся бы поход в урман.
        На самой опушке, где еще не было так мрачно и тихо, как в глубине, ребят ожидало неприятное зрелище, которое заставило бы суеверных людей повернуть назад.
        Продираясь сквозь буйные заросли бузины, заполонившей нижний ярус урмана, Тит поднял голову, уклоняясь от сухой колючей ветки, и остановился. В развилке двух ветвей прямо перед ним висела иссеченная когтями кабарга.
        — Рысь!  — определил Олег.  — Высоко затащила! Сыта — на завтрак приготовила.
        Олег хорошо знал повадки диких зверей. И хотя он еще никогда не видывал висящей на дереве кабарги, но слышал от старших о таких проделках рыси.
        — Пошли!
        Тит сделал на пихте вторую зарубку — первая осталась на опушке урмана — и повел отряд дальше.
        Зеленый свод над головой потемнел. Потемнело и внизу. Бузина уже не преграждала дорогу. Под ногами раскинулись мягкие влажные ковры однотонного серовато-бледного мха, на котором белели редкие звездочки — маленькие хилые таежные цветы.
        Еще полкилометра — и на ребят накинулась мошкара. Она лезла в нос, в уши, в глаза. Казалось, она вытеснила весь воздух, который превратился в густое мошкариное месиво.
        Пришлось остановиться. Ната развязала мешок. Появились марлевые сетки. В таком наряде пионеры были похожи на пасечников. Теперь мошкара беспокоила меньше. Зато идти пришлось медленнее. Облепленная насекомыми марля мешала смотреть под ноги.
        Тит подумал, что если они будут продвигаться с такой черепашьей скоростью, то не скоро отыщут следы Пионера…

* * *

        Аким Петрович Безродных — доцент Горного института — засиделся в ту ночь допоздна. Днем он принимал у студентов экзамены по минералогии, а вечером стал проверять курсовые работы. Надо было не позже завтрашнего дня проставить зачеты.
        Первокурсники — еще не геологи. И Аким Петрович снисходительно относился к их знаниям. Читал он работы внимательно, хотя и без особого интереса. Кого заинтересуют азбучные истины, изложенные наивным, восторженным языком первооткрывателя! Но одна тетрадь взволновала его. Студент Крутояров писал о полезных ископаемых Сибири. Работа открывалась экскурсом в прошлое. Студент использовал новые архивные материалы. Характеризуя политику царского правительства в отношении исследования и основания неиссякаемых природных богатств Сибири, автор привел документ. Аким Петрович прочитал его и задумался.
        Это был короткий рапорт золотоискателя Демьяна Кедрова. «Обуреваемый желанием познать недра нашего края,  — писал Кедров,  — я на свой риск и страх предпринял поиск и обнаружил вблизи от прииска богатейшие хранилища никеля, хрома и других руд. Почитаю за честь уведомить вас о находке и радуюсь, зная, что России не токмо золото, а и другие металлы небесполезны. Буде на то ваша воля, пришлите горнорудных мастеров. Без них дело не двинется. Люди жадны до золота. Их на другое не скрянешь. К сему Демьян Кедров, старатель. Прииск «Коваль».
        Студент привел и резолюцию, наложенную на рапорте: «В архив!»
        Но не эта чиновничья резолюция взволновала Акима Петровича. Он сидел за столом с закрытыми глазами, а видел черные курные избы прииска «Коваль», затерянного в тайге, видел пожар, спаливший его бревенчатую избенку, видел Демьяна Кедрова, прозванного Пионером. Потом припомнился берег речушки и короткое: «Копай!»
        Когда в оловянном ковше зажглись первые искорки золота, неудачник Аким поклялся скопить немного денег и уехать подальше от злосчастного прииска. Намыв золота рублей на семьсот, он собрался уезжать. Перед отъездом хотел дать Пионеру двести рублей, но тот замахал руками и так посмотрел на Акима своим единственным глазом, что Аким Петрович поспешно спрятал сотенные бумажки в карман.
        Как давно все это было!.. Что с ним, с Пионером? Талантливый был человек! Нюх имел на золото… Ему бы образование!.. Никель, вот, раскопал, неугомонная душа!..
        Вспомнив о никеле и хроме, Аким Петрович еще раз, теперь уже глазами специалиста, прочитал рапорт Демьяна Кедрова. Память не подсказывала никаких новых разработок в районе бывшего припека «Коваль». Тогда Аким Петрович снял с полки справочник, полистал его. Нет!.. Обнаруженное Пионером месторождение хрома и никеля до сих пор лежало нетронутым в тайниках обширной сибирской кладовой. К такому же выводу пришел и автор курсовой работы — студент Крутояров.
        Чем больше думал об этом Аким Петрович, тем больше волновался.
        В стране ускоренными темпами шла техническая реконструкция народного хозяйства. Выпускали новые станки и сельскохозяйственные машины. Стали! Как можно больше стали!  — требовали заводы. Стали разных марок: быстрорежущей, нержавеющей, жаростойкой, сверхпрочной. А для выплавки таких сортов нужны различные присадки: хром, никель и другие металлы.
        Пионер в своем рапорте не указывал запасы руды. Но Аким Петрович почему-то верил, что они значительны. Особенно радовало Акима Петровича предположение, что руда залегает неглубоко. Действуя в одиночку, Пионер мог обнаружить только то, что лежит на поверхности и само просится в вагонетку.
        К утру Аким Петрович твердо решил ехать на родину, тем более, что к отъезду все уже было подготовлено. Неделю назад его назначили руководителем группы студентов, которые отправлялись в Киргизию на летнюю практику. «Вместо Киргизии будет Сибирь!» — подумал Аким Петрович.
        Десять студентов-комсомольцев и доцент — руководитель группы — прибыли на прииск как раз в тот день, когда истекал срок, установленный пионерами: заканчивались десятые сутки похода в урман. Оставшиеся в поселке ребята по очереди дежурили на сопке, поджидая своих товарищей, но отряд Олега Поземова был очень далеко от прииска…

* * *

        Три дня Тит Кедров вел пионеров по прямой в глубь урмана. По их расчетам, отряд прошел километров шестьдесят — семьдесят. Привычные к лесу, ребята чувствовали себя так же бодро, как в первый день похода. Поднимались с солнышком. Засыпали тоже с солнышком. За день делали три привала. Беспокоило только одно — полное отсутствие каких-либо следов человека: ни зарубки на дереве, ни куска ржавого железа, ни ямки, выкопанной лопатой.
        На третью ночь у костра Тит Кедров предложил разбить отряд и двигаться дальше веером. В центре он — Тит, а справа и слева по две пары. Таким образом, отряд мог охватить широкую лесную полосу. Договорились, что до полудня пары будут постепенно удаляться от центральной линии, по которой пойдет Тит, а после полудня — сходиться, описав большой ромб. Если кому-нибудь посчастливится найти след,  — будет подан сигнал: три выстрела. Это значит, что остальные должны оставить свой маршрут и присоединяться к тем, кому повезло.
        Утром отряд раздвинулся попарно в стороны и растворился в тайге. А уже через два часа с левого крыла, где шел Олег Поземов, долетели до Тита три отдаленных и, как показалось ему, торжественных выстрела. Тит засек направление и пошел на звук. Если бы он был с кем-нибудь в паре, то ни за что бы не проявил бурной радости, услышав выстрелы. Но вокруг никого! И он даже запел! Он уже видел перед собой старую замшелую хибарку и дневник, пожелтевшие листы которого открывают тайну Пионера.
        Но, когда Тит добрался до своих товарищей, никакой избушки он не увидел. Две пары, которые шли слева, сидели у пригорка. Тайга вокруг ничем особым не отличалась. Только лица у ребят светились радостью.
        — Ну?  — спросил Тит.
        — Поищи сам!  — ответил Олег Поземов и невольно скосил глаза на пригорок.
        Тит посмотрел туда же. По пригорку елочкой уходили кверху заросшие ямки.
        — Шурфы?
        — Шурфы!  — подтвердил Олег.
        Когда есть предположение, что под слоем земли залегает золотоносная порода, золотоискатели роют шурфы — вертикальные колодцы — и определяют, как идет жила, под каким углом, какова ее ширина. Много лет назад кто-то поработал на пригорке.
        — Смотри еще!  — сказал Олег.
        Но Титу не пришлось доказывать остроту своего зрения. Ребята не выдержали и потащили его к ручейку. Там валялся полусгнивший лоток. Потом они показали чуть заметные зарубки на деревьях. Следы топора так заросли, что определить, в какую сторону они указывают, было невозможно.
        Ребятам не терпелось обследовать дорожку, отмеченную зарубками. Но Олег приказал ждать, когда соберется весь отряд.
        Время тянулось бесконечно. Час показался вечностью. Наконец появилась первая пара с правого фланга. Вторую прождали еще часа два. Но Костя и Лаврушка не подавали признаков жизни. В полдень Олег повторил сигнал — трижды выстрелил из ружья. Ни крика, ни ответного выстрела! Тайга стояла молчаливая и строгая, будто недовольная тем, что ребята прикоснулись к ее тайнам.

* * *

        Костя и Лаврушка слышали выстрелы. Первый сигнал Олега долетел до них, когда они, перебравшись по мелководью через реку, шли по берегу километрах в трех от переправы. Назад возвращаться не хотелось. Брода поблизости не оказалось. А впереди река заворачивала влево — как раз туда, откуда слышались выстрелы.
        — Пойдем!  — сказал Костя.  — Может быть, через реку и не придется переходить. Видишь, как она круто сворачивает.
        И они быстро пошли вперед — почти побежали, не теряя времени на зарубки. Но река, сделав петлю, снова отклонилась вправо. К счастью, ее перегораживал на изгибе высокий залом, образованный сваленными в бурю деревьями. Пробиваясь сквозь стволы и сучья, вода ревела и пенилась.
        Лаврушка первый пошел по залому на другой берег. Он миновал середину, вступил на одинокую сосну, давно свалившуюся в воду и все еще цеплявшуюся могучими корнями за земляную осыпь. Подгнившая сырая кора разорвалась под ногами, и Лаврушка, выпустив из рук ружье, шлепнулся на оголившийся ствол сосны. Твердая древесина под корой была скользкой, точно ее намазали мылом. Лаврушка отчаянно изогнулся, чтобы удержаться, царапнул ногтями по стволу и под испуганный крик Кости сорвался вниз. Это произошло у самого берега. Лаврушка упал ногами в воду и присел. Он почему-то даже не попытался выбраться из реки.
        Костя увидел его белое напряженное лицо, запрокинутое кверху. Не думая об опасности, Костя побежал по предательской сосне, поскользнулся на том же месте и, как был, с ружьем и мешком за плечами, упал в воду рядом с другом.
        Здесь было не глубоко — по грудь. Швырнув ружье и мешок на берег, Костя протянул Лаврушке руку.
        — Только не дергай!  — крикнул Лаврушка.  — Я, кажется, сломал ногу и мне ее чем-то защемило там… под водой.
        — Бро-ось!  — не поверил Костя, остановившись перед ним в нерешительности.  — Ушиб, наверно…
        — Сломал…  — тихо, извиняющимся тоном сказал Лаврушка.  — И зажало — не двинуться…
        Костя скользнул руками по мокрой Лаврушкиной штанине.
        — Не та,  — терпеливо поправил его Лаврушка.
        Костя взялся за другую ногу. Чтобы добраться до ступни, ему пришлось окунуться с головой. Но и тогда он довел руку только до лодыжки. Дальше мешали спутавшиеся, переплетшиеся между собой сучья и палки. Они, как в капкане, держали Лаврушкину ступню.
        Костя вынырнул и, взглянув на бледное лицо друга, опять погрузился в воду. На этот раз он открыл глаза и увидел коричневую плетенку из затонувших веток и сучьев. Течение парусом надувало Лаврушкину штанину. От ноги тянулось розовое облачко. Костя догадался, что это кровь, и яростно заработал руками, ломая и вытаскивая из мягкого ила скользкие пружинистые палки. Но подводный капкан долго еще держал Лаврушку.
        Когда ребята, наконец, оказались на берегу, оба были измучены до того, что у них перед глазами плавали разноцветные круги. Опираясь на друга, Лаврушка проскакал шагов пять и опустился на траву. Костя тотчас осмотрел его ногу. Больше всего он боялся открытого перелома, при котором кость, прорвав мускулы и кожу, высовывается наружу.
        К счастью, кровь шла из глубокой царапины. Перелом был внутренний. Костя понял это, увидев повыше лодыжки синеватую припухлость. Легкое прикосновение к ней заставляло Лаврушку вздрагивать и скрипеть зубами. Но он не стонал и не сказал ни слова, пока Костя не окончил осмотр.
        — Нужны лубки!  — сказал Костя.
        — Плохо?  — спросил Лаврушка.
        — Обычно… Настоящий перелом,  — беззаботно ответил Костя, хотя очень беспокоился за Лаврушку.  — Ничего особенного! Сейчас позову ребят! Соорудим носилки…
        — Чем позовешь?
        Лаврушка глазами указал на ружье, валявшееся на берегу. Из казенной части сочилась мутная вода.
        Косте не надо было объяснять, что произошла новая беда. Он схватился за патронташ. И кожа, и картонные гильзы — все отсырело. Ребята сами набивали патроны. Надеяться на то, что суконные пыжи не пропустят воду, не приходилось. И все же Костя перезарядил ружье и нажал на спусковой крючок. Вместо выстрела глухо щелкнул боёк. Попробовав без всякого результата пяток патронов, Костя положил на землю бесполезное ружье и вытащил нож.
        — Пойду вырежу лубки… Потом придумаем что-нибудь.
        — Спички положи на солнце.
        Костя недовольно полез в мешок. О спичках он подумал раньше Лаврушки. Но ему не хотелось огорчать друга, и он молчал. Дальше таиться не было смысла. Раскладывая спички и коробок на согретом солнцем сухом песке, Костя украдкой посмотрел на Лаврушку. Их глаза встретились.
        — Ты не хитри!  — сказал Лаврушка.  — Я ведь не дурак. Вижу, что влипли мы здорово… И про зарубки помню — мы не ставили их на том берегу… Не найдут нас ребята.
        — Ладно, лежи!  — грубовато ответил Костя и пошел с ножом в кусты.
        Нога Лаврушки, стиснутая двумя лубками и перевязанная изорванной на бинты запасной одеждой, превратилась в толстую неподвижную колоду. Закончив перевязку, Костя накормил друга подмоченным невкусным салом, подвинул к нему начавшие подсыхать спички и присел рядом с ним.
        — Ждать не стоит,  — сказал он.  — Найти нас трудно…
        — Иди,  — ответил Лаврушка.
        — Вернусь вечером — не раньше.
        Костя испытующе посмотрел на друга.
        — Дождусь…
        — Но обязательно вернусь… Слышишь?
        — Знаю…
        — Очень больно?
        — Скребет… Иди!
        В это время до ребят докатился по тайге далекий слабый отзвук выстрела. Потом второй и третий. Было двенадцать часов.

* * *

        Не трудно разминуться в городе, а в тайге!..
        Костя пошел прямо на выстрелы. В это же время Тит, которого Олег Поземов направил на поиски заблудившейся пары, возвращался назад по своим зарубкам. Чтобы найти ребят, ему нужно было дойти до места ночлега и дальше держаться зарубок, оставленных Костей и Лаврушкой. Так они и разошлись…
        А Олег не стал ждать ребят. Он повел свой отряд по чуть приметным, заросшим зарубкам влево от пригорка со следами шурфов, оставляя за собой на деревьях отчетливые свежие метки.
        — Смотрите в оба!  — предупредил он.  — Тут на каждом шагу можно увидеть что-нибудь важное!
        Шли медленно. По всем признакам, здесь много лет назад пролегала тропа. Она заплыла мхом. Но все же, когда Олег, выбрав путь поровнее и удобнее, проходил метров десять, он обязательно встречал дерево с зарубкой. Это подтверждало догадку, что под ногами у ребят — тропка, по которой когда-то часто хаживали. Значит, дорожка должна привести к жилью.
        Каждый лесной завал казался ребятам старой, заброшенной хибаркой. Но всякий раз, подойдя ближе, они видели, что это всего лишь бурелом. Однажды между стволов впереди показалось что-то серое, высокое, правильной прямоугольной формы. Но это был валун. Каменные глыбы попадались все чаще. Как они попали сюда, никто не мог объяснить.
        Во второй половине дня погода испортилась. Над тайгой пролетел сильный порыв ветра. Немая тишина урмана нарушилась. Лес наполнился глухим шумом. Внизу не чувствовалось ни малейшего дуновения, а над головой в верхних ярусах ветер яростно раскачивал макушки деревьев. Небо потемнело. С востока шла гроза. Ее раскаты уже долетали до ребят.
        Еще через несколько минут сосны и пихты застонали. Уже не шум, а рев стоял в тайге. Точно сумерки опустились на урман.
        — Переждем?  — спросил Олег.
        Но ждать никому не хотелось. Гроза и дождь — дело привычное. Они не пугали. Кроме того, всем казалось, что впереди лес будто редеет. И Олег повел ребят дальше. Идти пришлось недолго. Деревья расступились, и ребята остановились, удивленные суровым величием открывшегося пейзажа.
        Перед ними возвышались две скалистые гряды. Между ними виднелась глубокая расселина. Правая гряда была гладкой и острой, как высунувшийся из воды плавник рыбы. А левая представляла собой хаотическое нагромождение выветренных каменных столбов. Одни из них стояли вертикально, как часовые. Другие наклонились и опирались друг на друга, образуя причудливые треугольные арки. Перед этой грядой бил из земли фонтан пара.
        На минуту ребята забыли и о цели своего похода, и о приближающейся грозе, и даже о Косте и Лаврушке. Особенно поразил их гейзер. Вода широкой струей вскидывалась на полметра вверх, а пар поднимался метра на три. Люба осторожно опустила палец в небольшой прудок, образовавшийся вокруг фонтана,  — вода была горячая, как кипяток. От гейзера по каменистому ложу бежал ручеек. Он исчезал в расселине.
        Проследив взглядом за ручейком, Олег увидел на высоком вертикальном столбе, красовавшемся у входа в расселину, длинную остроносую стрелу, нарисованную суриком, и крест такого же цвета. Поземов указал ребятам на знаки. Никто еще не успел высказать ни одной догадки, как над тайгой раздался оглушительный удар грома и хлынул ливень.
        — За мной!  — крикнул Олег и бросился под защиту скал.
        Пионеры побежали за ним и не услышали приглушенный дождем крик:
        — Ре-бя-а-та-а!
        Лишь пронзительный свист заставил их оглянуться. Из леса показался Костя. Все подумали, что за ним идут Лаврушка и Тит.
        — Ура-а-а! Давайте сюда! Скорей!
        От дождя и туч вокруг совсем потемнело, и только молнии опаляли скалы и тайгу причудливым, ярким, белым огнем. Но от этого не становилось светлее. Вспышки ослепляли. А гром прокатывался над самой землей, сотрясая воздух.
        Спрятавшись под высокой каменной аркой с нависшим над входом многотонным гранитным козырьком, ребята подхватили Костю, когда тот мокрый, оглушенный и почти слепой, вынырнул из-под ливня.
        — Где остальные?  — спросил Олег.
        — Я один!  — ответил Костя.
        И в ту же секунду чудовищный удар грома обрушился на скалы, дрогнула земля и долго после этого еще что-то катилось сверху и с боков, сотрясая каменные своды арки, под которой наступила непроглядная темнота и стало глухо, как в склепе.

* * *

        Тита Кедрова гроза настигла у реки. Следуя указаниям зарубок, он дошел до брода, перебрался на другую сторону и, набросив на голову брезентовый капюшон, двинулся под дождем по следам Кости и Лаврушки. Гроза обрадовала Тита. Он думал, что ребята спрячутся где-нибудь под густым деревом и будут ждать, когда пройдет дождь. За это время он и догонит их. Тит был уверен, что ничего с ними не случилось. Просто они не услышали выстрелов.
        Над густой кроной деревьев полыхали ломаные стрелы молний, от беспрерывных раскатов грома ломило в ушах. Дождь не капал, а лил сплошными струями. Но Тит все прибавлял и прибавлял шагу. Глаза безошибочно отыскивали свежие зарубки, а мысли были далеко.
        Откровенно говоря, Тит очень неохотно отправился разыскивать исчезнувшую пару. Он верил, что шурфы на пригорке выкопаны Пионером. Титу хотелось вместе со всеми пойти по следам, оставленным его дядей. Но обязанности проводника требовали, чтобы именно он. Тит, отказался от самой интересной части поисков. «Ребята наверняка уже нашли что-нибудь еще!  — подумал он с сожалением.  — А все из-за них! Два парня, а хуже девчонок!»
        Ботинки скользили по мокрым корневищам. Тит раза два чуть не упал. Штанины облепили ноги. По ложбинке между лопаток стекала вода. Но все это мало тревожило Кедрова. Простуды он не боялся. Хуже было другое — он вдруг потерял зарубки. Тит вышел на самый берег взбухшей от обильного дождя реки, потом углубился в лес, внимательно осматривал стволы. Нет, зарубок не было. Пришлось вернуться назад — к последней замеченной им зарубке. Под этим деревом он постоял, подумал, снова прошел вперед несколько шагов, но так больше и не нашел ни одной зарубки.
        Небо между тем постепенно прояснялось. Гроза уходила на запад. Дождь прекратился, но пропитанные влагой ветки продолжали сбрасывать на землю крупные капли.
        Тит раздумывал недолго. Прикинув расстояние и время, он сообразил, что сигнальные выстрелы Олега раздались как раз тогда, когда Костя и Лаврушка дошли до этого места. Услышав их, они, вероятно, повернули назад, чтобы перейти реку знакомым бродом. А дальше они двинулись прямиком на выстрелы. Вот почему кончились зарубки! Костя и Лаврушка, наверно, давно присоединились к отряду и сейчас шагают где-нибудь по тропе Пионера! А он, Тит, бродит без толку по урману. Ему, конечно, давали сигналы вернуться, но кто услышит выстрелы в грозу!
        Рассудив так, Тит ругнулся и заспешил назад. Ноги у него устали, а выглянувшее из-за туч солнце уже низко висело над горизонтом и по-вечернему отливало спокойной неяркой медью.
        «Придется ночевать одному,  — подумал Тит.  — До ночи отряд не догонишь!» — Но он все-таки попытался сделать это. Преодолев усталость, он почти побежал, придерживая руками мешок и ружье, до боли нарезавшие плечи.
        В сумерках Тит достиг пригорка с шурфами и, зная, что Олег повел отряд влево, свернул туда же. Он шел до тех пор, пока не стало совсем темно. Нельзя было разглядеть зарубки. Оставалось — разжечь огонь и ждать утра. Прежде чем взяться за эту работу, Тит присел, чтобы хоть чуточку передохнуть. Но стоило ему прислониться к сосне и вытянуть усталые ноги, как сон навалился на него и он проспал до рассвета.
        Первая утренняя белка сердито швырнула в Тита сосновую шишку и разбудила его. Он вскочил, поеживаясь от холода, протер глаза и с радостью почувствовал, что от вчерашней усталости не осталось и следа. Настроение у Тита было лучезарное. Он сдернул с плеча ружьишко и выстрелил в воздух. Прошло минут пять — ответа не последовало.
        — Спят еще!  — проворчал Тит и припустился вперед, на ходу вытаскивая из мешка ломоть крепко посоленного сала.  — Нагряну на спящих!.. Может, они дрыхнут в избушке Пионера?
        Эта мысль подогнала его. И вскоре Тит очутился на опушке леса и увидел ту же картину, которой любовались вчера ребята. Он с удивлением пощупал горячую воду гейзера, заметил стрелу и крест, подошел к столбу, на котором они были нарисованы, и вдруг пригнулся от неожиданно раздавшегося за его спиной выстрела. Тот обернулся: из-за большой груды обломков гранита поднимался дымок. «Засаду устроили!  — подумал Тит.  — Попугать вздумали!» Он прислушался и на всякий случай взял ружье на изготовку. Откуда-то долетели до него придушенные голоса:
        — И-и-т!.. И-и-т!..
        — Хватит вам! Вылазьте!  — крикнул Тит и пошел к каменному завалу.
        Оттуда еще раз пальнули из ружья, и опять между кусков гранита поднялось голубоватое облачко. Это уже не было похоже ни на шутку, ни на игру. С оружием ребята баловались редко.
        Ничего не понимая, Тит бросился бежать к завалу, откуда разноголосо долетало:
        — Ти-ит! Сюда! Ти-и-т!..
        Осыпая мелкие обломки камней, Тит забрался на высокую насыпь. Теперь голоса слышались отчетливее.
        — Где вы?
        — Здесь! Зде-есь!  — раздалось снизу.
        Потом Тит услышал голос Олега.
        — Тихо! Не все сразу!.. Тит, ты нашел Лаврушку?
        — Нет… Но где же вы?
        Под камнями опять зашумели, и голос Олега произнес:
        — Нас завалило… Попробуй скинуть верхние камни! Щель будет побольше — тогда поговорим…
        Только тут Тит сообразил, какое произошло несчастье.
        — Все целы?  — испуганно заорал он.
        — Все! Одного Лаврушки нет… Он ногу сломал… В тайге остался… у реки.
        — А Костя?  — спросил Тит и даже прильнул ухом к камням, чтобы лучше слышать.
        — Костя здесь.
        — Бро… бросил… Лаврушку?
        — Да откапывай!.. Потом расскажем!
        Тит накинулся на камни, из-под которых долетали до него голоса. Куски гранита покатились вниз один за другим. Отворотив большую угловатую глыбу, Тит увидел темную щель шириной в две ладони. Сквозь нее на Тита смотрели снизу серьезные, строгие глаза Олега.
        — Сейчас, сейчас!  — заторопился Тит, хватаясь за очередной камень.  — Сейчас освобожу вас!
        — Хватит!  — остановил его Олег.  — Больше ты ничего не сделаешь — под тобой огромная плита. Она весь ход загородила — не сдвинешь!
        — Так как же бы выйдете?
        — Пока не знаю… Но дело не в этом. Мы тут всю ночь решали, как быть. Самое лучшее — это послать тебя на прииск. Мы б неделю продержались. Но Лаврушка… Он двинуться не может! Его и на день нельзя оставлять! Иди к нему — кормить его надо, поить, за ногой смотреть.
        — А вы?
        — Что мы… Мы здоровы… Ты нам воды набери во все фляги. Сала у нас дня на три хватит. Да еще дров принеси… Сегодня у нас пятый день похода… Еще пять дней, а там нас найдут быстро. Главное — Лаврушку береги!.. Стой! Ребята на тебя посмотреть хотят — за штаны меня дергают!.. А Пионер твой где-то здесь жил! Это точно!..
        Глаза Олега исчезли. Вместо них в щели показался веснушчатый нос Кости. Он не был так спокоен, как Олег.
        — Ты иди… по моим зарубкам,  — сбиваясь, заговорил он.  — Так ближе — километров семь. Я торопился — зарубки ставил редко. Но ты найдешь! Найдешь ведь?
        — Найду!  — успокоил его Тит.
        — У самой реки! Там еще залом — вода шумит!..
        Затем у щели побывали Люба, Ната, Марина и двое других ребят. Марина передала Титу пакетик с лекарствами и бинты.
        — На каждой коробочке написано — отчего: от жара, от боли, от головы,  — объяснила она.  — В бутылочке — йод. А ногу обязательно перебинтуй с глиной!
        — Это как?  — не понял Тит.
        — А так! Между лубков положи чистой глины. Много-много, чтобы слой был сантиметра в три. И забинтуй туго. Глина подсохнет и будет вроде гипса. Только смотри, чтобы нога была прямой!..

* * *

        Оставшись один, Лаврушка лежал на солнцепеке. Боль будто чуточку утихла, но его знобило. Ему хотелось, чтобы солнце жгло еще горячее. Время от времени он переворачивал на песке спички.
        Когда поднялся ветер и над урманом затемнела туча, Лаврушка засунул все еще влажные спички и коробок под рубаху, перевернулся на живот и, волоча занемевшую ногу, отполз под пихту. Его мутило. Озноб усиливался. Он чувствовал, что тело пылает, но ему было холодно. Лаврушка попытался определить, через сколько часов Костя сможет вернуться с ребятами. По мысли у него путались. Ноющая боль мешала думать. Он перестал высчитывать часы и километры, зная, что товарищей подгонять не надо: они сделают все, чтобы прийти как можно быстрее. «Намучаются они со мной!  — подумал Лаврушка, представив, как его понесут по тайге на носилках.  — Угораздило же меня!..»
        Гроза свирепствовала около часу. А Лаврушке показалось, что прошла вечность. С пихты, под которой он лежал, лило, как из ведра. Он опять промок до нитки. Его лихорадило так, что подергивалась сломанная нога. Боль растекалась по всему телу. Минутами он терял сознание, а к ночи начал бредить. Но где-то в глубине еще теплилась искорка разума, и Лаврушка понимал, что все это болезненный вздор. Только один раз он принял бред за действительность. Ему показалось, что из-за деревьев вышел Костя с большой охапкой хвороста. Лаврушка отчетливо видел и слышал, как Костя подошел, бросил рядом с ним хворост и сказал:
        — Ну что же ты? Давай спички! Зажигай — погреемся!
        Лаврушка полез за пазуху и вытащил пястку слипшихся спичек.
        — Не сохранил!  — презрительно произнес Костя.  — Эх ты! И нога у тебя не сломана! Притворяешься!
        Лаврушка обиженно приподнялся — и все пропало: и Костя, и хворост. Только спички остались в руке. Лаврушка пощупал в темноте головки. Вместо них под пальцами была мокрая кашица, попахивавшая серой. Он отбросил их в сторону и снова лег на спину. Холода он больше не чувствовал.
        В другой раз ему показалось, что наступило утро. Лаврушка открыл глаза и увидел солнце и Тита Кедрова, который бежал к нему, радостно махая руками. «Шалишь!  — подумал Лаврушка.  — Опять чудится!» Он застонал, закрыл глаза и поверил, что это не бред, только тогда, когда Тит положил его голову себе на колени и чем-то влажным и холодным вытер пылающий лоб.

* * *

        Олег сидеть без дела не мог. Как только в каменном мешке, в котором очутился отряд, запылал костер и девочки наполнили водой котелки, чтобы готовить завтрак из сала и муки, он приступил к осмотру пещеры. Отряд пробыл в пещере уже много часов. Тьма здесь стояла кромешная, а спичек имелось только три коробка. Раньше Олег не разрешал их трогать — экономил. Зато теперь света хватало.
        Костер освещал мрачные серые своды и массивную двухметровую гранитную плиту, которая во время грозы рухнула вниз и закрыла выход. Дым тянуло в щель между плитой и сводом пещеры. Сзади метрах в семи возвышалась глухая стена. Вот и все, что мог увидеть Олег.
        Пионеры молчали. Страха они не испытывали, но и радости было мало. Все занимались своим делом. Мальчишки рубили сучья, заготовленные Титом и с трудом просунутые сквозь щель. Девчата месили тесто для лепешек.
        Олег выбрал палку посуше, запалил ее и пошел в тупик. Когда он вплотную приблизился к стене, сердце у него забилось учащенно. В конце пещеры у самого пола чернел лаз. Олег сунул туда горящую палку и увидел, что лаз недлинный — каких-нибудь полметра, а там пещера опять расширялась.
        — Эй! Ребята!  — позвал он.
        Подбежали все, но тут палка затрещала и потухла. Олег никому не разрешил исследовать в темноте узкую лазейку. Пришлось вернуться, растопить немного сала, смочить им тряпицу и сделать факел. С этим вонючим и коптящим огоньком Олег пролез в соседнюю пещеру. За ним перебрались туда и остальные.
        Вторая пещера ничем не отличалась от первой. Те же мрачные каменные своды и непроницаемые стены. И только в одном углу вместо серого гранита виднелась деревянная дверь. Самая настоящая дверь — плотная, без единой щелочки, на петлях и даже с ручкой. Скрип старых петель одновременно и пугал и радовал. Пионеры, затаив дыхание, держась поближе друг к другу, вошли в каменную комнату.
        Факел догорал, и они успели рассмотреть немногое: грубый, большой стол на скрещенных ножках, кровать, покрытую медвежьей шкурой, два ружья, прислоненных к стене, керосиновую лампу на полке.
        Факел потух. Олег чиркнул спичку, снял стекло и попробовал зажечь лампу. Но фитиль был сухой и твердый. Он крошился и дымил.
        — У хорошего хозяина всегда имеется запас!  — сказал Олег.  — Ищите бачок с керосином! Я посвечу!
        И никто не удивился, когда за дверью действительно нашлась медная банка с винтовой пробкой. В банке плескалась жидкость. Потратив еще пять спичек, ребята заправили и зажгли лампу.
        Теперь можно было не торопиться.
        Первое, что привлекло внимание ребят,  — это небольшие деревянные ящички. Они рядами стояли на столе. А в них лежали пробы разноцветных пород — зеленоватые, черные, серебристые. На каждом ящичке виднелся аккуратно прикрепленный ярлычок с короткой надписью. На одном значилось: «Северо-запад, три версты», на другом: «Юг, семь верст». Надписи отличались лишь направлением и расстоянием.
        Что за пробы лежали в ящичках, ребята не знали. Лишь одна была им хорошо знакома: кусок белого кварца с толстыми искрящимися прожилками.
        — Золото!  — сказал Олег и вытащил кусок кварца из ящичка, на дне, которого оказался самородок величиной с куриное яйцо.  — Ого!  — Олег прикинул его на ладони и спросил: — Что это доказывает?
        Никто не ответил. Самородок пошел по рукам. Его рассматривали с профессиональным интересом. Когда самородок вернулся к Олегу, он положил его на место и сам ответил на свой вопрос:
        — Комната эта — Пионера! И самородок его. А что это доказывает? Вот что! Раз самородок остался,  — значит, и Пионер ни в какую Маньчжурию не сбежал! Он жил здесь и погиб где-нибудь тут же! И мы не уйдем из тайги, пока не разузнаем все до конца!
        Продолжая осмотр, ребята обнаружили еще один ящичек. Из него торчала обычная бутылка, плотно закрытая резиновой пробкой. На горлышке желтела бумажка с надписью: «Газ. Смерть». А на ярлычке ящика было указано: «Расселина под крестом — смерть. Обход по стрелке».
        Ребята не поняли значение загадочной надписи, но какое-то чувство подсказывало им, что Пионер имел в виду стрелу и крест, которые они уже видели недалеко от гейзера.

* * *

        Прошли день и ночь. Часов в одиннадцать дежурившая у щели Марина испугалась — что-то большое заслонило дневной свет.
        — Это я!  — крикнул Тит.  — Держите!  — и он просунул в щель двух щук и утку.
        Ребята сгрудились внизу под щелью, задрав головы.
        — Как Лаврушка?  — спросил Олег.
        — Плохо… Час в сознании, а три бредит… Всю ночь метался. Я его бульоном кормлю. Ногу перевязал. Глину долго найти не мог…
        Освещенное солнцем лицо Тита казалось очень бледным. Он не спал ночь. С рассвета ходил по тайге в поисках дичи и прибрел сюда усталый и разбитый.
        Открытия, сделанные ребятами, помогли Титу забыть про усталость. Он быстро заготовил дрова, обновил запас воды и бодро преодолел семь километров, которые отделяли отряд от больного Лаврушки.
        Тит торопился — хотел обрадовать его важными новостями. Но Лаврушке было не до них. Пока Тит ходил к ребятам, больной скатился с веток пихты, на которые уложил его Тит, и бормотал какую-то бессвязную чепуху. Его снова била лихорадка и мучил сухой, отрывистый кашель.
        Тит догадался, что Лаврушка ко всему еще и простыл.
        В каждой местности есть свои способы лечить простуду. Тит вырыл в песке углубление, запалил в нем огонь. Когда костер прогорел, Тит устлал яму ветками и для пробы улегся в нее. Там было жарко, как в печке, нестерпимо жгло спину и бока. «Ничего, вытерпит!» — определил Тит и перетащил Лаврушку в яму. Сам он сел здесь же и наблюдал, чтобы не сдвинулись ветки и Лаврушка не обжегся о раскаленный песок.
        К вечеру Тит вырыл новую яму и повторил процедуру, заставив Лаврушку проглотить две таблетки аспирина. К утру следующего дня больной ожил. Зато Тит еле держался на ногах.
        Утром, превозмогая свинцовую, накопившуюся за двое суток, усталость, он напоил Лаврушку утиным бульоном, улыбнулся и сказал односложно, вложив в это короткое словечко всю радость за товарища:
        — Ну?
        — Ага!  — произнес Лаврушка также односложно и с глубокой заботой о друге спросил слабым голосом: — Досталось?.. Глаза-то совсем провалились… Спать будешь или расскажешь?
        — Расскажу.
        Тит прилег в яму к Лаврушке и начал пересказывать события минувших дней. Где-то в конце рассказа он сбился и заснул — словно сквозь землю провалился.
        Два часа выждал Лаврушка, отгоняя от Тита надоедливых комаров, а потом решительно принялся будить его.
        — Идти надо, Титок!
        — Идти?  — Тит приподнял голову.  — Как идти?  — он расклеил слипшиеся ресницы.  — Ах, идти!.. Иду!
        — Надо, Титок!  — повторил Лаврушка.  — У ребят, может, вода кончилась. Иди…
        И началась для Тита однообразная, изматывающая жизнь. Он охотился, приносил замурованным ребятам еду, воду и дрова, возвращался к Лаврушке и кормил его. Наступило новое утро. Он снова спешил на охоту, к ребятам, к Лаврушке. И так изо дня в день.
        Все бы ничего, но урман был беден дичью. На охоту уходил почти весь день. С рассвета до заката Тит брел по тайге то в одну, то в другую сторону в надежде добыть что-нибудь съедобное.
        Спал он урывками — чаще всего под боком у Лаврушки. Ел плохо: сало и мука кончились, а дичь попадалась все реже. Наконец наступил день, когда Тит пришел вечером к Лаврушке с пустыми руками.
        Лаврушка уже мог сидеть, привалясь спиной к дереву. Смеркалось. Взглянув на тропинку, проторенную Титом, он увидел его, Тит шел понуро, как провинившийся. Лаврушка понял все. Он давно готовился к этой минуте. Он видел, что силы Тита на исходе, и каждый вечер ждал, что тот придет ни с чем, измученный и сломленный неудачей. На этот случай берег Лаврушка маленький запасец еды, накопленный по крохам в течение последних дней.
        Когда Тит подошел к нему, Лаврушка лениво, без охоты, как пресытившийся человек, досасывал вареную щучью голову. Эту щуку Тит подстрелил три дня назад в голубой речной заводи.
        — Ты, это самое, не сердись,  — сказал Лаврушка.  — Не дождался я тебя — есть очень захотелось. Садись — перекуси! А я уже наелся.
        Лаврушка указал на пару лепешек, несколько ломтиков сала и зажаренное утиное крыло, разложенные под деревом. Тит подозрительно осмотрел еду, спросил устало:
        — Откуда?
        — Оттуда… Болен был — аппетиту не было. Остатки… Вот и пригодились.
        — А у меня сегодня — пусто…
        — Тебе хватит!  — сказал Лаврушка.  — А я — как барабан!  — Он благодушно похлопал ладонью по пустому животу.
        И Тит поверил — сел. Даже проглотил один ломтик сала, но второй застрял у него во рту,  — Тит вспомнил про ребят. Сегодня он принес им только пару каких-то мелких пичужек. А завтра? Ведь завтра охота может быть совсем неудачной. Пользуясь наступившей темнотой, Тит тайком от Лаврушки отправил сало и утиное крылышко за пазуху. Лепешки он оставил.
        — Завтра доедим! Я ведь тоже не очень голоден,  — соврал он.  — Меня там ребята подкармливают.
        Лаврушка промолчал.
        Предчувствия Тита сбылись. На следующий день он прошел километров двадцать в поисках дичи. Но его ружье так и не выстрелило: урман точно вымер. Выбравшись из леса, Тит завернул в тряпочку хранившиеся со вчерашнего дня кусочки сала и крыло утки и, изобразив на лице легкое смущение, какое бывает у охотника, даром потратившего день, пошел вверх по гранитным обломкам к щели.
        — Эй, ребятки!  — крикнул он.  — Не повезло мне сегодня — никто на мушку не попался. Но я все-таки кое-что принес вам! Держите!
        Тит склонился над щелью — и вдруг камни дрогнули, двинулись с места и ринулись ему навстречу… Так ему показалось. А на самом деле у него закружилась голова и он упал. Боль в подбородке, рассеченном об острый камень, привела его в чувство.
        — Вот ведь нелегкая!  — выругался он.  — Споткнулся!
        Из щели, снизу, на него пристально смотрели глаза Олега.
        Тит просунул ему узелок.
        — Держи!
        Олег взял, развернул его, придвинулся к самой щели, выдохнул сердито:
        — А ну сядь!
        Тит сел.
        Олег вытолкнул узелок обратно.
        — А ну, ешь!
        — Да ты что!  — возмутился Тит.  — Ты знаешь, как мы наелись сегодня утром! Это я случайно захватил… Знал бы,  — взял в сто раз больше: у нас там запасы!
        — Ешь!  — повторил Олег тем же строгим тоном.
        — И не подумаю!
        — Кого обманываешь?.. Я — командир! Приказываю есть!
        Тит повел плечами и, как бы подчиняясь несправедливому, ничем не обоснованному приказу, принялся жевать. Но челюсти помимо его воли заработали быстро и жадно.
        Олег на секунду отвел от него глаза, крикнул в темноту пещеры:
        — Люба! Дай-ка пару лепешек!
        Тит съел и их под неумолимым взглядом командира.
        — А теперь иди!  — сказал Олег.  — И помни, что Лаврушка голоден, да и мы не очень сыты… Сегодня ты нам нужен сильный и здоровый… Держись!..
        Тит медленно побрел в лес, решив умереть, а найти добычу. Но у тайги свои законы. Он мог умереть хоть двадцать раз — ни зверь, ни птица не попадались ему на глаза. Лишь на закате солнца километрах в двух от Лаврушкиного пристанища счастье улыбнулось ему: он одним выстрелом подбил двух гоголей, нырявших за рыбой. Третьего гоголя Тит сбил влет. Он добрался до Лаврушки чуть живой, но счастливый.
        А Лаврушка в этот день тоже охотился: дополз до реки, каким-то чудом поймал двух лягушек, привязал их за лапки на веревку и ловил щук. Ему удалось вытащить на берег двух порядочных хищниц. Они были настолько жадны, что не захотели выпускать лягушек из своих зубов, и без крючка очутились на песке.
        Заметив, щук, Тит, не говоря ни слова, опустился перед Лаврушкой на колени и осмотрел забинтованную ногу. Лубки были на месте, засохшая глина тоже как будто не растрескалась.
        — А если криво срастется?  — спросил Тит.
        — А если ребята с голоду помрут?  — ответил вопросом Лаврушка.  — Лучше с кривой ногой, чем с кривой душой!..
        Тит зажег костер, сварил в котелке щуку. Ее съели мигом. Вторую щуку Тит засунул в мешок вместе с тремя утками.
        — Пошел!  — произнес он.
        — Может, поспишь капельку?
        — Я у них там все съел… Последние две лепешки…
        — Не заблудись… Ночь.
        — Пошел!  — повторил Тит.
        — Иди…
        С этой тропки Тит не сходил восемь суток. Каждый валун, низко нависший сук, узловатый корень были ему знакомы. Он помнил даже запахи. В одном месте в воздухе плавал аромат смолы. В другом густо пахло хвоей. В низине, как раз на полпути, ударяло болотной прелью. На одном пригорке ощущался даже запах меда. Но нигде не пахло дымом. А в этот раз, миновав в темноте низину, Тит с удивлением почувствовал запах дыма. Он принюхался, повел по-собачьи носом и задрожал от волнения.
        Для таежных жителей и дым раскрывает свои секреты. Опытный таежник безошибочно отличит едкий, тяжелый дым, насыщенный парами низового пожара, сжигающего траву, мох и кустарник, от летучего ароматного дыма верхового пожара, несущегося по кронам деревьев. А дым костра — как раскрытая книга. Настоящий сибиряк скажет, далеко ли горит костер, какие дрова пылают в нем, кто его зажег — местный ли житель или случайный человек.
        Тит по дыму определил, что это не пожар, что горит костер, что запалила огонь умелая рука. Тит торопливо выстрелил из ружья. А дальше в памяти у него сохранились только отдельные разрозненные картины: ответный выстрел, залитые красноватым светом костра палатки, знакомые лица приисковых пионеров, железные руки отца, сжавшие Тита до боли в ребрах, радостные возгласы каких-то чужих людей, лай собак, возбужденных общим волнением…

* * *

        Поисковая партия разделилась. Приисковые рабочие, часть пионеров и Костя на следующий же день отправились назад, в поселок с Лаврушкой на носилках. Остальные пионеры, студенты и Аким Петрович остались в урмане и разбили палатки рядом с гейзером.
        Гранитная глыба, замуровавшая ребят в пещере, была отодвинута. В «комнате» Пионера с утра шла работа: рассматривали пробы пород, изучали надписи на ярлычках, наносили на карту условные обозначения. Потом Аким Петрович сказал, обращаясь сразу и к своим практикантам, и к ребятам:
        — Здесь собрана удивительная коллекция. Если запасы руды достаточно велики, а я думаю, что это именно так, то урман вскоре превратится в рудник. И назвать его нужно Пионерским. Не только потому, что пробы принадлежат бывшему золотоискателю по прозвищу Пионер, но и потому, что вторично эту кладовую разыскали пионеры! Посмотрите!  — Аким Петрович указал на ящички с пробами.  — Тут хромовые, никелевые, ванадиевые и вольфрамовые руды, золото…
        — А в бутылке?  — спросил Олег.
        — Всему свой черед,  — ответил Аким Петрович.  — Дойдем и до бутылки, разберемся. Но я догадываюсь… Геологическое строение этого участка тайги очень своеобразное: горячий источник, скальные образования… Не исключена возможность, что где-нибудь по трещинам выходит на поверхность ядовитый газ.
        — Если выходит, то рядом — в ущелье между скалами, где крест нарисован и стрела!  — высказался Тит.
        — Это мы проверим,  — отозвался Аким Петрович.
        Но проверка произошла сама собой.
        Снаружи в пещеру долетели встревоженные голоса. Все поспешили к выходу. Когда выяснилась причина неожиданного переполоха, загадка с бутылкой газа была разгадана.
        Поисковая партия захватила из поселка трех псов. Два флегматичных старых волкодава спокойно дремали на солнце. Третья собака — неугомонная вертлявая дворняга — повсюду совала свой нос и поплатилась за любопытство. Она юркнула в расселину, отлого уходящую вниз между скалами. Не прошло и пяти минут, как ее вой всполошил и людей, и волкодавов.
        Люди столпились у входа в ущелье, а собаки бросились вниз по каменистому дну расселины. Но что-то заставило их вернуться. Повизгивая, они выбрались назад и побежали по карнизу над расселиной — как раз туда, куда указывала красная стрела, нарисованная на каменном столбе. Достигнув места, напротив которого внизу, метрах в пяти под карнизом, неподвижно лежала дворняга, собаки остановились и, нервно подергивая хвостами, уставились на свою мертвую подружку.
        — Ну, вот и проверили!  — печально сказал Аким Петрович.  — Расселина, вероятно, наполнена тяжелым ядовитым газом без цвета и запаха. А волкодавы нашли ту безопасную тропу — обход, о котором упоминал Пионер. Видимо, уровень газа лежит ниже этого карниза.
        Среди студентов нашлись охотники исследовать карниз. Мальчишки сунулись за ними по узкой каменистой тропе, но их не пустили. Только потом, когда трое молодых геологов вернулись из разведки и принесли взволновавшее всех известие, каждый побывал у места разыгравшейся много лет назад трагедии.
        Карниз то расширялся метров до двух, то суживался до того, что приходилось продвигаться по нему боком, лицом к скале. Он уводил все дальше и дальше в глубь ущелья, не понижаясь и не повышаясь. А расселина с каждым шагом уходила вниз, образуя длинное и глубокое ущелье. Метрах в пятидесяти от трупа собаки на серой россыпи обвалившихся сверху камней виднелись пятна — белые и темные.
        Еще несколько шагов — и пятна приобретали определенные очертания. Белели кости, темнели остатки полусгнившей одежды, кое-где прикрывавшей человеческие скелеты. Лежали они в каком-то строгом порядке, точно в строю. Виднелись заржавленные винтовочные стволы. Из погнивших, развалившихся ножен торчали ржавые клинки. Оружия не было только у переднего скелета, обутого в грубые сапоги, какие носили раньше золотоискатели.
        Что произошло в ущелье? Этот вопрос обсуждался весь день. Самую вероятную догадку высказал Аким Петрович. Сопоставляя отдельные факты, он считал, что Пионер повторил подвиг Сусанина. Когда унгерновцы нагрянули на прииск и узнали, что какой-то одноглазый недавно вернулся из тайги с крупным самородком, они поймали его и заставили вести в тайгу — к месторождению золота.
        Пионер привел их в расселину с газом…

* * *

        Вскоре мрачный урман Одноглазого оживился. Партии геологов прочесали его вдоль и поперек. Затем приехали строители. И в шестидесяти километрах от старого прииска «Коваль» был заложен новый поселок. В таежной глуши завизжали лебедки, затукали топоры.
        В планах по добыче руды появилось название нового рудника — «Пионерский».

        Дик и его друзья

        Дик был в том возрасте, когда начинает формироваться характер. У него уже имелись кое-какие убеждения. Они совпадали с убеждениями отца, которого звали Гарри. Надо сказать, что никто и никогда не упрекал Гарри в симпатии к коммунизму. Только поэтому он вместе с группой других специалистов получил разрешение поехать в Советский Союз для пуска нового завода.
        Гарри полностью доверял своим газетам. А они протрубили уши бесконечными разглагольствованиями о том, что советская пятилетка — мыльный пузырь. Отправляясь в Россию, Гарри думал, что труд его пропадет даром. Иностранные специалисты, конечно, пустят завод, но после их отъезда предприятие остановится, потому что у большевиков нет ни опыта, ни знаний. Несмотря на это Гарри решил честно выполнить свой долг,  — работать кое-как он не умел.
        Иностранных специалистов, как и предусматривалось в контракте, поселили в новых двухэтажных домах. А большинство советских рабочих и служащих завода жили в бараках.
        Специалисты привезли с собой жен, детей и трех преподавателей. Учитель по русскому языку был приглашен из соседней школы.
        Дик встретился с советскими ребятами в день приезда. Посмотрев короткий словарик ходовых русских фраз, выученных с помощью отца еще на родине, он вышел на улицу.
        Стоял конец мая. Солнце припекало. По пыльной дороге строем шагало, пионерское звено. В тот год у пионеров вошли в моду самые разнообразные графики. Их составляли на все случаи жизни: график дежурств по классу, график пионерских сборов, график помощи отстающим ученикам, график свободного времени.
        Согласно последнему графику, звено Андрея Крупицина направлялось к «месту принятия воздушных ванн». Реки поблизости не было. Вся местность вокруг строящегося завода представляла собой пыльную, изрытую равнину. Ни лужайки, ни рощицы. Загорали ребята за заводом, рядом с высокой пирамидой пустых железных бочек.
        Проходя мимо Дика, мальчишки с любопытством косили глаза в его сторону, но в разговор не вступали. Андрей Крупицин был строг, особенно, когда пионеры находились в строю.
        Дика не связывали никакие дисциплинарные правила. Он посмотрел на ребят в красных галстуках и крикнул:
        — Хеллоу! Куда?
        Ему не ответили. Он обиделся.
        — Ви есть без языка?
        — У нас в строю не говорят!  — важно ответил Андрей.
        — А когда?
        — Когда будет команда разойтись!
        — Я подожду.
        Андрей выразительно пожал плечами: мол, мне-то какое дело, да и вообще нам некогда с вами, иностранцами, возиться!
        Дик пошел за пионерами. Равнодушие мальчишек задело его.
        Миновав заводские корпуса, ребята свернули на пустырь и остановились у пирамиды бочек.
        — Вольно!  — скомандовал Андрей.
        Мальчишки повернулись к Дику.
        — Можно поговорить?  — спросил он.
        — Валяй!  — отозвался Андрей.  — Да не очень загибай, а то и по морде схлопочешь!..
        Это грубое выражение не дошло до Дика.
        — Что есть морда?  — спросил он.  — Как это переводить?
        Мальчишки заулыбались. Улыбнулся и Андрей. Вспыхнувшая неприязнь угасла.
        — Морда — это физиономия, лицо, то есть,  — объяснил он.  — А можно по морде — это значит вот так!  — он плюнул в кулак, замахнулся и провел кулаком у самого носа Дика.
        — Бокс?  — без тени испуга произнес Дик и встал в оборонительную позу.  — Понял! Но это не есть цель визита. Мы приехали помогайть… Нам спасибо говорить от вас должны!
        — Спасибо?  — презрительно переспросил Андрей.  — Вам платят — этого достаточно! А спасибо говорить не за что! Кто разрушил наши заводы? Кто в гражданскую воевал против нас?
        Дик опять не разобрал горячую скороговорку Андрея и хотел задать новый вопрос, но подходящее русское слово вылетело у него из головы. Он потер лоб и нетерпеливо топнул ногой. Слово не приходило. Тогда Дик с досадой пнул носком ботинка по нижней бочке. Раздался глухой металлический звон, потом скрип. Бочки пришли в движение. И вся пирамида вдруг начала раскатываться с глухим грохотом.
        — Берегись!  — крикнул кто-то из пионеров.
        Мальчишки отпрыгнули. Растерялся один Дик. Андрей подскочил к нему и со всей силы толкнул в грудь. Толчок получился резкий. Дик полетел в сторону. В это мгновение бочки накатились на Андрея и сшибли его с ног…

* * *

        Гарри вернулся с работы в шестом часу и застал сына за упаковкой фруктов и конфет.
        — Кажется, ты готовишь подарок?  — спросил Гарри.  — Кому?
        Дик не знал, как отец отнесется к его затее, и медлил с ответом.
        — Я скажу…  — произнес, наконец, Дик.  — Но сначала я сам хочу задать тебе вопрос.
        — У тебя что-то серьезное?
        Дик промолчал.
        — Хорошо,  — спокойно сказал отец.  — Сейчас я помоюсь, переоденусь и мы поговорим.
        Гарри не торопясь принялся за свой туалет и возобновил разговор только тогда, когда надел пижаму и уселся в удобное низкое кресло.
        — Слушаю тебя.
        Дик подошел к креслу.
        — Что бы ты сделал, отец, если бы твой сын попал в беду…  — Дик подумал, потом продолжал: — И если бы его выручили из беды… И если бы тот, кто выручил ею из беды, сам пострадал при этом?
        Гарри был догадлив. Он сопоставил фрукты и конфеты с вопросами сына и ответил без колебаний:
        — Я сказал бы своему сыну: «Старина, что ты медлишь? Неси скорей подарок пострадавшему из-за тебя человеку!»
        — Даже если он…
        — Кто бы он ни был!
        Дик схватил со стола приготовленный сверток и в три прыжка очутился у двери.
        — Когда вернусь,  — расскажу все!  — крикнул он.
        В больнице заканчивался прием посетителей, но Дику все же выдали халат.
        Со свертком, разворошенным строгой сестричкой, проверявшей, нет ли там вредных для больного продуктов, Дик, преодолевая внутреннюю неловкость, вошел в палату. Его никто не заметил. Больные, которых было человек семь, прощались с родственниками и друзьями. Андрей с виноватой улыбкой смотрел на своих родных. Мать сидела на кровати в ногах, а отец стоял рядом, придерживаясь за железную спинку. Левой рукой он поглаживал лысеющую голову и говорил:
        — Ничего, мать! Не ругайся! Сын доброе дело сделал! Ну, пострадал маленько — ничего, заживет!
        — Ничего себе — маленько!  — всхлипнула мать.
        — Ну, не маленько… Пусть здорово!  — согласился отец.  — А ты помни: то, что русскому здорово, то другому смерть! Так пусть уж лучше нашему сыну здорово достанется, чем кому-нибудь крышка придет!
        Андрей снова улыбнулся, повернул голову и увидел Дика.
        Дик подошел, положил сверток на больничную тумбочку и вежливо раскланялся со старшими.
        — Как ты живешь?  — задал он Андрею один из стандартных вопросов своего словарика.
        — Ничего!  — бодро ответил Андрей.  — Сейчас уже не больно. Да и тогда не очень было.
        — Я тебе предлагаю мою дружбу!  — торжественно сказал Дик…

* * *

        В обеденный перерыв на заводе к слесарю Крупицину подошел Гарри.
        — Рад познакомиться!  — сказал он с легким акцентом и протянул руку.  — Я отец Дика. Поздравляю,  — у вас геройский сын! Я всегда думал, что русский характер раскрывается в опасные моменты.
        — Почему же только в опасные?  — спросил Крупицин.  — Мы на свой характер всегда можем положиться. Грех на него обижаться.
        Гарри замялся и все же произнес:
        — Я не хочу затрагивать вашу национальную гордость, но правда есть правда. Русские прекрасные воины, верные друзья, но, когда опасность далеко и ничто им не угрожает, русские слишком благодушны и ленивы. Вы простите меня, но только поэтому русские и техника, русские и прогресс — понятия противоположные.
        — Вы так думаете?
        — Это выводы практики!  — твердо сказал Гарри.  — Чем иным можно объяснить присутствие на вашем заводе иностранных специалистов? Мы вам, конечно, наладим производство. Но беда в том, что у вас некому дальше вести хозяйство. Большевики — умелые политики, но хозяйство — не их стихия. Тут нужны не политики, а инженеры.
        Крупицина начала раздражать спокойная, размеренная речь иностранца, неплохо говорившего по-русски.
        — Я не мастер рассуждать на общие темы,  — сказал старый слесарь.  — Я вам отвечу просто: пройдут годы — и не вы к нам, а мы к вам поедем налаживать заводы. И не такие, как наш, а гиганты! О своем хозяйстве мы тоже как-нибудь уж позаботимся. Скажу точнее: завод после вашего отъезда не захиреет. Мы ученики пытливые, глазастые, рукастые! И учиться мы не стесняемся — было бы чему!
        — О-о! Об этом не беспокойтесь!  — любезно ответил Гарри.  — Лично я честно готов передать весь свой опыт и знания. Я рад буду поверить, что вы — прилежные ученики. И, как говорят русские, дай вам бог!..

* * *

        Этот день у Дика начался неудачно.
        В десять часов утра дети из колонии иностранных специалистов, как всегда, собрались на занятия по русскому языку. Вначале читали текст. Первым вызвали Дика. Он дома не подготовился и так коверкал русские слова, так заикался и мучительно мычал, что стены комнаты сотрясались от смеха. Но это еще полбеды. Дик опасался другого.
        У мальчишек была привычка допекать «провалившегося» ученика. Это делалось всякими обидными способами. Дик насторожился в ожидании какой-нибудь оскорбительной шутки. Но ничего подозрительного он не заметил. Урок шел своим чередом.
        В перерыве учитель, по традиции, стал отвечать на многочисленные вопросы. Спрашивали всякое: какую зарплату получает директор завода, почему большевики не верят в бога, как легче всего разбогатеть в Советской России. А длинноногий Вилли спросил, между прочим, как русские школьники называют нерадивого, глуповатого ученика.
        — Только будьте любезны,  — назовите слово погрубее,  — попросил он.
        Учитель подумал.
        — Вероятно, тупица… Но предупреждаю: это слово действительно очень грубое. Лучше его не употреблять.
        Дик опять насторожился. Но Вилли уже расспрашивал про любимые игры русских ребят.
        Прошел еще час занятий. Учитель дал задание на дом и распрощался. Мальчишки высыпали во двор. А по улице в это время проходило звено Андрея Крупицина.
        — Куда?  — как старым приятелям, крикнул Дик.
        — В больницу!  — ответил Сашка Громов, заменявший Андрея.
        — Я пойду с вами!
        — Давай!
        Дик побежал, провожаемый хохотом мальчишек. Особенно громко смеялся Вилли. Дик обернулся, но так и не понял, над чем смеялись мальчишки. Они стояли к нему боком и делали вид, что потешаются не над ним.
        Завернув за угол, Дик присоединился к пионерам.
        — Что это у тебя?  — удивленно спросил Сашка, заглядывая на спину Дика.  — Повернись-ка!
        Дик повернулся. Между лопаток к его курточке была пришпилена бумажка.
        — Тупица…  — прочитал Сашка и снял листок.  — Это кто ж тебя так.
        Дик покраснел и забормотал:
        — Это есть… шутка… Полезная шутка. Когда человек не выучит урок, ему устраивают шутку, чтобы в следующий раз учил хорошо… Сегодня я заслужил эту шутку… Трудный русский язык!
        — Ничего себе — шуточка!  — сказал Сашка.
        Пионеры заулыбались.
        — И помогает?  — насмешливо спросил кто-то.
        — То есть… не очень…  — сознался Дик.  — Но все боятся этого!
        — А у нас помогают по-другому!  — важно заявил Сашка.  — Мы подтягиваем отстающих… Прикрепляем сильного ученика и подтягиваем.
        Сашка скомкал бумажку с обидным словечком «тупица» и швырнул ее в канаву.

* * *

        Вдоволь посмеявшись над ловкой проделкой Вилли, который прикрепил к Дику ярлычок с оскорбительным русским прозвищем, мальчишки затеяли игру в банк.
        Это была довольно сложная и азартная игра, напоминавшая по своим правилам биржевые махинации. В игре участвовали «банкир» и «клиенты». Играли на деньги. Банкиром становился тот, кто мог предъявить самую большую сумму денег. Вилли выложил 47 рублей. У остальных оказалось меньше, и он, таким образом, занял важный финансовый пост. Но ему не везло. К концу игры от 47 рублей у него осталось не больше десятки. Зато кучка денег, принадлежавших «клиентам», росла.
        Но еще не все было потеряно. Вилли мог отыграться! Только бы придумать выгодную «торговлю»! И вдруг он увидел Дика. Спасительный план молниеносно созрел у Вилли в голове.
        — Тупица идет!  — крикнул он.
        Мальчишки повернулись к улице.
        — Вот он!  — продолжал Вилли, осторожно сгребая деньги в одну кучу.  — Он водится с большевиками! Предлагаю окрестить его Красным Диком!.. Эй, Дик! Ты теперь Красный!
        Мальчишки не спускали глаз с Дика,  — ждали, как он примет новое прозвище. В это мгновение, когда внимание всех было отвлечено от игры, Вилли вскочил, схватил деньги, сшиб двух мальчишек и с криком: «Банкрот! Банкро-о-т!» — бросился к дому.
        Его длинные ноги заработали, как у спринтера. Мальчишки с воплями кинулись за ним. Но где там! Вилли знал, что стоит ему попасться в руки «клиентов», как он не только лишится всех денег, но и выйдет из «банкротства» с изрядно помятыми боками.
        Только захлопнув за собой дверь квартиры, он почувствовал себя в безопасности. Больше ему ничто не угрожало. По правилам игры, «банкир» мог объявить себя «банкротом». Если он успевал добежать до своей квартиры, деньги оставались у него.
        Отдышавшись, Вилли вышел во двор. Мальчишки стояли около входа на лестницу. Они встретили его не то чтобы радостно, но и без особой ярости. Они потеряли свои деньги, но все было законно — не придерешься.
        — Вилли,  — сказал один бывший «клиент»,  — мне до зарезу нужны двадцать рублей…
        — Пожалуйста!  — Вилли любезно улыбнулся.  — По проценту в сутки.
        — Согласен… Зд?рово ты нас!..
        — Красный Дик помог!  — ответил Вилли и тут же получил увесистую затрещину.
        — Это тебе за тупицу и за красного,  — очень спокойно объяснил Дик.
        Вилли был хитер, но труслив. Получив затрещину, он не выказал ни обиды, ни злости. Он разыграл роль человека, стоящего выше мальчишеских способов защиты чести.
        — Что же ты этим доказал?  — спросил он.
        — Ничего!.. Я просто показал, что получит каждый, кто назовет меня красным.
        — Выходит, новая кличка тебе не понравилась?  — съязвил Вилли.  — Жаль! Но мы ничем не можем тебе помочь. Клички не выдумывают. Их создают сами люди, к которым они прилипают.
        Вилли посмотрел на мальчишек.
        — Так я говорю?
        Мальчишки считали Дика виновником их проигрыша и рады были насолить ему. Они поддержали Вилли, который продолжал философствовать:
        — Сам подумай!.. Компания большевиков тебе дороже, чем все мы. Я даже не знаю, как ты обойдешься без красных друзей, когда мы вернемся домой. С нами у тебя не будет общих интересов, а одному скучно…
        Дик понял намек Вилли. Вернуться на родину с кличкой Красный — не слишком приятно. Быть красным — значит быть неблагонадежным, подозрительным, гонимым отовсюду. И Дик пошел напопятную.
        — В компании большевиков я не был,  — сказал он.  — Это не большевики, а ребята, такие же, как и мы. И один из них — настоящий парень! Я уже рассказывал, как он меня выручил. Не грех навестить такого человека в больнице!
        — Так-так!  — издевался Вилли. Он почувствовал, что Дик испугался.  — Получается, что они и не большевики, и не красные, а славные парни… Так? А скажи, пожалуйста, почему у них галстуки красные?.. Если я не ошибаюсь, их зовут пионерами… А кто такие пионеры? А?.. Юные ленинцы — так их еще в газетах величают. Юные ленинцы — то есть большевики!.. А теперь подведем итоги… Кто твои друзья? Красные! А потому и ты… Кто? Не Дик!.. Не просто Дик! Ты — Красный Дик!
        Дик бросился на него, но мальчишки устроили «стенку» — выстроились перед Вилли, как футболисты перед воротами…

* * *

        — Хеллоу! Старина! У тебя опять что-то стряслось?  — спросил Гарри у сына, увидев его встревоженное лицо.
        Дик не часто исповедовался в своих ребячьих делах, но сегодняшняя стычка с Вилли всерьез напугала его, потому что впоследствии могла иметь влияние на карьеру отца. Это обязывало Дика быть откровенным. Он рассказал о ссоре с Вилли.
        Гарри выслушал сына. Они долго сидели молча. Потом Гарри сказал:
        — Я допустил ошибку. Мне нужно было с самого начала предостеречь тебя… Будь поосторожнее с Вилли. Я не знаю этого парня и совсем плохо знаю его отца. Но уверен, что он хорошо, даже слишком хорошо осведомлен о всех нас. Видишь ли… В нашей стране много различных… ну, скажем, фирм. Их представители имеют свою особую специальность. Боюсь, что отец Вилли — специалист по изучению людей.
        — Разве он не инженер?  — удивился Дик.
        — Инженер… И не плохой. Работает не хуже нас. А почему ему не быть специалистом и в другой области?.. Но это мои догадки. Не вздумай поздравить Вилли с такой разносторонней подготовкой его отца. Ты понял меня, старина?
        — Понял, но практически…
        — Практически так: на кличку не обращай внимания — скорее забудется. Не давай новых поводов дразнить тебя красным. Не откалывайся от своих ребят.
        — Да, но как же с Андреем? Я сам предложил ему дружбу.
        — Дружба — не реклама! Пусть она не особенно бросается в глаза.

* * *

        Монтаж заводского оборудования близился к концу.
        Предпусковой период — это горячая, лихорадочно-веселая пора. Тут уж о времени не думали: надо — и не уходили с завода по десяти — двенадцати часов. Общий трудовой подъем зажег и иностранных спецов. Они тоже не торопились домой. Чаще других у испытательных стендов задерживался отец Вилли. И Гарри нередко оставался на заводе дотемна.
        Однажды к нему подошел слесарь Крупицин.
        — Добрый вечер, мистер…
        — Просто — Гарри!
        — Гарри так Гарри!.. Как дела?
        — Скоро будем говорить друг другу — «до свиданья». Работы осталось недели на три. Хороший завод поставили мы вам на ноги!
        — Ну, а о нас свое мнение вы не изменили?
        — Должен сказать, что во многом вы были правы. Я убедился — ученики вы и глазастые, и рукастые, как вы метко сказали в прошлый раз.
        — То-то!  — посмеиваясь, проговорил Крупицин.
        — А дальше — посмотрим!  — продолжал Гарри.  — Если пройдет год и завод не остановится,  — я соглашусь с вами полностью.
        — Договорились!  — ответил старый слесарь.  — Кстати, что с вашим сыном? Больше я его не встречал в больнице… Андрей на днях выписывается… Спрашивал про Дика.
        Гарри отвел глаза.
        — Дик плохо себя чувствует… Возможно,  — влияние климата…
        Крупицин уловил фальшь в его словах и больше о Дике не расспрашивал.

* * *

        Отец Вилли и зимой и летом вставал в шесть часов утра. Полчаса уходило на гимнастику, пятнадцать минут — на туалет. Потом он завтракал, а в оставшееся до работы время читал газеты и журналы. В Советском Союзе он не изменил своих привычек. Разница была только в том, что на родине он выписывал газеты и журналы на дом, а здесь роль почтальона выполнял Вилли. После завтрака он бежал в киоск и приносил все, чем торговала в тот день «Союзпечать».
        В то утро отец Вилли просмотрел газеты и углубился в чтение технического журнала, купленного неделю назад. В половине девятого он оделся и, прежде чем отправиться на завод, подозвал Вилли.
        — Обменяй журнал!.. Столетие пройдет, а большевики так и не создадут у себя настоящую полиграфию!
        Он раскрыл журнал и показал сыну страницу с запрессованной складкой.
        — Не журнал, а плиссерованная юбка!..
        После ухода отца Вилли еще с полчаса повалялся на диване, прочитал заданный на дом отрывок из книги «Герой нашего времени» и прошел в киоск, чтобы до начала занятий обменять журнал.
        На углу перекрестка стоял старик-шарманщик. Он просительно поглядывал на окна, на прохожих и машинально заученным движением крутил ручку музыкального ящика. На ящике рядом с коробкой, наполненной маленькими конвертиками, сидел яркий крючконосый попугай. Старик, как заведенный, гнусавил в такт тоскливым звукам шарманки:
        — Разлу-ка ты разлу-у-ка, чужа-я сторо-на, никто нас не разлу-чит: ни солнце, ни луна-а…
        За этим вступлением следовала пауза, во время которой старик успевал бодро выкрикнуть:
        — Граждане-товарищи! Не проходите мимо счастья! Заморский попугай подарит вам его за двадцать копеек!
        И опять, сменив голос базарного зазывалы на гнусавый фальцет, старик пел:
        — Разлу-ка ты разлу-у-ка…
        Бродячий музыкант заинтересовал Вилли. Не песня и не шарманка заставили его задержаться, а счастье, которое стоило всего 20 копеек. Вилли был падок до всяких лотерей. Он подал старику двугривенный.
        — Попка! Дай красивому молодому человеку самое рассчастливое счастье!  — приказал старик и щелкнул грязным ногтем по хвосту птицы.
        Попугай, кокетливо изогнув шею, вытащил из коробки конвертик. Вилли схватил его, перебежал через дорогу, присел на скамейку у ворот какого-то дома и осторожно вскрыл конверт «Твое счастье — в деньгах,  — прочитал он.  — Играй — и выиграешь». И сразу же вспомнилось ему удачное «банкротство», почти утроившее его «капитал».
        — «Играй — и выиграешь!» — повторил он шепотом и решил сегодня же снова подбить ребят на игру в банк.
        Приятные размышления Вилли были нарушены бодрой песней:
        По морям, по волнам!
        Нынче здесь, завтра там…

        Сашка Громов вел звено в больницу.
        Вилли вскочил и заторопился. Подойдя к киоску, он вспомнил, что оставил журнал на скамейке. Пришлось возвращаться. Журнала не было ни на скамейке, ни около нее. Чтобы скрыть от отца неприятный случай, Вилли мог купить новый журнал за свои деньги. Но тратить рубль ему не хотелось. «Скажу, что потерял!» — подумал он.

* * *

        Дик больше не давал поводов называть себя тупицей и красным. С пионерами он не встречался и усердно зубрил русский язык. Отрывок из «Героя нашего времени» он прочитал вслух пять раз. После этого он взялся за словарь, чтобы проверить ударения в сомнительных для него словах.
        В прихожей коротко звякнул звонок. Это был посыльный Сашки Громова.
        — Здор?во, Дик! Ты чего пропал?.. А мы идем Андрея из больницы выписывать! Пойдем с нами!
        Неожиданный визит обрадовал и испугал Дика.
        — У меня занятия в десять!  — с сожалением произнес он.  — А Андрею скажи,  — пусть ничего не думает… Я ему друг… и вам тоже! Но… Как бы тебе это объяснить…
        Дик замялся. Пионер, видя его смущение, грубовато завершил разговор:
        — Ладно, не объясняй! Мы понимаем — капитализм!.. Я к тебе, собственно, вот по какому делу: передай журнал этому… длинноногому. Сидел на скамейке, увидел нас — как дунет бежать. И журнал забыл… Ну, бывай!..
        Посыльный распахнул дверь.
        — Пожми руки Андрею и ребятам!  — попросил Дик.
        — Ладно!..
        Оставшись один, Дик перелистал журнал: чертежи, формулы, схемы — ничего интересного. «Отцу купил,  — подумал Дик.  — И потерял! Может, не отдавать — пусть всыплет!» Он отогнал эту мыслишку и хотел закрыть журнал, но увидел подчеркнутую карандашом знакомую фамилию — Ильгнер. Дома, на родине, Ильгнеры были соседями Дика.
        Он внимательно просмотрел всю страницу: скучная техническая статья, и в ней подчеркнуты четыре слова — «агрегат Ильгнера» и «шестой генератор». Неужели Ильгнер — этот маленький толстячок с аккуратной плешиной на голове — изобретатель? Нет! Наверно, однофамильцы…
        Перед занятиями Дик отдал журнал Вилли.
        — На скамейке нашел, да?  — обрадовался тот.  — Вот спасибо!.. Будь другом — сделай еще одно одолжение: скажи учителю, что я опоздаю на несколько минут… Сбегаю — обменяю журнал. Отец приказал — этот с браком…

* * *

        Гарри возвращался домой довольный. Он любил свое дело и гордился им. Его радовало, что вскоре оживут цеха — наполнятся громким рабочим гулом, придет в движение огромная махина блюминга, еще недавно представлявшего собой хаотическое нагромождение металлических частей. Сейчас эти части срослись друг с другом — их соединили в мощный и по-своему красивый агрегат прокатного стана. Он еще холоден и неподвижен, но уже принял определенную форму. Встало на место электрическое в семь тысяч лошадиных сил сердце. Протянулись нервы-провода.
        Еще день-другой — и закрутятся стальные валки, потащат огромные раскаленные слитки металла. Блюминг схватит их и станет обжимать, давить, катать, придавая им заданную человеком форму.
        Завтра предполагалось начать монтаж агрегата Ильгнера — одного из важных узлов электрического сердца блюминга.
        С мыслью об агрегате Ильгнера и вошел Гарри в свою квартиру. Совпадения всегда ошеломляют. И Гарри был поражен, когда Дик спросил у него:
        — Отец, а что такое агрегат Ильгнера? Это не нашего соседа машина?
        — О-о! Ты, кажется, научился читать мои мысли!
        Теперь удивился Дик.
        — Я вычитал это в журнале,  — объяснил Дик.
        Он рассказал историю с журналом. Гарри слушал его со все возрастающим беспокойством. Потом он попросил повторить рассказ, а когда Дик закончил, задумчиво произнес:
        — Или я олух, начиненный подозрениями, или…
        Ему стало жарко. Он прошелся по комнате, не отвечая на недоуменные вопросы Дика. Надо было на что-то решиться, но Гарри не торопился. «Обдумай, обдумай все!» — твердил он про себя.
        Думалось плохо. Всегда спокойный и уравновешенный, он вдруг разучился мыслить логически и делать правильные выводы. В голове мелькали отдельные соображения, которые никак не хотели складываться в последовательную цепочку.
        — Ты посиди дома, а я пройдусь,  — сказал он Дику и вышел.
        Долго шагал Гарри по городу, но так и не пришел к окончательному выводу. Одно было ясно: на заводе затевалось нехорошее дело. И затевал его один из тех, с кем Гарри приехал помогать советским рабочим. Шестой генератор готовил к эксплуатации отец Вилли. Случайностей быть не могло. Подчеркнутые в статье слова приказывали в агрегат Ильгнера подключить шестой генератор.
        Гарри проклинал случай, открывший ему чужую тайну. Как было бы чудесно уехать на родину со спокойной душой, зная, что долг выполнен честно!
        Гарри еще не уверовал, что большевики сумеют правильно использовать технику. Но это уж их дело! Если бы на заводе после отъезда иностранных специалистов начались перебои, даже если блюминг вообще вышел бы из строя,  — Гарри был бы ни при чем! А сейчас!.. Сейчас он почти наверняка знал, что блюминг остановится, и не по вине большевиков!
        Будь у Гарри другой характер, решение задачи, свалившейся на его голову, не потребовало бы много времени. Но куда уйдешь от своей натуры, от своих понятий и правил?
        И все же он пытался уйти от них под всяким благовидным предлогом. «Может быть, все это чушь, мои собственные домыслы?  — думал он и возражал себе: — А ты проверь!.. И проверю!.. Конечно, чушь!.. Проверю!» Гарри даже направился к заводу деловым размеренным шагом, но, не доходя до проходной, остановился.
        Сегодня он проверит генератор № 6, а завтра отец Вилли извинится перед заводской администрацией за оплошность, допущенную в работе над генератором, и отправит на Родину шифрованную телеграмму с просьбой отозвать Гарри и подготовить ему горячую встречу… Должен ли Гарри жертвовать своим будущим?..
        Из заводской проходной вышел Крупицин. Увидев Гарри, который в нерешительности стоял около проходной, Крупицин пошутил:
        — Вы на работу или с завода? Сейчас у нас такое творится, что не поймешь, кто кончает, а кто начинает! Последние валки установили!..
        Гарри не ответил. Неожиданное появление знакомого человека встряхнуло запутавшиеся мысли. Гарри почувствовал, что стоит ему отступить сейчас,  — и больше он никогда не найдет в себе сил для решительного шага. Повинуясь роившимся в голове опасениям, он все же не высказал своих догадок и переложил всю тяжесть на другие плечи,  — так, ему казалось, будет безопаснее.
        — Я пришлю к вам сейчас Дика,  — сухо сказал он.  — Отнеситесь со всей серьезностью к тому, что он расскажет!

* * *

        В четвертом часу утра секретарю обкома партии доложили, что проверка закончена. Выяснилось, что генератор № 6 имеет искусственно созданные дефекты. Злые, но умелые руки нанесли генератору такие повреждения, которые через месяц работы превратили бы его в металлолом.
        Проверку других агрегатов, подготовленных к эксплуатации отцом Вилли, перенесли на следующую ночь. Генератор № 6 заменили исправным, поставили на нем ту же цифру — шестерку. Подготовили еще один проверенный генератор той же конструкции и мощности. Он значился под номером 9. Переговорили с заведующим складом, где хранились генераторы.
        Утро началось как обычно, да и весь день прошел в привычном трудовом ритме, если не считать маленькой заминки. Начальник монтажного участка инженер Разумовский прислал на склад заявку на генератор № 6. Заведующий складом отгрузил ему генератор № 9. Разумовский позвонил.
        — Возвращаю девятку!  — с раздражением сказал он.  — Глаза есть? Читай документы!
        — Что случилось?  — не понял заведующий.
        — Я просил шестерку, а ты прислал девятку!
        — А какая разница!  — удивился заведующий.  — Они одинаковые!
        — Ты, может быть, мне еще лекцию прочтешь об устройстве генераторов?
        Заведующий промолчал.
        — Срочно замени!  — закончил Разумовский.

* * *

        Последнее из серии внеплановых совещаний у секретаря обкома закончилось в девятом часу вечера.
        Подводя итоги, работник НКВД сказал:
        — Пока можно брать Разумовского, киоскера и этого… иностранного специалиста.
        — Двух первых возьмем!  — ответил секретарь.  — Но после отъезда иностранцев. А спеца этого придется все-таки отпустить! Нам он больше не навредит,  — мы его хорошо запомнили. А если задержим,  — с фирмой будут трения, да и Гарри подставим под удар. Это хуже, чем оставить на свободе одного опознанного и потому обезвреженного мерзавца.

* * *

        В день отъезда иностранных специалистов на родину Дик тайком пробрался за завод к тому месту, где все еще высилась полуразвалившаяся пирамида пустых железных бочек.
        Блюминг уже грохотал вовсю. Даже здесь, вдали от цеха, на пустыре, слышалось тяжелое металлическое громыхание. Это был один из последних прокатных станов, налаженных и пущенных с помощью иностранных инженеров.
        Дик прислушался к заводскому шуму и прозевал ту минуту, когда на пустыре показалось звено Крупицина. Из строя по команде Андрея выскочили четыре пионера. Они заняли наблюдательные посты, чтобы никто не подглядел прощальную встречу Дика со звеном. Остальные подошли поближе и развернулись перед Диком во фронт.
        — Мы желаем тебе счастливого пути!  — сказал Андрей.
        — Счаст-ли-во-го пу-ти!  — не слишком громко прокричали пионеры.
        Дик растерялся. Он чувствовал, что надо ответить, сказать что-то теплое, хорошее, но слов подходящих не было.
        — Меня…  — произнес он и запнулся.  — Меня… один день дразнили… красным. Я даже подрался из-за такого прозвища… Это очень у нас опасное слово. Но мне оно нравится…

        Яблоко раздора

        Произошло это после завтрака. Ребят срочно по тревоге выстроили. Лица у пионервожатых были серьезные и взволнованные. Третий отряд промаршировал до своей дачи и остановился под окнами. Все понимали, что в лагере произошло что-то неприятное.
        — Вольно!  — скомандовал пионервожатый Кравцов.  — Из строя не выходить!.. Слушайте меня внимательно… Сегодня ночью кто-то из пионеров забрался в сад к гражданину Татьину и уворовал яблоки. Смыть это позорное пятно с нашего лагеря можно! Для этого надо честно признаться и извиниться перед гражданином… Если кто-нибудь из нашего отряда участвовал в ночном налете,  — пусть наберется мужества и признается!
        Кравцов обвел взглядом шеренгу притихших пионеров. Он знал и любил ребят. Ему казалось, что он сразу же определит виновников, если только они из его отряда. Все пионеры выглядели одинаково — немного смущенно, потому что каждый в эту минуту испытывал неловкость.
        Отряд молчал.
        — Выходит, никто из наших в саду не был и яблок не воровал?  — спросил пионервожатый.  — Значит, я спокойно могу доложить начальнику лагеря, что третий отряд состоит из честных пионеров? Так?
        — Так! Так!  — зашумели ребята.
        — Я за свое звено головой ручаюсь!  — выкрикнул Анатолий Тихомиров.
        — И я! И я!  — закричали остальные звеньевые.
        — Верю!  — коротко сказал Кравцов.  — Пока не расходитесь… Ждите меня!
        Пионервожатый направился к домику, где жили начальник лагеря и старший пионервожатый.
        В комнате начальника лагеря у стола сидел хозяин сада — грузный сорокалетний мужчина в поношенной соломенной шляпе. Лицо его одновременно выражало оскорбленное достоинство и туповатое упрямство.
        — Я забочусь не столько о себе, сколько о будущем ваших воспитанников,  — говорил он, выразительно играя узкими, словно подбритыми бровями.
        — Я понимаю!  — раздраженно ответил начальник лагеря.  — Виновные будут найдены, и обещаю вам — это не повторится!
        — Еще бы повторилось!  — с пафосом воскликнул гражданин Татьин.  — Убежден, что не повторится! Я сумел обуздать местных, так сказать, неорганизованных любителей чужих фруктов, а уж пионеров лагеря, да еще с вашей помощью!..
        Он развел руками и выжидательно посмотрел на вошедшего Кравцова.
        — В третьем отряде участников вылазки в сад не обнаружено!  — доложил пионервожатый начальнику лагеря.
        С такими же рапортами явились вскоре и другие пионервожатые.
        — Может быть, действительно местные, как вы говорите,  — неорганизованные ребята побаловались?  — спросил начальник лагеря у Татьина.
        — Помилуйте! Местных я бы узнал, а тут были совершенно незнакомые мне лица.
        — А вы их запомнили?
        Хозяин сада пожал плечами.
        — Кажется, да… Увижу — признаю.
        — Хорошо!  — Начальник лагеря встал.  — Посмотрите наших ребят!
        — С удовольствием!
        Обход пионеров начали с третьего отряда.
        Увидев начальника лагеря и своего пионервожатого, ребята подтянулись. Рядом с Кравцовым тяжело шагал незнакомый мужчина.
        — Это и есть тот самый… как его… Татьин, что ли!  — сказал Анатолий Тихомиров.
        Пионеры зашушукались и встретили хозяина сада недружелюбными взглядами.
        «Жадюга, наверно!  — подумал Анатолий.  — Из-за паршивого яблока весь лагерь поднял!»
        Гражданина Татьина не смутили взгляды ребят. Он пошел медленно вдоль шеренги и вдруг указал пальцем на Анатолия.
        — Да вот он, кажется,  — один из тех…
        Анатолий вздрогнул от неожиданности и широко раскрыл глаза.
        — Ты… лазал за яблоками?  — спросил пионервожатый с таким видом, точно его самого обвинили в краже.
        — Н-н… н-нет!  — Анатолий так замотал головой, что его длинные, зачесанные назад волосы упали на глаза.  — Это… неправда!
        — Спал он всю ночь!  — спокойно и глухо произнес Саша Чудов — высокий медлительный паренек.
        — С кровати не вставал даже в… уборную!  — поддержал Чудова Алик Сысоев.  — Наши койки рядом!
        Хозяин сада посмотрел на двух дружков Анатолия, приоткрыл рот и проговорил скороговоркой:
        — Так-так! Да ведь и вы там, голубчики, были! То-то я смотрю — знакомые фигуры! Вот почему вы защищаете приятеля!
        Гражданин Татьин повернулся к начальнику лагеря и, сокрушенно причмокнув губами, сказал:
        — Это они. Трое…
        — Мы их накажем!  — сухо ответил начальник лагеря и обратился к Кравцову: — Распустите отряд! Тихомирова, Сысоева и Чудова — ко мне!
        — Разрешите!  — вмешался хозяин сада.  — Наказание наказанием, я согласен с вами, но дело делом! Во-первых,  — компенсация, хотя это и не главное… Важнее всего внушить пионерам уважение к чужому труду… Разрешите несколько слов… Сад — это мой труд. Я умру, а плоды моего труда останутся — будут украшать землю, служить людям…
        — Простите!  — перебил его начальник лагеря.  — Внушениями мы займемся сами! А насчет компенсации… Сколько?
        — Э-э… Округленно — три кило яблок… поломанный сук антоновки… Сто рублей!
        Начальник лагеря вынул из кармана сотенную бумажку.
        — Получите и… до свиданья! Надеюсь, у вас больше не будет поводов приходить к нам… в гости!
        — Буду очень, оч-чень рад!..
        Разговор в комнате начальника лагеря продолжался долго. Но выяснить ничего не удалось. Ребята клялись, что никаких яблок не воровали. Обвинение казалось им таким нелепым, что они не возмущались и не обижались, а дружно доказывали свою непричастность к этому делу. Алик Сысоев даже начал рассказывать сон, который снился ему всю ночь, но начальник лагеря остановил его.
        — Ладно, ребята! У нас нет причин не доверять вам. Будем считать, что произошла какая-то путаница. Идите!
        — А с деньгами как же?  — спросил Анатолий Тихомиров.
        — Ладно, ладно!.. Идите!  — повторил начальник лагеря и, когда пионеры вышли, сказал Кравцову: — Объяви отряду, что ребята не виноваты… Какой все-таки неприятный тип — этот Татьин!
        — Думаете, он соврал?
        — Просто спутал! Ночью все кошки серые, а мальчишки одинаковые…

* * *

        Ребята — народ незлопамятный. Уже на второй день неприятная история стала забываться, а когда объявили, что на пятницу назначена военная игра, сад и Татьин совсем вылетели из головы.
        Условия игры были захватывающие. Каждый отряд разбивался на две армии: первое и второе звено — «синяя» армия, третье и четвертое — «зеленая». И жезлы были — у одних зеленый, а у других синий. Побеждала та армия, которая раньше находила и завладевала жезлом противника. А прятать жезлы разрешалось в любом уголке большого леса, раскинувшегося сразу за деревней, в которой размещался пионерлагерь. Поиски облегчались тем, что жезлоносцы носили повязки и не имели права отходить от жезла дальше чем на 10 метров.
        В пятницу после завтрака пионеры выстроились на площадке. Вожатые стали придирчиво проверять обувь и носки, чтобы кто-нибудь не натер ноги. Ребятам не терпелось. Над лагерем стоял сплошной треск. Вооружившись деревянными трещотками, все отряды практиковались в стрельбе. По условиям игры пионер, попавший под обстрел трещотки, выбывал из строя.
        Запела фанфара, призывая к вниманию. На трибуну поднялся начальник лагеря.
        — Сейчас речь толкнет!  — произнес Саша Чудов.
        Анатолий Тихомиров одернул его:
        — Тихо!
        — Сегодня мы проводим военную игру!  — сказал начальник лагеря.  — Пусть выиграют те, кто лучше ориентируются в лесу, умеют читать следы, хорошо маскироваться, кто смел и находчив, кто быстро ходит и зорко видит! Эти качества необходимы вам, подрастающему поколению, чтобы в случае войны вы смогли с оружием в руках защитить свою Родину! У нас есть враги, и в первую очередь — фашисты Германии и Италии, японские самураи! Ось Рим — Берлин — Токио угрожает миру и спокойствию советских людей. Но эти происки обречены на провал! Юные ленинцы, будьте готовы отстоять завоевания Октября!
        — Всегда готовы!  — дружно ответили отряды.
        Повариха Марья Петровна, прикомандированная к «синей» армии в качестве посредника, повела первое и второе звенья на исходный рубеж. Пионервожатых не хватило, поэтому лагерное начальство на время игры мобилизовало всех взрослых. Повариха с удовольствием сменила хлопоты у жаркой плиты на прогулку по лесу. Обед был выдан пионерам сухим пайком.
        Посредники не командовали армиями. Они выводили «войска» на определенные рубежи и затем превращались в посторонних наблюдателей, имеющих право вмешиваться в игру только в непредвиденных или спорных случаях.
        В «синей» армии обязанности распределили быстро. Все было обдумано заранее: Саша Чудов — самый высокий в отряде — стал командиром. Анатолий Тихомиров получил под свое руководство группу разведчиков. Охрану жезла поручили трем пионерам из первого звена. Девочек назначили санитарками.
        Жезл запрятали в дупло старого тополя. Жезлоносцы с синими повязками залегли поблизости в кустах. На пригорках, у полянок, на тропах вокруг старого тополя устроили замаскированные стрелковые ячейки для пионеров с трещотками. Остальные разбились на три группы и ровно в 9.30 вышли в поиск.
        Где находится «противник», никто не знал. Марья Петровна никаких намеков не делала. Она только предупредила, что заходить за речку Каменку не надо,  — там проводили игру другие отряды.
        Одна группа пошла на юг, вторая вместе с посредником — на север, а третья — во главе с Анатолием Тихомировым — на восток. Командир армии Саша Чудов сначала хотел остаться при штабе — у жезла, но потом решил присоединиться к разведчикам Анатолия.
        Как сразу изменился лес! Все теперь казалось таинственным и даже опасным. Из-за куста, из оврага могли неожиданно заработать трещотки «зеленых».
        — Надо рассредоточиться!  — посоветовал Саша Анатолию.  — Если нарвемся толпой на засаду,  — всех перестреляют!
        — Рассыпаться в цепочку!  — крикнул Анатолий.
        Разведчики раздвинулись в стороны, а Саша укоризненно сказал:
        — Кричишь… Услышат… Команду по цели передают — шепотом!
        Анатолий понял, что сплоховал.
        — Забыл!  — буркнул он.
        Впереди всех разведчиков пробирался по лесу Алик Сысоев. Толстенький, маленький, он шел втянув голову в плечи. Ему думалось, что именно так ходят настоящие разведчики. Трещотку он держал обеими руками, выставив вперед, как винтовку. Алик целился в подозрительные кустики и серьезно, точно выполнял важное дело, шевелил губами:
        — Пух!.. Пух-пух!.. Бах!..
        Разведчики «синей» армии продвинулись вперед на километр. О «противнике» не было ни слуху, ни духу. Под ногами стелились мягкие мхи, потом пошел черничник. Ребята на ходу срывали ягоды, и вскоре у всех почернели пальцы и губы. Только Алика Сысоева не соблазняла черника. Он намного обогнал других и мысленно посылал пулю за пулей в каждый встречный кустик, за которым мог притаиться «зеленый» лазутчик.
        Глаза у Алика были маленькие, бегающие и острые, как два шильца. Он издали заметил незнакомого мальчишку, который мирно собирал чернику. Алик остановился, еще больше втянул голову в плечи и, присмотревшись, определил, что мальчишка не из третьего отряда и вообще нелагерный. Сысоев беззвучно стрельнул губами: «Пух! Бах» — и попятился, а когда зашел за кусты, припустился бежать, чтобы доложить командиру.
        Анатолий и Саша выслушали Алика с оскорбительным безразличием.
        — Мало ли тут ягодников и грибников бродит!  — сказал Анатолий, а Саша просто махнул рукой с полным пренебрежением.
        Алик загорячился.
        — Да поймите ж вы — это «язык»! Он наверняка с утра в лесу околачивается… С ведром, а ведро почти уже полное! Он, может, видел «зеленых»!..
        — А что?  — насторожился Анатолий и вопросительно посмотрел на Сашу.
        — Как хочешь!  — флегматично ответил Чудов.  — Ты командуешь разведчиками…
        — А ты всей армией!
        — Ну и что?.. В общем, я не возражаю…
        Тихомиров подозвал разведчиков и приказал окружить и взять «языка» в плен. Алик повел ребят к тому месту, где заметил мальчишку. Его застали врасплох. Собрав полную пригоршню черники, он бросил ее в ведро, выпрямился и… увидел окруживших его ребят.
        — Оружие есть?  — грозно спросил Алик.
        Мальчишка быстро сообразил, что перед ним пионеры из лагеря. Он знал, что драку они не затеят и ягоды отнимать не станут.
        — Чего?  — переспросил он.  — Оружие?.. Есть! Во!
        Перед носом Алика очутились два кулака.
        — Руки вверх!  — еще более грозно произнес Алик.
        — Да ну-у! Вверх, да?
        Мальчишка явно издевался над разведчиками. И тогда вперед выступил Саша Чудов. Высокий, мрачный, он надвинулся на мальчишку и посмотрел на него сверху вниз. Тот понял, что раздражать этакого верзилу не стоит, и поднял руки.
        — Опусти!  — глухо сказал Саша.  — Мне твои кулаки — тьфу! А теперь говори,  — видел кого-нибудь в лесу?
        — Видел!.. Сороку и ужа! Один полз, а другая летела!
        Чудов сделал еще шаг вперед. Нос мальчишки коснулся средней пуговицы на Сашиной рубашке. Паренек перестал болтать и сказал совсем серьезно:
        — Никого не видел…
        — Честно?
        — Без обману!
        — Иди…
        Разведчики нехотя расступились. Мальчишка подхватил ведро с черникой, вышел из круга и оглянулся с лукавой усмешкой.
        — Кого ищете-то?.. Никого вы не найдете!
        Пионеры не ответили.
        — Потому что вы лопухи!  — продолжал мальчишка.  — Это мы за яблоками лазали, а вам всыпали! Ха-ха-а-а!..
        Неожиданное признание потрясло ребят. У Алика Сысоева выпала из рук трещотка, а он и не почувствовал — стоял приоткрыв рот, пока Анатолий не закричал:
        — Догнать воришку!
        В лесу затрещало — ребята бросились к пареньку. Но тот не ждал, пока его окружат во второй раз. Теперь бы ему не поздоровилось! Ловко прыгая через кочки, он побежал к деревне. Тяжелое ведро мешало ему. Пионеры догоняли мальчишку. Тогда он остановился на секунду, осторожно поставил ведро на пенек и, освободившись от груза, сразу же оторвался от преследовавших его ребят.
        Разведчики остановились около ведра. Остановился и мальчишка на безопасном расстоянии.
        — Испугался! Ведро от страха оставил!  — прокричал ему Анатолий.
        — А я не жадный!  — ответил мальчишка.  — С ведром побежишь — все равно ягоды рассыпешь: ни себе, ни вам. А так хоть вы полопаете!
        — Смотрите, какой добряк нашелся! А сам воришка!
        Затеяв этот разговор на расстоянии, Анатолий незаметным движением руки показал ребятам в сторону мальчишки: давайте, мол, потихоньку — окружайте! Кое-кто из разведчиков за кустами, за стволами деревьев двинулся вперед. Паренек заметил ловушку, но все же успел ответить:
        — Я не вор! А этому Татьину мы еще все яблоки стрясем! Мы-то его знаем, как облупленного,  — выжига, каких нет!.. Стрясем, а он к вам опять припрется!
        Мальчишка хохотнул и скрылся, оставив ребятам и ведро, и ягоды.
        Пока пионеры обсуждали происшествие и спорили, что делать с черникой, доставшейся им таким необычайным образом, их окружили «зеленые». Загремели трещотки. Из-за деревьев высыпали пионеры третьего и четвертого звена.
        — Вы убиты!  — объявил командир «зеленых».  — Ложитесь на землю!
        Но «синие» не хотели сдаваться.
        — Это еще посмотрим!  — крикнул Алик.
        — И смотреть нечего!  — возразил Кравцов — посредник «зеленой» армии.  — Из игры ваша группа выбыла. Черника подвела!  — добавил он, кивнув на ведро с ягодами.
        Санитары отвели «раненых» и «убитых» на опушку леса. Здесь собирались все выбывшие из игры. Чтобы ребята не скучали, старший пионервожатый провел беседу о Красной Армии. Потом читали вслух книгу Гайдара. В два часа пообедали, добавив к сухому пайку трофейную чернику.
        А «убитые» прибывали. Были среди них и «синие», и «зеленые». «Синяя» армия, потеряв командира и группу разведчиков, не сдавалась. Где-то в лесу шли жаркие «бои». Но, судя по рассказам выбывших из игры, до жезлов пока не добрались ни те, ни другие.
        В шесть часов пропели фанфары. Игра так и закончилась вничью.
        В лагерь возвращались с песнями, усталые, но довольные не столько результатами игры, сколько тем, что история с яблоками выяснилась до конца. Весь отряд уже знал и о встрече с деревенским мальчишкой, и о чернике, которая давно была съедена. Кравцов попытался было сберечь остатки ягод, но пионеры считали их военными трофеями, а ведро обещали вернуть хозяину.
        Дорога пересекла поле. Уже показались колхозные строения. За мостом через речку Каменку начинался забор, за которым зеленел сад. К забору была прибита доска с надписью: «Дорожный мастер». Все это пионеры видели не раз. Но они не знали, что дорожный мастер и есть тот самый гражданин Татьин. Они увидели его у калитки.
        — Ни слова!  — предупредил Кравцов и повторил: — Ни одного грубого слова!
        Рядом с Татьиным стоял председатель колхоза. Они крупно разговаривали между собой, и ребята услышали несколько фраз.
        — Вы все на дармовщинку метите!  — с надрывом произнес Татьин.  — А пора бы уж научиться ценить чужой труд!
        — Колхоз дает за сад настоящую цену,  — ответил председатель.  — Больше мы заплатить не можем. Да и никто не даст больше!
        — Нет!  — почти крикнул Татьин.  — Вы пользуетесь тем, что меня переводят на другое место, и хотите за бесценок прибрать мой сад к своим рукам! Не выйдет! Я знаю, что делать! Моих яблок вы не попробуете!
        — Ваше дело!  — Председатель резко махнул рукой.  — Приходите в правление — деньги за дом вам выписаны. А сад — забирайте с собой… если сможете!..
        — Никак он уезжает куда-то?  — спросил Анатолий.
        — Туда ему и дорога!  — отозвался Саша Чудов.  — Правильно этот назвал его — выжига!..

* * *

        Прошло несколько дней.
        Ребята завтракали. Алик Сысоев с аппетитом уплетал манную кашу с вареньем и чуть не подавился от резкого толчка в бок. Он обиженно посмотрел на сидевшего справа Сашу Чудова, который недобрым взглядом провожал знакомую тучную фигуру гражданина Татьина, спешившего к домику лагерного начальства.
        Алик подтолкнул соседа слева. Сигнал облетел стол, и все пионеры уставились на дорожного мастера.
        — Опять!  — произнес Анатолий, когда Татьин вошел в дом.  — Чтоб у него сгорел этот сад! Кляузник несчастный!
        — Зря мы отпустили того шкета!  — сказал Алик.  — Это он все лазает за яблоками, а нам отвечать приходится!
        Саша Чудов решительно отодвинул тарелку, медленно вытер губы и объявил:
        — Сегодня пойдем… с ведром. Найдем… поговорим.
        Кравцов не рассказал отряду, зачем приходил гражданин Татьин. Но ребята видели, что пионервожатый не в духе, и поняли, что разговор был неприятный. Хотя никто не чувствовал за собой никакой вины, настроение у всех упало. Кто знает, что подумали начальник лагеря и Кравцов? Может быть, они на этот раз поверили хозяину сада? Особенно не по себе было Тихомирову, Сысоеву и Чудову. Им казалось, что пионервожатый подозрительно поглядывает на них.
        С трудом дождались ребята двенадцати часов, когда по распорядку дня наступало свободное время. Как только пионеров распустили, Саша, не говоря ни слова, вытащил из-под кровати трофейное ведро и вышел из дачи вразвалку. Так он ходил редко — в минуты крайнего возмущения. Алик и Анатолий двинулись за ним. Кое-кто хотел присоединиться, но Чудов остановил их.
        — Это наше дело. Потребуется,  — Алика пришлем…
        Деревня была небольшая. Дважды ребята прошлись по ней из конца в конец, заглядывая во дворы и на огороды. На третьем заходе они увидели своего пленника. Он копал червей на задворках.
        Ребята перелезли через изгородь. Парень заметил их и воткнул лопату в землю.
        — Ведерко принесли!  — воскликнул он, когда хмурая троица приблизилась к нему.  — Как ягоды — сладкие?
        — А как яблоки — не кислые?  — с открытой угрозой спросил Анатолий.
        Мальчишка залился смехом.
        — Опять вам досталось?
        Алик и Анатолий чуть не набросились на него с кулаками, но Саша удержал их, раскинув в стороны руки.
        — Ты знаешь, что сейчас с тобой будет?  — произнес он с расстановкой.
        Мальчишка не испугался. Он сунул в рот три пальца, и оглушительный свист резанул уши. Точно эхо, раздался ответный свист: сперва сзади, потом справа и слева. Удивленным пионерам показалось, что свистят со всех сторон.
        — Сигнализация-то у нас — во!  — хвастливо произнес паренек и показал оттопыренный большой палец.  — На все сто с присыпкой! Смотрите!..
        К месту происшествия бежали деревенские мальчишки. Пионеры невольно придвинулись друг к другу. Теперь им надо было думать об обороне,  — вокруг них столпилось больше десятка крепких пареньков, с любопытством разглядывавших незваных гостей.
        — Давайте ведерочко!  — миролюбиво сказал бывший пленник, который сейчас стал хозяином положения.  — Спасибочко, что сохранили и на дом доставили!.. А теперь — хотите, мы проводим вас до лагеря, чтобы вы не заблудились, а желаете — поговорим. Выбирайте!
        — Поговорим!  — выпалил Анатолий.  — И не думайте, что мы вас побоимся! Ты — мелкий воришка и к тому же — трус! Свою вину сваливаешь на других! А мы не будем отвечать за тебя! Мы пионеры и не хотим, чтобы наш лагерь позорили!
        Деревенские мальчишки зашумели. Кто-то крикнул:
        — Ильюшка! Чего смотреть, как они лаются! Давай всыпем, чтоб не ругались!
        Ильюшка — а это и был знакомый пионерам паренек — поднял руки. Шум прекратился.
        — Может, еще и всыпим,  — сказал Ильюшка.  — Но сначала объясним. Они все-таки пионеры… А мы ведь тоже пионеры!  — обратился он к гостям.  — Это наш отряд. Боевой отряд! У нас и раненые есть. Витя, покажи-ка ногу!
        Один из деревенских мальчишек задрал штанину. На икре у паренька виднелось несколько красных пятнышек.
        — Это ваш Татьин постарался!  — произнес Ильюшка.
        — Почему наш?  — возмутился Анатолий.
        — Вы его защищаете… Мы в сумерках играли у речки. Витька зафутболил мяч за забор. Пришлось лазать за ним. А этот Татьин не разобрался и от жадности из ружья солью ка-ак бабахнет… За это мы и дали ему жизни — через неделю потрясли яблони! А он подумал на вас — лагерных, потому что в деревне воровства сроду не было.
        — Надо в милицию про такие дела сообщать, а не яблоки воровать!  — возразил Анатолий.  — Тоже еще — мстители нашлись!
        — Ха-ха!.. В милицию!  — ответил Ильюшка.  — Да он там такого наплетет, что нас же и оштрафуют или в суд потянут!.. Мы ногу Витьке подорожником перевязали — она и подсохла через три дня.
        Разговор принимал мирный оборот. Общая неприязнь к хозяину сада сблизила ребят. Они уселись на траву, и Ильюшка рассказал, как они организовали опасную вылазку в сад, чтобы отомстить за Витьку.
        — А яблоки мы и не ели!  — сказал Ильюшка.  — Не поспели еще — кислые… Свиньям скормили.
        — Говоришь — кислые, а сегодня ночью опять полезли! Зачем?  — спросил Анатолий.  — Он с утра прибежал в лагерь жаловаться!
        — Тут дело другое!.. Это он так подумал… А мы не за яблоками! Мы, наоборот,  — сад караулили!  — Ильюшка загадочно улыбнулся и посмотрел на своих ребят.  — Расскажем, что ли?..

* * *

        Мирно спал лагерь. Ночь была темная и теплая. Из открытых окон доносилось сонное посапывание ребят.
        Вдруг скрипнула калитка. Чья-то фигурка пробежала по усыпанной песком дорожке прямо к даче третьего отряда и ловко забралась в окно.
        Анатолий проснулся оттого, что кто-то легонько дернул его за ногу.
        — Чего?  — спросил он, не открывая глаз.
        — Вставай! Буди ребят!.. Вы обещали помочь! Помнишь?
        Анатолий сел на кровати.
        — Ильюшка?
        — Ага! Быстрей!
        Анатолий вскочил и побежал босиком вдоль ряда кроватей.
        — Подъем!  — шептал он, сдергивая с ребят одеяла.  — Тревога!..
        А лагерь спал все так же спокойно. Никто не услышал, как часть пионеров третьего отряда оделась, вылезла из окон дачи и вышла за ограду. Никто — так, по крайней мере, думали ребята…
        — Бегом!  — скомандовал Ильюшка.
        Деревня осталась позади. Впереди была речка и стоящий на отшибе дом дорожного мастера. Когда в темноте показался забор сада, ребята услышали ровное постукивание топора.
        — Ну и человек! И откуда такие люди берутся!  — выругался Саша Чудов и побежал еще быстрее.
        Метрах в двадцати от забора пионеры столкнулись с двумя пареньками из Ильюшкиного отряда.
        — Две уже порубил!  — чуть не плача, выпалил один из них.
        — А у вас готово?  — спросил Ильюшка.
        — Готово!
        Ильюшка громко свистнул.
        Постукивание топора за забором прекратилось, а на дороге в нескольких местах одновременно вспыхнули спички. Затрещали сухие сучья — и четыре костра вскинули к небу яркие языки пламени. Все вокруг осветилось: и плотный забор, и зеленые кроны яблонь, и коричневая железная крыша дома дорожного мастера.
        — На абордаж!  — крикнул Ильюшка.
        Пионеры бросились к забору и оседлали его во всю ширину сада. Странная картина открылась им. В колеблющемся свете костров призрачно белели стволы яблонь. Желтыми огоньками светились в густой зелени яблоки. Два дерева в первом ряду лежали на земле. Сиротливо торчали два свежих пенька. Растерявшийся Татьин стоял с топором в руке у третьей яблони.
        — Что делаешь, жадюга?  — крикнул Анатолий.  — И не стыдно?
        Татьин шагнул вперед — к забору.
        — Пошли вон! Не ваше де…
        Но ему не дали закончить: ребята закричали, засвистели, забарабанили пятками по забору. Гам поднялся такой, что за мостом испуганно закаркали вороны. Шум утих только тогда, когда Саша Чудов спрыгнул с забора и подошел к Татьину.
        — У меня отец строитель,  — внятно произнес Саша.  — Он построил с сотню домов. Так что, по-вашему, он имеет право разрушить их?
        — Пошли вон!  — повторил Татьин и перехватил топор в левую руку.  — Вон пошли! Сад мой! Я для себя его сажал и растил!
        — А земля наша, колхозная!  — крикнул Ильюшка и тоже спрыгнул с забора. За ним поскакали вниз и остальные пионеры. Татьин оказался в кольце орущих на разные голоса мальчишек.
        — Уезжаешь — и сматывайся!
        — Сад — не тронь!
        — Яблони наша земля вырастила, а не ты!
        Кто-то выдернул топор из руки Татьина. Это окончательно разъярило его. Он вскинул кулак над стоявшим перед ним Сашей.
        — Берегись!  — крикнул Ильюшка, но Чудов не двинулся с места. В эту секунду между Татьиным и Сашей протиснулся Алик. Кругленький, с втянутой в плечи головой, он бесстрашно уперся руками Татьину в живот и сказал высоким пронзительным голосом:
        — А ну тронь — попробуй!
        И Татьин отступил. Не совесть в нем заговорила. Не самоотверженность Алика заставила его опустить кулак, Татьин заметил над забором широкие плечи и головы двух мужчин. Хозяин сада попятился. Его провожали свистом и гиканьем, пока он не скрылся за дверью дома, из окна которого выглядывало испуганное лицо жены.
        Костры догорели. На востоке уже занялась заря. Часов в пять к дому дорожного мастера подкатил грузовик. Татьин вместе с женой быстро, по-воровски погрузил вещи. Основное он перевез вчера. Машина тронулась, Татьин в бессильной злобе погрозил кулаком в сторону сада, где все еще сидели у срубленных яблонь пионеры.
        — Что ж теперь будет с садом?  — спросил Алик.
        — Ничего!  — ответил Ильюшка.  — Колхоз пошлет ему деньги, сколько положено. Ему и раньше предлагали, только он не хотел брать — требовал уплатить втридорога. Сейчас возьмет!.. А сад наш будет, общий. И уж тогда здесь ни одно яблочко не пропадет.

* * *

        Было около шести часов утра. По влажным дорожкам протопали босые ноги. Ребята через окно влезли в дачу — и над лагерем опять наступила утренняя тишина. Только из кухни долетало потрескивание дров в плите — там уже готовился завтрак, да в комнате начальника пионерлагеря раздавались приглушенные голоса.
        — С юридической точки зрения он, конечно, владелец сада,  — говорил начальник, вытирая тряпицей ботинки, намокшие от росы.  — А всякий владелец может распоряжаться своим имуществом, как…
        — Я плохой юрист!  — прервал начальника Кравцов.  — Я сужу по-человечески, по-советски! И с этой точки зрения ребята правы!
        Начальник лагеря улыбнулся.
        — Если бы я думал по-другому, мы бы с тобой не предприняли эту тайную ночную прогулку!..

        Лицом к лицу
        

        В грозные годы Великой Отечественной войны весь советский народ встал на защиту своей Родины.
        Два мира очутились лицом к лицу: мир социализма и мир капитализма в самой его страшной форме — в форме фашизма. Кто кого?
        Совершив внезапное нападение, гитлеровские полчища хлынули в Прибалтику, в Белоруссию, на Украину. Задымилась, загорелась советская земля. Каждый день приносил неисчислимые бедствия. Сотнями, тысячами гибли люди, те люди, которые собственными руками выпестовали первое в мире социалистическое государство.
        Гигантская битва требовала полного напряжения сил. «Все для фронта! Все для победы!» — этими призывами партии жил советский народ. И каждая жизнь была подвигом. Никакая книга не вместила бы в себя героическую летопись тех лет, написанную коммунистами и беспартийными, комсомольцами и пионерами. И их жизнь — жизнь пионеров — была подвигом!

        Под землей

        В сумерках разведчик Смоляков добрался до зарослей малины и залег. Надо было дождаться полной темноты и тайком перемахнуть через передний край я нейтральную полосу — к своим.
        Задание он выполнил. За трое суток исползал на животе не один километр захваченной врагом земли и нанес на карту расположение штабов и огневых средств противника. Это был большой успех.
        Последнее время разведчикам не везло. Сведения об обороне противника оставались неточными, хотя разведрота почти каждую ночь проводила операции. Многие не вернулись с задания. Смоляков знал, что и его уже записали в список погибших. Он ушел с рацией. От него ждали сообщений по радио. Но за трое суток он ни разу не выстукал ключом свои позывные. Не на чем было выстукать. Еще на нейтралке очередь трассирующих пуль изрешетила рацию. Смоляков утопил ее в ручье.
        Лежа в кустах малины, разведчик представлял радостную встречу с боевыми товарищами, которые уже перестали его ждать.
        Темнота сгущалась. Слева доносилось тяжелое урчание. Справа что-то скрипело громко и неприятно. Смоляков безошибочно распознавал звуки. Урчали машины на прифронтовой дороге — фашисты подвозили к передовой боеприпасы. Неприятный скрип долетал от колодца, выкопанного на лесистом бугре, где стояла старинная колокольня. За ее толстыми каменными стенами пряталась полевая кухня. Скрипучим воротом гитлеровцы поднимали ведра с водой и наполняли баки.
        Впереди взлетали ракеты, неторопливо били пулеметы — там была передовая.
        Выждав еще немного, Смоляков выполз из кустов, прислушался, встал и беззвучно пошел к передовой. Всегда осторожный, сейчас он был осторожнее втройне. Он не думал об опасности. Слишком часто и слишком близко видел он смерть, чтобы бояться ее. Смоляков заботился о карте, которая во что бы то ни стало должна попасть по назначению.
        Где пригнувшись, где ползком пробирался разведчик по лесу, пока не достиг блиндажей. Это был самый опасный участок — настоящий лесной городок с землянками вместо домов и траншеями вместо улиц. Расположенный метрах в трехстах от передовой, прикрытый надежным заслоном древесных стволов пояс блиндажей был местом средоточия основных сил гитлеровцев. У землянок и по траншеям стояли и ходили часовые. Чтобы пройти незамеченным, надо превратиться в полевую мышь.
        Когда Смоляков пробирался в тыл фашистов, он нащупал удобную лазейку. В том месте блиндажи были вырыты почти вплотную друг к другу. Их охранял один часовой. Он непрерывно, как заведенный, шагал вокруг землянок. Если действовать быстро и смело, можно выбрать удобный момент и прокрасться между блиндажей. В тот раз Смолякову это удалось сделать. Он и сейчас отыскал знакомое место и увидел темную фигуру часового. Гитлеровец скрылся за горбатым накатом правой землянки. Скользящими бесшумными бросками разведчик преодолел открытое пространство. Между блиндажей шел сквозной ровик, образованный земляной насыпью. Смоляков вполз туда и вдруг зацепил плечом за какой-то предмет. Это было пустое ведро. Оно упало, громыхнув дужкой. Сразу же послышались приближающиеся шаги и окрик часового.
        — Кто там?
        В землянках раздались встревоженные голоса.
        — Что у тебя, Карл?  — крикнул соседний часовой.
        Замелькали огоньки электрических фонариков. Смоляков понял, что ждать и прятаться бессмысленно. Он встретил часового короткой автоматной очередью и, не таясь, бросился обратно в лес. Опыт подсказал ему, что пробиваться в такой момент к передовой — значит идти на верную смерть. Только в тылу мог он рассчитывать на спасение. Разведчик побежал по лесу, прислушиваясь к нарастающему за его спиной шуму. Весь блиндажный городок всполошился. «Они и до утра не успокоятся!  — подумал Смоляков.  — Чертово ведро!..»
        Где-то отрывисто пролаяла собака. Положение разведчика ухудшилось. От собаки в лесу не спрячешься. Смоляков круто взял вправо — к дороге, где все еще урчали тяжелые машины.
        Он залег на обочине у поворота. Когда одна из порожних машин, возвращавшихся в тыл, поравнялась с ним, разведчик подпрыгнул, уцепился руками за борт и влез в кузов. Здесь он передохнул, если можно передохнуть в машине, которую ведет враг.
        Смоляков решил отъехать от передовой километров на десять. Он предполагал, что так далеко тревога не распространится. Но разведчик ошибся. Машина прошла километров семь и стала тормозить. Смоляков выглянул из-за борта. Впереди на дороге роились огоньки. Один из фонарей сигналил срочную остановку. Водитель на секунду включил фары. Два луча осветили группу солдат и дом? какой-то деревушки.
        Смоляков спрыгнул на дорогу через задний борт, скатился в канаву и второй раз за эту ночь услышал предательское громыхание железа. В канаве валялся лист жести. Разведчик метнулся к забору и лег под ним. Но ломкий хруст железа долетел до гитлеровцев. Они побежали к канаве, открыв на ходу беспорядочную пальбу из автоматов. Случайная пуля чиркнула по спине Смолякова. Он вскочил, в три прыжка достиг угла забора, завернул и помчался вдоль него. Еще угол… Еще поворот… И разведчик со всего маху наткнулся в темноте на кого-то. Руки Смолякова вцепились в живое тело, подмяли его под себя. Уже падая, разведчик почувствовал, что наскочил на какого-то подростка. Правая рука, подобравшаяся к горлу для мертвой хватки, ослабла и уперлась в землю. Смоляков приподнялся над распростертой под ним фигуркой и услышал придушенный мальчишеский голос:
        — Тикай! Тикай!
        Но бежать уже было поздно: за углом слышался топот ног. Лучи фонариков жадно шарили по траве. Разведчик ухватился за забор, простонал от резкой боли в спине, но все же сумел перебросить туловище и ноги на другую сторону. Мешком плюхнулся он на землю в какие-то колючие заросли и выставил вперед автомат, зная, что настали последние минуты жизни.
        Когда гитлеровцы появились из-за угла, свет их фонариков выхватил из темноты одинокого мальчонку. Он сидел на корточках под забором и растирал шею, только что освободившуюся от стальных пальцев Смолякова.
        Паренька окружили. Он крутил головой и ничего не отвечал на яростные выкрики солдат, пока один из них не спросил по-русски:
        — Ты бегал с дороги?
        — Я-а…
        — Что делал, русский свинья?.. Расстреляем! Приказ знал? Ночью только дом! На улицу — ни шаг!
        Мальчишка встал во весь рост и, ослепленный фонарями, прикрыл глаза рукой.
        — Чей? Откуда?  — продолжал допрашивать солдат.
        Другой сказал по-немецки:
        — Похож на сына Стоедова… Спроси!
        — Ты сын Стоедова?
        Мальчишка оживился. Он знал, что у Стоедова — местного полицая, у которого жил лейтенант Мюллер, есть сын.
        — Ага!  — ответил мальчишка.  — Сын…
        — Что делал по ночам на дороге?
        — Бегал за самогоном — батя послал!  — лихо соврал мальчишка и добавил для верности: — Лейтенант Мюллер приказал! Только я не успел дойти до тетки Марьи — вас испугался… Побежал назад, а вы с автоматов — тр-р-р!
        Все это было вполне правдоподобно. Солдаты знали и самогонщицу тетку Марью, и Мюллера. Наругавшись досыта, гитлеровцы вернулись на дорогу — проверять проходившие по деревне машины. А мальчишка долго стоял под забором, а потом повернулся и шепнул в дырку между досок:
        — Дядь! Ты еще там?
        Смоляков ответил не сразу. Привыкший принимать молниеносные решения, разведчик на этот раз не знал, как поступить. Он слышал весь разговор мальчугана с гитлеровцами, даже видел солдат сквозь заросли и неплотно пригнанные доски забора. Смоляков понимал, что своим спасением обязан мальчишке, который случайно попался ему на дороге. И все-таки он не торопился с ответом: мальчишка-то — сын полицая!
        — Дядь!  — снова услышал Смоляков тихий голос.  — Не бойся: ушли они… А про меня не думай! Врал я все! Никакой я не сын Стоедова! Я Васька Прохоров. А батю у меня еще в сорок первом на фронте убили… Слышишь?
        И была в этом тихом голосе такая подкупающая правда, что разведчик без колебаний поверил Васе.
        — Слышу!  — отозвался он.  — Лезь сюда!
        Когда Вася осторожно перелез через забор и мягко, без единого шороха прилег в зарослях рядом со Смоляковым, разведчик обхватил его за плечи, стиснул крепко и сказал:
        — Спасибо,  — выручил ты меня! Еще бы минута… Ты деревню хорошо знаешь?
        — Всю жизнь тут прожил!
        — А вокруг?
        — Что вокруг?
        — Ну, леса, болота, тропки — знаешь?
        — С закрытыми глазами куда хоть пойду! Хоть ночью… Мне темнота нипочем!
        — Тогда вот что — подумай-ка, куда мне схорониться, да так, чтобы ни одна душа… Понимаешь?
        Вася вскочил.
        — Пошли!
        Смоляков дернул его за рукав.
        — Постой! Ты расскажи — куда? Потом еще одно дело… Держи бинт… Перевяжи — пуля задела.
        Вася притронулся к спине разведчика и почувствовал мокрую гимнастерку.
        — В крови все!  — испуганно шепнул он.
        — Ничего… Кости, кажется, целы… Царапнуло по самым лопаткам… Давай — бинтуй! Бинтуй и объясняй, где надежное место.
        Нащупав в темноте вспухшую кровоточащую борозду — след пули, пронизавшей мускулы спины, Вася стал накладывать бинт.
        Прикусив губы от боли, разведчик повторил:
        — Объясняй, объясняй!..
        — Я тебя в Короб сведу — там и с ищейкой не сыщут! Кивун и Сотенная ближе, но они неглубокие. А Короб никто до конца не знает. В седьмом «кармане» только я да Ерема бывал.
        Смолякову показалось, что от потери крови у него помутилось в голове. Он спросил:
        — Это я брежу или ты чушь городишь? Что за коробы и карманы?
        — Это пещеры, а не чушь!  — обиделся Вася.  — Я в них двести разведчиков запрячу, а тебя одного — и подавно!
        — Откуда ты взял, что я разведчик?
        — Не маленький!  — недовольно проворчал Вася.  — В деревне всю роту по тревоге подняли — тебя ищут!..

* * *

        Как они очутились в седьмом «кармане», Смоляков помнил смутно. Сначала ползли какими-то бесконечными оврагами, потом шли по лесу. Спину нестерпимо жгло. Ноги были непослушные — ватные. В ушах шумело. А сознание то исчезало — и тогда разведчик двигался в полуобморочном состоянии, то прояснялось на мгновенье — и Смоляков ощущал под своей рукой острое плечо Васи.
        Затем они пробирались какими-то узкими ходами и щелями. Темнота была здесь непроглядная, а звуки глухие, как в запертой тесной комнате.
        Наконец Вася остановился.
        — Пришли… Ложись…  — услышал разведчик и провалился куда-то в беспросветную мглу.
        Очнулся он от света и холода. Приоткрыл глаза. На каменном выступе горела свеча. Над головой нависал щербатый скалистый потолок. Вася сидел рядом, лил на бледный запрокинутый лоб Смолякова ледяную воду из консервной банки. Увидев, что разведчик пришел в себя, Вася опустил банку, пригладил его мокрые волосы и сказал спокойно, будто продолжал только что прерванный разговор:
        — Это и есть седьмой «карман». А вся пещера называется Короб. Там рукав был направо — мы его проходили — он в курган ведет, где скифы своих воинов хоронили. А налево — карманы: мешки каменные. Седьмой — самый дальний: до него от входа с километр будет. Никто не найдет — лабиринт настоящий!
        — Как же ты провел меня сюда?  — спросил Смоляков.  — Без фонаря…
        Глаза у Васи загорелись.
        — В школе я руководил кружком спелеологов!  — с гордостью сказал он.  — А Еремка у меня вроде заместителя был!
        — Спелеологов?  — переспросил Смоляков.  — Это что же такое?
        — Разведчики пещер! Мы тут все излазили! И скифский курган — это мы отыскали. Даже специальная экспедиция приезжала по нашему вызову. Моему кружку грамоту выдали! Золотом написано: «Пионерам Дебеловской школы — юным спелеологам»! Благодарность от ученых объявили!.. Мы и еще одну тайну узнали, но разведать не успели — война…
        Коснувшись любимой темы, Вася забыл все на свете. Смоляков залюбовался им. Он видел, что мальчонка перенесся в мыслях в далекий, довоенный мир. Разведчику было жаль возвращать Васю к суровой действительности. Он не прерывал его, но и не слушал — обдумывал свое положение, которое казалось ему безвыходным.
        Какой толк оттого, что он спрятался? Пусть даже гитлеровцы не разыщут его в этом каменном мешке! Разве это сейчас важно? Долг разведчика — доставить сведения командованию, а не отлеживаться в пещере!
        Смоляков пощупал карман, в котором прятал карту. Он не пожалел бы своей жизни, только бы карта попала в руки к своим. Но как это сделать? До передовой семь километров. Десятки патрулей рыщут по дорогам, прочесывают лес, лежат в секретах. Сегодня на этом участке фронта не пройти никому. А завтра? Завтра будет спокойнее, но хватит ли у него сил одолеть эти семь километров? Рана, кажется, неопасна, но… Слабость… Проклятая слабость!.. Вот и сейчас в глазах плавают круги…
        Смоляков с усилием повернул голову и посмотрел на свечу. Язычок пламени окружало разноцветное кольцо. Оно то суживалось, то расширялось, переливаясь всеми оттенками радуги. Потом кольцо потемнело, надвинулось на огонь и потушило его.
        Услышав глухой стон. Вася замолчал, прислушался к неровному дыханию разведчика.
        — Дядя, тебе плохо?
        Не услышав ответа, Вася сдернул с себя курточку, подложил ее под голову Смолякову и заторопился к выходу из «кармана».

* * *

        Ерема спал на сеновале. Осторожный скрип разбудил его и заставил прислушаться. Раздался шлепок в ладоши — условный сигнал. Это мог быть только Вася. Ерема нащупал рукой легкую стремянку и спустил ее вниз. Вася быстро забрался на сено, лег на теплый Еремин матрас, подтянул приятеля к себе и только тогда сказал:
        — Разведчик… раненый! Я его в седьмом «кармане» спрятал… Надо достать еды и лекарства и отнести, пока темно!
        — Разведчик?  — удивился Ерема.  — А как…
        — Как-как!  — перебил его Вася.  — Ясно — через фронт! Чуть не поймали его… Еду, еду давай и лекарство! Живо!
        — Ед? достану, а лекарство… У нас только от мух какая-то дрянь есть. Надо к Любке бежать!
        Они замолчали: Вася думал, а Ерема ждал, готовый выполнить любой приказ.
        — Значит, так!  — произнес Вася.  — Ты заберешь еду, какую только сможешь, и дуй в Короб. Жди меня в пятом «кармане». В седьмой не суйся: он тебя не знает — испугается, а то и пристрелит! А я сбегаю к Любке и тоже туда — в пятый. Там встретимся. Осторожно — на улицах патрули: вся рота на ногах!..
        Зашуршало сено, скрипнула дверь. Сарай опустел.
        Ерема вспомнил про Любу не случайно. Это была единственная девочка, которая когда-то участвовала во всех походах кружка юных спелеологов. Путешествие по пещерам — дело опасное. Люба выполняла обязанности врача. Она всегда брала с собой санитарную сумку и первая оказывала помощь пострадавшим: накладывала пластырь на «шишки», набитые в узких проходах подземелий, забинтовывала разбитые, расцарапанные руки и ноги.
        Люба, как и Ерема, в ту ночь спала и не знала о приключениях Васи. Кровать девочки стояла на чердаке рядом с кирпичным стояком дымохода. Любу разбудило легкое постукивание в трубе. Давно бездействовал этот тайный сигнал. В дымоход была спущена на проволоке гиря. Если дернуть снаружи за прут громоотвода, гиря начинала раскачиваться и постукивала о кирпичи: тук-тук, тук-тук! «Вставай! Выходи!» — требовал сигнал.
        Люба накинула платье, спустилась с чердака в коровник и с бьющимся сердцем вышла во двор.
        Вася встретил ее вопросом:
        — Сумка цела?
        — Кого ранили?  — испугалась девочка.
        — Кого — не важно!  — отрезал Вася.  — Ты бы лучше спросила, как ранили, и сказала, чем надо лечить. Вот слушай: пуля попала в спину, но не прямо, а вскользь: как ножом по лопаткам чирканула. Что нужно делать?
        — Что нужно, ты сделать не сможешь!  — ответила Люба.  — Я сейчас захвачу сумку, и ты поведешь меня к раненому. И не спорь!
        Но Вася заспорил. Он боялся, что вдвоем они не смогут незаметно пройти по деревне.
        — Сами попадемся и разведчика погубим!  — выпалил он.
        — Разведчика?.. Настоящего?
        Девочка даже поперхнулась от волнения.
        — Нашего? Советского?
        — Японского!  — огрызнулся Вася.
        — Где же он?
        — В надежном месте! Я сам его спрятал…
        — Знаю! Раз ты,  — значит, в Коробе! Можешь теперь и не вести меня — сама найду!
        Люба нырнула обратно в темный коровник. Пока она ходила за санитарной сумкой, Вася сдался. Что сделаешь с этой упрямой девчонкой! Она еще и в самом деле одна пойдет в пещеру!..

* * *

        Когда трое пионеров подошли к седьмому «карману», свеча, освещавшая каменный мешок, уже догорела. Раненый бредил.
        Командование перешло к Любе.
        — Ребята! Свету — и побольше!  — приказала она.
        Вася вытащил из ниши связку свечей, оставленных здесь летом 1941 года, запалил сразу три штуки, расставил их над разведчиком.
        — Ерик, а ты будешь мне помогать!  — продолжала Люба, раскрывая сумку.  — Руки чистые? На-ка, оботри… Спирту нет,  — это валерьянка, но она на спирту.
        Ерема послушно плехнул из пузырька в ладонь пахучую жидкость.
        Раненый лежал на животе, разбросав ноги. Левая рука беспокойно металась по земле, а неподвижная правая сжимала автомат. Разведчик хрипло лепетал что-то бессвязное.
        — Возьми автомат!  — сказала Люба Васе.  — Выстрелит еще в бреду…
        Вася попробовал разжать задубевшие пальцы раненого, но они намертво вцепились в шейку приклада. Пришлось вынуть диск с патронами.
        Ерема потихоньку закатал гимнастерку. Обнажились пропитанные кровью бинты. Когда Люба сняла их и принялась промывать длинную рану, красным жгутом вздувшуюся поперек спины, разведчик застонал.
        — А кость-то задета,  — произнесла девочка.  — Левая лопатка…
        — Не задета!  — громко и внятно возразил разведчик.  — Пустая царапина, товарищ капитан! Разрешите доложить… Вот карта — в ней все отмечено…
        Ребята переглянулись.
        — Бредит!  — шепнула Люба.
        — Высота тринадцать — гаубицы!  — бормотал разведчик.  — В этом квадрате склад боеприпасов… На колокольне — энпэ… А берут воду в колодце… Слышите,  — ворот скрипит? Вода… Пить! Пить! Глоточек!.. Один!..
        Вася схватил банку и сбегал в угол «кармана», где была выемка с холодной водой, капавшей с потолка. Люба попыталась напоить раненого, но из этого ничего не вышло. Он крутил головой и повторял одно и то же — про гаубицы, колокольню и колодец. Потом он долго и упорно проклинал какое-то ведро и, наконец, затих.
        Люба закончила перевязку и еще раз попробовала напоить раненого. Он сделал судорожный глоток и опять застонал.
        Ребята облазили «карман», нашли ровную глиняную площадку. Вася притащил откуда-то охапку старой, полугнилой соломы, постелил ее на глине. Сюда и перенесли раненого, а сами уселись вокруг него молчаливые, сосредоточенные.
        — Что же мы теперь будем делать?  — спросил Ерема.
        — Будем ухаживать, пока не вылечим,  — ответила Люба.  — Когда поправится,  — покажем, где передовая. Он и вернется к нашим.
        — Он и сам знает, где передовая!  — возразил Вася.
        — Передовая!  — повторил раненый.  — Точно! Блиндажи рядышком — впритык… И ведро!.. Но я прошел, товарищ капитан! И карту принес… Разрешите передать!..
        Разведчик негнущимися пальцами провел по карману гимнастерки, но так ничего и не достал оттуда. Рука бессильно упала на землю.
        — Посмотрим?  — спросил Вася.
        Ерема кивнул головой. Вася расстегнул пуговицу и вытащил из кармана сложенную гармошкой карту. Это был подробный план знакомого ребятам района. Они увидели свое родное Дебелово, речку Быстрянку. Даже старая колокольня была отмечена на карте. А за ней, рассекая леса, дороги, луга, тянулась извилистая жирная линия.
        — Передовая!  — сказал Вася.  — Она, значит, сразу за колокольней. Чуете?  — Голос у него странно дрогнул.
        — А это что за значки?
        Ерема показал на палочки и крестики, разбросанные по карте на западе от линии, обозначавшей передовую.
        — Это то, ради чего послали разведчика!  — объяснил Вася.  — Он отметил здесь фашистские пушки и пулеметы. А около колокольни поставил две буквы «эн» и «пэ» — наблюдательный пункт. Эта карта нашим нужна до зарезу!
        — Выздоровеет — и доставит ее к нашим!  — сказала Люба.
        — А когда он поправится? Скоро?
        Вася загадочно посмотрел на Любу.
        — Недели через три, если осложнений не будет.
        Вася присвистнул.
        — Вот и видно, что ты ничего в военном деле не понимаешь. Карта нужна там сейчас.
        — Конечно, нужна!  — согласился Ерема.  — Но мы ее никак не сможем передать…
        — Думаешь?
        Вася склонился над картой, пальцем поманил к себе Любу и Ерему.
        — Вот колокольня — на бугре. Та колокольня!.. Вот тут колодец. Тот самый!.. Чуете!.. А здесь развалины крепостной стены. Передовая проходит между колокольней и развалинами. А что нам говорил дед Михей?..

* * *

        Смоляков очнулся под утро. Придя в себя, он почувствовал, что лежит на животе. Чьи-то осторожные и умелые руки перебинтовывали ему спину. «Золотой парень! Чем я тебя отблагодарю?» — подумал разведчик и позвал:
        — Василь!
        — Я — за Васю!  — ответил ласковый девичий голос, заставивший Смолякова вздрогнуть и резко повернуться на бок.
        — Ой! Так не надо — опять кровотечение откроется!.. Вы не бойтесь: что Вася, что я — одно и то же! Только Васька ничего в медицине не смыслит. Вот он и привел меня к вам. Сейчас я вас накормлю и пить дам. Лежите спокойненько.
        Смоляков смотрел на девочку, и ему казалось, что все это сон или бред. А Люба уже развязывала узелок с хлебом и творогом. Ерема основательно подчистил запасы матери.
        — Пить… Только пить!  — произнес раненый.
        — Сейчас и пить дам. А потом вам придется полежать одному. Скоро уже утро. Мне надо сбегать в деревню — предупредить, а то проснутся — нас нет, шум подымут.
        Смоляков был так слаб, что не мог говорить, хотя десятки тревожных вопросов одолевали его. Он жестом подозвал девочку и с трудом выдавил из себя:
        — Расскажи… Все…
        Пока Люба говорила, он лежал неподвижно с закрытыми глазами. Когда девочка рассказала, как они обнаружили карту, разведчик схватился за пустой карман, и такая мучительная тревога засветилась в его глазах, что Люба наклонилась над ним, поцеловала в лоб и горячо зашептала:
        — Не надо так… волноваться! Карта не пропадет!..

* * *

        Родной край!.. В нем все твое и все служит тебе. Служит неизменно и верно. Здесь каждая рощица, каждый овраг, каждый пенек готовы дать тебе приют и скрыть тебя от глаз врага. А если ты еще и любознателен, если ты с детства привык бродить в лесной глуши чуть приметными тропами, то хоть тысяча фашистов будет ловить тебя,  — не поймает! Родной край не выдаст, не подведет.
        В ту ночь гитлеровцы были насторожены. Но ни один дозор не заметил, как двое мальчишек пробрались к самому переднему краю.
        Рассвет застал Васю и Ерему в том самом малиннике, где вчера вечером лежал Смоляков.
        Вася посмотрел на колокольню.
        — Правее!  — тихо сказал он Ереме.
        И они поползли вправо, пока не достигли узенького ручейка. Там ребята свернули вверх по течению и вскоре очутились у пригорка, в самой гуще зарослей. Здесь бил родничок, а наверху стоял одинокий чугунный крест. Он был обломан и напоминал массивную металлическую букву «т», изъеденную временем. Под крестом лежала большая каменная плита, заросшая цепкими ползучими растениями. В центре бурел ржавый железный квадрат. На нем и стоял обломанный крест, похожий на букву «т».
        — Быстро!  — приказал Вася.
        Мальчишки ухватились за крылья чугунной буквы и попробовали повернуть ее. Крест не поддавался.
        — Ну давай! Жми!  — прошептал Вася, напрягаясь.
        Ерема потянул со всей силы. Крест даже не дрогнул.
        Где-то за кустами послышались голоса. Ребята упали, как подкошенные. Подождали минут пять. А светлело быстро. Утро подгоняло. Ударили первые выстрелы — проснулись снайперы. Вдалеке, зло захлебываясь, проревел «ишак» — многоствольный немецкий миномет. Молчавшая ночью передовая ожила.
        — Заржавел, что ли?  — произнес Ерема.
        — Не мог!  — отозвался Вася.  — Помнишь, как мы его смазали? Дед Михей даже обругал нас — полкило масла стравили!
        Вася посмотрел на крест, подумал и встрепенулся.
        — Дураки!.. Мы же не в ту сторону крутили! Вставай!
        Ребята опять ухватились за крылья креста, и он легко повернулся на 90 градусов. Тогда Вася потянул его на себя. Крест наклонился вместе с железным квадратом. Под ним открылся узкий лаз. Ерема ногами вперед юркнул в подземелье. Вася последовал за ним.
        — Раз, два!.. Взяли!  — послышалось из темного отверстия. Крест стал подниматься, принял вертикальное положение и повернулся, заперев тайный ход.
        Зажгли свечу, прошли несколько шагов по узкому сухому коридору.
        — Отдохнем? А?  — взмолился Ерема.
        — Отойдем еще немного, чтоб не услышали…
        Еще несколько шагов — и ребята сели прямо на пол, полого уходивший вверх.
        — И что это так устали?  — сказал Ерема.  — Всего-то километров семь…
        — Если б шли, а то ползли ужами!  — ответил Вася.  — И потом — карта! Знаешь, как я дрожал… Не за себя — за нее!
        — А чего за нее? Фашистам она без толку: они и сами знают, где у них пушки и склады. А про нашу армию там ни одного значка нету!
        — Ну и что что нету? Как схватили бы нас, так сразу — откуда карту взяли?.. И пошло бы! Иголку под ноготь запустят — заговоришь!
        — А вот и нет! Я б себе язык откусил!..
        Ребята замолчали. В подземелье наступила тишина. Здесь все оставалось таким, каким было два года назад, когда юные спелеологи впервые попали сюда. Но тогда каждый поворот, каждый уголок казался таинственным и романтичным. Сердца пионеров замирали от восторга в предчувствии чего-то неизведанного. А сейчас даже Вася не испытывал ни восторга, ни романтического трепета. Он бы поменял этот длинный подземный ход на безопасную дорожку, по которой можно было бы добежать одним духом до расположения своих войск.
        — А мы все-таки дураки!  — второй раз обругал Вася себя и Ерему.  — Надо было тогда до конца исследовать ход.
        Ерема не ответил. Он хорошо помнил, что произошло это не по их вине. Они бы не отступили, да дед Михей заупрямился. А потом война принесла свои заботы — стало не до пещер и подземелий…
        Когда-то дед Михей был звонарем. Перед войной он работал на колхозной пасеке. Он-то и открыл ребятам тайну обломанного креста.
        После того как ребята обнаружили вход в древний курган и в деревне побывала экспедиция, все колхозники «заболели» исследовательской лихорадкой. Стали вспоминать всякие слухи о тайных подземельях. А слухов этих было множество. Рядом с деревней находились три глубокие и длинные пещеры. Может быть, потому и передавались из рода в род разные небылицы о подземных кладах и тайниках. Школьный кружок спелеологов записывал эти рассказы в специальный журнал.
        Дед Михей тоже тряхнул стариной.
        — Про клады не слышал,  — сказал он ребятам.  — А вот как воду доставали,  — знаю. И то сказать,  — иной раз вода дороже любого клада оборачивается. Русский человек попить любит, а место у нас сухое — не везде воду добудешь… Крепость старую знаете? Там хоть на версту землю буравь,  — до воды не докопаешься. Так вот от крепости к колодцу, что у колокольни, ход имеется. Да и под колокольней накопано немало: и к роднику, и к колодцу опять же. Литва иль татары обложат крепость — измором взять думают. А русский — он голодать привык, ему бы лишь вода была. Ходят себе под землей к колодцу — и живы!
        Дед Михей показал ребятам сломанный крест, прошел с ними по тайному ходу до колокольни, а оттуда к каменному колодцу. Мальчишки по очереди подходили к краю подземного коридора и рассматривали гладкие обточенные стены старого колодца. Где-то далеко внизу чернела вода, а вверху голубел лоскуток неба.
        Дед сказал, что пятью аршинами ниже в стене колодца пробита еще одна галерея, и ведет она к развалинам крепости. Кто-то спросил, сколько это будет — пять аршин.
        — Вас троих друг на друга поставить — как раз пять аршин и получится,  — ответил дед.  — Только туда не суйтесь: с фокусами галерея, а с какими,  — сам не знаю… Говорили всякое…
        Сейчас эти картины прошлого отчетливо припомнились и Васе, и Ереме. И оба разом почувствовали неуверенность и страх. А что, если проход обвалился? И вообще — есть ли он?
        — Хватит сидеть!  — сердито сказал Вася.  — Возвращаться все равно не будем!
        — Не будем!  — ответил Ерема.  — Только, наверно, надо было все-таки дождаться, когда разведчик очнется. Может быть, он как-нибудь по-другому мог карту переслать через фронт.
        — Почтой, что ли?
        — Ты не сердись,  — сказал Ерема.  — Я ведь отчего говорю… Просто боязно стало: взяли карту без спроса и вдруг не донесем.
        — Надо донести!  — оборвал его Вася.

* * *

        Люба хорошо знала своих односельчан. Васиной сестре — Дарье Прохоровой — можно было сказать всю правду. Ей исполнилось двадцать три года, но выглядела она сорокалетней женщиной. Состарила ее беда, прочно поселившаяся в когда-то дружной и веселой семье. Накануне войны умерла мать. Через год под Москвой погиб отец. В 1942 году сгорел в танке жених Дарьи. А потом оккупация… И будто ушла молодость. Поблекла Дарья, увяла. Жила одной ненавистью к фашистам.
        Выслушав Любу, Дарья сказала отрывисто:
        — Вечером сведешь меня к раненому. Не гоже ему одному оставаться…
        С родителями Еремы объясниться было труднее. Особенно с матерью. Не умела она сдерживаться и могла от страха за сына натворить бед. Люба пошла на хитрость. Она сказала, что Ерема на рассвете пошел на Быстрянку ловить раков.
        — Еду забрал. Много…  — добавила она.  — Может, и на ночь останется…
        — Что же он вчера ничего не сказал?  — подозрительно спросила мать.
        — Боялся, что не отпустят,  — нашлась девочка.  — Меня попросил передать.
        Пока Люба улаживала семейные дела, в деревне назревали новые события.
        Лейтенанту Мюллеру позвонили из штаба батальона.
        — Вы офицер вермахта или алкоголик с задатками кретина?  — загремел из трубки начальственный голос.  — Вместо того, чтобы ловить вражеского разведчика, вы изволили пьянствовать! Нам известно, что он вскочил в машину, а дорога идет через расположение вашей роты! Я спрашиваю — где он?
        Мюллер не успел ответить — трубку на другом конце провода бросили. Взбешенный лейтенант тоже швырнул трубку телефонисту. Удивительнее всего было то, что как раз вчера Мюллер не выпил ни рюмки. «Какой подлец донес, да еще наврал?  — подумал лейтенант, сжимая кулаки.  — Я до тебя доберусь!»
        И началось дознание. Мюллер перешерстил всю свою роту и в конце концов узнал, что слух о его вчерашнем пьянстве пошел от патрульных, задержавших ночью сына полицая Стоедова.
        Так обнаружилась ловкая выдумка Васи. Лейтенант жил в избе у Стоедова и знал, что сын полицая никуда ночью не выходил. Значит, это был какой-то другой мальчишка.
        — Не иначе, как Васька Прохоров,  — сказал Стоедов.  — Отпетый малый и на выдумку горазд…
        В избу к Дарье Прохоровой ворвались два солдата.
        — Мальчишка где?  — гаркнул один из них.
        — А вам-то что за дело!  — с нескрываемой ненавистью ответила Дарья, и гитлеровцы почувствовали, что допрашивать ее бесполезно.

* * *

        Подземный коридор привел Васю и Ерему к колокольне. Здесь он суживался и шел дальше в толстом фундаменте, сложенном из плит дикого камня. Ребята не разговаривали — боялись, что их услышат. Вася двигался впереди. Дойдя до крутого поворота, он осветил одну из плит, отличавшуюся от других железной скобой. Дед Михей раскрыл пионерам и этот секрет. Если потянуть за скобу, плита повернется — и откроется вход в подвал колокольни.
        Вася приложил палец к губам и на цыпочках миновал опасное место.
        Коридор свернул влево. Каменный фундамент остался позади. Подземный ход круто устремился вниз. Здесь тоже было сухо, но уже чувствовалось холодное дыхание колодца. Впереди тьма поредела, и ребята остановились у края коридора. До этого места дошли юные спелеологи с дедом Михеем.
        Сверху долетали искаженные эхом звуки. Взвизгнул ворот, и вскоре мимо мальчишек промелькнула большая железная бадья. Внизу заплескалась вода, и бадья медленно проплыла обратно.
        — Слушай!  — шепнул Ерема.  — Если мы найдем тот ход и дойдем до своих, то по этому ходу можно целую армию в тыл гитлеровцам провести!
        — Армию не проведешь, а вот разведчики будут ходить запросто!
        — И как мы раньше не додумались!
        — Я и говорю: круглые дураки! Мы бы и сейчас не достукали… Мне знаешь, что помогло? Разведчик бредил про колокольню и про колодец, а потом — карта еще… Тут я и вспомнил про ход!..
        Вася снял узловатую веревку, намотанную вокруг пояса, привязал к круглому каменному выступу, будто нарочно выточенному для веревочной петли, и сказал, готовясь к спуску:
        — Ерик! Что бы ни случилось,  — надо добраться до своих!
        Руки и ноги работали с привычной ловкостью. Вася не боялся ни глубины, ни темноты. Он преодолел сомнения и верил, что обнаружит вход в новую галерею. Когда его колени, касавшиеся каменной стены колодца, вдруг потеряли опору, Вася не удивился. Сделав еще два перехвата руками, он нащупал ногой острый край нижней галереи, которая выходила в колодец как раз под верхним коридором.
        Небольшое усилие — и Вася встал на пол галереи. Он дернул за веревку. Ерема ответил сверху таким же коротким рывком и тоже начал спускаться.
        Все остальное произошло в считанные секунды. Завизжал ворот. От этого звука Ерема замер. Только сейчас он сообразил, что может случиться. Он заторопился вниз, лихорадочно перебирая руками веревку. Но тяжелая бадья настигла его, ударила по голове, оглушила. Руки разжались. В следующее мгновенье Ерема снова сжал пальцы. Они схватили пустоту.
        Упал он ногами вниз и потому не разбился. Холодная вода вытолкнула его на поверхность. Ерема инстинктивно вцепился в край бадьи, которая, накренившись, наполнялась водой. Цепь, прикрепленная к дужке, начала натягиваться.
        «Если держаться крепко,  — вытащат!» — мелькнула мысль. «Вытащат — и узнают про ход!» — перебила ее другая. Вспомнились брошенные в мальчишеской запальчивости слова: «Я б себе язык откусил!» Они показались наивными, глупыми. «Фашисты и без его языка догадаются! Спустятся в колодец — и конец Васе и всему! Вместо своих по тайному ходу пойдут в тыл враги!»
        Бадья отделилась от воды и потащила за собой Ерему. Он с огромным усилием разжал пальцы и, погружаясь в ледяную воду, последний раз увидел высоко над головой небесную голубынь, просочившуюся между бадьей и стенками колодца…
        Долго лежал Вася над колодцем. Он не звал Ерему, не кричал — знал: не поможет. Не плакал. Он лежал, как мертвый. Потом встал, зажег две свечи. Одну оставил гореть у колодца, а с другой пошел дальше.
        Он не был так осторожен, как раньше: шагал не глядя под ноги и окончательно пришел в себя только тогда, когда пол дрогнул и стал опускаться. В этот миг он подумал о карте и сделал отчаянный прыжок вперед.
        Свеча потухла. Вася зажег ее и осмотрелся. Сзади него на полу почти во всю ширину коридора чернел зазор. Только справа и слева вдоль стен виднелись узкие безопасные обходы. Вероятно, это и был один из «фокусов», о которых предупреждал ребят дед Михей. Когда-то ловушка работала исправно. Каменная плита свободно вращалась вокруг невидимой оси. Стоило наступить на плиту, как она поворачивалась и человек падал вниз — в глубокую яму под полом. Со временем нехитрый механизм попортился. Плита подалась под тяжестью Васи, но не повернулась до конца. Это и спасло его.
        Теперь он пошел не посередине коридора, а у самой стены, освещая перед собой каменный пол.

* * *

        Связной командира разведроты, пожилой ефрейтор Добромамин, прозванный разведчиками Мамкой, нес в солдатском котелке завтрак для капитана Чухнина.
        Землянка командира роты была выкопана под развалинами древней крепостной стены. Это было удобное место, надежно защищенное от прямых попаданий крутым валом замшелых камней.
        Ефрейтор держал котелок в вытянутой руке и, пробираясь между обломками, раскиданными недавним артналетом, по-стариковски ворчал:
        — Не поешь — ноги не потащишь!.. А еще ругается! Вот откажись-ка от еды, так я не так с тобой разговаривать зачну!..
        Эта угроза относилась к капитану Чухнину. Командир разведроты был на двадцать лет моложе своего связного. И ефрейтор в бытовых вопросах не считался с воинской субординацией. Он любил командира, как сына, и по-отцовски отчитывал его за пренебрежение к таким важным вещам, как баня, еда и чистое белье.
        Откинув плащ-палатку, прикрывавшую вход в землянку, ефрейтор спустился вниз и увидел голову капитана, освещенную притушенной коптилкой. Чухнин спал, уронив голову на стол, собранный из трех ящиков из-под снарядов. В левой руке у капитана торчал обкусанный ломоть хлеба. В землянке пахло жженой шерстью.
        — Ах ты, беда какая!  — воскликнул Добромамин и поспешно отодвинул коптилку, на которой подпалился жесткий всклокоченный чуб капитана.  — Чисто младенец!.. Спит и ничего не чует!..
        Чухнин не пошевелился.
        Ефрейтор сокрушенно покачал головой и принялся убирать стол. Потом он вытер рукавом гимнастерки алюминиевую ложку, отрезал кусок хлеба, наложил в крышку кашу и протянул руку, чтобы разбудить капитана. Но что-то остановило связного. Рука не опустилась на плечо командира: уж очень сладко он спал.
        Да и как было не спать. После того как стало ясно, что разведчик Смоляков погиб, капитан Чухнин не уходил с переднего края и почти не отдыхал. Он больше не мог рисковать людьми и пытался сам нащупать во вражеской обороне лазейку, которая была бы сравнительно безопасной. И, наконец, план новой операции созрел. Капитан позволил себе заснуть на часок, чтобы к ночи быть свежим и лично руководить сложной операцией.
        Добромамин знал это и правильно рассудил, что сейчас сон более необходим, чем пища. Ефрейтор посмотрел на нары.
        — Хоть бы лег! Что за спанье сидя!  — пробурчал он и вдруг увидел, что капитан сидит разутый. Запыленные сапоги и грязные портянки валялись рядом.
        Ефрейтор даже крякнул от огорчения. Схватив свою шинель, он постелил ее на пол и по одной переставил босые ноги командира с холодной земли на сукно. Затем Добромамин еще раз осмотрел капитана, буркнул: «Ну, спи!» — и на цыпочках пошел к выходу.
        Когда он уже поднимался по земляным ступенькам, сзади раздался громкий скрип и грохот упавших ящиков. Связной обернулся. В землянке было темно. Капитан что-то мычал недовольным, сонным голосом. Над столом совершенно необъяснимым образом светилась широкая щель. На фоне этой светлой полосы показалась голова капитана.
        — Пригнись!  — закричал ефрейтор и бросился вниз. Ему казалось, что из светящейся щели сейчас раздастся выстрел и командир будет убит. Связной облапил полусонного капитана и силой пригнул его книзу.
        — Ты… Ты, Мамка, чего? Обалдел?  — рассердился Чухнин, окончательно придя в себя.  — Почему темно? И что это все…
        Он не закончил — увидел светящуюся в темноте щель. Свет мигнул, показалась чья-то тень, и кто-то крикнул из-за стены:
        — Эй! Свои иль чужие?.. Отвечайте, а то гранатами закидаю!
        Все это было настолько непонятно, что и командир и его связной ничего не ответили.
        — Слышите?  — снова раздалось из-за стены.  — Считаю до трех!.. Раз!..
        На последнем слове голос сорвался от напряжения, за стеной закашляли.
        — Никак шкет какой-то?  — удивился ефрейтор и закричал: — Я вот тебе дам гранаты, шельмец! А ну, вылазь живо!
        За стеной замолчали. Свет пропал.
        Вася задул свечу и прислушался к выкрикам, доносившимся из щели. Ефрейтор Добромамин сыпал такими забористыми, чисто русскими словечками, что ошибиться было невозможно — подземный ход привел Васю к своим.
        — Хватит!  — остановил поток солдатского красноречия капитан Чухнин.  — Дай, я поговорю… Эй, ты! Гранатометчик! Вылезай, пока не поздно!
        — А вы помогите!  — ответил Вася.  — Заело камень… Подтолкните от себя!
        — Действуй!  — приказал капитан Добромамину.  — И свету дай! Посмотрим, что за гость из тартарары!
        Ефрейтор нащупал потухшую коптилку, зажег ее, отодвинул от стены опрокинутые ящики, служившие столом, и потянул за скобу, торчавшую из камня. Плита со скрипом сдвинулась — щель расширилась. Капитан вынул пистолет из кобуры и приблизился к образовавшемуся лазу. Но Вася появился не сверху, а снизу, из-под камня, который встал ребром. Мальчонка такт торопился, что уткнулся головой в колени ефрейтору. Добромамин отскочил с испуганной руганью, а Вася поднялся на ноги и огляделся.
        — Верно… свои…  — произнес он и вдруг разрыдался; и долго удивленные разведчики ничего не могли добиться от него. Всхлипывая, мальчик повторял только одно слово — Ерик…

* * *

        Наблюдательный пункт — место, как правило, неспокойное. Противник постоянно охотится за наблюдателями. Никому не хочется, чтобы чужие глаза выведали тайны обороны. Дом с высокой крышей, отдельные, возвышающиеся над лесом деревья, высотки, господствующие над местностью,  — все так называемые объекты, удобные для наблюдателей, почти ежедневно подвергаются обстрелу.
        Был у гитлеровцев прекрасный наблюдательный пункт — колокольня. Расположенная на бугре, высокая, она давала возможность глубоко заглядывать в расположение советских войск. И, как ни странно, в эту колокольню ни разу не попал ни снаряд, ни мина. Фашисты не понимали, в чем дело, пока кто-то из офицеров не объяснил, что колокольня древняя и представляет для русских большую историческую ценность.
        Наблюдатели и корректировщики поселились за старыми каменными стенами прочно и удобно. Они чувствовали себя в полной безопасности.
        Когда взвод разведчиков проник подземным ходом в подвал колокольни, свободные от дежурства на НП гитлеровцы и повара трех кухонь, прятавшихся за колокольней, собирались ложиться спать. Один из фашистов уже лежал и пиликал на губной гармошке. Остальные подпевали хриплыми, нестройными голосами.
        Капитан Чухнин подождал, пока последний солдат взвода не пролез через узкий лаз тайного входа. Разведчики бесшумно окружили центральный отсек, в который вели четыре низкие сводчатые арки.
        — Прекратить концерт!  — негромко, но внятно произнес по-немецки капитан, появляясь в центральном отсеке.
        И разом все четыре арки ощетинились дулами автоматов. Фонари, висевшие под сводом, освещали спокойные лица разведчиков.
        — Будет шум,  — перестреляем всех!  — просто, по-домашнему предупредил капитан и добавил: — Руки!
        Ошеломленные гитлеровцы подняли руки, а тот, что играл на гармошке, вытянул их перед собой. Гармошка осталась во рту и попискивала в такт порывистому испуганному дыханию.
        Капитан посмотрел на гармошку, усмехнулся, ткнул фашиста автоматом в живот и спросил:
        — Сколько солдат наверху?
        Гитлеровец вытолкнул языком гармошку.
        — Трое…
        — А вокруг колокольни?
        — Часовые… Два…
        Капитан подал знак. Часть разведчиков исчезла в темноте. Оставшиеся собрали оружие гитлеровцев и вывели их из подвала в подземный коридор. Вскоре приволокли туда же двух часовых и трех наблюдателей. Ни одного выстрела не раздалось под сводами старинной колокольни. У телефонных аппаратов уселись переводчики, специально присланные из штаба дивизии для участия в операции. На редкие вызовы зуммера они отвечали по возможности односложно.
        — Яволь!.. Все в порядке!..
        Разведчики капитана Чухнина заняли вокруг колокольни круговую оборону, а прибывшие саперы соорудили легкий помост, лестницу и все это опустили в колодец. Теперь переход из нижней галереи в верхнюю стал удобным и более надежным, чем веревка, привязанная Васей.
        Операция началась ровно в полночь. А к двум часам в тылу врага скрыто сосредоточился довольно большой отряд автоматчиков, залегших на бугре под колокольней и вдоль родника, у обломанного чугунного креста.
        В 2 часа 30 минут дружно заговорила советская артиллерия. Били точно, первыми залпами накрывая цели, отмеченные разведчиком Смоляковым. А в три часа началась атака. Гитлеровцы ожидали ее, зная, что артподготовка обычно предшествует штурму. Сотни осветительных ракет взмыли в небо над передним краем. Заработали фашистские пулеметы. Но неожиданный удар в спину — со стороны колокольни — заставил их замолчать. В гитлеровской обороне образовались ворота, в которые устремились штурмующие подразделения советской пехоты.
        С каждой минутой расширялся прорыв. Командир дивизии вводил в бой все новые и новые части.

* * *

        Артиллерийская канонада долетела и до пещеры, где лежал Смоляков. Глухо, затаенно загудела земля. Разведчик приподнял голову.
        — Стреляют!  — успокаивающе произнесла Люба.  — Может, даже и наши… Вася с Ериком, может, дошли…
        Смоляков не верил в такую возможность. Да и Люба не верила. Когда фашисты застрелили Дарью и подожгли дом, девочка подумала, что Вася пойман. Но где же Ерема? Почему не тронули его родителей?
        Люба ничего не сказала Смолякову — держала в себе все эти страшные предположения и мучительные вопросы. Она даже находила силы, чтобы подбодрить раненого.
        — Как жиманут километров на десять,  — мечтательно сказала она,  — так мы с вами у своих и очутимся!
        Разведчик вздохнул и опустил голову. Далекая канонада взволновала его. Ему не лежалось. Он проклинал свое бессилие. Чтобы хоть чуточку забыться, он попросил Любу рассказать что-нибудь.
        — А что?  — оживилась девочка.  — Я, кажется, все вам переболтала! А выдумывать не умею… Вот Вася — тот на ходу может придумать любую историю.
        — Это верно,  — согласился Смольников, вспомнив, как Вася ловко врал солдатам про самогон, про Стоедова. Мысли вернулись к событиям прошлой ночи.  — Что же он делал на улице?  — спросил разведчик.
        — Вася?.. А это у него такая привычка: как шум в деревне, так он на улицу выбегает.
        — Зачем?
        — Так… На случай!.. Однажды солдаты еще за кем-то гнались: А Вася как заорет страшным голосом! Гитлеровцы побежали на крик. Вася — раз, и домой! А тот, за кем гнались, успел скрыться.
        Под звуки спокойного голоса девочки Смоляков забылся тяжелым, тревожным сном. А девочка так и не прилегла всю ночь. Время от времени она подносила свечу к руке раненого и смотрела на часы. Ранним утром она собралась уходить домой. Подвинула поближе к разведчику узелок с едой, банку с водой и… замерла. Ей почудились отдаленные голоса. Она шагнула к раненому, чтобы разбудить его. Но Смоляков уже открыл глаза. Превозмогая боль в спине, он выставил вперед автомат, Люба подала ему диск. Разведчик выдохнул:
        — Свет!
        Девочка фукнула на свечку.
        — Ложись за мной!  — прошептал разведчик.
        Голоса приближались и становились все отчетливее.
        Потом они затихли где-то неподалеку.
        — Дядя!.. Это я — Вася!  — долетело из темноты пещеры.
        — Смоляков!  — крикнул другой, странно знакомый голос.  — Свои! Капитан Чухнин!.. Слышишь?

* * *

        О смерти сестры Вася узнал от Любы здесь же, в пещере. Теперь у него не осталось в деревне никого. Даже изба и та сгорела дотла. Мальчик выслушал это известие с сухими глазами. За тридцать шесть часов он пережил слишком много, чтобы плакать еще раз.
        — И Ерика нет!  — чуть шевеля губами, произнес он.
        — Не грусти, парень!  — грубовато сказал капитан Чухнин.  — Сиротой не останешься… Будешь с нами жить, с разведчиками! У нас и Мамка есть. Он тебя в обиду не даст — по себе знаю! А отцов и друзей — хоть отбавляй! Вся рота!
        — Нет уж!  — возразил Смоляков.  — Отцом буду я…

        Три семерки

        Загер имел три слабости. Он преклонялся перед астрологией, составлял картотеку примет и любил высокую дородную Диану, носившую на ошейнике три медали. Во всем остальном он ничем не отличался от профессиональных палачей, возглавлявших фашистские концлагери.
        Загер начал свою карьеру в Польше, получил железный крест за руководство одной из «фабрик смерти» и был переброшен с повышением в Баварию. Он направился туда с таким чувством, будто его ожидал заслуженный отдых на курорте. Ему предложили райское местечко: лагерь, где содержались только женщины и дети.
        Специализация лагеря была продиктована чрезвычайной военной тайной. В центре баварских гор, вдали от населенных пунктов строился подземный завод. Гитлеровское командование придавало ему огромное значение. Были приняты все меры, чтобы сохранить строительство в строгом секрете. Фашистам пришлось отказаться от даровой силы пленных мужчин. Они сочли это слишком рискованным. На стройку согнали женщин и детей, отобранных специальной комиссией в различных концлагерях Европы. Даже Загеру не сказали, что это за завод, какую продукцию он будет выпускать.
        В Берлине Загеру дали подписать особые условия. Из них он узнал, что за побег из лагеря хотя бы одного человека, он, Загер, будет лишен звания и предан военному суду. Но зато предотвращение побега расценивалось как высокая заслуга перед фатерландом.
        Накануне отъезда к месту нового назначения Загер обратился к своему астрологическому справочнику, который предсказал долгую жизнь, чины и увеличение семьи. Над последним пунктом предсказания Загер задумался. Семьи у него не было. К любым наследникам он испытывал глубокое отвращение.
        Но астрология не могла ошибиться, и Загер испытующе посмотрел на собаку.
        — Ты помнишь мое правило?  — сухо спросил он.  — Никаких наследников! Это относится и к тебе. Принесешь щенков — утоплю…
        Загер прибыл в лагерь днем.
        Караул у временных казарм, выстроенных метрах в трехстах от густой колючей проволоки концлагеря, встретил его машину привычными возгласами:
        — Ахтунг! Ахтунг!
        На дорогу высыпал весь офицерский состав охраны.
        Загер встал в открытой машине, картинно вытянулся, обвел холодным взглядом тупые лица почтительно остановившихся в отдалении людей и гаркнул:
        — Хайль Гитлер!
        — Хайль!  — проревели офицеры.
        — Гав! Гав!  — пролаяла Диана.
        Загер гордился тем, что научил собаку дважды тявкать после каждого фашистского приветствия.
        Для гитлеровцев из лагерной охраны это было неожиданно. Но, увидев, что новый начальник погладил собаку и дал ей кусочек сахара, офицеры подобострастно заулыбались и сделали для себя первый вывод: хочешь быть на хорошем счету,  — не вздумай пнуть собаку.
        Второй вывод не заставил себя ждать.
        Когда Загер вышел из машины и направился к казарме, впереди пробежала кошка. Он остановился, как-то по-особому чмокнул губами. Диана выскочила вперед, в несколько прыжков настигла кощонку, подмяла ее под себя и, выбрав момент, когда вихрь когтей немного утих, кусанула, звучно чавкнув челюстями. Выполнив приказ, она вернулась.
        — Чья?  — спросил про кошку Загер и, узнав, что она не имеет определенного хозяина, но чаще всего обитает в четвертой комнате, произнес: — Всех из этой комнаты — на фронт. Завтра.
        Затем Загер приказал офицерам идти вперед и только после этого вошел в казарму.
        Кабинет нового начальника находился в конце длинного коридора. Справа и слева темнели прямоугольники дверей. Белые эмалированные номерки комнат поблескивали над каждой дверью. Дойдя до комнаты № 13, Загер попридержал шаг, бросил на ходу:
        — Всех из этой комнаты — на фронт. Завтра!
        Затем он ловко выхватил из кобуры парабеллум и, не целясь, выстрелил в дверь. Осколки эмали с номерка брызнули на офицеров. Те отшатнулись. Загер чуть раздвинул губы, что означало улыбку, и произнес:
        — Тринадцатых номеров в казарме быть не должно.
        Когда за начальником и двумя его помощниками закрылась дверь кабинета, офицеры вздохнули с облегчением и на цыпочках отошли подальше от страшной двери.
        — Сумасшедший!  — шепнул кто-то и поперхнулся, подумав, что через полчаса это откровенное словечко может дойти до Загера: недостатка в охотниках выслужиться любой ценой не было. Чтобы как-то поправить дело, тот же офицер поспешно добавил: — Или гений! И то и другое часто сосуществует… Даже наверняка гений: во-первых,  — крестом награжден, во-вторых,  — в приметы верит. Все гении суеверны!
        Загер не был ни сумасшедшим, ни гением. Он был расчетлив и хитер. Даже слабость к приметам он старался использовать в своих целях. Он любил лично отбирать подчиненных. Приказав отправить на фронт нескольких солдат и офицеров из старого состава охраны, Загер тем самым освобождал места для преданных ему людей.
        — Сколько было попыток к бегству за последние семь недель?  — спросил Загер?
        — Господин майор! У нас побегов не бывает!
        Загер остался недоволен ответом.
        — А смертность?  — мрачно спросил он.  — Хотя бы за семь последних дней?
        Один из помощников жестом вымуштрованного офицера положил на стол перед Загером ведомость. Загер взглянул на колонку цифр.
        — Та-ак… Понима-аю…  — зловеще протянул они вдруг взорвался: — Хаос! Бесцельная трата патронов. Стрельба от скуки. Прекратить это безобразие! Стрелять только при попытке к бегству.
        — Да… Но… Продовольствие… Его отпускают из расчета естественного сокращения численного состава пленных…
        Загер просиял.
        — Вот здесь, господа, и скрываются доказательства того, что ваша охранная служба не выполняет своих обязанностей! Нет такого лагеря, где не мечтают о побеге! Вы просто не изучаете пленных!.. Дайте список!
        Загер заключил в кружок номера 13, 113, 213 и все другие, оканчивающиеся на число 13.
        — Надеюсь, ясно?  — спросил он.  — Этих надо убрать в первую очередь… Конечно, при попытке к бегству… Регулярно уничтожать и тех, кто получит эти номера потом!
        Загер снова посмотрел в список, полистал его, нашел цифру 777, подчеркнул ее тремя волнистыми линиями, сказал внушительно:
        — Три семерки… Рекомендую запомнить. Никаких случайностей. Сохранить до особого распоряжения…

* * *

        А заключенный № 777 в это время, напрягая сухонькие, разрисованные синими жилками ручонки, втаскивал на гребень скалы большую ивовую корзину, наполненную камнями. Пошатываясь, он шел вверх по склону, и хриплое дыхание вырывалось из его открытого рта. Достигнув вершины, мальчонка скособочился и вместе с корзиной упал на землю. Это у него получилось ловко: корзина перевернулась, камни перекатились через гребень и поскакали вниз — в пропасть.
        Мальчонка подобрал корзину и поплелся обратно, уступая дорогу таким же маленьким рабам, поднимавшимся с ношей навстречу. Их было много. Длинной вереницей соединяли они строившуюся внизу дорогу с вершиной гребня. Нагруженные брели вверх, а вниз шли с пустыми корзинками.
        На дороге с кирками и большими совковыми лопатами работали женщины. Они дробили куски известняка, выброшенного взрывом, и грузили щебень в корзины.
        Вдали виднелось черное жерло туннеля, пробитого в горе. Там тоже копошились люди. От туннеля тянулась гладкая широкая автострада. Она обрывалась возле гребня, с которого спускался мальчонка под номером 777. Дальше громоздились дикие скалы. Сквозь них и прорубали дорогу. Ее прокладывали от подземного завода к ближайшей железнодорожной станции.
        По краям готового участка автострады стояли металлические опоры, поддерживавшие маскировочную сеть. С самолета, как бы низко он ни летел, заметить дорогу было невозможно.
        На склоне горы, в которой был прорублен туннель, толстыми змеями лежали трубы. По ним в специальные улавливатели отсасывались пар и дым. Все предусмотрели гитлеровские инженеры. Завод даже дышал скрытно.
        Солнце лениво ползло по небу. До высокого голого шпиля, за который оно пряталось, было далеко. Значит, еще не скоро раздастся команда строиться и идти в лагерь.
        Номер 777 страдальчески сморщился и посмотрел на солнце. Он ненавидел его за медлительность, с которой оно передвигалось по небу. Он ненавидел и небо за его бесконечную протяженность. Все это было чужим для мальчонки, злобным. Он вспомнил свое родное солнце, которое ласкало его под Одессой, чудесное милое небо над Черным морем и, вопреки здравому смыслу, думал, что и солнце, и небо здесь другие, враждебные.
        Мальчик попал сюда, в горы, два месяца назад. За это время он перетаскал не одну тысячу корзин с камнями. Каторжный, отупляющий труд отучил его надеяться и ждать. На что надеяться? Кто найдет их в этой горной глуши? Кто выручит? И ждать… Чего ждать? Он прекрасно знал, чем кончится его жизнь: упадет обессиленный… выстрел… Его тело перебросят через гребень, и оно покатится туда же, куда падают принесенные им камни — в пропасть. И он ни на что не надеялся, ничего не ждал. Только ненависть еще жила в нем. Ненависть к солнцу и небу. К охранявшим пленных гитлеровцам была не просто ненависть, а что-то другое, огромное и безумное, не имевшее названия.
        Продолжительные резкие свистки заставили мальчика очнуться. Все побежали прочь с дороги. Фашист с автоматом прошел в тупик, где, упершись в грудь скалы, обрывалась дорога. Он чиркнул колесиком зажигалки, поджег шнур и поспешно спустился в щель, прикрытую листом железа. Здесь прятались от осколков охранники, а пленные должны были сами заботиться о своей безопасности.
        Взрывы не только рушили горную породу. Они входили в систему планомерного уничтожения пленных. Подрывные работы были организованы с дьявольским расчетом. Группа подрывников-женщин закладывала патроны с короткими, очень короткими шнурами. Спичек у пленных не было. Поджигал шнуры один из солдат охраны. Он это делал тогда, когда большинство пленных находилось вблизи от места взрыва. До свистка никто не имел права прятаться. А когда раздавался свисток, до взрыва оставались считанные секунды. Поджигавший шнуры гитлеровец успевал укрыться в щели, а пленные попадали под убийственный каменный град. Убитых и раненых тут же сбрасывали в пропасть, и работа продолжалась.
        На этот раз большой щербатый осколок догнал мальчонку номер 777. Камень угодил ему в ногу пониже колена. Мальчик сначала не почувствовал боли. Ему показалось, что он бежит на одной ноге, а вторая просто исчезла. Мальчонка выкинул руки вперед, упал на них и сразу же посмотрел на ногу. Она была на месте. Сквозь рваную штанину виднелась голая икра. Она набухала и синела, наливаясь свинцовым кровоподтеком.
        Мальчонка подогнул ногу, попытался встать. Нестерпимая боль волной пробежала по телу. Он выпрямился и затих. Теперь он по секундам мог предсказать свою судьбу.
        После взрыва было тихо-тихо. Только перестукивали деревянные башмаки заключенных, которые торопились вернуться на дорогу.
        Из укрытий показались гитлеровцы. Один из них лениво осмотрел глыбы развороченной скалы, скользнул взглядом по гребню, увидел лежавшего на склоне мальчонку. Достав записную книжку и вычеркнув номер 777, фашист щелкнул пальцами, ткнул автоматом в двух ближайших пленниц. Те бросили лопаты и пошли на гребень.
        Одна взяла мальчонку под мышки, прижала к иссохшей груди, спросила:
        — Как звать-то тебя, сынок родной?
        Он не ответил. Он смотрел на другую женщину, которая склонилась у его ног и осторожно, чтобы не сделать больно, подсунула руку под колени. Запавшими глазами осмотрела она вздувшуюся багровую икру. Потом их глаза встретились, и мальчонка прочитал в них такую ласку, что ему стало легче. Он даже попробовал улыбнуться, закрыл глаза, и лицо его стало спокойным и светлым, будто его несли не на гребень, не к пропасти, а в мягкую теплую постель. Щеки у него порозовели. Обрывочные беспорядочные видения промелькнули в голове. Треск отбойных молотков, доносившийся из жерла туннеля, казался ему рокотом мотоцикла, на котором катал его отец по крутым прибрежным дорожкам. Настойчивый зуммер полевого телефона, укрытого в щели, напоминал жужжание шмеля, залетевшего в пришкольный сад, где пионеры выводили мичуринские сорта вишен и слив.
        Но шмель не улетал. Он жужжал где-то внизу, пока гитлеровец не спустился в щель и не снял трубку. Туда он спускался медленно, вразвалку, а оттуда выскочил, как ошпаренный.
        — Цурюк!  — закричал он.  — Цурюк! Цурюк!
        Женщины, несшие мальчонку к пропасти, остановились.
        — Цурюк!  — еще раз крикнул фашист и жестом приказал нести мальчика обратно.

* * *

        Неделю номер 777 отлеживался в грязном смрадном бараке. Нога из синей превратилась в фиолетовую, в желтую. Ушиб проходил, боль уменьшалась. И ни разу за эту неделю никто из гитлеровцев не ударил мальчонку, не обругал, не заставил подняться на работу. Его даже не лишили еды. Произошло нечто необыкновенное. Любой другой был бы за это время двадцать раз избит до полусмерти и застрелен.
        Соседи по нарам каждое утро, поднимаясь под лающие выкрики солдат, и каждый вечер, возвращаясь после четырнадцати часов работы на дороге, с удивлением и опаской смотрели на своего товарища и задавали себе один и тот же вопрос: «Почему такая снисходительность? Чем он заслужил расположение гитлеровцев?»
        А мальчонку этот вопрос не мучил. Он часто вспоминал взгляд, которым обласкала его женщина. Этот теплый лучистый взгляд целиком занимал его мысли. Сейчас у него было время задуматься над самим собой. Одичавший, утративший веру, он раньше никого не видел вокруг. Фашисты сломили его волю, превратили в животное, которому доступны лишь страх и ненависть. Материнская ласка незнакомой женщины пробудила мальчика.
        На восьмой день он выглянул из барака, ожидая услышать грозное: «Хальт!» Лагерь был пуст. Часовой, шагавший за колючей проволокой, покосился на него и не сказал ни слова. Другой часовой — на угловой вышке — тоже заметил мальчонку и тоже не окликнул его.
        И тут номер 777 впервые подумал: «Что случилось? Почему я еще жив? Отчего фашисты не загоняют меня в барак, не грозят автоматом?» И какая-то отчаянная лихость овладела им. Ему захотелось сделать что-то вызывающее, захотелось заставить невозмутимо шагавшего фашиста остановиться, закричать. Но это ему не удалось. Даже когда он прошел между бараков шагов сорок и, обогнув зловонную яму, наполненную грязной водой, вступил в запретную зону кухни, никто не пригрозил ему.
        Тогда номер 777 совершил величайший проступок — направился прямо к воротам концлагеря. Двое автоматчиков встретили его хмурыми взглядами.
        — Цурюк!  — негромко сказал один.
        — Цурюк!  — повторил второй.
        Теперь все прояснилось. Значит, ему разрешено ходить только по территории концлагеря. Не велика свобода, но и ею еще никто из пленных не пользовался.
        Номер 777 вернулся к своему бараку, присел у стены и прищурился на яркое солнышко. «Смешно!.. И чего это я ненавидел его? И небо… Разве они виноваты?»
        Знакомый протяжный скрип прервал его размышления. Так скрипели ворота. Маленький пленник повернул голову и увидел солдата с мешком в руке. В мешке что-то трепыхалось и ворочалось, оттопыривая грубую ткань. Солдат, насвистывая похоронную мелодию, миновал ворота и пошел к кухне.
        Кроме помойной ямы, куда сливались всякие нечистоты, поблизости не было ни одного водоема. А Загер приказал утопить щенков. Не убить, не зарыть в землю, а именно утопить. Зная крутой нрав нового начальника, солдат не посмел ослушаться. Он уже хотел направиться горной тропой к далекому водопаду, откуда доставляли в лагерь воду. Но кто-то напомнил ему о вонючей яме рядом с кухней.
        Опустив в мешок пару камней покрупнее, гитлеровец швырнул его в яму и пошел назад, по-прежнему старательно высвистывая похоронный марш. А через минуту, когда ворота закрылись за ним, к яме подошел номер 777. Среди осклизлых камней в сероватой жиже у берега копошился живой комочек. Это был единственный счастливчик, которому удалось спастись. Остальное потомство Дианы погибло.
        Пронизанный острой жалостью, номер 777 подхватил щенка, завернул его в полу куртки и помчался в барак. Здесь он вытер щенка обрывками грязного тряпья, валявшегося под нарами, и засунул маленькое дрожащее тельце за пазуху.
        — Куда же я тебя упрячу?  — шептал он, прислушиваясь к тихому посапыванию пригревшегося щенка.  — А кормить тебя чем буду, дурашка мой? Тебе ведь, небось, молоко и мясо нужно, а я забыл, какого они и цвета… Будешь есть бурду? Придут наши с работы, получат по плошке. И я получу… Будешь лакать, а?
        Снаружи долетел громкий лай, прерываемый тоскливым призывным повизгиванием. Щенок забился, заворочался. Номер 777 притих и насторожился. Он не догадался, что это мать ищет, зовет своих щенят.
        Диана подбежала к воротам, выбрала лазейку пошире и перемахнула через колючую проволоку. Часовые не препятствовали. Собака Загера могла бегать повсюду.
        Обнюхав следы солдата, который утопил щенков, Диана бросилась к яме, заскулила, тыча носом в землю, покружилась около помойки и решительно направилась к бараку. Еле ощутимый запах безошибочно вел ее к сыну.
        Когда Диана появилась между двух длинных рядов нар и радостно тявкнула, мальчонка вскрикнул, перевернулся на живот и прикрыл щенка. Собака с ходу прыгнула на нары и потянулась носом навстречу жалобному повизгиванию.
        Через минуту щенок с блаженством повис на тугом соске матери, а Диана уставилась на мальчонку умными желтоватыми глазами.
        — Твой, да?  — спросил он.  — Какая же ты мать, если у тебя детей воруют и топят в помойке?
        Диана моргнула глазами. Кожа на верхней челюсти собралась в складки и мелко задрожала. Казалось, что собака хочет произнести что-то горькое, печальное.
        — Знаю, что ты не виновата,  — продолжал мальчик.  — И я сам, как твой щенок… Только ему лучше… Ты вот к нему прибежала… нашла… А меня…
        И он заплакал, худенький маленький пленник с большим номером 777.
        Накормив и облизав щенка, Диана лапой подкатила его к мальчику и выбежала из барака. Инстинкт подсказал ей, что лучше оставить своего сына здесь.

* * *

        Тайна непонятной милости гитлеровцев к заключенному номер 777 открылась в ту ночь, когда Загер дал команду провести операцию «по пресечению первой попытки к бегству». Никакой попытки не было. Тринадцать человек, значившихся в списках под номерами 13, 113, 213 и так далее, были выведены ночью за пределы лагеря. В казармах объявили тревогу. Пленных окружили и срезали автоматными очередями.
        Загер тотчас засел за донесение и, проявив максимум фантазии, подробно описал обстоятельства предотвращенной, благодаря его бдительности, попытки к бегству. Он не пожалел своего предшественника и намекнул на то, что пленные подготовили эту «акцию» при прежнем начальстве.
        «Каково же будет вознаграждение?» — мечтательно подумал Загер, подписывая донесение.
        Пока он мечтал о будущих наградах, в углу барака собралась «центральная тройка» — три руководителя подпольной организации концлагеря. Входила в эту «тройку» и та женщина, ласковый взгляд которой запомнился мальчику номер 777. Все трое уже знали о расстреле пленных. Обсуждался не сам факт расстрела — это было слишком обычным явлением, а странная закономерность в выборе жертв и не менее странная подготовка к расправе. Раньше гитлеровцы не теряли времени на отбор обреченных и никуда их не уводили. А в ту ночь пленных по одному вызвали из разных бараков, выстроили их, вывели за ворота. И только через четверть часа раздались отдаленные выстрелы.
        — Сколько наших?  — спросила одна из женщин.
        — Только один,  — ответила седая плоскогрудая старуха.  — Остальные в организацию не входили.
        Долго молчали, обдумывая положение.
        Если бы гитлеровцы пронюхали о существовании подпольной организации, они попытались бы раскопать все до конца и не торопились бы с расстрелом. Значит, никакого провала? Случайность? Нет! Была тут какая-то закономерность. Но какая? Она открылась, когда женщины еще раз перечислили номера расстрелянных пленных.
        Старуха первая высказала догадку насчет числа тринадцать. Это было похоже на нелепую и страшную правду.
        — Вспомните про мальчонку,  — добавила она.  — Номер у него — три семерки. Счастливое число… А тринадцать — чертова дюжина.
        Сопоставив все факты, «центральная тройка» пришла к выводу, что новый начальник концлагеря решил заменить хаотическое истребление пленных системой, основанной на бессмысленном суеверии.
        На коротком ночном совещании решили использовать это в своих целях. А цель у подпольной организации была одна — взорвать строившийся завод. Все остальное уже испробовали: бежать некуда — вокруг непроходимые горы, а на тропах расставлены заставы; поднять восстание — значит, пойти на бесполезную гибель сотен людей. Оставалось погибнуть, но с пользой.
        Ясного плана у организации еще не было. В надежде на удобный случай по граммам накапливали взрывчатку. Делалось это с огромным риском — на глазах у гитлеровцев. Закладывая взрывчатку в шурфы, просверленные в скалах, женщины иногда успевали отколоть кусочек тола от желтоватой плитки, похожей на мыло. Тол лежал в тайниках организации и ждал своего часа. Здесь же хранился обрывок бикфордова шнура и один детонатор. Не хватало лишь спичек…

* * *

        Довольный ночной операцией Загер проснулся в чудесном расположении духа.
        Воспользовавшись хорошим настроением начальника, его помощник осмелился, наконец, доложить о происшествии, которое вот уже два дня никому не давало покоя.
        — Господин майор!  — вкрадчиво начал помощник, заранее обдумав каждое слово.  — Осмелюсь доложить, что сама судьба вмешалась в ваши приказанья. Щенки Дианы были утоплены, но один из них спасся каким-то чудом. Как прикажете поступить с ним?
        — Что значит спасся чудом?  — спросил Загер.
        — Чудо заключается в том, что он оказался живым и невредимым у номера семьсот семьдесят семь. Диана бегает в барак, чтобы подкармливать своего щенка.
        Загер нахмурился, но взгляд его упал на подготовленное к отправке в Берлин донесение об удачном «предотвращении побега», и хорошее настроение вернулось к нему. Он выдвинул из стола ящик с картотекой примет, вынул пачку карточек на букву «Ч» и перебрал их. Одну карточку он отложил и, просмотрев остальные, вслух прочитал ее.
        — Чудом спасшийся да не погибнет от руки твоей, дабы она не отсохла… Вот вам ответ!
        Офицер вытянулся.
        — Еще один вопрос, господин майор! Уточните, пожалуйста, режим для номера семьсот семьдесят семь.
        — Общий… Но никаких случайностей! Сохранить до особого распоряжения.
        На другой день мальчонку выгнали на работу вместе со всеми пленными. Придя на дорогу, он взялся за корзину, но гитлеровец, который обычно запаливал шнуры, выбил корзину из его рук и объяснил:
        — Поджигайт!.. Пиф-паф!..
        Первый шнур они запалили вместе. Когда с легким шипением загорелся фитиль и голубоватый дымок побежал к заряду, гитлеровец схватил маленького пленника за шею и поволок его в укрытие.
        Дрогнула земля. По железному перекрытию щели отбарабанили осколки. Солдат вытолкнул мальчонку из укрытия и приказал сидеть у дороги до следующего взрыва.
        Второй шнур номер 777 поджег самостоятельно. Для этого он получил у солдата пустой коробок и одну-единственную спичку.
        Так прошел весь день. Раздавался свисток, мальчик брал у гитлеровца спичку и, подгоняемый напутственным рычанием: «Шнелль!» — направлялся к скале, начиненной взрывчаткой, поджигал шнур и бежал к щели. Работа для него стала не такой тяжелой, как раньше, и безопасной. Но он не думал о себе. Чиркнув спичку, он всякий раз оглядывался на разбегавшихся пленных. Ради них он затягивал время и только после третьего или четвертого окрика «Шнелль!» подносил огонь к шнуру.
        Во время одной из таких затяжек, дававшей пленным лишние секунды, гитлеровец взревел и пустил длинную очередь. Номер 777 присел, услышав над собой свист пуль, зажженная спичка потухла. Мальчонка растерянно потер ее о коробок, посмотрел через плечо на гитлеровца и показал ему погасшую спичку. Солдат подскочил к нему, обшарил карманы, озверело дернул его за ухо и сунул ему новую спичку.
        — Зажигайт!
        После этого взрыва был довольно большой перерыв — пленные подбирали и уносили разбросанные по дороге осколки. Номер 777 сидел рядом со щелью и радовался. В этот день никто из пленных не пострадал от взрывов. Мальчонке казалось, что их спасла его хитрость.
        Он не ошибся. Отвоеванные им секунды давали возможность подальше убежать от града камней. Но такая помощь не могла продолжаться бесконечно.
        Женщины из «центральной тройки» понимающе переглянулись. Одна из них, сгребая лопатой раздробленный взрывом известняк, приблизилась к мальчонке. И снова он увидел знакомые ласковые глаза.
        — Прекрати!  — шепнула она.  — Поджигай немедля!.. Будем возвращаться — пристройся ко мне…
        Возвращались на закате.
        Номер 777 сначала шел сзади женщины, но потом кто-то легонько подтолкнул его в спину и он очутился в одном ряду с ней.
        На горы опускался вечер. Голубая дымка окутывала вершины. Сгущались тени в ущельях. Миром и безмятежной красотой веяло от каждого камня. Природа собиралась отдыхать. Ей не было дела ни до войны, ни до людских страданий и забот. Ее не смущало громыхание башмаков с деревянной подошвой, не волновал вид многоликой и уныло-однообразной толпы пленных, растянувшихся в длинную серую колонну.
        «Д-р-р-р»,  — в разнобой гремели подошвы.
        — Шнелль!  — то и дело выкрикивали гитлеровцы.
        «Д-р-р-р!» — раздраженно отвечали подошвы.
        — Сынок,  — тихо проговорила женщина.  — Ты так и не сказал, как тебя зовут?
        — Звали Федькой…
        Давно у номера 777 не было нужды произносить вслух свое имя. Оно поразило его, как отголосок далекого счастливого прошлого.
        — Не звали, а зовут!  — возразила женщина.  — Федя, ты должен достать мне хотя бы одну спичку.
        О том, как использовать преимущества номера 777, «центральная тройка» условилась во время ночной встречи. Предполагалось осторожно переговорить с мальчиком и, если он окажется подходящим, дать ему какое-нибудь задание. Когда гитлеровцы поручили ему поджигать шнуры, женщины решили с его помощью раздобыть спички.
        — Ты должен,  — шептала женщина под дробный стук деревянных подошв,  — не раздражать солдат, выполнять их приказания, пока спичка не будет у тебя в руках и пока ты не передашь ее мне.
        Феде очень хотелось узнать, зачем понадобилась спичка, но он чувствовал, что лучше не спрашивать об этом.
        — Достану!  — ответил Федя.
        — А если попадешься?
        — Умру…
        — Поклянись!
        — Честное пионерское!
        — Ты пионер?
        — Был…  — сказал Федя и вдруг добавил: — И есть! «Д-р-р-р!» — гремели подошвы пленных.
        — Шнелль! Шнелль!  — покрикивали гитлеровцы.
        Федя раньше других вбежал в барак. Там было уже темно. Нетерпеливыми руками обшарил он свои нары и, почувствовав прикосновение холодного влажного носа, сгреб щенка и прижал его к лицу.
        — Мохнатка мой! Мы еще поживем!..
        Щенок тыркался носом в его щеки, в уши, норовил забраться под куртку. Так они и заснули, два малыша.

* * *

        Достать спички никак не удавалось. Проходил день за днем. Федя придумывал десятки способов завладеть хотя бы одной спичинкой, но все было напрасно. Гитлеровец неотступно следил за ним. А вскоре и вообще возможность добыть спички пропала. В укрытии фашистов появилась небольшая динамо-машина. Теперь Федю заставляли не поджигать шнур, а соединять провода. Детонатор срабатывал от электрической искры.
        «Центральная тройка» еще раз обсудила положение. Женщины отказались от своего прежнего намерения вовлечь Федю в подпольную организацию. И не потому, что сомневались в нем. Все они считали себя смертниками, а у номера 777 была крохотная надежда выжить. Незачем подвергать его опасности, тем более, что с появлением динамо-машины он уже не мог принести пользы.
        Но Федя не знал об этом решении. Днем и ночью думал он о задании. Он бредил спичками, разговаривал о них с Мохнаткой, играл с ним в спички. В кармане у Феди сохранилось несколько обгоревших спичинок и одна совсем целая, только без серной головки. Он раскидывал их по нарам и приказывал Мохнатке:
        — Пи!
        Щенок не понимал это законспирированное слово «спички». Но Федя настойчиво каждое утро и каждый вечер повторял занятия со щенком. И тот постепенно привык к такой игре — стал довольно охотно подбирать раскиданные спичинки.
        Потом в словаре маленького дрессировщика появилось новое словечко — «цепи», то есть целая спичка. Он разбрасывал все спички и шептал Мохнатке на ухо:
        — Це-пи! Це-пи!
        Ему хотелось, чтобы щенок принес негорелую спичку. Но эту премудрость Мохнатка никак не мог осилить. Зато Диана быстро поняла мальчонку. По утрам, до того как гитлеровцы поднимали пленных, она прибегала в барак кормить щенка. И Федя, и Мохнатка просыпались от прикосновения ее ласкового шершавого языка. Когда щенок наедался, Федя начинал с ним очередной урок. Диана наблюдала.
        — Це-пи!  — говорил Федя и подносил к носу Мохнатки необгоревшую спичку.
        — Це-пи!  — повторял он и разбрасывал спички по нарам.
        Щенок подхватывал первую попавшуюся спичку и тянул морду к Феде.
        — Нет!
        Мальчонка недовольно качал головой. Волновалась и подрагивала губами Диана. Однажды она удивила Федю своей сообразительностью. Оттолкнув носом Мохнатку, она сама подобрала негорелую спичку и выплюнула ее на колени мальчонке.
        Охваченный радостным трепетом, Федя даже забыл приласкать собаку. Он несколько раз заставил Диану найти и принести негорелую спичку. Потом он спрятал спички в карман, указал собаке на дверь барака и шепнул горячим взволнованным голосом:
        — Це-пи, милая! Це-пи!..
        Диана посмотрела на него, соскочила с нар, открыла лапой дверь и пропала.
        В то утро Федя не дождался возвращения собаки. Вскоре послышалась зычная команда и пленных погнали на дорогу.
        То же самое повторилось и на следующее утро и еще два раза. Диана послушно уходила из барака, но спичек не приносила.
        На пятый день Федя уже перестал надеяться, но все же послал собаку, прошептав ей, как заклинанье, свое короткое «Це-пи!» Диана вернулась с коробком в зубах.
        Федя так обрадовался, что поцеловал собаку в шершавый холодный нос.
        В тот же день спички очутились в тайнике подпольной организации рядом с толом и обрывками бикфордова шнура. Теперь у пленных было готовое к действию оружие.
        «Центральная тройка» наладила связь с заключенными соседнего концлагеря, которые выполняли работы внутри туннеля. Сведения, полученные оттуда, были неутешительны. Для тех, кто работал под землей и ближе соприкасался с секретами строившегося завода, фашисты установили еще более зверский режим. Их бараки стояли в глубоком ущелье, над которым нависала каменная громада скалы. От пленных даже не считали нужным скрывать, что по окончании работ скалу подорвут и все они вместе с бараками будут погребены под обвалом.
        И все же «центральной тройке» удалось узнать то, ради чего, собственно, и была с таким трудом налажена связь. Основной запас взрывчатки, которая шла на строительство дороги и другие подрывные работы, был сосредоточен в каземате в десяти метрах от входа в туннель. Каземат был двойной: в передней части, отгороженной от туннеля железной решеткой, постоянно дежурили два автоматчика, а дальше виднелась бронированная дверь. За ней и хранились взрывчатые вещества. По общему мнению, добраться до них не представлялось никакой возможности.
        Накопленного пленными тола не хватило бы даже на то, чтобы обрушить туннель. Но если с помощью этого тола подорвать основной запас взрывчатки, то завод заработал бы не скоро. И «центральная тройка» решила искать подступы к подземному каземату.
        Одновременно с этим в соседний концлагерь передали запрос: как быть, если подвернется случай подорвать завод днем, во время работы? Иными словами,  — готовы ли пленные умереть от руки своих же товарищей? Ответ пришел через неделю. На клочке бумаги виднелась нацарапанная углем надпись: «Вызываем огонь на себя. Хоть сегодня. Координаты известны. Смерть фашистам».
        Федя так и не был посвящен в тайны подпольной организации. Его оберегали. Но он чувствовал, что находится в центре каких-то больших событий.
        Ведь не случайно потребовались спички! Он догадался, что они нужны для поджигания шнура. А раз есть шнур,  — имеется и тол! И Федя мечтал о том часе, когда ненавистная казарма с гитлеровцами взлетит на воздух. Он был уверен, что подорвут именно казарму. «Только бы Дианы там не было!» — думал он и старался подольше удерживать собаку в бараке.
        А Мохнатка рос с каждым днем. Он уже научился выполнять многие приказания своего маленького хозяина: бежал туда, куда указывал ему Федя, ложился, сторожил плошку с жидкой бурдой, по команде «Ма!» несся к Диане. Уходя утром на работу, Федя внушительно говорил Мохнатке:
        — Остаешься один. Не балуй! Лежать!
        Мохнатка послушно укладывался на нарах, протянув голову между передних лап, и замирал. В такой позе и заставал его Федя, вернувшись вечером. Вставал ли Мохнатка в течение четырнадцати часов или спал все это время,  — оставалось тайной. Но скорее всего щепок не скучал днем. К приходу Феди он всегда был сыт, а однажды на нарах оказалась обглоданная кость. Диана ли принесла ее или сам Мохнатка раздобыл себе лакомый кусочек,  — никто не знал.
        За пределы концлагеря Мохнатка попал на четвертый месяц жизни.
        Федя давно подумывал забрать его с собой на дорогу, но не решался: боялся, что гитлеровцы пристрелят или отнимут собаку. Желание не расставаться с другом победило осторожность. Федю успокаивало одно соображение: лагерная охрана давно знала о щенке и не трогала его. Так Мохнатка появился в колонне пленных.
        В тот день произошло еще одно событие. С севера, куда прокладывали дорогу, донеслась канонада. У многих дрогнули сердца от острой радости. О положении на фронте до концлагеря доходили весьма смутные и путаные слухи. Фронт казался недосягаемо далекой линией, до которой много тысяч километров. И все же сердца радостно забились: «А вдруг!» Глаза обратились в сторону охранников. Пленные хотели по их лицам определить, что означают эти звуки. Гитлеровцы были спокойны. По отдельным словам, которыми они обменялись, пленные поняли, что это не канонада, а отзвук взрывных работ. Дорогу прокладывали с двух сторон.
        К осени два отрезка горной автострады соединились.
        В полдень по новой дороге проехало начальство. В третьей машине сидел Загер. Над бортом торчала голова Дианы.
        Мохнатка, который вместе с пленными стоял на обочине дороги, весело тявкнул и рванулся к машине.
        — Лежать!  — испуганно крикнул Федя.
        Щенок замер, нервно подергивая хвостом. А Диана только повела головой и промчалась на машине мимо.
        Федя не придал значения этому случаю. Но порыв Мохнатки был замечен другими пленными. Женщины из «центральной тройки» переглянулись.
        Получилось так, что, возвращаясь в концлагерь, номер 777 опять оказался рядом со знакомой женщиной.
        — Федя,  — не глядя на него, проговорила она.  — Что бы ты сделал, если бы тебе дали заряженный автомат?
        Федя вздрогнул.
        — Где он?
        Женщина не ответила, и тогда мальчик с наивной детской убежденностью выпалил:
        — Я бы перестрелял всех фашистов!
        — Их много… тебя бы обязательно убили, маленький!
        — Пускай! Все равно я бы стрелял до конца!.. Только вы это так говорите… Испытываете…
        — Нет, не так!  — ответила женщина.  — Послушай меня внимательно и пойми… Я — женщина. Я должна давать жизнь детям, кормить их, одевать, умывать, расчесывать ваши волосенки, утирать вам носы, растить вас… Это я и делала, пока не попала сюда. Здесь нет жизни. Здесь смерть кругом! Ее будут делать на этом заводе. И она полетит отсюда к нам — на Родину, если мы не помешаем… Мы должны помешать! Ради этого мне, женщине, приходится посылать тебя на смерть.
        — Что я должен делать?  — спросил Федя.
        Пока колонна пленных добиралась до концлагеря, Федя узнал все, что предстояло ему сделать.
        В бараке он забрался на нары, обнял в темноте Мохнатку и зашептал ему на ухо, не чувствуя побежавших по щекам слез:
        — Можешь кусить меня! Ну, куси! Со всей силы! До самой кости! Только не думай, что я нарочно… Я говорил,  — лучше сам пойду… И пошел бы! Да не пройти туда никому! Один ты сможешь!..
        Мохнатка слизывал со щек Феди соленые слезы и беззаботно пощелкивал зубами, мягко хватая его за пальцы.
        Когда барак заснул, Федя вытряс из кармана кучу мелких камешков, оторвал рукав от своей рубашки, ссыпал в него камешки, связал концы рукава и натянул этот хомут на шею щенка.
        — Приучайся!..

* * *

        С открытием дороги дел у Загера добавилось. На завод часто стало наведываться высокое начальство. Приходилось встречать приезжих и сопровождать до конца туннеля. Там, у решетчатых железных ворот гостей принимал начальник строительства. А Загер возвращался назад. В этих поездках с ним всегда была Диана.
        На дороге заканчивались последние работы. Загер несколько ночей подряд наблюдал небо и сравнивал расположение звезд и планет с картами астрологического справочника. Он готовился к переезду и пытался узнать, что предстоит ему в будущем.
        Готовилась к отъезду и лагерная охрана. Гитлеровцы знали, что концлагерь ликвидируется. Все уже было подготовлено к этому. Предполагалось пленных, работавших на строительстве дороги, перегнать в соседний концлагерь, расположенный в ущелье. Скала, нависавшая над бараками, давно была начинена взрывчаткой. Ждали приказа из Берлина.
        Встречая офицеров генштаба и представителей различных военных ведомств, Загер каждый раз ожидал, что получит от кого-нибудь из них секретный пакет с последней командой. Но пакет задерживался, и это раздражало Загера.
        После проводов очередного гостя до решетчатых ворот в подземелье начальник концлагеря, покусывая губы, торопился к выходу из туннеля. Здесь его ждала машина. Он садился рядом с шофером, Диана прыгала на заднее сиденье, и раздосадованный Загер уезжал изучать свои гороскопы.
        Однажды в машине задурил мотор. Занял место Загер, уселась Диана, и мотор не заводился. Выругавшись по поводу свеч, шофер выскочил и подмял капот.
        В это время раздались пронзительные свистки. Пленные, работавшие невдалеке от жерла туннеля, бросились прочь с дороги. Из-за поворота выехали две машины с предостерегающими знаками. Они везли взрывчатку.
        Это был тот момент, которого так долго ждали пленные.
        Укрывшись на склоне за кучу щебня, одна из женщин присела и вытащила из-под рваной кофтенки тот самый рукав от Фединой рубашки, который он когда-то наполнил камешками и надел на шею своему другу. К женщине подскочил Федя, подозвал Мохнатку. Тот не сопротивлялся — привычно подставил голову под хомут, в котором теперь лежали не камешки, а куски тола.
        Вспыхнула спичка. Услышав повелительное: «Ма! Ма!» — Мохнатка побежал к Диане, которую он давно заприметил у входа в туннель.
        Неудобный груз оттягивал голову книзу. Дымящийся шнур волочился сзади по земле. Но Мохнатка весело скакал по дороге вровень со второй машиной.
        Гитлеровцы, охранявшие пленных, увидели его и заметили на шее странный тряпичный узел. Пока они раздумывали и удивлялись, машины со взрывчаткой и Мохнатка с тяжелым ошейником миновали их.
        Первый почувствовал какое-то смутное беспокойство Загер.
        — Скоро?  — зло окликнул он шофера, не спуская глаз с приближающихся машин и скачущего рядом с ними мохнатого комка. Потом рысьи глаза Загера приметили дымок, вившийся сзади собаки. А еще через секунду, холодея от ужаса, он вскочил, выхватил парабеллум и с лихорадочной поспешностью стал стрелять в Мохнатку.
        Водитель передней машины прокричал что-то Загеру и, газанув, въехал в туннель. Вторая машина остановилась у входа.
        — Взрывчатка!  — испуганно заорал шофер, приоткрыв дверцу кабины.  — Взрывчатку везем!
        А Загер все стрелял, белый, обезумевший от страха. Одна из пуль царапнула Мохнатку. Он жалобно взвизгнул. Диана коротко гавкнула в ответ и бросилась сзади на плечи Загера. Сцепились и замелькали в машине два тела. Но тут земля дрогнула, у входа взметнулся смерч. Его смяло огромным языком пламени, которое вырвалось из туннеля. А затем от еще более мощного удара качнулись скалы. Гора, в которой строился секретный завод, раскололась, раздалась и с грохотом осела вниз, засыпав и туннель, и дорогу. И долго еще средь скал и ущелий гремело эхо.

        Тайна синих бумажек

        Миша Топорков возвращался из деревни в родной город. Вез килограммов шесть муки, выпрошенной у дальних родственников. Радостно прислушиваясь к перестукиванию вагонных колес, Миша представлял, каким теплом засветятся глаза матери, когда она увидит его целым и невредимым, да еще и с мукой! «А боялась отпускать!  — подумал он.  — Да я любого фашиста обведу!» И вспомнилось ему, как он полз по канавам, обходя стороной заставы, как врал полицаям, что живет в соседней деревне, как прятал от завистливых глаз мешок с мукой.
        Сейчас этот драгоценный мешок лежал у всех на виду. Миша небрежно упирался в него грязным рваным ботинком. Ни один человек не мог заподозрить, что на заплеванном полу вагона под ногами у худого, замурзанного мальчика валяется такое сокровище.
        Проезд по этому маршруту считался свободным, билет у Миши был, и он не очень опасался контролеров и эсэсовцев, которые почти на каждой остановке заглядывали в вагон.
        В семи километрах от города поезд остановился у зловеще красного глаза светофора, потом попятился и вполз задом в тупик.
        Пассажиры заволновались. Неожиданная остановка ничего хорошего не предвещала. Фашисты могли устроить облаву и погнать всех на какую-нибудь срочную работу или даже отправить в этом же составе в Германию. Не то еще бывало в годы «нового порядка», принесенного гитлеровцами.
        Миша был решительным пареньком. Он не стал дожидаться и выяснять причину остановки. Подхватив мешок, он проскользнул в тамбур, спрыгнул на насыпь и, не оглядываясь, скатился по откосу в густой березняк, зеленым морем разлившийся вдоль железнодорожного полотна.
        Пробежав метров триста, Миша достиг кромки старого леса и залег в яму у вывороченной с корнем сосны. Спрятался он инстинктивно. Эта привычка выработалась в нем за два года жизни в оккупированном фашистами городе. Не успел Миша отдышаться, как из-за деревьев показался мужчина с корзинкой. Миша не удивился. Летом грибы были основной пищей многих жителей опустошенного города.
        Мужчина шел прямо к упавшей сосне. Еще секунда — и он бы увидел мальчонку. Но справа раздался легкий треск, который отвлек внимание грибника. Из кустов вышел второй мужчина — тоже с корзинкой. Они посмотрели друг на друга. Первый спросил:
        — Как дела, приятель?
        — Плохо!  — ответил второй.  — Грибы как корова языком слизала!
        — У меня не лучше… Есть закурить?
        — Найдется самосад.
        Они присели на ствол сосны. Миша услышал, как чиркнула спичка. Затем без всякого перехода один из мужчин заговорил быстро, но довольно тихо:
        — Никаких заданий пока не будет. Продолжайте работать в госпитале. Человек вы новый — Самсон приказал акклиматизироваться, врасти, корни пустить — и крепкие, чтобы ни одна свинья не подкопалась! Документы у вас добротные — никаких проверок не бойтесь. Для связи даем вам две урны: одна на углу Первомайской и Белой, вторая — в сквере напротив ресторана «Летний». Бумага синяя. Бросать в семь утра. За грибами приходите сюда седьмого и двадцать второго числа каждого месяца. Если потребуется, вас встретят или оставят записку в корнях этой сосны. Не торопитесь. В ближайшие недели от вас ничего не ждем. Но, если узнаете что-либо важное,  — почтовый ящик в урне всегда работает. Ясно?
        — Да.
        — Все запомнили?.. Повторите.
        — Две урны: в сквере напротив ресторана «Летний» и на углу Первомайской и Белой. Бумага синяя. Бросать в семь утра. Седьмого и двадцать второго приходить сюда за грибами.
        — Правильно. Теперь я тронусь, а вы уйдете через десять минут. Покурите пока… Ни пуха!..
        Миша слышал весь разговор. Его охватило непонятное чувство: не то восторг, не то страх. Сначала ему стало жарко, а потом бросило в холод, точно ледяным ветром дохнуло на него от подслушанной тайны.
        Случай давал ему то, чего он так долго добивался.
        В городе знали, что где-то в лесу существует партизанский отряд. Было известно, что командира зовут Самсоном, что партизаны нередко появляются в городе. Сам Миша два раза находил листовки, разбросанные партизанскими разведчиками.
        Но что листовки! Мише и трем его бывшим одноклассникам хотелось увидеть живых партизан. И не только увидеть, но и сказать… Они знали, что сказать! У ребят была подготовлена речь, убедительная и короткая. Миша помнил ее наизусть: «Мы — пионеры шестого класса двенадцатой школы — просим командира товарища Самсона дать нам боевое задание. Клянемся выполнить его или умереть!» Миша твердо верил, что, выслушав такую речь, партизаны обязательно примут их в отряд.
        Но вот встреча произошла — Миша увидел партизан и… растерялся. Конечно, он мог подняться и заговорить с тем мужчиной, который все еще сидел на сосне. Но как он встретит появившегося из-за сосны мальчонку? Что предпримет, когда узнает, что тайна подслушана? «Прикончит, как шпиона,  — и правильно сделает!  — подумал Миша.  — Я бы поступил так же!»
        Время шло, а Миша так и не смог ни на что решиться. Но вот хрустнула ветка — мужчина встал. Скрипнула корзинка. Послышались удаляющиеся шаги. Через минуту все будет кончено. «Проворонить такой момент!» Эта обжигающая мысль заставила Мишу забыть все страхи и опасения. Он вскочил, вскинул мешок на плечо и, заметив мелькнувшую между деревьев спину, хотел броситься за человеком. Но громкий, ненавистный, лающий голос окликнул его:
        — Стой! Стой-стой!
        К сосне шел высокий солдат. Красноватые пьяные глаза ощупали Мишу и остановились на мешке.
        — Что?  — спросил фашист.  — Масло? Яйки?
        Он потянулся к мешку. Миша увернулся. Вместо мешка солдат поймал мальчонку за плечо, затем пальцы соскользнули к локтю и ловко завернули Мишину руку за спину. От нестерпимой боли Миша закричал пронзительно и тонко, совсем по-детски. А солдат все выше и выше задирал его руку. Миша пригнулся лицом к самой земле и, теряя сознание, увидел перед собой чьи-то ноги.
        — Чего вы хотите от него?  — спросил спокойный голос.
        Боль сразу утихла — фашист отпустил Мишу, и мальчик медленно выпрямился. Перед глазами таяли разноцветные круги. Миша узнал мужчину с корзинкой.
        — Что вы хотите?  — повторил свой вопрос мужчина.
        — Кто ви есть?  — заорал солдат.
        — Я врач офицерского госпиталя.
        Мужчина полез во внутренний карман пиджака за документами.
        Если бы солдат не был пьян, эти слова, а тем более, документы, подействовали бы на него: с врачом офицерского госпиталя следовало считаться, пусть врач даже русский. Но хмель лишил гитлеровца остатков разума. Солдат воспользовался удобным моментом и ударил мужчину ножом в левый бок. Врач покачнулся и стал оседать. Колени его подгибались. Но он выпрямился с коротким стоном и всем телом обрушился на фашиста. Оба упали, сцепившись в клубок. Корзинка отлетела в сторону. После секундной борьбы солдат обмяк, вытянулся.
        Мужчина тяжело перевалился на правый бок. Миша увидел прорезь в его пиджаке и кровь.
        — Вы ранены?  — спросил он и сразу же почувствовал всю нелепость своего вопроса.
        Мужчина застонал. Приоткрыл глаза.
        — Беги…  — услышал Миша, и все в нем перевернулось. Только сейчас он полностью пришел в себя.
        — Нет!  — почти крикнул он.  — Нет! Я вас не оставлю!
        — Беги!  — повторил мужчина.  — Я врач… Я знаю… Никто уж мне… Минуты остались…
        — Нет!  — вырвалось со слезами у Миши.
        — Беги…  — в третий раз сказал мужчина.  — Помни на случай… Я врач… Кудинов…
        — Никакой вы не врач!  — в отчаянии произнес Миша и склонившись к его уху, прошептал: — Вы партизан!

* * *

        Всех людей Миша делил на две группы: свои и фашисты. Фашистов он ненавидел. К своим, к советским людям без всякого исключения, относился с полным доверием. По его глубокому убеждению, между своими не должно быть тайн. И все же на этот раз Миша даже матери не рассказал о трагедии, в которой он участвовал.
        Три дня хранил он тайну, обдумывал все, что произошло в лесу. Он повзрослел за эти дни, осунулся еще больше. Его взгляд утратил остатки детской непосредственности — стал твердым и злым.
        На четвертый день он встретился со своими друзьями. Мальчишки сразу заметили в нем перемену.
        Разговор произошел на пустыре за рынком. Вначале Миша хотел только намекнуть на тайну. Но, посмотрев на друзей, он почувствовал стыд. Как можно не доверять им? Он вспомнил торжественный день, когда их вместе принимали в пионеры.
        Прошло два года, а они так и не переступили порог шестого класса. Фашисты заняли школу под офицерский госпиталь. Из учителей в городе никого не осталось. Да и бывших одноклассников раз-два — и обчелся! Только и есть, что вот эти трое. Сидели они на груде битого кирпича, голодные, подавленные. А в глазах — крохотная искорка надежды на что-то чудесное. Разве устоишь перед такими глазами?
        И Миша по-честному, ничего не скрывая и не приукрашивая, рассказал им о недавних событиях.
        Ребята не видели трагической смерти человека, который спас Мишу. Поэтому в первую очередь они подумали о том, что наконец-то сбываются их мечты: у них появилась возможность встретиться с партизанами.
        — Слушай!  — прерывисто дыша от возбуждения, сказал Славик Семенов.  — Значит, если мы придем в лес к той сосне седьмого августа, то найдем там кого-нибудь из партизан?
        У Миши перед глазами стояла страшная картина гибели врача Кудинова. И Миша заботился только об одном,  — как сообщить в отряд о смерти разведчика.
        — Не знаю,  — ответил Миша.  — Может, и найдем. Только я бы сделал так: бросил бы в урну письмо на синей бумаге. Пусть всё узнают!
        — Э-э! Нет!  — возразил Славик.  — Тогда к сосне никто не придет и мы останемся опять ни с чем!
        — А ты понимаешь, что произойдет, если мы не сообщим?  — загорячился Миша.  — В отряде будут ждать секретных сведений, а они так и не придут. Что там подумают? «Предатель Кудинов и трус!»
        — Спорите вы зря!
        Эти веские слова произнес Гена Рубчиков. Когда-то в школе его дразнили логиком. Учителя часто ставили его в пример другим и говорили, что ответы Рубчикова отличаются удивительной для пятиклассника логичностью.
        — Совершенно зря!  — повторил Гена.  — Идти к сосне глупо: к нам все равно никто не подойдет. Кто мы такие? Кто нас знает? Увидят и не подойдут! Посылать письмо тоже не умно: у партизан без этого хлопот хватает, а им придется подыскивать нового человека. Я предлагаю заменить разведчика и выполнить задание. Вместо одного погибшего разведчика партизаны получат четырех!
        Предложение Гены показалось настолько правильным и таким заманчивым, что даже Миша не стал возражать. Один Гоша Зябликов — болезненный паренек с голубыми печальными глазами, обведенными густой синевой — согласился не сразу.
        — Чтобы выполнить задание, надо его знать,  — сказал он.  — А что нужно партизанам,  — мы не знаем.
        — А вот что!  — ответил Гена и стал объяснять, да так, будто заранее обдумал этот вопрос.

* * *

        Александр Гаврилович, прозванный партизанами Самсоном, был очень осторожным человеком. Обычно большая физическая сила не уживается с осторожностью. А в нем и то, и другое находилось в прочном, нерасторжимом сочетании.
        Первая весточка, присланная Кудиновым из города, привела Самсона в ярость. Во-первых, бумага была не синяя, а белая. Правда, прежде чем писать на ней, ее основательно заштриховали бледно-синим карандашом. И все же это было грубое нарушение условий. Связная — дворничиха Дарья с Первомайской улицы — могла не взять такую бумагу. Яркий синий цвет был нужен для того, чтобы не копаться долго в грязи. Высыпал мусор из урны — и сразу увидишь, есть ли что-нибудь синее.
        Во-вторых,  — размер листа. Слишком неосторожно использовать для секретной записки целый лист из тетради.
        И, в-третьих,  — сам текст. Вопреки здравому смыслу, он не был зашифрован. Прочитав его, Самсон выругался и потер ладонью могучий, обросший седой щетиной затылок. Вот что там было написано крупным ученическим почерком: «Донесение № 1. В эту среду из города повезут бомбы на поезде. Вагоны с красными крестами, будто идет санитарный состав. А во вторник с утра генерал Клюгер на машине будет делать объезд местных гарнизонов. Говорят, начнет со станции Бурино. Обязательно приходите 7 августа. Хотим, чтобы пришел сам товарищ Самсон, если он сможет. Кудинов».
        Много секретных донесений читал Самсон, но такое впервые попало в его руки. Он еще раз перечитал записку и припомнил все, что знал о Кудинове.
        Настоящая фамилия врача была Алтуфьев. Фашисты заставили его работать в концлагере. Несмотря на усиленную охрану и постоянную слежку, врач сумел наладить связь с ближайшим партизанским отрядом и организовал два побега из лагеря. Благодаря Алтуфьеву сорок пять пленных влились в партизанский отряд.
        Гитлеровцы стали подозревать врача. Тогда партизаны снабдили Алтуфьева документами на имя Кудинова, шифром для связи и перебросили в другой город, сообщив об этом Самсону.
        Кудинов устроился на работу в офицерском госпитале и вскоре был вызван на встречу с представителем нового партизанского отряда. Связной Самсона передал ему необходимые распоряжения. И вот на столе в землянке командира первое донесение, подписанное Кудиновым.
        Эта подпись, вернее с усердием выведенная фамилия, совершенно сбивала Самсона с толку.
        — Ведь надо же додуматься до такого!..  — гремел он, тяжело топая по землянке.  — Идиот он, что ли?
        Начальник штаба, уже читавший записку, категорически заявил:
        — Провокация, Александр Гаврилович!
        — Провокация?  — переспросил Самсон.  — Самый последний эсэсовец так грубо не работает! Пожалуйста — приглашает меня на встречу! И не приглашает, а приглашают! Заметь, как пишут: «Хотим, чтобы пришел сам товарищ Самсон». «Хотим», а не хочу! Сколько же их там! И кто это хочет? И не подписывается, а аккуратно выводит фамилию, чтобы, не дай бог, мы не спутали!
        После короткого раздумья Самсон спросил:
        — Как думаешь, не болен ли Кудинов? В концлагере свихнуться недолго. После пережитых ужасов впал в ребячество, а мы голову ломаем!
        Начальник штаба с сомнением покачал головой.
        — Я лично считаю, что записка — чистая провокация. Надо дать задание в городе — проверить Кудинова, а пока всякую связь с ним прекратить.
        — Все это так,  — согласился Самсон.  — Но, видишь, беда-то какая: завтра вторник. Проверить не успеем… А вдруг этот самый Клюгер действительно поедет на машине в Бурино? Шоссейка там по лесу петляет… Удобно… Прозеваем — волосы на себе будем рвать!
        — Не узна? тебя, Александр Гаврилович!  — вспылил начальник штаба.  — В засаду попадем!
        — Зачем в засаду? Пощупаем предварительно, понюхаем — не попадем!.. А проверку Кудинова организуй. Особенно предупреди Дарью: если известен почтовый ящик, то не трудно поймать и почтальона. А теперь скажу тебе по совести: чует сердце,  — писал не враг. Доказать не могу, а чую!
        Во вторник через заставы лесного партизанского лагеря к штабу проследовала необычная процессия. Впереди шли пять автоматчиков в зеленых маскировочных халатах. За ними куцая лошаденка весело тащила двуколку. В ней сидели двое: старик партизан с благообразной седой бородой и фашистский генерал в разодранной шинели. Одна нога у него была босая, перевязанная повыше щиколотки белым чистым бинтом.
        Когда двуколку потряхивало на буграх и корнях лесной тропы, генерал кривил тонкие губы и приподнимал раненую ногу, а возница с седой бородой придерживал ходкую лошаденку и, любезно улыбаясь, говорил генералу:
        — А зачем в бега пустился? Видишь: капут пришел — и сиди, не рыпайся! А то ишь,  — драпанул! Вот и пришлось подстрелить.
        Одному из автоматчиков не понравился тон возницы.
        — Ты еще извинись перед ним за беспокойство!  — проворчал он.
        — Отсталый ты человек!  — ответил старик.  — Теперь генерал — наше имущество. От него с нонешнего дня, кроме пользы, никакого вреда не будет. Мертвый фашист лучше живого, а пленный — лучше мертвого!
        Автоматчики заулыбались. Напряжение короткой схватки с охраной генерала постепенно проходило. Потерь у партизан не было. И когда за деревьями показались первые землянки, лица конвоиров совсем разгладились.
        После предварительного допроса генерала Клюгера Самсон остался вдвоем с начальником штаба.
        — Ну, так что, товарищ начальник штаба?  — скрывая довольную улыбку, спросил Самсон.  — Будем разрабатывать план операции на завтра? Если я не ошибаюсь, завтра — среда?
        Начальник штаба ответил не сразу. Самсон не торопил его. Он и сам еще не решил этот вопрос…
        Подготовляя налет на Клюгера, партизаны рисковали немногим. Они хорошо прочесали лес вдоль шоссе на станцию Бурино, удостоверились, что засады нет. Отряд в пять человек оседлал дорогу и ждал появления генеральской машины. В худшем случае Клюгер мог не появиться и партизаны потеряли бы даром день. С этим можно было мириться.
        Другое дело — операция на железной дороге. Здесь риск был несравнимо больший.
        — Что ж,  — со вздохом сказал наконец начальник штаба,  — Клюгер — веское доказательство. Вероятно, сведения не ложные…
        Вечером Самсону принесли два новых сообщения. Оба были из города. Начальник штаба с каменным лицом положил их на стол перед командиром отряда.
        Самсон, не читая, посмотрел на начальника штаба.
        — Есть ясность?
        — А ты почитай!  — хмуро ответил начальник штаба.
        Первое шифрованное сообщение прислал человек, которому поручили проверить Кудинова. Самсон прочитал: «В госпитале ходят слухи, что врач Кудинов пошел за грибами, ввязался в драку с подвыпившим солдатом и был убит. Его труп обнаружен 23 июля недалеко от железнодорожного полотна в семи километрах южнее города. Там же лежал задушенный гитлеровец. Попутно стало известно, что из госпиталя срочно выписывают всех легко раненных офицеров. Что-то готовится».
        Второе сообщение, написанное знакомым детским почерком на синей бумажке, отклеенной от большого спичечного коробка, гласило: «Донесение № 2. Из офицерского госпиталя гонят всех залеченных фашистов. Говорят,  — их срочно отправят на фронт. Больше ничего интересного нету. Не забудьте про седьмое число. Кудинов».
        — Может быть, отменим завтрашнюю операцию?  — спросил начальник штаба.
        Самсон хлопнул широченной ладонью по столу.
        — Хорошо! Давай продумаем все с начала… Двадцать третьего обнаружили труп Кудинова, а убить его могли и двадцать второго, то есть в день встречи с нашим связным. Произошло это как раз в том месте, где была встреча. Опасное совпадение? Очень! Могли выследить, подслушать и сыграть под Кудинова. Но зачем детский почерк? Зачем эта нелепая подпись? И, главное, зачем такая крупная жертва, как Клюгер? Больно жирно для приманки! А не думаешь ли ты, что да — действительно и Кудинов, и связной прошляпили: их выследили и подслушали! Но тайна попала к своим людям…
        — И эти люди — наивные подростки?  — спросил начальник штаба.
        — Да! И почерк, и стиль — все говорит за такую версию.
        — А скажи, пожалуйста, откуда у этих наивных подростков точные данные о Клюгере, о военных грузах, о госпитале?
        — Это я объясню тебе седьмого августа!  — решительно ответил Самсон.  — Сам пойду на встречу!
        Он сгреб донесения, сунул их в ящик стола, встал. И начальник штаба понял, что возражать бессмысленно.
        — Значит, будем подрывать санитарный состав?
        — Да!

* * *

        Взрыв был такой силы, что в городе задребезжали стекла. Прохожие остановились. На минуту замерла рыночная толчея. Из окон повысовывались люди.
        Миша Топорков хлебал суп из крапивы, приправленной горстью муки. Тяжелый, перекатывающийся грохот заставил его вздрогнуть и опустить ложку. Затем бледное лицо Миши расплылось в счастливую улыбку. Он выскочил из-за стола, и растерявшаяся мать услышала донесшийся с лестницы дробный перестук его ботинок.
        Каждый из четырех маленьких разведчиков догадался, чт? означает этот грохот. Мише не пришлось сообщать им радостную весть. Они тоже выскочили на улицу и по одиночке пошли за рынок на пустырь. Только тут, вдали от посторонних глаз, они решились заговорить.
        — Порядок?  — торжествующе спросил Миша.  — А не верили!
        Действительно, последние дни ребят одолевали сомнения. Они послали два донесения. А между тем ничего особенного не произошло. Может быть, Мишка что-нибудь спутал? Или не расслышал? Может быть, совсем не в урну для окурков и мусора надо бросать письма на синей бумаге?
        Сейчас все сомнения рассеялись: только состав с бомбами мог взорваться с таким грохотом. Значит, письмо дошло! Значит, партизаны приняли его за сообщение Кудинова!
        — Вот теперь можно написать все, как есть!  — сказал Гена, к которому незаметно переходила роль командира маленьких разведчиков.  — Теперь даже нужно написать, чтобы нас седьмого числа не спутали с чужими.
        Миша горячо поддержал его. Гоша Зябликов моргнул глазами в знак согласия. Даже Славка, для которого таинственность была важнее всего, на этот раз никаких возражений не высказал.
        Увидев, что все согласны, Гена многозначительно погрозил указательным пальцем — точь-в-точь как школьный учитель математики — и произнес:
        — Но… Партизаны ждут новых донесении. Надо постараться, чтобы вместе с письмом послать кое-какие сведения! Принято?
        — Принято!  — не задумываясь, ответили ребята.
        — У кого что есть?
        Ответа не было, да его и не могло быть. Два донесения полностью исчерпали запас секретных сведений, известных ребятам. И хуже всего, что они и не представляли, как раздобыть новые данные.
        Про поездку Клюгера, про состав с бомбами и про госпиталь они узнали совершенно случайно. О срочной выписке выздоравливающих офицеров рассказала Мише мать. Она стирала госпитальное белье. Поэтому отдельные слухи доходили до нее.
        О поездке Клюгера проболтался генеральский шофер. Он вышел с какой-то развязной девицей из ресторана «Летний», а Славка в это время крутился в сквере вокруг урны, пытаясь разгадать, как работает секретная партизанская почта. Ему удалось подслушать хвастливую болтовню шофера, который расхваливал храбрость своего генерала.
        Что касается состава с бомбами, то тут повезло Гоше Зябликову. Он жил у дяди, которого фашисты заставили работать на железнодорожной станции сцепщиком вагонов. От него-то и узнал Гоша о «санитарном» поезде. Впрочем, Гошин дядя рассказывал об этом везде, где только удобно, надеясь втайне, что сведения попадут по нужному адресу.
        В опытных руках эти источники информации могли бы пригодиться. Но ребята и не думали использовать их второй раз. Они искали новых путей и не находили. Помолчав, они вопросительно уставились на Гену, который тоже не знал, что предпринять.
        Долго сидели ребята на пустыре и так бы ни до чего и не додумались, если бы не Славка. Его мысли вертелись вокруг взорванного состава с бомбами. Он рисовал себе чудовищное море огня и одинокого партизана, который гордо стоит на скале и смотрит сверху на величественную картину взрыва. А партизан этот был не кто иной, как сам Самсон. Потом он увидел себя в роли командира партизанского отряда. К нему приводят на допрос пленных фашистов. «Сколько было бомб?» — спрашивает Славка. «Десять тысяч…» — дрожа и корчась от страха, отвечает гитлеровец в генеральской форме. «Откуда везли?» Генерал молчит и вдруг исчезает… «В самом деле,  — думает Славка,  — откуда же везли бомбы?» И фантазия уступает место действительности.
        Заводов, где могли бы изготовлять бомбы, в городе не было. Санитарный состав формировали на станции и бомбы грузили там же. Значит, где-то близко есть склад! Вот что нужно узнать! Надо найти склад!
        Славка чуть не выпалил ребятам свою идею. Он уже открыл рот, но зашевелилось в нем маленькое нехорошее чувство. А вдруг получится так, что его идею осуществит кто-нибудь другой? Тот же Гоша Зябликов. Он везучий: узнал про состав и про склад может узнать! А Славка останется с носом! Нет! Он сам доведет до конца это дело! А ребята пусть придумают еще что-нибудь! Партизанам от этого только лучше будет!
        Вместо Славки, который открыл рот, заговорил Гена. Как всегда, он логично подошел к трудному вопросу.
        — Миша,  — сказал он,  — напомни-ка нам, какое задание давали Кудинову?
        — Ак… климатизироваться и сообщать о всем важном,  — с недоумением произнес Миша.  — А что?
        — Мы взялись выполнить эти задания вместо него! Верно? Так вот, давайте сейчас повторим наше обращение к партизанам. Я начну первый.
        Гена вскочил, посмотрел по сторонам и торжественно, как на линейке, проговорил:
        — Мы — пионеры шестого класса двенадцатой школы — просим командира товарища Самсона дать нам боевое задание!
        Помолчав, он закончил:
        — Задание получено! Оно заключается в том, чтобы добыть важные сведения. Клянусь выполнить задание или умереть!.. Поклянитесь и вы!
        Славка отчеканил клятву с веселым и немножко загадочным видом. Кло-кто, а уж он-то сдержит ее!
        Миша повторял слова клятвы спокойно, хотя лично он предпочел бы дожидаться 7 числа, чтобы получить более ясные указания.
        Гоша Зябликов от волнения запнулся на середине фразы, забыл слово «задание», судорожно прикусил задрожавшую губу, но все же произнес клятву до конца. Глаза его лихорадочно заблестели. Глядя на него, ребята со всей глубиной почувствовали, что затеянное ими — не игра.
        — А теперь разойдемся,  — сказал Гена.  — Встретимся в пять. Обсудим предложения. И пусть никто ни ест, ни пьет! Думайте и помните клятву!..
        Ребята разошлись.
        Дольше всех добирался до дому Гоша. Чувствовал он себя отвратительно. Какая-то болезнь подтачивала его с каждым днем. Далеко ли идти от рынка до дома, а в груди будто иголка зашевелилась: колет и колет!
        Гоша тихо поднялся на второй этаж, вынул ключ, открыл дверь, вошел… и очутился в чьих-то крепких и грубых руках. Они схватили его сзади, быстро пробежали по карманам и втолкнули в комнату. Здесь Гоша увидел полный разгром. Среди раскиданных на полу подушек, книг, одежды — в кресле сидел фашистский солдат с автоматом. Гоша обернулся. Сзади него стоял такой же гитлеровец. Теперь они вдвоем с двух сторон стали обшаривать мальчика. А Гоша глядел на них печальными голубыми глазами, и ему было тоскливо-тоскливо.
        Вначале он не испугался. Страх пришел потом, когда один из солдат, закончив обыск, ударил ребром ладони по тоненькой, в синих жилках, Гошиной шее. Мальчик упал боком на перевернутую кровать и раскашлялся. Вот тут и охватил его страх. Он испугался не боли и не смерти, а своей слабости: вдруг он не выдержит пыток и выдаст ребят?
        Взбешенные похищением генерала Клюгера и взрывом состава с бомбами, гитлеровцы в тот день арестовали более ста человек. Особенно много забрали эсэсовцы железнодорожников. Среди них был и Гошин дядя. Его схватили на станции, а квартиру тщательно обыскали. Гоша пришел как раз тогда, когда солдаты закончили свое дело и собирались уходить. Обыск ничего не дал. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, гитлеровцы захватили с собой мальчишку.
        Подталкиваемый сзади пинками, Гоша вышел на лестницу. Кашель у него прошел, но он чувствовал неприятную резь в горле. В сердце покалывало. Но зато страха Гоша больше не испытывал. Он принял решение. И это было единственное решение, какое он мог принять в такую минуту. Да, он умрет. Умрет раньше, чем ему начнут выворачивать руки и выкалывать глаза. Больше того, он умрет так, чтобы ребята получили предупреждение об опасности. Это решение созрело в нем еще там, в комнате, пока гитлеровцы переговаривались между собой.
        Очутившись на улице, Гоша побежал в ту сторону, где был дом Миши. Побежал хитро, расчетливо — так, чтобы гитлеровцы второпях не открыли стрельбу. Хитрость удалась. Увидев, что мальчишка побежал, но не очень быстро, один из солдат крикнул что-то по-немецки и затопал тяжелыми сапогами вслед за Гошей. Фашисту казалось, что он догонит мальчишку в три прыжка. Но Гоша прибавил ходу.
        Так они добежали до Мишиного дома. Гоша набрал побольше воздуха и закричал. Никаких слов он не произносил, чтобы никто не догадался, кому он кричит. Это был тоскливый, протяжный вопль. Гоша не видел прохожих, не заметил искаженного страхом Мишиного лица, приплюснувшегося к оконному стеклу. Он бежал и прислушивался к топоту солдатских сапог. Когда топот приближался, Гоша ускорял бег. Умирать ему было еще рано. Миши могло не оказаться дома. Надо добежать до Гены и до Славки. Это еще семь домов! Хватит ли у солдата терпенья?
        Но слишком близко был он от гитлеровца. Настолько близко, что тот пока и не думал воспользоваться оружием. Метр-два — и мальчишка попадет к нему в руки. Зачем стрелять! Вдруг он что-нибудь знает?
        И Гоша продолжал бежать. У дома Гены он повторил свой отчаянный крик. Промелькнул еще один дом. Следующий — Славкин!
        Мальчик собрал последние силы, как перед финишем, и сразу оторвался от солдата.
        Когда-то Гоша хорошо бегал. У него все было здоровое: и сердце, и легкие, и ноги. А сейчас он смог сделать рывок только потому, что это было последнее усилие в его короткой жизни.
        Под лопаткой так кололо, так звенело в ушах, что Гоша не услышал автоматной очереди, не почувствовал боли от пуль. Он упал у дверей Славкиного дома и даже не шевельнулся.
        Славка не видел смерти своего товарища, потому что был далеко.
        После того как ребята разошлись, Славка не пошел домой. Он сделал крюк, пересек несколько улиц и очутился в том сквере у ресторана, где ему повезло в прошлый раз. Он твердо верил в удачу. И она пришла. Только он присел на скамейку, мимо сквера, тяжело урча, проехала мощная машина с длинным кузовом. Она дала первый толчок Славкиным мыслям. Он вспомнил, что иногда видел на таких машинах красный флажок. Они обычно ехали по Институтской улице, и встречные грузовики поспешно уступали им дорогу, потому что флажок предупреждал: «Везу опасный груз!»
        Институтская улица выходила на шоссе, по обе стороны которого тянулись до самого леса поля пригородного совхоза. Год назад Славка пробовал пробраться туда. Он надеялся накопать прошлогодней картошки. Но сразу же за городом Славка натолкнулся на заставу. Ему дали подзатыльник и вернули назад. На других дорогах, ведущих к городу, застав не было.
        Сопоставив все эти разрозненные факты, Славка прищелкнул языком от удовольствия и побежал на Институтскую улицу. Попутная машина будто ждала его. Она вывернулась из-за угла на тихом ходу, а когда набрала скорость,  — в кузове уже сидел непрошеный пассажир.
        Не доехав до заставы, Славка свесился на руках с заднего борта и прыгнул не очень удачно — оторвалась подметка. Заниматься починкой было не время. Он нырнул в придорожный кювет, добежал до поперечной канавы, свернул в нее и только здесь осмотрел свой ботинок. Под руку попалась какая-то тряпица. Славка перевязал подметку и высунулся из канавы.
        Застава с полосатой перекладиной и будкой виднелась слева. Машина уже миновала шлагбаум. Двое часовых, проверявших пропуск, возвращались в будку. Перед Славкой расстилалось ровное поле. А дальше темнели длинные приземистые теплицы. Их было много. До войны совхоз славился на всю область своим парниково-тепличным хозяйством. Блестели на солнце ребристые стеклянные крыши. Кое-где стекла вылетели. В этих местах рамы были аккуратно закрыты железными листами.
        «Если это и есть склад, то где же охрана?  — подумал Славка.  — Неужели только одна застава?»
        Он не заметил четырех сторожевых вышек, пристроенных к угловым теплицам, не знал, что вся территория склада окружена минным полем, что по внешнему краю минного поля раз в полчаса проходит дозор. Этот патруль уже успел протоптать тропку, за которой в каждой рытвинке таилась смерть.
        Посоветоваться Славке было не с кем. Да и не тот был у него характер. Он чувствовал, что перед ним — склад. Славке очень хотелось поскорее вернуться и похвастаться своим открытием. Но что-то мешало ему повернуть назад. Это «что-то» в конце концов вылилось в очень определенную мысль. Славка представил, как партизаны, получив новое письмо на синей бумаге, сообщают в Москву о складе боеприпасов. Оттуда вылетят самолеты, сбросят бомбы и…  — разлетятся теплицы, посыплются стекла… Ни одной бомбы в теплицах не окажется! Что тогда?..
        И Славка решил убедиться…
        Часовой на сторожевой вышке заметил мальчишку, когда тот подползал к минному полю. Это было настолько неожиданно, что гитлеровец пожал плечами и сделал брезгливое, недовольное лицо. Какой-то мальчишка днем по мелкой канаве среди чистого поля ползет к складу!
        Часовой позвонил дежурному офицеру, который долго не мог понять, в чем дело, а потом спросил:
        — Куда ползет?
        — На мины!  — ответил часовой и услышал игривый голос начальника:
        — Слушайте, Фриц Шпейер, никогда не мешайте самоубийцам! Это даже любопытно! Я сейчас выйду посмотреть!
        И офицер вышел с большим черным биноклем. Отличные цейсовские стекла нащупали Славку и приблизили его к холодным, равнодушным глазам.
        У тропки, проложенной ногами дозорных, Славка задержался.
        — Смелей! Смелей!  — вполголоса подбодрял его офицер и белым платком протер окуляры бинокля.
        Славка переполз через тропку. Еще пять метров… Над полем поднялся угловатый колючий смерч земли. Через секунду второй.
        Земля осела, дым рассеялся. Никто больше не полз.

* * *

        Убедившись, что ни один из вагонов «санитарного» поезда не уцелел, партизаны поспешно и скрытно отошли от железной дороги и тайными тропами направились в свой лагерь.
        Самсон и начальник штаба возвращались вместе.
        — По поводу осторожности…  — прервал молчание Самсон.  — Настоящая осторожность не однобока. Однобокая осторожность — это перестраховка. Надо быть осторожным, чтобы не клюнуть на хитрость врага. Еще больше надо быть осторожным, чтобы не перехитрить самого себя и не увидеть провокацию там, где ее нет… Но это — так, между прочим… Главное сейчас — наши таинственные помощники! Если ждать седьмого числа,  — пропадут они ни за что! Ты только подумай: группа каких-то конопатых мальчишек или девчонок с косичками рыскает по городу! Маленькие, наивные, неосторожные… Тебе не страшно за них?
        — Последние дни я только и делаю, что боюсь: за отряд, за судьбу операции, а теперь… и за них!
        — Так вот я и говорю,  — продолжал Самсон.  — Ходят, бродят глупыши, на каждом шагу их подстерегает страшное!.. И ты мне не возражай — не поможет! Сегодня же пойду в город! Сам! Никому не доверю! Разберусь на месте… Ждать седьмого — ждать беды и для них, а может быть, и для нас…

* * *

        На следующее утро дворничиха Дарья — крепкая пятидесятилетняя женщина — начала подметать улицу на час раньше, чем обычно. Так же рано вышел на работу другой дворник — тот, который убирал площадь и сквер напротив ресторана «Летний». Оба получили определенные инструкции.
        Усердно шаркая метлой, Дарья к семи часам оказалась рядом с урной на углу двух улиц — Первомайской и Белой. В этот утренний час народу еще было мало. Дарья не торопясь очистила урну. Ни одной синей бумажки ей не попалось. Значит, она не опоздала — письмо не опущено в ящик. Дворничиха отошла в сторону, принялась очищать решетку над люком для стока воды, ожидая человека, который приблизится к урне.
        Ровно в семь часов на улице показался мальчишка, Дарья заметила его и повернулась к нему спиной, а краешком глаза продолжала наблюдать за урной. И точно — поравнявшись с урной, паренек ловко бросил в нее что-то и вздрогнул, услышав негромкий окрик:
        — Эй, мальчик! Ты зачем мусоришь? Я только что подметала тут!
        Миша хотел побежать, но, пересилив страх, посмотрел на дворничиху и невнятно пробормотал:
        — Я-я же… в урну… а не… на тротуар…
        — Все равно! Подбери сейчас же!
        Дарья хотела для проверки увидеть цвет бумаги. Миша послушно полез в урну и сунул комочек синей мятой бумаги в карман.
        — Привет от Самсона!  — тихо произнесла дворничиха и, не ожидая, когда растерявшийся паренек опомнится, добавила: — Письмо передашь лично. Самсон ждет! Иди в дом три по этой улице, квартира семь. Позвонишь пять раз. Звонки короткие. Иди.
        Тетя Даша легонько подтолкнула его метлой и повторила:
        — Дом три, квартира семь, звонков — пять коротких…
        Она снова стала подметать улицу, а Миша, как во сне, дошел до дома номер семь и свернул в подворотню, сжимая в кулаке записку, в которой было рассказано все, вплоть до вчерашних событий.
        Выслушав сбивчивый рассказ Миши, Самсон понял, что медлить нельзя. Особенно насторожило его исчезновение Славки. Партизан думал, что Славка попал в гестапо, а это значит, что каждую минуту можно ждать новых арестов…
        Через час из города исчезли Дарья и связной, обслуживающий урну у ресторана. Около полудня по дороге к лесу прошли четыре грибника с корзинами: две женщины и двое мальчишек. Они шли быстро, но часто оглядывались назад, потому что надолго покидали родной дом. Это были Миша с Геной и их матери…

        Бандероль

        В сибирском городке жили три подружки-пионерки.
        Вьюжным февралем 1943 года одно за другим пришли три извещения с фронта. Девочки остались без отцов.
        Были слезы. Были дни, когда все казалось потерянным. Но жизнь шла вперед. Она требовала сил. И силы нашлись — так уж устроен человек.
        Горе не забылось. Оно просто отступило под натиском суровых военных будней.
        Прошел год. Война продолжалась. Тыл помогал фронту.
        После уроков все девочки оставались в школе — вязали для воинов теплые носки и варежки. Потом подарки упаковывали в ящик и школьный сторож нес посылку на почту. Многие тысячи таких ящиков отправляли тогда в далекий путь — на фронт.
        Порой девочки работали по четыре часа в день и все-таки считали, что сделали очень мало. Чаще других так думали три подружки — Лида, Маша и Саша. Они бы сидели за вязаньем до ночи, но грубоватый и добродушный старик-сторож, когда темнело, включал звонок, и дребезжащая трель не умолкала до тех пор, пока девочки не прекращали работу.
        — Война войной!  — философски говорил сторож, провожая их до выхода.  — А уроки уроками!.. Домой — и за книжки!..
        — Девочки!  — сказала как-то Маша.  — Иногда я вяжу и думаю: может, папка из-за такой вот варежки я погиб. Была рваная перчатка, отморозил палец, а тут атака — фашисты лезут. Стрелять надо, а палец не работает! Ну, и…
        Она судорожно вздохнула, чтобы не всхлипнуть.
        — Вот так и сейчас!  — после минутного молчания продолжала она.  — Мы ушли! Нам уроки, видите ли, готовить надо! А кому-нибудь на фронте не хватает теплых варежек!..
        — Кто нам мешает вязать дома?  — горячо подхватила Саша.  — Засядем хоть на всю ночь.
        — А шерсть?  — спросила Лида.  — Где шерсть возьмешь?
        — У нас коза есть!  — ответила Маша.  — Острижем — вот тебе и шерсть будет!..
        Из шерсти козы много не свяжешь. Всего получилась пара варежек.
        Подружки подумали, поспорили и решили послать на фронт бандероль.
        — А кому? Раз бандероль,  — на почте обязательно спросят, кому… Фамилию потребуют указать,  — сказала Лена.  — И адрес нужен точный. А у нас ничего мет.
        — Нет, так будет!  — возразила находчивая Маша.  — В любой части найдется Сидоров! А номер части поставим такой: пять один пять девятнадцать… Сидорову Михаилу Алексеевичу…
        И направилась бандероль с выдуманным адресатом на фронт.

* * *

        Угрюмый он был и замкнутый. Никто не видывал на его лице ни улыбки, ни проблеска радости, ни простого мимолетного оживления. Все в роте звали его Сидором, хотя настоящее имя солдата было Михаил, а фамилия Сидоров. Знали, что в первые дин войны потерял он своих близких и остался совсем один. За три года не пришло ему на фронт ни письма, ни открытки. Он и не ждал никаких вестей, даже голову не поворачивал, когда старшина или писарь заходили в землянку и начинали выкрикивать фамилии солдат, которых осчастливила полевая почта.
        Впрочем, он вообще редко поворачивал голову. И в атаку он ходил, хмуро глядя только вперед. И тут уж хоть с противотанкового ружья бей в него — он не повернется, а будет все так же идти и глядеть вперед.
        Про него говорили:
        — Сидор смерти ищет…
        Многие чувствовали себя неловко, когда оставались с ним, потому что он мог молчать сутками, как немой. Самые отъявленные балагуры не открывали рта при нем. А когда он уходил, на его сутулую спину смотрели с сожалением, и кто-нибудь из новичков говорил со вздохом:
        — Ух, тяжелый какой! Труп живой, да и только!
        — Сам ты труп незарытый!  — одергивали новичка старожилы роты.  — Похорони всю родню да провоюй три года без единой весточки из дома — поймешь! Жизнь у человека наискосок пошла!..
        Однажды на рассвете выбивали гитлеровцев из деревушки. Трудный был бой. Особенно тяжко пришлось взводу, который наступал на левом фланге. Стоял тут сгоревший скотный двор. От него остался только каменный фундамент. Оттуда, из-за потемневших от копоти камней, торопясь и захлебываясь, летела смерть: били два пулемета, прижимая людей к талому снегу.
        — Впере-е-ед!  — надрывно кричал командир взвода.
        Бойцы поползли, но пули так густо ложились вокруг, что движение сразу же приостановилось. Только Сидоров, услышав приказ, не остановился. Он полз прямо, как по линейке, и смотрел не мигая на желтые огоньки, плясавшие у дула пулемета, просунутого в узкую щель фундамента. Пули впивались рядом: и впереди, и сзади, и с боков. А он полз, далеко опередив бойцов взвода. Замерев, вжавшись в снег, солдаты следили за ним. А он полз. Фашистские пулеметчики перенесли огонь на Сидорова. А он полз!..
        Были у него «лимонка» и обычная граната — РГД. Первой за каменный барьер он швырнул «лимонку» и, не дожидаясь разрыва, вскочил и замахнулся гранатой. Рука, напружинившись в броске, повела гранату вперед, но пальцы не успели выпустить рукоятку. В каменной коробке сгоревшего коровника взорвалась «лимонка», и в тот же миг перебитая осколками рука бессильно повисла, как плеть. Граната упала почти у самых ног, вздыбив лохматое облако огня и земли. Сидорова отшвырнуло в сторону.
        Стало тихо. Пулеметы замолкли. Деревня была взята. Сидорова отнесли в медсанбат.
        Здесь солдат застрял надолго. Состояние у него было такое, что никакой тряски он бы не вынес. Правую ногу ампутировали, из груди и руки извлекли десятки мелких осколков. Голова солдата превратилась в белый марлевый шар с черным отверстием на месте рта.
        Впервые Сидоров очнулся через пять дней. Не застонал, не заговорил. Сестра видела, как он, вытянув из-под одеяла левую руку, медленно ощупал забинтованную голову, скользнул пальцами по правой руке в гипсе. Потом пошевелил ногой, понял, что второй нет, и, уцепившись пятерней за край кровати, сдернул тело на пол.
        Это был не бред. Он поступил так, как ему хотелось, и потерял от удара сознание.
        Его опять уложили на койку, перебинтовали обрубок ноги, голову, натянули сетку, чтобы раненый не упал второй раз. Подошел врач, тихо погладил руку, которая беспокойно ощупывала сетку, и сказал:
        — Это, чтоб не упал… Сетка… Лежи и не волнуйся — не таких на ноги подымали.
        — Меня не надо…  — хрипло ответил Сидоров.  — Воевать не смогу, а жить незачем.
        — Ты солдат, в барышню не превращайся!  — грубовато сказал врач.  — Верно,  — ноги нет! А руки — это тебе что,  — пустячок? И жить, и есть, и работать сможешь!
        Из черной прорези в марле раздалось бульканье — не то смех, не то плач. Потом Сидоров затих и больше ни на один вопрос не отвечал никому ни слова. Есть он не стал. Лежал неподвижный и безучастный ко всему. С ним заговаривали, пытались узнать, о чем думает этот человек. Но долго ли поговоришь с белой марлевой маской, которая ни словом, ни движением не дает понять, что слышит и живет.
        Врач делал всё, чтобы всколыхнуть это полумертвое тело, заставить его бороться за жизнь. Он даже пошел на крайние жестокие меры.
        — За самострел судят!  — резко сказал он как-то, просидев два часа без толку у койки Сидорова.  — А ты что делаешь? Вспомни о воинской чести! Ты ведь как злостный членовредитель, моришь себя голодом!
        Но и эти слова не подействовали.
        В начале апреля на имя Михаила Алексеевича Сидорова пришла бандероль. Сестра принесла пакетик в палату и, поправляя подушку, сказала:
        — Бандероль вам, Сидоров…. Может, вскрыть?
        Она положила пакетик на тумбочку и хотела уйти, но раненый вдруг зашевелился, белый шар головы отделился от подушки.
        — Что ты сказала?  — долетело до сестры.
        Она повторила, обрадованная, что солдат заговорил.
        — Бандероль вам заказная! Хотите, я открою ее и скажу, что там?
        — Бандероль?  — переспросил Сидоров.
        — Ну да! Пакетик такой, а в нем что-то мягкое…
        — Кому?
        — Вам! Тут так и написано: Михаилу Алексеевичу Сидорову… Пакетик голубенький, а почерк детский. Вскрыть?
        Голова солдата опустилась на подушку.
        — Нет… Оставь тут!  — сказал он и махнул рукой: — Иди…
        Весть о том, что Сидоров заговорил, мигом долетела до операционной. Закончив обработку очередного раненого, врач зашел в палату. Сидоров лежал в обычной позе — на спине с небольшим поворотом на левый бок, но он уже не казался мертвым телом. Грудь дышала глубоко, приподнимая серое одеяло, шея была напряжена, а пальцы осторожно мяли голубой пакетик у закрытого бинтами уха.
        Хирург был неплохой психолог. Он почувствовал, что этот голубой пакетик может оказаться для раненого целебным лекарством. Надо только придумать, как лучше воспользоваться им. Не говоря ни слова, врач вышел, созвал сестер и строго наказал не дотрагиваться до бандероли, даже если раненый попросит вскрыть ее.
        Это была излишняя предосторожность. Сидоров не выпускал пакетика из руки, а когда пальцы уставали, прятал его под одеяло.
        Во время утреннего обхода он отрывисто спросил у врача:
        — Глаза как?
        — Глаза как глаза… Видеть будут, но открывать их еще рано,  — равнодушно ответил хирург и радостно подмигнул сестре.
        — А когда?  — послышался взволнованный голос.
        — А это, батенька, у себя спроси! Есть надо, пить надо, жить надо! Понял?
        Врач хитрил. За день до прихода бандероли он думал как можно скорее освободить глаза солдата от повязки, надеясь, что свет подействует на него в лучшую сторону. Но теперь хирург решил подольше не снимать бинтов. Расчет был простой. Бандероль взволновала и заинтересовала солдата. Он хочет увидеть, кто прислал ее и что находится в ней. Значит, появилась цель в жизни. Пусть же она подогревает его!
        Конечно, могло случиться, что, увидев содержимое бандероли, солдат еще быстрее пошел бы на поправку. Но хирург не хотел рисковать. Кто знает, что там? Вдруг опять найдет на раненого апатия! Лучше выждать, когда он окрепнет.
        В тот день Сидоров дал себя накормить. А на третий день у него открылся такой аппетит, какой бывает только у выздоравливающих. Он по-прежнему молчал, но это молчание уже никого не пугало. С пакетиком он не расставался. Засыпая, клал его не просто под подушку, а засовывал в наволочку. Адским терпением обладал солдат: ни разу никого не попросил он вскрыть бандероль.
        Однажды сестра, желая его подзадорить, спросила:
        — Сидоров, когда же за бандероль возьмемся? Хотите, я…
        — Сам!  — оборвал ее солдат.
        Наступил, наконец, день, когда опаленное взрывом и иссеченное осколками лицо освободилось от бинтов. Сидорова привели из перевязочной в палату. Щурясь от непривычного света, моргая сизыми веками, он в первую очередь нащупал под наволочкой пакет, достал его и, перестав моргать, твердым взглядом уставился на сестру. «Уйди!» — требовали глаза. И она ушла, а когда вернулась, Сидоров сидел на койке. На одеяле лежали варежки и записка в пять строк: «Дорогой Михаил Алексеевич! У нас у троих папы погибли на фронте. Мы хотим, чтобы никто больше не погиб. Посылаем вам варежки. Мы верим, что они принесут вам счастье. Лена, Маша, Саша. Только не думайте, кто мы такие: вы нас совсем-совсем не знаете».
        Солдат смотрел в окно — на весну. И лицо у него было весеннее. Его не портили ни синие шрамы, ни красные узловатые рубцы…

* * *

        Вот какое чудо сотворила бандероль, посланная тремя пионерками-подружками — Леной, Машей и Сашей.
        А такие бандероли и посылки, упакованные маленькими детскими руками, приходили на фронт тысячами.

        Когда до вершины недалеко
        

        Много веков передается из поколения в поколение миф о фениксе — птице с золотыми перьями, которая сгорала дотла и вновь возрождалась из пепла…
        Отгремели громы Великой Отечественной войны, и наша страна, как феникс, возродилась из руин и пепла.
        Еще пахло гарью. Еще на дорогах и полях попадались мины. Еще в деревнях колхозники ютились во временных землянках и горожане ночевали в подвалах разрушенных домов. А над возрождающейся землей уже раздавалась дробь пионерского барабана — юные ленинцы вместе со всем народом шли на трудовой фронт. И много золотых перьев выковали они для чудесного советского феникса.
        Стремительны и величавы послевоенные годы. Освоение целины, борьба за мир, за добрый работящий атом, полеты первых землян — Юрия Гагарина и Германа Титова — по космической трассе, великий форум в Кремле — XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза — вот исторические вехи последнего десятилетия, которое вплотную подвело нас к коммунизму.
        Мы уже видим сияющие вершины будущего, начертанного в Программе партии, того будущего, в которое войдут красивые, смелые, честные, трудолюбивые люди — те мальчишки и девчонки, которые сегодня воспитывают в себе качества, необходимые для граждан эпохи коммунизма.

        Остров Кленовик

        Изота Моржика освободили от должности председателя колхоза, вывели из состава правления, а дело о его злоупотреблениях передали в прокуратуру.
        Трудный колхоз достался новому председателю, присланному из области. Это было в тот год, когда партия послала для укрепления руководства колхозами большой отряд коммунистов, знающих и любящих сельское хозяйство.
        Новый председатель был человеком напористым и решительным. Вскоре его крепкую руку почувствовали все, даже ребята. Председатель зашел в школу, осмотрел ее, познакомился с учителями, обратил внимание на преподавателя русского языка Степана Моржика — брата бывшего председателя. От Степана несло спиртным перегаром. Это никого не удивляло. Были случаи, когда он по неделе не являлся в школу.
        Новый председатель пристально посмотрел на Степана Моржика и многозначительно кашлянул. А через месяц в школу прислали нового учителя. Директор представил ребятам Алексея Александровича и сказал, что он будет преподавать русский язык и литературу.
        Весь класс — семнадцать пар любопытных глаз уставились на коренастую, чуть сутулую фигуру пожилого учителя.
        — Давайте знакомиться!  — сказал он и окинул учеников беглым, но внимательным взглядом.
        Так начинали почти все новые учителя. Ребята ждали, что Алексей Александрович подойдет к столу, раскроет классный журнал и начнет вызывать их по алфавиту. Но получилось совсем по-другому.
        — Пусть те из вас, у кого есть друзья или подруги, подымут руки!  — предложил учитель.
        Поднялось семнадцать рук.
        — Отлично!  — продолжал учитель.  — У всех!.. Опустите. А теперь попрошу поднять руки только тех, кто хорошо знает своего друга или подругу.
        И на этот раз поднялось семнадцать рук, но уже не так дружно.
        — Значит, все могут выполнить мое первое задание. Оно заключается в том, чтобы вы помогли мне получше познакомиться с вами. Откройте ваши тетради и запишите тему сегодняшнего сочинения.
        Выждав, когда утихнет шелест бумаги, Алексей Александрович закончил:
        — Тема такая: «Мой друг» или «Моя подруга». В вашем распоряжении сорок минут.
        В классе удивленно зашушукались. Кто-то хихикнул. С задней парты донесся громкий шепоток:
        — Маша! Я — про тебя, а ты — про меня! Ладно?
        Учитель не пытался унять шумок. Он подошел к окну, заложил руки за спину и отвернулся от ребят, давая понять, что предоставляет им полную свободу. И шум утих сам собой. Ученики заскрипели перьями…
        В этот день было пять уроков: история, география, урок русского языка, на котором ребята писали сочинение, потом арифметика и последний — литература. За свободный час между третьим и пятым уроками Алексей Александрович успел прочитать сочинения и, снова войдя в класс, ошеломил ребят неожиданной фразой:
        — Ну вот мы и познакомились!
        — Прочитали?  — послышалось несколько голосов.
        — Прочитал! Вы добросовестно выполнили задание. Отметок я ставить не буду. Мы просто побеседуем о ваших сочинениях. Начнем вот с этого.  — Учитель вытащил из стопки нижнюю тетрадь. Сочинение называется «Мой друг», но слово «друг» заключено в кавычки, а это, как вы знаете, придаст слову противоположный смысл. Читаю дальше: «Фамилию моего друга в кавычках я называть не буду. Но если бы я была в два раза сильнее его, я бы обязательно отколотила его, потому что он самый плохой человек в деревне: жадный, как Изот Моржик, и хулиганистый. Маленьких бьет, ягоды и грибы отнимает у них в лесу…» Так начинается сочинение.
        Алексей Александрович закрыл тетрадь и спросил:
        — О ком здесь написано?
        — Свахин это!  — загудел класс.  — Свахин!
        — Встань, Свахин!  — сказал Алексей Александрович.
        Крышка передней парты хлопнула. Митяй Свахин поднялся.
        — О тебе написано?  — спросил Алексей Александрович.
        — А я почем знаю!  — ломким баском ответил Свахин и неуклюже переступил с ноги на ногу.
        Алексей Александрович не стал его расспрашивать.
        — Садись… А теперь поговорим об авторе сочинения. Он с сожалением пишет: «Если бы я была в два раза сильнее его…» А на самом деле автор не в два, а в десять раз сильнее своего друга в кавычках, потому что все остальные мальчики и девочки на стороне автора. Так ведь?
        — Так! Так!  — одобрительно зашумели в классе.
        — А кто это писал?  — угрюмо, в нос спросил Свахин.
        Алексей Александрович посмотрел на него, укоризненно склонив голову набок, и ответил:
        — Автор сейчас почувствовал свою силу, и, я надеюсь, он не побоится назвать себя. Так кто же это писал?
        У стены поднялась из-за парты сухонькая девочка с двумя забавными косичками.
        — Это… моя тетрадь,  — тихо сказала она и потупилась.
        Учитель встал, подошел к ней.
        — Вера Никитина, ты написала хорошее, полезное сочинение. Садись. Оно поможет твоему другу снять с себя кавычки!
        Алексей Александрович вернулся к столу, отобрал сразу несколько тетрадей. Ребята вытянули шеи, чтобы увидеть, чьи тетради взял учитель. С передней парты послышалось:
        — Кукушкин… Петухов…
        — Правильно!  — произнес Алексей Александрович.  — Кукушкин и Петухов. Посмотрим на них… Где они?
        Два друга, сидевшие за одной партой, встали.
        Учитель разрешил им сесть.
        — Ваши сочинения, как говорят литературоведы, типические. Половина класса писала сочинение так же, как и вы: Петухов про Кукушкина, а Кукушкин про Петухова. Очень хорошо, что дружба у вас обоюдная… Почитаем, что же получилось… «Мой друг — Захарчик Кукушкин. Мы никогда с ним не расстаемся и все делим пополам. Мы даже в колхозе работаем вместе — пасем лошадей. А какая беда случится,  — у нас есть лозунг: «Не выдавать друг друга!» И я лучше умру, чем скажу про Кукушкина…»
        Алексей Александрович сделал паузу.
        — И так далее, все в том же чисто дружеском духе… А вот начало из сочинения Кукушкина. «Мой лучший друг и товарищ — Андрюша Петухов. Мы будем дружить навеки, потому что он самый верный человек. У меня от него нет никаких тайн. И он их никому не расскажет до гробовой доски…»
        Несмотря на то, что Алексей Александрович не скупился на иронические интонации, ребята не увидели в этих отрывках ничего смешного. Тогда учитель спросил:
        — Какую басню Крылова напоминают эти сочинения?
        Вопрос был неожиданный. Класс притих. В наступившей тишине отчетливо прозвучал торжествующий голос Свахина:
        — Кукушка и Петух! Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку…
        Так в классе еще никогда не смеялись — до слез, до колик в животе: уж очень уморительным показалось ребятам совпадение фамилии их товарищей с именами героев басни. Даже Кукушкин и Петухов не выдержали — смеялись вместе со всеми.
        — А знаете, почему мы смеемся?  — повысив голос, спросил учитель.  — Не потому, что дружба Петухова и Кукушкина смешная. Нет! Ома не столько смешная, сколько нетребовательная. Может быть, в действительности это и не так, но, судя по сочинениям, получается: «Ты про мои проделки помалкивай, и я тебя не выдам». Вот она — основа их дружбы! Шаткая, неустойчивая основа! Тут у меня восемь парных сочинений, и все они на одно лицо: сплошные Кукушки и Петухи! Но зато есть у меня для вас настоящий сюрприз! Как вы думаете, у кого в классе больше всех друзей?
        Посыпались фамилии. Ребята назвали почти всех. Но ту фамилию, которую надеялся услышать Алексей Александрович, так никто и не назвал.
        — Странно!  — вслух произнес учитель.  — А ему посвящены пять сочинений. И пишут о нем откровенно, не по-кукушечьи! Даже прозвище его сообщают. Прозвище не очень приятное, и я пока не понял, откуда оно появилось… Не догадываетесь, о ком идет речь?
        Ребята молчали. У многих были прозвища, и все они не отличались нежностью и благозвучием.
        — В таком случае,  — продолжал учитель,  — я прочитаю не то, что пишут о нем, а его собственное сочинение. Слушайте: «У меня шестнадцать друзей, то есть весь класс. Бывает, мы ссоримся, даже деремся, но это все ничего, потому что мы пионеры. В главном — мы все должны быть друзьями. А главное — это то, что сказано в пионерской клятве. И цель у нас, колхозных пионеров, одна — помочь колхозу встать на ноги».
        После короткого молчания Алексей Александрович спросил:
        — Догадались?
        Ответил все тот же Свахин. Он был старше других, не страдал застенчивостью и не боялся ошибиться.
        — Пашка Непутевый — вот кто! Так только он может…
        — Да, это сочинение Павла Хрусталева! Встань, Паша!
        Хрусталев встал. Это был высокий стройный мальчуган с широко расставленными, немного печальными глазами. Стоял он спокойно, плотно сжав губы, прямо смотрел на учителя.
        — Хочу тебя поздравить!  — сказал Алексей Александрович.  — Пятеро назвали тебя своим другом. Это не случайно! Это надо заслужить! Из сочинений я понял, как ты заслужил дружбу. Одно осталось неясным — прозвище. Ты не обидишься, если мы поговорим о нем?
        — Нет, не обижусь!  — твердо ответил Паша.  — Я привык…
        Алексей Александрович стал осторожно с помощью наводящих вопросов распутывать историю появления прозвища «Непутевый». Ученики говорили вначале об этом неохотно, но разговор был такой непринужденный, задушевный, что скоро урок превратился в интересный пионерский сбор, на котором многое предстало перед ребятами в ином, не привычном для них свете.
        Паше было двенадцать лет, когда его впервые назвали непутевым.
        Возвращались ребята из леса с ягодами. Спорили, кто больше собрал черники, и не заметили, как очутились у сплошной желтой стены ржи.
        Один из мальчишек, не колеблясь, полез прямо в колхозный хлеб. Паша остановил его и предложил обойти поле. Крюк был порядочный, и ребята поленились.
        — А чего жалеть-то?  — сказал кто-то.  — Все равно Моржик пропьет-прогуляет!
        Подминая колосья, ребята пошли напрямик. А Паша один обошел поле. Мальчишки поджидали его на другой стороне и встретили насмешками. Они успели отдохнуть, пока он добирался по кочкам и рытвинам.
        — Эх ты, непутевый!  — насмешливо сказал Митяй Свахин.  — Черт-та с ней, с рожью! Если бы чья была, а то — колхозная!
        В другой раз непутевым назвал Пашу отец.
        В тот день запил пастух. Колхозный скот и коров, принадлежащих отдельным хозяевам, пасли двое подпасков. Они не рассчитали время и пригнали стадо с опозданием — после захода солнца. На лесной дороге почти у самой деревни произошел переполох. Коровы почуяли волка и бросились в разные стороны. Волк удрал, испуганный шумом. Скотина разбрелась по лесу. На розыски послали мальчишек. И получилось так, что каждый из них вернулся в деревню со своей коровой, а Пашка пригнал сразу половину колхозного стада. С другой половиной справились подпаски. В лесу осталась одна Краснушка — молодая, ярко-красная корова, принадлежащая Пашкиной матери.
        Вот тут Матвей Хрусталев и назвал сына непутевым. Бросив обидное словечко, отец сам побежал в лес за Краснушкой. А словцо вцепилось в парня и все чаще и чаще напоминало о себе.
        Осенью колхозники семьями выходили на приусадебные участки копать картошку. А Паша опять делал не так, как все. В деревне жили две одинокие старушки. Он часто помогал им.
        — И верно!  — вздыхая, приговаривала мать.  — Непутевый ты какой-то!
        Старухи отблагодарили Пашу — дали несколько царских серебряных рублей. Он был страстный коллекционер и не смог отказаться от такого подарка.
        Коллекционирование — как оспа: один заболел — другим не миновать. Вскоре все деревенские ребята стали собирать старинные монеты. Но о такой коллекции, как у Паши, можно было только вздыхать. Мальчишки завидовали ему и часто приходили смотреть рубли, большие медные копейки и деньги[2 - Деньга — старинная монета.] петровских времен с непонятными церковнославянскими буквами вместо года выпуска.
        Паша недолго оставался хозяином богатой коллекции. Вскоре произошел случай, после которого за ним окончательно закрепилось прозвище Непутевый.
        Заболел воспалением легких один из его сверстников. Пришел Паша к нему, посмотрел на пышущее жаром лицо товарища, тихо спросил:
        — Чего бы ты хотел, чтобы я тебе сделал?
        — Дай мне твою коллекцию!  — попросил больной.
        Паша мигом сбегал за монетами, вернулся и с радостью рассыпал медные и серебряные кружки на одеяле перед самым носом товарища.
        — На! Только поправляйся!
        Больной с восторгом вдохнул запах лежалой меди и заснул. Наутро температура у него упала, и он быстро пошел на поправку. А Непутевый Пашка остался без коллекции, которую собирал всю свою сознательную жизнь.
        Алексей Александрович выслушал эти рассказы, частично известные ему по пяти сочинениям, и долго молчал. Да и ученики притихли. Они впервые вспомнили все, что знали о Хрусталеве. Каждый факт в отдельности казался им когда-то не то смешным, не то еще каким-то… в общем, непонятным, вызывающим усмешку: экий, мол, парень-недотепа! А теперь… почему-то никому не было смешно слушать и вспоминать разные истории про Пашку Непутевого. Наоборот, собранные вместе факты поразили их. Перед ребятами вдруг раскрылся чудесный Пашкин характер. И они притихли, удивленные своим открытием.
        Урок закончился. Ребята разошлись по домам и весь день чувствовали в душе какое-то раздвоение: им было и стыдно, и радостно…
        Пашу Хрусталева еще в начале учебного года выбрали в совет отряда. Но об этом уже успели забыть, потому что работал он тихо, незаметно, хотя и больше других пионеров. Когда распределяли нагрузки, Паше поручили заботу о почте.
        Доставка писем и газет не входила в обязанности пионерского отряда.
        В колхозе был общественный почтальон. За эту работу ему дополнительно начисляли немало — по 15 трудодней в месяц. Но трудодни оплачивались плохо, и почтальон с превеликим удовольствием отделался бы от этой обязанности. Случай представился: почтальон заболел. Правление колхоза долго искало замену, а потом обратилось за помощью к пионерам.
        Дело это хлопотное. Надо было каждый день ходить за четыре километра в почтовое отделение, возвращаться и разносить колхозникам письма, переводы, газеты.
        Пионеры стали думать, кому поручить такую неприятную нагрузку, и придумали: Непутевому Пашке — он не откажется. Ему, как члену совета, полагалось составить переходящий график и следить, чтобы пионеры по очереди заменяли почтальона. Он так и сделал. Но график часто нарушался: у одного нога «разболелась» как раз в тот день, когда пришла его очередь, у другого открылся «скоропостижный насморк», третий «забыл» о своей обязанности.
        Паша не ругался, не грозил «вытащить» симулянтов и страдающих слабой памятью на совет отряда. Он заменял их — сам ходил на почту и доставлял корреспонденцию.
        Через месяц график перестал существовать, а Хрусталев превратился в заправского почтальона. Прежний почтальон поправился, но о нем и не вспомнили.
        После разбора сочинений на тему «Мой друг» ребята вспомнили и этот факт. А на другой день председатель совета отряда Щекин объявил, что после уроков будет пионерский сбор.
        Слушали отчет Хрусталева о выполнении возложенной на него нагрузки. Паша говорил недолго и нескладно. О чем говорить? Все просто, буднично… Ну, ходил на почту… Ну, разносил письма… Продавал марки… Раз десять притащил на спине посылки… Восемь легких, а с двумя пришлось попотеть… Вот и всё!
        Но у ребят уже открылись глаза. Они представляли, что скрывается за скупыми словами Паши. Когда он закончил говорить, Щекин так подытожил его отчет:
        — Будем разбираться с цифрами с руках! Четыре километра туда, четыре обратно, километр по деревне. Всего девять. Шесть месяцев в среднем по тридцать дней — сто восемьдесят. Помножим на девять — тысяча шестьсот двадцать километров! Их прошел Хрусталев, выполняя пионерское задание!.. Предлагаю вынести Паше Непу… Паше Хрусталеву благодарность!
        Пионеры долго хлопали в ладоши. Так же одобрительно приняли они предложение Щекина — сообщить в правление колхоза, что задание выполнено, что почтальон поправился и что пионеры просят снять с них нагрузку.
        Неожиданно с возражением выступил Паша. На этот раз он говорил лучше.
        — А зачем снимать нагрузку? Мы уже привыкли к ней. В колхозе и так весь народ занят. Если не хотите, я один могу продолжать… И потом: колхоз-то наш! Какая это нагрузка? Это работа для колхоза. И я еще вот что хотел предложить… Вспомните, как плохо у нас с выгоном! Коров гоняют по лесу чуть не за десять километров. Им и поесть некогда… А трава под боком стоит и вода рядом…
        — Где?  — крикнул Свахин.
        — На острове! На Кленовике!  — ответил Паша.
        — Ты что, коров на лодке туда возить хочешь?
        — Не на лодке… Я брод знаю. Там только в трех местах навозить песку — и коровы пройдут свободно…
        Уже темнело, когда закончился сбор. Пионеры составили график почтальонов и решили завтра осмотреть и озеро, и остров, и Пашкин брод.
        Шумной толпой высыпали ребята из класса. В коридоре они встретились с Алексеем Александровичем, окружили его и вместе вышли на улицу.
        От школы к дороге были настланы мостки. Каблуки гулко затопали по доскам. Вдруг впереди грохнуло: кто-то упал. Его подхватили, подняли и со смехом побежали дальше. Еще один зацепился носком за доску и крикнул:
        — Алексей Саныч! Осторожно!
        Подойдя к опасному месту, учитель перешагнул задравшуюся кверху доску и подумал: «Надо завтра же сказать завхозу, чтобы приколотил». Алексей Александрович пошел дальше, но его остановил негромкий стук, раздавшийся сзади. Учитель обернулся. Над доской склонился Паша. В руках у него был камень. Паша вколачивал гвоздь…

* * *

        Ширина озера Степанец достигала трех километров. Ближе к южному берегу зеленел молодой листвой остров Кленовик.
        Паша привел отряд к тому месту, где между островом Кленовиком и берегом озера было метров сто пятьдесят. Берег здесь врезался в воду узким полуостровом. А со стороны Кленовика вдавался в озеро зеленый язычок. Остров будто поддразнивал этим язычком: «И близко, а попробуй — достань!»
        У берега, зарывшись тупыми носами в мелкий чистый песок, стояли ройки — два утлых челна, соединенных поперечными перекладинами. Паша указал на них Алексею Александровичу.
        — Вы на ройках с девчатами, а мы — вброд! Хорошо?
        — Как прикажешь!  — шутливо ответил учитель.  — Ты сегодня хозяин!
        Алексей Александрович стал спихивать ройки в воду, а Паша объяснил ребятам, как надо идти по броду.
        — Впереди пойду я — на меня и равняйтесь. А потом вот еще примета: брод — он ровный, как стрела. Когда идешь — не виляй: иди прямо вон на тот однобокий кленок. Справа он голый. Видите?
        Воду в мае не назовешь теплой. Но Паша первый разделся до трусов, вошел в озеро и крикнул, подбадривая ребят:
        — Как парное молоко!
        Он боялся, что от холодной воды у ребят погаснет вчерашний энтузиазм. Но он ошибся. Вслед за ним в озеро полезли Петухов и Кукушкин. Ежась и громко гогоча, чтобы разогнать свой страх, спустился с берега Щекин. Он не умел плавать, но председатель совета отряда не мог не участвовать в таком мероприятии. Только Митяй Свахин улегся поудобнее на пригретом солнцем песке, подсунул под бок чью-то одежонку и приготовился наблюдать за ребятами.
        Никто не заметил, что Свахин остался на берегу. Было не до него. Перегруженные ройки плыли медленно, осев в воду по кромку бортов. А мальчишки, стараясь не брызгать, осторожно брели за Пашей.
        У самого берега дно круто уходило вниз. Шагах в пяти вода дошла до пояса, зато потом начиналось песчаное мелководье. Нащупав его ногами, Паша весело зашлепал вперед. Вода плескалась чуть повыше щиколоток.
        — А вот теперь будет глубина!  — предупредил Паша, почувствовав, что дно опять стало опускаться.  — Я этот самый брод совсем случайно нашел. Пришел с удочкой. Смотрю — цапля между берегом и Кленовиком на одной ноге стоит и не тонет. Увидела меня — подскочила, раза два махнула крыльями — отлетела подальше и опять на воду опустилась — опять стоит! Тут уж я догадался, залез в воду и проверил. Плыть нигде не придется…
        Паша не обманывал. Все мальчишки перебрались на остров, не замочив головы. Только в одном месте вода покрыла плечи, а тем, кто пониже, добралась и до подбородка. Щекин пережил неприятные минуты, когда почувствовал холодное щекотание у самых своих губ, но он выдержал это испытание и выбрался на берег Кленовика довольный и собой, и Пашей, и всей затеей.
        Ребята раньше плавали на ройках по озеру, заглядывали и на остров. Здесь попадались кусты малины, дикой смородины, росли орехи, осенью вылезали из-под земли ядреные грузди. Но все это встречалось в лесистой прибрежной кайме, а середина острова была царством некошеных трав и полевых цветов — настоящее пастбище площадью в несколько гектаров.
        В колхозе знали о богатстве Кленовика, но оно так из года в год и оставалось нетронутым. О броде никто не слыхивал: озеро считалось очень глубоким. Лишь зимой, когда кончались корма, вспоминали про Кленовик, жалели, что летом не заготовили там сено. По льду его легко можно было вывезти с острова. Но приходила пора сенокоса, и снова до Кленовика не доходили руки.
        Для Алексея Александровича остров был приятной неожиданностью. Предложение Хрусталева вначале показалось ему интересным только с одной стороны — как проявление настоящего хозяйского отношения к колхозу. Проявление детское, наивное, непрактичное, но чистое и подкупающее. Отправляясь с ребятами на остров, учитель думал, как бы, не обижая Пашу, переключить внимание ребят на какое-нибудь другое полезное и посильное дело…
        Осмотрев остров, Алексей Александрович понял, что Хрусталев прав. «Что за парень!» — с восхищением подумал учитель. Даже ему — городскому жителю — стало совершенно ясно, что идея Хрусталева — не детская фантазия. Если коровы смогут пройти бродом, Кленовик действительно станет чудесным выгоном для скота.
        Между тем ребята столпились вокруг учителя и ждали, чт? он скажет. Алексей Александрович не торопился с окончательным выводом, чтобы напрасно не обнадеживать своих учеников. У него возникло много вопросов, естественных для человека, не знакомого с сельским хозяйством. Он не побоялся показаться смешным и высказал свои сомнения.
        — А пойдут ли коровы в воду?  — спросил он.
        — Их только один раз прогнать надо,  — потом сами пойдут!  — ответил Щекин.  — Я прошел, а уж они-то пройдут!
        — Но ямы надо обязательно засыпать песком,  — добавил Паша.  — А то побоятся! Нужно, чтобы коровам было не глубже, чем по брюхо.
        — Та-а-к!  — в раздумье произнес. Алексей Александрович.  — А ты, Паша, не знаешь, широк ли брод? Коров в цепочку не выстроишь. Они стадом пойдут. Одни по мелкой воде, а другие на глубину попадут. Утонет какая-нибудь коровенка,  — нам председатель спасибо не скажет!
        Паша не знал ширину брода.
        — Сейчас я проверю!  — вызвался он. По Алексей Александрович остановил его.
        — Это потом!.. Допустим,  — брод достаточно широк. Как же ты думаешь засыпать глубокие места?
        Увидев, что учитель одобрительно относится к проекту освоения Кленовика, ребята заговорили наперебой. Одни предлагали таскать песок и землю на носилках, другие стояли за то, чтобы построить большой плот и на нем перевозить грунт. Паша и здесь оказался находчивее своих товарищей.
        — Выпросить бы лошадь с телегой!  — мечтательно сказал он.  — Но нам не дадут! Вот если бы вы…

* * *

        Председатель колхоза охотно выслушал Алексея Александровича и сказал:
        — С лошадьми у нас туго, но… Под вашу личную ответственность…
        Вот так и получилось, что утром в воскресенье к правлению колхоза, где временно в задней пустовавшей комнате поселился Алексей Александрович, подкатила телега. Правил Щекин. Сзади него сидели пять девчат с лопатами. Учителю освободили самое удобное место. Каурый жеребец послушно свернул на дорогу, ведущую к Степанцу.
        А на озере уже производились исследовательские работы. Мальчишки, с Пашей во главе, пришли сюда пораньше и «прощупывали» ширину брода. По бокам ставили вешки — втыкали в дно высокие жерди, вырубленные тут же, на берегу.
        На острове горел костер. Ребята по очереди подбегали к нему погреться. Из котла, подвешенного над огнем, вкусно пахло ухой. Рыбу еще вчера наловил Паша, а варили уху Петухов и Кукушкин.
        — Как только дотянем вешки до острова, так обедать будем!  — говорил Паша всякий раз, когда ему казалось, что усердие ребят ослабевает.
        Сам он давно не вылезал из воды, и руки у него посинели, но зато работа двигалась споро. Воткнутые в дно жерди образовали довольно широкий прогон, вполне достаточный для прохода стада. До острова оставалось метров двадцать, когда из леса донеслось глухое постукивание колес и на берег озера выкатилась телега. Ее встретили радостными возгласами. Кто-то из ребят замахал вешкой. Остальные тоже вскинули над головой жерди.
        У Петухова не было в руках никакой палки. Он схватил с котла крышку, махнул ею, подпрыгнул и… нечаянно стукнул коленом по рогатине, на которой держалась поперечина с котлом. Рогатина покосилась и упала. Котел боком шлепнулся в костер. Уха вылилась и зашипела на угольях.
        Петухов и Кукушкин одновременно ахнули и уставились друг на друга испуганными глазами.
        В это время Щекин, сложив ладони рупором, крикнул:
        — Выходи на берег! Короткое совещание! Все выходите!
        — Бежим,  — сказал Петухову Кукушкин.  — Скажем, что без нас свалилась!
        Петухов обрадовался.
        — Верно! И никто нас винить не будет! Мы-то здесь при чем? Нас позвали! Скажем — не надо не вовремя от дела отрывать! Щекин и виноват будет! А?
        — Конечно!  — ответил Кукушкин.  — Занадобилось ему это совещание! Бюрократ какой нашелся! Бежим!..
        И друзья побежали к броду. Они ловко придумали свалить вину на Щекина, но радости от своей выдумки почему-то не испытывали. Когда все собрались вокруг Алексея Александровича и Щекина, только у Петухова и Кукушкина были довольно кислые лица.
        Щекин поднял руку.
        — Внимание!.. Будем говорить с цифрами в руках. На работу вышло шестнадцать человек. Нет одного — Свахина! Кстати, он и прошлый раз в воду не полез, а ушел домой, пока мы на острове были. Это я уже потом сообразил! Но о Свахине поговорим особо. А сейчас давайте распределимся. Бригада Паши ставит вешки — девять человек. Двух девочек переправим к костру — пусть уху доваривают. А Петухову и Кукушкину нечего там лодырничать! Они пойдут в мою бригаду — землю на телегу грузить. Ясно? Перерыв в двенадцать часов.
        — И обед тогда же!  — подсказал Паша.  — По две рыбины на брата! А Алексею Санычу — налим! Во какой! Я его вчера под корягой зажал! Еле вытащил!
        Петухов страдальчески посмотрел на Кукушкина и вдруг сказал:
        — Не будет обеда… И налима не будет… Я пролил все…
        Если бы не смиренный вид, Петухову намяли бы бока. Но он стоял с опущенной головой, несчастный, бледный. И гневные глаза ребят уставились на Кукушкина. Он попятился, растерянно посмотрел на Алексея Александровича и заплетающимся языком произнес:
        — Так получилось… Разлили… Больше не будем…
        Учитель выручил провинившихся.
        — Я считаю, что по такому случаю не грех и поголодать.
        Ребята не видели ничего такого, что могло бы оправдать Петухова и Кукушкина. Тогда учитель объяснил:
        — Вспомните басню Крылова… После сегодняшнего случая мы твердо можем сказать: Нет! Иван Андреевич писал не про наших ребят! Наши Петухов и Кукушкин стали людьми честными, принципиальными. Мы сейчас в этом убедились!.. Что касается обеда,  — мы с девочками подумаем…
        После этого случая Петухов и Кукушкин работали с большим усердием. Остальные ребята, увлеченные делом, быстро забыли происшествие с ухой, а два друга помнили о нем весь день.
        Кукушкина мучил вопрос: почему Петухов сознался? Ведь они так хитро придумали! Не подкопаешься! А он взял и сказал! Но Кукушкин не осуждал этот поступок. Где-то в груди у него жила тайная уверенность, что и он сам сегодня не сумел бы довести до конца задуманное. Не хватило бы духа врать ребятам. Он бы, конечно, не сказал, что котел опрокинул Петухов: вместе варили уху — вместе и отвечать, но и на других сваливать вину не стал бы. А почему? Еще совсем недавно он не только не колебался, но врал с упоением и потом гордился: как он ловко помог другу выкрутиться из беды. Что изменилось?
        Петухов не задумывался над этими «как» и «почему». Он сравнил сегодняшний случай с другими неприятностями. Ему часто удавалось скрыть свою вину, а сегодня он сам признался, что виноват. Но именно сегодня он чувствовал себя хорошо. Значит, он поступил правильно! Значит, так и нужно делать! И Петухов, подтолкнув локтем Кукушкина, спросил:
        — Ну как?
        — Очень просто!  — ответил Кукушкин.  — Это все Алексей Саныч! Если бы не он,  — дали бы нам жизни!
        — А может, и не дали бы!
        Кукушкин помолчал, поддел лопатой песок, кинул его на телегу и сказал:
        — Не знаю… Может, и не дали бы…
        До обеда расставили все вешки, подвезли и высыпали в озеро пять телег песку. За это время Вера — та самая девочка, которая писала сочинение о Свахине, успела сбегать в деревню и принести из комнаты Алексея Александровича три банки мясных консервов и несколько килограммов картофеля. В котле забурлил суп.
        За обедом вспомнили уху. Кукушкин и Петухов услышали немало шуток по поводу их неудавшейся поварской карьеры. Но шутки были необидные — без зла и насмешки…
        Две недели ребята с Алексеем Александровичем в свободное время работали на озере. Брод был готов, глубокие места засыпаны. Наступил день, когда по пастушьему рожку, прозвучавшему в пятом часу утра, проснулся и вышел на улицу весь пионерский отряд. Ребята и девочки были в галстуках.
        Стадо, подгоняемое нетерпеливыми возгласами ребят, пыля и мыча, пошло по деревне. Заскрипели ворота хлевов. Женщины выгоняли своих коров, которые паслись вместе с колхозными. Маленькую бодливую коровенку выгнала на дорогу и мать Митяя Свахина.
        Щекин подошел к ней.
        — Тетка Марфа! Сегодня на новое место идем. Буди Митяя — он должен помочь!
        Марфа Свахина спросонья не поняла.
        — Чего помочь-то? Пастух запил, что ли?
        — Пастух здесь, но гонит стадо на новое место! Осваивать его нужно! Не пришлешь Митяя,  — и корову не примем: будет голодная стоять в хлеву!
        Свахина поняла, что может остаться без молока. Она махнула рукой и ушла в избу.
        Митяй появился на крыльце, когда стадо уже миновало деревню. Корова Свахиных обиженно стояла посреди дороги и сердито мычала, стараясь зацепить Щекина кривым зазубренным рогом. Но Щекин, вооружившись хворостиной, не пускал ее дальше. Увидев Митяя, он сказал:
        — Гони свою скотину… Сам гони, сам паси — где хочешь!
        Митяй поморгал глазами. До него не дошел смысл сказанных Щекиным слов, но он почувствовал что-то недоброе и зло хлестнул корову. Та заупрямилась. Она уже не видела стада и норовила повернуть в сторону — на привычную дорогу. Ее то и дело приходилось подгонять, и Митяй добрался до озера тогда, когда последние коровы, пугливо косясь на вешки, проходили брод.
        Коровенка Свахиных, увидев четвероногих сородичей, перестала упрямиться и торопливо засеменила к воде. Ребята преградили ей дорогу.
        — Ты куда ее гонишь?  — спросил у Митяя Щекин.  — Я же тебе сказал: — Паси, где хочешь!
        — А я вот здесь хочу — на острове!  — упрямо ответил Свахин.
        — Мало ли что ты хочешь!  — вмешалась Вера.  — Ты брод делал?
        — Ну и что?  — вызывающе сказал Свахин.  — Вся земля колхозная! Не запретите!
        Тут уж ребята не вытерпели. Над озером полетели гневные выкрики. Свахин стоял перед товарищами, и лицо его постепенно утрачивало нагловатое, вызывающее выражение. Он пытался еще огрызнуться, но его никто не слушал. И Свахин растерялся. Что же он будет делать с коровой? Гнать на старое пастбище — за семь километров? Больше некуда — кругом лес или засеянные поля! Возвращаться в деревню? Но мать… Крику будет! И отец… А он крутой — вожжи у него всегда под рукою! Митяй похолодел. И вдруг все увидели, что самый большой и самый сильный парень в их отряде — Митяй Свахин — грубиян и забияка, который не раз обижал многих, расплакался и стал маленьким и совсем не страшным.
        — Ну куда же я с ней денусь?  — запричитал он незнакомым, тоненьким голосом.
        Его слезы не были фальшивыми. Это подкупило ребят, и Щекин решил сократить серьезный разговор со Свахиным, заранее обдуманный пионерами. Председатель совета отряда пропустил всю середину, рассчитанную на то, чтобы Свахин прочувствовал свою вину, и перешел прямо к концу.
        — Ты не плачь! Ты делом докажи!
        Свахин по тону определил, что у него появилась возможность выйти из тупика, и он ухватился за эту возможность с великим облегчением.
        — Что хотите, ребята!  — взмолился он, пробежав быстрыми глазами по лицам товарищей.  — Хотите, я в воду в одежде прыгну?
        Девчата хихикнули. Щекин улыбнулся, но сейчас же согнал с лица неуместную улыбку.
        — В воду не надо… Ты возьмешь лопату и пойдешь на Высокую Ниву. Там каждый день наши колхозники работают, а пить им нечего. Был ключ, да засосало его грязью — одна муть осталась. Вот ты и очистишь его — один. Тогда поверим.
        — А корова?  — спросил Митяй и вытер слезы.
        Ребята расступились, открыв проход к броду. Кто-то хлопнул коровенку Свахиных ладонью. Она не стала ждать повторного приглашения и захлюпала по воде на Кленовик с такой уверенностью, будто никогда и не паслась в другом месте.

* * *

        Высокой Нивой назывался огромный клин поля. Здесь было сосредоточено две трети колхозной земли. До войны на Ниве выкопали колодец. Со временем он обвалился, но родничок еще долго выносил на поверхность холодную чистую воду. В траве бежал ручеек. А сейчас на месте колодца осталась лишь ложбинка с мутной глинистой водой. В сухую погоду и она исчезала. Летом колхозники шли работать на Высокую Ниву с бидонами и кувшинами. К полудню запасы питья обычно иссякали. Приходилось посылать в деревню за водой.
        Когда пионеры решали судьбу Свахина, Паша Хрусталев предложил поручить ему очистку родника. Так Митяй ранним утром оказался один на Высокой Ниве. Тяжело вздохнув, он вонзил лопату в мягкую сырую землю ложбинки над бывшим колодцем.
        Сначала он что-то ворчал под нос и сердито разбрасывал в разные стороны ломти земли. Потом распрямился на минутку, посмотрел на солнце, на жаворонков, висевших над головой, поплевал на ладони и взялся за работу всерьез. Ритмично опускалась и взлетала лопата. Вскоре Митяй по пояс углубился в землю. Под ногами проступила вода.
        — Ведро бы сюда!  — произнес он вслух.
        — Держи!  — тотчас ответил ему кто-то.
        Митяй удивленно обернулся. К роднику подходили ребята. Впереди шел Паша с ведром.
        — Тут одной лопатой не обойдешься!  — сказал он и повторил, протягивая ведро: — Держи! Сейчас мы все подналяжем — достанем до водички!
        Вскоре работа была почти завершена. На дне ямы глубиной в два метра обнаружилась жила — забил родник. Грязные и мокрые ребята уселись на куче выкинутой земли и с гордостью смотрели, как поднимается уровень воды. Их внимание отвлек верховой. Он показался на бугре и направился к ним.
        — Никак председатель!  — удивился Щекин.
        И верно,  — это был председатель колхоза. Круто осадив коня, он соскочил на землю, подошел к роднику, осмотрел его.
        — Вода?
        Ему никто не ответил, потому что и так было ясно.
        — Молодцы!..  — Председатель потер подбородок и добавил: — Ездил сейчас на Кленовик… Пасутся! Пасутся, леший их подери!
        Он зачерпнул в пригоршню воды, отпил несколько глотков, пытливо посмотрел на ребят и спросил неожиданно:
        — А что?.. Ведь выправим колхоз, а? Как думаете?
        — А то как же?  — ответил Щекин.

        Исправленная ошибка

        Год был богат событиями. Два из них особенно радовали восьмиклассников. Первое — это график дней рождения. Лучшие художники класса с любовью разрисовали большой лист белой бумаги, вписали в него все семнадцать фамилий, расставили числа и вывесили график на самом видном месте. С этого дня у пионеров появилось семнадцать новых праздников в году. Вернее, шестнадцать, потому что на третье февраля падало сразу два дня рождения — Вольта Ромоданова и Ани Шестеровой.
        Второе событие — это мастерские. Два школьных шефа — паровозоремонтное депо и мебельная фабрика — подарили пионерам по комплекту оборудования для слесарной и столярной мастерской. Каждый вечер в школу приходили рабочие, спускались в подвальное помещение и занимались установкой станков, верстаков и предохранительных сеток.
        Мастерские поступали в полное распоряжение всех учеников школы, но основными хозяевами считались восьмиклассники. Было решено, что они организуют комбинат по ремонту школьного инвентаря и возьмут под свою опеку все пятнадцать городских детских яслей и садов: будут чинить старые игрушки и делать для ребятишек новые.
        Больше всего разговоров и споров было по поводу кандидатур на руководящие посты комбината. Окончательно этот вопрос должен был решиться голосованием на общем собрании отряда. А пока каждый агитировал за своего кандидата. Чаще других в предвыборных потасовках и перепалках упоминалась фамилия Вольта Ромоданова.
        Надо отдать ему должное,  — Вольт за себя не ратовал, не шептался в уголках с приятелями, а их у него было порядочно. Но и других кандидатов на пост директора комбината он не выдвигал.
        Соберутся мальчишки на переменке, затронут злободневный вопрос, раскричатся, а Вольт стоит, спокойно поглядывает на них: «И чего,  — мол,  — волнуетесь? Придет время, проголосуете и выберете, кого нужно!»
        — Ну, а ты-то как думаешь?  — приставали к нему.
        — О чем?  — спрашивал Вольт, приподнимая красивые, крылатые брови.
        — Да о директоре!  — злились ребята, не понимая его подчеркнутого спокойствия.
        — Кого выберете, тот и будет директором.
        — А если тебя?
        — Я и буду…
        — А может, другого?
        — Так он будет!  — отвечал Вольт, и в его больших карих глазах загоралась насмешливая искорка.
        Увидев эту искорку, мальчишки почему-то переставали спорить. В самом деле: кто из них имеет столько же прав на почетную должность, сколько Ромоданов?
        Во-первых,  — круглый отличник! Во-вторых,  — сам своими руками собрал двенадцатиламповый приемник. В-третьих,  — вообще душа-парень: спокойный, никого даром не обидит, а какие подарки он дарит одноклассникам в дни рождения! Ахнешь и закачаешься! В-четвертых… Да что там в-четвертых! И в-пятых, и в-десятых, Вольт неизменно оказывался лучше других!
        Даже девочки и те склонялись на сторону Ромоданова. Он нравился всем: и классным модницам, которые восхищались острой складкой на брюках Вольта, и таким, как Шестерова.
        У Ани не было возможности часто покупать новые платья и туфли. Но она без зависти смотрела на своих нарядных подруг, а на одежду мальчишек и вовсе не обращала внимания. Вольт нравился ей выдержкой, уверенными ответами на уроках, постоянным ровным отношением ко всем ребятам и девочкам. Это было особенно дорого для Ани, которая иногда чувствовала со стороны других одноклассников этакую холодную снисходительность. Все называли ее Анькой. А Вольт не признавал презрительных суффиксов. Он и ее называл вежливо — Аней и, здороваясь, учтиво пожимал большую грубоватую руку девочки.
        29 января монтаж оборудования в мастерских был закончен. Оставалось установить кое-где деревянные перегородки, застеклить конторки, в которых будут работать директор и его заместители. Все это шефы обещали доделать к 4 февраля. На тот же день пионеры назначили выборное собрание. А пока они упросили рабочих пустить их в подвал — осмотреть комбинат.
        Вольт первый перешагнул порог. За ним весь класс втянулся в подвальное помещение. Залитый электрическим светом, перед ними раскинулся просторный цех с двумя рядами поблескивающих станков. Каждое рабочее место было заботливо огорожено металлической сеткой. Сомкнув стальные челюсти, ждали хозяев тиски. На верстаках лежали напильники, молотки, дрели, микрометры. В конце комнаты сквозь низкий проход с полукруглым сводом виднелся второй цех — деревообделочный. Там тоже поблескивали станки. В углу громоздился ручной пресс. А рядом, выставив проголодавшиеся по работе зубья, искрился диск электрической пилы.
        — Вот это да-а-а!  — восторженно произнес кто-то из пионеров.
        Пожилой рабочий, руководивший монтажом, растрогался, подметив у ребят неподдельное восхищение.
        — Вижу,  — сказал он, снимая очки в простенькой металлической оправе,  — не зря мы старались! Есть у вас уважение!.. Правильно! Входите сюда, как в храм, но не в божий, а в рабочий храм! И трудитесь!..
        Пионеры пошли между станков. Каждый в отдельности станок был знаком ребятам и не удивил бы их, но собранные вместе, расставленные, как на настоящем заводе, они создавали впечатление могучей силы, способной творить чудеса. И, главное, все это богатство принадлежало им — восьмиклассникам.
        Вольт, переходя от одной линии станков к другой, по-хозяйски поглаживал станины, крутил ручки тисков и вдруг повернулся к шагавшим сзади пионерам.
        — Тут не только игрушки чинить,  — сказал он.  — С таким оборудованием можно что хочешь сделать! И прибыль будет. Теперь любое предприятие должно быть рентабельным. А на игрушках и амортизацию станков не покроешь!
        Вольт любил блеснуть знанием специальных терминов. Но старому рабочему в очках экономические соображения Вольта пришлись не по душе.
        — У этих станков трудная задача!  — произнес рабочий.  — И рентабельность тут особая… Пустил станок, а фреза, она не только по заготовке пошла, а и по душе твоей проехалась! Ты думаешь, болванку на станке обтачиваешь, а на самом деле станок тебя шлифует, человека из тебя делает! Вот она, рентабельность-то где! Ее не в рублях надо считать, а в людях, которые из школьной мастерской выйдут!
        — Это само собой разумеется,  — согласился Вольт, не уловив скрытого упрека в словах старого рабочего.  — Но и деньги не помеха. Создадим общий фонд, накопим, а летом купим туристские путевки — и в поход! Разве плохо?
        Пионеры одобрительно зашумели.
        — На Кавказ!  — крикнул кто-то.
        — Можно и на Кавказ!  — снисходительно отозвался Вольт.
        — Ромоданов! Ромоданов!  — позвал Олег Коротков.  — Смотри! Это тебе кабинет соорудили!
        Ребята гурьбой повалили в угол цеха, где на низеньком помосте высилась легкая деревянная пристройка — еще не застекленная конторка с фанерной дверью, на которой уже красовалась табличка с надписью: «Директор комбината».
        — Почему же мне?  — спросил Вольт, улыбаясь с легким смущением и радостью.  — Это четвертого решится.
        — Чего скромничаешь!  — возразил Олег.  — Проголосуем!.. Верно, ребята?
        В ответ полетели возгласы:
        — Спрашиваешь!
        — Решено!
        — Хоть сейчас!
        — Нет, сейчас не надо!  — рассудительно сказал Вольт.  — Потерпите. Придет четвертое — сразу выберем и директора и всех других.
        — Неужели всех будем выбирать?  — спросил Олег.  — Даже уборщиц?
        — Зачем же уборщиц!  — удивился Вольт.  — Это не та номенклатура!
        — А кто же тогда пойдет в уборщицы?
        Пионеры приумолкли. Потом чей-то приглушенный голос бросил:
        — Шестерова!.. Кому же, кроме Аньки?..
        Все посмотрели на девочку.
        — Я согласна!  — ответила Аня. Сконфуженная общим вниманием, она спрятала руки под фартук и зарделась.
        А пионеры пошли дальше, осматривая свое обширное хозяйство. И, где бы они ни останавливались, везде слышался спокойный рассудительный голос Вольта. Ромоданов невольно входил в роль директора…

* * *

        3 февраля уроки начались с геометрии. Учительница Мария Федоровна неторопливо вошла в класс. Она не удивилась, увидев ребят в полной парадной форме.
        Вместо обычного приветствия, учительница подошла к столу, посмотрела на Ромоданова, затем на Шестерову и сказала:
        — Сегодня у нас праздник… Двойной праздник… Мне очень приятно поздравить с днем рождения Аню Шестерову.  — Мария Федоровна улыбнулась и поклонилась в сторону девочки.  — И не менее приятно поздравить тебя, Вольт Ромоданов! Не знаю, что тебе и пожелать! Успехов в учебе… Но в таких пожеланиях ты не нуждаешься!
        — Успехов в руководстве комбинатом!  — подсказал Олег Коротков.
        — Ну что ж…  — Учительница улыбнулась.  — Прими мои самые искренние пожелания успехов на новом поприще!
        В классе зааплодировали, протягивая руки к Вольту. О Шестеровой забыли. Да она и сама в эту минуту, подхваченная общим порывом, хлопала в ладоши, радуясь за Вольта. А тот медленно склонил гордую голову, поднял ее красивым рывком, закинув темные волосы назад, и, неожиданно для всех, тоже зааплодировал, протянув руки к Шестеровой.
        Это был благородный жест. Ромоданов щедро делился своим счастьем с Аней. Пришлось и другим вспомнить о девочке. Хлопки усилились. Шестерова расцвела. Она даже стала красивее от нахлынувших на нее чувств. Горячая благодарность наполнила ее сердце.
        Все шесть уроков в ее ушах звучало эхо дружного рукоплескания. Она прислушивалась к нему, как к мелодии, отзвучавшей в воздухе, но не исчезнувшей в душе. И никто не помешал ей целиком отдаться светлой легкой радости. Ни один учитель не вызвал ее: по неписаному школьному правилу, в день рождения ученика не спрашивали.
        В конце уроков решили так: в шесть часов пионеры соберутся у Вольта, а в девять — заглянут на часок к Шестеровой.
        Аня примчалась домой, как метеор.
        — Мамочка! Ты знаешь, как мне хлопали!  — закричала она, вбегая в комнату.
        Мать Ани, тяжело болевшая после смерти мужа, еще не совсем поправилась. Слабыми руками она обняла дочь и спросила:
        — Почему хлопали?
        — Какая ты смешная, мамочка! Ты разве забыла? Поздравляли меня и Ромоданова! У него тоже сегодня день рождения! Понимаешь, какое совпадение; он у нас самый лучший, а родился в один день со мной!
        — Да ведь и ты у меня хорошая! Почему ты так говоришь?  — Мать поцеловала девочку.  — Значит, поздравляли тебя и хлопали?
        — О-о! На всю школу!
        — Ну и мы про тебя не забыли!.. Боря, Вика? Где вы там? Алеша!..
        Дверь из соседней комнаты распахнулась, и оттуда показалась удивительная процессия. Впереди шел самый младший брат — карапуз Алеша. В вытянутых руках он держал плакат, написанный кривыми красными буквами: «Поздравляем нашу сестренку!» За ним, с трудом сохраняя выражение официальной торжественности, шагал Вика с серебряной ложкой. Неделю назад Аня сломала ее и даже всплакнула от огорчения. Вика спаял ложку и теперь дарил ее, целехонькую, с чуть приметным оловянным пояском на шейке.
        И Борис поздравлял сестренку не с пустыми руками. Он переложил свои книжки и тетрадки в старую отцовскую полевую сумку, а новый портфель, купленный совсем недавно, подарил Ане. Собственно, этот портфель и предназначался ей. Но, когда скопили деньги на покупку, Аня запротестовала, потому что Борис бегал в школу с учебниками под мышкой, а у ней все-таки был плохонький портфелишко, требовавший чуть ли не ежедневного ремонта. Борис три недели форсил обновкой, а перед днем рождения сестры сходил в сарай, перерыл груду старья и откопал полевую сумку. «От подарка не откажется!» — решил он.
        И Аня не отказалась — не могла обидеть брата. Тронутая до слез, она расцеловала всех троих — Алешу последнего. Но он считал, что еще не все сделано, и требовательно сказал:
        — Делгать надо! Делгать!
        Аня присела, и Алеша начал таскать ее за уши, громко считая:
        — Лас, два, тли…
        На седьмом счете он сбился. Тогда все хором стали считать, пока не дошли до пятнадцати.
        — А это от меня!  — сказала мама и протянула дочери веселое, нарядное платьице.
        Аня узнала материал. Он лежал в шкафу с того времени, когда в семье все было хорошо.
        — Сама сшила!  — добавила мать.
        — Мамочка, дорогая, а что врач сказал?
        Аня хотела, чтобы в ее голосе раздался упрек: врач действительно запретил матери утомляться. Но платье было таким миленьким, что упрека не получилось.
        — Ничего! Я теперь скоро совсем поправлюсь!  — ответила мать.  — Вместе будем вести хозяйство. Ох, наверно, тебе и надоели все эти завтраки, обеды и ужины! Я-то знаю, чт? значит накормить пять человек!
        — Это, мамочка не трудно! А вот сегодня!..
        Аня помотала головой и зажмурилась.
        — Сегодня одних гостей будет шестнадцать да нас пятеро — всего двадцать один! Но ты не волнуйся и не хлопочи!
        — Неужели весь класс придет?  — спросила мать.
        — А как же! У нас так заведено! К шести пойдем к Вольту, а в девять — ко мне! Я все обдумала: сварим картошечки, а к ней сардельки! Потом чай с конфетами!
        — Моложенова бы…  — вставил свое словечко Алеша.
        — Зима на дворе, глупышок! Кто захочет мороженого!
        — А что ты Вольту подаришь?  — спросила она у Ани.
        Мать не знала, что Аня давно ломает голову над этим вопросом. Выдумки на интересный для пятнадцатилетнего мальчишки подарок у ней хватило бы, но всякая покупка требовала денег, а в семье каждый рубль был на счету. Аня перебирала в памяти все свои вещички, готовая подарить любую драгоценность, которая принадлежала лично ей, но ничего подходящего в ее распоряжении не было.
        Вспомнился Ане день рождения Олега Короткова. Тогда тоже были мучительные поиски подарка. Ничего не придумав, она купила коробку конфет. Олег поморщился, принимая подарок, не очень тактично сказал, что конфеты попали не по адресу, и передал коробку девочкам. Те иронически улыбнулись, но конфеты съели, а Аня долго упрекала себя в глупости и краснела, встречаясь с Олегом в школе. Ей все казалось, что она обидела его.
        — У нас есть рублей двенадцать до пенсии,  — сказала мать, видя замешательство дочери.  — Возьми рубля три — четыре… Как-нибудь доживем!
        — Нет, мамочка!  — возразила Аня.  — Не купишь… Надо что-то такое… А три рубля — сама понимаешь… Он же настоящий человек! Подожди-ка, подожди!..  — Аня перешла на шепот, которым говорят, когда делают неожиданное и радостное открытие.  — Я подарю ему самую любимую книгу — «Повесть о настоящем человеке!» А? Это будет приятный намек!
        Борису не понравилась идея сестры. Он знал, с какой любовью подбирает Аня книги для своей маленькой библиотеки. Повесть Полевого имела еще и особую ценность: отец когда-то читал ее вслух детям. Эти вечера запомнились и Ане, и Борису, и Вике. Один Алеша был тогда еще слишком мал, чтобы понять суровую правду воинского подвига.
        — Эта книга нам самим нужна!  — сказал Борис.
        — А разве дарят то, что самим не нужно?  — спросила Аня.  — Не жалей! Если бы ты знал Вольта!.. Себе мы потом купим. Вот поправится мамочка, заживем и купим обязательно!
        Книгу сняли с полки, завернули в хрустящую белую бумагу, перевязали голубой тесемкой. Потом мать прилегла отдохнуть, а Аня дала братьям поручения. Вика побежал в магазин за сардельками. Борис направился к соседям — попросить вилок и тарелок для праздничного ужина. Даже Алеше нашлась работа — помыть картошку. Аня хотела сделать это сама, но братья дружно запротестовали.
        — Ты давай наряжайся!  — с грубоватой нежностью сказал Вика.  — Без тебя управимся. Нечего руки пачкать!..

* * *

        В семье Ромодановых тоже готовились к празднику. На длинном столе, покрытом накрахмаленной скатертью, красовались вазы с апельсинами, краснела на тарелках сочная кета, искрились серебром горлышки бутылок с сидром. В центре стола на широком блюде раскинулся крендель, выпеченный в форме буквы «В». Пятнадцать свечек желтели на нем.
        В половине шестого раздался звонок. В прихожую ввалилась толпа мальчишек во главе с Олегом Коротковым. Он первый с жаром потряс Вольту руку и протянул объемистый сверток.
        — Клади сюда,  — Вольт показал на столик в углу.  — Спасибо… Только напрасно вы, ребята!..
        Одноклассники уложили подарки на столик, разделись и смущенно затоптались в прихожей.
        — Что смутились!  — покровительственно спросил Вольт.  — Заходите! Сейчас радиолу закрутим, а ровно в шесть — за стол!
        Из средней комнаты донесся приятный голос Георга Отса. Минута неловкости миновала. Все оживились. Праздник начался.
        А гости все прибывали. Вольт сам открывал дверь и принимал поздравления. Горка подарков на столе росла.
        Аня появилась одной из последних.
        — Я к тебе с настоящим человеком пришла!  — пошутила она, мило улыбаясь.  — Вот он!
        Вольт взглянул на перевязанный тесемкой прямоугольник, догадался, что в нем, и ответил на шутку шуткой:
        — С другим я бы тебя и не пустил!..
        Аня посмотрела на груду подарков.
        — Как? Прямо сюда?
        — Да-да! Клади… Потом разберем эту всячину!
        Девочка секунду раздумывала, глядя на небрежно сваленные в кучу свертки, и все же положила книгу на самый верх груды.
        В это время большие часы солидно густым трезвоном возвестили о том, что настало шесть часов.
        — Товарищи гости! Прошу!  — мать Вольта открыла дверь в столовую, где уже пылали все пятнадцать юбилейных свечей.
        Захлопали пробки, запенился в бокалах сидр. Отец Вольта произнес короткую поздравительную речь, и после первого тоста родители дипломатично оставили ребят одних.
        Аня сидела на краю длинного стола у окна. Ей все здесь нравилось: и богатый стол, и щекочущий холодный напиток, и шутки Олега Короткова, который, обращаясь к Вольту, называл его товарищем директором и строил такую нарочито подхалимскую рожицу, что все покатывались со смеха.
        А часы неуклонно отсчитывали время. Они били каждые пятнадцать минут и напоминали Ане, что скоро будет девять и вся эта веселая компания нагрянет к ней. Ее чуточку смущало, что после блестящего приема у Ромоданова ее угощение может показаться слишком скромным. Но опытным хозяйским глазом она подметила, что на столе у Вольта были одни холодные блюда. «Ничего!  — успокоила она себя.  — Прогуляются на морозе и с удовольствием съедят горячую картошечку с сардельками».
        Подумав о морозе, Аня посмотрела в окно. На улице началась метель. Снег сердито бился в стекла. Завывание ветра доносилось даже сквозь заклеенные на зиму рамы.
        — Смотрите, какая вьюга поднялась!  — воскликнула Аня.
        За столом притихли. Повернулись в сторону окна.
        — Ну и что из этого! Пусть вьюга!  — крикнул Вольт.  — Нам тепло! Давайте танцевать!
        — Танцевать! Танцевать!  — подхватили остальные.
        Мальчики и девочки выскочили из-за стола. Снова заиграла радиола. Аня прошлась два — три круга в медленном вальсе, потом выскользнула в прихожую. И здесь, и в столовой не было ни души. Она нашла клочок бумаги, написала: «Жду вас всех в 9», положила записку на нетронутый крендель в центре стола, оделась и потихоньку вышла на лестницу. Надо было проверить, все ли приготовили братья, хватит ли стульев для гостей, не переварилась ли картошка. Выйдя на улицу, девочка окунулась в снежное ревущее море и сразу же исчезла в буране.
        А вечер у Вольта продолжался. Никто не заметил отсутствия Ани. Было весело и шумно. Танец следовал за танцем. Подбор пластинок у Ромодановых был удивительный. Свежо поблескивал паркетный пол. Ноги скользили, подхваченные легкой волнующей музыкой. Время исчезло. И только часы по-прежнему отбивали свои удары.

* * *

        Двадцать одна тарелка с дымящейся картошкой и пузатыми сардельками тесно сгрудились на круглом столе.
        — Остынет, Аня!  — говорила мать.  — Подожди, когда придут!
        — Что ты, мамочка! Знаешь, Вольт такой точный! У него все по минутам рассчитано. Вот увидишь,  — он и сюда приведет всех минута в минуту!.. Только мне не понравилось, как он с подарками… Я не так: я буду сама их брать и передавать Алеше. А ты, Алеша, разворачивай и укладывай их сюда — на диван. Всем будет интересно!
        Аня птичкой облетела стол, заметила потемневшую вилку.
        — Вика! Почисти скорей! Наждачная бумага в левом ящике буфета!..
        Вика бросился с вилкой на кухню. Волнение сестры передалось всем.
        — У нас стол поскромнее!  — сказала Аня.  — Но дело не в этом! Важно, чтобы все было чистенько и аккуратно!.. А картошка совсем не плохая… Вот посмотрите — как придут замерзшие, так еще и похвалят!.. А как платьице, мамочка? Хорошо сидит? Там некогда было рассматривать!
        — По-моему, хорошо,  — ответила мать.
        — Хорошо!  — подтвердил Борис.  — В самый раз.
        — Ну и чудесно!  — Аня подпрыгнула, закружилась, выбежала из комнаты: — Дверь открою! Сейчас нагрянут!..

* * *

        В половине десятого Вольт заглянул в пустую столовую. «Надо попросить маму накрыть стол к чаю!» — подумал он и заметил Анину записку. Прочитав ее, он привычно приподнял брови, прислушался к завыванию ветра за окном, поежился и скомкал бумажку.
        В десять сели за чай. Даже сейчас отсутствие Ани осталось незамеченным. Вольт ничего не сказал о записке: не хотелось нарушать праздничный вечер и идти сквозь вьюгу только для того, чтобы поскучать часок-другой. Стоило ли из-за этого ломать ноги?..

* * *

        Аня во всем обвинила вьюгу: «Я сама еле добралась, а они, наверно, свернули не на ту улицу!» Она хотела одеться и выйти навстречу, но Борис взял пальто из ее рук, повесил на место.
        — Подогревай сардельки… Я схожу.
        Снова зашипел газ, забулькала кипящая вода. Стол опустел. Пришлось мыть тарелки. Картошку сложили в кастрюлю и поставили над паром. Алеша вздремнул на диване, отведенном под витрину для подарков. Мать и Вика помогали вытирать посуду.
        — Ведь придут! А?  — повторила Аня.  — Не может быть!..
        — Конечно, придут!  — утешала ее мать.  — Задержались… Когда один,  — быстро! А тут сколько их! Пока все оденутся… Пока идут.

* * *

        Об Ане вспомнили в двенадцатом часу, когда стали собираться домой. Для Шестеровой были припасены подарки. Они лежали у одних в кармане, у других — под шапкой и невольно бросились в глаза, когда ребята начали одеваться.
        Настроение резко упало.
        — Когда же она ушла?  — негромко спросил кто-то, стыдливо пряча подарок за спину.  — Хоть бы напомнила…
        — Пошли сейчас к ней!
        Никто не успел поддержать или отклонить предложение,  — часы пробили полночь. Их трезвон, казавшийся раньше торжественным, величаво-праздничным, сейчас раздражал своей тягучей неторопливостью.
        — Поздно…  — произнес Олег Коротков.  — Ночь… А у ней мать больна… Завтра если… Извинимся, поздравим и… подарки тоже…
        — А ты сам поспи ночь оплеванный!
        — Не я виноват!  — нервно ответил Олег.  — Все хороши!
        — Не будем спорить!  — решительно сказал Вольт.  — Зачем искать виноватых? Есть выход!
        Он, как всегда, говорил спокойно и рассудительно. Услышав его голос, все почувствовали некоторое облегчение и даже не задумались, правильно ли они поступают, когда, по совету Вольта, стали складывать в чемодан приготовленные для Ани подарки.
        Вольт сходил в столовую, принес несколько пирожных, апельсинов, кулек конфет.
        — У ней три брата — пусть полакомятся!  — объяснил он.  — А теперь остается одно — доставить посылку по адресу. Я предлагаю поручить это дело Олегу. Он живет рядом с Аней. А мы проводим его до половины дороги. Кстати, и вьюга утихла. Закончим наш праздник коротким пикником. Как, Олег?
        — Приказ директора — закон! Не будет ли еще каких указаний?  — Олег изогнулся вопросительным знаком.
        Шутку приняли холодно, без смеха. Даже. Вольт недовольно поморщился.
        Олег выпрямился, покраснел и, чтобы скрыть это, нагнулся, подхватил чемодан.
        — Идемте, что ли!..
        На улице было тихо. Снега намело видимо-невидимо. Казалось, что дом? осели, опустились в землю на целый метр. На углу ветер набросал высоченный сугроб — до окон первого этажа. Звуки тонули в пушистых снежных завалах.
        — Как пойдем?  — спросил Олег.
        — Через карьер,  — ответил Вольт.  — Там ближе…
        Олег свернул налево — к карьеру, откуда вывозили песок для городских строек. По карьеру вилась дорожка — самая короткая между двумя концами города, раскинувшегося широкой подковой. Дорожку занесло вьюгой, но ребята столько раз ходили по ней, что не боялись сбиться с пути. Они растянулись длинной цепочкой и зашагали по глубокому снегу, стараясь ступать в следы, оставленные Олегом.
        Вольт надеялся, что на улице ребята снова развеселятся. Он попробовал затеять игру: сгреб мягкий сыпучий снег, швырнул его через голову на идущих сзади и приподнял воротник, ожидая, что в его спину ударит ответный снежок. Но никто не ответил на заигрывание. Только снег хрустел под ногами.
        «Промазал… Не заметили!» — подумал Вольт и опять запустил снежком.
        — Хватит!  — угрюмо сказал кто-то.
        Вольту стало холодно от этого недружелюбного тона. Так с ним никогда не разговаривали. Он опустил воротник и прислушался. Ему показалось, что сзади шепчутся. И он испугался: вдруг кто-нибудь видел, как он выбросил Анину записку! Ему представилось, как эта новость шепотком пробегает по цепочке одноклассников. Он не выдержал и обернулся. Нет, никто не шептался. Ребята шли молча, глядя под ноги, подавленные неприятным происшествием.
        Вольту полегчало.
        — Что приуныли!  — крикнул он.  — Не такая уж она чувствительная натура!
        Ему не ответили.

* * *

        Чтобы не расплакаться дома, Аня, несмотря на уговоры огорченной материи братьев, вышла на улицу. Сначала она бродила по сугробам вдоль темных домов, останавливаясь вдали от фонарей и, закусив губы, вытирала катившиеся градом слезы. Потом, увидев какого-то запоздалого прохожего и не желая встречаться с ним, она свернула в проулок и присела на бревно, лежавшее у дороги.
        Она никого, кроме себя, не винила. Отец и мать с детства учили ее искать причину любого несчастья в себе. «Что же я такое сделала?» Почему они не пришли? Чем я их обидела?  — думала Аня и, наконец, нашла ответ на эти вопросы.  — Ну, конечно! Ушла тайком, как дурочка! Спасибо даже не сказала, не попрощалась с родителям Вольта! Ребята подумали, что я не хочу приглашать их к себе!»
        Эта мысль ужаснула ее. С какими глазами придет она завтра в школу? Что скажет товарищам? Про записочку?.. Но ее могли не заметить! Слетела и затерялась среди тарелок и блюд! Что делать? Как исправить свой поступок? Бежать к Вольту?.. Но все уже разошлись… Легли спать… Одна мамаша, наверно, убирает грязную, посуду…
        Аня вскочила с бревна. Да! Так и надо сделать! Она добежит до дома Вольта, посмотрит, светится ли окно на кухне, и, если свет горит, она позвонит и все-все расскажет! И Вольта попросит разбудить на одну коротенькую минутку…
        Слезы у Ани высохли, и она побежала. «Только бы свет горел!» — твердила она про себя.
        В огромном котловане карьера снег лежал таким толстым пластом, что девочка не смогла бежать. Идти и то было трудно. На каждом шагу она проваливалась по колено и чувствовала, как холодит ноги снег, попавший за голенищи валенок.
        До противоположного обрывистого края карьера по хорошей дороге можно было пройти минут за десять. Но Ане потребовалось полчаса, чтобы преодолеть заваленный котлован. Дойдя до крутого подъема, она остановилась, чтобы перевести дух, и осмотрелась. Вьюга изменила знакомые очертания карьера. Слева и справа от дорожки раньше желтели отвесные песчаные стены. Теперь они пропали. Снизу их закрывали сугробы, а сверху ветер налепил толстый снежный козырек, который нависал над сугробами. Узкий зазор оставался между снегом у стены котлована и козырьком.
        «Как он только держится!  — удивилась Аня и прислушалась: ей почудилось, что козырек оседает под своим весом и скрипит.  — Сейчас рухнет вниз!»
        Но снежный карниз все так же висел в воздухе, чудом удерживаясь за верхнюю кромку котлована, а скрип продолжал доноситься до девочки. Что-то подхватило Аню, и она, скользя и увязая на засыпанной снегом дорожке, вбежала на гребень карьера. Навстречу ей двигалась вереница унылых фигур. Они, видимо, потеряли дорогу и медленно брели по целине. Передняя фигура тащила по снегу чемодан.
        У Ани от счастья дрогнуло и замерло сердце. Она остановилась. Рой мыслей пронесся вихрем в ее голове. «Картошка еще не остыла — она на пару… Мамочка не рассердится, что поздно… Алешу только будить не стоит… А сардельки? Часть полопалась в кипятке… Сколько же можно их варить! Но ничего! Худые она оставит своим! Да! Еще чай… Это быстро!.. Но какие же молодцы! Все-таки пришли!.. Дорогие мои!»
        Последнее мысленное восклицание уже не вместилось внутри ликующей Аниной души, оно вырвалось наружу.
        — До-ро-ги-и-е!  — закричала Аня, прижав руки к сердцу.
        Олег остановился.
        — А-анька!  — услышала она радостный возглас.
        И сразу же закричала, замахала руками вся цепочка. Олег закинул чемодан за спину и побежал к Шестеровой, высоко вскидывая колени. Вдруг он как-то странно уменьшился и исчез вместе с чемоданом. Послышался глухой шум и приглушенный крик. Потом что-то зловеще зашуршало — и большой кусок снежного карниза обрушился вниз. Там, где только что белел снег,  — зияла пустота.
        Когда на виду у всех гибнет человек, многие теряются, не знают, за что браться. Нужен какой-то толчок, чтобы привести людей в движение. В такие секунды первое слово часто решает судьбу попавшего в беду. Найдется смелый человек, крикнет — и другие бросятся за ним спасать погибающего. Но стоит трусу опередить события и удариться в панику, как страх может передаться и остальным.
        Шестнадцать человек замерли у обрыва. Первое слово выкрикнул Вольт.
        — Наза-ад!  — заорал он и попятился.  — Здесь обрыв!
        И все отпрянули назад, а кое-кто даже побежал прочь от опасного места.
        — Куда-а!  — с отчаянием и упреком закричала Аня.  — Вольт!.. Вольт!.. Что же ты? Куда?..
        Не услышав ответа, Аня скатилась по крутой, почти отвесной стене котлована, обнажившейся после обвала, и, завязнув по пояс в сыпучей смеси песка и снега, разбрасывала, разгребала руками холодное месиво. Она забыла о других. Она думала только о нем — о засыпанном, задыхающемся Олеге. Ее рука задела за что-то твердое. Аня с головой, как крот, залезла в снег, раздвигая его плечами, грудью, носом. Она потеряла валенок и не заметила этого. Не заметила она и то, что вскоре рядом с ней замелькали еще чьи-то руки.
        — Вот он!  — выдохнул кто-то.
        Олега подхватили, отнесли подальше от стены котлована. Аня опустилась рядом на снег, выдернула из-под мокрого пальто подол своего нового платья и вытерла Олегу лицо.
        — Дыханье!.. Искусственное дыханье надо!..  — Пробормотал Вольт, стоявший за спинами пионеров.
        Аня нагнулась к Олегу и подула в забитые снегом ноздри.
        Потом шутили: «Аня, как бог, вдохнула в Олега жизнь!» Но это потом, через неделю, а сейчас все хотели чуда. И оно свершилось: Олег открыл глаза и чихнул…

* * *

        Собрание началось ровно в пять.
        Старшая пионервожатая от имени пионерской дружины поблагодарила присутствовавших на собрании шефов за оборудование мастерских. Затем перешли к выдвижению кандидатур на руководящие должности комбината.
        — Начнем с главного,  — сказала она,  — с директора. Прошу…
        Ей не дали закончить.
        — Шестерову!  — закричало сразу несколько голосов.
        Все вскочили и под отрывистые дружные, как салют, хлопки начали скандировать:
        — Ше-сте-ро-ву! Ше-сте-ро-ву! А-ню! Ше-сте-ро-ву!

        Три „мушкетера“

        Плюс и минус, как известно,  — знаки сложения и вычитания. Но этим не исчерпывается их значение. В школьной практике плюсы и минусы существуют как дополнительные показатели знаний учеников. Пять с плюсом, например,  — это сверхотлично, превосходно. Бывает и такая отметка — три с «вожжами», то есть с двумя минусами. Это даже скорее не отметка, а знак, определяющий отношение учителя к ученику. Такую оценку ставят в том случае, когда знаний нет, а есть симпатия. Она-то и заставляет учителя выводить вместо полноценной заслуженной двойки «вожжастую» тройку.
        Салов, Никашин и Орлов или, как звали их в школе, три мушкетера, как раз и были теми счастливчиками, которым вместо двойки часто ставили три с двумя минусами. Веселые и дружные, они отвечали невыученный урок с такой храбростью, что зловещая двойка не решалась усесться в журнале напротив их фамилий.
        — Видите ли,  — вдохновенно начинал Салов, когда его спрашивали, к примеру, о климате восточной Сибири,  — Сибирь издавна славится своими морозами. Не случайно во время проклятого царского режима она являлась излюбленным местом ссыльных.
        — Я не думаю, что ссыльные были влюблены в Сибирь,  — с легкой усмешкой возражал учитель.
        — Вы совершенно правы!  — тотчас соглашался Салов.  — Не то чтобы влюблены… Просто их любили туда ссылать. Морозы в Сибири доходят до… В общем, с ртутным термометром там делать нечего.
        Класс хохотал. Учитель безуспешно пытался скрыть улыбку. А Салов продолжал с прежним вдохновением:
        — В наши дни советский характер простых советских тружеников преодолел вечную мерзлоту Сибири. Из места ссылки она превратилась в цветущий край. Мичуринцы-биологи стремятся к тому, чтобы она стала богатым плодоносящим садом. В годы великих свершений, когда мы успешно штурмуем космос, где царствует абсолютный нуль, Сибирь с ее морозами не может являться непреодолимой преградой.
        Салов умолкал и выжидательно смотрел в глаза учителю, будто ждал нового вопроса, уверенный, что ответит на него так же блестяще.
        Учитель с грустью спрашивал:
        — Не выучил?
        — Не успел!  — чистосердечно признавался Салов и добавлял под веселый шумок товарищей: — Но ведь я не ошибся… По-моему, все точно: и как раньше — до революции, и как сейчас…
        — Берись, Салов, за уроки!  — внушительно говорил учитель.  — Пора! На одном языке не выедешь, хоть он у тебя и хорошо привешен…
        Несколько секунд учитель и ученик вздыхали по очереди: учитель огорченно, а Салов с томительным ожиданием. Потом учитель ставил в журнал тройку с «вожжами», а Салов шел за парту.
        На уроках русского языка «героем» обычно бывал Никашин. Он обладал внутренним чутьем на язык, и это позволяло ему иногда блеснуть интересной догадкой. Однажды, разбирая слово «берлога», он привел в умиление учительницу, сказав, что берлога происходит от немецких слов: «бер» — медведь и «леген» — «лежать». В другой раз он увидел скрытое родство между словами «неделя» и «дело». С тех пор никакие глупости, которыми часто изобиловали его ответы, не могли поколебать учительницу. Даже в самых катастрофических случаях она ставила Никашину три с двумя минусами.
        Третий из «мушкетеров» — Орлов — не обладал ни красноречием Салова, ни чутьем Никашина, но зато он был удивительно догадлив, имел кошачий слух и превосходную зрительную память. Когда его вызывали к доске, он поднимался из-за парты медленно-медленно, успевал найти и окинуть взглядом страницу учебника с ответом на заданный вопрос. Если на странице попадались формулы или даты, он запоминал их мгновенно. Остальное приходило само собой в виде чуть слышных подсказок друзей и наводящих вопросов учителя, из которых Орлов умел извлекать очень многое. Его ответы строились приблизительно так.
        — Двадцать шестого мая, шестого июня по новому стилю, тысяча семьсот девяносто девятого года,  — растягивая слова, произносил Орлов первую цифру, которую он успел заметить на странице учебника по литературе. А в это время его чуткий слух улавливал шепот Салова: «Родился…» — и Орлов уверенно продолжал: — родился Александр Сергеевич Пушкин. В тысяча восемьсот одиннадцатом году…  — следовала подсказка: «Лицей!» — Пушкин поступил в лицей.
        — В какой?  — спрашивал учитель.
        — В царский, конечно!  — добавлял Орлов.
        — В Царскосельский,  — поправлял учитель.
        — Да-да! В Царскосельский! Я оговорился… В тысяча восемьсот двенадцатом году…
        — Подожди, Орлов!  — перебивал его учитель.  — Ты о детстве поэта расскажи.
        — А что именно?  — допытывался Орлов.  — Детство юного поэта было большое и интересное.
        — Расскажи о том, что помогло стать Пушкину великим поэтом: интересовались ли в семье Пушкина литературой, может быть, у них была библиотека, может быть, к ним заходили поэты и писатели. Расскажи о няне, о ее сказках…
        — Все ясно!  — живо подхватывал Орлов.  — В доме Пушкиных в Москве была библиотека. Родители юного Александра Сергеевича были большими любителями литературы. К ним приходили поэты и писатели. Они разговаривали на литературные темы. Была у Пушкина и няня Арина Родионовна. У нее были сказки…
        — Как были?  — удивлялся учитель.  — Она рассказывала их поэту!
        — Да-да!  — поправился Орлов.  — Она часто вечерами в свободное от работы время рассказывала их поэту… юному, конечно… Он тогда еще юный был…
        После мучительного длинного и несвязного рассказа в журнале появлялась очередная тройка с «вожжами».
        Двоечников прорабатывали на сборах отряда. Им помогали избавляться от хвостов. А троечники, даже если у них в дневниках красовались жирные «вожжи», не вызывали опасений. В ведомости в колонках оценок за четверть «вожжи» не выставлялись. Там писалось кисло-сладкое словечко «удовлетворительно». Оно обеспечивало переход в другой класс.
        Получив ведомости, три «мушкетера» пробегали глазами по сплошным «удочкам», и Салов произносил с облегчением:
        — Что и требовалось доказать!
        Опасность снова отдалялась на целую четверть, и три друга со спокойной душой отдавались своему любимому занятию — фехтованию.
        Эта страсть захватила их давно — в третьем классе, когда Салов впервые открыл книгу Дюма и познакомился с храбрым гасконцем д’Артаньяном. В течение недели отважный мушкетер завоевал сердца еще двух мальчишек — Никашина и Орлова. А через несколько дней самодельные сабли, шпаги и рапиры скрестились в воздухе. Поединки возникали всюду: на лестничных площадках, во дворе дома, в школьных коридорах. Бои шли с переменным успехом. Руки у друзей всегда были в ссадинах и синяках. Но их боевой пыл не угасал, несмотря на раны и постоянные нарекания матерей.
        Однажды горячая схватка разгорелась в скверике у трамвайной остановки. Секундантом был Орлов. Бились Салов и Никашин. Шпаги так и мелькали. Разгоряченные мальчишки не заметили, как к ним подошел стройный, подтянутый мужчина. Он постоял, посмотрел и, когда Никашин, сделав неожиданный выпад, ткнул шпагой Салова в грудь пониже ключицы, сказал:
        — Хорошо работаете!
        Мальчишки расцвели от похвалы. Взрослые всегда их ругали за эти поединки, а тут раздались слова одобрения.
        — Мы любого победим!  — похвастался Никашин.  — Втроем всю улицу вызвать можем!
        — Ну-у!  — удивился мужчина.  — Дай-ка мне твое оружие!
        Он взял у Орлова палку, отдаленно напоминающую тяжелый тевтонский меч, и произнес с вызовом:
        — Нападайте! Вдвоем…
        — Это вы… серьезно?  — недоверчиво спросил Салов.
        — Самым серьезным образом!
        Мальчишки переглянулись и с двух сторон накинулись на мужчину. Первым нанес удар Никашин. Вернее, не нанес, а только хотел нанести, но его шпага, встретившись с оружием противника, выскользнула, как живая, из рук и упала метрах в трех. Через какую-то долю секунды туда же полетела и шпага Салова. Они лежали рядышком на земле, и мальчишки, разинув рты, смотрели на них, ничего не понимая.
        — Деретесь вы напористо, смело, но кустарно,  — подвел итог незнакомый мужчина.  — А фехтование — это искусство! Если захотите заниматься серьезно,  — приходите ко мне завтра на стадион. Спросите Скуратова…
        Ребята, конечно, приехали и с тех пор стали заниматься в секции фехтования у мастера спорта — Скуратова.
        Тренер относился к ним по-отечески, но требовал точного выполнения всех условий. А их было много: утренняя зарядка, ежедневная пробежка на 3 -5 километров, занятия различными видами спорта и хорошая учеба в школе. Все, что касалось физкультуры, мальчишки приняли без оговорок. Но последнее условие они встретили без энтузиазма.
        — А по-нашему так,  — высказался Никашин: — Если на второй год не останешься,  — значит, учишься хорошо!
        Скуратов понял, что у ребят дела с учебой обстоят неважно.
        — Чтобы не было недоразумений между нами,  — сказал он,  — запомните: за двойку — вон из секции!
        — На неделю!  — предложил Салов.
        — Навсегда!  — твердо ответил тренер.  — Каждую субботу являться ко мне с дневником. И вообще я что-то не совсем понимаю ваше отношение к учебе. Может быть, вы мне растолкуете?.. Только начистоту!.. Помню, когда я учился, мы дрались за пятерки!
        — Было когда-то!  — согласился Орлов.  — Только теперь это не нужно!..
        — Это как же так? Почему?  — удивился Скуратов.
        И мальчишки попытались объяснить ему свою точку зрения. Говорил больше Салов. Остальные поддакивали.
        — Раньше мне каждый день дома твердили: учись лучше — в институт пойдешь, ученым станешь! Да я и сам знал: будешь отличником — примут в вуз без экзаменов. А сейчас пятерки не нужны — все равно на работу после восьмого класса. А там а плюс бэ в квадрате никому не потребуется. Пошел на работу — знай свое дело — вкалывай! И вся школьная премудрость тебе ни к чему!
        — По-твоему выходит: на работе никакие знания не нужны?  — спросил Скуратов.
        — Нужны, да не школьные,  — ответил Салов.  — Мне отец рассказывал, что он журналистом стал не в школе и не в университете. Там ему только диплом выдали, а писать он научился в газете, когда проработал два года… Или вот, спорт… Ну на что спортсмену физика или химия? Мускулы нужны, ловкость, а не аш два о или формулы всякие!
        Скуратов не стал переубеждать трех друзей, потому что видел: слова не помогут. Надо сделать так, чтобы сама жизнь заставила их понять свою ошибку.
        Тренер побывал в школе, разговаривал с учителями, посмотрел диктовки трех «мушкетеров» и разработал остроумный план.

* * *

        Назначили первые внутрисекционные соревнования. Раньше юные фехтовальщики проводили между собой только учебные бои. Теперь пятнадцать мальчишек готовились к настоящим боевым схваткам, которые должны были выявить самого искусного фехтовальщика. Предположений высказывалось много. Большинство думало, что первенство завоюет Никашин. Шансы Салова и Орлова тоже оценивались высоко. Им прочили место в первой пятерке.
        За несколько дней до соревнования Скуратов неожиданно объявил, что в турнирную таблицу будут включены не все.
        — Сначала проведем отборочные состязания,  — сказал он.  — Бег на три километра, прыжки в длину и метание диска. Кто окажется последним, тот лишается права участвовать в соревновании.
        Бег, прыжки и метание диска входили в обязательный комплекс тренировочных занятий. Каждый член секции приблизительно знал свои возможности в этих видах спорта. Салов, Никашин и Орлов без волнения выслушали Скуратова. Им ничто не угрожало. Многие уступали им и в беге, и в прыжках, а что касается диска, то трое друзей метали его дальше всех. Преимущество было небольшим — когда метр, когда полметра. Но никому в секции не удавалось преодолеть эти 50 -100 сантиметров и догнать «мушкетеров».
        В день отборочных состязаний стояла ясная, но ветреная погода. Когда мальчишки выскочили из раздевалки и выстроились, ветер вздыбил им волосы и так нажимал в спины, точно хотел вытолкать ребят из строя, закружить их и унести к заливу, где над пристанью с самого утра висели штормовые сигналы.
        Яхтклуб и лодочная станция не работали: море разыгралось не на шутку. Да и стадион был безлюдным. Но ребята знали, что Скуратов не отменит испытание. Не было еще случая, чтобы погода помешала тренеру проводить очередное занятие. Мальчишки бегали в грозу и ливень, ходили на лыжах в любую метель, плавали в холодную погоду. Ничто не могло нарушить железный график Скуратова.
        — Воля, как тело!  — любил говорить он.  — У воли тоже есть мускулы, и их надо тренировать!..
        Начали с метания диска.
        — Условия такие,  — пояснил тренер: — Каждый самостоятельно определяет все, что касается метания,  — и место, и направление. Кому как удобно… Метать один раз — никаких проб и повторов! Учтите ветер… Салов,  — начинай!
        Салов для форса послюнявил и поднял кверху палец, хотя направление ветра было достаточно очевидным. Диск удобно улегся на руке. Взмах, поворот — и тяжелая металлическая тарелка полетела по направлению ветра. Салов рассчитывал на его помощь и надеялся сегодня перекрыть свой рекорд. Но безжалостные цифры рулетки показали, что диск упал на два метра ближе, чем обычно.
        В строю зашушукались, а Скуратов сдержанно произнес:
        — Я просил учесть ветер… Есть такая наука — аэродинамика. Спортсмену необходимо знать ее законы.
        По строю опять пробежал шепоток.
        Вторым тренер вызвал Никашина. Тот посмотрел на сконфуженного приятеля, пожал плечами и приготовился метать диск против ветра. Это противоречило здравому смыслу. Но после неудачи Салова и колких слов Скуратова приходилось идти против устоявшихся понятий. Никашин метнул диск и не поверил своим глазам: диск шел по воздуху легко, будто встречный ветер поддерживал его снизу. Рулетка подтвердила зрительное ощущение: Никашин улучшил свои показатели на два метра.
        Когда все пятнадцать мальчишек метнули диск, самая маленькая цифра стояла против фамилии Салова.
        Скуратов подошел к нему и с беспощадной прямотой сказал:
        — До свиданья!.. Приходи после соревнований. Поучи…  — он прищурился и закончил: — Аэродинамику в школе не проходят. Но и в школьной физике пытливый спортсмен найдет для себя немало полезного. Вот и поучи ее в свободное время.
        Салов обиделся и ушел со стадиона. А состязания продолжались.
        — Орлов! Готовься к прыжку!  — произнес Скуратов.  — Условия те же. Не забудь про ветер!..
        Орлов вышел из строя и растерянно огляделся вокруг. Еще вчера он, не задумываясь, прыгнул бы по ветру. Но теперь, после метания диска, который, как выяснилось, необъяснимым образом летел против ветра дальше, Орлов заколебался. Мысли заметались, и он, чувствуя, что тянуть больше нельзя, решился — разбежался против ветра, прыгнул и, ощущая каждым сантиметром своего тела упругое сопротивление воздуха, шлепнулся на песок.
        Еще в воздухе он понял, что прыжок не удался. Приземлившись, Орлов даже не посмотрел назад,  — на расстояние, которое он пролетел над землей. Безнадежно махнув рукой, он отошел в сторону.
        Скуратов вызвал Никашина.
        — Прыгай по ветру!  — предупредил его Орлов и больше до конца состязаний по прыжкам не произнес ни слова. Он стоял и смотрел на ребят, которые один за другим пружинисто отталкивались от планки и, поджав ноги, проносились над разрыхленным песком. В голове у Орлова роились обрывки каких-то правил, формул, параграфов. Вспоминалось, что когда-то в школе учитель рассказывал о сопротивлении среды, ставились опыты. Он силился восстановить все это в памяти, но она, как испорченный механизм, подсовывала другие, ненужные сейчас сведения.
        Скуратов объявил результаты. Показатели Орлова были самые плохие. Тренер подошел к нему и так же, как Салову, сказал:
        — До свиданья! Приходи после соревнований.
        Орлов был так огорчен, что тренер невольно смягчился и подумал: не слишком ли сурово наказал он ребят. И все же Скуратов решил довести до конца свой план.
        — Орлов! Пойдешь сейчас к Салову,  — добавил он.  — Сидите дома и ждите моих приказаний!
        В глазах Орлова блеснула надежда.
        — Иду!  — с готовностью ответил он.
        Трехкилометровую дистанцию последний из трех «мушкетеров» — Никашин — пробежал легко. Испуганный провалом друзей, он выжал из себя все, что мог, и пришел к финишу вторым. Но радости он не испытал. Ему было неловко перед товарищами, отправленными домой.
        Когда Скуратов зачитал список допущенных к соревнованиям, у Никашина сжалось сердце. Обида за друзей оказалась сильнее всего, и он, дождавшись привычкой фразы, которой Скуратов завершал занятия: «Если вопросов нет,  — разойдись!» — сказал:
        — У меня… Хотя это и не вопрос. Прошу не включать меня в соревнования.
        Ребята, все двенадцать человек, как один, уставились на него. Удивился и Скуратов.
        — Почему?  — спросил он.
        — Если бы меня вызвали первым метать диск, я бы тоже метнул его по ветру. Вы должны были объяснить, что и как… И вообще, без Салова и Орлова я не могу! Это нечестно!
        Скуратов выслушал Никашина, не ответил, но и не распустил ребят.
        — Нале-во!  — скомандовал он.  — В раздевалку ша-го-ом марш!
        Когда все оделись, Скуратов усадил ребят вокруг себя.
        — Вот теперь поговорим!  — произнес он.  — Из года в год вы только и делаете, что слушаете учителей. Вам объясняют, как надо писать, считать, рассказывают, из чего состоит воздух, вода, почему движется паровоз, летит самолет. Бесконечные объяснения! И это необходимо. Если бы каждый, без объяснений, самостоятельно доходил до всего своим разумом и опытом, наука не тронулась бы с места. Одной человеческой жизни не хватило бы, чтобы сделать выводы, составить формулы, доказать теоремы, которые вы получаете в готовом виде за одну неделю, а иногда и за один день. Люди поколениями собирали их, выстраивали в систему, записывали, сохраняли для потомства, чтобы ему не пришлось открывать открытую Америку.
        Скуратов оглядел приумолкших мальчишек, остановил свой взгляд на Никашине и продолжал:
        — Вы привыкли к постоянным объяснениям. Они надоели вам. Некоторые из вас перестали их ценить. Вот почему сегодня я поставил двух ваших товарищей в положение первооткрывателей, чтобы они поняли, какой ценой достается личный опыт, и почувствовали благодарность к тем векам. Результаты вы видели: Салов провалился, метнув диск по ветру, а Орлов, не разобравшись, что к чему, прыгнул против ветра и тоже очутился вне соревнования.
        Скуратов снова посмотрел на Никашина и заговорил другим тоном:
        — Теперь отвечу тебе. Я ценю твое отношение к товарищам и готов их простить. Можешь написать записку, что я разрешаю участвовать им в соревнованиях, но с одним обязательным условием: ровно в восемнадцать ноль-ноль они должны быть на углу своей улицы — там, где у вас аптека. Придут вовремя — получат амнистию! Подчеркни слово аптека, а то спутают еще.
        Никашин сидел и хлопал глазами, а когда понял, что Скуратов не шутит, вскочил.
        — Разрешите,  — я сбегаю за ними! Скорее будет!
        — Нет! Сделаем сюрприз — пошлем твою записку, а мы с тобой пойдем к аптеке и встретим их.
        Никашина упрашивать не пришлось. Бумага и карандаш нашлись, и через минуту радостное послание было готово.

* * *

        — Ты не спутал?  — в который раз спрашивал Салов.
        — Нет!  — уверенно отвечал Орлов.  — Он так и сказал: иди к Салову и жди моих приказаний.
        — Почему же ничего нет?
        — Почем я знаю… Что-нибудь будет!.. Наверно, он разрешит нам участвовать в соревнованиях.
        — Ты думаешь?
        — Думаю! Попугал — и хватит! Он ведь нарочно все подстроил, чтобы доказать!
        — Слушай!  — Салов потупил глаза.  — Может, и правда тут эта самая аэродинамика есть… когда диск летит?
        — А ты сомневаешься! Конечно, есть! А вот когда сам прыгаешь,  — нету! Закон полета разный… Сопротивляемость среды… Помнишь?.. Против ветра я бы никогда не прыгнул… Сегодня просто чушь какая-то нашла… А с диском он тебя зд?рово подвел! На всю жизнь эту аэродинамику запомним! Надо будет почитать про нее…
        Кто-то позвонил. Мальчишки побежали к двери. На лестнице стоял незнакомый парнишка. Он протянул записку и молча пошел вниз.
        Сначала Салов прочитал послание Никашина, потом Орлов. «Ребята! Виталий Михайлович сменил гнев на милость! Он разрешит вам участвовать в соревнованиях, если вы ровно в 18.00 придете на угол нашей улицы, где оптека. Будем вас ждать. Ура! Главное — не опоздайте, а то все пропадет!»
        Мальчишки взглянули на часы и разом улыбнулись. Было без четверти шесть.
        — Я говорил!  — сказал Орлов.  — Он только попугал! Давай скорей!
        Во дворе Орлов ухмыльнулся, развернул записку, еще раз прочитал ее и подтолкнул локтем Салова:
        — Смотри, какой ляп дал наш знаток русского языка! Слово ?птика он пишет через «е»!
        Друзья рассмеялись. Это была непростительная, по их мнению, ошибка. Магазин с вывеской «Оптика» находился рядом с их домом, на углу. Ребята проходили мимо броской вывески раз по десять в день. И после этого не знать, как пишется слово «оптика»!
        Без десяти шесть мальчишки подошли к оптическому магазину, с большими синими очками над входом, и, как два швейцара, встали у дверей на углу улицы. За десять минут они до боли накрутили шею, поворачивая голову то влево, то вправо. Прошло еще четверть часа… Ни Скуратова, ни Никашина!
        Когда круглые часы над входом в магазин оптических товаров показывали половину седьмого, Салов процедил сквозь зубы:
        — Раз он выкинул такую шуточку,  — я ему больше не друг!
        — Я тоже!  — сказал Орлов.  — Пошли домой!
        Мальчишки в последний раз оглядели улицу и побрели на свой двор. Медленно, точно больные, поднимались они по лестнице, а сверху раздавался отчаянный стук в чью-то дверь.
        — «Никак к нам барабанят?
        Салов прислушался и побежал наверх. Орлов — за ним. Когда они добежали до площадки второго этажа, стук оборвался и навстречу им, чуть не плача от досады, скатился по лестнице Никашин.
        — Где вас носит?  — кричал он, потрясая кулаками.  — Я думал,  — звонок испортился!.. Почему не пришли?.. Записку получили?
        Салов сунул ему под нос мятый комок бумаги.
        — Мы-то, дураки, пришли,  — холодно произнес он.  — При-шли! Понял? А теперь убирайся от нас к дьяволу! Мы тебе не друзья!
        Никашин выпучил глаза.
        — Ку… ку… да вы пришли?
        Салов развернул бумажку, поднес ее к глазам Никашина.
        — Ты писал?
        — Я! А кто же еще?
        — Так вот — туда и приходили!
        — Не ври!  — Никашин ощетинился, как еж.  — Не ври! Мы вас ждали до четверти седьмого! И Скуратов ждал — может подтвердить! Ни на миг от аптеки не отходили!
        Салов и Орлов переглянулись, а затем оба уставились на Никашина.

* * *

        Два дня ребята дулись друг на друга. Салов и Орлов во всем винили Никашина и называли его насмешливо знатоком русского языка. А Никашин огрызался, доказывал, что и они не лучше.
        — Оптика пишется через «и!» — убежденно говорил он.  — Только дураки могли подумать, что я напишу это слово через «е». Раз «е» — значит, аптека! Осел и тот бы догадался! В крайнем случае, если вы уж такие тупоголовые, одному надо было идти к аптеке, а другому к оптике!
        Ругались до хрипоты. А в душе все трое понимали, что Скуратов дал им хороший урок.
        На третий день мальчишки помирились. Да и как можно было сердиться на Никашина, который ради друзей отказался от соревнований!
        Обида на Скуратова держалась дольше. Но и она постепенно растаяла. После соревнований три «мушкетера» явились на стадион. Скуратов принял их с прежней приветливостью. Он ни словом не напомнил прошлое. Тренер смотрел в будущее.
        — Теперь договоримся так,  — сказал он: — За тройку — вон из секции!
        Ребята не возражали.

        Морские раковины

        Вера Удальнова — звеньевая из седьмого класса — была самой бойкой во всей школе. И звено у нее было горластое и ершистое, особенно девчонки. Чуть что — они мигом сбегались, и тогда обидчику приходилось не сладко.
        Вера была дочерью пограничника, погибшего в схватке с врагом. Шпион появился с моря. Вся школа знала место на городском пляже, где произошла трагедия.
        После гибели отца девочка долго болела. Но характер у нее не изменился. Она не увяла, не обмякла. Наоборот,  — стала еще более решительной и бойкой.
        Проходя по пляжу, Вера ревниво смотрела на место гибели отца. Если там располагалась компания, которая почему-либо не нравилась девочке, она без стеснения подходила и говорила прямо и резко:
        — Здесь погиб пограничник, а вы расселись! Идите прочь!..
        И люди поспешно уходили, конфузливо поглядывая на странную девочку с алым галстуком.
        Несколько месяцев назад у Веры появился отчим. Вера отнеслась к этому довольно спокойно и рассудительно.
        — Кто он?  — спросила она у матери.
        — Он, Верочка, тоже вроде пограничника… Нашего папу знал… Другом был ему»..
        — Хорошо, мамочка! Только не заставляй меня называть его папой. Если получится само,  — пускай получится! А не получится, я буду звать его дядей…
        — Петей…  — робко подсказала мать.
        — Дядей Петей,  — повторила Вера.
        Так в маленьком белом домике у городского парка снова после долгого перерыва поселился мужчина. Вера сразу же сравнила его с отцом. Сравнение было не в пользу дяди Пети. Невысокий, голубоглазый, с тихим голосом и плавными движениями, он ничуть не напоминал отца — настоящего вояку, с громовым голосом и густыми бровями, нависавшими над серо-стальными глазами. «Какой же он пограничник?» — подумала Вера про дядю Петю и недоверчиво посмотрела на его погоны с тремя звездочками.
        Дядя Петя не делал Вере никаких приятных сюрпризов, ничего не дарил и даже не присматривался к девочке. По крайней мере, она не чувствовала обременительного внимания с его стороны.
        Первый серьезный разговор между ними произошел на улице.
        Звено Веры входило в состав добровольной дружины. Пионерский патруль каждый день до наступления темноты прогуливался по городу и следил, чтобы не топтали газоны, не рвали цветы, не мусорили на пляже.
        Однажды девочки заметили маленького спекулянта морскими раковинками.
        — Прямо со дна моря!  — голосисто зазывал он покупателей.  — Побольше — руп, поменьше — пятьдесят копеек! Свеженькие! С морским прибоем! Так и гудят!
        Звено Веры окружило продавца.
        — Из какой школы?  — сурово спросила Удальнова.  — Пионер?
        Мальчишка увидел вместо любопытных глаз приезжих, падких до экзотических даров южной природы, неподатливые глаза местных девчонок. Руки у него дрогнули, раковины посыпались из холщового мешка.
        — Где живешь?  — продолжала допрашивать Вера, но голос ее заметно потеплел. Пожалев растерявшегося мальчишку, она наклонилась и стала собирать упавшие раковины. Мальчишка воспользовался удобным моментом. Он подпрыгнул, как козел, и помчался вверх по улице, звонко шлепая босыми ногами по асфальту. Бежал он так быстро, что ни одна из девочек по попыталась его догнать.
        — Упустили правонарушителя?  — услышала Вера знакомый голос.
        К пионерскому патрулю подходил дядя Петя.
        — Кто же знал, что он такой скакун!  — с досадой ответила Вера.  — Ему физкультурой заниматься, а не спекуляцией!.. Все равно мы его не сегодня, так завтра поймаем!
        — А других л?вите?  — спросил дядя Петя.  — Взрослых, например?
        — Со взрослыми труднее,  — ответила Инга Внукова.  — Мы, как увидим их, так милиционера зовем. Но милиция какая-то вежливая пошла. Дали бы нам власть, мы бы мигом навели порядок!
        Дядя Петя заговорщически прищурился, склонил голову, обнял девочек за плечи и сказал:
        — Хотите, я дам вам один совет и помогу навести порядок?
        Девочки переглянулись и выжидательно уставились на дядю Петю.
        — Я достану вам акваланг, научу пользоваться им и покажу, где в море много раковин. Вы их будете раздавать без всякой платы. Вот и кончится спекуляция: никто не выдержит такой конкуренции!
        Девочки запрыгали от радости. Даже Вера, поддавшись теплому чувству, ласково прикоснулась к рукаву дяди Пети. Между густыми, как у отца, бровями пролегла морщинка удивления. Акваланг был давней мечтой девочки, но Вера никогда не высказывала ее при дяде Пете. «Что это — случайное совпадение или он сумел отгадать мое желание?» — подумала Вера.
        Возгласы подруг не дали ей сосредоточиться.
        — Когда?
        — А где будем учиться плавать?
        — До самого дна можно будет донырнуть?
        Дядя Петя не успевал отвечать на все вопросы, но Верин вопрос он не пропустил. Она спросила, будут ли баллоны с кислородом или только одна маска.
        — Конечно будут!  — ответил он.  — И постараюсь, чтобы они никогда не пустовали!..

* * *

        В воскресное утро из школы с чемоданчиками в руках вышли пионеры. Можно было подумать, что они собрались на прогулку. Выйдя за школьную ограду, они разошлись в разные стороны. Одни направились к базару, другие на пляж, третьи к дендрарию. Вскоре в местах, излюбленных продавцами раковин, самшитовых безделушек и бутылок, окрашенных под цвет древесного ствола, появились пионерские патрули.
        На этот раз они не пытались задерживать малолетних спекулянтов и не звали на помощь милиционера. Они раскрыли чемоданчики с отборными морскими раковинами и вывесили плакат: «Товарищи приезжие! Гости нашего города! Спешите получить на память о Черном море подарок от местных пионеров!»
        Патрули вышли рано, когда торгаши еще были дома. Всякому, кто подходил к чемодану, привлеченный ярким плакатом, пионеры задавали только один вопрос:
        — Вы откуда?
        Им называли самые разные города и области страны. После этого патрульный вежливо предлагал:
        — Выбирайте любую и передавайте привет пионерам вашего города!
        Запас раковин быстро истощался, но их все-таки хватило до прихода торгашей. Удивленные, они смотрели на плакат, на пионеров, на раковины и уходили. Одним стало неловко раскладывать свой товар, а другие решили переждать: не каждый же день будет повторяться такое безобразие.
        Вера Удальнова с Ингой Внуковой раздавали раковины на углу той улицы, где от них убежал маленький спекулянт. Они уже давно забыли о нем. Но мальчишка сам напомнил о себе. Вера издали приметила его холщовый мешочек и подтолкнула подругу:
        — Ну уж сегодня я его не упущу! Если придется бежать за ним,  — побегу я, а ты оставайся с чемоданом!
        Мальчишка, ничего не подозревая, приближался к перекрестку, беззаботно помахивая мешочком. Прочитав плакат, он не сразу понял, что это такое. Зато раковины в чемодане неприятно поразили его. Обычно перекресток никем другим не занимался. Это были его владения. Мальчишка посмотрел на непрошеных конкурентов, узнал их и мигом повернул назад.
        Вера бросилась догонять его. Услышав, что за ним гонятся, мальчишка чаще засверкал пятками, свернул с тротуара на мостовую, проскочил под носом у такси и скрылся в аллее. Длинная вереница машин отрезала Веру от мальчишки. А когда улица освободилась, маленький торгаш был в конце аллеи.
        «Сейчас обернется!» — подумала Вера и спряталась за стволом магнолии. Беглец остановился, кинул быстрый взгляд назад и вошел в калитку.
        Вера внутренне посмеялась над наивным мальчишкой и направилась к той же калитке. Она оказалась запертой. Большая серая овчарка, лежавшая по ту сторону железной ограды, недружелюбно уставилась на девочку. Собака не лаяла, не скалила зубы. Она внимательно наблюдала. Когда Вера постучала в калитку, чтобы вызвать кого-нибудь из дома, овчарка прыгнула на высокое крыльцо и пропала за полуоткрытой дверью. Через минуту собака вновь показалась на крыльце. За ней вышла молодая красивая женщина с кистью в руке.
        — Ты ко мне, девочка?  — спросила она глубоким грудным голосом.
        — К вам!  — ответила Вера и добавила: — Может быть, и не к вам. Я пока не знаю… Мне нужно поговорить с мамой того мальчика, который только что вошел сюда. Это вы?
        — Ты ошиблась, девочка!  — возразила женщина.  — Сейчас сюда никто не входил. Я с утра сижу за картиной — никуда не отходила от мольберта. У меня есть сын, но он болен — простудился, третий день не гуляет. Больше никого в доме нет. Ты что-то путаешь.
        — Простите, пожалуйста!  — сказала Вера.  — Наверно, я недоглядела. А вы не знаете, нет ли в соседних домах мальчика с холщовым мешочком для раковин. Он их часто продает. Бегает босиком… И быстро бегает — не догонишь!
        — Не знаю, как тебе и помочь!  — Женщина улыбнулась.  — Мальчиков с морскими раковинами я встречала. Да и мой Николашка часто возится то с крабами, то с морскими раковинками. Ну, а насчет того, что босиком, то ведь летом это не редкость!..
        Вера отошла от калитки, совершенно сбитая с толку. Она медленно прошлась по аллее. Слева и справа стояли похожие друг на друга домики с одинаковыми железными решетками, со стандартными калитками на двух петлях…

* * *

        Поздно вечером, закончив неотложные дела, майор Драгин вспомнил о донесении одного из постов наружного наблюдения. Это донесение поступило в середине дня и заставило скупого на улыбку Драгина громко рассмеяться. Он и сейчас улыбнулся, достал из сейфа рассмешившее его донесение, перечитал скупые строки и приказал вызвать своего помощника — старшего лейтенанта Петра Смирнова.
        Петр Захарович уже собирался домой. Там его должны были ждать приятные новости. «Как-то прошел у Веры этот день?  — подумал Петр Захарович. Он знал о всех приготовлениях и даже помогал пионерам составить текст плаката и наметить пункты раздачи раковин. «Будет сегодня рассказов!»
        Неожиданный вызов к начальнику заставил Петра Захаровича отложить мысли о доме. Старший лейтенант подтянулся и прошел в кабинет майора.
        Драгин встретил его вопросом:
        — Помнишь, на днях мы приняли решение — снять наружное наблюдение с одного объекта?
        — Помню!
        — Долго наблюдали — ничего! Нынче был последний день. И что ты думаешь? Как раз сегодня пост засек интересного визитера!
        Петр Захарович привстал. Голубые глаза его потемнели и сузились.
        К этому объекту — маленькому одноэтажному домику, а вернее, к его хозяйке, молодой миловидной женщине — тянулась тоненькая ниточка подозрения, возникшего три года назад.
        Дело о трагической гибели пограничника Удальнова — отца Веры — и о самоубийстве шпиона вел Петр Захарович. Сведения достались ему скудные.
        Друг Петра Захаровича — пограничник Удальнов — был в отпуске. В день своей гибели он с утра ушел на рыбалку. Дальнейшие события Петр Захарович восстановил со слов очевидцев.
        Вероятно, Удальнов каким-то образом опознал шпиона и пошел за ним по пляжу. Трагедия разыгралась после того, как в группе местных мальчишек, загоравших у самой воды, раздался восторженный возглас:
        — Пограничник идет!
        Шпион обернулся и выстрелил в Удальнова. Пограничник бросился на него. Произошла короткая схватка. Шпион выстрелил еще раз. Удальнов упал. Убийцу обезоружили отдыхавшие на пляже мужчины. Они же рассказали, что пограничник перед смертью произнес две фразы: «Он с моря… Ищите женщину…»
        Пока перевязывали Удальнова, шпион сумел принять яд.
        Вот и все факты, которыми располагал Петр Захарович. После долгого кропотливого труда он все-таки нащупал одну ниточку. Она была очень непрочной. Такая ниточка не могла дать простора для активных действий. Пришлось ограничиться пассивным наблюдением, в надежде получить новые данные. Тщательное наружное наблюдение в течение длительного периода ничего не дало.
        Женщина из маленького одноэтажного домика жила на пенсию, которую получала за мужа, погибшего в боях под Берлином. Был у нее и дополнительный заработок. Местная артель, выпускавшая цветные скатерти и покрывала, давала ей заказы на образцы рисунков.
        Сразу после войны женщина усыновила безродного мальчонку. Но он умер. Тогда она усыновила второго. Он и сейчас жил с ней. Петр Захарович знал о том, что этот мальчонка торгует раковинками. Больше ничего предосудительного ни за ним, ни за женщиной не было замечено. Наружное наблюдение решили снять. И вдруг — в последний день — интересный визитер!
        Вот почему привстал Петр Захарович и глаза у него потемнели.
        — Очень интересный визитер!  — повторил Драгин.  — Его, конечно, не упустили. И вот что выяснилось: побывав на нашем объекте, визитер подошел к мороженщику, купил два эскимо. Затем на углу соседней улицы он встретился с помощником, вручил ему одно эскимо, второе съел сам. Тут же, на углу, открылась настоящая явочная квартира: к ним подходили и подходили разные люди, обменивались шутками, благодарили их за что-то. Ну, а в конце концов этот визитер заявился… Куда ты думаешь?
        Петр Захарович смотрел на Драгина недоуменными глазами.
        — В твой дом!  — закончил майор.  — И оказался этот визитер…
        — Верка?  — спросил Петр Захарович.
        — Она самая! Твоя бой-девка!
        Оба рассмеялись.
        — Это я тебе в порядке шутки рассказал — на ночь, чтобы лучше спалось!  — пояснил Драгин.  — Наружное наблюдение, несмотря на новые данные, сняли. А ты все-таки ради любопытства поинтересуйся у своей дочери, что ее туда привело.
        — Знаю, чт? ее привело. Мальчишка! Однажды этого спекулянтишку заметили, но он убежал. А сейчас, наверно, второй раз попался.
        — А ты все-таки проверь!  — сказал Драгин и попрощался с Петром Захаровичем. Но тут зазвонил телефон: Москва просила дать справку по срочному делу. Пришлось обоим задержаться.
        Петр Захарович пришел домой совсем поздно и все пионерские новости узнал не от Веры, а от жены. Вера уже спала. Утром получилось наоборот. Петр Захарович еще не встал, а за Верой забежала Инга. Они забрали акваланг и пошли к морю: надо было пополнить запас раковин.
        Добыча раковин в звене Веры была поставлена на широкую ногу. Работали в три смены по три человека. Двое сидели в лодке, третий опускался на дно. Такая работа никому не надоедала. Другие звенья настойчиво добивались, чтобы их включили в трудовой график. Но Вера была неумолима. Аквалангом пользовалось только ее звено.
        В первую смену, кроме Веры и Инги, работала Рая Кленова. Лодка ее отца служила звену экспедиционным кораблем. Когда Инга с Верой прибежали к морю, лодка уже стояла у берега, а Рая в купальном костюме лежала рядом и от нечего делать смотрела на самоходную баржу, медленно выраставшую на горизонте.
        — Как вода?  — крикнула Вера.
        — Теплынь! Двадцать четыре градуса!  — ответила Рая.  — И прозрачная, как стеклышко! Поехали быстрее! Нам сегодня сто штук норма.
        Девочки сели в лодку. Вера медлила. В последнюю минуту она заметила, что на священном для нее месте на пляже раздеваются люди. Обыкновенные курортники, любители солнечных ванн, они и не подозревали, какую бурю поднимают в душе девочки их рубашки, небрежно брошенные на гладкие, обкатанные водой камни.
        Пляж пустовал: было еще слишком рано. «Почему именно здесь устраиваются они?» — с раздражением думала Вера и хотела подбежать к ним. Но тут она увидела малыша. Совсем голый, охваченный неудержимым детским восторгом, он попытался попрыгать на одной ножке. Это ему не удалось. Тогда он лег на живот и стал забавно дрыгать в воздухе обеими ногами. Он представлял себя плывущим по волнам моря.
        И Вера не побежала. Закусив губу, она перешагнула через борт лодки. Рая села за весла и, задевая лопастями за каменистое дно, сильно гребнула несколько раз. Берег медленно поплыл назад.
        На море был полный штиль. Только легкая рябь шла от огороженной буйками купальни,  — там уже кто-то плескался. Солнце еще не жгло. Оно ласкало теплыми лучами. Вода серебристо журчала под носом лодки. Вдали резвились дельфины. Они гонялись друг за другом, выскакивали на поверхность, изогнув колесом спину. И казалось, что это не стая больших рыб, а одно длинное живое существо — гигантская водяная змея.
        — Приучить бы одного дельфинчика!  — мечтательно сказала Рая.  — Как человек-амфибия у Беляева.
        — Чего захотела!  — возразила Инга. Она не любила читать фантастических книг. Беляев не был у нее в почете.  — Ты лучше скажи спасибо, что у нас акулы не водятся! А то было бы, как в «Последнем дюйме»!
        — Он сам виноват!  — ответила Рая.  — Из-за денег полез на гибель. У нас так не бывает! И вообще, море у нас ласковое, добренькое. Оно беду не приносит!
        — Приносит!  — зло сказала Вера.
        Девочки поняли, что случайный разговор больно задел Веру. Рая покраснела.
        — Прости, Вера! Я не подумала!  — смущенно сказала она.

* * *

        Больше всего раковин было метрах в трехстах от купальни, принадлежащей санаторию. Здесь, на восьмиметровой глубине, раскинулось настоящее царство моллюсков. Они густо расселились на сравнительно небольшом участке морского дна. Чтобы попасть на это место, надо было плыть по прямой так, чтобы нос лодки смотрел на маяк, а корма — на темную горловину железнодорожного туннеля. Двигаясь этим курсом, лодка достигала точки, с которой открывался чудесный вид на ледяную шапку одной из горных вершин. Тут и нужно было искать раковины.
        Рая не сбилась с курса. Как только справа из-за зеленых отрогов гор показалась узкая белая полоска ледяной шапки, она остановила лодку. Подруги помогли Вере застегнуть ремни баллонов, подали сетку, с которой обычно ходят в магазин за продуктами. Девочка спустилась с кормы в воду и ушла под лодку.
        На дне Веру окружил удивительный подводный мир. В призрачном свете дремали водоросли. Лениво перебирал угловатыми лапами краб, засевший между двух камней. Вяло двигали жабрами какие-то рыбешки, неподвижно повисшие в воде.
        Когда Вера в первый раз опустилась на дно, подводный мир очаровал ее. Она забыла о раковинах и минут десять любовалась таинственными переливами красок. Теперь это было уже привычным. Девочка не стала тратить времени. Она быстро приметила краешек раковинки, спрятавшейся за лиловым бугорком,  — и первая добыча попала в сетку.
        Вера собирала раковины, как собирают грибы в лесу. Только она не шла, а плыла, раздвигая скользкие космы водорослей. Одни раковинки были пустые, в других жили мягкотелые безвольные хозяева — моллюски. Девочка бросала в сетку и пустующие и занятые раковинки. Она радовалась, что груз с каждой минутой становится тяжелее.
        Ничто не отвлекало ее от работы. Под водой стояла тишина. Лишь вверху несколько раз раздавались всплески. По дну, чередуясь, пробегали то светлые, то темные полосы. Вера поднимала голову и видела смутные очертания человеческого тела. Это ее не удивляло. Среди отдыхающих попадались хорошие пловцы. В спокойную погоду они заплывали далеко от берега.
        Медленно продвигаясь вперед, девочка достигла невысокой каменистой гряды. В прошлый раз она собрала тут очень много раковин. Казалось, что моллюски задумали переселиться поглубже в море, поползли по дну, наткнулись на гряду, не смогли перебраться через нее и остались лежать около камней.
        Но сегодня раковинки попадались реже. Вера поплыла вдоль гряды, а потом решила заглянуть на ту сторону каменистого вала и легонько оттолкнулась от дна ногой.
        Когда ее глаза очутились на уровне верхнего камня, она увидела свое отражение: та же маска, те же баллоны за спиной, такие же зеленые ласты на ногах.
        На самом деле за грядой плыл другой аквалангист, и девочка через мгновенье поняла это. Она ухватилась за камни и притаилась, сдерживая дыхание.
        Вера не смогла бы объяснить, что заставило ее спрятаться. Просто встреча с человеком под водой не так обычна, как встреча на улице.
        Прильнув к скользким камням, Вера несколько минут наблюдала за незнакомцем. Он плыл размеренно и экономно, не торопясь, но и не мешкая. Он не заметил девочку, а Вера успела его рассмотреть. Это был мускулистый мужчина с волосатой грудью. Его акваланг отличался от Вериного аппарата большим размером баллонов, между которых вдоль спины проходил длинный металлический стержень с утолщением на верхнем конце.
        В метре от аквалангиста и чуть повыше его плыл какой-то круглый темный предмет, привязанный к поясу тонкой бечевкой. Вера долго не могла понять, что это такое. Потом она догадалась: за пловцом тянулся на привязи обыкновенный волейбольный мяч.
        Мужчина доплыл до гряды, опустился на дно, поднес к маске руку, на которой блеснули не то часы, не то компас. Он осторожно перевернул несколько крупных камней, снял ласты и бросил их в одно из образовавшихся углублений. Затем он присел на корточки, отстегнул ремни и, не отвинчивая воздушный шланг, положил туда же баллоны с металлическим стержнем.
        Вера удивилась: что за странный аквалангист, что он собирается делать? Но, прежде чем она нашла ответ на свои вопросы, незнакомец сдернул с лица маску, положил ее на баллоны, ловким движением накрыл все это парой плоских камней и стремительно поплыл вверх…

* * *

        Трудное это дело — ждать. Но девочкам, оставшимся в лодке, скучать не пришлось. Сначала они разговаривали о Вере, о самоходной барже, медленно подходившей к причалу, а потом их внимание привлекла какая-то художница. Ее лодка проплыла мимо. На носу был укреплен широкий подрамник. На специальной скамейке лежал набор разноцветных тюбиков с красками. Холстина, натянутая на подрамник, с одной стороны белела, как парус, а с другой — на ней проступали контуры знакомого горного пейзажа с ледяной шапкой.
        Женщина внимательно осмотрела девочек, улыбнулась им и, остановив лодку метрах в пятидесяти, пересела поближе к холсту и взялась за кисть. Ее движения были красивы и артистичны. Сделав мазок-другой, она откидывала голову назад, отводила руку с кистью в сторону и подолгу вглядывалась в полотно.
        Девочки не спускали с нее восторженных глаз.
        А пляж и купальни постепенно наполнялись народом. Море оживилось. То здесь, то там над водой показывались плечи и головы купающихся. Мимо лодок стали проплывать люди. На девочек смотрели мало. Зато к лодке художницы сворачивал почти каждый пловец: не часто картины пишутся в море.
        Рядом с лодкой девочек проплыл какой-то ватерполист. Он и здесь не расставался с мячом. Плывя кролем, он с профессиональной ловкостью подталкивал перед собой мяч. Поравнявшись с лодкой художницы, ватерполист ухватился рукой за борт. Женщина обернулась, что-то сказала. Мяч полетел в лодку. А мужчина подтянулся на руках и одним махом выпрыгнул из воды на корму.
        Несколько минут ватерполист и художница сидели рядом и любовались картиной. Потом мужчина взялся за весла, и лодка стала удаляться.
        — Помешал он ей!  — недовольно сказала Инга.
        — А может, это муж?  — возразила Рая.
        — Ну и что? Мужья только и делают, что мешают! Я, например, никогда замуж не выйду! Очень мне надо подчиняться кому-то!
        — А ты в куклы играла?  — задала Рая каверзный вопрос, но Инга не успела ответить. Вода забурлила, и около лодки всплыла Вера. Ее подхватили под руки и вместе с полупустой сеткой перетащили через борт.
        — Мало сегодня? Да?  — участливо спросила Рая, определяя на глаз, сколько в сетке раковин.
        Вера сдернула маску. Подруги разом ахнули. Лицо Веры поразило их.
        — Девочки!  — сказала она.  — Шпион… А я — шляпа! Я его упустила… Не догадалась вовремя. Теперь он ушел… Уплыл… И мяч у него, а там — бомба!
        — Мяч?  — переспросила Инга.
        — Волейбольный…
        Рая нежно обхватила Веру за голову, прижала к себе и ласково, как больной, сказала:
        — Успокойся, Верочка! Ты просто устала! А человека с мячом мы видели. Он, наверно, муж художницы. Во-о-он они плывут! Видишь, картина там белеет на носу?
        — Художница?  — переспросила Вера и долго смотрела вслед удаляющейся лодке.

* * *

        Петр Захарович два раза звонил домой — спрашивал у жены, вернулась ли Вера.
        — Как придет,  — обязательно пусть позвонит!  — попросил он.
        Его почему-то тревожил этот пустяк: он не поговорил вчера с Верой, не узнал, зачем она ходила в маленький домик, продолжительное время бывший под наблюдением.
        Телефон долго молчал. Наконец он звякнул. Петр Захарович поспешно снял трубку, ожидая услышать Верин голос. Но звонила другая девочка.
        — Петр Захарович! Это Рая… Я по поручению Веры. Она просила вам передать, что находится около мороженого у дендрария. У нас тут подозрение маленькое есть. Может быть, вы приедете? Только потом не ругайте нас, если… по-пустому!
        — Да! Сейчас!  — ответил Петр Захарович, и ему вдруг стало не по себе.
        Он созвонился по внутреннему телефону с майором Драгиным, вызвал трех сотрудников — и служебная машина помчалась к дендрарию.
        Около кафе, в котором летом торговали мороженым, стояла Рая.
        — Петр Захарович, они ушли!  — сообщила она.  — Было их двое — мужчина и женщина. Мужчина приплыл в акваланге, а женщина — художница. Она поджидала его в лодке. Вера ее узнала! Она вам адрес ее написала. Вот он!
        Петр Захарович взглянул на мятую бумажку — это был давно знакомый ему адрес.
        — Они пошли по той улице,  — продолжала рассказывать Рая.  — Вера — за ними. Инга побежала позвонить вам еще раз. А я ждала, когда вы приедете.

* * *

        Мужчина и женщина, как старые и добрые знакомые, спокойно шли по улице. Мужчина нес подрамник с незаконченной картиной, а женщина беззаботно помахивала мячом, из которого воздух был уже спущен.
        Судя по оживленному, счастливому лицу женщины, мужчина говорил ей что-то очень приятное. Но это была маскировка, рассчитанная на прохожих.
        — Прошу вас помнить, что провал Найфа не снят с вашей совести!  — говорил мужчина.  — Если со мной случится что-нибудь подобное, вас вычеркнут из списка. А чт? происходит с теми, кого Бэн вычеркивает из списка, вы знаете.
        — Беспокоиться вам нечего!  — ответила женщина.
        — Надеюсь!  — сказал мужчина.  — После того провала прошло три года. Молодчина Найф — чисто вышел из игры! Думаю, вы сумели оцепить его самоубийство и правильно использовали время. Три года мы вас не беспокоили. Вам повезло! В вашей стране такой длительный отпуск — фантазия!
        Они помолчали. Мужчина галантно помог женщине сойти с тротуара на перекрестке и с той же изысканной вежливостью поддержал ее за локоть, когда она ступила на тротуар на другой стороне улицы.
        — Значит, никаких опасений?  — спросил он.  — Не было никаких подозрительных вопросов, никаких странных визитов?
        — Если быть придирчивой, то…  — женщина запнулась.  — Но это, право же, смешно! На днях приходила девочка. Вернее, вчера… Она, видите ли, из так называемого пионерского патруля. Заметила, что Николашка торгует раковинами, и решила поговорить с его мамой. Детские глупости! Они не опасны, но с Николашкой придется быть поосторожнее.
        Мужчина до боли сжал руку женщине.
        — Об этом надо было предупредить сразу же! То, что для вашего ума кажется детскими глупостями, может оказаться роковым!
        — Мне больно!  — произнесла женщина и указала глазами на его пальцы, впившиеся в руку.
        — Дай бог, чтоб не было больнее!  — с угрозой ответил мужчина и, дойдя до первого перекрестка, скомандовал сквозь зубы: — Направо!
        Они свернули за угол и остановились.
        — Сейчас я вам покажу ее! Узнайте и заговорите. Об остальном позабочусь я. Кстати, вы, проницательная женщина, девочка идет за нами от самого берега. После всего этого я не удивлюсь, если у вас в подвале окажется целый взвод пограничников!
        Женщина отшатнулась, и маска беззаботности на ее лице пропала.
        — В сознательном предательстве я вас не обвиняю,  — презрительно добавил мужчина.  — Для этого вы достаточно глупы. Учитывая вашу проницательность, пограничники могли устроиться там и без вашего ведома.
        Они пошли обратно и на углу столкнулись с Верой. Мужчина почувствовал, как дрогнула рука женщины. Но его сейчас больше интересовала девочка.
        Вера смутилась, но не настолько, чтобы это было подозрительно. Первое волнение, вызванное страшной догадкой, успело улечься в ней. Она довольно спокойно шла за мужчиной и женщиной и на всякий случай приготовила несколько невинных вопросов все о том же маленьком торгаше. Когда пара завернула за угол, Вера ускорила шаги, чтобы не потерять их из вида, и… попалась на примитивную уловку.
        — Ой, простите, пожалуйста!  — сконфуженно произнесла она.  — Я за вами иду от самого моря. Но подойти было неловко — вы разговаривали… Хочу спросить,  — вы не встретили того мальчика?
        — Какая ты упорная!  — приветливо ответила женщина.
        — Пионеры и должны быть такими!  — вмешался мужчина.  — Только ты, милая девочка, делаешь одну ошибку. Когда нужно разыскать кого-нибудь, обращаться надо к мужчинам: они более наблюдательны — видят сквозь землю. Я знаю, чего ты хочешь и кого ищешь.
        Вера посмотрела на него невинными глазами и спросила:
        — Вам уже рассказали?
        — Да, рассказали…
        Наступило молчание. У мужчины сложилось впечатление, что опасности нет. Поведение Веры и ее ответы несколько уменьшили его страх, возникший еще в кафе, когда он увидел у входа ту же самую девочку, которую приметил на берегу моря. Но осторожность требовала более тщательной проверки. Он колебался.
        А Вера не колебалась. У ней рассеялись всякие сомнения. Теперь она твердо знала, что перед ней враг, хотя объяснить, откуда взялась такая уверенность, девочка не могла, да и не старалась. Ее волновало другое: как поступить, если мужчина скажет, чтобы она шла своей дорогой и больше не приставала к ним?
        — Вот что!  — произнес, наконец, мужчина.  — Пойдем с нами. Ты мне расскажешь все подробно, и я постараюсь помочь тебе.
        И они пошли: мужчина — справа, женщина — слева, а Вера — посередине.

* * *

        Петр Захарович думал догнать Веру, посадить ее в машину и потом решать, как действовать. Но он опоздал. Вера шла между мужчиной и женщиной.
        Брать шпиона и его помощницу на улице было рискованно: могли пострадать Вера и прохожие. Петр Захарович подумал и приказал сотрудникам:
        — Двое — за ними. Третий — со мной! Скорее всего они идут к дому… Брать будем там! На улице действовать лишь в крайнем случае!
        Двое сотрудников вышли из машины, и светлая «Волга» помчалась вперед.
        — В доме есть собака и может быть мальчишка,  — раздельно, точно диктуя машинистке, говорил сотруднику Петр Захарович.  — Ваша задача — отвлечь овчарку ровно на пять минут. Я проберусь через заднее окно. Мальчишку беру на себя. Когда они войдут в дом,  — будьте наготове. Мое объяснение с ними не затянется, и ваше присутствие не будет лишним.
        К калитке, у которой Вера вчера разговаривала с женщиной, подошел сотрудник. Овчарка встретила его спокойным взглядом. Сотрудник подергал калитку. Собака встала, но к дому не бросилась. «Мальчишки нет!» — с облегчением подумал Петр Захарович, издали наблюдавший за овчаркой, и решительно вошел в соседний двор.
        Пять минут ходил сотрудник вдоль железной решетки забора, и умный пес неотступно и беззвучно следовал за ним с той стороны ограды. Когда время истекло, сотрудник исчез. Овчарка улеглась на свое обычное место и сладко зевнула, покосившись на горячее солнце. Раза два она настораживала уши и поворачивала голову в сторону дома: ей чудились какие-то, еле уловимые звуки. Но они были так невнятны даже для собачьего уха, что овчарка успокоилась и встретила свою хозяйку с видом честно выполненного долга.
        — Эста! Свои!  — сказала художница, отпирая калитку и пропуская вперед Веру. За девочкой вошел во двор и мужчина. Внешне это был все тот же выхоленный, безукоризненно вежливый, приятный человек. Но внутри он весь дрожал от страха и злобы. Пока они шли по улице, он задал Вере много скользких вопросов, которые могли запутать и взрослого. Девочка долго не попадалась в расставленные сети. Она оживленно, с юмором рассказала, как гонялась за мальчишкой, торговавшим раковинами, как пионеры организовали и провели бесплатную раздачу подарков.
        — Откуда же вы берете такое количество раковин?  — спросил мужчина.
        — У нас есть акваланг,  — ответила Вера и в ту же секунду поняла, что говорить об этом не следовало. У нее мелькнула мысль — броситься бегом к первому попавшемуся постовому милиционеру. «Но ведь и он побежит!  — тут же подумала она.  — И может скрыться! Нет, надо идти рядом, идти до тех пор, пока не подъедет дядя Петя!» И она продолжала вести этот неравный словесный поединок.
        — Ах, акваланг!  — произнес мужчина.  — Ну, тогда все ясно! Попалась ты, девочка! Попалась!
        — Разве аквалангом пользоваться запрещено?  — наивно спросила Вера.
        — Нет, не запрещено. Я говорю — попалась в том смысле, что мне удалось проникнуть в вашу пионерскую тайну. Вы наверняка в секрете это держите?
        — Никакого секрета! Все знают!
        Мужчина продолжал разговор, но думал уже о другом: «Девчонка была в море и подсмотрела! Ее надо ликвидировать! И немедленно!.. А как быть с этой?  — он метнул взгляд на художницу.  — Прижмут — все расскажет! Даст приметы… Надо и ее убрать!»
        Когда мужчина входил во двор, он уже знал, что выйдет отсюда один и к вечеру будет как можно дальше от этого дома.
        Вера чувствовала опасность, но упорно шла. «Не может быть, чтобы дядя Петя не успел!  — твердил ей внутренний голос.  — Приедет! Вот-вот приедет! Ведь адрес у него есть! Надо потерпеть еще минутку!»
        — Дверь не заперта!  — предупредила женщина.  — Входите!
        — Нет уж!  — усмехнулся мужчина.  — Женщине, а особенно хозяйке — дорогу!
        Художница пожала плечами, вошла на крыльцо, толкнула дверь и шагнула за порог. Мужчина жестом предложил Вере следовать за ней и сказал:
        — Пожалуйста!
        Вера переступила высокий порог. Она не оглядывалась, но слышала, что мужчина идет за ней. Дверь захлопнулась. На секунду наступила полная темнота. Неожиданно под ногами дрогнул пол: чье-то тяжелое тело упало сзади Веры. Тоскливо, предсмертно визгнула во дворе собака. Вера обернулась — и одновременно вновь распахнулась дверь. Девочка увидела каких-то людей, ворвавшихся в коридор, и дядю Петю, который склонился над оглушенным шпионом.
        — Обыскать!  — приказал сотрудникам Петр Захарович и вдруг прыгнул с коротким отрывистым криком, на лету оттолкнул Веру в сторону и ухватился за крохотный пистолет, зажатый в руке художницы. Хлопнул негромкий выстрел. Пуля, предназначавшаяся Вере, вошла в грудь Петру Захаровичу.
        Второй раз женщина не выстрелила. Подоспевшие сотрудники обезоружили ее.

* * *

        В палату к Петру Захаровичу впустили только на третий день. Первой вошла Вера.
        Петр Захарович лежал с закрытыми глазами. Лицо его было землистым, а руки, бессильно протянутые поверх одеяла,  — неестественно белыми, бескровными.
        Вера на цыпочках приблизилась к изголовью кровати, постояла, прижав к груди ладони, села на краешек стула, прислушалась к тяжелому дыханью. Потом она наклонилась к уху Петра Захаровича и с болью прошептала:
        — Папка! Ты не умирай! Нельзя… Дважды терять отца нельзя!
        Веки у Петра Захаровича дрогнули, но не открылись. Шевельнулись губы, и Вера услышала:
        — Ну, раз… папка… не умру. Обещаю…
        Петр Захарович выполнил обещание. В середине августа он впервые без посторонней помощи встал с кровати. Простреленное легкое требовало чистого воздуха, и он с утра до вечера сидел в лодке вместе с охотницами за морскими раковинами. Вера ни на секунду не отлучалась от него. Она даже отказалась спускаться на дно. За все это время она только один раз побывала под водой, чтобы показать водолазу место, где шпион спрятал акваланг.
        Веру и девочек мучило любопытство. Но Петр Захарович не услышал от них ни одного вопроса. Он сам завел разговор о пережитых событиях.
        — Ну, подружки мои дорогие, есть желание потолковать серьезно?  — спросил он как-то.  — Секреты вы хранить умеете, а подслушать нас некому: кругом море да солнце. А та баржа,  — Петр Захарович кивнул на темное пятнышко вдали,  — сегодня не в счет!
        — Решай, папка, сам!  — ответила за всех Вера.
        — Тогда слушайте. На днях ваш старый знакомый — маленький спекулянт опять будет торговать раковинами. Строго наказываю вам — не замечать его! Знаете, как это делается? См?трите — и не видите, будто никого и нет! Так надо!.. Он выполняет наше задание… А теперь взгляните на самоходную баржу! Идет она медленно, но каждую пятницу приходит к нашему причалу — возит бензин.
        Где-то там, в море, враги сбрасывают в воду аквалангиста с большим запасом кислорода и с особым металлическим стержнем-щупом. На конце щупа смонтирован магнитный присос. Хитрое устройство! Приставишь щуп к днищу баржи, например,  — устройство сработает и так соединит щуп с дном, что не оторвать. Держись за стержень и плыви под баржей — никто не заметит!
        Когда до берега недалеко, можно отцепить присос, проплыть под водой, сбросить акваланг, вынырнуть и смешаться с купающимися. А еще лучше, если в условном месте ожидает лодка с каким-нибудь приметным сигналом — например, с холстиной, натянутой на подрамник. Тогда спокойно забирайся в лодку, расшнуровывай покрышку мяча, разрезай камеру и доставай оттуда легкую одежду, обувь, документы, деньги и даже специальный облегченный пистолет.
        Но, чтобы лодка появилась в условном месте, нужен мальчишка. Он никого и ничего не знает. Он просто торгует раковинами и получает деньги. Его заставили запомнить, что все бумажные рубли он должен прятать в карман и сдачу рублями не давать.
        Художница просматривала деньги и находила ту единственную рублевку, на которой имелась скрытая надпись. Так замыкался круг. Он существовал без изменения несколько лет. Только первые два года раковинами торговал другой мальчишка.
        Три года назад шпион попытался пробраться в нашу страну. Но его встретил герой-пограничник. Враги на время законсервировали лазейку. Полтора месяца назад второй лазутчик пересек под водой границу. Его встретила дочь героя-пограничника.
        Есть предположение, что появится и третий. Вот почему я прошу не замечать маленького продавца раковин. У вас и без него есть с кем воевать.
        — Уже нет, папка!  — возразила Вера.  — Пока ты выздоравливал, спекулянты почти перевелись в нашем городе.
        — Ну-у!  — удивился Петр Захарович.  — Вот так бы и со всякой нечистью!..

        Беленький-Первенький

        Шурика Белова одни звали в школе Первеньким, другие — Беленьким. И действительно, был он какой-то беленький, чистенький. Бледное лицо и руки, казалось, не знали, что такое загар и, тем более, грязь. Светлые волосы послушно лежали на голове, точно прилизанные.
        Над такими беленькими чистюлями часто посмеиваются. Но над Шуриком не смеялись. Им гордились. На родительских собраниях, на педсоветах, на сборах пионерского отряда — везде его ставили в пример другим как отличного ученика и лучшего звеньевого.
        Пионеры из звена Белова сидели плотной спаянной группой слева от преподавателя. Шурик с приятелем Ромкой — на передней парте, остальные четырнадцать человек — сзади.
        После зимних каникул второе и третье звено взяли обязательство учиться без двоек. Пионеры из звена Белова и здесь оказались впереди: они дали слово не иметь ни одной тройки.
        Шурик ввел ежедневные летучки. За несколько минут до начала занятий звено собиралось у окна в тупике школьного коридора. Каждый откровенно говорил, чего он «боится», иными словами,  — к какому уроку он сегодня не подготовился.
        Сразу же намечались экстренные меры. К ученику прикрепляли наиболее подготовленного. На уроках и переменах происходило срочное «натаскивание».
        В более серьезных случаях, когда тройка, а то и двойка неминуемо нависала над звеном, Шурик приказывал провинившемуся заболеть. Не думайте, что ученики из звена Белова самовольно пропускали уроки. Нет! Они шли в медицинский кабинет и жаловались на ухо, в котором вдруг застреляло, на зуб, который неожиданно заныл и задергал, на головную боль, подкрепленную намеком на то, что в квартире у них — повальный грипп.
        Шурик отлично понимал, что злоупотреблять доверием медицинской сестры не следует. Он применял и другие тактические приемы борьбы за высокую успеваемость звена. В крайних случаях он принимал деловой и немножко скорбный вид, входил в учительскую и там, найдя нужного преподавателя, говорил ему доверительно и веско:
        — Ко мне, как к звеньевому, обратился сейчас один пионер. Он не смог выучить урок по семейным обстоятельствам. Прошу вас…
        Шурик скромно опускал глаза и называл фамилию своего подопечного.
        Такое чистосердечное признание обезоруживало учителя.
        И все же тщательно разработанная система однажды дала трещину. Только решительные действия и авторитет Белова спасли звено от позора.
        Мария Павловна — учительница по истории — ошиблась самым роковым для звена образом. Вместо Лаврикова, который еще ни разу не отвечал за эту четверть, она вызвала Лаврова. А Ромка Лавров — приятель Шурика — позавчера получил пятерку по Парижской коммуне и никак не мог предполагать, что его вызовут и сегодня.
        Когда Ромка встал с постной физиономией, Мария Павловна поняла свою ошибку.
        — Я хотела Лаврикова послушать сегодня,  — сказала она.  — Но раз уж ты встал…
        — Я сяду, сяду, Мария Павловна!  — торопливо выпалил Ромка.  — Мне это совсем не трудно!
        — Ничего,  — возразила учительница.  — Расскажи-ка ты нам о влиянии Парижской коммуны на общественную жизнь в других странах.
        Ромке пришлось отвечать. И первая тройка чернильным пятном легла на звено Белова.
        Ромка сел. Его лицо пылало жаром, как раскаленная печка. Но Шурик не пожалел приятеля.
        — У-ух, ты-ы!  — прошипел он презрительно и до конца урока не взглянул на Ромку.
        На перемене Шурик демонстративно отвернулся от вопрошающих взглядов пионеров звена и, одернув гимнастерку, пошел в учительскую.
        — Мария Павловна!  — с достоинством обратился он к учительнице.  — На уроке произошел печальный факт. Я не хочу сказать, что Лавров знал историю больше, чем на тройку. Вы были объективны в оценке, но… Передовое вначале всегда с трудом прокладывает себе дорогу. Его легко высмеять и принизить… Мое звено борется за отметки не ниже четверки. Трудное обязательство мы взяли! Подняли важное начинание! И как будет жалко, если оно потухнет из-за какой-то случайной тройки!
        На бледном лице Шурика было написано такое искреннее огорчение, так ярко отражалась боль за пошатнувшийся престиж звена, что Мария Павловна посочувствовала звеньевому и подумала: «Какой славный мальчик! Настоящий вожак растет! А как рассуждает!.. Может быть, он даже и прав. Получил Лавров тройку — обязательство не выполнено. Звено потеряет цель — и посыплются посредственные отметки. Никто больше не рискнет дать слово учиться только на хорошо и отлично. И все из-за одной-единственной тройки!»
        — Хорошо!  — сказала Мария Павловна.  — Я поняла тебя. Это незаконно, но в виде исключения я буду считать, что Лавров сегодня не отвечал. Пусть он зайдет ко мне с дневником.
        Когда в классе стало известно, что Шурик уладил конфликт, спас честь звена и выручил Ромку, даже в других звеньях не нашлось ни одного человека, который остался бы недоволен. Наоборот, Шурика хвалили на все лады. Ребята высоко ценят находчивость и умение постоять за товарища.
        Если бы Белов ликвидировал подобным образом свою тройку, его бы назвали подлизой и не простили бы никогда. Но он вступился за Ромку, за звено. В таких делах прощается многое.
        После уроков Шурик оставил своих пионеров в классе.
        — У нас произошло чепэ!  — звенящим голосом произнес он.  — Произошло по вине Лаврова. В чем его вина? В том, что он не сумел выйти из трудного положения. Понадеялся на себя и чуть не опозорил звено! А зачем мы проводим летучки? Чтобы заранее, сообща предотвратить такие случаи!
        Ребята слушали его с восторгом. Они видели в Шурике героя.
        — Мне удалось ликвидировать прорыв,  — продолжал Шурик.  — Но где гарантия, что это не повторится? А вот где она: надо честно говорить перед лицом звена о своих слабостях!
        Шурик помолчал, испытующе посмотрел на каждого и трагическим голосом спросил:
        — Так от кого же надо ждать очередной неприятности? Кто чувствует, что может подвести нас?
        Кающихся нашлось немало. Но большинство грехов либо не требовало немедленного вмешательства, либо не вызывало особых опасений. Встревожила Шурика только одна опасность — физкультура. Было известно, что на днях учитель проведет зачетный урок по ходьбе на лыжах на дистанцию три километра и выставит отметки. Два пионера из звена Белова честно признались, что больше, чем на тройку, они не вытянут.
        — Увидим!  — произнес Шурик и распустил звено, оставив одного Ромку.
        Они вдвоем пошли в парк, где зимой проходили занятия по физкультуре, и направились к лыжне, пролегавшей вдоль крайних аллей. Один круг равнялся километру.
        — Значит, пойдем три круга?  — спросил Шурик.
        — Ага!  — ответил Ромка.
        — Увидим!.. Увидим!  — задумчиво повторял Шурик, шагая вдоль скользкой наезженной двойной колеи.
        — Ты что-нибудь придумал?
        — Наивный вопрос! На то я и звеньевой!
        Ромка почтительно посмотрел сбоку на приятеля.
        — А правда, что тебя в комсомол скоро примут?
        — Чего ж тут удивительного? Всех примут. Только еще не скоро. Показать себя надо! Проявить!.. Стой!
        Они остановились у поперечной липовой аллеи, обсаженной по бокам кустами. Голые сучья образовали густую колючую изгородь, присыпанную снегом. Здесь тоже была лыжня.
        — Видишь?  — спросил Шурик.
        — А чего?  — не понял Ромка.
        — А вот чего: кто плохо ходит на лыжах, будет заворачивать сюда, на малый круг. Основная лыжня — прямо, а они налево. В конце аллеи передохнут, дождутся тех, кто пойдет по большому кругу, и незаметно пристроятся к ним. На каждом кругу метров по триста сэкономят. Догадался теперь? За кустами никто не увидит, что они на малый круг сворачивают. К тому же физкультура первым уроком идет — в девять часов. Темно еще будет!.. Думать надо, думать, а не так, как ты: шлеп в лужу, а брызги на звено!..
        Звеньевой рассчитал точно. Зимой светлеет поздно. Когда учитель физкультуры вывел лыжников в парк, еще можно было разглядеть на небе звезды.
        — Внимание… Марш!
        Заработал секундомер. Заскрипели лыжи. Пионеры один за другим выходили со старта на лыжню.
        Шурик не стремился возглавить бег. Он шел хорошо, но не торопился. Сзади него, неловко перебирая палками, шлепала пара, которая могла подвести звено. Их обгоняли, но в спешке никто не интересовался отстающими.
        К липовой аллее Шурик и отставшая пара подошли последними. Впереди маячили удаляющиеся фигуры ребят. Белов повернул налево. Сначала Шурик хотел только указать поворот на короткую дорогу, но, свернув в аллею и прикинув, насколько он отстал от класса, Шурик решил и сам воспользоваться малым кругом.
        Дойдя до конца аллеи, ребята притаились у кустов и успели отдышаться. Наконец появились первые лыжники. Пропустив человек пять, Шурик снова вывел пару на общую лыжню.
        Хитрость удалась и на следующих двух кругах. Все звено показало хорошее время. Для учителя это было приятным сюрпризом.
        Когда разгоряченные пионеры сняли лыжи и выстроились, он сказал:
        — Молодцы! Особенно радует меня звено Белова. У них были, прямо скажем, слабые лыжники. Я думал, что и к концу сезона их будет трудно подтянуть. А они прошли дистанцию не хуже других.
        Учитель секунду помедлил, расправил грудь и торжественно, как на параде, прокричал:
        — Лыжникам первого звена — физкульт…
        — Привет!  — понеслось по парку.
        Веселое чистосердечное приветствие товарищей смутило звено Белова, и особенно двух пионеров, которые получили незаслуженную похвалу. У них перехватило дух не от радости, а от очень неприятного, тревожного чувства. Уж лучше бы не было этого торжественного приветствия.
        Когда вернулись в школу и переоделись, Шурик подметил кислое настроение ребят.
        — Что приуныли?  — спросил он.  — Радоваться надо — такую опасность миновали!
        — Миновали,  — уныло согласился Ромка.  — Только оно, знаешь, как-то не то…
        — Знаю!  — нашелся Шурик.  — И знаю, почему не то! Нет у вас настоящей целеустремленности. Борьбу украшает победа. А победителя не судят! Во всем нужна не только сила и уменье, а и хитрость! Примеры вам дать? Откуда? Из спорта? Пожалуйста!.. Идет соревнование велосипедистов. Лидер жмет, жмет… Финиш близко. Впереди — никого! А сзади пристроился второй велосипедист — за спиной лидера. Едет себе спокойненько! Ему легко: лидер воздух разрезает, а второй в этой струе и мчится! Лидер устал, а второй силы копит. Перед финишем — рывок! И второй приходит первым… Что это? Хитрость!
        — Разрешенная,  — буркнул Ромка.
        Другого это замечание сбило бы и запутало. Другого, но не Шурика.
        — Пушкину верите?  — задал он неожиданный вопрос.  — Вспомните, как зайка — меньшой брат Балды бесенка обскакал!
        Пионеры заулыбались. А Шурик разошелся и пустил в ход все свое остроумие. К звонку на урок он сумел переломить настроение ребят.

* * *

        В конце февраля на одном из сборов отряд обсуждал два вопроса: как отметить окончание первого года пионерской двухлетки и чем поздравить мам в день 8 марта.
        По первому вопросу договорились быстро, потому что Шурик Белов выдвинул предложение, которое понравилось всем.
        — Давайте собирать серебро!  — сказал он.  — Это не ржавое железо и не грязная бумага. Это драгоценный металл!
        Кто-то недоверчиво хихикнул, но на него зашикали. Говорил не кто-нибудь, а Шурик. Он ерунду не скажет!
        — Я слышу смех,  — продолжал Шурик.  — Это смеются отсталые люди, которые не читают газет. Специально для них объясню свое предложение. Да будет вам известно, что на обыкновенной фотопленке и фотобумаге есть соли серебра. Когда проявляют пленку, пластинку или бумагу, часть солей остается в растворе. Будем собирать проявитель и закрепитель и сдавать на химический завод. Там сумеют получить настоящее серебро.
        — А где их возьмешь?  — раздался в тишине вопрос.
        — В фотографиях и на дому у любителей,  — ответил Шурик.  — Но уговор — наше звено будет обслуживать фотографии. Второе и третье звенья займутся микрорайоном: обойдут квартиры, выявят фотолюбителей и наладят с ними контакт. И не пройдет месяца, как мы дадим стране целый килограмм серебра! А знаете, что это такое? Это большой слиток драгоценного металла! Уверен, что ни у кого дома нет килограмма серебра!
        Предложение приняли под аплодисменты. Пионеров не смутило, что Белов поставил свое звено в лучшее положение. Никто не заспорил: Шурик выдумал про серебро,  — ему и условия устанавливать.
        Прения разгорелись по вопросу подарков для мам. Все сходились лишь в двух пунктах: подарки надо сделать своими руками в пришкольной столярной мастерской и всем мамам подарить одно и то же. Но что?
        Одни кричали:
        — Вешалку для платья!
        — Дощечку, на которой хлеб режут!  — неслось из другого конца комнаты.
        — Деревянный молоток — отбивать мясо!
        — Подставку для цветов!
        Но у одних не было дома цветов, у других мамы не увлекались отбивным мясом, а делали котлеты из фарша. Дощечка для хлеба и вешалки показались очень уж примитивными вещичками.
        — Суп все едят?  — крикнул Шурик.
        Конечно, суп ели в каждой семье.
        — Предлагаю — подставку для кастрюль!
        Опять Белов попал в точку.
        — Правильно!  — загалдели пионеры, а Шурик выскочил к доске и набросал эскиз подставки.
        — Верх круглый из пятислойной фанеры… В центре небольшое отверстие… Внизу четыре фигурные ножки…
        — На клею!  — послышалась подсказка.
        — Нет! На винтах! Фанера будет прогреваться и клей может отстать!..
        Присутствовавшей на сборе пионервожатой ни разу не пришлось вмешаться и подправлять пионеров. Все шло удивительно хорошо. И она подумала: «Как приятно, когда имеется в отряде такой Белов! Инициативный, решительный и умный. Есть у него дар — расшевелить ребят, заинтересовать их!..» Вынув блокнот, пионервожатая записала на память: «1. Связаться с химическим заводом — выяснить подробности. 2. Переговорить в комсомольской организации о приеме Белова в члены ВЛКСМ. Пора!..»
        После этого собрания начались веселые хлопоты.
        По вечерам столярная мастерская наполнялась смехом, шутками, задорными голосами. Работали побригадно. Звено составляло бригаду. Каждый пионер выполнял определенную операцию. Одни чертили на листах фанеры круги. Другие выпиливали их и шлифовали. Третьи вытачивали на станках фигурные ножки, напоминавшие массивные шахматные пешки. Четвертые сверлили в ножках вертикальное отверстие для винта. И, наконец, пятые занимались сборкой — привинчиванием ножек к фанерному кружку. Начальниками ОТК были звеньевые. В их обязанности входила приемка новой продукции.
        Первую подставку раньше всех сделало звено Белова.
        — Ур-а-а!  — во все горло закричал Ромка, привинтив четвертую ножку.  — Смотрите, какая пре-лесть!
        На минуту пионеры прервали работу и собрались у Ромкиного верстака. Подставка пошла по рукам, вызывая горделивое восхищение. Ее крутили и так и сяк — придраться было не к чему. Шурик поставил ее на пол и уселся на нее верхом, даже ноги приподнял над полом. Подставка выдержала испытание.
        — Вот это продукция!  — сказал он.  — И учтите,  — мы первые освоили ее выпуск!
        — Давайте теперь посоревнуемся, кто больше сделает подставок,  — предложил звеньевой второго звена.
        — Принимаем!  — ответил Шурик.  — Боюсь, что вам не догнать!
        — Догоним!
        — Сомневаюсь!
        — Постараемся — и догоним!
        — Зачем спорить!  — возразил Шурик.  — Ребята! По местам! Нас хотят догнать!  — Он презрительно рассмеялся.  — Покажем, как с первым звеном тягаться!..
        И снова заработали станки, заерзали по фанере пилы. Шутки и смех умолкли.
        Наиболее сложной операцией считалось изготовление ножек. Станок требовал умелых рук. Неточное движение — и круглую деревянную заготовку приходилось выбрасывать в брак. Шурик взял эту операцию под свой контроль. Он и сам иногда становился за станок. И все же вскоре выяснилось, что в других звеньях ножки вытачивают быстрее.
        В семь часов работа в мастерской прекращалась. К этому времени вторая бригада почти догнала звено Белова. Последнюю в тот вечер, четвертую подставку Ромка закончил одновременно со сборщиком из второй бригады. На счету у обоих звеньев оказалось по четыре подставки. Третья бригада успела сделать только три.
        Во второй вечер две первые бригады собрали по шесть подставок, а третья — пять.
        Наступил решающий день соревнования. Шурик чувствовал, что победа ускользает из его рук. И все из-за каких-то ножек! Он обдумывал разные способы, чтобы уйти от поражения, но лишь после третьего урока счастливая мысль осенила его. Он подозвал к себе Ромку.
        Следующий урок начался без Ромки. Шурик торжествовал. Он представлял, как Ромка, запершись в пустой мастерской, вытачивает ножки. Этот запас, сделанный тайком от всех, должен был решить исход соревнования.
        И вдруг дверь отворилась и в класс вошел сконфуженный Ромка. Он извинился за опоздание и сел за парту. Оторопевший Шурик услышал взволнованный шепоток:
        — Мастерская занята — там урок у шестиклассников!..
        Ловкий замысел провалился. Но Шурик не сдался. Еще одна мысль мелькнула у него в голове. «Только бы не выкинули мусор!» — подумал он и весь урок просидел, как на иголках. Вместе со звонком он выскочил из-за парты и раньше учителя вылетел из класса.
        В мастерской шестиклассники сдавали инструменты. Верстаки пустовали. Шурик бросился к рабочему месту сборщика третьей бригады и запустил руки в большую корзину со стружками и обрезками. Он помнил, что вчера звеньевой третьего звена обнаружил трещинки в двух ножках и забраковал подставку. Ножки были заменены новыми, а бракованные выброшены в мусор. Их-то и искал Шурик, роясь в пахучей стружке.
        Третье звено работало на совесть. Пять ножек отыскал Шурик, роясь в корзине. Одну из них он с сожалением бросил обратно — она развалилась у него в руках на две половинки. Остальные хотя и имели трещины, но еще держались. «Неделю-другую постоят!» — решил Шурик.
        В класс он вернулся светлый и беленький, как обычно. Он даже руки успел вымыть перед уроком. Ни одной соринки не осталось на брюках и гимнастерке, будто и не рылся он в опилках и стружках.
        Результат находчивости Шурика проявился в первые же минуты работы в мастерской. Сборщик второго звена, получив фанерный круг, нетерпеливо ждал, когда выточат на станке хотя бы одну ножку. А у Ромки простоя не было. Шурик выложил перед ним четыре готовые ножки.
        — Осторожно!  — предупредил он.  — Не слишком жми! Аккуратненько! Я помогу…
        Он приставил к фанере ножку, повернув ее так, чтобы предательская трещинка не бросалась в глаза.
        — Привинчивай!
        — Где достал?  — спросил Ромка с восхищением.
        — Где достал,  — там нет!  — отозвался Шурик.  — Побеждать любите, а думать дядя за вас должен! Что бы вы делали, если б не я?
        Ромка схватил отвертку и винт.
        — Не тот! Бери с широкой шляпкой!
        Ромка заменил винт и засопел, усиленно работая отверткой.
        Когда шляпка винта подошла к отверстию ножки, трещинка расширилась и Ромка заметил ее. Он испуганно воскликнул:
        — Смотри!
        Шурик со всей силы сжал ножку. Трещинка пропала.
        — Закрепляй!
        Ромка подналег на отвертку. Шляпка винта накрепко прихватила ножку к фанере. Шурик разжал пальцы. Трещина не расходилась.
        — До восьмого марта продержится!  — прошептал он.  — А там, в случае чего, починят… Трудно, что ли, заменить ножку!..
        Ромка заморгал рыжими ресницами, но Шурик не дал ему задуматься.
        — Давай-давай! Время — золото!.. Утрем нос второму звену!
        И утерли…
        В классе было сорок три ученика. Требовалось столько же подставок. В седьмом часу на столе, куда складывали готовую продукцию, лежало сорок две подставки. Сорок третью заканчивал Ромка. Это была шестнадцатая подставка, сделанная первым звеном. Второе звено изготовило пятнадцать и третье — двенадцать штук.
        — Ну как?  — спросил Шурик, когда Ромка положил на стол последнюю подставку.
        — Фокусник ты какой-то!  — раздосадованно ответил звеньевой второго звена.  — Счастливчик… И звену твоему везет! Мы, знаешь, как готовились к этому соревнованию? У нас Петька Гаврилов два дня у мастера на фабрике практиковался ножки вытачивать. Думали, обгоним…
        — Разве Первенького обгонишь?  — крикнул кто-то, и прозвучала в этом голосе не то похвала, не то скрытая усмешка…
        Пионеры купили плотную розовую бумагу, упаковали подставки и оставили их до 8 марта в кладовке, где хранился инструмент. Теперь все внимание сосредоточилось на сборе проявителя, который дружно окрестили «серебряной водой».
        Второе и третье звено быстро закончили обход домов вокруг школы. Число зарегистрированных пионерами фотолюбителей перевалило за полсотни. Все они очень любезно согласились помочь школьникам и дали обещание не выливать отработанный проявитель в раковину и хранить его до прихода сборщиков «серебряной воды». В некоторых квартирах ребятам повезло уже при первом знакомстве с домашними фотографами. Кое у кого в ванночках остались старые, использованные растворы. Их перелили в пузырьки и тут же вручили пионерам.
        В кладовке у школьного завхоза появились две огромные бутыли, оплетенные ивовыми прутьями. В первой на дне уже заплескалась мутная жидкость. По просьбе пионеров, завхоз завел тетрадь и вписывал в нее, сколько граммов проявителя сдает каждое звено.
        Утром перед уроками завхоз обязательно шел в кладовку и поджидал, когда появятся ребята с бутылками и фляжками. Уровень «серебряной воды» медленно, но неуклонно поднимался в большой бутыли. И только звено Белова пока еще не слило в нее ни грамма проявителя. Шурик рассчитывал одним ударом догнать и перегнать вырвавшиеся вперед звенья. Но судьба на этот раз зло подшутила над ним.
        Зашли ребята в одну фотографию, в другую, в третью — везде им отвечали одно и то же: «Нас обслуживает контора «Вторсырье». У нас с ней договор, и все отработанные химические растворы мы сдаем агенту». Когда и в четвертом фотоателье сказали то же самое, Шурик понял, что ходить по фотографиям бесполезно.
        Он растерялся и в первый раз, распуская звено по домам, не смог сказать пионерам ничего обнадеживающего. Даже любимое многообещающее «Увидим!» не сорвалось с его языка. Но ребята настолько привыкли к изворотливости звеньевого, что не очень огорчались.
        — Придумает что-нибудь!  — уверенно сказал Ромка.  — Завтра придет в школу с новой идеей!..
        Ромка отгадал. Шурик явился в школу в самом бодром настроении. Но эта бодрость обошлась ему дорого. Вчерашний вечер был для него мучительным испытанием. Никогда раньше он не переживал такого беспокойства и страха. Шурику казалось, что стоит ему хотя бы один раз «провалиться», не выйти в первенькие, как от него ничего не останется. А провал стоял перед ним неумолимый и грозный. Его нельзя было ни обойти, ни перепрыгнуть. Все планы и надежды Шурика рушились и распадались в прах. Какой там комсомол! Конечно, теперь его не примут! А ведь он мог быть первым в классе комсомольцем!.. Да и звеньевым выберут другого. И станет лучший пионерский вожак просто Шуркой Беловым — одним из сорока трех учеников класса.
        Пугало и другое. Где-то внутри копошилась мыслишка, от которой Шурика бросало то в жар, то в холод. Когда он не будет звеньевым, что помешает тому же Ромке рассказать ребятам об истории с ножками, о проделке на уроке физкультуры?
        В порыве отчаяния Шурик чуть не ступил на единственный правильный путь — трудный, но честный. «Район большой, фотолюбителей много,  — подумал он,  — можно побывать в домах, где не ходили ребята из второго и третьего звена». Но даже в эту критическую минуту привычка взяла верх над добрым намерением. Подниматься по бесконечным лестницам, собирать по граммам «серебряную воду»… Нет, это не выход! Так не догонишь другие звенья. И снова услужливая и изощренная мысль Шурика подсунула ему рецепт на первенство. Он показался ему простым и вполне надежным.
        Воды в кране — хоть отбавляй, а проявитель стоит не так уж дорого. Раствор сделать не трудно. Правда, в нем не будет серебра, но ведь он смешается в бутыли с проявителем, принесенным другими ребятами!..
        — Эх ты! Паникер!  — зашипел на себя Шурик и радостно хлопнул ладошкой по лбу.
        Он не раскрыл пионерам звена свою тайну.
        — Сегодня вечером Ромка и еще двое приходите ко мне,  — сказал он.  — Бидончики захватите!..
        На следующее утро в кладовую к завхозу явились три пионера из первого звена с бидонами. Завхоз крякнул от удивления, взял у Ромки бидон и начал переливать проявитель в бутыль, но жидкость бежала широкой струей и попадала мимо горлышка.
        — Петр Захарович! Льется!  — воскликнул Ромка.  — Жалко! Это ведь серебро, а не вода.
        Завхоз опустил бидон и проворчал:
        — И зачем такую неудобную посуду выбрали? То ли дело другие — приходят с бутылочкой. Опрокинул ее — и ни капли мимо не прольется!
        — Мы с бутылочками не возимся!  — гордо ответил Ромка.  — У нас масштабы другие! Принесем так принесем! Сразу заметно будет!
        Продолжая ворчать, завхоз прошел в угол кладовки. Там стояла вторая бутыль с воронкой в горлышке. Туда Петр Захарович и вылил мутную жидкость из всех трех бидонов.
        В тетради появилась новая запись — «Первое звено — 6», что означало шесть литров.
        Каждый день пионеры из звена Белова приносили то один, то два бидона. И каждый раз завхоз выливал их содержимое в бутыль с воронкой, а бутылочки и фляжки других звеньев опрокидывал в первую бутыль, что стояла у двери кладовой.

* * *

        Восьмое марта обрадовало теплой весенней погодой. Ребятам не сиделось за партами. На перемене между пятым и шестым уроками пионеры перетащили обернутые бумагой подставки из мастерской в класс. А когда прозвенел последний звонок, все ринулись вниз — в раздевалку. Через четверть часа школа опустела.
        Ромка жил на соседней улице. Он примчался домой около трех часов. Отец в эту неделю работал в ночную смену, а мать до четырех часов дежурила в пункте неотложной помощи. Ромка застал отца в кухне и не удивился, увидев на нем голубой мамин передник. Отец еще вчера сказал ему по секрету:
        — Я завтра сготовлю обед, а ты не задерживайся в школе — лоск в квартире наведешь.
        — Понял!  — заговорщически ответил Ромка и спросил с хитрецой: — А как у тебя с подарком?
        — А у тебя?  — в свою очередь спросил отец.
        — Нет! Вперед ты скажи!  — возразил Ромка.
        — Почему я? Начни ты — ты помоложе!  — не сдавался отец.
        Спорили-спорили и решили отложить осмотр подарков на завтра.
        Войдя в кухню, Ромка интригующе повертел в воздухе бумажным свертком. Отец усмехнулся и вынул из шкафчика свой подарок, тоже завернутый в бумагу.
        Глаза у Ромки заблестели.
        — Покажи!
        — Сначала ты, а потом я!
        И опять они не договорились. Ромка спрятал подставку под газовую плиту и схватил швабру. Генеральная уборка началась.
        В пятом часу, когда донесся металлический лязг двери лифта и из коридора долетели знакомые торопливые шаги, квартира сияла чистотой, а в духовке стояли кастрюли с готовым обедом.
        Отец помог матери снять пальто, Ромка подал ей домашние тапки. Это был первый подарок — внимание. Лицо матери озарилось счастливой улыбкой. Второй подарок преподнес отец — духи в флаконе, похожем на кукурузный початок.
        — Нашей королеве — «Королеву полей»!  — Отец галантно поклонился.
        Потом Ромка протянул свой сверток.
        Мать пощупала, понюхала бумагу, взвесила сверток на руке и спросила, заглядывая в глаза сыну:
        — Это трон или корона?
        — Ближе к трону!  — пошутил Ромка и пояснил: — Трои для кастрюли!.. Сами делали!
        Он подал матери ножницы, чтобы она разрезала бечевку.
        — Подарки развязывают!  — сказала мать и принялась терпеливо распутывать узелки.
        Наконец бечевка упала, бумага развернулась и новенькая приятная подставочка с фигурными ножками заблестела отшлифованной ровной поверхностью.
        — Кстати ты это выдумал!  — похвалил Ромку отец.  — Неси на стол свое изделие — пригодится! Сейчас будем угощать нашу королеву царским обедом!
        Стол накрывали отец и сын. Мать сидела на своем обычном месте и с ласковой улыбкой наблюдала за их неумелыми руками. Но вот сервировка закончилась. Отец открыл духовку и вытащил оттуда кастрюлю с наваристыми щами. Кастрюля удобно встала на подставку в центре стола. Ромка подал поварешку. Отец снял крышку. И тут что-то хрупнуло, как орех под каблуком, кастрюля накренилась и заскользила с подставки в сторону Ромки. Мать ахнула, ухватилась голыми руками за край горячей кастрюли и удержала ее от падения.
        А потом… Потом матери мазали мылом ошпаренные пальцы. Было очень больно. Но еще больнее было Ромке.

* * *

        Проводив родителей в Дом культуры на торжественный вечер, посвященный 8 марта, Шурик лег на диван, потянулся к книжной полке, вытащил брошюру и стал читать устав ВЛКСМ. Резкий звонок в передней заставил его вздрогнуть. «Это еще кто?» — подумал он и нехотя пошел открывать. На площадке стоял Ромка.
        — Ты… один?  — спросил он, странно кривя губы.
        — Оди-ин!  — удивился Шурик.  — А что?
        — Так просто!.. Поговорить по душам надо… Без свидетелей!
        Он переступил через порог, с треском захлопнул за собой дверь, вытянул вперед руку с подставкой, перевернул ее кверху ножками. Шурик увидел, что одной ножки недостает. Вместо нее торчал покривившийся на сторону винт.
        — Узнаешь?  — крикнул Ромка.  — Это подставка!.. Та-а подставка!
        Ромкина рука взлетела вместе с подставкой и опустилась на прилизанную голову Шурика… Еще раз и еще…
        — Это тебе за ножку!  — выкрикивал Ромка.  — Это за твою идею! Это за мою маму!..
        Ромка был слабее Белова. Когда Шурик очнулся от неожиданного нападения, подставка вылетела из Ромкиных рук и сам он, получив пару увесистых тумаков, оказался прижатым к стене.
        — Бей!  — завопил Ромка.  — Можешь бить до смерти! Все равно все узнают, что ты за гад!
        — Скажешь, да? Скажешь?  — хрипел Шурик, тряся Ромку за грудь.  — Донесешь?
        — Скажу!
        Белов ткнул Ромку под подбородок.
        — Скажешь?
        — Скажу!
        — Тебе же, дураку, попадет! Кто привинчивал ножки? Ты!
        — Скажу!  — твердил Ромка.  — Скажу! Скажу!
        Это исступленное «Скажу!» лишило Белова сил. Он еще подергал, потолкал Ромку в бессильной ярости. Но страх разоблачения упрямо овладевал им, леденил душу. Белов выпустил Ромку и убежал в комнату.
        В квартире наступила тишина.
        Ромка постоял у стены, тяжело дыша, прислушался, заглянул в комнату. Белов лежал на диване вниз лицом.
        — Ладно… Леший с тобой!  — произнес Ромка.  — Ничего я не скажу… Только сидеть с тобой не буду и перейду в другое звено! Но ты не радуйся,  — сами про тебя узнают! Всё узнают!.. А я руки пачкать не буду!..
        Со следующего дня Белов сидел за передней партой один. Ромка пересел на правый фланг к третьему звену. В классе догадались, что приятели поссорились. Высказывалось много предположений о причине ссоры. Но никто не знал толком, что произошло, а Ромка не давал никаких объяснений.
        Белов старался держать себя по-прежнему — независимо и авторитетно. Но все, в том числе и он сам, чувствовали, что приближается скандал.
        Он разразился в самый неожиданный для Белова момент — на большой перемене.
        — Химики приехали! Серебро привезли!  — облетела школу радостная весть.
        У пионерской комнаты собралась толпа ребят. Комната не могла вместить всех желающих посмотреть на добытое из раствора серебро, но Шурик сумел протолкаться сквозь задние ряды и добрался до дверей. Здесь он и остановился с гордым, спокойным видом. Сейчас все увидят настоящее серебро и вспомнят, что именно он предложил собирать проявитель. Шурик надеялся, что серебряный слиток развеет тучи, собравшиеся над ним.
        К столу в центре пионерской комнаты подошла пожилая женщина. Она приветливо улыбнулась, раскрыла желтый кожаный портфель, достала книгу, полистала ее и вынула тоненькую полоску светло-серого металла.
        — Вот оно — ваше серебро!  — сказала она.
        — Так мало?  — разочарованно спросил кто-то.
        — Не так уж мало!  — ответила женщина.  — Если каждый класс в школе, в городе, во всей стране соберет столько же серебра, это будет не меньше, чем добывается на большом руднике. И получится так, как будто в нашей стране начал работать еще один рудник.
        Ребята оживленно переглянулись.
        — Молодцы пионеры! Большое вам спасибо!  — продолжала женщина.  — Но… должна вас и огорчить… Это серебро мы получили из одной бутыли раствора. А другая бутыль оказалась пустоцветом. Кто-то поступил нечестно. У нас, у взрослых, это называется очковтирательством, а у вас… Но это уж ваше дело — разобраться и решить, как называется такой поступок. А я просто хочу вас попросить — не делать так, не обманывать ни себя, ни своих товарищей, ни нас — химиков…
        Пионеры стояли тихо, неподвижно. Никто, кроме Ромки, еще не успел произнести в уме фамилию Белова. Но Шурику казалось, что все глаза с презрением смотрят на него. Он резко повернулся и, опустив голову, стал пробираться сквозь толпу. Выбравшись, он побежал по гулкому коридору, а сзади нарастал рокочущий гневный шум — предвестник большой бури.

        Клад

        Обе половинки дверей кинотеатра распахнулись, и первыми выскочили на улицу ребята. Оживленные и взволнованные, они говорили все разом, и ни один не слушал другого. Фильм «Король Шумавы» — о пограничниках. А пограничная жизнь — любимая тема мальчишек. Здесь есть чем восторгаться, есть о чем спорить. Даже Филя Киреев, вытирая разгоряченное лицо, сплошь покрытое глубокими выбоинками оспы, в упоении выкрикнул какие-то фразы, стараясь, чтобы его услышали. Но кто будет его слушать? Ему ли рассуждать о смелых людях! Молчал бы уж, тихоня!
        Вот Яшка Чернов — другое дело!
        Яшка знал себе цену. Вначале он тоже, как и все, говорил что-то, тонувшее в общем хоре восторженных голосов. Но потом сообразил, что в эту минуту и его слушать не будут. Тогда он замолчал, уверенный, что последнее слово останется за ним.
        Этот момент наступил не скоро. Но все же наступил. И Яшка ухватился за самый животрепещущий вопрос: кто из пограничников «всех смелее».
        — Я его узнал сразу,  — заявил Яшка.  — Как он тарабахнул из винтовки по бутылке,  — так и узнал! А потом еще из окна прыгнул не глядя! И вообще смелого человека сразу видно. Я, например, посмотрю — и моментально скажу: трус он или храбрый!
        — Это в фильме легко узнать, а на улице не очень узнаешь,  — робко возразил Филя.
        Яшка мельком взглянул на него.
        — Ты, может, и не узнаешь! Чтобы узнать, надо понимать, что такое смелость. Хочешь, я тебе всех людей в два счета рассортирую?
        Не дожидаясь ответа, Яшка орлом посмотрел на ребят и крикнул тоном безоговорочного приказа:
        — А ну, за мной!
        Ребята повалили за ним гурьбой, не спрашивая, зачем и куда ведет он их.
        Маленький городок разделялся рекой на две части. На левом берегу высились корпуса керамического завода, стояли новые жилые дома. А на правом — раскинулась старая часть города. Связь между правобережьем и левобережьем была не очень удобная. Раньше левый берег пустовал. Кому требовалось переправиться через реку, тот переходил по железнодорожному мосту, видневшемуся в километре от города, или переплывал на лодке, а зимой шли прямо по льду.
        Когда, на левом берегу открыли богатые запасы глины и построили керамический завод, положение резко изменилось. Город разросся. Его центр постепенно переместился к заводу. Движение через реку увеличилось, а удобных переправ по-прежнему не было. Железнодорожный мост находился в стороне от города и мог пропустить только пешеходов. Срочно смонтированная подвесная дорога служила для переброски грузов. Гужевой и автобусный транспорт и большая часть жителей летом переправлялась на паромах, а зимой, как и прежде, по льду. Особенно трудно было весной, когда ледяные дорожки становились опасными.
        Яшка привел ребят к одной из таких дорожек. Он помнил, что утром на берегу устанавливали большой фанерный щит с надписью: «Проезд и проход воспрещен».
        Было около четырех часов дня. На заводе окончила работу первая смена. От ворот потянулись к берегу толпы рабочих.
        — Вот теперь смотрите!  — объявил Яшка.  — Смелые пойдут по льду, а кто потрусливей,  — зашлепает в обход, через железнодорожный мост!
        Яшка не раз удивлял ребят выдумкой, но сегодня он превзошел самого себя. Мальчишки даже не нашли, что сказать. Они влюбленно посмотрели на Яшку, расположились по обеим сторонам щита, приколоченного к двум высоким палкам, и стали наблюдать.
        Первые группы рабочих, дойдя до спуска к реке, нерешительно затоптались на месте. Кто-то выругался. Часть людей завернула налево — на дорогу, тянувшуюся вдоль берега к железнодорожному мосту. Остальные продолжали стоять, поглядывая на ноздреватый лед и ледяную тропу, заплывавшую жидким месивом.
        Из-за угла показался тупоносый автобус. За ним — второй и третий. Горисполком мобилизовал свободные машины для перевозки рабочих к мосту. Набитые до отказа автобусы тронулись. Кондуктор прокричал в открытую дверь:
        — Товарищи, ждите! Через пять минут, вернемся! Всех обязательно подбросим!
        Появление автобусов смутило Яшку, но, увидев, что машин всего три, он успокоился.
        — Кто будет ждать, тот и трус!  — уточнил он свое условие.
        А рабочие на берегу прибывали. Несколько человек спустились к самому льду. Противоположный берег был совсем рядом, но никому не хотелось рисковать. Лед, как мокрый сахар, крошился под ногами и глухо потрескивал, предупреждая об опасности. И все-таки двое рабочих решили пойти. Они осторожно шагнули на снежный вал. Он образовался зимой, когда дорогу считали от снега, выбрасывая его на стороны. С берега рабочим крикнули:
        — Куда полезли? Провалитесь!..
        Один из смельчаков махнул рукой, а второй обернулся и ответил:
        — Некогда! Тут час, не меньше, прождешь!..
        Толпа притихла. Все смотрели на две темные фигуры, медленно пересекавшие реку. Они благополучно достигли противоположного берега. Одновременно вернулись от моста автобусы. Машины быстро заполнились и опять ушли по дороге вдоль берега. А из толпы отделилось пять человек. Ободренные примером, они вступили на лед. За ними пошел еще один. Проходя мимо ребят, он мурлыкал какую-то песенку и пьяно сплевывал под ноги.
        Больше смельчаков не находилось.
        — Видели?  — спросил Яшка у ребят.  — Восемь человек!
        — А остальные, выходит, трусы?  — с сомнением в голосе произнес Филя.  — Много что-то… А смелых мало! Со всего завода — восемь человек-..
        Сомнение Фили передалось и ребятам. Яшка почувствовал смену настроения и бросился в атаку.
        — Смелых, думаешь, как спичек в коробке? Так под ногами и валяются? Восемь человек — это, если хочешь знать, даже много! Но зато это настоящие люди!
        — А один пьяный, по-моему,  — робко возразил Филя.
        — Сам ты пьяный!  — обрушился на него Яшка и вдруг выставил голову вперед, как перед дракой, и спросил: — А я пьяный?
        — Н-нет!  — ответил Филя и на всякий случай отступил на шаг.
        — Ну так смотри!
        Яшка поддернул штаны, хлопнул зачем-то в ладоши, круто повернулся к реке и побежал по льду, стараясь ступать в лунки-следы, оставленные перебравшимися на тот берег рабочими.
        Отбежав метров десять, Яшка обернулся.
        — Кто смелый, тот — за мной!  — услышали ребята.  — Трусам вечный позор!
        Попробуй-ка после таких слов остаться на берегу!
        Мальчишки один за другим пошли за Яшкой. В самом хвосте растянувшейся по льду цепочки ребят хлюпал по воде Филя. Он не испытывал удовольствия от этой затеи и, наверно, потому вода, просачивавшаяся в ботинки, казалась ему нестерпимо холодной.
        — Кто провалится,  — раскидывай руки в стороны!  — захлебываясь от восторга, кричал Яшка и с подчеркнутой небрежностью расплескивал вокруг себя кашицу из снега, тертого льда и воды.  — Главное — не бояться! Раскинул руки — и держись за лед!
        Никому не пришлось воспользоваться его советом. Лед выдержал. Ребята выбрались на берег, мокрые до колен. Филя посмотрел на товарищей и рассмеялся: брюки у всех прилипли к ногам, носы посинели. Он и сам выглядел не лучше. Холод неудержимо полз кверху, вызывал неприятную дрожь. Но Филя все-таки смеялся. От этого смеха мальчишкам стало еще холоднее. Непослушными пальцами они выжимали воду из штанин и чувствовали себя прескверно.
        — Ты чего?  — спросил Яшка.  — Рад, что не провалился?
        — Н-не!  — щелкая зубами, отозвался Филя.  — К-как мок-крые к-ку-рицы!
        — А там, в кино, в болоте, сухие были?
        — Там шпиона ловили, а мы т-так, за зря!
        — «За зря»!  — передразнил Яшка.  — Ты что-нибудь про волю слыхал? Ее закалять надо! Мокро — а ты лезь! Холодно — а ты раздевайся! Страшно — а ты не бойся! Вот так закаляют волю!
        До замерзших ребят эти аргументы доходили плохо. Яшка понял, что сейчас нужны не слова, а решительные действия. Он окинул взглядом набережную, увидел двухэтажный дом с новыми цинковыми трубами, из которых вразнобой капала вода, и разом сообразил, как поддержать свой пошатнувшийся авторитет.
        — Настоящая воля — это вот так!  — заговорил он с обычной важностью.  — Трубу видите? Страшно по ней до крыши забраться? А я возьму и заберусь!
        Мальчишки дружно запротестовали. Они были сыты геройством. Всем хотелось домой — к теплым батареям парового отопления. Их пугал готовый сорваться с языка Яшки призыв: «Кто смелый, тот — за мной!» Цепляться за трубу мокрыми окоченевшими пальцами… Б-р-р-р!
        Не почувствовав поддержки, Яшка не стад настаивать.
        — Дуйте домой!  — неохотно сказал он.  — Простынете — отвечай потом за вас!..

* * *

        Старший пионервожатый школы знал, как подойти к ребятам. Его выступление на общем сборе дружины всколыхнуло пионеров.
        — Товарищи смельчаки! Товарищи герои! Я принес вам сегодня дело, которое потребует находчивости, смелости, настоящего трудового героизма! Нравится вам такое дело?
        Пионеры дружно ответили:
        — Нра-а-вится!
        — Нытикам и вечно недовольным это дело может оказаться не по душе!
        — Таких у нас нету!  — крикнул кто-то.
        — Тем лучше!.. Тогда ответьте на такой вопрос… В одном из наших советских городов потребовался мост через реку. Потребовался до зарезу! Год не было моста, два года, три… А однажды проснулись утром люди и видят: там, где вчера ветер гулял да стрижи летали,  — мост высится, легкий, прочный, широкий! Как бы вы назвали строителей моста?
        — Волшебники!  — послышалось из зала.
        Находчивый пионервожатый подхватил неожиданное для него словечко:
        — Правильно! Волшебники!.. Так вот, Городской Комитет партии обращается к вам — юным помощникам коммунистов — с просьбой стать волшебниками и построить городу мост! По плечу вам такое задание?
        Минуты три шумел и кричал зал. Кто-то от избытка чувств топал ногами. Другие хлопали в ладоши. А Яшка Чернов выбивал кулаками на портфеле какую-то сногсшибательную дробь. И все эти звуки означали одно: «Да, по плечу!», «Да, хотим!», «Хотим стать волшебниками!»
        А пионервожатый продолжал:
        — Волшебники вы неопытные! За ночь мост не построите! Но до осени — в самый раз! Требуется от вас одно — металлолом! И даю вам слово — у это такое задание, что каждому придется быть и волшебником и героем!
        Если бы не выступление пионервожатого, задание собирать металлолом не вызвало бы особого подъема. Но сейчас это дело на глазах у ребят стало возвышенным и увлекательным. От него повеяло романтикой.
        — Сбором лома вы уже занимались. Все, что лежало на виду, собрано. Вам придется пораскинуть мозгами, помечтать, подумать! Вам придется стать разведчиками, геологами и открыть неизвестные запасы металлолома!
        В поход за металл включаются пионеры всех школ города. С завтрашнего дня начинается соревнование! Отряду-победителю предоставляется право дать мосту имя по своему выбору!
        — Мост Юных Волшебников!  — на весь зал крикнул Яшка.
        — Название хорошее! Но…  — пионервожатый улыбнулся.  — Право дать имя мосту еще никем не завоевано!..

* * *

        Каждый отряд организовал работу по-своему. Отряд шестого класса, в котором учились Яшка, Филя и другие ребята, разбился на партии. Две состояли из разведчиков, а третью назвали партией силачей. В нее вошли самые высокие и сильные мальчишки. Силачи обязались доставлять на школьный двор все, что найдут разведчики.
        Яшка долго колебался. Почетное название силача манило его. Но он смекнул, что эта партия начнет действовать не сразу. Когда еще найдут металлолом! А ему не терпелось: хотелось сегодня же, сейчас же взяться за дело. Это и определило выбор. Яшка пошел в разведчики. Ребята, с которыми он дружил, тотчас примкнули к нему. Так образовалась еще одна — третья — партия разведчиков во главе с Яшкой Черновым.
        Первое совещание Яшкиной партии состоялось за школой около сарая, в котором завхоз хранил запасное имущество.
        Солнце пригревало. Парила подсыхающая земля. У стены сарая было тепло.
        Мальчишки уселись на большое бревно, пофыркивая носами. Вчерашний «ледовый поход» не прошел бесследно: почти все подхватили насморк. А Филя — тот даже покашливал.
        — Где искать будем?  — спросил Яшка.
        Сколько было ребят, столько было и мнений. Как всегда, Филя высказался последним. Да и то о нем чуть не забыли. Раза три он начинал говорить, но его все перебивали, пока до Яшки не долетел обрывок одной его фразы: «… с тонну весом!»
        Яшка насторожился, цикнул на мальчишек:
        — Что с тонну?
        — Я же говорю — труба железная!  — повторил Филя.  — Никак не меньше тонны. Толстенная — не обхватишь!
        — Где? Где?  — набросились на Филю.
        — В Лягушатнике!
        Яшка пронзительно уставился на Филю.
        — А не врешь? Может, спутал: увидел самоварную трубу, а показалось, что с тонну?
        Филя закашлялся от возмущения.
        — Я когда врал? Говорю — толстенная; такая и есть! Торчит у берега из воды. Я с нее летом карасей ловил!..
        Лягушатник знали все городские мальчишки. И если там бывали не часто, то только потому, что Лягушатник раскинул свои продолговатые пруды довольно далеко — в двух километрах от города.
        Пруды тянулись вдоль высокой насыпи. Говорили, что до войны тут проходила узкоколейка, по которой из леса подвозили в город дрова и строительные материалы. Сейчас железная дорога не существовала. Лес поредел, особенно за время гитлеровской оккупации. Деревья рубить запретили. Узкоколейка больше не требовалась. От нее не осталось ни рельс, ни шпал. Высилась заброшенная насыпь, слева от которой были пруды Лягушатника, а справа — глубокий овраг.
        К этой насыпи и направилась партия Яшки Чернова.
        Филя был счастлив, чувствуя к себе непривычное внимание ребят. Он даже удостоился чести идти не где-то там, сзади, на обычном месте, а рядом с Яшкой.
        Солнце уже слизало весь снег с вершины насыпи. Южный склон тоже освободился от зимней одежды. Но на прудах еще лежал ноздреватый лед, а на северной стороне насыпи и в овраге белел снег. Прислушавшись, можно было уловить негромкое журчание: ручеек бежал под снежным покровом.
        — Вот она — моя трубочка!  — радостно завопил Филя, увидев впереди темное пятно.
        Ребята побежали.
        Отрезок трубы длиной около двух метров лежал на боку. Округлая лоснящаяся поверхность чуть возвышалась над льдом и напоминала спину бегемота. Вокруг этой «спины» в талом льду виднелись темные отверстия, заполненные желтоватой, застоявшейся за зиму водой.
        — А это что?  — спросил Яшка, увидев отверстия.
        — Это я не знаю,  — ответил Филя.  — Колья тут какие-то под водой. Я несколько раз сачок из-за них оборвал: поведешь, и он ка-ак зацепится!..
        — Проверить надо!  — заявил Яшка.
        — Сейчас проверим!
        И Филя — тот самый Филя, который вчера с такой неохотой шел через реку под страхом вконец опозориться перед ребятами — сегодня добровольно засеменил по ноздреватому льду.
        — Осторожно!  — крикнул Яшка.  — Руки раскинь!
        Филя послушно растопырил руки. Лед под ним прогибался. Вода выжималась из отверстий и растекалась во все стороны. А Филя, быстро перебирая ногами, приближался к трубе. Последние метры он шел уже по воде. Лед опускался все ниже и ниже. Раздался глухой треск. Мальчишки испуганно вскрикнули, а Филя прыгнул и очутился на трубе.
        — Молодец!  — гаркнул Яшка.
        Филя обернулся и заулыбался так, будто получил медаль за храбрость.
        — Смотри внимательно!  — продолжал Яшка.  — Зелень какая-то подозрительная — как ржавчина! Может, тут клад целый!
        Филя встал на колени, уперся руками в край трубы, вытянулся, как мог, и заглянул в ближайшее отверстие. Под водой виднелся длинный прямоугольный брусок. Что-то знакомое почудилось Филе в его очертаниях. «Никак это рельсина торчит?» — подумал он и даже испугался. Шутка сказать! Да ее одну с трудом подымут несколько рабочих!
        Голова у Фили закружилась от счастья, но он не торопился сообщать ребятам о своем открытии. Вдруг он ошибся? Филя лег на трубу животом, засучил рукав и опустил руку в холодную, покалывающую воду. Пальцы сразу же нащупали скользкие острые углы металла.
        — Рельсина!  — восторженно закричал Филя.  — Железа — на целый мост! Летом вода мутная и ничего не видно! А сейчас — вот она, дорогуша!  — Он звонко шлепнул по воде ладонью.
        — Я так и знал!  — долетел до него с берега голос Яшки.  — Тяни ее!
        Филя снова сунул руку под воду, ухватился за рельс, потянул, но тот даже не дрогнул.
        — Ее не вытянешь!
        — Тогда иди на берег!  — приказал Яшка.
        Окрыленный успехом Филя не побежал, а полетел по льду. Хлынувшая из промоин вода не успела догнать его. Лишь у самого берега ему не повезло: лед проломился под правой ногой, Филя охнул и стал падать. Но ребята подхватили его и выволокли из воды.
        — Промочил ноги?  — заботливо спросил Яшка.
        — Нет, кажется!  — ответил Филя. В горячке он не почувствовал, попала вода в ботинки или нет.
        На берегу Лягушатника состоялось второе важное заседание партии Яшки Чернова. Обсуждался один вопрос — сообщать ли о находке силачам? Разведчики сделали свое — нашли металлолом. Тащить его к школе — дело силачей. Но предусмотрительный Яшка боялся просчитаться. Кто знает, сколько в этом пруду металла? Они укажут трубу, рельсу, а силачи начнут их вытаскивать и найдут еще что-нибудь. И это «что-нибудь» не будет записано на счет Яшки и его партии.
        И решили ребята оставить свою находку в тайне до тех пор, пока они точно не узнают, сколько металла прячется под водой Лягушатника.
        — А как узнать,  — давайте думать!  — сказал Яшка.
        Мальчишки почему-то посмотрели на Филю. Такой уж выдался счастливый для Фили денек — день его побед. В третий раз к нему было обращено общее внимание. Может быть, поэтому Филя быстро сообразил, что нужно делать. Он побежал вверх по насыпи. Ребята — за ним. Сам Яшка без всяких возражений и окриков пошел за Филей.
        Остановились наверху и, еще не понимая Филиных замыслов, посмотрели туда, куда смотрел он,  — сначала на глубокий овраг, потом на Лягушатник.
        — Правильно!  — догадался Яшка.  — Мы спустим воду и увидим, что там — на дне!
        Разница между уровнем дна в овраге и уровнем воды в Лягушатнике была большая: метра три — четыре. Стоило прорыть канаву — и вода сама устремится в овраг. Работа предстояла трудная. Но ребята не задумывались над трудностями. А Яшка вдобавок сказал им такое, что мальчишки ошеломленно открыли рты.
        — Лом — силачам, а караси — нам! Рыбе некуда деваться, вода уйдет, а караси на дне останутся!..
        Вскоре заскрежетали принесенные из школы лопаты. Мальчишки думали к вечеру закончить канаву. Но когда стало смеркаться, до конца работы было еще далеко. Только на пятый день канава прорезала насыпь и тоненькая струйка воды неуверенно побежала из Лягушатника в овраг. Она была такой тоненькой и робкой, что ребята не почувствовали торжества.
        — Глубже копать надо!  — сказал Яшка и первый спрыгнул с лопатой в канаву. Филя спустился вторым. Но теперь дно канавы стало вязким, как тесто.
        — Не так сделали!  — произнес Филя.  — Надо было оставить перемычку, чтобы вода не проходила… Ребята, подсыпьте сюда глинки!
        Мальчишки, стоявшие наверху, бросили несколько лопат земли. Филя утрамбовал ее ботинком. Вода остановилась.
        На углубление канавы ушло еще полчаса. Но зато теперь ее дно было на целый штык ниже уровня воды. Когда разрушили перемычку, в овраг хлынул широкий мутный ручей.
        На другой день, после уроков, ребята снова примчались на Лягушатник. Запыхавшийся Филя издали увидел свою трубу. Ему показалось, что она выросла, но тут же он сообразил: «Вода ушла!»
        Уровень воды заметно понизился. Труба уже на четверть метра возвышалась над поверхностью пруда, а рядом толстыми иглами чудовищного ежа высунулись концы облепленных зеленой слизью рельсов. Их было много — гораздо больше, чем думали ребята. А где-то на глубине угадывались очертания других металлических обломков, переплетенных тросами.
        Но ребят ждало и разочарование: ручей уже не бежал по другой стороне насыпи. Вода чуть струилась по дну канавы. Пришлось снова браться за лопаты.

* * *

        Каждый день в большую перемену в школе подводили итоги. Командиры партии сдавали рапортички: сколько металлолома собрано вчера. Цифры росли, но не очень быстро. На первом месте была вторая партия разведчиков. Им удалось раскопать на свалке створку старых железных ворот. Шесть силачей с трудом притащили ее на школьный двор.
        В графе первой партии стояла цифра 120: столько килограммов потянули три металлические кровати и чугунная печка с выбитым боком.
        Только от партии Яшки Чернова не поступало никаких сведений.
        На все вопросы он отвечал коротко и неопределенно:
        — Ищем! Ищем!
        В другой бы раз этот ответ никого не удовлетворил. Но сейчас члены совета дружины отнеслись к Яшке снисходительно. Большие кровяные мозоли на ладонях, ботинки и штаны, наскоро очищенные от высохшей глины,  — все это красноречиво дополняло его короткий ответ и охраняло от неприятных разговоров.
        На восьмой день старший пионервожатый принес в школу недельную сводку сбора металлолома по другим пионерским дружинам и повесил ее на доске объявлений рядом со школьным графиком. У доски моментально собралась говорливая толпа. Были тут и Яшка с Филей. Последнее время они как-то сблизились и ходили вместе.
        Пионервожатый подозвал их.
        — Держись!  — шепнул Яшка.  — Сейчас отчитывать начнет! Не проговорись!
        Но разговор получился совсем другой.
        — Может, помощь нужна?  — спросил пионервожатый и объяснил: — Спрашиваю потому, что вижу — работаете вы зд?рово, а графа третьей партии не заполняется… Ни одной цифры…
        — Нужна, Виктор Иванович!  — выпалил Филя, не обращая внимания на незаметное подталкивание со стороны Яшки.  — Завхоз не хочет дать нам ведра и железную сетку.
        — Это что же — вы хотите ведра сдать вместо лома?  — пошутил пионервожатый.
        — Нет!  — ответил Яшка.  — Нужны — это точно! А зачем — секрет! На то мы и волшебники!
        — Ну хорошо, волшебники! Будут вам и ведра и сетка. А скажите-ка, вы по-прежнему надеетесь дать мосту свое название? Мост Юных Волшебников — так, кажется?
        — Не надеемся, а точно знаем!  — уверенно сказал Яшка, а Филя добавил: — Только название, может быть, дадим другое — мост имени ППД.
        — Это как понять?  — удивился вожатый.
        — Мост имени Первой Пионерской Двухлетки! Но мы еще не решили окончательно… Спорим…
        — Это наше внутреннее дело!  — закончил Яшка.  — Как решим, так и будет! А графа наша скоро заполнится цифрами — во какими!  — Яшка развел руками в стороны.  — Только нашим силачам не справиться!
        — Пусть это вас не пугает!  — отозвался вожатый.  — Было бы что таскать. Потребуется — машину пришлю, а надо,  — так и кран подъемный!
        Когда довольные разговором ребята отошли, у пионервожатого мелькнула мысль, от которой его бросило в холод. «Не наткнулись ли ребята на склад боеприпасов? Раскопали какие-нибудь фашистские бомбы или снаряды! Мало ли страшных сюрпризов оставили гитлеровцы на нашей земле!»
        Он хотел вернуть ребят и серьезно расспросить о находке, но, подумав, решил, что такая проверка не успокоит его. Мальчишки могут скрыть правду. Надо посмотреть самому!..
        К концу уроков пионервожатый подготовил обещанные ведра и кусок железной сетки. Сразу же после звонка в пионерскую комнату прибежал Яшка. Глаза у него заблестели, когда он увидел ведра и сетку. Но стоило вожатому намекнуть на то, что ему хотелось бы заглянуть на Яшкины «металлоразработки», как блеск пропал и Яшка насупился. И все же вожатый настоял на своем. Яшка согласился, получив твердое обещание, что до окончания работ ни один человек не узнает о «железном кладе».

* * *

        После того как партия Яшки Чернова с ведрами, сеткой и лопатами вышла из города и скрылась за бугром, на той же тропе, ведущей к Лягушатнику, появилась первая партия школьных разведчиков. Они шли с видом первооткрывателей. Им и в голову не приходило, что эта тропа топтана-перетоптана ботинками Яшки и его товарищей.
        Попали сюда ребята не случайно. Первой партии после кроватей и старой печки долго не попадалось ничего существенного. Пионеры облазили много дворов и чердаков, перерыли все свалки и, наконец, вовлекли в поиски металлолома своих родителей. Так ребята напали на след, ведущий к прудам Лягушатника.
        Одному из пионеров удалось выпытать у отца, партизанившего в этих краях, интересную историю. Бывший партизан припомнил, что в годы оккупации фашисты прокладывали за городом новую железнодорожную ветку и подвозили рельсы по узкоколейке. Местный партизанский отряд трижды отправлял под откос составы, груженные рельсами, костылями, накладками.
        — Поищите в прудах,  — сказал бывший партизан и предупредил: — Будьте осторожны — пруды глубокие! Когда делали насыпь, там такие котлованы понарыли: нырнешь и не вынырнешь!..
        Сын пропустил мимо ушей предупреждение и побежал с новостью к командиру партии разведчиков. Был объявлен срочный сбор, и ребята выступили в поход, полные самых радужных надежд.
        В километре от города они увидели шестерых мальчишек из партии Яшки Чернова, которые, разбившись по двое, тащили на палках ведра.
        Встреча была неожиданной и неприятной. Пионеры подозрительно посмотрели друг на друга.
        — Вы откуда?  — спросил командир первой партии.
        — С Лягушатника!  — не очень любезно ответил Филя.  — Карасей, вот, и тритонов наловили для нашего зооуголка.
        Мальчишки опустили ведра на землю. В них кипела живая уха: в двух ведрах — золотистая, из карасей, а в третьем — темно-зеленая, из тритонов.
        Ребята забыли на минуту о главной цели своего похода. Руки сами потянулись в ведра с карасями. До тритонов никто не дотрагивался: движущаяся многоголовая и тысяченогая масса отпугивала.
        Командир первой партии поверил, что Филя с ребятами ходил на Лягушатник за карасями и тритонами. Но тут Филя сделал промах.
        — А вы куда?  — небрежно спросил он и, не дожидаясь ответа, предложил: — Давайте вместе понесем ведра в школу!
        Филя не учел, что такая доброта может вызвать подозрение. Кто из ребят добровольно выпустит из своих рук такую добычу и разделит славу с другими!
        У командира заныло под ложечкой от страшного предчувствия.
        — А где остальные ваши?  — задал он вопрос.
        Ему никто не ответил. Тогда он кивнул своим.
        — Пошли! Пусть они с карасями возятся!
        Пионеры двинулись по тропинке. Филя переглянулся с товарищами, и, оставив ведра, они что есть духу побежали к Лягушатнику — предупредить Яшку об опасности. Но этот маневр не удался: ребята из первой партии не отставали. Так они и вбежали на насыпь: впереди Черновцы, а чуть позади — остальные.
        То, что они увидели отсюда, заставило всех пионеров из первой партии остановиться. Там, где раньше плескались продолговатые пруды Лягушатника, зеленели пологие скаты широких ям, на дне которых виднелось что-то непонятное, фантастическое. Из темно-коричневого, влажно поблескивающего ила тянулись вверх какие-то скрюченные металлические ребра в красных ржавых пятнах. Бугрились причудливые арки. Скрещенные брусья лежали на боку, как кресты на заброшенном кладбище. Торчал косяк, похожий на угол огромной рамы.
        — Рельсы!  — простонал командир первой партии.  — Это же наши рельсы! Они нашли их раньше нас!
        И, точно подтверждая эти слова, откуда-то снизу выскочил на насыпь грязный и взъерошенный Яшка. За ним показались и другие ребята. Позже всех поднялся на насыпь вожатый.
        — Виктор Иванович!  — закричал командир первой партии.  — Как же это так? Это не честно! Мы разузнали, торопились — а тут вон что делается!
        Вожатый развел руками.
        — Почему не честно? Обидно — это верно! А нечестного ничего не вижу!
        — Как же не видите? Ведь все это наше! Нам рассказали, а не им!
        Яшка презрительно свистнул.
        — А видел, где тритоны зимуют?  — вызывающе спросил он.  — И вообще, вы зачем сюда пришлепали? Если хотите помогать силачам, пожалуйста,  — возражать не будем! Сами их завтра позовем! А разведчикам здесь делать нечего! Справимся без вас! Поворачивай назад!
        Не будь рядом вожатого, дело закончилось бы потасовкой. Уже сжались кулаки, но Виктор Иванович встал между враждующими сторонами, аккуратно засучив рукава, принял, к полному удивлению ребят, стойку боксера и спросил:
        — А мне на чьей стороне драться прикажете? Тяните жребий!
        Пионеры засмеялись, и боевой пыл начал угасать.
        Вожатый выждал секунду, не торопясь оправил рукава, сказал негромко:
        — По-моему, не драться, а радоваться всем надо: одни нашли настоящий клад, другие чуточку опоздали, но они помогут добыть его из прудов! Чем плохо? Поймите, товарищи разведчики, здесь столько металла, что победа вашему отряду обеспечена! Название моста за вами! Кстати, в партии Чернова уже кое-что придумали… А теперь разойдитесь! Поостыньте… Посоветуйтесь…

* * *

        Быстро пролетели и весна, и лето, и даже половина осени. На прудах Лягушатника, вновь наполнившихся водой, у берегов появились первые прозрачные льдинки. Временно ожившая насыпь пустовала. Канавы, прорытые ребятами, обвалились и заплыли грязью. Осенние дожди смыли с насыпи глубокие следы тяжелых грузовых машин, увезших искореженные, согнутые рельсы и обломки платформ.
        А в городе по реке шла шуга и недовольно шуршала, кружась в водоворотах за быками моста. Движение по новому мосту еще не было открыто. У высоких железных ферм роились искорки электросварки. Ветер раскачивал недавно навешенные фонари, хлопал транспарантом с белой надписью: «Завершим строительство Пионерского моста к 7 ноября!»
        Группа ребят стояла на берегу.
        — А помнишь, как мы тут брели по льду весной?  — спросил Филя и запросто, как равный равному, положил руку на плечо Яшки.
        Яшка не ответил. Ему почему-то не хотелось вспоминать о том случае. Он сделал вид, что не расслышал, и заговорил о другом:
        — Все-таки мост Юных Волшебников звучит лучше, чем просто Пионерский! Напрасно мы тогда, на сборе, согласились! Это ты со своим ППД сунулся — вот и вышло не ППД, а одно «П» — Пионерский!
        — Коротко зато!  — возразил Филя.  — И ясно: каждый поймет! А спорить нам сейчас поздно! Ты лучше скажи — правда, что мы будем разрезать ленточку на мосту в день открытия?
        — А как же! Сам Виктор Иванович сказал! А уж он не соврет!..

        Новый дом

        Это был светлый шестиэтажный красавец. Он смотрел широкими окнами прямо в парк и ждал новоселов.
        В тот день к новому дому подъехали всего лишь четыре грузовых такси с вещами.
        Одна из машин остановилась вечером у средней парадной. Из кабины выскочила девочка лет четырнадцати, подстриженная под мальчишку, со вздернутым любопытным носиком. За ней показалась женщина, а с кузова спрыгнул мужчина в комбинезоне с глубоким нагрудным карманом, из которого торчал сверток газет.
        Все трое встали около машины, молча разглядывая новый дом.
        Шофер откинул задний борт и подошел к счастливой семье.
        — Хорош домина!  — сказал он.  — Какой у вас этаж? Квартира отдельная?
        — Отдельная!  — ответила женщина и вздохнула, будто только сейчас поверила, что навсегда распрощалась с маленькой комнатушкой.  — А этаж четвертый!  — добавила она.  — Квартира тридцать шесть! Вон наши окна — три, с балконом!
        — Будем разгружаться?  — спросил шофер.
        — Да-да!  — подхватила женщина и обратилась к мужу: — Миша, начинай!.. А ты, Люда, подымись в нашу квартиру — узнай, открыта ли дверь? Может, к дворнику за ключом сходить придется.
        Девочка подбежала к высоким входным дверям. Они послушно и мягко распахнулись, а потом закрылись за ней. Люда очутилась в просторном коридоре. Широкая лестница вела на второй этаж. Сбоку дремала в своей клетке кабинка лифта.
        Все вокруг блестело свежей краской. Тишина на лестнице была удивительная. Шаги девочки разносились по всем этажам, и она невольно пошла на цыпочках. Собственная робость показалась ей смешной. Полная какого-то безудержного горячего чувства, Люда подбежала к лифту, погладила лоснящуюся металлическую сетку и вдруг крикнула, сложив ладони рупором:
        — Доми-и-ик! Сла-авный наш! Хоро-оший!..
        Сверху через колодец лифта упало отраженное стенами эхо:
        — …о-оший!.. о-оший!
        Люда повернула ручку дверцы. Лифт по-приятельски подмигнул электрической лампочкой. Кабина осветилась.
        — Ты уже работаешь?  — удивилась девочка.
        Она вошла в лифт и нажала кнопку. Кабина плавно двинулась вверх.
        На площадке четвертого этажа было две двери. Над правой белел эмалированный кружочек с цифрой 37, над левой — такой же кружок с цифрой 36. Люда нажала черную пуговку звонка. За дверью мелодично звякнуло.
        — Входите, пожалуйста!  — торжественно произнесла Люда и потянула на себя незапертую дверь…
        Поздним вечером, закончив предварительную расстановку мебели, новоселы сели пить чай. В квартире было довольно пусто. Голоса непривычно звенели в комнатах.
        — Миша, наверно, мы сглупили, что не взяли с собой шкаф и комод!  — сказала мужу мать Люды.  — Смотри, сколько пустого места!
        — Обставимся!  — ответил отец.  — Стыдно везти старье в новую квартиру… И жучки в комоде — ты же знаешь?.. Эти кресла-кровати,  — он кивнул головой на потертые раздвижные кресла,  — тоже выбросим! Простоят только до первой зарплаты!.. Привыкай жить с размахом! Две комнаты и кухня — это тебе не старая ловушка! Забудем скоро про тесноту!..
        Отец вытащил сверток газет, адресованных на старую квартиру.
        — Вот последнее напоминание о нашей клетушке, чтоб ей ни дна ни покрышки!.. Почтальон сунул мне в карман, когда я на грузовик влезал. Посмотрим, что тут сегодня пишут…
        Он развернул газету.
        Всю первую полосу накрывала шапка, набранная большими строгими буквами.
        — Программа Коммунистической партии Советского Союза,  — вслух прочитал отец.  — Проект… Какое совпадение! Зд?рово! В знаменательный день мы переехали!..
        Отец пробежал глазами по газетным столбцам и остановился на том пункте, где говорилось о жилищной проблеме.
        — Послушай-ка, Маша!.. В итоге второго десятилетия каждая семья, включая семьи молодоженов, будут иметь благоустроенную квартиру. Мы не молодожены, а квартиру уже имеем!  — шутливо воскликнул отец.  — Выходит, что для нас это уже не проект, даже не программа, а действительность!.. Этот параграф для Люды! А?
        Люда зарделась, а мать сказала:
        — Ты не прыгай со строки на строку! Читай сначала.
        И в новой, еще не обжитой и полупустой квартире с гулкими комнатами зазвучали вещие слова проекта Программы партии…

* * *

        Утром отец и мать ушли на работу. Люда осталась одна. Она взяла блокнотик, в котором еще вчера были записаны задания на сегодняшний день. Мама просила узнать, где здесь механическая прачечная, аптека и диетический магазин. Надо было выполнить и поручение отца — отнести в телефонный узел справку о том, что на старой квартире аппарат сдан, а номер отключен. Отец просил еще сходить в домоуправление — выяснить, кто занимается установкой телевизионных и радиоантенн. Но прежде чем заняться делом, девочка решила побродить по пустому дому, посмотреть квартиры.
        Она поднялась на самый верх — на шестой этаж — и остановилась, возмущенная и негодующая. На свежих, незатоптанных, недавно отшлифованных каменных плитах лестничной площадки белела меловая надпись: «Я + дом = коммунизм!»
        Люда не стала вникать в смысл надписи. Кривые буквы потрясли девочку до глубины души. Новый дом!.. В нем не успели поселиться, а уже чья-то рука испачкала его! Люда порывисто подошла к двери и позвонила. Какое-то неопределенное чувство подсказывало ей, что автор надписи где-то здесь, рядом.
        На звонок никто не ответил. Квартира номер 40 еще пустовала.
        Тогда девочка с той же решимостью позвонила у соседней двери и сразу же услышала торопливые шаги. Кто-то вприпрыжку бежал по коридору. Дверь открылась, и на Люду посмотрели серые, с искоркой, глаза мальчишки.
        — Это ты плюс дом? Да?  — задыхаясь от возмущения, спросила она.
        Мальчишка взглянул на белые буквы, на которых стояла Люда, смешно передернул носом.
        — Ну я!.. А что?
        — А то, что с такими, как ты, никогда коммунизма не построишь!  — залпом выпалила девочка.  — И напрасно ты тут знак равенства намалевал!
        Мальчишка смутился.
        — Подожди… Подожди!.. Ты думаешь, я такой уж… несознательный? Да я вперед на стенке хотел… А потом передумал… и на полу… Здесь ведь сотрется!.. Это я от радости!
        — Стирай!  — приказала Люда.
        Мальчишка послушно зашаркал подметкой по каменным плитам.
        — Не так!.. Тряпку принеси… мокрую.
        И опять мальчишка послушался — побежал в квартиру, вернулся с мокрой тряпкой и неумело начал оттирать мел.
        — Дай-ка сюда!
        Люда выхватила из его рук тряпку и ловко закончила работу.
        — Это я от радости,  — повторил мальчишка.  — Не каждый день в новую квартиру переезжаешь… Я и дома написал…
        — Что-о?  — с угрозой спросила Люда и выпрямилась.
        — Да нет! Не на полу!  — торопливо добавил мальчишка.  — Хочешь — проверь! Смотри!..
        Он пошире открыл входную дверь, шагнул в коридор квартиры и распахнул дверь комнаты, залитой солнечным светом. Люда увидела на полу длинную полоску бумаги и прочитала: «Я буду жить при коммунизме!»
        — Заходи!  — пригласил ее мальчишка.  — Это моя комната… А плакат я повешу над столом!
        — Из программы?  — спросила Люда подобревшим голосом.
        — Ага!.. Отец вечером читал… Мы утром вчера переехали. Я решил в новой квартире начать совсем новую жизнь! Распорядок составлю, чтоб каждая минута на учете была!
        — Да что ты все якаешь: «я» да «я»!.. «Я плюс дом, я буду жить…» Если во всей стране не будет коммунизма, так и в твоей комнате он не появится!
        Это замечание сбило мальчишку. Он замолчал и обиженно посмотрел на девочку, перед которой так разоткровенничался, сам не зная почему. А она продолжала:
        — Уж если начинать жить по-новому, так всем надо. Хотя бы всем домом!
        — Всех заставить не могу!
        — А заставлять и не надо… Нужно добром!.. Только начать, а другие поддержат!
        Еще несколько минут назад никакого плана у Люды не было. А после встречи с мальчишкой у нее мелькнула интересная мысль. Люда недолго держала ее при себе.
        — Как тебя звать?  — спросила она у мальчишки.
        — Игорь.
        — А меня Люда… Теперь я скажу тебе, с чего надо начинать! Моя мама попросила узнать, где тут аптека, прачечная, магазины… А ведь это всем потребуется! Давай разузнаем и сообщим новоселам. Потом еще что-нибудь придумаем… Важно начать!..

* * *

        На следующий день у всех входных дверей дома появилось по плакату: «Входящий! Вытри ноги и оставь за порогом дурные привычки! Дом объявлен жилищем высокой культуры. ШДУ». А у лифтов висело по два плаката. Один гордый, праздничный: «Нам жить при коммунизме!» Второй деловой, но интригующий: «Пионеры! Срочно зайдите в ШДУ — кв. № 41».
        Новоселов ждал и еще один сюрприз. В квартирах на видном месте лежали листки с отпечатанным на машинке текстом: «Если вам потребуется справка по бытовым вопросам, обращайтесь в квартиру № 41. ШДУ гарантирует вам помощь. А пока ставим вас в известность, что…» и дальше следовал длинный перечень. Таинственный ШДУ сообщал адреса и телефоны ближайших магазинов, ателье, аптеки, прачечной, ремонтных мастерских.
        По-разному воспринимали новоселы эти сюрпризы. Большинство удивлялось и хвалило инициативу непонятного ШДУ. Но были и другие.
        Колину мать, например,  — добрую, но ворчливую и беспокойную женщину — плакаты настолько озадачили, что, пока муж и сын перетаскивали вещи, она ни разу не накричала на них, хотя поводов было достаточно.
        Она сдерживалась долго. Но когда муж не очень осторожно сбросил в прихожей последнюю ношу, привычка взяла свое.
        — Ты что грохочешь?  — накинулась на него жена.  — Дрова и те так не бросают! А тут кастрюли!
        Муж не ответил. Расправив широченные плечи, он огляделся и улыбнулся по-детски — широко и восторженно. Свежие обои голубоватого цвета, матовые абажуры на лампах, паркетный пол — все это радовало его. А Колька — тот уже успел облазать всю квартиру и сейчас обследовал выложенную белым кафелем ванную комнату, самозабвенно напевая одну и ту же фразу.
        — Направо хол, налево гор… или наоборот…
        Отец, не сходя с места и не переставая улыбаться, затянулся папиросой и выпустил из ноздрей огромное облако дыма.
        — Началось мое мучение!  — трагически воскликнула мать и бросилась к окну.
        От большой фрамуги свисал коричневый шелковый шнур. Она дернула за него. Фрамуга открылась.
        — Какую тоненькую веревочку повесили!  — запричитала женщина.  — Через неделю оборвется!.. Никола-ай!
        Колька прибежал, но мать забыла, зачем звала его. Она увидела на окне листок бумаги с текстом. Глаза у ней округлились.
        — А какое они имели право заходить в нашу квартиру?  — произнесла она, понижая голос.
        — Кто они-то?  — весело спросил Колька и заглянул в бумажку. Он сразу же увидел три прописные буквы ШДУ.  — Это и не они вовсе, а оно — шедэу. Учреждение такое!
        Мать вспомнила плакат у лифта и резко изменила тон.
        — А ты был там?
        — Когда быть-то?
        — Беги! Еще неприятности из-за тебя схлопочешь!
        И Колька побежал на соседнюю лестницу в квартиру № 41.
        Вернулся он через полчаса важный и торжественный.
        — У меня задание,  — сказал он.  — Приду не скоро. Я теперь член шедэу!
        Бывает так. Жил человек, как хотел, не очень раздумывая о своих привычках. Но вдруг случайный разговор или неожиданное словечко застревают в сознании — и человек меняется. Таким словечком для Колиной матери стало таинственное ШДУ. Оно поразило ее при входе в новый дом, одернуло в новой квартире. И теперь, произнесенное сыном, оно вновь остановило привычный поток трескучих фраз. А может быть, и не оно, не ШДУ, подействовало на нее. Только мать как-то утихомирилась, стала спокойнее и мягче.
        Колька моментально это почувствовал и убежал, даже не объяснив, что такое ШДУ и какое дали ему задание.

* * *

        У дома шла веселая кутерьма. Подъезжали машины. Суетились новоселы, сгружая диваны, шкафы, стулья. Груды вещей росли у лестниц. Чего тут только не было!
        У левой лестницы раскинулась целая оранжерея кактусов и фикусов. Среди них на складном алюминиевом стуле сидела седая старушка. Она только что отнесла один из цветочных горшков в свою комнату и теперь отдыхала.
        — Бабушка!.. Я из шедэу! Помочь вам?  — спросил Колька, подбегая к старушке.
        — А не сломаешь цветочки?
        — Это я-то?!
        Колька схватил ближайший горшок с кактусом.
        — Кто тут Николай Стрельцов? Ты?  — раздался сзади него мальчишеский голос.
        Колька обернулся. Перед ним стоял незнакомый паренек.
        — Меня к тебе из шедэу прислали — помогать! Что нужно делать?
        — Пока цветы таскать надо!.. Берись!
        Когда оранжерея была перенесена, помощь ШДУ потребовалась еще двум старикам-пенсионерам. Колька осмотрел их вещи и пришел к неутешительному выводу.
        — Нам не справиться!  — сказал он своему помощнику.  — Сгоняй в штаб — доложи!
        Вскоре на улицу вышли Игорь и Люда. На рукавах у них были красные повязки все с теми же буквами ШДУ. Узнав, в какую квартиру въезжают пенсионеры, Люда решительно направилась к лестнице. Колька и Игорь пошли за ней.

* * *

        Это был самый первый звонок. Он прозвучал неожиданно и прервал разноголосый крик двух малышей-близнецов, заливавшихся дуэтом в широкой двухместной коляске. Звонок помешал не только им, но и их родителям. Муж и жена переглянулись, оставили посреди комнаты трельяж, который они в десятый раз передвигали из угла в угол, и вместе подошли к двери.
        — Откровенно говоря,  — сказал муж, интеллигентно кашлянув,  — любой гость сегодня… нежелателен.
        Жена развела руками.
        — Что ж делать… Открывай!..
        За дверью стояли девочка и два мальчика.
        — У вас будут чудесные соседи — два пенсионера!  — сказала Люда.  — Не смогли бы вы помочь им перенести вещи?
        Муж снова вежливо кашлянул.
        — Видите ли, у нас очень много своих дел… День сегодня, знаете ли, особый…
        — И день особый, и дом особый!  — произнесла девочка.  — Дом высокой культуры! У нас все жители будут друзьями. Человек человеку друг, а сосед соседу — тем более! Вы им сегодня с вещами поможете, а они с детьми вашими посидят вечером, когда вы в театр вздумаете сходить.
        Муж и жена посмотрели друг на друга. Жена улыбнулась.
        — Хорошо, мы поможем! Только…
        Она оглянулась на коляску с притихшими малышами.
        — Коля, ты останешься — присмотришь за детьми!  — приказала Люда и объяснила новоселам.  — Мы из шедэу… Так что не беспокойтесь,  — все будет в порядке!..

* * *

        На лестнице у квартиры № 41 собралось пять или шесть мальчишек и девчонок. Они звонили и стучали в дверь, на которой висела аккуратная картонная табличка «Штаб Добрых Услуг». В квартире никого не было. Но пионеры не торопились уходить.
        Наконец щелкнула дверь лифта. Показались Люда и Игорь.
        — Здравствуйте, ребята!  — просто, как старых знакомых, приветствовала собравшихся Люда.  — Спасибо, что пришли! Сейчас думать будем, что еще может сделать наш шедэу!..
        notes

        Примечания

        1

        Барон Унгерн — один из подручных адмирала Колчака. Унгерновцы — белогвардейцы из отрядов Унгерна.

        2

        Деньга — старинная монета.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к