Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Власов Александр: " Верхний Этаж " - читать онлайн

Сохранить .

        Верхний этаж Александр Ефимович Власов

        Повесть о будущих строителях, учащихся одного из ПТУ, об их заботах, мечтах, о формировании характера рабочего человека.

        Александр Ефимович Власов
        Верхний этаж
        

        

        Нужна крыша

        Он замешкался на выходе, но массивная университетская дверь с неумолимой настойчивостью вытеснила его на набережную. «Вот и все!» — обреченно подумал Олег и, опустив голову, бесцельно побрел вдоль реки, не зная, куда теперь отправиться. Нужно было взять в канцелярии документы и забрать чемодан из общежития, но сейчас ему ни с кем не хотелось встречаться.
        Ведь надо же так! Не добрал каких-то две десятых балла — и все лопнуло! Что же это за жизнь, если она зависит от такого ничтожества, как запятые? С ними, с этими пунктуационными головастиками, Олег всегда был не в ладу. В сочинении на приемном экзамене он тоже распихал их не туда, куда надо. Собрать бы все запятые до единой и высыпать в реку в самом глубоком месте! И без них прожить можно! Вот — пожалуйста!.. Олег увидел вывеску: «Почта Телеграф Телефон» — без точек и запятых. Обошлись же без головастиков! И никто не спутает — не подумает, что здесь аптека или гастроном.
        Он и еще хотел выдумать что-нибудь злое, обидное в адрес запятых, но вдруг со страхом вспомнил, что родители сегодня ждут от него телеграмму. И новая волна отчаяния накатила на Олега. Теперь ему казалось, что все его сиюминутные переживания — пустяк по сравнению с тем, что еще придется пережить при встрече с родителями.
        У матери от огорчения покраснеет кончик носа, и она, поправив модные широкоформатные очки, скажет что-нибудь едко-презрительное, вроде: «У нас в доме дворника на пенсию провожают. Не подумать ли тебе, сынок, об этом высокочтимом месте?» Отец тоже много говорить не будет — укажет длинным холеным пальцем на дверь в маленькую отдельную комнату Олега и процедит, не повышая голоса: «Сиди, зубри!.. Ни кино, ни телевизора тебе, ни гулянок… Через год поедешь снова… И будешь ездить, пока не примут». А мать обязательно добавит: «Или пока мы живы!»
        Нечто похожее уже было два года назад…
        Вместе со школьными друзьями Олег решил после восьмого класса поступить в училище, которое готовило матросов для речного пароходства. Раньше он не задумывался о своей будущей профессии, и дома пока еще никаких разговоров об этом не велось. Поэтому, наверно, он и не сомневался, что родители одобрят его первое очень важное самостоятельное решение.
        Олег хотел преподнести им неожиданный и приятный сюрприз. Успешно сдав экзамены за восьмой класс и распрощавшись, к немалому удивлению учителей, со школой, он получил в учебной части все документы и вместе с рекламным справочником училища речного пароходства торжественно выложил на стол перед родителями.
        У матери немедленно покраснел кончик носа.
        — Мечтаешь стать кочегаром?  — с иронией спросила она и поправила очки.  — Эту высокую должность я могу предложить тебе без всякого училища. У нас в кабэ как раз открывается такая вакансия.
        Отец разорвал справочник училища и указал холеным пальцем на дверь в комнату Олега.
        — Сиди, думай… Ни кино, ни телевизора тебе, ни гулянок… Пока не найдешь правильное решение. Оно, между прочим, лежит на поверхности. В нашей стране не имеют высшего образования только патологические лентяи и неполноценные в умственном отношении люди…
        Осенью Олег вернулся в школу. Родители не пожалели сил и, наверстывая упущенное в воспитании сына, так взялись за Олега, что вскоре он сам смеялся над своим желанием поступить в училище. Перейдя в десятый класс, он уже не представлял себя без диплома, и не какого-нибудь, а именно университетского.
        — Учти!  — часто говаривал ему отец и прижимал ладонь к своей груди.  — Твой покорнейший слуга — воспитанник юрфака. Я уж не говорю о многих великих людях, которых удостоились видеть стены университета!.. Туда тебе дорога, и только туда!.. Но помни: есть у тебя ахиллесова пята — пунктуация.
        Тут он обычно вставал, указывал на дверь комнаты Олега и заканчивал:
        — Иди, сиди, зубри…
        Вспомнив эту не раз повторявшуюся с вариациями сцену, Олег горько усмехнулся, представив текст короткой и предельно ясной телеграммы: «Подвела ахиллесова пята». Но дать такую телеграмму он все-таки не решился и долго сидел на почте, склонившись над чистым бланком. Наконец написал адрес, вывел первые слова текста: «Возвращаюсь. Не добрал двух…» — и снова задумался. Как наяву, увидел он увеличенные очками глаза матери — огорченные, осуждающие; услышал суховато-назидательный и тоже огорченный голос отца. Недописанная телеграмма полетела в корзину. Олег взял новый бланк и, холодея от страха перед полнейшей неизвестностью, на которую обрекал себя, быстро, чтобы не передумать, набросал: «Принят. Еду студентами убирать картошку. Подробности письмом. Целую. Олег».
        Отправив телеграмму, он нервно и зябко рассмеялся. Никогда еще не попадал он в такое затруднительное положение и не представлял, что будет с ним в этом большом чужом городе. В кармане у Олега было рублей двадцать — хватит на пару недель при разумной экономии. А где жить? В университетском общежитии разрешат переспать несколько ночей, но Олег чувствовал, что не сможет пойти туда — не хватит сил выслушивать дешевые сочувствия счастливчиков, зачисленных на первый курс.
        Ничего не придумав с жильем, Олег вдруг понял: он не знает и самого главного — что дальше предпринять, чем заниматься, кроме поисков крыши?
        Часа два вышагивал он по шумным улицам, прежде чем решил, что ему предстоит делать. Он все-таки должен поступить в университет. Впереди — целый год. Есть время для того, чтобы прекрасно подготовиться ко второй попытке. Но не лучше ли в таком случае поехать домой и, повинуясь указующему жесту отца, плотно засесть за учебники в своей уютной комнатке? Никаких посторонних забот — сиди и зубри.
        Что-то мешало принять это простое и надежное решение. Если бы родители даже несколько дней подряд ругали и «пилили» Олега за провал на экзамене, пусть бы даже побили сгоряча, он без колебаний вернулся бы домой и вытерпел законную взбучку. Но не это ждало его дома. Обидная ирония, холодное жалящее сожаление, пренебрежительное огорчение, причина которого одна: у них — у интеллектуалов такой неудачный, неполноценный сын! Вот что заставило Олега послать лживую телеграмму. Это же помешало ему вернуться домой. Готовиться к экзаменам можно и здесь, надо только подыскать жилье и не слишком обременительную работу, чтобы получать в месяц рублей пятьдесят. Плюс двадцать пять, которые обещали присылать родители, если он станет студентом. Хватит!
        Подсчитав свои финансовые возможности, Олег повеселел и впервые за этот день огляделся вокруг. У него появилась цель — найти доску с объявлениями о приеме на работу. Сколько раз мельком он видел разные объявления с броским призывом: «Требуются…». Но когда что-то ищешь, оно словно прячется от тебя. Кроме небольшой бумажки, приклеенной к дверям булочной — «Срочно требуется кассир»,  — никаких других объявлений поблизости не было. Пришлось Олегу поехать к вокзалу — помнилось ему, что где-то там есть большая доска со всякими предложениями.
        Сначала ему попалась доска с объявлениями об обмене жилплощади и сдаче комнат под временное жилье. Человек десять толпились около этой доски — выписывали на клочках бумаги адреса и телефоны. Олегу менять было нечего, а снимать комнату он не собирался — надеялся, что вместе с работой получит и койку в общежитии. Ему казалось, что по-другому и быть не может: кто примет на работу, тот и должен обеспечить жильем. Он не спрашивал себя, на что способен и какую работу может выполнять. Здоров, не дурак, десятилетка за плечами — что ж, ему не найдется какое-нибудь дело рублей на пятьдесят в месяц!
        У доски с объявлениями о приеме на работу стоял парень — высокий, смуглый, с гривой темных, давно не стриженных волос. Он то и дело презрительно оттопыривал нижнюю губу и, дернув левой щекой, недовольно пофыркивал — выдувал воздух, будто отгонял от лица надоедливую мошкару. Покосившись на Олега, парень прочитал еще несколько объявлений и, ткнув пальцем в одно из них, раздраженно заговорил:
        — Вот — театр… Думаешь, артисты туда нужны?.. Шалишь! Работяги — декорации ворочать!.. Или киностудия…  — Он кивнул на другое объявление.  — Никаких режиссеров им не надо! Плотники требуются! А в издательство не какого-нибудь там поэта зазывают или писателя — истопника им подавай!
        — А ты кто?  — усмехнулся Олег.  — Поэт или артист?
        — Ладно! Не шурши!  — Парень сверкнул черными глазами.  — Посмотрим, что ты выберешь!
        — Не бойся! Твое место не займу!  — шутливо ответил Олег.  — У меня запросы скромные.
        Его миролюбивый тон охладил ершистого парня. Он безнадежно махнул на доску рукой.
        — Можешь не смотреть. Везде одна песня! Где жирные рэ, туда не зовут — все места давно заняты! А вкалывать за сотню — пожалуйста, за руку тащат!
        — Мне бы и пятидесяти хватило,  — признался Олег.  — На еду.
        Парень снисходительно посмотрел на него.
        — Видать, крепко тебе хвост прищемили… Приезжий, что ли? И норы нету?
        — Чего?  — не понял Олег.
        — Норы… Переспать где,  — пояснил парень.
        — Считай, что так.
        Парень подобрел еще больше. Был он младше Олега, но это не мешало ему чувствовать свое превосходство.
        — Ну вот что,  — покровительственно произнес он.  — Ничего ты тут не вычитаешь… Слушай меня!.. Восемь-то хоть набрал?
        — Чего?  — опять не понял Олег.
        — Классов… Не лет же!
        Олег утвердительно кивнул головой.
        — Вот и слушай меня!.. Я эти доски с утра облизываю. Мне тоже жратва да крыша — больше ничего пока не надо.
        — И нашел что-нибудь?  — заинтересовался Олег.
        Парень подмигнул и вытащил из потрепанных джинсов мятую бумажку.
        — Имею пару адресков!

        Олег заглянул в бумажку и разочарованно проговорил:
        — Это же училища!
        — Ну и что?  — удивился парень.  — Не все ли равно, где жевать и пружины продавливать?.. «Я б в рабо-очие пошел — пусть меня на-у-чат!» — нараспев процитировал он.  — И пусть кормят за это! Пусть поят!.. А когда мне надоест, рвать когти можно, если что другое наклюнется… «Я б в рабочие пошел!» — повторил он с ухмылкой.  — А сам в поэты двинулся!
        За два последних года родители вдолбили Олегу презрительное отношение к любому училищу, потому он не сразу понял, что парень дает ему прекрасный совет.
        В ПТУ жилье и еда, даже рабочая одежда — все бесплатное. Ну а занятия… Да какие там особые занятия! Будет Олег спокойненько готовиться к университетским экзаменам и через год вежливо распрощается с училищем. Чем плохо?
        — А что это за пэтэу?  — спросил он у парня.  — Кого там готовят?
        — Работяг. А каких — разницы нету!  — парень вынул пятак и, положил на ноготь большого пальца.  — Сейчас выберем!.. Орел выпадет — поедем в первое, решка — во второе… Годится или как?
        Олег подумал, что ему тоже безразлично, в каком училище отсидеть этот год.
        — Годится.
        Парень натренированно подбросил монету, поймал ее и разжал кулак — пятак лежал на ладони вверх гербом.
        — Четкая у тебя профориентация!  — рассмеялся Олег.  — Как ехать, знаешь?
        Парень снова подмигнул ему с таким видом, будто хотел сказать: «Держись за меня — не пропадешь!», но сказал другое:
        — Узнавал в справочном…
        Втиснувшись за парнем в переполненный автобус, Олег порылся в кармане и сунул своему попутчику десять копеек.
        — Передай.
        Тот деньги взял, но никому не передал — зажал в кулаке и прошептал:
        — Не смеши людей, комик!
        Олег не привык ездить без билета. Ему было неприятно, но он не стал спорить с парнем, чтобы не привлечь внимания других.
        На следующей остановке очередная порция пассажиров впихнулась в автобус и оттеснила Олега в угол за дверь. Там он и простоял почти всю дорогу, заново продумывая неожиданное решение, подсказанное парнем. Все казалось правильным. И вдруг Олег вспомнил, что его документы об окончании десятилетки остались в университете. С чем он явится в училище? Надо возвращаться! Но неожиданно мелькнула другая мысль. «Врать — так врать!» — невесело подумал он и ощупал пухлый внутренний карман куртки. Там хранились две десятки, паспорт, комсомольский билет и старые документы, накопившиеся за годы учебы в школе. Олег не хотел брать их с собой, но педантичный отец настоял на своем. «Это же твое общественное лицо!» — назидательно произнес он, аккуратно укладывая в плотный конверт школьные благодарности, членские билеты ДОСААФ, Красного креста, Охраны природы, характеристику и другие бумаги, полученные Олегом после восьмого класса, когда он собирался поступать в училище.
        Дома Олег посмеялся в душе над отцом, а сейчас обрадовался, вспомнив, что в ПТУ принимают и после восьмого класса. Он подаст старые документы! Ему же лучше будет — меньше спроса. Надо только случайно не проговориться про десятилетку.
        К тому времени, когда автобус доехал до нужной им остановки, Олег подготовил себя к любым вопросам. Он знал даже, что соврать, если его спросят, чем он занимался целых два года после окончания восьмилетки.
        Новое здание училища они увидели сразу — светлое, просторное, с широкими окнами, с веселыми солнечными бликами на стеклах. В тени от массивного козырька над входом светились надраенные до блеска огромные, прямо-таки министерские дверные ручки. И сами двери, оконтуренные медными пластинами, тоже были такими важными, солидными, что и Олег, и его новый знакомый чуть оробели и, войдя в тень от козырька, остановились. Слева от дверей на стене красовалась в хромированной окантовке вывеска училища.
        — Строи-ительное!  — упавшим голосом произнес Олег, не понимая, почему это могло огорчить его.
        — А ты ехал в цирковое?  — съязвил парень.  — По мне — хоть швейное!.. Пошли!
        Но сам он не двинулся вперед — подтолкнул Олега. Тот тоже не торопился открывать дверь с малиновой табличкой «На себя». Он медлил не потому, что училище оказалось строительным — ведь и ему было безразлично, где отсидеть год,  — а из-за какого-то подсознательного чувства вины перед этим новым просторным зданием с министерскими дверями.
        Сзади затарахтел мотоцикл. Сделав крутой вираж, к дверям училища подкатила девушка, одетая как наездница на конных соревнованиях — короткая курточка, брюки в обтяжку, сапожки. А на голове был шлем, из-под которого выбивались каштановые волосы.

        — К нам?  — обрадованно спросила она у ребят и, словно боясь услышать отрицательный ответ, торопливо добавила: — Правильный выбор!
        Сняв шлем, она тряхнула головой, чтобы расправить примятые волосы, и решительно протянула руку сначала Олегу, потом высокому парню.
        — Зоя. Секретарь комитета комсомола.
        — Семен,  — сказал парень, а Олег промолчал.
        — Комсомольцы?
        Олег кивнул, а Семен развел руками:
        — Не удостоился.
        — Хулиганил?  — спросила Зоя, пристально посмотрев на Семена карими, с чуть приметной смешинкой глазами.  — Ничего! Примем и исправим!
        — Спасибо!  — с усмешечкой поклонился ей Семен.
        — Не веришь?.. Еще как исправим! Сам себя не узнаешь!
        — А я, может, и так хороший.
        Зоя весело рассмеялась и потянула на себя тяжелую дверь.
        — Ну, хорошие мои, заходите!.. Приемная на первом этаже направо. Я тоже скоро туда зайду.
        Первое, что увидели ребята, войдя в вестибюль, был огромный аквариум со стайкой цветастых рыбок, деловито шнырявших среди растений. Потом они увидели клетку с колесом, в котором бойкая белка, распушив хвост, упорно бежала в никуда. Празднично выглядел вестибюль и от красочных мозаичных панно, и от разнообразной чеканки на стенах, и от паркетного пола с затейливым узором.
        — Вам направо,  — повторила Зоя.  — А я сейчас…
        Она торопливо пошла куда-то влево, а ребята направились к прозрачным двустворчатым дверям, отделявшим вестибюль от длинного светлого коридора. При их приближении обе половинки двери бесшумно разомкнулись и ушли куда-то в стены, услужливо открыв перед ними проход — сработал спрятанный где-то фотоэлемент.
        — Ишь, как заманивают!  — шепотом произнес Семен.  — Как белку в колесо!.. Обратно небось не выпустят?.. Проверим!
        Они прошли по коридору несколько шагов и оглянулись. Дверные створки так же бесшумно сомкнулись за ними. Семен шагнул обратно. Дверь послушно расступилась перед ним — никто не собирался удерживать его.
        И может быть, поэтому он почувствовал тревогу.
        Шел Семен по коридору вместе с Олегом и думал: «А вдруг не примут!» Уж он-то знал, что не все у него так безупречно, чтобы не бояться отказа. В другое училище сегодня не поедешь — поздно будет. Ночевать придется где-нибудь на улице. Но не это пугало его. Поспать можно и на вокзале. А что завтра? Если сюда не примут, почему в другие училища должны принять?.. Он не раз слышал, что очень мало желающих учиться в строительном ПТУ. И если уж здесь от него откажутся, то…
        Семен приостановился и грубо схватил Олега за рукав.
        — Бумаги у тебя надежные?
        — Ты про что? Про отметки?
        — Ну да!.. И про эту — про характеристику.
        — Нормальная характеристика и учился неплохо.
        Недовольно, как на конкурента, взглянул на него Семен.
        — Знал бы — не взял с собой!.. Пойдешь после меня!
        — Пожалуйста!  — согласился Олег, так и не догадавшись, что рассердило парня.
        Перед комнатой, где заседала приемная комиссия, было пусто. Никто не сидел на уютно расставленных стульях. На небольших столиках лежали никем не тронутые листы чистой бумаги. А над дверью приемной комиссии висело кумачовое полотнище с надписью: «Добро пожаловать!»
        Семен зябко потер руки.
        — Крой меня в три горла!.. Пошел!

        Легкий рубеж

        В тот день в училище побывали только четыре человека, да и то с утра, а после обеда никто не появился перед столом, за которым заседала приемная комиссия. С утра все пять членов были на месте. Теперь в комнате находились лишь трое. Основную группу учащихся набрали в июне и июле. В августе приходили единицы. Тревожная цифра недобора уменьшалась очень медленно. Поэтому два члена комиссии — секретарь комитета комсомола Зоя Владова и один из заместителей директора — после обеда выезжали в школы, военкоматы и комсомольские организации строек, чтобы поискать своих будущих питомцев среди молодых рабочих, демобилизованных солдат и школьников, никуда не определившихся за лето после восьмого или десятого класса.
        Туго подвигалось это дело. Директор Иннокентий Гаврилович Караев мог по пальцам сосчитать всех, принятых в училище за последнюю неделю. Он второй год руководил этим новым ПТУ и болезненно переживал за каждую единицу недобора. Стоя сейчас у широкого окна в комнате приемной комиссии, он смотрел на такой же новый, как и учебное здание, веселый, приветливый жилой корпус, отведенный под общежитие для учащихся, и никак не мог понять, что еще нужно ребятам, чтобы они валом валили в его училище.
        — Не-ет!  — с неожиданной горячностью произнес он, не поворачиваясь к двум другим членам комиссии.  — Я буду не я, если перед этой комнатой в недалеком будущем не выстроится очередь!.. Помяните мое слово! Толпа соберется! Шесть человек на место! Не всякого медалиста принимать будем!
        — А пока, я думаю, нам расходиться можно,  — сказал старый мастер производственного обучения Никита Савельевич Коняев.  — Очередь, конечно, соберется, но не сегодня.
        — И не завтра!  — улыбнулась Ирина Георгиевна Эбер — преподавательница английского языка, читавшая какую-то книгу.
        Иннокентий Гаврилович повернулся к ним. Был он коротко подстрижен — ежиком стояли волосы на крупной голове. Живое и совсем еще молодое лицо выражало явную обиду.
        — Иронизируете?  — Брови у него болезненно выгнулись и правая оскорбленно поползла вверх, а левая сердито опустилась вниз.  — Напрасно!.. Кроме того, хочу заметить, что прием у нас до пяти — расходиться рано, а читать в рабочее время, да еще какой-то детектив — это уж и совсем… преступно!
        Ирина Георгиевна два часа назад открыла книгу с рассказами Конан Дойла. Тогда директор промолчал, а сейчас не вытерпел, но тотчас почувствовал, что замечание получилось неоправданно грубым.
        — Не обижайтесь!  — тут же добавил он.  — Я, к сожалению, погорячился.
        Закрыв книгу, Ирина Георгиевна снова улыбнулась в знак того, что извинение принято.
        — Я прекрасно вас понимаю и не сержусь. Ведь и тон ваш, и нервозность вызваны не мной, не так ли?.. Я тоже не увлекаюсь детективами. Но что поделать, если ребята любят их значительно больше английского языка. Приходится думать, как создать для них смесь приятного с полезным.
        — Вот за это — спасибо!.. И… читайте, пожалуйста!  — Иннокентий Гаврилович присел к столу, и теперь уже и правая, и левая бровь обиженно и недоуменно взлетели кверху.  — Ну, чего им не хватает?.. Что еще для них придумать?.. Персональную ванну установить для каждого?.. Крытую галерею построить, чтобы в дождь туфельки-сапожки не промочили, переходя из общежития сюда, на занятия?
        — Не строить, а доламывать надо,  — сказал Никита Савельевич, вытягивая под столом длинные ноги, затекшие от долго сидения.  — Доламывать отношение к училищам — и у родителей, и в школе. Живем мы на школьном подаянии, а там рассуждают просто: «На тебе, боже, что нам негоже!» Пора бы…
        — Т-с-с!  — прервал его директор и указал глазами на дверь, которая медленно, нерешительно открывалась.
        В образовавшуюся щель просунулась гривастая голова Семена.
        — Можно?
        — Смелей! Смелей!  — обрадовался Иннокентий Гаврилович, и Семен, забыв поздороваться, подошел к столу.
        Следом за ним в комнату вошла и Зоя Владова. Она успела переодеться в белую кофточку и расклешенную юбку.
        — Чего стоишь? Садись!  — Она придвинула к Семену стул, сама села за стол приемной комиссии и пошутила: — Садись да хвастай!
        — Че-ем?  — Семен сделал скорбное лицо кающегося грешника. Он знал, что лучше заранее очернить себя — это почти всегда вызывает сочувствие.  — Нечем хвастать-то!
        — Откровенность — путь к исправлению,  — одобрительно сказал Никита Савельевич.  — Плохо учился, да?
        Семен помялся, вынул из кармана документы и положил на стол перед Иннокентием Гавриловичем, безошибочно определив в нем главного среди членов приемной комиссии. Пока директор просматривал бумаги, Семен беспокойно ерзал на стуле, не зная, куда девать руки и как унять противную дрожь в ногах.

        — Не волнуйся!  — пришла ему на помощь Ирина Георгиевна.  — У вас в школе какой язык изучали?
        — Английский.
        — Я тоже английский преподаю… Может быть, в моей группе будешь. Мы такие интересные книги читаем.
        — Вдруг не примете?  — вырвалось у Семена.
        — А ты хочешь стать строителем?  — задал Никита Савельевич традиционный вопрос.
        — Всю жизнь мечтал!  — как можно искреннее воскликнул Семен.  — Наш городок маленький. Спал и видел — расширить его во все стороны!
        — Похоже, что проспал ты долго — все восемь классов,  — хмуро произнес Иннокентий Гаврилович.  — Признайся — тебя на тройки за уши вытянули?
        — Не только!  — буркнул Семен.
        — Что не только?
        — Не только за уши.

        Его откровенность обезоруживала, и все, кроме Иннокентия Гавриловича, рассмеялись, а он укоризненно покачал головой.
        — Смешного тут мало!.. Вот послушайте, что пишут в характеристике.  — Поднеся ближе к глазам листок бумаги, директор прочитал: — «Семен Заботин ленив и нерадив, часто пропускал занятия, ссылаясь на неблагополучие в семье, нарушал дисциплину в классе, грубил учителям…»
        Иннокентий Гаврилович выжидательно посмотрел по очереди на каждого из членов комиссии, и они по его взгляду догадались, что это еще не все.
        — А теперь,  — продолжал он,  — внимательно послушайте потрясающий вывод из характеристики: «Исходя из сказанного, целесообразно продолжать дальнейшее обучение Семена Заботина в системе профтехобразования!..» Каково?
        — А что?  — перешел в наступление Семен, понимая, что дела его плохи.  — Нормальный вывод!.. Да я, может, у вас расцвету, как р-роза!
        И опять все заулыбались, даже Иннокентий Гаврилович.
        — Ты вот что, роза,  — сказал он.  — Ты давай выйди на минутку, а мы тут посовещаемся.
        — Простите!  — вмешалась Ирина Георгиевна.  — Еще один вопрос. Там написано о неблагополучии в семье… Скажи, пожалуйста, Семен…
        — Что сказать-то?  — не дослушав, выпалил Семен.  — Мама у меня — крохотуля! Мне по плечо!.. А у него… у отчима кулак, что арбуз!.. Бьет ее, гад, когда напьется!
        Такая горечь и боль прозвучала в его словах, что все почувствовали к нему жалость.
        — Ладно, выйди на минутку,  — повторил Иннокентий Гаврилович.  — Мы тебя позовем.
        После ухода Семена первой заговорила Зоя Владова.
        — Все равно ведь примем!  — с наивной прямотой заявила она.  — Пусть, конечно, посидит. А пока я предлагаю поговорить с другим.
        — Вы привезли кого-нибудь?  — оживился Иннокентий Гаврилович.
        — Сам пришел!  — Зоя выскочила из-за стола и, приоткрыв дверь, обнадеживающе взглянула на Семена, а Олега поманила пальцем.  — Входи! Твоя очередь.
        Хотя Олег не сомневался, что его примут в училище, он все-таки решил не надеяться только на документы. Он и сам должен произвести на приемную комиссию благоприятное впечатление. Мало ли что! Придерутся к чему-нибудь! Но никаких особых усилий от него не потребовалось.
        Просмотрев документы Олега, директор удовлетворенно побарабанил по ним пальцами и торжествующе произнес понятную только членам комиссии фразу:
        — Будет очередь! Будет!..  — Остальное было адресовано Олегу.  — Такие документы приятно в руках подержать: чуть ли не круглый отличник! Одна четверка по русскому и характеристика соответствующая!.. Молодчина! Рад тебя видеть у нас!
        Ни Иннокентий Гаврилович, ни другие члены комиссии, тоже познакомившиеся с документами Олега, не обратили внимания на то, что они выданы два года назад. Пятерки и хвалебная характеристика заслонили все остальное. И лишь Никита Савельевич почувствовал какое-то сомнение: восьмиклассников с такими отметками обычно оставляют в школе.
        — Призвание имеешь?  — спросил он.  — У нас строителей готовят. Как ты представляешь себе эту профессию?
        Олег говорил лучше, чем писал, потому что никто не мог проверить, где и какой знак препинания ставил он в своей речи.
        — Государство предоставило нашей семье отдельную квартиру. Даже у меня есть своя комната,  — издали начал он.  — Строитель — это тот, кто в недалеком будущем обеспечит таким же жильем всех граждан нашей страны. Почетная и приятная профессия — дарить людям просторные, благоустроенные квартиры!
        — Правильно мыслишь,  — сухо похвалил его старый мастер, трудно переносивший высокопарные высказывания.  — А что, если тебе придется строить не жилье, а, скажем, свинарник в совхозе?
        — Я об этом не думал,  — нашелся Олег.  — Но считаю, что дальнейший подъем животноводства в нашей стране — задача столь же актуальная и почетная, как и возведение жилых зданий.
        — И это правильно,  — согласился Никита Савельевич по-прежнему очень сухо.
        — А как хорошо сказано!  — пряча улыбку в уголках губ, добавила Ирина Георгиевна,  — Как с трибуны!
        — С очень уж высокой,  — проворчал Никита Савельевич.
        — Как умею!  — обиженно сказал Олег и почувствовал, что отвечать надо проще.
        — Ты, наверно…  — хотела спросить что-то Зоя Владова, но в комнату вкатился завхоз училища — плотный, суетливо-подвижный человек, с большой блестящей от пота лысиной.
        — Плитку завезли!  — сообщил он, выкатив глаза на директора.  — Будете довольны — чешскую выбил!
        — Спасибо!  — просиял Иннокентий Гаврилович.  — И еще — буквы! Очень прошу вас поторопиться!
        — Заказаны! Двухметровые!  — Завхоз вскинул пухлую ладонь выше лысины.  — Вот такие! Не то что доска-фитюлька у нашего входа! Будете довольны!.. На крыше выставим, подсветочку дадим — издали увидят! Ге-пе-те-у-у!  — почти пропел он.  — Увидят и прибегут!
        — Прибегут!  — подтвердил Иннокентий Гаврилович и, с трудом согнав с лица мечтательную улыбку, сказал Зое Владовой: — Вас прервали. Продолжайте, пожалуйста!
        Когда завхоз вышел, Зоя задала Олегу свой вопрос:
        — Ты, наверно, в школе активистом был?
        Она решила, что неплохо бы заполучить такого оратора в состав комитета комсомола. Сама Зоя не любила произносить речи, потому что говорила буднично, обыденно и даже, как ей казалось, несерьезно.
        Олег пожал плечами:
        — О себе судить трудно.
        — Недаром же грамотой тебя наградили!  — Зоя взглянула на листок школьной характеристики,  — Не указано только, за что?
        — За сбор макулатуры,  — пояснил Олег и был уверен, что опять в глазах у Никиты Савельевича промелькнет что-то неприятное.
        — Вот это дело!  — неожиданно и на этот раз от души похвалил его мастер,  — Ты, выходит, не одно дерево от порубки спас!.. Но скажи мне честно, какая из строительных специальностей по нраву тебе пришлась?
        «Седой, а въедливый и вредный!  — подумал Олег неприязненно.  — Прилип, как перцовый пластырь!» Кроме маляра и штукатура, никакую другую строительную специальность вспомнить быстро он не сумел и, закатив глаза, произнес, растягивая слова:
        — Поду-у-умать надо… Посове-е-етоваться… Можно?
        — Нужно!  — веско и громко сказал Иннокентий Гаврилович, как бы ставя точку в затянувшемся, по его мнению, разговоре.  — Там, за дверью — столики с бумагой. Видел?.. Садись и напиши заявление. Специальность пока не указывай… И тому скажи — Семену Заботину — пусть тоже пишет.

        Четверо в одной лодке

        Пока они шли через двор из училища в общежитие, Семен успел забыть тревожные минуты, пережитые в приемной комиссии. Прежнее насмешливо-скептическое настроение вернулось к нему. А Олег никак не мог избавиться от чувства досады и чего-то похожего на стыд. Так отчаянно, как сегодня, он еще никогда и никому не врал. Все ему виделись пристальные глаза старого мастера, недоверчиво смотревшие из-под седых бровей.
        Толстая вахтерша встретила их не очень любезно.
        — Куда? Что надо, молодые люди?
        — У нас лежачий плацкарт!  — заявил Семен и небрежно сунул ей записку с подписью коменданта.
        — Плацкарта,  — поправил его Олег.  — Женский род.
        — Ну и что?  — Семен презрительно дернул щекой,  — Лишь бы лежать было мягко!
        — А вещи где?  — поинтересовалась дотошная вахтерша.
        — Эй, носильщик!  — крикнул Семен, оборачиваясь к двери.  — Тащи сюда картину, корзину, картонку и маленькую собачонку!
        — У меня… на вокзале,  — опять соврал Олег и поморщился от собственной лжи,  — Привезу потом…
        Комната, в которую определил их комендант, находилась на первом этаже. Семен толкнул плечом дверь с номером семь на эмалевой табличке и по-хозяйски переступил порог.
        — Куда едем?  — спросил он у двух парней, один из которых лежал на койке и читал какую-то брошюру, а второй сидел у стола и разрезал большой пласт желтоватого сала на толстые доли.

        Не услышав ответа, Семен не смутился.
        — А это что?  — Он взял одну из долей и, широко распахнув рот, бросил туда сало.  — Где дают?
        — Домашнее,  — добродушно ответил парень,  — Бери и ты!  — предложил он Олегу.

        Тот отказался, а Семен отправил в рот второй кусок сала.
        — Подножный корм — это, конечно, хорошо!.. А что, ресторан «Лучезарный сантехник» на переучете, что ли?
        Парень, лежавший на самой дальней от окна койке, опустил брошюру и засмеялся утробным баском:
        — Хы-хы-хы!.. Ты про столовку?
        — Гений!  — Семен восхищенно всплеснул руками.  — Надо же — догадался!.. Ну так что насчет ресторана?
        — В семь,  — сказал парень.
        — Спасибо, старик!  — Семен присел к нему на койку и погладил его по голове,  — Утешил!.. А теперь, гений, отгадай, чего мне хочется больше всего?
        — Есть.
        — Прокол!.. Гения отменяю. Ты — рядовой советский человек!  — Семен подсунул обе руки под парня, поднял его и вместе с брошюрой перенес на одну из двух коек, стоявших у самого окна.
        Парень не сопротивлялся, позволил уложить себя на новом месте и, спокойно помаргивая глазами, ждал, как объяснит свой поступок этот нагловатый, напористый новый поселенец.
        — Не могу спать у окна — дует!  — сказал Семен и с явной настороженностью поглядел на улицу, на людей, проходивших рядом по тротуару.  — У меня радикулит, энцефалит и еще с десяток всяких литов… Транспортные расходы по твоему переезду беру на себя!
        Он перенес к койке, на которую уложил парня, его ботинки, чемодан, заглянул в тумбочку, забитую книгами, и перетащил ее к окну, а пустую передвинул к стене.
        — Готово!  — Он протянул парню раскрытую ладонь.  — Распишись в получении! Доставил — Семен!
        Тот опять выдавил утробное:
        — Хы-хы-хы!.. Ты веселый!  — Не подымаясь с койки, он пожал протянутую ладонь.  — А меня — Борис.
        — Верительные грамоты вручены!  — удовлетворенно произнес Семен и улегся на бывшую койку Бориса.  — Будем ждать семи.
        Пока происходило это переселение, парень за столом мечтательно жевал сало. Олег тоже не вмешивался, а когда Семен улегся, подошел к другой койке, никем еще не обмятой, и сел. Она тоже была у окна. А четвертая без сомнения принадлежала парню с салом. На ней высился непомерно большой раскрытый чемодан с набором разнокалиберных стеклянных и жестяных банок.
        В комнате стало тихо. Где-то по соседству тренькала гитара. С другой стороны д’Артаньян голосом Боярского воспевал лихую жизнь отчаянных храбрецов — четырех мушкетеров.
        Борис снова уткнулся в брошюру, на обложке которой красовался Казанский собор. Парень за столом сжевал еще один кусок сала, повздыхал, остальное завернул в тряпицу. Встал, засунул сало в свой бездонный чемодан и, медленно поворачивая голову, обвел взглядом всех в комнате.
        — Нас тоже четверо… Четыре мушкетера в одной лодке!
        — Возражаю!  — тотчас отозвался Семен, не умевший долго молчать.  — Четыре лопуха в карете скорой помощи!
        Борис, словно и не слышал, не оторвался от брошюры, а Олег и четвертый парень выжидательно повернулись к Семену.
        — Не так, что ли?  — продолжал он, почувствовав их внимание.  — Кого пэтэу подбирает?.. Кто на корню в школе сгнил и кого оттуда вышвырнули или кто сам выпал! Шмякнулся в лужу, сидит — шишки свои подсчитывает да царапины зализывает, а пэтэу — тут как тут!.. Чем не скорая помощь?.. Подлечат и подкормят! Но дерут за это слишком дорого — клеймо работяги ставят. За всю жизнь не отмоешь, ножом не выскоблишь!
        Олегу стало не по себе, будто над ним нависло это самое клеймо работяги.
        — Ты уж… слишком! По-моему, и после училища в институт можно.
        — Валяй, валяй!  — усмехнулся Семен.  — С малярным дипломом туда берут без экзаменов!
        — А ты не только веселый,  — неодобрительно произнес четвертый парень и с шумом захлопнул крышку чемодана.  — Ты еще и обиженный!
        Семен оторвал голову от подушки, привстал.
        — Прогавкал — и лавку на запор!.. Нехорошо быть жадным, товарищ Петр Строгов!
        Семен удивил всех, кроме Бориса, продолжавшего читать брошюру и не участвовавшего в разговоре.
        — Вы знакомы?  — спросил Олег.
        Парень, которого Семен назвал Петром Строговым, озадаченно потирал широкий с круглой ямкой подбородок.
        — А-а!  — наконец догадался он и похлопал по чемодану.  — Глазастый!
        К крышке была приклеена бирка с его именем и фамилией.
        — Не слепой!  — согласился Семен.  — И тебя насквозь вижу!.. Не вздумай мне петь про призвание — не поверю! Кирпичиками играть — охотников мало!
        — Зачем же ты сюда пришел?
        У Семена нервно дернулась щека.
        Он помрачнел.
        — Сказал бы я тебе, да боюсь — заикой станешь!
        Он откинулся на подушку и закрыл глаза.
        А Боярский в который раз послушно пел про мушкетерскую шляпу с перьями, и долетал с другой стороны перезвон гитарных струн.
        Олег взглянул на часы — было около шести. Стоило бы съездить в университетское общежитие за вещами, но очень хотелось есть, и он, чтобы не опоздать на ужин, решил отложить поездку на завтра. С сожалением поглядывал он на объемистый чемодан Петьки Строгова. Если бы тот снова предложил кусочек сала, Олег сейчас не стал бы отказываться. Но Петька молча поднял чемодан с продуктами и осторожно задвинул его под койку.
        — Вот бы отыскать! А?  — неожиданно прозвучал грубоватый густой голос Бориса.  — Найти бы! А?  — Он с непонятной восторженностью хлопнул брошюрой по лбу и сел, свесив ноги.  — Сорок пудов серебра — ничего слиточек!
        Семен приоткрыл один глаз.
        — Один строитель уже того — свихнулся!
        — Это Кутузов — того!  — пробасил Борис.  — Подарил попам столько серебра! Они его куда-нибудь под колонны зарыли, когда революция была… Откопать бы! А?
        — Губа не дура у тебя!  — Семен задумался.  — Сорок пудов, говоришь?.. Загнать трудно — заметут! А то бы денег — самосвал с прицепом!
        — Я б искал и без всяких денег… Интересно!  — Глубоко запрятанные глаза Бориса разгорелись.  — У нас в городе старая колокольня обвалилась… Ливень был страшенный — ее и подмыло… Мы там в кирпичах футляр нашли, а в нем — два пистолета кремневые… Интересно!.. В музее сказали — дуэльные… Я потом один все кирпичи перебрал, а которые не развалились — глыбой которые, те молотком простукал… Болтают, в любом старом доме клад захоронен.
        — Больше никому не рассказывай про это!  — понизив голос, серьезно посоветовал Семен и погрозил пальцем.  — Выгонят из училища!
        — За что?  — не поверил Борис.
        — Здесь строить учат, а тебе надо туда, где взломщиков натаскивают!
        Борис не обиделся и даже согласился с Семеном:
        — Сам знаю… А только нету такого училища. Ломают тоже строители… Потому и приехал сюда.
        — Ясненько!  — Семен пошлепал себя по коленям.  — Значит, так: двоим нужна крыша и жратва. Почему — уточнять не будем! Третий просто болен. Есть такая лихорадка — золотухой называется…
        — Кладоискательством,  — поправил его Олег.
        — Ну и что?.. Ищут-то не навоз прошлого века! Золотуха — точнее! И не перебивай меня, умник!.. Подведем итоги: тр-р-роица собралась в комнате — закачаешься! Если и четвертый такой же строитель — знатная получится бригада!
        Семен захохотал и с вызовом уставился на Петьку Строгова.
        — Не пой мне про призванье — не поверю!
        — Поверишь!  — отрубил Петька.
        И все вдруг почувствовали, что он не такой уж покладистый, как это казалось. Даже Семен опешил и примирительно, хотя и не без иронии, сказал:
        — Можно и так: ты построишь — Борис сломает. Чем не соцсоревнование?.. А мы с Олегом наблюдать будем: кто кого перегонит!
        — Почему ты такой злой?  — в упор спросил Петька,  — На кого злишься?
        — Ты все-таки очень хочешь стать заикой!  — пригрозил Семен, и его щека забилась в нервном тике, а лицо сделалось отталкивающе угрюмым.
        Олег подумал, что такие стычки легко могут превратиться в постоянную вражду с бесконечными ссорами. Тогда не только готовиться к экзаменам, а и спать в этой комнате будет невозможно.
        — Хватит вам!  — вмешался он.  — Каждый живет как хочет, и нечего набрасываться друг на друга.
        Семен быстро вскипал, но и остывал так же быстро. Он крепко потер лицо ладонями, унял нервный тик и, как маску, снял хмурое выражение.
        — Это верно — набрасываться нечего… Как-никак, а друзья по несчастью… Но не надо на хвост наступать — он у меня давно отдавлен!  — Семен прислушался и повеселел — из коридора доносились шаги и хлопанье дверей.  — Никак ресторан заработал?..
        В столовую шли дружно. Повинуясь цепной реакции, одна за другой открывались двери комнат, и поток ребят в коридоре густел. Около широкого арочного входа в столовую в него вливался второй поток, стекавший по лестнице с верхних этажей. Здесь среди мальчишек виднелись и стайки девчонок, живших на самом верху.
        Впереди ребят из комнаты номер семь шагал Борис Барсуков. Брошюру о Казанском соборе он прихватил с собой. Кутузовское серебро не давало ему покоя. Он уже прочитал, что из этого металла были отлиты четыре фигуры, но их так и не выставили в соборе. Куда они делись — об этом в брошюре не говорилось. Может, в примечании сказано? Борис на ходу заглянул в последние страницы и наступил на чью-то ногу.
        Девчонка запрыгала на правой ноге, поджав левую,  — туфель с нее остался под ботинком Бориса.
        — Медведь!  — Она сердито тряхнула головой с кудрявыми и черными, как у негритянки, волосами.
        — Он просто хочет познакомиться,  — пояснил Семен и хлопнул Бориса по спине,  — А теперь наклонись и подай девочке!
        Борис поднял туфельку.
        — Теперь представься!  — поучал его Семен.
        — Очень надо!  — проворчал Борис, но подал туфельку девчонке.
        — Медведь!  — повторила она уже не так сердито и, сунув ногу в туфельку, побежала за подружками, входившими в столовую.
        Обеденный зал вмещал сразу всех учащихся. Каждой комнате был отведен постоянный столик на четыре человека.
        — Наш — там.  — Петька направился к широкому окну.  — Но у нас самообслуживание. Борис уже пошел за ужином. Кто еще?.. Одному на всех не принести.
        — Мы сегодня вроде гостей,  — напомнил Семен.  — Обслужите нас, пожалуйста!
        По мелочам Петька никогда не спорил. Он молча свернул к длинной, из никеля и пластика стойке, у которой толпились ребята с подносами. А Семен и Олег подошли к столику с цифрой семь на голубом флажке. Свет из окна падал прямо на столешницу, покрытую чистым салатным пластиком.
        — Как нарочно!  — недовольно процедил Семен, глядя через стол в широкое окно, за которым сновали прохожие.
        — Опять радикулит?  — сдерживая смех, спросил Олег.
        — Хуже!
        Семен стрельнул прищуренными глазами вправо, влево и решительно шагнул к соседнему столику, стоявшему между окон в простенке. За тем столиком с цифрой одиннадцать на флажке сидел пока еще только один паренек. Ничего не говоря, Семен поменял флажки с номерами комнат, поклонился пареньку и любезным жестом указал на столик у окна.
        — Прошу!
        — Зачем?  — удивился паренек.
        — Приказ Иннокентия Гавриловича!
        — А кто это?
        — Директора не знаешь?  — Семен окинул паренька презрительным взглядом.  — Позвать его сюда? Или сам пересядешь?
        — Пересяду,  — согласился паренек.  — Какая разница!
        Позже, когда пришли его соседи, он сам объяснил им, что директор приказал сесть за другой столик. То же самое и Семен сказал Борису с Петькой, притащившим подносы с ужином на четверых. Никто и не подумал возражать, потому что все мальчишки были новичками и не обжили своих мест.
        В столовой стоял сдержанный шумок — так всегда бывает вначале, когда ребята нового набора лишь знакомятся друг с другом, а старожилы второго и третьего года обучения еще не вернулись после каникул.
        Ужин был вкусный и обильный. Олегу он напомнил домашнюю кухню, от которой он успел отвыкнуть за недели, проведенные в университетском общежитии. А для Семена, не избалованного едой, все казалось «сплошной вкуснятиной» — так он оценил про себя этот первый ужин. Но вслух он никогда своих похвал не высказывал. Молча и торопливо съел винегрет, мясной гуляш и, почувствовав приятную сытость, не спеша принялся за кефир.
        Несмотря на сало, недавно съеденное в комнате, Петька ужинал тоже с завидным аппетитом. Только Борис не глядя тыкал вилкой в тарелку и шелестел страницами брошюры, все еще надеясь отыскать следы исчезнувшего серебра.
        Молчание за столиком никого не тяготило, кроме Семена.
        — Слушай-ка!  — обратился он к Петьке,  — Я ведь почему там сказал — не поверю… Потому что еще никогда не встречал живого парня, который сам бы хотел стать токарем-пекарем-штукатуром.
        — Пекарем я тоже не хочу,  — отозвался Петька.
        — Ну-ну!  — подбодрил его Семен.  — Выкладывай! Вдруг поверю!
        Петька долго и внимательно смотрел на Семена, но на этот раз не подметил в нем ни насмешки, ни желания как-то поддеть или обидеть.
        — Ты в хорошей квартире жил?  — спросил он.
        — Опять ты на мой хвост!  — Семен поморщился, но постарался сохранить благодушное настроение и ответил: — Развалюха деревянная тебя устраивает?
        — Мы в каменном жили.  — Петька снова помолчал, пытливо вглядываясь в Семена, и все-таки решился сказать, но сначала говорил неохотно короткими фразами, готовый в любой момент замолчать,  — Не двор был, а щель. Наши окна — в стену, а в комнате — всегда вечер пасмурный. На десять рублей света выгорало! Мама боялась — я рахитиком вырасту. Но папка у меня — выдумщик!..  — Воспоминание об отце было таким приятным, что Петька перестал следить за Семеном, заговорил весело и доверительно: — Никто такого не придумал, а папка сколотил раму и обтянул ее фольгой. Получилось большое зеркало — метра два на два. Он его притащил на крышу того дома, куда наши окна смотрели, и закрепил около трубы… Солнце как глянет — к нам зайчик во всю комнату! Светло — каждую пылинку видно!.. Потом нам новую квартиру дали. Только ту, темную, я никак забыть не могу. Кто-то живет в ней и мучается. Какой дурак такие дома строил?.. Солнце надо каждый день видеть!
        — А как насчет туч?  — улыбнулся Олег.
        — Они городу ни к чему. Отгонять их будут — пусть на поля дождик льется… Или можно такие дома строить…
        — Выше туч!  — не утерпел Семен и, чтобы Петька не обиделся и не замолчал, добавил: — Когда будешь лепить эти башни — позови меня! Так и быть — помогу!
        — От строителей ничего не зависит,  — сказал Олег,  — Они по чертежам работают. Если нет окон в проекте, они так и поставят слепую коробку… Петьке после пэтэу в архитектурный институт надо. Сам проекты будет делать.
        — Не-а!  — категорически возразил Петька.  — Архитекторам мало платят, а простой плотник на БАМе по пятьсот рублей, зарабатывает.
        Семен присвистнул и захохотал.
        — Красиво пел, а потом — цап зубами за рубль!
        Петьку ничуть не задел этот упрек.
        — Рубль — вещь серьезная! Мой папка как скажет — не забудешь! Диплом, говорит, штука приятная, но очень уж тяжелая — с ним выше ставки не прыгнешь!.. Вот я и подумал: зачем десятилетку кончать и еще пять лет за дипломом тянуться? Тот же архитектор или инженер получает ровно столько, сколько моему папке давать будут, когда он на пенсию выйдет!.. Я уж лучше без диплома, но так, чтоб рубашка не просыхала! И чтоб после меня — светло в квартире, чисто, и чтоб не дуло, не скрипело, не текло! Въезжай и радуйся!.. Себя не пожалею, но и получить хочу!
        С человеком, высказавшимся без утайки, можно не соглашаться, можно спорить, но спорить серьезно, без шуточек и усмешек. Потому и промолчал Семен. Высмеивать Петьку расхотелось, а веских возражений у него не нашлось, хотя и полного согласия с ним он не чувствовал. А вернее — просто он еще не заглядывал далеко в свое будущее, жил сегодняшними заботами. Их у него хватало — тревожных, тщательно скрываемых забот.
        Промолчал и Олег. К деньгам он относился равнодушно и не понимал готовности Петьки ради них работать так, чтобы не просыхала рубашка. Дома, в семье, никогда о деньгах не говорили. Их наличие подразумевалось само собой. И Олег не сомневался, что так будет и у него после учебы в университете. Но каждый живет по-своему. Петька хочет попотеть на стройке — ну и пусть! О чем спорить? Пусть строит свои светлые дома — это тоже кому-то делать надо. «А мне надо письмо домой сочинять!» — вспомнил Олег и встал.
        — Идемте в комнату.
        Из столовой они вышли втроем. Борис и не заметил, что остался один. Он долистывал брошюру.
        Долго сидел Олег над чистым листом, полученным у запасливого Петьки. Врать в письме оказалось сложнее, чем в телеграмме. Легко дались только две первые фразы: «Здравствуйте, дорогие папочка и мамочка! Вот я и студент…» Потом дело застопорилось.

        Вернулся из столовой Борис, разочарованно швырнул на стол брошюру, буркнул:
        — Шиш найдешь!  — И, вытащив из тумбочки другую книжонку, завалился на койку.
        Теперь он читал о тщетных поисках пропавшей библиотеки Ивана Грозного. Этими брошюрами Борис обзавелся в библиотеке училища, перебрав там сотни томов справочной и художественной литературы.
        Семен тоже лежал на койке и вскоре тихо засопел носом — заснул не раздеваясь. В прошлую ночь он почти не спал: встал дома в четыре утра и к пяти пришел на станцию, чтобы успеть на первую электричку.
        Начал позевывать и Петька. Перед сном он вытащил из чемодана банку с каким-то вареньем.
        А Олег все еще мучился над письмом.
        — Кто хочет черничного?  — предложил Петька, открыв банку.  — Налетай!
        Олег отказался, но отметил про себя явное несоответствие в поведении Петьки: до денег, как видно, жадный, а варенье и сало сам предлагает. Так скупердяи не поступают!
        — А ты?  — спросил Петька у Бориса.  — Вкусное!
        — Не так ищут!  — простонал тот.
        Был он не здесь, а где-то там — в еще не найденном тайнике, около переплетенных в телячью кожу книг времен Ивана Грозного.
        Олег закончил письмо, когда уже все, даже Борис, спали. Брезгливо сунув в конверт исписанный листок, он погасил свет. На душе было муторно от вранья, из которого состояло все его письмо.

        Конь

        Первое занятие с ребятами Никита Савельевич проводил не в учебном кабинете, а в комнате отдыха, где все располагало к непринужденному дружескому разговору. Не скрывая удовольствия, ребята усаживались на мягкие диваны и в глубокие кожаные кресла.
        — Чайку бы сюда на подносе!  — хихикнул кто-то.
        — А пивка не хочешь?  — под общий смех отозвался другой.
        — Он тебе покажет пиво!
        Он — это Никита Савельевич, который сидел в притемненном уголке и ждал, когда все рассядутся и угомонятся. К первой встрече со своими воспитанниками он никогда не готовился и сегодня пришел без всякой жесткой программы. Опыт давно показал ему, что первая беседа только тогда приводит к зарождению контакта, когда разговор не распланирован заранее, а возникает сам собой. Всякий раз такой разговор начинался и проходил по-разному, но всегда этот первый час был и первым шагом к взаимопониманию и сближению.
        Сегодня начало разговора подсказали озорные реплики мальчишек про чай и пиво.
        — А скажите-ка,  — спросил из угла Никита Савельевич,  — кто из вас пробовал пиво?
        Как он и ожидал, никто не признался в этом грехе.
        — А вино или водку?
        И опять ребята дружно промолчали.
        — Рад за вас, если так.
        — А сами-то вы как?  — подал голос Семен.
        Никита Савельевич не был из тех, кто с пеной у рта порицает даже мысль о рюмке вина или, тем более, водки, а говорить неправду он не умел и не хотел — боялся, что и маленькая ложь может испортить весь разговор с ребятами.
        — Сам?  — переспросил он.  — Очень просто… Знаю — когда, с кем и сколько… Но это, так сказать,  — программа-минимум. Для нас, стариков, она терпима. А вам и программу-максимум освоить под силу — никогда, ни с кем и нисколько. Освойте — не пожалеете!.. А теперь давайте знакомиться. Зовут меня — кто не знает — Никита Савельевич Коняев.
        Он встал и выдвинулся из тени вперед — к окну. Свет, лившийся с улицы, четко прорисовал его седоватую голову с удлиненным, немного усталым лицом.
        И снова кто-то хихикнул — по комнате из рук в руки переходил лист бумаги, на котором были набросаны контуры лошадиной головы с характерными утрированными чертами лица Никиты Савельевича. Карикатура не казалась обидной или злой, и мальчишки не старались спрятать ее от старого мастера. Рядом с ним сидел Петька Строгов, и когда карикатура дошла по рукам до него, он без колебаний передал ее Никите Савельевичу.
        — «Наш Конь»,  — вслух прочитал тот и похвалил неизвестного художника: — Похоже!.. За «наш» — особое спасибо! Приятно, когда тебя называют «нашим». А вот — Конь… Нет! Я всего лишь Коняев. Конь был — великий мастер Федор Конь!.. Кремль все знают Московский…
        Никита Савельевич помолчал, удивляясь случайному и очень удобному поводу чуть-чуть рассказать о себе. Молчали и ребята, заинтригованные неожиданным поворотом в их беседе с мастером.
        — Вокруг Москвы три, кажется, стены было,  — сказал Никита Савельевич и задумался, припоминая что-то.  — Да, три. Кремлевская, Китайгородская и третья — Белого города. Эту третью стену и строил Федор Конь… А мой отец родился в той самой деревеньке, где вырос этот знаменитый на всю Россию мастер. Там и сейчас полно Коняевых. Фамилия эта от Федора Коня и пошла… Вот какая моя родословная!.. Наша деревня издавна всякими умельцами славилась, особенно каменщиками. Где труба нужна высокая — на фабрике или на заводе — там без наших мужиков не обходилось. И мой отец такие трубы выкладывал — с нее руку протянул и тучку погладить можно.
        — А кто их чистил?  — с наивным видом спросил Семен.
        — Ты о чем?  — посмотрел на него Никита Савельевич, отвлекаясь от приятных воспоминаний.
        — О трубе… Длинная же до невозможности! Вдруг засорится и дым не пойдет!  — серьезно продолжал Семен,  — Может, нам всем в трубочисты податься?
        Он рассчитывал услышать громкий смех, но мальчишки сдержанно приняли шутку, а Петька сказал:
        — Все придуриваешься? И не надоело?
        — Подожди!  — попросил Никита Савельевич.  — Трубочист — тоже профессия, и ничуть не хуже других. Всякий труд у нас…
        — В почете!  — закончил за него Семен.

        — Правильно,  — подтвердил Никита Савельевич и, чувствуя, что для него готовится каверзный вопрос, постарался заранее ответить на него Семену: — Нет труда зазорного. Любой хорош. Но это не значит, что лично тебе должно быть все равно, где и кем работать. Это всем другим безразлично, чем ты будешь заниматься. Им важно, как ты работаешь, а где и кем — это уж что твоя душа выберет. Так что, пожалуйста, иди в трубочисты, работай на совесть — почет тебе и уважение!
        Семен насмешливо дернул щекой.
        — Глядишь, и к ордену представят!
        — А почему бы и нет?.. Я не знаю такой работы, за которую никогда и никого не наградили.
        — Не знаете?  — тотчас уцепился Семен, вспомнив вечно пьяное ненавистное лицо отчима, работавшего приемщиком стеклотары.
        — Не знаю,  — подтвердил мастер.
        — Может, вы и правы,  — притворно сдался Семен и, зло поблескивая глазами, вытащил из кармана сложенную вчетверо газету, развернул ее, внятно и громко прочитал:
        — Наградить орденом Трудового Красного Знамени товарища Пробкина Ге Ге — приемщика бутылок из-под водки.
        — Вре-ешь!  — неуверенно произнес кто-то из ребят.
        Потом послышался такой же неуверенный смешок, и, как по команде, захохотала вся группа.
        — Видите — не верят!  — обратился Семен к мастеру,  — А вы поверили?
        — Нет,  — признался Никита Савельевич.  — И не потому, что он бутылки принимает. Очень плохо это дело налажено. Какие уж тут награды, если сдать посуду — целая проблема!.. Но не нам ее решать — наше пэтэу готовит других специалистов.
        Мастер чувствовал, что Семен Заботин, высмеивая работу приемщика стеклотары, внутренне приравнивал ее к профессии строителя. С этим Никита Савельевич согласиться не мог, но понимал, что разговорами положение не исправишь. Как ни расписывай, как ни хвали профессию строителя, от этого ее престижность в глазах ребят не возрастет, а скорее наоборот. Навязчивость всегда отталкивает.
        — Не буду расхваливать наше училище,  — сказал он.  — И о его профиле подробно поговорим потом. Сегодня важнее другое… Я представляю, как непривычно жить вам здесь — вдали от родного дома, от отца с матерью. Тяжело!.. Вот мне и хотелось бы не только учить вас специальности, но и хоть чуть-чуть возместить ваши утраты… Ну, положим, маму кто заменить может? Никто!.. Для вашего отца я староват. Принимайте меня за деда, за родного деда, который зла вам не пожелает, худого не посоветует, а что есть у него хорошего — все передаст вам…
        Пока Никита Савельевич произносил эту маленькую речь, он догадался, кто рисовал похожего на него коня. Это был Борис Барсуков. Он и сейчас черкал карандашом по листу бумаги.
        — Покажи,  — попросил Никита Савельевич, прервав себя и подумав, что больше ничего говорить и не надо.
        Новый рисунок пошел по рукам, вызывая у мальчишек теплые улыбки. На этот раз Борис крупно нарисовал лицо Никиты Савельевича, состарив его еще лет на десять. И только брови на рисунке остались сегодняшние — мохнатые, разлапистые. Смело нарушив пропорцию, Борис удлинил их и расширил, и стали они похожи на крылья: взмахнут — и голова полетит, как птица. Под рисунком было написано: «Наш дед».
        Полюбовавшись крылатой головой, Никита Савельевич решил добавить к своим скупым словам еще несколько фраз, очень важных, по его мнению.
        — Вижу — признали во мне деда… Таким я, наверно, стану после трех лет работы с вами… Ну так слушайтесь и бойтесь этого старика!  — Он с шутливой суровостью оглядел ребят.  — О чем дед должен заботиться в первую очередь?.. Чтоб сыты были внуки, одеты, здоровы… Чтобы человеками росли. Это главное!.. Будет человек — будет у него и профессия. Не будет человека — и ничего ты в него не вложишь, хоть разбейся!
        Речь мастера пришлась по вкусу даже Семену. Его не потянуло на едкие замечания, и он вместе со всеми одобрительно закивал головой. И Олег вдруг заметил, что тоже с готовностью кивает головой. «А я-то чего уши развесил?» — подумал он, вспомнив, что прихватил с собой сборник правил по орфографии и пунктуации, но так и не раскрыл его за весь первый час занятий, которые проходили совсем не так, как ожидалось.
        — Можно вопрос?  — спросил Борис Барсуков.
        — Любой,  — повернулся к нему Никита Савельевич и, ожидая услышать опять что-нибудь заковыристое, предупредил: — Только не думайте, что я знаю больше, чем все вы вместе. Смогу — отвечу, не смогу — сообща ответ поищем… Спрашивай!
        — А правда, что раньше в домах, почти в каждом, тайники устраивали и всякие вещицы туда прятали?  — Не обращая внимания на веселый шумок, возникший в комнате, Борис уточнил: — Монеты старые, кресты, иконы…
        — Про иконы не слышал,  — улыбнулся Никита Савельевич.  — Но был такой… обычай не обычай… скорее, что-то вроде поверья… Закладывали в фундамент монету, чтобы дом не сгорел, не развалился. Только на монету не надеялись — строили добротно. Мало, но добротно!.. Лет двадцать назад анекдот ходил у строителей… Мы тогда скороспешные дома гнали. С квартирами плохо было — вот и старались дать людям жилья побольше да побыстрее. Тут уж не до качества, когда на десяти метрах по пять человек теснилось… Гоним, гоним этажи, а сердце хоть и радуется, но вполсилы. Оттого и анекдот невеселый родился… Что, мол, будет — случись в городе землетрясение?.. Помолодеет он на полстолетия — все скороспешки развалятся, останутся только дома, которые еще в прошлом веке строились…
        Никита Савельевич прислушался к шевельнувшемуся внутри сомнению: стоило ли вспоминать этот анекдот? И все-таки он не пожалел, что рассказал его ребятам. Зачем скрывать трудности и вызванные ими просчеты и промахи!
        — Так было, но так больше не будет!  — твердо сказал он.  — Сегодняшние наши сооружения землетрясением не испугаешь. Они рассчитаны на многие годы и даже на века!

        Потерянный день

        После вводной беседы Олег Самоцветов решил уши больше не развешивать и строго придерживаться своего плана: ежедневно на уроках выучивать по одному параграфу из сборника правил по орфографии и пунктуации. Этих параграфов было приблизительно столько же, сколько и учебных дней в году. В день по одному параграфу — наизусть весь сборник вызубрить можно. Каждый вечер — диктовочка из сборника диктантов. После такой подготовки никакие запятые не подведут на экзаменах в будущем году.
        По расписанию сразу же после вводной беседы следовал урок физики. Богатое оборудование кабинета поразило мальчишек. Никто из них не видел в школе такого обилия приборов и приспособлений для различных опытов. Но Олег пересилил собственное любопытство и не стал разглядывать их, а побыстрее, чтобы никто другой не занял это место, уселся за самым задним столом. Здесь и учитель не будет отвлекать Олега, и Олег не помешает ему вести урок.
        Молодой преподаватель, с черными усиками, с бородкой клинышком и в очках с толстыми, как линзы, стеклами, вошел в кабинет так поспешно, будто опаздывал на занятие. Поздоровавшись на ходу с ребятами и не ожидая, когда они рассядутся, он начал урок: безостановочно заходил от окна к двери и обратно, бесстрастно и холодно произнося одну отточенную фразу за другой. Могло показаться, что ему совершенно безразлично, слушают ли, понимают ли его мальчишки, или они заняты другими делами, далекими от физики. На самом деле, несмотря на молодость, это был опытный преподаватель. И форму, и содержание первого урока по физике он продумал очень тщательно. Ребята должны почувствовать, что они уже не дети,  — поэтому он решил прочесть им лекцию, как студентам в вузе. Непривычная форма в первые минуты привлечет их внимание. А чтобы оно быстро не исчезло, надо выбрать самую интересную для подростков тему. И преподаватель подготовил популярный рассказ об эйнштейновской теории относительности со всеми ее парадоксами.
        Он не ошибся и, изредка поглядывая сквозь толстые стекла на ребят, видел: все до одного слушают его. Чтобы не пропустить ни единого слова, мальчишки не спускали с него глаз — провожали взглядом от окна к двери и обратно.
        Час пролетел незаметно. И даже Олег не пожалел, что опять не сумел открыть сборник правил. Когда за минуту до конца урока преподаватель завершил лекцию и спросил, будут ли вопросы, Олег поднял руку и без приглашения вышел к доске.
        — Я нарисую ножницы. Можно?
        — Пожалуйста,  — разрешил преподаватель и, отвечая на ухмылки мальчишек, которых развеселили совсем неуместные здесь ножницы, строго сказал: — Глупых вопросов в физике не существует, а неумных ответов — сколько угодно. Физика живет безумно смелыми идеями и такими же вопросами, которые лишь кажутся иногда глупыми.
        А Олег в это время схематично изобразил на доске широко раздвинутые ножницы, у которых режущая часть была значительно длиннее противоположной — с колечками для пальцев. Этот рисунок возник у него в голове, когда преподаватель доказывал, что никакое движение немыслимо со скоростью, большей скорости света.
        — Будем сдвигать ножницы,  — сказал Олег.  — Режущие концы и те, за которые мы держимся, сойдутся одновременно.
        — Так,  — согласился преподаватель.
        — А расстояние между режущими концами,  — продолжал Олег,  — в два раза больше, чем между тупыми — с колечками. И если колечки будут сдвигаться со скоростью света, то острые концы должны сближаться в два раза быстрее скорости света… Как это объяснить?
        — Блестящий вопрос!  — с такой неожиданной и неподдельной радостью воскликнул преподаватель, что все поняли: теория относительности — его конек.
        Он поспешно схватил мел, но за дверью в коридоре уже вовсю шумели высыпавшие на перемену мальчишки и девчонки из других групп.
        — Придется отложить,  — вздохнул он.  — Заодно поразмышляем, чтобы не давать поспешного ответа… Глубокий вопрос!
        Уже выходя из кабинета, он добавил:
        — Мне будет интересно с вами работать.
        Семен сильно хлопнул Олега по плечу.
        — Профессор! Здорово ты загнал его в угол! Хотя он, видать по всему, мужик толковый!
        — Думаешь, он не знал, что ответить?
        Второй раз за этот день Семен изменил своей привычке и не сказал ничего язвительного — физик понравился ему.
        — Может, и знал… А и не знал — беда невелика! Никто еще за светом не гонялся!..
        После физики был урок русского языка. Мальчишки перешли в другой кабинет.
        Чтобы выявить уровень знаний ребят, преподавательница весь час отвела под диктовку. Она ходила по рядам и медленно диктовала длинный текст.
        Писал и Олег, старательно расставляя коварные запятые. Этот урок не выбивал его из плана, и он не жалел, что сборник правил опять остался нераскрытым. «На английском наверстаю!» — подумал он.
        Уроком английского языка заканчивался первый учебный день. И этот кабинет удивил ребят современным оборудованием и новой аппаратурой: прозрачные изолированные кабинки для каждого, наушники, магнитофоны, экран для демонстрации фильмов, а в противоположной стене — интригующее оконце для проектора.
        Удивила и Ирина Георгиевна Эбер. Она принесла с собой текст переведенного на английский язык захватывающего отрывка из «Семнадцати мгновений весны» Юлиана Семенова. Не все ребята читали книгу, но многосерийный телефильм видел и запомнил каждый мальчишка.
        Ирина Георгиевна прочитала первую фразу из отрывка и перевела ее на русский язык. Потом вторую, третью — до тех пор, пока не убедилась, что ребята вспомнили эпизод допроса Штирлица. Тогда она раздала листки с текстом ребятам и попросила каждого по очереди продолжить чтение. Текст был адаптированный, содержание эпизода хорошо знакомо, поэтому ребята, которые первыми читали по фразе, справились и с произношением, и с переводом. К тому же, им повезло — предложения попались короткие: «Логично»,  — сказал Мюллер»; «Почему?» — спросил Штирлиц». А Семену досталась фраза посложней, и он долго не мог сдвинуться с начальных слов — повторял и повторял, как попугай-заика:
        — Ду ю… Ду ю… Ду ю…
        — Подул — и хватит,  — пошутил кто-то под веселый смех остальных.
        — Не надо смеяться,  — попросила Ирина Георгиевна. Сочувствие к Семену возникло у нее еще тогда — в приемной комиссии. Она и сейчас постаралась поддержать его.  — Я убеждена, что Семен Заботин знает язык не хуже других. Фраза очень трудная. Многие споткнулись бы на ней.
        Олег не слышал ее слов. Он и в этом кабинете занял самую отдаленную от преподавателя кабинку. Детективные истории он не любил и, отложив в сторону переданный ему листок с английским текстом, прочитал первый параграф из сборника правил и начал обдумывать приведенные там примеры. Когда ребята засмеялись над Семеном, Олег прижал к ушам ладони, чтобы не отвлекаться. Потому, наверно, Ирина Георгиевна и обратилась именно к нему:
        — Может быть, ты нам поможешь, Олег?
        Он не отозвался.
        — Оле-е-ег!  — не повышая голоса, по-домашнему, как будят спящего ребенка, позвала Ирина Георгиевна, а Борис Барсуков протянул руку из соседней кабинки и подергал его за рукав.
        Олег поднял голову и увидел, что все смотрят на него. Он подумал, что настала его очередь читать текст, и удивился — очень уж быстро! Его должны были вызвать самым последним. «На чем же они остановились?» — подумал он и, приготовясь выслушать неприятную нотацию, вопросительно взглянул на учительницу.

        Ирина Георгиевна давно убедилась, что упреки не помогают в учебе.
        — Седьмой абзац сверху,  — подсказала она.
        В школе Олег неизменно получал пятерки по английскому языку. Было у него и другое, никому не известное преимущество — десятилетка. Он взял листок и бегло прочитал не одну фразу, а весь седьмой абзац, и так же легко перевел его.
        — Я ж говорил — профессор!  — сказал Семен недовольным голосом.
        Сейчас ему очень хотелось очутиться на месте Олега. И не потому, что в нем вдруг проснулась тяга к знаниям,  — неудобно было стоять безмозглым истуканом перед учительницей, от которой постоянно веяло радушием и доброжелательностью.
        А Ирина Георгиевна между тем достала из небольшого изящного портфеля какую-то газету и, пройдя между кабинок, подала ее Олегу.
        — Здесь без адаптации. Попробуй, пожалуйста.
        Это была «Москоу Ньюс». Отметка красным карандашом указывала на статью об очередной разбойничьей операции американских десантников.
        Олег бойко прочитал и перевел заголовок и первые строчки статьи.
        — Прекрасно!  — не удержалась от восторженного восклицания Ирина Георгиевна. Ей еще не приходилось встречать восьмиклассников с таким заметным объемом знаний английского языка.  — Раскрой, пожалуйста, свой секрет — ты учился в специальной школе? С английским уклоном?
        «Вот привязалась!» — недовольно подумал Олег. В словах «раскрой свой секрет» ему почудился какой-то скрытый намек.
        — Нормальная школа,  — сказал он.  — Никакого уклона и… никакого секрета.
        — Кто-нибудь в семье знает английский?  — допытывалась Ирина Георгиевна.
        — Нет, сам старался. Школьная учительница говорила, что я года на два ушел вперед по программе.
        Олег предполагал, что после такого признания его надолго оставят в покое.
        — Прекрасно!  — повторила Ирина Георгиевна.  — Теперь я понимаю, почему ты заскучал на моем уроке, и обещаю, что этого больше не повторится… Хочешь быть моим ассистентом?
        Не знал Олег, что ответить, а когда Ирина Георгиевна пояснила свое предложение, он с опозданием понял, что напрасно старался читать и переводить без ошибок. Хотел доказать, что знает больше других и что незачем спрашивать его на уроках. А получилось наоборот. Ирина Георгиевна дала ему такое задание, что он не раз обругал себя в уме дураком и выскочкой. Он должен был в свободное время просматривать свежие номера газеты «Москоу Ньюс» и на очередном уроке пересказывать по-английски наиболее важные и интересные новости.
        Олег так расстроился, что не смог сразу вернуться к сборнику правил по орфографии и пунктуации. Но это было еще непоследнее огорчение в тот день.
        Как только Ирина Георгиевна закончила урок, в кабинет, весело перестукивая каблучками, вбежала Зоя Владова. Обычно первые организационные собрания в группах проводились через одну-две недели после начала занятий. За это время ребята успевали узнать друг друга и в какой-то мере проявить себя. А эта группа казалась Зое особой, потому что в ней был Олег Самоцветов, которому она еще в приемной комиссии определила роль комсогрупорга.
        — Мальчики!  — призывно крикнула она и, чтобы унять шум, захлопала в ладони.
        Все знали, что она — комсомольский секретарь. Ее нельзя было спутать с кем-нибудь. Подтянутая, чуть порывистая, с густыми каштановыми волосами, с какими-то всегда готовыми засмеяться глазами, она запоминалась сразу и надолго. Даже большая родинка около носа, отчего он казался значительно шире, чем был на самом деле, не портила ее лицо.
        Зоя быстро пересчитала мальчишек и отметила вслух:
        — Все. Двадцать один.
        — Очко!  — тотчас добавил Семен.
        — В карты играешь?  — Зоя с сочувствием и беспокойством взглянула на него.  — Вот беда! Без денег останешься!.. У нас все проигрывают!
        — Так не бывает!  — удивленно возразил Семен — он всерьез принял эти слова.
        — У нас бывает!  — доверительно сообщила Зоя и засмеялась, вспомнив что-то забавное.  — В прошлом году мы зимой костер из карт разожгли — весь снег во дворе растаял. Представляете, сколько колод было!.. Проиграли все, кто эти карты покупал.
        — Обыскивали?  — зло усмехнулся Семен.
        — Что ты!  — воскликнула Зоя возмущенно.  — Я бы первая против выступила!.. Ребята сами отдали! Провели общее собрание — летучку минут на пять — и по-честному договорились: как решит большинство, так и будет. Голосование было тайное, а в счетную комиссию выбрали самых заядлых картежников. Они и подсчитали: за карты — тридцать шесть процентов, против — шестьдесят четыре. На следующий день комендант выставил в общежитии ящик. В него и бросали карты, а потом — в костер.
        В подобные чудеса ребята верят неохотно. Но есть люди, которых нельзя заподозрить даже в самой крохотной лжи. И не поймешь, не отгадаешь, почему они внушают полное доверие. Внушают — и все! Зоя была из таких людей. И хотя ребята почти совсем не знали ее, никто не подумал, что история с картами — сказка для новичков.
        — Я ничуть не преувеличиваю,  — добавила Зоя.  — Как же по-другому, если дано слово?  — Она подошла к Семену.  — Вот ты, Сеня… Если бы дал слово сделать так, как решит большинство, ты разве не сдержал бы его?
        — Крепче моего слова не найдете!  — хмуро ответил Семен.
        — Значит, и ты бы бросил в ящик карты?
        — Сказано — сделано!
        — Я так и знала!  — обрадовалась Зоя и вернулась к учительскому столу.  — До обеда у нас больше часа. Давайте проведем наше первое комсомольское собрание.
        Семен встал, собираясь выйти из кабинета.
        — Подожди!  — попросила Зоя. Она помнила, что в этой группе один Семен — не комсомолец, и не хотела, чтобы по этой причине он оказался на отшибе.  — Мальчики! Есть предложение — разрешить всем, кто еще не вступил в комсомол, присутствовать на собрании с правом совещательного голоса. Как вы смотрите?
        Возражений не было, и Семен остался. Он ушел бы, если бы говорили только о нем. Подачек ему не надо! Но Зоя сформулировала свое предложение так, словно оно касалось не одного Семена.
        — Нам нужно выбрать комсогрупорга,  — продолжала Зоя.  — Дело это ответственное и сложное, потому что вы еще плохо знаете друг друга. А ошибиться нельзя — хороший человек нужен!
        Она помолчала — дала ребятам возможность подумать и уже хотела высказать мнение комитета комсомола — назвать кандидатуру Олега Самоцветова, но ее опередил Семен.
        — Не ошибемся!  — неожиданно заявил он.
        Ему хотелось помочь Зое, которая, как он думал, попала в затруднительное положение. Каждый будет выдвигать своего дружка-приятеля, начнется бесконечный спор, и ей не справиться с оравой незнакомых мальчишек. Их нужно опередить! И он торопливо выкрикнул:
        — Профессора надо выбрать!
        — Это кто же такой?  — вместе с ребятами засмеялась Зоя.
        — Меня?  — испуганно вскочил Олег и завертел головой, растерянно оглядывая смеющиеся лица мальчишек.  — За что?
        Вопрос прозвучал так, будто Олег спрашивал, за что собираются наказывать его. Смех стал еще громче, но слышался в нем одобрительный настрой. И на физике, и особенно на английском Олег показался толковым парнем. Смеялись над прозвищем, которое дал ему Семен, над растерянным видом Олега, но все были не прочь поддержать его кандидатуру.
        Была довольна и Зоя.
        — Скажу вам по секрету — я тоже хотела рекомендовать Олега Самоцветова. Во-первых, учился он очень хорошо — почти круглый отличник.
        — Почти не считается!  — крикнул Олег.
        — Ничего! Русский ты у нас подтянешь до пятерки,  — заверила его Зоя.  — Во-вторых, Олег был в школе активным комсомольцем. Грамотой награжден!
        — Смотря за что!  — опять крикнул Олег, готовый сейчас всячески принизить себя.  — За ерунду — за макулатуру!
        — Ты подумал, что говоришь?  — с грозным видом спросил Семен,  — Макулатура — дело государственной важности!
        Но Олегу было не до шуток.
        — Не смогу! Не умею!.. Не выбирайте!  — взмолился он.  — Вам же хуже будет!
        — Не умеешь — научим… Соглашайся!  — попросила Зоя.
        — Завалю! Всю работу завалю!  — пригрозил Олег.
        — А мы поправим.  — Зоя подошла к нему, положила обе руки на плечи и заставила его сесть.  — Я сама помогать тебе буду. Честное слово!
        Олег еще долго сопротивлялся. Он снова вскакивал, выкрикивал свои возражения, но все они были неубедительными, а о главной причине отказа он сказать не мог. «Вот тебе и отсидел спокойный годик в училище!» — подавленно подумал он, когда после голосования Зоя поздравила его и еще раз пообещала свою помощь.
        Поздравил Олега и Семен — шмякнул его ладошкой по спине и спросил:
        — Теперь тебя на вы величать или как?
        Олег болезненно поморщился и с тоской подумал о потерянном дне. Ни одного выученного параграфа! И вдобавок две нагрузки — английская и комсомольская! Если так пойдет и дальше, рухнет весь его план, казавшийся таким безупречным! Не бежать ли отсюда, пока не поздно? Но эта мысль скоро улетучилась из головы. Он уже стал привыкать и к уютной комнате в общежитии, и к чистой постели, и к столику в столовой. Отказаться от всего этого и бежать неизвестно куда было не по силам.

        Гвоздь

        Что такое миллион? Если бы кто-нибудь не поленился и сложил в стопку миллион листов обыкновенной бумаги, то эта бумажная колонна была бы, говорят, не ниже Исаакиевского собора. А миллион кирпичей? Трудно представить такую колонну!
        Когда Никите Савельевичу нездоровилось, он, лежа в постели, пытался иногда подсчитать, сколько кирпичей прошло через его руки за тридцать пять лет работы каменщиком. Получалось никак не меньше миллиона. Это была его основная профессия, и владел он ею виртуозно. Знал он и другие строительные специальности и считал, что хороший работник должен уметь пользоваться любым инструментом.
        В училище Никита Савельевич готовил каменщиков высшей квалификации, но первые практические занятия он всегда проводил по другим видам работ, потому что многие мальчишки не могли отличить рубанок от фуганка и стамеску от отвертки, а о мастерке и не слыхивали никогда.
        Привел Никита Савельевич группу Олега Самоцветова в столярную мастерскую. Ровными рядами стояли там верстаки. На каждом — богатый набор необходимых инструментов и неоструганная доска с карандашной пометкой: «150252 см».
        Мальчишки — народ гордый, заносчивый. Думается им, что знают они и умеют если не все, то почти все. А уж как пилить и чем строгать — об этом лучше им и не говорить: засмеют и слушать не станут. Надо, чтобы они поработали хоть чуть-чуть. Когда дело у них не заладится — тогда можно рассказывать им и показывать. Ну а если они справятся с заданием — еще лучше. Обойдутся и без азбучных истин. Только редко так бывало.
        — Доски видите?  — спросил Никита Савельевич.  — На них указаны размеры: длина, ширина и толщина. Обработайте по штучке — опилите, построгайте. Постарайтесь, чтобы я заноз в пальцы не насажал, когда принимать работу буду.
        — А зачем даром материал переводить?  — возразил Петька Строгов и удивил всех, потому что редко подавал свой голос.  — Я стругать умею… Ну, остругаю — что дальше?.. В топку?
        Никита Савельевич и сам не любил работать впустую, даже если это учебная работа. Он мог бы объяснить, что доски нужны библиотеке училища. Они и размечены были не случайно, а строго по размерам дополнительных стеллажей для новых книг. Но мастер пока не сказал, куда пойдут доски. Ему понравилось хозяйское отношение к материалу. Если Петька не придумал это лишь для того, чтобы не работать,  — честь ему и хвала! А как проверить?
        — Хорошо. Могу подыскать тебе другую работу.
        — Что-нибудь полезное!  — попросил Петька.  — Чтобы сделал — и сразу всем видно!
        Мастер повернулся к входной двери и указал на верхний наличник. Масляная краска на нем кое-где взбугрилась и растрескалась. Пройдет месяц-другой — она совсем отстанет и отвалится.
        — Изъян видишь?
        — Вижу,  — кивнул Петька и вдруг обозлился.  — Руки бы обломать — по сырому дереву красили!
        Никита Савельевич одобрительно улыбнулся.
        — Косметику навести сможешь?
        — Смогу, если дадите шпатель, краску и кисть.
        Уже по одному тому, что перечислил Петька, мастер понял: паренек знает дело.
        — Все тебе будет!  — еще добрее улыбнулся он.  — Выбери помощника и сходи в подвал за стремянкой.
        Петька раздумывал недолго: Семен — ненадежный помощник, а Олег, наверно, и кисти в руках не держал.
        — Борис! Пойдем со мной, если хочешь.
        Особого желания столярничать или малярничать у Бориса Барсукова не было, но из двух одинаково безразличных для него дел он выбрал второе. С Петькой все-таки лучше, чем одному возиться с доской. И они вдвоем ушли за стремянкой.
        — Чего ждем?  — спросил Никита Савельевич у мальчишек, все еще не приступивших к работе.  — Эти доски будут полками для книг в нашей библиотеке. Ну и… одновременно — практика для вас. А кто умеет, кому не надо практиковаться, могу дать другое задание.
        Охотников последовать Петькиному примеру не нашлось. Мастерская ожила и постепенно наполнилась обычным рабочим шумком.
        Тяжело вздохнув, Олег оглядел разложенные перед ним инструменты, неохотно потянулся за метром и проверил длину доски. Ее надо было укоротить на 12 сантиметров. Сделав отметку, он зажал доску в тиски и взялся за ножовку. За свои 18 лет он пилил раза два, не больше, но эту несложную операцию он осилил сейчас довольно быстро — отпилил лишний кусок. Хуже получилось с рубанком. Строгать Олегу не приходилось никогда, и рубанок в его руках скакал и выбрыкивал на доске, как необъезженный конь.
        У многих ребят рубанки заупрямились и не хотели слушаться. Они то скользили по дереву, не оставляя никакого следа, то спотыкались и останавливались, уткнувшись в сук. Никита Савельевич видел это, но не торопился вмешиваться и даже отлучился на несколько минут — сходил в малярную мастерскую за всем тем, что требовалось Петьке для косметического ремонта.
        Никто не видел, как вышел мастер. Только Семен не пропустил этот момент. Он умел подмечать все. Ни один мальчишка не обратил внимания на глубокую нишу в углу мастерской. А Семен не только увидел ее, но и разглядел, что в ней находится. Там, прислоненные к стене, стояли недавно оструганные доски. Он моментально сообразил, что это работа одной из других групп и что они выполняли то же самое задание.
        Когда Никита Савельевич вышел, Семен деловито направился к нише, оглянулся, чтобы проверить, не следит ли кто-нибудь за ним, взял две доски и вернулся к своему верстаку. Одну доску он оставил себе, а вторую положил на соседний верстак и шепнул взмокшему от непривычных усилий Олегу:
        — Целуй дяде ручку!
        Изумленно глядя на чисто обработанную доску, Олег вытер платком потный лоб. В это время вернулся Никита Савельевич, а за ним Петька с Борисом втащили в мастерскую длинную раскладную стремянку.
        Пока они устанавливали лестницу около двери, Никита Савельевич начал обход верстаков. А Олег все еще не решил, как поступить: взять ли доску, которую принес Семен, или отказаться от этого соблазнительного подарка. Нудно ныла правая рука. Саднило между большим и указательным пальцем. Кожа там покраснела от рубанка — еще немного, и появится мозоль. И все-таки Олег не посмел обмануть старого мастера, который переходил от верстака к верстаку и с большой любовью к делу давал мальчишкам советы:
        — Веди рубанок плавно. Считай, что в руке у тебя смычок, а под ним не доска, а скрипка. Она запоет, когда ты с умением к ней подступишься. Вот послушай!
        Никита Савельевич взял рубанок и легко, скользящим движением провел его по доске. Ш-ш-ш!  — весело и мягко отозвалось дерево, и стружка, шурша и завиваясь, заструилась из рубанка.
        — И твоя доска чуткости просит,  — сказал Никита Савельевич, перейдя к следующему верстаку.  — Живая она!.. А ты ее против волокон строгаешь. Вот она и задирается. Поверни — лучше пойдет. Любая животинка хочет, чтобы ее по шерстке гладили, а не против.
        Когда дошла очередь до Семена, он встретил мастера низким поклоном и на вытянутых рука, как хлеб-соль, поднес готовую доску, взятую из ниши. Свою, необработанную, он спрятал под верстак.
        — Шик, блеск, красота!
        К шутовским выходкам Семена мастер относился терпимо, но на этот раз он почувствовал, что Семен кривляется неспроста. Сомнение вызывала и быстрота, с которой он выполнил задание. Прошло не больше получаса, а доска уже готова: аккуратно опилена и остругана. Никита Савельевич повернул ее к себе торцом и увидел пометку — галочку, которую ставил всегда, принимая работу.
        — Не надо!  — очень тихо — так, чтобы не слышал никто, но с горестной обидой произнес он, возвращая доску Семену, и повторил: — Не надо так!
        Семен понял, что хитрость не удалась, и ждал гневных, осуждающих слов. Но Никита Савельевич отвернулся от него и перешел к Олегу, которого совсем замучали два сучка, гвоздями сидевшие на конце доски. Натыкаясь на них, рубанок резко останавливался или подскакивал кверху, выворачивая Олегу пальцы. Принесенная Семеном доска стояла около верстака.
        — Вторую строгаешь?  — спросил Никита Савельевич, уверенный в том, что на прислоненной к верстаку доске тоже есть его пометка.
        Олег безнадежно махнул рукой:
        — Я и первую никогда не доделаю!
        — А это что?  — Никита Савельевич указал на готовую доску.
        — Это… образец,  — нашелся Олег, не зная, что произошло у верстака Семена.
        «Соврал!  — подумал Никита Савельевич и вспомнил: — На приемной комиссии тоже скрывал что-то!.. А совесть все-таки есть. Подменить доску постеснялся!» Мастер краешком глаза глянул на Семена — тот уже вытащил неоструганную доску и прилаживал ее на верстаке.
        — Ну, посмотрим, что у тебя!  — повеселев, сказал Никита Савельевич Олегу и, приобняв его за плечи, другой рукой поднял обрезок, отпиленный Олегом от доски. На этом куске не было ни одного сучка.
        — Я бы у нее не этот, а другой конец отпилил,  — поделился мастер своими соображениями.  — Там сучки — они бы и ушли в отход. Верно?.. А теперь и мне ровно не острогать. Попробую все же…
        Никита Савельевич подправил рубанок — чуть притопил лезвие железки, чтобы она забирала лишь тонкий слой дерева, и несколько раз прошелся рубанком по сучкам. Повизгивая под острой сталью, они сравнялись с плоскостью доски.
        — Спасибо!  — остановил мастера Олег.  — Остальное я как-нибудь…
        — Почему как-нибудь?  — удивился Никита Савельевич.  — У тебя совсем неплохо получается!
        После того как мастер обошел всех ребят, с кем пошутил, кого подправил, кому просто сказал несколько добрых слов, работа пошла веселее. А Петька с Борисом уже заканчивали свое дело, и Никита Савельевич, не забывавший изредка посмотреть на них, отметил про себя, что Петька работает не только старательно, но и грамотно. Борис был у него подсобником — подавал инструменты, потом забрался наверх по лестнице и держал банку с краской, в которую Петька окунал кисть.
        Незадолго до конца занятий, когда Петька делал последние мазки, а Борис уже собирался спускаться вниз, дверь под ними раскрылась. Показалась девчонка в платочке, накинутом на голову.
        — Самоцветов в этой группе?
        — У меня,  — отозвался Никита Савельевич.
        — После занятий его в комитет вызывают.
        Мастер взглянул на Олега:
        — Слышал?
        — Ой!  — испуганно вскрикнула девчонка и с опаской посмотрела вверх.

        Оттуда, свесившись с лестницы, виновато смотрел на нее Борис. Вернее, не на нее, а на ее голубой платок, на котором растекалась белая клякса масляной краски.
        — Опять ты?  — Девчонка подавила невольную улыбку и сдернула с головы запачканный платок.  — Вот уж медведь так медведь! Косолапый!.. Сначала ногу отдавил, а теперь и платок испортил!
        — Нечаянно,  — глухо пробурчал Борис и равнодушно посмотрел на хохочущих мальчишек.
        Никита Савельевич неодобрительно покачал головой.
        — А если б это кирпич?
        — Нечаянно,  — еще глуше пробормотал Борис.
        — Стирать сам будешь!  — пригрозила девчонка, вовсе не рассчитывая заставить его заняться стиркой.
        — Ну и постираю,  — согласился Борис.
        — Держи!  — не растерялась девчонка и подбросила платок кверху.
        Пытаясь дотянуться до него, Борис поскользнулся на узкой ступеньке и чуть не свалился с лестницы, но платок все-таки поймал.
        Дверь под ним захлопнулась, и из коридора долетел смеющийся голос:
        — Медве-е-едь!
        Борис спустился на пол и, полностью игнорируя усмехающиеся рожицы ребят, запихал платок в карман.
        — Ты его ацетоном!  — посоветовал кто-то в шутку.
        — Скипидаром!  — добавил другой.
        — Ничего вы не понимаете!  — крикнул Семен.  — Он второй раз с ней заигрывает, да, видать, не знает, как! Ему бы шпорами звенькать, а он ее краской обливает!
        Борис и на это не отреагировал никак. Не задевали его остроты мальчишек.
        Никита Савельевич никогда не протестовал против случайно возникавших пауз в работе.
        Они помогали ему поточнее разобраться в ребятах, понять каждого поглубже, определить их характеры. Мастер и сейчас дал мальчишкам возможность пошуметь, посмеяться, пошутить. И не он, а Петька напомнил всем, что занятия еще не окончились.
        — У нас готово,  — сказал он, спускаясь со стремянки.  — Примите работенку.
        — И хотел бы придраться, но не к чему!  — развел руками Никита Савельевич.  — Красиво сработали!
        Петьку эта похвала не удовлетворила.
        — Вы оцените!
        — Пять с плюсом.
        — Не так, а в деньгах!
        Никита Савельевич насупился. Он не считал зазорным заботиться о деньгах и сам не отказывался от большого заработка, но честного, заслуженного. А в Петькиной настойчивости ему почудился какой-то отталкивающий деляческий душок.
        — Простой халтурщик трешку запросит,  — брезгливо произнес он.  — Рвач-хапуга и пятерку заломить не постесняется, а…
        — Нет!  — остановил его Петька.  — Мне по госрасценкам.
        — Это другое дело!  — обрадовался мастер.  — И прости — я не так тебя понял… Точно не помню, но, наверно, покрасить всю дверь — рубля два. Ну, а за эту верхнюю планку, думаю,  — копейки.
        — Не стоило стараться!  — сказал кто-то.
        — Стоило!  — ответил Петька.
        После занятий четверо мальчишек по просьбе Никиты Савельевича остались в мастерской, чтобы убрать мусор. К ним добровольно присоединился и Семен. Потом он не раз проклинал себя за этот поступок, но тогда ему нестерпимо хотелось хоть как-то загладить свою вину перед Никитой Савельевичем. Если бы мастер поругал его, пристыдил перед всеми ребятами, Семен не счел бы нужным делать это. Но ничего такого не было. Были тихие, с обидой и болью произнесенные слова: «Не надо так!». Они и сейчас еще звучали в ушах Семена.
        Не таясь, а наоборот — у всех на виду он отнес в нишу обе доски. Свою неплохо оструганную показал Никите Савельевичу и виновато проговорил:
        — Хоть бы поругали малость.
        — Помогло бы?  — спросил мастер.
        — Не шибко!  — признался Семен.
        — Потому и не буду!  — улыбнулся Никита Савельевич, и Семен, почувствовав необычную легкость, схватил швабру и принялся выметать опилки и стружки из-под верстаков.
        Мальчишки ссыпали мусор в большую картонную коробку. Когда она наполнилась, Семен поднял ее на плечо и понес во двор к старому кирпичному строению складского типа, стоявшему в углу участка, огороженного невысоким металлическим забором.
        Дверь оказалась на замке, и Семен решил оставить коробку с мусором у входа, но заметил завхоза. Поблескивая лысиной и суетливо размахивая руками, он не шел, а, как всегда, катился к складу, торопливо семеня короткими ногами.
        — Не сыпь! Не мусори!  — протараторил он, хотя Семен не просыпал ни одной соринки.
        Звякнув огромной связкой ключей, завхоз открыл замок. На складе, как и во дворе, был идеальный порядок, хотя ничего ценного здесь не хранилось. Основной склад был в подвале училища, а сюда сносили отходы из всех учебных мастерских, чтобы потом вывезти этот мусор на машине.
        — Сюда, сюда! Осторожно! Не пыли!  — приговаривал завхоз, подталкивая Семена к одному из многих железных ящиков, стоявших вдоль кирпичных стен.
        Освободившись от груза, Семен вышел во двор.
        — Гвоздь!  — раздался сзади него вкрадчивый голос.
        Семен замер. Негромкий окрик подействовал на него, как удар ножа в спину. Несколько секунд он не решался оглянуться — стоял неподвижно, и только щека у него дергалась в нервном тике да стыли, наливаясь холодным страхом, глаза.
        — Гвоздь!  — еще раз позвал парень, стоявший за металлической оградой.
        И тогда Семен оглянулся. Страха уже не было в его глазах. Они горели бессильной злобой, и с особой отчетливостью, как в бинокль, увидел Семен одутловатое лицо Сороконога, ухмылявшееся за решеткой ограды, и фигуры двух других парней, маячивших на противоположной стороне улицы.

        В городке, в котором Семен жил и учился до приезда в ПТУ, Сороконог верховодил хулиганствующими подростками. Давно, еще в детстве, он потерял ногу, попав под электричку, и с тех пор ходил на протезе. С годами протезы менялись — мальчишка рос, но старые он не выбрасывал, а хранил в сарае. Их накопилось там несколько штук, потому и прозвали его Сороконогом.
        Сейчас он стоял за оградой, улыбался Семену какой-то приторно-сладкой, нехорошей улыбочкой и манил его к себе крючковатым пальцем.
        Первые шаги к ограде Семен сделал еле передвигая ноги, но потом вдруг ринулся вперед и, вцепившись в железные прутья, так рванул ограду, что она заскрежетала и заходила ходуном.
        В приоткрытой двери склада блеснула лысиной и опять исчезла голова завхоза.

        — З-заложу!  — с яростью прохрипел Семен в лицо Сороконога.  — Себя не пожалею! Всех з-заложу!
        Парень отшатнулся и, почувствовав, что это не просто угроза, согнал с лица противную ухмылку.
        — Вот те на!  — по-простецки воскликнул он.  — Мы-то старались — весь город обрыскали! Две недели тебя ловили!
        — Убирайся! З-заложу!  — с ненавистью повторил Семен и снова затряс решетку.
        — Уберемся!  — согласился Сороконог.  — Закон знаешь?
        — Сколько?  — рыкнул Семен, готовый на все, лишь бы исчезли навсегда его бывшие дружки.
        — Это разговор!  — с облегчением произнес Сороконог и перешел в наступление.  — А то — заложу!.. Сидели б вместе! Рядышком! На одних нарах! Руку протянул и — под ребро! А уж ножичек для тебя я бы из собственной ноги выточил!
        Он похлопал себя по протезу и опять слащаво заулыбался.
        — Сколько?  — во второй раз сквозь зубы спросил. Семен.
        — Сто!  — сказал Сороконог.  — И то, Гвоздь, только для тебя! Другой бы так дешево не откупился!.. Гони — и по рукам! Больше нас не увидишь!.. Лады?
        — Когда?  — смирился Семен.
        — Сегодня!  — приказал Сороконог и уточнил: — В семь.
        Шаркая протезом, он захромал к поджидавшим его парням, а Семен еще долго стоял у решетки. Он не видел и не слышал, как завхоз запер дверь склада и, задумчиво поглаживая лысину, засеменил к училищу.

        Дела вечерние

        Неожиданный вызов в комитет комсомола расстроил Олега. Бредя по коридору, он подсчитывал, сколько уже пропало у него дней. Ни на занятиях, ни в вечерние часы не было того покоя, на который он надеялся, поступая в это ПТУ. Все точно сговорились отвлекать его от подготовки к университетским экзаменам. Он предпочел бы, чтобы преподаватели оказались скучными, неинтересными людьми, а их воспитатель Никита Савельевич — серым, тупым человеком. Тогда легче было бы игнорировать их. Но все, с кем сталкивался Олег в училище, глубоко любили свое дело и знали его досконально. Он нередко ловил себя на том, что смотрел в сборник правил по орфографии и пунктуации и не понимал, что там написано, потому что увлеченно слушал преподавателя.
        И Зою Владову он хотел бы видеть совсем не такой, какой она была, а значительно хуже — какой-нибудь сухой формалисткой, которой нетрудно возражать, находя такие же формальные отговорки. Он сердился на нее за свое избрание комсогрупоргом, за этот вызов в комитет комсомола, но заранее знал, что не сможет отказать ей, какое бы новое дело она ему ни поручила.
        Олег пришел на расширенное заседание комитета последним. Зоя уже говорила что-то комсомольцам, но, увидев его, прервалась.
        — Садись!.. Почему хмурый?.. Могу тебя обрадовать. Я узнавала — ты лучше всех написал диктовку. Есть немного ошибок — в знаках.
        — Я же говорил!  — некстати вырвалось у Олега.
        — И я говорила!  — улыбнулась Зоя.  — А помнишь, что?.. Ты у нас подтянешь русский до пятерки.
        «Подтяну, если ты мешать не будешь!» — сердито подумал он и сам же почувствовал всю несправедливость этой мысли.
        А Зоя вернулась к разговору, прерванному приходом Олега. В повестке дня этот вопрос значился первым и звучал необычно, почти таинственно — «Срочная помощь». Зоя предлагала создать оперативную группу ребят, которые могли бы помочь своим товарищам в самом затруднительном, запутанном положении. Девизом опергруппы должно было стать правило: «Сегодня узнали — сегодня же помогли».
        Эта идея возникла у Зои Владовой минувшим летом, когда в комитет комсомола один за другим пришли четыре письма от парней и девушек, проучившихся в училище один год. Уехав на каникулы домой, они решили больше не возвращаться. Ссылаясь на болезнь, прислали сомнительные справки, но из писем стало ясно, что причина в другом. Жизнь в общежитии показалась им тягостной. Дома с любой мелочью можно прибежать к родителям, к старшим братьям или сестрам. Здесь такой возможности не было.
        Оторвался каблук — не шутка для девчонки! Но с этой бедой в комитет комсомола не пойдешь. Парень потерял полученные от родителей деньги. И тоже — в бухгалтерию не явишься, не попросишь десятку на мелкие расходы. Да мало ли всяких непредвиденных неприятностей, которые в семье легко улаживались, а в общежитии вырастают до таких размеров, что не только учиться, а и жить тут не хочется.
        По замыслу Зои в опергруппу «Срочной помощи» нужно выбрать самых добрых, самых чутких парней и девчонок. И пусть все узнают, что есть в училище такая организация, куда можно обращаться хоть днем, хоть ночью с любой бедой. Помощь гарантирована, тайна — тоже.
        — А где взять таких чудотворцев, которые во всем помочь смогут?  — спросил Олег.
        Он совсем не собирался участвовать в обсуждении какого-либо вопроса. Но предложение Зои почему-то затронуло его. Оно казалось ему нереальным и в то же время притягательным, как всякая неосуществимая мечта.
        — Нужны не чудотворцы, а просто доброжелательные ребята,  — ответила Зоя.  — А чудеса творить будем сообща. Надо — к директору пойдем! Надо — в райком! Хоть в Верховный Совет!.. Это я беру на себя, а вам,  — она посмотрела на Олега так, будто он уже был включен в состав опергруппы,  — нужно настроить ваши глаза, уши и сердца на волну бедствия, чтобы не пропустить самого слабого, чуть слышного сигнала «SOS».
        Все присутствовавшие комсомольцы понимали, что успех задуманного целиком зависит от тех, кто войдет в опергруппу. Предполагалось, что она будет состоять из трех девочек и двух парней, причем трое — из числа старшекурсников, а двое — из новичков. Кандидатуры старшекурсников определились довольно легко. Среди них нашлись две девочки и один паренек, которые по своему характеру вполне подходили для этого поручения. Оно требовало такта, наблюдательности, ненавязчивого уменья расположить к себе, терпеливо выслушать, догадаться о том, что высказано лишь намеком, и самое главное — быстро оказать помощь.
        Выбрать таких ребят из новичков было труднее. Зоя пригласила на заседание Олега Самоцветова и Олю Зыбкову — ту самую девочку, с которой уже дважды сталкивался Борис Барсуков. Эти двое показались Зое наиболее подходящими для работы в опергруппе.
        — Не волнуйся! Сиди спокойно!  — осадила она Олега, порывавшегося вскочить и отказаться от поручения.  — Мы вас еще никуда не выбираем! Нужно проверить, годитесь ли вы… Одно срочное дело у меня имеется. Я узнала об этом сегодня, и сегодня же надо с ним разобраться!.. Это и будет вашей проверкой.
        Олег больше не пытался возражать, но и работать в опергруппе не собирался. Вполуха выслушал он дальнейшие объяснения Зои. Оказалось, что сегодня девять девчонок и мальчишек из разных групп ушли с занятий, сославшись на головную боль. В поликлинику никто из них не обратился, и особо ретивые комсогрупорги собирались пропесочить прогульщиков на экстренных собраниях. Прогулы бывали в училище, но этот случай вызвал у Зои сомнение. Она не любила поспешных «накачек» и «проработок». Не обидеть бы ребят недоверием! Девять человек, учась в разных группах, не могли сговориться и придумать одну и ту же болезнь. Да и зачем такой сговор? Нет ли здесь какой-нибудь скрытой серьезной причины? Это и поручалось выяснить Олегу и Оле.
        — Я у девчонок побываю,  — сказала она, когда они вышли в коридор,  — а ты — у мальчишек. Потом встретимся и поговорим.
        — Ладно,  — согласился Олег, хотя и не думал разыскивать ребят, пропустивших занятия.
        А Оля сначала заглянула в «бытовку» — так ребята называли помещение, оборудованное для нехитрых бытовых дел учащихся. Здесь можно было простирнуть рубашку, почистить ботинки, погладить брюки или платье. Собираясь тут, мальчишки и особенно девчонки обменивались последними новостями и вообще болтали всякую всячину, и Зоя надеялась услышать что-нибудь о странной эпидемии головной боли. Но в «бытовке» она застала только Бориса Барсукова. Он стоял около широкой раковины. Локти, как поршни, ходили взад-вперед. Мыльная пена летела во все стороны.
        Оля подошла поближе и с приятным удивлением увидела, что он стирает ее платок.
        — Хватит! Уже хорошо!  — засмеялась она.  — Уже чисто!
        — Заметно еще,  — возразил Борис.
        — Дай я посмотрю!
        Оля отстранила его от раковины, прополоснула, выжала платок и, встряхнув, расправила его.
        — Заметно,  — повторил Борис и ткнул пальцем в белое пятнышко на голубом фоне.
        — Ерунда!  — отмахнулась Оля.  — Метка на память.
        Борис неуклюже переступил с ноги на ногу.
        — Не думай — я не нарочно… И тогда тоже… Не видел, потому и наступил на туфлю.
        — Ты всегда такой…
        Оля подыскивала подходящее слово.
        — Всегда… С самого… этого… как родился,  — признался Борис, не дожидаясь конца фразы, и оба улыбнулись друг другу.  — Я грибы люблю, а никогда их не собирал. Мамка в лес не пускала… Говорит, хоть одна если мина в лесу от войны осталась, ты на нее обязательно напорешься.
        — Я, кажется, теперь должна тебе помогать,  — вспомнила Оля про опергруппу «Срочной помощи».
        — Как?
        — Не знаю… Но обязана придумать! А то еще грохнешься с крыши.
        — Не-а!  — мотнул головой Борис.  — Я туда не полезу.
        — Боишься?
        — Не-а!.. Клады не на крышах, а в подвалах больше.
        Оля не успела узнать, о каких услышала кладах, потому что в «бытовку» ссутулясь вошел Семен.
        — Деньги есть?  — спросил он у Бориса.
        У того в верхнем кармане куртки хранилась пятерка, но руки были в мыльной пене, и он, выпятив грудь, подставил карман Семену:
        — Бери.
        Двумя пальцами Семен вытащил пятерку.
        — Отдам — не зажилю!
        Из «бытовки» он снова пошел в свою комнату, куда заходил и раньше, но никого из ребят не застал там. Теперь за столом сидел Олег, раскрывший, наконец, сборник правил.
        — Деньги есть?  — накинулся на него Семен.
        — Зачем?  — неохотно отозвался Олег.
        — Тебе-то что!  — запальчиво крикнул Семен.  — Есть — дай! Потом верну, не заначу! А нет — так…
        — Сколько?
        — Все!
        Олегу не хотелось расставаться со своими двадцатью рублями. Он полез во внутренний карман, долго копался в нем и вытащил одну десятку.
        — Больше нету.
        — А у этого?  — Семен кивнул на койку Петьки Строгова и сам же ответил себе: — Если и есть — не выпросишь!
        — Мало ты у него сала поел!  — кольнул Олег.
        — То сало, а то деньги! Он на них молится! Подавится, а не даст!
        Если бы Петька слышал это, Семен не получил бы от него ни копейки. Но Петька ничего не слышал и, войдя в комнату, не подавился, узнав, что Семену нужны деньги.
        — Много надо?
        — М-много!  — растерянно промычал Семен, не ожидавший такого вопроса.
        У запасливого Петьки было пятьдесят рублей, и он без колебаний протянул Семену двадцатипятирублевую бумажку.
        — Хватит?
        — Еще!  — взмолился Семен, не веря в удачу.
        — На!  — Петька отдал последние деньги и похлопал по всем карманам.  — Больше не проси — пусто.
        Теперь у Семена было уже шестьдесят пять рублей. Окрепла надежда собрать сотню и откупиться от бывших дружков. Он гнал от себя пугающую мысль о том, что верить Сороконогу нельзя. Получив сотню, он может через неделю явиться с новым требованием. И все-таки в душе у Семена теплилась надежда. На что он им? Что было, то прошло. Он никогда больше не вернется в их компанию. Лучше сам пойдет в милицию, а к ним не вернется! Они должны это понять, и страх заставит их отступиться.
        Но заставит ли? Не ради одной сотни искали они его по всему городу! И не нашли бы, если бы не этот проклятый мусор! И дернуло же его потащить во двор коробку с опилками и стружками! Всегда был настороже — даже у окна не садился! А тут благородство его заело! Расплылся перед мастером! Олух придурковатый! Лопух развесистый!
        Так ругал он себя, вышагивая по коридорам общежития в поисках богатых ребят из его группы. Удача больше не сопутствовала ему. Одни совсем отказывали, другие давали мелочь. Но Семен был упрям. Он стал просить денег даже у тех, кого и не знал вовсе. Попалась навстречу Оля Зыбкова. В «бытовке» он к ней не обратился, а теперь выпросил рубль.
        Сунув ему мятую бумажку, она побежала дальше — у нее были важные новости. Без стука влетела она в комнату номер семь и, присев к столу, бесцеремонно захлопнула сборник правил, лежавший перед Олегом.
        — Был?  — требовательно спросила она.  — Всех спросил?
        — Всех,  — неохотно соврал он.
        — Они тоже в фотокружок ходят?
        — Ну, ходят,  — поколебавшись, ответил Олег.
        — Вижу, что не понял ничего!  — изумилась Оля.  — Эх ты!.. Голова болит у тех, кто в фотокружке занимается! Дошло?.. И никакие они не симулянты и прогульщики!.. Идем!
        — Куда?  — Олег испугался, что она потащит его к тем самым мальчишкам, с которыми он должен был переговорить.  — Никуда я не пойду!
        — Ты что?  — Глаза у Оли стали огромными от удивления, готового немедленно перейти в негодование.  — Забыл про наше правило — «Сегодня узнал — сегодня же помог»?.. Или ты еще не все понял?.. Надо осмотреть фотолабораторию — там причина!.. Идем!
        Чертыхаясь про себя, Олег поплелся за ней.
        Фотолаборатория, где проявляли и печатали снимки, была оборудована, как и все кабинеты ПТУ, самым лучшим образом. Единственный ее недостаток — это, пожалуй, слишком низкий потолок. Когда строили училище, фотолаборатория не предусматривалась проектом — зачем строителям фотодело? Но любители нашлись, и для лаборатории пришлось отвести одно из подвальных помещений.
        — Душно здесь,  — определила Оля, осмотрев лабораторию.  — Потому, наверное, и голова болит.
        Олег не ответил, хотя он, пока шел сюда, почувствовал некоторую заинтересованность. Если Оля права и те мальчишки, у которых болела голова и с которыми Олег должен был побеседовать, тоже занимаются в фотокружке, то тут есть над чем подумать. Разузнать что-то, расследовать непонятное — кому из ребят не понравится такое занятие! И Олег очень внимательно присматривался ко всему, что находилось в лаборатории. Низкий потолок его не насторожил. Не такой уж он и низкий — рукой не дотянешься, а девчонки и мальчишки — не старички-астматики, чтобы воздуха им не хватало! Но Оля упорно говорила о потолке.
        — Конечно, он очень низкий!.. А здесь — химия, реакции всякие, газы…
        — Ничего страшного!  — возразил Олег, которому не хотелось, чтобы таинственная болезнь объяснилась так просто.  — Для газов тут вот что есть!
        Он указал на вентилятор, вмонтированный в стену под потолком и забранный металлической сеткой. Под ним на высоте плеча была желтая кнопка, и Олег нажал на нее. Набирая скорость, завертелись лопасти вентилятора. Вытяжное устройство заработало мягко, почти бесшумно.
        Если бы не настойчивость Оли, они ушли бы из лаборатории ни с чем, но у нее была прекрасная привычка — дотошно проверять все, что вызывает сомнение. Подвинув один из стульев к стене, она вскочила на него и поднесла руку к вентилятору.
        — Ну, конечно!.. Он же не работает!
        — Сама ты не работаешь!.. Не видишь, что он вертится?
        — А ты попробуй!
        Теперь Олег забрался на стул и поднес руку к металлической сетке. Воздух упруго давил на ладонь, отталкивая от сетки, словно вентилятор работал в обратную сторону.
        Прямо из фотолаборатории они пошли в комитет комсомола. Зои Владовой уже не было, но это не охладило Олю. В конце того же коридора была комната завхоза. Туда и направилась она, поторапливая плетущегося сзади Олега.
        — Мы к вам с жалобой!  — с порога объявила она, увидев за столом сияющую лысину завхоза.  — В фотолаборатории не работает вентиляция. И кто там занимается — у всех болит голова. Мы проверили!  — Она оглянулась на Олега.  — Верно?
        — Верно,  — подтвердил он и почувствовал, как противно засосало под ложечкой: вдруг проверят и узнают, что мальчишки, с которыми он должен был поговорить, не занимаются в фотокружке.
        Пожалел Олег, что поленился и не сходил к ним. Не было бы этого унизительного состояния, когда приходится врать и бояться, что ложь будет раскрыта.
        Завхоз лишь мельком взглянул на них и, вытащив какую-то папку, начал перебирать бумажки. Он был аккуратным человеком. Большое хозяйство училища вел умело и расчетливо — так, чтобы не получать нареканий или замечаний. Это позволяло, прикрываясь репутацией образцового хозяйственника, не забывать о собственной, не всегда законной выгоде.
        — Мы ждем!  — требовательно напомнила о себе Оля.
        — Немножко повежливей,  — скрипуче отозвался завхоз, не отрываясь от бумажек.  — И немножко терпения… Вот и нашел! Ознакомьтесь.
        Это был акт комиссии, в котором утверждалось, что помещение пригодно для любых фоторабот и что вентилятор обеспечивает свободный доступ свежего воздуха.
        — Чепуха!  — возмутилась Оля.  — Мы сами пробовали!
        — А как вы думаете, кому нужно верить — авторитетной комиссии или вам?
        Завхоз таким тоном произнес «вам», что всегда сдержанный, избегавший ссор Олег почувствовал раздражение. Не нравился ему этот лысый круглый человечек, который снисходительно посматривал на них и непонятным образом перекатывал на лбу жирные складки кожи. От этого движения казалось, что и по всей лысине пробегают маслянистые лоснящиеся валы.
        — Убедил?  — спросил он с той же обидной снисходительностью.
        — Ничуть!  — ответила Оля.  — Вы бумажкой отгородились, а мы…
        — Что? Что вы?  — прервал ее завхоз, всем своим видом подчеркивая их несостоятельность.
        — А вот что!  — рассердился Олег.  — Мы — к директору!  — На этот раз он сам поторопил Олю.  — Иди за мной!
        Раздосадованные и обиженные, они торопливо дошли до дверей директорского кабинета. Тут Оля приостановилась.
        — Подумаем, что говорить… Директор все-таки…
        — Нечего думать!  — возразил Олег.
        Когда затрагивалось его самолюбие, он становился решительным и смелым. Коротко постучав, он открыл дверь.
        Иннокентий Гаврилович молча выслушал их, привычно поигрывая бровями, и тотчас позвонил куда-то. Ему не ответили.
        — Ключи от лаборатории у вас?  — спросил он, положив трубку.
        — У меня,  — ответила Оля.
        Втроем они спустились в подвальный этаж и сразу же увидели завхоза.
        — Хорошо, что вы здесь,  — сказал директор.
        — А где же мне быть, Иннокентий Гаврилович!  — залебезил завхоз.
        Он был уже совсем не таким, каким только что видели его ребята. Исчезла пренебрежительная снисходительность, уступив место суетливой доброжелательности. На Олю и Олега он смотрел как на лучших друзей и помощников.
        — Они просигналили — и я побежал проверять! Как говорится: доверяй, но проверяй! Хотя у меня есть акт весьма авторитетной комиссии. Я прихватил его с собой…
        Иннокентий Гаврилович актом не заинтересовался.
        — Мы работаем не для комиссий!
        Завхоз первым вошел в фотолабораторию и, включив вентилятор, вскочил на стул, приставленный к стене еще Олей. Несколько секунд все смотрели на его короткие пальцы, которыми он перебирал у самой сетки, будто щупал струю воздуха.
        Убедиться в неисправности вентиляции было нетрудно.
        Любого другого завхоза мало огорчил бы этот незначительный факт, но ему требовалась не просто хорошая, а безупречная репутация. Он болезненно покряхтел, сожалея, что сам вынудил ребят обратиться к директору. Спустившись на пол, он потер виновато лысину.
        — Сигнал справедливый.  — Это он сказал Оле и Олегу, а директора заверил, прижав пухлые руки к груди: — Не сомневайтесь, Иннокентий Гаврилович, все будет исправлено! Я думаю, что засорилась вытяжная труба. Это бывает! Прочистим завтра же, а если успею, то и сегодня!  — Завхоз посмотрел на часы — было без четверти семь. Он засуетился еще больше.  — Вы позволите?.. У меня в семь деловая встреча!
        Иннокентий Гаврилович не задерживал его, а ребятам сказал неожиданно и доверительно:
        — Открыть вам мою мечту?.. Хочу, чтобы выпускники расставались с нашим училищем со слезами на глазах, а встречали их в строительных организациях с оркестром!.. И не только хочу, но и стараюсь, как умею… Помогайте мне! И всем скажите: мой кабинет открыт для них с утра до ночи. А когда закрыт — там, на дверях, мой домашний телефон…
        Возвращаясь из училища в общежитие, Олег с сожалением думал о потраченном времени, но испытывал и что-то похожее на внутреннее удовлетворение: «Утерли нос катышу лысому!.. А директор — ничего, хорош!»
        Вспоминая последние слова Иннокентия Гавриловича, он чувствовал стыд оттого, что не заслужил этих откровенных доверительных слов, и одновременно — приятную теплоту от искренней задушевности, с которой они были сказаны.
        У входа в общежитие ему встретился грозно насупленный Семен.
        — Разбогател, а выглядишь — будто тебя ограбили!  — пошутил Олег.
        — Тебе бы так разбогатеть!  — не останавливаясь, пробурчал Семен. Олег посмотрел вслед и только сейчас спросил себя: зачем Семену столько денег? Не случилось ли что-нибудь? Не стоит ли догнать и расспросить его? Но Олег не пошел ни за Семеном, ни в свою комнату, а направился к тем мальчишкам, переговорить с которыми поручили ему в комитете комсомола. Он не знал, что повлияло на него и заставило, хоть и с опозданием, выполнить это поручение. Просто вдруг понял, что не будет ему покоя, пока он не побывает у них.
        А Семену было от чего хмуриться. Как он ни старался — собрал только 75 рублей. С ними он и шел к ограде, чтобы встретиться с Сороконогом. Он обязательно появится — в этом Семен не сомневался и заранее представлял, сколько ругани и угроз услышит от него, когда даст ему не сто обещанных рублей. Взять-то он их возьмет, но может потребовать завтра додать остальное. А где достать эти деньги? Семен уже опросил почти всех в училище.
        — Эй!  — окликнул его завхоз, стоявший в дверях кирпичного склада.  — Подойди-ка сюда!
        За оградой Сороконога еще не было, и Семен подошел.
        — Чего?
        — Да вот присматриваюсь к тебе,  — сказал завхоз, потерев пальцем за ухом.  — Вижу — деловой, ловкий хлопец. А мне помощник нужен. Заработать небось хочешь?
        Услышав про заработок, Семен подошел еще ближе.
        — А что нужно делать?
        — Сходить куда скажу. Снести что потребуется… У меня дел по горло! Будешь на подхвате… Работы немного — вечерком или утром до занятий… Справишься — деньгами не обижу.
        Возможность заработать какие-то деньги лишила Семена обычной его настороженности, и он приниженно, с просьбой в голосе проговорил:
        — Мне сейчас надо!.. А потом… потом — что хотите!
        — Могу дать авансик,  — согласился завхоз.  — Десять хватит? Двадцать?
        — Двадцать пять!
        Выдав деньги, завхоз покатился к училищу. Из окна своей комнаты он видел, как к ограде, прихрамывая, подошел парень, который на этом же месте днем разговаривал с Семеном.

        Первая находка

        Иннокентий Гаврилович всегда начинал свой рабочий день с обхода училища. В первую очередь он спустился в подвал. Дверь фотолаборатории была распахнута настежь. Завхоз стоял на стуле лицом к стене и, запрокинув голову, выжидательно смотрел на вентилятор. Откуда-то сверху по трубе донеслось:
        — Включай!
        Он нажал кнопку, прислушался и высыпал перед вентилятором горсть мелких кусочков бумаги. Все они прилипли к сетке, притянутые мощным потоком воздуха.
        Похвалив про себя исполнительного завхоза, Иннокентий Гаврилович пошел дальше и через полчаса вернулся в кабинет. Там его поджидал Никита Савельевич.
        — Помните, я вам говорил…  — поздоровавшись, сказал мастер.  — Взрыв назначен на сегодня. Если не возражаете — хочу увести своих питомцев.
        Директор уже привык к необычным предложениям Никиты Савельевича. В начале совместной работы Иннокентий Гаврилович хоть и давал на них согласие, но часто сомневался, будет ли польза от того, что предлагал старый мастер. Польза была, в этом давно все убедились. И теперь Иннокентий Гаврилович одобрительно относился к любой задумке Никиты Савельевича, какой бы странной ни выглядела она на первый взгляд. Вот и сегодня мастер хотел показать ребятам какой-то взрыв. Для этого приходилось нарушить расписание занятий. Да и училище готовит совсем не взрывников, а строителей. Но Иннокентий Гаврилович не возражал против такой экскурсии.
        — Можем опоздать к обеду,  — предупредил Никита Савельевич.  — Уж пусть в столовой не посетуют на нас.
        — Хорошо, я скажу им,  — согласился и на это Иннокентий Гаврилович.  — Но будьте там поосторожней! Взрыв шуток не любит. Поберегите слишком любопытных ребят…
        Ехали долго — до самого троллейбусного кольца. Все знали, что мастер везет их посмотреть на какой-то особый, строго направленный взрыв. Что будут взрывать — об этом мальчишки как-то и не задумались. Лишь бы взрыв был настоящий — это всегда интересно.
        Никита Савельевич всю дорогу молчал, задумчиво и почему-то печально смотрел на усыпанные осенними листьями окраинные улицы, по которым вез их троллейбус. Там, где он делал кольцо, был небольшой, отживший свой век заводик, а вокруг разрастался новый микрорайон. Дома еще не набрали полную высоту, и старая заводская труба возвышалась над раскрытыми коробками домов, доведенных до второго-третьего этажа.
        На эту трубу и указал ребятам Никита Савельевич.
        — Ее вот и… положат.  — Помолчав, он тихо, с затаенной горестью добавил, понимая, что его желание невыполнимо и даже нелепо: — А пусть бы стояла!.. Чем не памятник?
        Мальчишки переглянулись, вспомнив, что и на первой встрече мастер тоже говорил о трубах и с той же почтительностью.
        — Взрывы разные бывают,  — продолжал Никита Савельевич, поборов в себе с утра возникшее волнение.  — Взрыв — разбойник, взрыв — вредитель… Но человек дал ему и добрые профессии. Тут он будет подсобником. По кирпичику разобрать трубу — уйма уйдет времени. А взрыв — он в одну секунду положит ее на землю. И так положит — не то что строение какое, а ни один кустик не повредит!
        При всем своем любопытстве к взрывам ребята почувствовали, что в экскурсии, которую затеял мастер, это не самое главное. И Никита Савельевич по взглядам мальчишек догадался — ждут они еще каких-то объяснений. Это ему понравилось: чуткие, значит, ребята.
        — Хитрецы!  — улыбнулся он.  — Только не смейтесь над моей слабостью… У моряков заведено — с почетом провожать свой корабль, когда он срок отслужит и на вечный прикол или на слом отправляется… А эту трубу мой отец клал! Вот я и пришел… проводить ее… И вас привел… Зачем — спросите?.. А и сам толком не знаю. Словами тут не выразишь. Почувствуете сами — рад буду! Не почувствуете — не взыщите, что попусту притащил…
        Сентиментальность не в почете у мальчишек, и сравнение какой-то трубы с кораблем прозвучало для них неубедительно. Не будь взрыва, они посчитали бы поездку ненужной, а Никита Савельевич показался бы им смешным и жалким стариком. Только ради взрыва они терпеливо выслушали мастера и пошли за ним по разбитой тяжелыми машинами дороге.
        Прилегающая к заводу территория была оцеплена усиленным нарядом милиции. Все подходы перекрыты натянутыми веревками с красными флажками. Около них уже толпились строители, работавшие в этом микрорайоне, и просто случайные прохожие. Ребята тоже остановились около веревки, за которой важно выхаживал невозмутимый милиционер.
        К удивлению мальчишек, многие строители знали Никиту Савельевича. То один, то другой подходил к нему, чтобы пожать руку. Другие издали приветливо кивали ему головой.
        Усатый, широкоплечий и такой же, как и Никита Савельевич, пожилой мужчина в рабочем комбинезоне протолкнулся к нему и прогудел густым застуженным басом:
        — Пришел!
        — Пусть бы стояла!  — повторил Никита Савельевич уже слышанную ребятами фразу, которую они так до конца и не поняли.
        Мальчишки думали, что и этот, усатый человек не поймет ее, но он понял. Что-то изменилось в его лице.
        — Память была бы высокая,  — согласился он и тяжело вздохнул.  — Мой отец тоже неизвестно где лежит… Ни креста над ним, ни звездочки. Однополчане писали, что потонул раненый в Волге…
        Непривычно, странно было мальчишкам слышать этот короткий разговор. Странно потому, что о своих отцах вспоминали люди, которые и сами уже стали не только отцами, но и дедами. И еще оттого, что ребята очень смутно представляли то время, когда гибли, навсегда терялись чьи-то отцы и матери, а их дети даже не могли узнать, когда и где похоронены родители. Те годы воспринимались ребятами как нечто отдаленное, давным-давно перекочевавшее из жизни на страницы учебников истории, в фильмы и книги.
        Разговор двух пожилых людей как-то разом приблизил к ребятам далекое прошлое. То ли тон подействовал на них, то ли обстановка, предшествовавшая взрыву, обострила их чувства, но они, сами того не понимая, ощутили что-то похожее на сопереживание. И труба больше не была для них старой кирпичной громадой, готовой рассыпаться в прах. Предельно простая вроде бы мысль поразила их: ведь не сама труба выросла здесь и дотянулась до неба. Ее выложили по кирпичику. И уже нет тех людей, которые строили ее, а она стоит. Но стоит последние минуты. Рухнет — и, может быть, вместе с нею исчезнет всякое воспоминание о тех, кто метр за метром наращивал ее высоту.
        Заунывно завыла сирена, оповещая всех о том, что подготовка к взрыву окончена. Еще резал уши ее холодящий голос, а из-под трубы у самого ее основания почти беззвучно выбросилось небольшое облачко белесого дыма. Она не покачнулась, не зашаталась, а спокойно и гордо, не сгибаясь, во весь рост начала падать — сначала медленно, потом быстрее и быстрее — и всей своей многотонной тяжестью легла на землю, заставив ее вздрогнуть, как от испуга.
        Никита Савельевич сдернул с головы кепку. Невозмутимый милиционер начал деловито сматывать веревку с флажками. А мальчишки бросились вперед — туда, где лежала поверженная труба. Она упала точно в заданном направлении — вдоль неглубокой канавы с осенней водой — и не распалась на отдельные кирпичи, а раскололась на большие блоки, напоминавшие круглые звенья канализационных труб. Лишь самый ее верх, черный от многолетней копоти, обглоданный ветрами, дождями и морозами, рассыпался от удара.
        За ребятами к трубе подошли и взрослые из числа любопытных, наблюдавших за взрывом.
        — Красиво положили!  — оценил Петька Строгов.  — Как по линейке!
        Сзади затарахтел мотор, и из-за угла строившегося дома, разбрызгивая лужи, выехала на мотоцикле Зоя Владова.
        — Наша амазонка прикатила!  — пошутил Олег.
        В брюках, заправленных в сапожки, в распахнутой от встречного ветра курточке, раскрасневшаяся, подтянутая, Зоя и впрямь была сейчас похожа на амазонку, какой она рисуется в мальчишеском воображении. Это сходство не нарушали даже ни современный шлем, ни многосильный мотоцикл вместо коня.
        — Опоздала!  — огорченно воскликнула она, останавливаясь у самой трубы.  — А я так гнала!
        Зоя виновато взглянула на Никиту Савельевича, но внимание всех привлек ликующий возглас Бориса Барсукова:
        — Нашел!
        Он стоял у распавшегося верхнего обода трубы и возбужденно размахивал черными от сажи руками.
        — Я знал!.. Вот он, мой кладик!
        Не только мальчишки, но и все, кто слышал этот радостный крик, поспешили к Борису, а он наклонился над грудой прокопченного кирпича и, не жалея своего пальтишка, принялся тереть руками по большому обломку старой кладки. Там уже просматривалась цифра 1912, выложенная голубоватыми кусочками изразца. А из-под испачканного рукава, которым Борис елозил по многолетнему налету копоти, выглядывали какие-то буквы — тоже из голубых изразцовых плиток, вцементированных в углубление, специально вырубленное в кирпичах.
        Букв было всего две: «С» и «К».
        — Ба-тя!  — тепло и протяжно произнес Никита Савельевич.
        Он присел на корточки рядом с Борисом, широкой ладонью дочиста протер буквы и, когда они заблестели глазурью, сказал, как живому:
        — Здравствуй, батя!
        Все мальчишки — кто раньше, кто чуть позже, а кто только сейчас — догадались, что эти буквы — инициалы отца Никиты Савельевича. Расшифровывались они просто: Савелий Коняев.
        — И это все?  — послышалось из толпы мальчишек, представлявших клад не иначе, как слиток золота или по крайней мере серебра.
        — Смотрите лучше!  — крикнул кто-то.  — Недаром буквы!
        — Отколупнуть их — может, под ними!  — посоветовал другой.
        — Дураки!  — отозвался Борис.  — В буквах весь интерес, а под ними…
        — Под ними, ребятки, ничего нет,  — досказал за него Никита Савельевич и повторил: — Под ними нет, а вот за ними есть!.. Труд за ними стоит. Большой труд! И гордость за этот труд!.. Ну а буквы — это как личное клеймо, гарантия высокого качества. На дрянном изделии никто не расписывается… Труба эта прослужила людям семь десятков лет. В блокаду выстояла. От бомбежек и обстрелов не покосилась. Пережила своих строителей… Моего отца в сорок втором где-то на Пискаревке в общую могилу опустили. Никакой приметы не осталось… Потому и дорога мне труба эта и буковки… Хоть что-то!..
        — Вырубить их осторожненько!  — не то спросил, не то предложил Борис.  — На память.
        — Ничего вырубать не надо!  — запротестовала Зоя Владова.  — Весь блок заберем в музей училища. Отличный экспонат будет!.. Образец кладки начала века и частичка родословной нашего мастера!.. Подставочку сделаем, подсветочку дадим!
        — Слишком тяжел блочок… и сажи на нем много,  — возразил Никита Савельевич, но все видели, что он растроган и рад этому предложению.
        — Ничего!  — Зоя сдернула шлем, тряхнула головой, чтобы расправить волосы.  — А где наш комсорг?.. Олег! Распорядись-ка! Я подгоню мотоцикл — на нем отвезем.
        Напоминание о том, что он комсогрупорг, смутило Олега. В этой роли он еще никак не проявил себя, а сейчас даже не знал, что от него требуется, какие нужно делать распоряжения. Но Борис без всякой подсказки ухватился за ту часть обода, на которой голубели буквы, и позвал:
        — Давай, ребята! Взяли!
        Вежливо оттеснив Никиту Савельевича, мальчишки облепили большой обломок трубы, состоявший из доброго десятка спаянных воедино кирпичей, и, когда Зоя подкатила мотоцикл, взгромоздили на него эту тяжесть. Петька мигом раздобыл где-то длинный обрывок проволоки.
        — Испортите машину,  — по-прежнему растроганно и ворчливо приговаривал Никита Савельевич.  — Испачкаете… И милиция забрать может с таким грузом…
        Зоя только упрямо встряхивала копной волос и улыбалась, чувствуя, что вся эта затея и возня по душе старому мастеру.
        Петька надежно прикрепил проволокой кирпичный монолит и проверил, удобно ли будет сидеть водителю.
        — Обед вам оставят,  — сказала Зоя на прощанье, и мотоцикл плавно тронулся с места.
        — А как же там?  — вспомнил вдруг Никита Савельевич.  — Тяжесть-то какая!
        — Музей всему училищу нужен!  — оглянувшись, крикнула Зоя.  — Найдутся помощники!
        Мальчишки смотрели ей вслед, пока мотоцикл не завернул за угол строившегося дома. Всем было приятно, а почему — никто из них, пожалуй, не смог бы объяснить.
        — Спасибо вам, ребятки!  — поклонился им Никита Савельевич.  — Спасибо…  — Он хотел сказать, за что, но тоже не нашел точных слов и потому, помолчав, посмотрел на Бориса.  — Тебе особенно… легкая у тебя рука!.. Не знал я про эти буквы — про отцовские, хотя сам иногда ставил свои.
        Никита Савельевич сказал о своих инициалах только потому, что это пришлось к слову, и удивился, когда мальчишки засыпали его вопросами: где он поставил свои буквы, когда, из чего они сделаны? В тот день все напоминало мастеру о прошлом, и в памяти невольно возник дот, на котором он в первый раз и не очень удачно оставил свой след.
        В конце сорок первого года на окраине города спешно возводились оборонительные сооружения. Никита Савельевич был тогда бетонщиком и построил на этом участке несколько дотов — крепких железобетонных гнезд для пулеметчиков. На одном из них — самом большом и мощном — он и решил оставить память о себе. Вырезал из дерева буквы «Н» и «К» и прибил их к доске, которая пошла на опалубку строившегося дота. В опалубку залили бетон. Когда он затвердел, доски сняли, и Никита Савельевич увидел оттиснутые в бетоне буквы. Но они были перевернуты, как в зеркале. Прибивая буквы к доске, он по молодости не догадался заранее перевернуть их, тогда они отпечатались бы в нормальном виде.
        Об этом он и рассказал ребятам, а потом недолго отказывал им в просьбе — сегодня, сейчас же побывать у того дота. Не так притягивали мальчишек перевернутые инициалы старого мастера, как сам дот. В этих словах — долговременная огневая точка — слышались им отзвуки былых сражений. А многие и вообще не видели настоящего дота. Никита Савельевич уступил их просьбе еще и потому, что сам захотел побывать там. Несколько лет назад в День Победы он ездил туда и поэтому знал, что дот не разобран — оставлен как один из памятников военных лет.
        К тому доту группа ехала трамваем. Несмотря на явное различие, ребята из комнаты номер семь старались держаться вместе.
        — Рассиропился наш дед!  — сказал Семен, когда они вчетвером протиснулись в самый конец вагона.
        Раздражение незаметно накапливалось в нем с того момента, когда упомянули об отце Никиты Савельевича. Своего родного отца Семен не помнил, а отчима ненавидел. Любой одобрительный разговор о чьем-нибудь отце злил Семена. Ему становилось нестерпимо жалко себя. Мучительно жгла зависть к людям, у которых были хорошие отцы. Все свои беды Семен приписывал собственной безотцовщине.
        — Рассопливился над какими-то буквами!  — продолжал он.  — Нам повезло, что он отцовской могилы не знает, а то бы и туда нас приволок!
        К таким, вроде бы беспричинным, порывам злости ребята привыкли и старались не вступать в спор, который всегда еще больше разжигал Семена. Промолчали они и на этот раз, а он не унимался:
        — У моего отца на могиле не только буквы — вся фамилия намалевана… А мне-то что от этого? Ни жарко ни холодно!
        — Сравнил!  — не утерпел Петька.  — На могиле любому человеку фамилию пишут — хоть дураку, хоть гению. А ты сам, пока жив, оставь на чем-нибудь свои буквы!
        — Пожалуйста!  — зло усмехнулся Семен и, вытащив из кармана медную монету, начал выцарапывать на стене вагона свои инициалы.
        — Не порти!
        Олег ударил его по руке — монета покатилась под ноги стоявших у выхода людей.
        Не миновать бы крупной ссоры, если бы в это время чья-то детская ручонка не раздвинула людей. В образовавшийся просвет просунулась русая голова с косичками.
        — Дяденька! Вы улонили деньги!  — прокартавила девочка и протянула Семену монету.
        Он взял ее, окинул Олега недобрым взглядом и отвернулся от ребят. Понимал Семен, что не прав, но справиться со своим раздражением не мог.
        — Щенки!  — выругался он.  — Какой визг подняли: «Клад!.. Нашли клад!..» Тьфу на такой клад!
        — А по мне,  — сказал Борис,  — любая пуговица — клад, если очень старая.
        — Иди тогда помойки выгребать! На свалку топай!
        — И на свалке можно интересное найти,  — невозмутимо ответил Борис.  — Если покопаться.
        Семен рывком повернулся к нему, но Борис смотрел на него с такой обезоруживающей простотой, что больше пререкаться с ним не захотелось. Скучно насмехаться над человеком, на которого это ничуть не действует. И Семен замолчал, повторив напоследок:
        — Тьфу!..
        Дот Никиты Савельевича был заметен издали. Он стоял недалеко от шоссе. Как только мальчишки, следуя за мастерам, пересекли полосу кустарников, так сразу и увидели, его. Высвеченный неярким осенним солнцем, он приземистым кубом сидел на бугре, прикрывшись шапкой из увядших трав. Прищуренным глазом амбразуры он, как и сорок лет назад, внимательно наблюдал за близлежащим перекрестком двух дорог.
        — Ну вот он!  — Никита Савельевич ласково погладил ладонью по шершавой стене дота.  — Целехонек! Меня небось перестоит!.. А вот и моя мета!  — улыбнулся он, подходя к амбразуре.

        Над поперечной стальной балкой, из-под которой когда-то пулемет высматривал врага, отчетливо виднелись вдавленные в бетон зеркально перевернутые инициалы, о которых говорил мастер. Он провел пальцем по бороздам букв и на пару минут отключился — перенесся в грозный сорок первый год.
        А мальчишки, открыв толстую, как у сейфа, и почти не тронутую временем железную дверь, уже хозяйничали в доте. Глухо доносились оттуда их голоса. Внутрь забрались все, кроме Семена. Для него дот не был новостью. Он давно знал нехитрое оборудование таких сооружений. Два подобных дота стояли на пригорках в пяти километрах от его родного городка. Сороконог сумел их использовать по-своему, поэтому у Семена любой дот вызывал воспоминания, от которых он хотел бы избавиться навсегда.
        Забравшись на травяную шапку дота, где пригревало солнце и было сухо, он уселся поудобнее. Отсюда ему была видна голова Никиты Савельевича, который все еще стоял внизу у амбразуры и смотрел невидящими глазами куда-то вдаль.
        — Тра-та-та-та-та!  — пустил кто-то из дота залихватскую пулеметную очередь.
        Мастер вздрогнул, потом вздохнул, возвращаясь в сегодняшний день, и заметил Семена.
        — А ты чего здесь?.. Не любопытный?
        — Насмотрелся!  — пробурчал Семен.  — Невелика невидаль!
        — Конечно,  — согласился Никита Савельевич.  — Не пирамида египетская. Даже не труба… А мое сердце екнуло… Одна из первых моих строек…
        Он видел, что Семен не очень-то расположен слушать его. Но бывают минуты, когда невозможно не высказаться. И не столько для Семена, сколько для себя, Никита Савельевич тихо проговорил:
        — Лютые морозы в сорок первом были… За «мессерами» — хвост белесый в небе… Снаряды над головой в воздухе дыры высверливают. Душа в пятках от страха… А руки — руки работают!
        — 3-золотые р-рабочие р-руки!  — с наигранной восторженностью воскликнул Семен.
        Никита Савельевич оторопело уставился на него, и Семен не выдержал этого взгляда, опустив голову, он пробурчал:
        — Знаю, что вы скажете. Обязаны сказать!.. А вы по-честному можете? Как тогда — на первой беседе…
        — Что же ты хочешь услышать от меня?  — спросил Никита Савельевич.
        Он действительно в ту минуту не представлял, как и чем ответить Семену. И тот помог ему:
        — Про себя скажите… Всю жизнь простым работягой на стройке вкалывать — это…
        — Работягой не был!  — прервал его мастер.  — Был рабочим! И не вкалывал, а работал!
        — Ладно!  — Семен нервно дернул щекой.  — Рабочий… работал… И вы довольны такой жизнью?.. Если соврете…
        Он проглотил остальные слова, но на его лице появилась такая презрительная гримаса, что Никита Савельевич почувствовал: либо он сумеет сегодня завладеть душой парня, либо превратится для него в ничто.
        — Доволен — не то слово,  — сказал он.  — Счастлив — пожалуй, ближе… И это честно! Честней не умею!.. Если не поверишь, разрешаю не замечать меня. Смотри как на пустое место!
        Семен спрыгнул с дота, долго и пристально вглядывался в глаза Никиты Савельевича. Так долго, что мастер, чувствуя в парне какой-то перелом, спросил:
        — Ну как? Пусто? Или разглядел-таки правду?
        Но Семен еще ершился, хотя прежняя озлобленность понемногу утихала в нем.
        — А знаете, что про того солдата говорят, который в маршалы не метит?.. Плохой, говорят, солдат!
        — Возможно, он и плохой,  — улыбнулся Никита Савельевич.  — Но было бы еще хуже, если бы все солдаты маршалами стали!.. Представляешь маршалов без армии или министров без рабочих?
        Оба задумались. Мастер понимал, что в таком серьезном разговоре нельзя ограничиться шутливым преувеличением, и старался найти более убедительные доводы. А Семен видел за этой шуткой бесспорную истину, но она его не устраивала.
        — Не знаю!  — с сомнением качнул он головой.  — Есть еще один похожий чудак в нашей группе… Тоже простым работя… Ну, этим — строительным рабочим хочет быть.
        — Один?
        — Один!
        — Проверим?  — предложил мастер, взглянув на ребят, которые уже начали выходить из дота.  — Анкету проведем. Не возражаешь?
        — Соврут!
        — Ты же не врешь?
        — Все врут!  — Семен отвернулся, пряча глаза, и уточнил: — Что-нибудь да прячут… Темнят!
        — И ты?
        — Я все сказал!  — грубо ответил Семен.  — Хотели их проверить — вот и проверяйте!
        Никита Савельевич подозвал ребят и, когда они столпились около амбразуры, спросил:
        — Хотите быть судьями?.. Спор тут у нас с Семеном вышел. Без вас не решить, кто прав.
        Мальчишки знали характер Семена и не ошиблись, предполагая, что он опять «загнул» вопросик, на который не так-то просто ответить.
        — Только честно!  — предупредил Никита Савельевич.  — Что думаете, то и выкладывайте без всякой утайки и лишней скромности.
        Он выждал какое-то время, чтобы подчеркнуть важность предстоящего разговора, а потом объяснил:
        — Семен уверен, что почти все из вас мечтают стать не простыми рабочими, а руководителями: прорабами, начальниками строек, трестов, даже министрами. Кому это не удастся, тот всю жизнь будет недоволен собой и своей работой.  — Мастер взглянул на Семена.  — Я правильно пересказал твои мысли?
        — Почти!  — подтвердил тот.
        — Проголосуем?  — улыбнулся Никита Савельевич.  — Кто мечтает о другом — о том, чтобы руководить только своей головой и двумя своими руками, пусть поднимет эти самые руки!
        Старый мастер не рассчитывал на полное единогласие, но надеялся, что добрая половина мальчишек обязательно поддержит его. А получилось совсем не так. Первым без раздумья поднял руку Петька Строгов, за ним — еще два паренька. Неуверенно шевельнул рукой и Борис Барсуков, но тут же поставил условие:
        — Если работа по нутру.
        Напрасно Никита Савельевич выжидательно посматривал то направо, то налево — других рук не было. Мальчишки старались не встречаться с ним взглядом, но даже из сочувствия к нему, голосовать «за» не хотели.
        — Спасибо за честность,  — невесело сказал мастер.  — Рассудили — Семен оказался прав… Но не думайте, что я сейчас же примусь переубеждать вас. Ничего у меня сегодня не получится!.. Дайте время… А пока я вынужден огорчить вас: далеко не все станут руководителями. Но зато могу и обрадовать: среди тех, кто будет простым рабочим, довольных своей жизнью и по-настоящему счастливых окажется больше! Поверьте мне на слово, а потом и сами убедитесь.
        Победа над мастером настроила Семена миролюбиво, и он заговорил, стараясь ни одним словом не обидеть его:
        — Мы бы вам поверили, Никита Савельевич! Только каждый свое поет! И голоса совсем разные. Разнобой получается!.. Двояка в школе схватишь — что тебе скажут?.. «Смотри,  — стращают,  — после восьмого класса в пэтэу выгоним!»… В рабочие — как в наказание!
        Для Никиты Савельевича это была не новость. Хмурясь, выслушал он и других мальчишек, охотно поддержавших Семена.
        — У нас хитрее делали!  — сказал один из них.  — Когда весь класс в сборе, директор и учителя хором пэтэу расхваливали, а с отличниками отдельно разговаривали — и не про училище, а про институт.
        — Индивидуальный подходец!  — ухмыльнулся Семен.
        — А как, по-вашему, нужно?  — неожиданно вмешался Олег.
        С ним все чаще стало так случаться: не собираясь вступать в разговор, он вдруг помимо своей воли начинал говорить.
        — Хороших учеников — в пэтэу, а плохих — в институты?.. Так надо, по-вашему?
        И замолчали ребята. Даже Семен.
        — Тогда давайте закроем все вузы!  — закончил Олег.
        — Разрешите все-таки сохранить вузы!  — шутливо попросил Никита Савельевич.  — Среднее образование уже сейчас необходимо хорошему рабочему, а придет время, когда без вузовской подготовки к самостоятельной работе никого допускать не будут. Не справится он с делом.
        Говоря это, мастер с тревогой думал о застаревших просчетах и промахах в воспитании многих ребят. Ему не хотелось при них упрекать родителей и учителей за перекос в настроении тех, кого они вырастили. Но и замять этот разговор он не имел права, не мог оставить мальчишек с их обидами на несправедливость, хотя она была лишь мнимой и существовала в их сознании только из-за неумелого, неумного подхода к ним со стороны взрослых.
        — Хочу провести еще одно голосование,  — с хитрецой произнес мастер.  — Хочу узнать, кто желал бы сегодня вернуться в свою школу и там окончить десятилетку?
        Такой вопрос ребята себе не задавали. Не было у них готового ответа. Никита Савельевич не торопил мальчишек и терпеливо наблюдал за их сосредоточенно-задумчивыми лицами.
        В полном молчании прошла и минута, и другая…
        — Нет желающих?  — спросил мастер.
        Никто не откликнулся.
        — Тогда разрешите узнать,  — тепло улыбнулся Никита Савельевич,  — чем же вы недовольны и на что жалуетесь?
        На лицах всех мальчишек отразилось в ту минуту внутреннее замешательство. Им совсем неплохо жилось в училище. Никто не сожалел, что попал в это ПТУ. Ни один не помышлял о возвращении в школу. И жаловаться было не на что и не на кого. Так о чем же они только что спорили, что хотели доказать своему мастеру?
        Семен недоуменно хмыкнул и надвинул кепку на самые глаза. Кто-то хихикнул несмело. За ним тоже робко засмеялись еще двое. И вдруг вся группа разразилась дружным хохотом.
        — Хитрый же вы до невозможности!  — сквозь смех проговорил Семен.
        — Я не хитрый — я старый,  — возразил Никита Савельевич.  — Повидал многое… Поэтов видел, прославившихся на весь мир… Космонавтов, летавших аж к звездам… Геологов, которые лопатами алмазы разгребали… Дипломатов, всю землю, весь свет объехавших… Конструкторов всяких рангов с персональными машинами и даже самолетами… Это они в детстве все такими были… А стали не все. Многих жизнь к другому делу приспособила. Ну и показалось им, что все пропало! Не будет им счастья никогда!.. А потом они над собой смеялись — поняли, что хорошо только тому, кто и сам видит, и всем показывает, что его работу никто другой лучше не выполнит. Счастлив тот, кто в любом своем деле богом становится! Тогда и жить радостно. В груди — колокола праздничные, да и на груди,  — мастер провел рукой по пиджаку, будто огладил ордена и медали,  — звон малиновый!
        — Не слышу!  — хотел сострить Семен, не видя на пиджаке ни единой награды, но прикусил язык — решил не обижать Никиту Савельевича.

        Будни

        Не знал Никита Савельевич, осталось ли что-нибудь в сердцах у мальчишек после той поездки. Лично собой он был недоволен. Думалось ему, что и вел он себя не лучшим образом, и разговаривал с ребятами не так и не о том. «А как нужно?  — спрашивал он себя.  — Об этом и по радио, и по телевизору толкуют. Ученые выступают. Лучше них, конечно же, не скажешь!.. Вот и не лезь с такими лекциями!  — сердился он на себя.  — Сам же проповедовал: беритесь только за то, что никто другой лучше сделать не сумеет!»
        Беспокойная была у него ночь, а утром решил он в разговоры общего характера вступать пореже. В таких беседах он хоть и распахивал себя перед ребятами, а их чувствовал лишь поверхностно. Да и то не всех. Нравилась мастеру целенаправленность Петра Строгова. Зато Олег Самоцветов оставался для него полной загадкой. Не совсем понимал Никита Савельевич Бориса Барсукова и Семена Заботина. Хотя последний меньше других тревожил его. Ершистый, злой, невыдержанный, но и откровенный. Мысли свои не прячет — высказывает их, не боясь показаться смешным или неправым. С наивным пренебрежением относится к «работягам», а руки-то у самого рабочие, хваткие, умелые. В этом мастер успел убедиться на первых же практических занятиях.
        На другой день Никита Савельевич встретил Семена у выхода из столовой.
        — В кино пойдешь?
        — К-куда?  — недоверчиво переспросил Семен.
        — В кино. Покажу тебе, как ты говоришь, «работяг» завтрашнего дня. Посмотришь, как они «вкалывают».
        — Запомнили!  — усмехнулся Семен.  — Это какого завтрашнего — который и через сто лет не наступит?
        — Того, в котором тебе работать,  — ответил мастер.
        В небольшом зале для просмотра учебных фильмов Никита Савельевич сел за пульт, усадил рядом Семена и нажал кнопку. На окна опустились темные шторы, а на экране появилась просторная площадь, уставленная большими разновеликими блоками, похожими на отдельные домики без крыш, но с дверьми и двумя-тремя окнами. Эти домики располагались правильными рядами вдоль рельсов, по которым неторопливо передвигался подъемный кран с мощным захватом на конце длинной стрелы.
        — Это склад готовых секций,  — пояснил Никита Савельевич,  — Будем строить многоквартирный дом.
        Кран склонил шею над одной из трехоконных секций, мягко взял ее в захват, поднял и подъехал вместе с ней к бассейну с какой-то жидкой массой.
        — Особый клеевой раствор,  — сказал мастер,  — Берет намертво.
        Окунув нижнюю и боковые стороны секции в раствор, кран покатился по рельсам в дальний угол огороженной площади, и Семен увидел там большой недостроенный дом. Первый этаж был уже совсем готов. На втором не хватало той самой квартиры, которую нес кран. Он навис над этим местом и точно опустил секцию в пустовавшее гнездо, а потом поехал обратно.
        — Третий этаж начнет теперь возводить,  — продолжал комментировать Никита Савельевич.  — Будем смотреть? Или надоело?
        Не получив ответа, он потянулся к кнопке, чтобы остановить киноленту, но Семен придержал его руку:
        — Пусть.
        Он смотрел на экран и никак не мог понять, что больше всего поражает в этой картине. Наконец он сообразил, в чем дело. На кране не было кабины для крановщика. И вообще на всей этой большой огороженной площади — на складе и у строившегося дома — он не увидел ни одного рабочего.
        — А где же,  — спросил он,  — эти…
        — Работяги!  — подсказал Никита Савельевич.  — Сейчас покажу твоих работяг. Смотри внимательно.
        Кран в это время проезжал мимо высокой башенки с застекленным колпаком наверху. Прозрачные стены позволяли видеть, что внутри все помещение забито какими-то приборами, телеэкранами, распределительными щитами, а у подковообразного стола сидели две женщины и трое мужчин в белых халатах.
        — Вот они,  — услышал Семен,  — Операторы. Всего пять на всю эту стройку.
        Мужчины и женщины сидели за столом напряженно и неподвижно. Пока башенка с колпаком находилась на экране, никто из них даже не шелохнулся.
        — Им тоже не позавидуешь!  — проговорил Семен.  — Руки-ноги затекут! Они небось и кирпичики покидали бы с удовольствием после такой работы.
        Никита Савельевич весело засмеялся.
        — На тебя не угодишь!  — Он снова потянулся к кнопке,  — Хватит, пожалуй.
        Когда шторы ушли вверх и дневной свет хлынул в зал, мастер спросил:
        — Поработал бы на такой стройке?.. Только не бойся за свои руки-ноги. Операторам и халаты снимать приходится, и рукава засучивать. Техника ведь уход любит.
        — Показуха!  — помолчав, изрек Семен.  — В кино все можно… И стройка эта — одна какая-нибудь на всю страну! Да и где она?
        — Под боком,  — загадочно ответил Никита Савельевич.
        Комната, в которую он привел Семена, напоминала бильярдную с непомерно большим столом. Семен взглянул на него и чуть не выругался, увидев игрушечную башенку с прозрачным колпаком и сидевших под ним кукол-операторов. Здесь же, на столе, стоял и чудо-кран, оказавшийся всего-навсего ребячьей поделкой, лежали в беспорядке двух- и трехквартирные секции размером чуть побольше детских кубиков.
        — Голову морочите!  — с обидой произнес Семен.
        Никита Савельевич ожидал от него такой реакции.
        — Не торопись обижаться!.. Дело-то не в размерах. Все новое с макета начинается.
        Он подошел к дальнему торцу стола, где был смонтирован пульт дистанционного управления краном, и повернул рычажок — на панели зажглись и замигали разноцветные лампочки. Мастер нажал на одну клавишу, на другую… Кран мягко покатился по рельсам, остановился у одного из кубиков, нагнул шею, взял его в захват и, повинуясь командам, подъехал к тому краю стола, где все еще стоял Семен. Раздвижная стрела вытянулась во всю длину, будто подавала ему кубик.
        — Подставь руку!  — попросил Никита Савельевич.
        Семен с опаской раскрыл и подставил ладонь. Кран осторожно опустил на нее кубик.
        — Ребята из прошлых выпусков сработали,  — пояснил Никита Савельевич,  — Они и фильм сняли, и это все смастерили.
        Он показал на полки и стенные шкафы, заставленные макетами лысых и покрытых лесом пригорков, извилистых голубых речушек — желобов с пологими и обрывистыми краями. Были тут многочисленные образцы и всех когда-либо построенных домов — от старых изб и хат до современных высотных зданий. На отдельной полке горбились мосты, надземные и подземные переходы…
        — На столе любую местность изобразить можно,  — продолжал Никита Савельевич, подметив у Семена искорку интереса.  — Изобразил — и строй хоть поселок, хоть город целый.
        Семен небрежным взглядом окинул полки и шкафы с макетами, а к подъемному крану пригляделся повнимательней.
        — Можно попробовать?
        — Попробуй,  — разрешил Никита Савельевич и объяснил назначение каждой из клавиш довольно сложного пульта.  — Запомнил?.. И не огорчайся, если сразу не получится. Навык нужен. По первому разу все промахиваются.
        Глаз у Семена оказался верным, а рука твердой. Он быстро освоился с клавиатурой и, направив кран в ближайший угол стола, попытался поднять захватом самый маленький макетик — красный трамвайный вагончик, затерявшийся на задворках двухэтажных домов-кубиков. Когда это ему удалось, он расплылся в такой по-детски широкой улыбке, какой никто еще в училище не видывал на его лице.
        «Неужели нащупал струнку?» — подумал Никита Савельевич, наблюдая за Семеном. А тот созорничал на радостях — взгромоздил вагончик на крышу какого-то дома и погнал подъемный кран к дальнему краю стола — к притулившейся у косогора деревянной рубленой избе. Стрела нависла над ней и вдруг замерла, потому что Семен снял руку с пульта и задумался. Макет был очень похож на тот небольшой домик, в котором родился Семен и где осталась его мать с отчимом.
        — Коротка стрелка!  — вздохнул он, и глаза у него затуманились.  — Дотянуться бы до дома, да сюда бы его вместе с мамкой!.. По дороге вытряхнул бы кой-кого в самое топкое болото! А кой-кому и голову бы отгрыз напрочь!
        Он жиманул на клавиши — захват на стреле крана несколько раз угрожающе распахнул свои челюсти, словно кусал невидимых врагов Семена.
        — Давно писем не было?  — спросил Никита Савельевич.
        Была минута, когда Семен чуть не признался, что сам виноват. Решив навсегда порвать со своими бывшими дружками, он даже матери сообщил адрес училища только после того, как Сороконог все-таки разыскал его. Ответа от нее пока не было.
        — Съездить бы домой!  — тоскливо прошептал Семен, но Никита Савельевич услышал.
        — Так съезди! Разрешаю!.. Придет воскресенье — и поезжай.
        — Как у вас все просто!  — неожиданно обозлился Семен и, нервно подергав щекой, буркнул: — Простите.
        Этот странный разговор ничего нового не дал Никите Савельевичу. Он и раньше чувствовал, что у Семена неспокойно на душе. Сегодня это лишь подтвердилось. И еще понял мастер, что сейчас расспрашивать его без толку — не раскроется.
        — Пойдем,  — предложил он.
        — Остаться нельзя?
        Мастер протянул ему ключ от комнаты.
        — Запрешь потом… И не забудь отключить пульт.
        Спускаясь на первый этаж, Никита Савельевич продолжал раздумывать о странностях Семена. Мастер помнил, что в семье у парня неблагополучно. Только в этом ли вся беда? Нет ли еще чего-нибудь такого, что заставляет его наглухо замыкаться в себе? Не съездить ли к нему домой?
        Шум мотора отвлек Никиту Савельевича от этих трудноразрешимых вопросов. В послеобеденное время редко кто заглядывал в учебные мастерские, а шум доносился именно оттуда. Мастер открыл дверь и увидел в облаке рыжеватой пыли Бориса Барсукова и Олю Зыбкову. На верстаке стоял привезенный вчера кирпичный блок, и Борис старательно чистил его пескоструем. Оля придерживала тугой шланг. Оба они не услышали, как вошел мастер.
        Никита Савельевич поспешил отключить пескоструй.
        — Ваши глаза мне все-таки дороже,  — растроганно проговорил он,  — Нельзя без защитных очков.
        — Я думала, ничего у него не получится и очки не потребуются,  — сказала Оля.  — А у него получается. Даже удивительно!
        — Интересно ж,  — пробормотал Борис.
        Мощный вентилятор быстро всосал в себя остатки пыли. Блок празднично закраснел очищенными от многолетней копоти кирпичами. Голубых изразцовых плиток не было видно. Борис заботливо закрыл их фанерой, чтобы не повредить струей песка.
        Смотрел Никита Савельевич на обновленный блок, каждый кирпичик которого побывал в руках его отца, и чувствовал, как повлажнело в глазах.
        — Уже и не знаю, как и чем отблагодарить…
        — Закончу — в нашем музее выставим,  — смущаясь, утробно выдавил из себя Борис.  — Люблю возиться со старьем.
        — Верно! Любит!  — подхватила Оля, опасаясь, как бы не оскорбило Никиту Савельевича неуважительное словцо — «старье».  — И откуда только ловкость у него берется?.. Я раньше боялась: если он дом будет строить — с крыши свалится, а если его на кран посадить — стрелой за стену заденет.
        — Ты уж скажешь,  — неуверенно запротестовал Борис.  — Не бойся.
        — А я боялась!  — повторила Оля, и было видно, что ей приятно проявлять заботу о нем; — Я даже придумала, чтобы у нас кружок организовали — ловкость развивать. И Зоя меня поддержала! Мы и у Иннокентия Гавриловича уже были!.. А теперь я и не знаю, нужен ли такой кружок?
        — Нужен,  — сказал Никита Савельевич,  — Ты это хорошо придумала, да и меня, старого, надоумила.

        Мастер недаром похвалил Олю. Она действительно подсказала ему полезную мысль. Но эта подсказка заставила Никиту Савельевича неодобрительно подумать о себе. Девчушка-пигалица без всякого жизненного опыта, без знания людей сумела подметить, в чем слаб и в чем силен Борис. И она не только подметила, но и что-то предприняла конкретное — постаралась организовать кружок. А он, старый мастер, что сделал лично для Бориса? Наставнику и воспитателю следовало бы раньше других распознать под внешней неуклюжестью и безразличием глубокий интерес к тому, что сам Борис называл «старьем». Не скрыт ли в этом флегматичном парне талант реставратора? Не из любви же к отцу Никиты Савельевича и не из одного желания угодить своему мастеру возится он в свободное время с кирпичным блоком! Какая-то потребность руководит им.
        Здесь же, в мастерской, решил Никита Савельевич не откладывая поговорить с директором и организовать в училище факультативные занятия по реставрационным работам.
        Выдав Борису и Оле защитные очки, он ушел.
        Долго еще шумел пескоструй. Даже Семен успел за это время досыта потренироваться в управлении краном. Спустившись вниз, он слышал этот нудный зудящий звук, но прошел мимо мастерской. Настроение у него было приподнятое. На какое-то время забылись тревоги, постоянно преследовавшие его, и в будущем прорезалось маленькое светлое оконце. Не то чтобы он вдруг почувствовал тягу к профессии строителя, но с таким чудо-краном он все-таки попробовал бы возвести пару домиков этажей этак в двадцать.
        В вестибюле встретила его Ирина Георгиевна Эбер.
        — Сеня!
        Он остановился — высокий, чуть сутулый, с длинными руками. Учительница была ниже и, чтобы видеть его глаза, приподняла голову.
        — Вы разрешите называть вас Сеней?
        — Могли бы и не спрашивать!  — с готовностью ответил Семен, с первого урока испытывавший к Ирине Георгиевне необъяснимую симпатию.  — Хоть Сенькой… Вам все дозволено.
        — А Шерлоком Холмсом?  — улыбнулась она,  — Мы задумали поставить спектакль на английском языке, и я бы очень хотела видеть вас в роли знаменитого сыщика.
        Это предложение показалось Семену таким нелепо-забавным, что он захохотал бы на все училище, не будь перед ним Ирины Георгиевны. При ней он не мог позволить себе ни малейшей нетактичности.
        — Вы считаете — подойду?
        — А почему же нет?.. Острый взгляд, нешаблонные суждения, большая самостоятельность,  — перечислила Ирина Георгиевна достоинства Семена.  — Поработать над английским произношением — и получится вполне удачная копия Холмса.
        — Вы шутите?
        — Нисколько!.. Очень прошу вас не отказываться.
        И Семен согласился. Посмеиваясь, вышел он из училища и во дворе увидел завхоза, который поманил его пальцем. И эта встреча была для Семена приятной. Он не любил долгов. Если удастся выполнить для завхоза какую-нибудь большую работу, то можно будет рассчитаться с ребятами.
        — Давно жду, когда позовете,  — сказал Семен, подходя к нему. Побаиваясь, что завхоз подозвал его не для того, чтобы дать задание, а чтобы потребовать деньги назад, он торопливо заверил: — Я готов хоть сейчас! Что надо делать?
        — Вставать рано умеешь?  — спросил завхоз.  — Часов в пять… Я бы разбудил, но тревожить других не хочется.
        — Хоть в три!  — воскликнул Семен, радуясь, что сбываются его надежды.
        — Тогда жду тебя завтра в пять в подвале — на складе…
        В комнату к ребятам Семен вошел почти настоящим Шерлоком Холмсом. Трубка, скрученная из газетной бумаги, торчала у него во рту. Лицо было непроницаемым, а взгляд наоборот — проницательным. Руки глубоко засунуты в карманы, плечи монументально приподняты, подбородок выдвинут вперед.
        — Мой дорогой Уотсон!  — обратился он к воображаемому спутнику.  — Вы можете что-нибудь сказать про обитателей этой комнаты?
        Пораженные его видом и тоном, Петька и Олег переглянулись, а Семен невозмутимо продолжал:
        — Молчите, доктор Уотсон?.. Подскажу вам — принюхайтесь!.. Из пятисот известных мне сортов табака я свободно различаю запах пятисот семи и могу держать пари, что эти люди курили здесь не гаванские сигары и даже не «Беломорканал». Они ничего не курили!.. А теперь обратите внимание на пол. Без микроскопа вижу, что они не ходили и еще долго не будут ходить по лондонским улицам. Тут пыль с нашего двора.
        — Чего это с ним?  — спросил Петька у Олега.  — Пива выпил?.. Ларек рядом.
        — Нищие духом!  — гневно прогремел Семен.
        — Это уж совсем из другой оперы!  — засмеялся Олег.  — Говори, чего развеселился?»
        — Могу сказать!  — Отбросив газетную трубку, Семен присел к столу.  — Только тебе это ни к чему, а Петьке, может, сгодится.  — Он вынул ключ от комнаты с макетами и повертел им перед Петькиным носом.  — Ты еще строишь свои солнечные домишки?
        — Ну?  — выжидательно произнес Петька, готовый дать отпор, если Семен вздумает насмехаться.
        Но у Семена было слишком хорошее настроение, чтобы портить его другим.
        — В голове и на бумаге — это чепуха!  — категорически заявил он и снова повертел ключом.  — Идем, пока я его не сдал. Там как в натуре попробовать можно.
        И Семен рассказал про комнату с макетами и про стол с чудо-краном. Петьку уговаривать не пришлось. Оживленно переговариваясь, они ушли, оставив Олега с чувством какой-то неудовлетворенности. Так бывает, когда не хватает чего-то и никак не удается понять, чего именно.
        До прихода Семена Олег сочинял очередное письмо домой — сообщил, что получил родительское послание и первый перевод на двадцать пять рублей. И то и другое пришло в адрес университетского общежития, куда Олег наведывался изредка. Родители просили подробно описать житье-бытье «дорогого будущего докторанта» — так с намеком на ученые степени начал величать его отец. Но Олегу сегодня вралось плохо. А с приходом Семена дар сочинительства совсем покинул его.
        Олега обидело, что Семен пришел с новостью не к нему, а к Петьке. «Тебе это ни к чему!» — было сказано Олегу и больно задело его. Никакими макетами и кранами он не интересовался и все же почувствовал непонятную зависть.
        Знал Олег, что Борис с большой охотой возится с обломком старой трубы. А теперь и эти двое нашли что-то для них занимательное. И только ему приходится корпеть над письмом, в котором что ни слово, то ложь. С отвращением отпихнул он наполовину исписанный лист бумаги и с неприязнью взглянул на лежавший рядом сборник грамматических правил.
        Стук в дверь обрадовал Олега. Ему сейчас очень не хотелось оставаться наедине с недописанным письмом и этой надоевшей книжицей.
        — Да! Входите!  — тотчас отозвался он.
        Вошла Зоя Владова. И хотя Олег не мог ждать от нее ничего, кроме новых заданий, он все-таки был рад ее приходу.
        — Один?.. Вот и хорошо!.. Я к тебе по делу,  — Как всегда, Зоя впустую слов не тратила.  — За вентилятор тебе и Оле объявлена благодарность. С заданием вы справились отлично, и мы включили вас в группу «Срочной помощи».  — Она на секунду умолкла, ожидая ответных слов, но не дождалась.  — Тебя это не воодушевило?
        — А мне кто срочную помощь окажет?  — спросил Олег и сам услышал, что вопрос помимо его воли прозвучал как-то игриво.
        Зоя уловила это и невольно ответила в том же тоне:
        — А я на что?
        Приметив, как заалели ее щеки, Олег тоже смутился и не знал, как продолжить разговор.
        — Едва ли тебе потребуется чья-нибудь помощь!  — произнесла Зоя, сумев вернуть голосу прежнюю уверенную деловитость,  — Ты на целую голову выше своих однокурсников — и по учебе, и по развитию, и вообще… И это не только мое мнение!.. Сколько тебе лет?
        — Скоро восемнадцать,  — не подумав, ляпнул Олег и с опозданием ущипнул себя за ногу под столом.
        Сказав про свой возраст, он мог вызвать нежелательные вопросы, которых боялся и удачно избежал на приемной комиссии: где был два последних года, что делал, окончив восьмилетку? Но Зою сейчас меньше всего занимали подробности его биографии.
        — Восемнадцать?  — воскликнула она, будто услышала приятную новость.
        Казалось, будь он моложе — это огорчило бы ее.
        — Мне тоже… восемнадцать.  — Зоя собиралась добавить еще что-то — даже приоткрыла рот. Потом решительно мотнула головой, отбросив назад копну волос, и закончила с подчеркнутой официальностью: — Но это к делу не относится… У меня к тебе — одно замечание и одно предложение…
        Замечание было не одно. Зоя высказала недовольство Олегом как комсогрупоргом.
        — Ты должен быть душой своей группы!  — с нарочитой строгостью говорила она.  — Застрельщиком, выдумщиком, вожаком!.. От тебя ждут когда помощи, а когда и команды!.. А ты?.. Помнишь — около трубы?.. Стоял как неприкаянный! Ребята за тебя командовали: «Взяли!», «Понесли!»… Помнишь?.. Это мелочь, но и в другом тебя не видно и не слышно. В себя больше смотришь. А ты оглянись!.. Ведь умеешь, когда захочешь! С вентилятором оперативно сработал…
        Олег слушал ее и, хотя замечания никому не приносят удовольствия, не чувствовал, что эти слова затрагивают его самолюбие. Исподтишка, стараясь не встречаться с Зоей взглядом, он всматривался в нее и не мог не признаться себе, что все в ней нравится ему: и волнистые волосы, и карие глаза, и даже родинка у самого носа. Оттого, наверное, и не обижали его никакие замечания. И когда Зоя замолчала, он с огорчением подумал, что скоро она встанет и уйдет.
        — Постараюсь исправиться,  — неожиданно для себя сказал он.  — Только ты… Только вы…
        — Мы же одногодки!  — Зоя не выдержала официального тона и улыбнулась,  — Можешь на ты.
        — Только ты почаще… подправляй меня.
        — Учту!  — обещала Зоя,  — А теперь давай посоветуемся.
        Она не без основания считала, что не всякий, случись у него беда, бросится на поиски кого-нибудь из группы «Срочной помощи». Не лучше ли установить на каждом этаже общежития по ящику для тревожных сигналов? Написать легче, чем рассказать кому-то о своих невзгодах.
        И еще придумала Зоя — так оборудовать ящики, чтобы на них, как только будет брошена записка, зажигался красный глазок.
        — Это зачем?  — удивился Олег.
        — Чтобы все знали — кому-то плохо!  — пояснила Зоя.  — И чтоб записки не залеживались… Ключ от ящика на вашем этаже будет у тебя, а красный глазок обещали смонтировать старшекурсники.
        — Мне и учиться некогда будет!  — попробовал возразить Олег.  — Туда столько жалоб напихают!.. Одну вынешь, обернешься, а глазок опять уже горит!
        — Не думаю,  — сказала Зоя.  — А тебя попрошу сочинить объявление про эти ящики. Постарайся — теплое, задушевное. Обещай срочную по мощь и тайну записок гарантируй…
        На этом и закончился их разговор. Был он деловым. Ничего, кроме справедливых замечаний и новых заданий, Олег не услышал. Зоя ушла, но не ушло от него странное ощущение. Чудилось ему, что в этом разговоре заключалось и еще что-то — неуловимое и очень важное.

        Два наряда

        Мотоцикл мчался по густому лесу, и Семен сам удивлялся, как удается ему на такой бешеной скорости выворачивать руль то влево, то вправо, чтобы не наскочить на деревья. Это было еще более невероятным потому, что на обеих его руках около локтей чудом висело по колесу от легковой машины. А сама машина осталась сзади, на просеке — там, где час назад из нее высадились неосторожные грибники.
        У Семена будто глаз прорезался на затылке. Не оборачиваясь, видел он третьим глазом ту бежевую «Волгу», которую «разули» его дружки — сняли два передних колеса, предварительно подсунув под машину обрубок толстого бревна.
        Мотоцикл несся по лесу, а Семен с ужасом видел третьим глазом, что ничуть, ни на метр не удаляется от бежевой «Волги». Ему нужно было поскорее уехать подальше от опасного места, и он никак не мог сделать это, хотя стволы сосен и берез так и мелькали перед мотоциклом. Впереди уже проглядывала через кусты боковина дота, в котором Сороконог ждал очередной добычи. Но третий глаз фиксировал одно и то же — «разутая» бежевая «Волга» оставалась рядом.
        От страха, что ему никогда не удастся умчаться от проклятой машины, Семен отчаянно завопил и покрылся с ног до головы липкой противной испариной. Руки ослабли и под тяжестью висевших на них колес соскользнули с руля. Мотоцикл вильнул вправо и врезался в мягкую кочку с высоким, как дерево, кустом гоноболи. Семен упал на спину, и крупные матово-голубые ягоды градом забарабанили по лицу…
        Он проснулся и с трудом расцепил закинутые за голову затекший руки. Они ныли, словно только что освободились от груза ворованных колес. На щеках и на лбу еще не прошло ощущение дробных ударов ягод голубики. Семен провел по лицу ладонями — стер крупные капли холодного пота и наконец с полной ясностью осознал, что это был всего лишь сон.
        Но облегчение не приходило. Страх не исчезал, потому что почти все, пригрезившееся ему во сне, было когда-то в его жизни. Были и «разутые» машины, оставленные в лесу без присмотра азартными грибниками. Был и дот — штаб и склад Сороконога. Там временно хранились украденные колеса, пока не находился покупатель, готовый за бесценок взять явно ворованное. И мотоцикл был — тоже «уведенный» у беспечного грибника. Семен оказался самым любознательным и ловким из всех своих дружков. Без инструктора, по справочнику он разобрался в устройстве ИЖа и научился управлять им. А потом Сороконог за полцены продал кому-то этот мотоцикл.
        Семен застонал, вспомнив то время. Бешено задергалась щека, и градины холодного пота снова выступили на лице. Промакнув их подушкой, он затряс головой, отгоняя навязчивые воспоминания, и сел на кровати.
        За окном уже начинался робкий осенний рассвет. Часы показывали половину пятого. Стрелки, как напоминание о чем-то приятном, сняли с Семена напряженность. «Не проспал!» — подумал он и оделся, стараясь не шуметь и не разбудить ребят.
        В подвал он пришел без четверти пять, но завхоз был уже там.
        — Молодчага!  — поприветствовал он Семена.  — Похоже, что мы сработаемся… Силенка есть?  — Завхоз кивнул на пару длинных ящиков, связанных одной веревкой.  — Унесешь?.. Удобней всего — через плечо… Ну-ка, попробуй!
        Семен наклонился над ящиками и увидел сквозь щели черно-лаковые кафельные плитки. Подсунув плечо под веревку, он выпрямился. Ящики были довольно тяжелые, но легли удобно — один за спину, другой на грудь.
        — Куда нести?
        — Не торопись!  — Завхоз двусмысленно улыбнулся.  — Наряд на работу сейчас тебе выпишу.
        Он оторвал от рулона клочок оберточной бумаги и написал что-то на нем.
        — Пойдешь по этому адресу… Это рядом… Этаж третий — можешь на лифте… Отдашь плитки и получишь деньги. Сколько — тебя не касается. Там знают. Все принесешь мне.
        Возможно, кто-нибудь другой не сразу сообразил бы, что за поручение дает ему завхоз. Но у Семена нюх на таких людей был обостренный. Двусмысленная улыбочка уже насторожила его, а когда он услышал, в чем заключается «наряд на работу», то больше не сомневался, что перед ним жулик. В глазах у Семена зарябило и возникло смутное виденье той самой «Волги», от которой он безуспешно старался умчаться во сне. «Почему он ко мне сунулся?  — резанула обидная мысль.  — Прошлое у меня на морде отпечаталось, что ли?» Он скособочился и опустил правое плечо. Веревка соскользнула — ящики грохнулись на пол.
        — Разобьешь, дурила!  — крикнул завхоз.
        — Сам неси!  — чуть шевеля губами, процедил Семен.  — Не к тому стукнулся!
        — К тому-у-у!  — с деланной улыбкой произнес завхоз.
        — Еще раз стукнешься — ушибешься!
        У завхоза был выбор: либо разыграть невинность, пристыдить парня за то, что он посмел подумать что-то плохое, и, приказав вернуть деньги, забыть о нем. Либо припугнуть его и под страхом разоблачения заставить его подчиниться. Для мелких махинаций ему позарез нужен был помощник. Семен казался самым подходящим. Не хотелось терять его.
        — Ты паиньку из себя не корчи — не получится!  — многозначительно сказал завхоз, потирая лысину.  — Видел тебя с тем хлопоногим. И слышал… Я не судья, но думаю, что на десятку потянет. На двоих, конечно,  — по пять лет на брата.
        — Врешь!  — Семен яростно выкатил глаза.  — По пятерке на троих — с тобой вместе! Пятнадцать получится!
        Это была явная угроза на угрозу, и почувствовал завхоз, что парня на испуг не возьмешь, а себе неприятностей схлопочешь. Пришлось бить отбой. Сделав вид, что он не понял и не принял на себя угрозу, завхоз разорвал «наряд на работу» и спокойно сказал:
        — Если вас трое, то выйдет пятнадцать. Не спорю!.. Но я не судья, разбирайтесь сами… Иди досыпай. Не забудь вернуть деньги.
        — Если и не верну — заткнешься! Шуршать не захочешь!  — со злорадной ухмылкой ответил Семен.  — Но я отдам — подавись ими!..
        В пять часов Семен уже снова лежал в кровати, но спать больше не мог. Мешал не страх. Знал он, что завхоз не решится рассказать кому-нибудь о своих подозрениях. Да и что он расскажет? Ну, видел, как Семен встретился с одноногим парнем. Ну, слышал, что тот требовал от него денег. Что из этого?.. А у Семена факт — ящики с дефицитными черными плитками. Интересно, понесет ли он их сам? Вот бы сцапать с поличными! Разбудить ребят — и «застукать» по дороге!..
        Но не ему, Семену, ловить жуликов! Не с его прошлым! Шерлок Холмс сам замазан по уши!.. От этой мысли тяжко становилось и тоскливо. Вычеркнуть бы из памяти, выскрести бы из жизни всех, кто повлиял на него когда-то,  — и пьяницу отчима, и калеку Сороконога, и всю его «компаху»…
        Вспомнилась и мать — маленькая, как девчонка, добрая, ласковая, но безвольная, забитая и запуганная мужем. И что она нашла в нем — в забулдыге с лиловым носом и пудовыми кулаками?.. Семен жалел и ее, и себя. Но жалость к себе смешивалась со злостью на себя же. А когда он думал о матери, жалость была чистой и выжимала скупые, скрытые от всех слезы.
        Часов в семь зашевелился на кровати, зевнул и, выпростав руки из-под одеяла, сладко потянулся Петька Строгов. Он всегда просыпался раньше всех и удивился, заметив, что Семен уже не спит.
        — Что это с тобой? Вчерашний кран приснился?.. Подъехал — и цап тебя клешней за нос!
        — Хуже!  — отозвался Семен.
        — А здорово мы вчера с тобой поработали!  — вспомнил Петька, натягивая брюки.  — Эти блоки хоть и одинаковые, а дома из них можно сложить совсем разные, непохожие, любой формы… Цветком бы попробовать! А вместо фундамента — подвижная платформа, как сцена в театре. И чтобы она за солнцем поворачивалась, вроде подсолнечника.
        — Развалится,  — пробурчал Борис Барсуков, разбуженный их голосами.
        — Что развалится?
        — Цветок твой… Раствор не тот пошел — на воде. Раньше его — на молоке. И яйца клали. Потому и крепость была… Когда трубу чистил — ни один кирпич не отвалился. Вот это раствор.
        — Теперь в него морских медуз добавляют,  — сообщил Петька вычитанную где-то новость.  — Схватывает получше молока с яйцами!
        — Чепуха!  — веско сказал Семен.  — Мне Конь рассказывал — железный клей скоро изобретут. Берет намертво. И не по кирпичику — целыми секциями лепить будут.
        Олег тоже проснулся и, прислушиваясь к разговору ребят, вновь ощутил зависть. Они болтают что-то о чудесном клее, о старой трубе, о домах-подсолнечниках. Все это, может быть, и чепуха, но важно другое — им интересно! А ему?.. Неприкаянным назвала его Зоя. Так оно, пожалуй, и есть. И Олегу нестерпимо захотелось хоть как-то вмешаться в их разговор, чтобы развеять горькое чувство отстраненности.
        — У кого этот железный клей? Дайте мне!  — с шутки начал он.  — Надо объявление приклеить!
        Он достал из тумбочки рулон бумаги и развернул его так, чтобы ребята могли прочесть текст, который он сочинил вчера после ухода Зои. Там было написано: «Этот ящик — твой тайный и надежный друг. Если тебе плохо — опусти сюда записку. Друг поможет тебе немедленно и дает слово, что никто не узнает, какая случилась у тебя беда».
        Ребята по-разному отнеслись к надписи. Борис вообще не понял, что это и зачем, и промолчал, приняв все за неудачный розыгрыш. Петька озадаченно хмыкнул и посмотрел на тумбочку Олега.
        — Опускать туда?.. А друг — это ты?.. Почему же тайный?
        — Твоя амазонка придумала?  — догадался Семен и очень внимательно перечитал текст.
        — Кто и что — секрет!  — ответил Олег.  — А ящик скоро увидите. Все его увидят!
        — Детская игра!  — пренебрежительно заметил Петька.  — Никому…
        — Подожди!  — перебил его Семен.  — Кто и как помогать будет?
        — Кто именно — секрет!  — повторил Олег.  — А как — могу сказать: во-первых, очень быстро, в тот же день. Во-вторых, тайно, чтобы не болтали по всему училищу.
        Даже самому себе Семен не сумел бы объяснить, почему так затронула его эта надпись. Он воспринимал ее как неожиданный и еще не до конца понятый намек на что-то хорошее. Одно не нравилось ему: Олег участвовал в этой затее, а в его помощь Семен не верил. Он так и сказал:
        — Какая от тебя помощь!
        — Это еще почему?  — обиделся Олег.
        — В себе разберись, а потом уж в чужое нутро заглядывай. Оно, может, посложнее твоего устроено — не поймешь, что к чему!
        — Очень мне нужно в себя заглядывать!  — еще больше обиделся Олег.  — Чего я там не видел!
        — Не колыхайся!  — примирительно и как-то устало произнес Семен.  — Я просто так… Жаловаться никому не собираюсь… Сам взял — сам и съел!
        Петька и Борис уловили в этих словах затаенную боль, но у них не было привычки приставать к кому-нибудь с расспросами, тем более — к Семену, совсем не расположенному к откровенности. А Олег ничего не почувствовал, кроме собственной обиды. Молча скатал он в рулон объявление, которое не только не помогло избавиться от тягостного ощущения постылой непричастности, но даже усилило его.
        День был испорчен с самого утра.
        На уроке английского языка Олег несвязно, с ошибками пересказывал информацию из «Москоу Ньюс» о международном турнире по боксу. Раньше Ирине Георгиевне не приходилось прерывать Олега, а сегодня она была вынуждена останавливать, поправлять его, вставлять пропущенные им артикли. В конце она заметила с мягким юмором:
        — Неплохо, но… доктор Уотсон мог бы рассказать чуть получше.
        Олег покраснел, вспомнив, что ему в спектакле поручена роль друга Шерлока Холмса, а Ирина Георгиевна продолжала:
        — Боюсь, как бы знаменитый сыщик не догадался, что ты не англичанин. Холмс такой ведь проницательный!
        Польщенный, Семен пристукнул кулаком по столу.
        — Уж я ему, Ирина Георгиевна, спуску не дам! Он у меня забудет, как глотать артикли!
        Вся группа дружно захохотала. Ребята смеялись потому, что знали, насколько Олег сильнее Семена в английском языке. Но Олегу казалось, что смеются над ним. Настроение у него стало еще хуже, а на практических занятиях, которые в конце учебного дня проводил Никита Савельевич, обида на всех и неудовлетворенность собой дошли до предела.
        В этой учебной мастерской ребята проходили практику по облицовке стен кафельными плитками. В центре просторного помещения был устроен растворный узел. Здесь стояли мешки с цементом и песком. Высились стопки плиток и цинковых тазиков. В ящиках лежали инструменты, необходимые для облицовочных работ. Сюда же были подведены и водопроводные трубы с медными кранами на концах.
        Вдоль стен мастерской располагались узкие одинаковые кабинки, отделенные друг от друга бетонными перегородками.
        Получив плитки и подготовив под руководством мастера раствор в тазике, ребята расходились по кабинкам. Задача была для новичков сложная — под присмотром мастера облицевать плитками одну из бетонных стенок. Потом плитки и раствор соскребались с бетонной стены, чтобы следующая группа могла повторить все операции сначала.
        Так было всегда, так было бы и в группе Никиты Савельевича, если бы не забастовал снова Петька Строгов.
        Пока Никита Савельевич рассказывал о марках цемента, пока растолковывал, какой песок лучше — крупнозернистый или мелкий — и в какой пропорции нужно смешивать его с цементом, чтобы получить хороший раствор, Петька слушал внимательно. Дома ему приходилось готовить раствор, но уточнить свои знания не мешало. Краткие сведения о сортах, форме и расцветке кафельных плиток он тоже выслушал с интересом и спросил, можно ли второй раз использовать плитку, которая уже была в употреблении.
        Помнил Никита Савельевич, как взбунтовался Петька на первом занятии в столярной мастерской, и потому предполагал, что этот вопрос тоже задан неспроста. Прежде чем ответить на него, мастер подумал, какую работу можно предложить Петьке, если тот вновь заявит, что не будет «даром материал переводить».
        — Обычно плитки используются один раз,  — сказал Никита Савельевич.  — Исключения бывают, но редко — для особо ценных плиток.
        — Для черных?  — Семен, как ему думалось, по-шерлок-холмсовски повел бровью в сторону уложенных в стопки плиток, среди которых не было ни одной черной.  — Нам их не видать, как собственных ушей!
        — Черные — временный дефицит,  — ответил Никита Савельевич, который, как и все остальные, не мог разгадать странного пристрастия Семена к черным плиткам.  — Я имел в виду старинные фигурные изразцы.
        — Выходит, эти,  — теперь уже Петька указал на стопки белых плиток,  — после нашей учебы пойдут на свалку?
        Довольный тем, что предвидел Петькины намерения, Никита Савельевич спросил в свою очередь:
        — А как же в школе? Даже в вузе?.. Сколько там бумаги портят — ужас!.. Тетради, блокноты… Чертят на бумаге, рисуют, записочки пописывают… И все это потом в корзину.
        Возражать было трудно, но Петька не сдавался, потому что считал себя правым.
        — Я не про школу — я про нас. От учебного труда тоже должна быть польза. Мы же не мартышки!
        Большинство ребят было согласно с ним, но вслух никто не высказывался. Мешал страх. Никто, кроме Петьки, не пробовал лепить к стенке кафельные плитки. Поддержать его — значит требовать настоящей работы. А справятся ли они? И ребята выжидательно помалкивали. Они тоже помнили, чем закончился разговор Петьки с Никитой Савельевичем в столярной мастерской, и были уверены, что и на этот раз мастер даст ему персональное задание и, возможно, разрешит взять помощников. Тогда, в «столярке», добровольцев не было, и Петька сам выбрал Бориса Барсукова, а теперь многие пошли бы в помощники, потому что настоящая работа все-таки интересней учебного труда. А главное, Петьку, без всякого с его стороны старания, мальчишки с того дня начали считать знатоком чуть ли не любого ремесла. С таким можно без боязни браться даже за незнакомое дело. Уж он-то не растеряется.
        Все произошло так, как и предполагали ребята.
        — Хорошо,  — сказал Никита Савельевич.  — Мартышкин труд мне тоже не по душе… Хотел поручить большую работу второкурсникам, но придется уступить твоей бригаде.
        — Моей бригаде?  — широко улыбнулся Петька.  — Это звучит!
        — Бери четырех помощников,  — разрешил мастер.  — Выбирай сам. Целиком за них отвечаешь. Спрошу строго — как с подлинного бригадира!
        — А наряд будет?
        — Выпишу, если хочешь.
        — Только чтоб все было указано — и объем работ, и расценки!  — потребовал Петька.  — Денег мы не попросим, но знать хочется, сколько бы мы заработали на самом деле.
        Никита Савельевич согласился и с этим, а Петька повернулся к ребятам. Когда его взгляд, не останавливаясь, безразлично скользнул по лицу Олега, тот даже побледнел, поняв, что Петька не собирается брать его в бригаду. Еще совсем недавно это ничуть не затронуло бы его. Но сегодня мимолетный Петькин взгляд, скользнувший как по пустому месту, резанул Олега по нервам. Опять он был никому не нужен! Чужаком почувствовал он себя и в группе, и во всем училище. «Убегу! Сегодня же убегу!  — зло и тоскливо подумал Олег.  — Приеду домой — покаюсь!.. Не выгонят же на улицу!»
        А Петька уже отобрал из группы двух пареньков, потом назвал Семена, посмотрел на Бориса, подумал, но ничего не сказал и снова оглядел ребят. Изучающе смотрел на мальчишек и Никита Савельевич, и только он заметил, что Олегу вдруг стало не по себе. Чутье и опыт подсказали старому мастеру, что этот парень, которого он еще не распознал до конца, глубоко обижен. И причина одна — его не хотят брать в бригаду.
        — Работать придется в отрыве от всей группы,  — сказал Никита Савельевич, придумав, как поддержать Олега.  — Но я буду совершенно за вас спокоен, если вместе с бригадиром с вами пойдет и комсорг.
        Занятый своими переживаниями, Олег хоть и слышал мастера, но не сразу принял его слова на свой счет.
        — Олег! Хочешь с нами?  — спросил Петька, втайне надеясь, что тот откажется.
        — Хочу!  — вздрогнув, ответил Олег.
        — Только учти!  — предупредил Петька.  — Рукава засучить…
        — Я не безрукий!  — не дослушал его Олег…
        Разрешив ребятам, не попавшим в Петькину бригаду, готовить раствор, Никита Савельевич принялся составлять необычный для училища документ. Присев к столу и вынув блокнот, он написал на листке: «Наряд», а чуть пониже — «бригаде П. Строгова».
        — Первый мой наряд!  — улыбнулся Петька.
        — У меня — второй!  — сказал Семен и криво усмехнулся, дернув щекой.
        «Объект…» — продолжал писать Никита Савельевич.
        — Душевая!  — подсказал Петька, заставив Никиту Савельевича удивленно приподнять голову.
        — Верно! Душевая!.. Глаз у тебя хозяйский!
        — Это и слепой бы увидел! Там же пузырь в полстены. Плитки отстали и выпятились, как живот после обеда.
        — А почему?.. Объяснить сумеешь?
        — Облицовщик пьян был!  — нахмурился Петька.  — Или работал левой ногой… Я б ему и эту ногу выдернул и не заплатил бы ни копейки!
        Все больше и больше нравился Петька Никите Савельевичу. Даже настойчивое напоминание о деньгах мастер принял без всякого неприязненного чувства и выставил в наряде государственные расценки по облицовочным работам.
        — Это при условии отличного качества.
        — Сто лет простоит!  — заверил его Петька и предупредил: — Душевую придется закрыть надолго!.. Мы, конечно, поднажать можем, чтоб к вечеру управиться… если надбавка будет за срочность.
        — Будет!  — пообещал Никита Савельевич.  — Всеобщая благодарность.
        — Пока годится!  — согласился Петька и, сунув наряд в карман, приступил к своим бригадирским обязанностям.
        Олег получил от него задание написать и вывесить на дверях душевой объявление — закрыта на ремонт до восьми часов вечера.
        — До восьми?  — с недовольством спросил Семен.  — Ничего себе работенка!
        — Можешь остаться!  — жестко сказал Петька.  — Другого возьму.
        — Ладно уж,  — проворчал Семен.  — Пожертвую один вечер коту под хвост!
        Остальные не возражали. Забрав инструменты, два мешка — с цементом и песком, плитки — сколько смогли взять, ребята спустились в душевую, где обычно умывались после практических занятий. Олег навесил на дверь объявление и присоединился к мальчишкам, разглядывавшим кафельную стену с явной выпуклостью посередине.
        Петька деловито обстучал эту выпуклость, определяя размеры участка с отставшим кафелем.
        — Метров десять,  — сообщил он и острием мастерка подковырнул одну из плиток.
        Она отвалилась вместе с пластом старого раствора. Обнажилась гладкая поверхность бетонной стены.
        — Так я и знал!  — насупился он и обернулся к ребятам.  — Насечку поленились сделать!.. Чтоб им на голову все это рухнуло! Халтурщики!.. Придется долбить за них…
        Петька умел распоряжаться не только своими, но и чужими руками. Когда минут через десять Никита Савельевич потихоньку приоткрыл дверь и заглянул в душевую, там уже с грохотом рушились на пол пласты старого раствора и тупо позвякивал пробойник, оставляя в обнажившемся бетоне выбоины для того, чтобы новый раствор накрепко сросся со стеной.
        Работа продолжалась и после обеда. В общежитие ребята вернулись около восьми.
        — Много зашибили, шабашники?  — спросил Борис, отложив газету со статьей о поиске утопленных Наполеоном сокровищ Московского Кремля.
        — Мы деньгами интересуемся в теоретическом плане!  — сказал Семен и свирепо посмотрел на Петьку.  — Нашему бригадиру важно знать сколько, а получать — пусть хоть дядя получает! Мы такие — нам не надо!
        И свирепый взгляд, и ехидные слова — все это была лишь шутка. Семен оценил распорядительность Петьки и его уменье работать. С ним было легко. Не подчеркивая своего превосходства, Петька сначала показал, что и как нужно делать, а потом так расставил ребят, что работа пошла без задержек. Не считая обеда, сделали только один перерыв, когда облицевали кафелем первый квадратный метр.
        — Перекур!  — шутливо объявил Петька, а сам для наглядности протер тряпкой новые плитки, и они весело заблестели там, где только что уныло серел бетон.
        От этого зеркального поблескиванья всем стало радостно и захотелось побыстрей облицевать всю стену. Больше перерывов не устраивали — дорожили каждой минутой, за которую Петька и Семен с его помощью успевали уложить по одной, а то и по две плитки.
        Два других паренька готовили раствор и носили кафель из мастерской, а Олег работал пробойником и молотком.
        Дело нудное — долбить стену с риском ударить по пальцам, но все это казалось Олегу значительно легче, чем чувствовать себя отгороженным от всех и никому не нужным.
        — Хорошо! Хорошо!  — не забывал подбадривать его Петька и лишь изредка просил: — Долби поглубже.
        И Олег все уверенней, сильней бил молотком по пробойнику и вдруг с удивлением осознал, что не думает больше о пальцах, а заботится только о том, чтобы не задерживать ребят и не затормозить работу. За ним вдоль стены продвигались Петька и Семен. Если Олег не успеет сделать насечку, они не смогут класть кафель. И он старался вовсю. Молоток будто сам без промаха бил по расплющенному концу пробойника, и дистанция между Олегом и ребятами не сокращалась.

        Лишь в общежитии он почувствовал, как ноют у него руки от непривычного напряжения. Но это была приятная боль. Она как-то сближала, роднила его с ребятами — с Семеном, который, покрякивая, разминал натруженные пальцы, с Петькой, у которого от цемента зудили ладони. Он потирал их о край стола и подсчитывал вслух:
        — С двух до восьми — шесть часов… Минус обед минут сорок… Полного рабочего дня не выходит… Но все равно — сегодня можно слопать последнюю банку варенья!.. Борис! Хватит клады выкапывать! Дуй за чаем!
        Петька вытащил из-под кровати почти пустой и потому легкий чемодан, а Борис пошел к двери, но чаепитие пришлось отложить.
        Брякнув алюминиевым чайником, Борис отступил от порога, впуская Никиту Савельевича и Иннокентия Гавриловича.
        — Здесь трое,  — сказал мастер директору.  — Два других — в одиннадцатой комнате.
        — Зайдем и туда,  — кивнул головой Иннокентий Гаврилович и объяснил вскочившим ребятам цель своего вечернего визита: — Был я в душевой, а оттуда прямо к вам. Хочу лично поблагодарить вас. Приказ по училищу вывесим завтра, а сейчас — спасибо!
        Семену он первому протянул руку.
        — Тебя я помню. Заботин? Не так ли?.. Очень рад, что мы не ошиблись, приняв тебя в училище.
        Пожимая руку Петьке Строгову, директор предупредил Никиту Савельевича:
        — Не подсказывайте!  — И сам определил: — Думаю, ты и есть тот бригадир!.. Я и впредь разрешил вашему мастеру направлять умелых первокурсников на самостоятельные работы… Но позволь с тобой не согласиться по поводу практических занятий. Это все-таки не мартышкин труд. Особенно для тех, кто никогда в жизни не пилил, не красил и не строгал. К сожалению, таких все больше и больше… А тебя я уже хорошо знаю,  — сказал Иннокентий Гаврилович, подходя к Олегу.  — Меня радует, что ты неповерхностно понимаешь роль комсогрупорга. Увидел неисправный вентилятор — не прошел мимо. Сегодня поддержал бригадира и сам хорошо поработал, хотя, судя по рукам, ты раньше физическим трудом не увлекался.
        Олег покраснел от похвалы, а директор уже протягивал руку Борису. Тот не ожидал этого и запоздало приподнял правую руку, забыв, что в ней чайник. Перехватив его другой рукой, он неуклюже схватил Иннокентия Гавриловича за кончики пальцев и буркнул баском:
        — Мне-то за что?
        — За страсть,  — ответил директор.  — Человеку без страсти холодно и скучно… Мне Никита Савельевич рассказывал про тебя. Нашей программой это не предусмотрено, но мы постараемся наладить контакт с реставраторами.
        Забыв опять про чайник, Борис выпустил его, и он, ударившись о пол, громко задребезжал. Борис заторопился поднять его, но не дотянулся, сделал короткий шажок вперед и, не рассчитав, ткнул носком ботинка в алюминиевый бок. Громыхая, чайник закатился под стол, а крышка отлетела в угол комнаты.
        — Теперь все про тебя знаю!  — засмеялся Иннокентий Гаврилович.  — Это ты боишься ходить в лес за грибами?.. Отгадал?
        — Не я… Мне-то что!  — ничуть не смутившись, возразил из-под стола Борис.  — Это мамка… Говорит — с твоей ловкостью на мину нарвешься… Это она боится.
        — Не только она,  — загадочно произнес директор.  — А то бы я и не знал про такую опасность.

        Бумажный поток

        Иннокентий Гаврилович ничего попусту не говорил. Никто в училище не помнил случая, чтобы слова директора так и остались бы словами. Вечером он сказал ребятам о приказе, а утром в девятом часу в вестибюле на доске уже висел этот приказ. Бригадиру-первокурснику Петру Строгову и всем членам его бригады, перечисленным поименно, объявлялась благодарность за инициативу и отличное качество ремонта душевой.
        Семен был польщен приказом, но внешне ничем не выразил это чувство и даже постарался скрыть его за небрежно брошенным:
        — Бумажка!
        А Олег, увидев свою фамилию в числе других, снова с благодарностью подумал о Никите Савельевиче и спросил у Петьки:
        — Скажи честно, взял бы ты меня в бригаду, если бы мастер не подсказал?
        — Нет,  — признался Петька.  — Я и сейчас не понимаю, как мы осилили эту стену!
        — На энтузиазме!  — хохотнул Семен.
        — Ты шутишь, а наш бригадир ждет, чтобы мы его похвалили!  — сказал Олег, раздосадованный честным признанием Петьки.
        — Меня хвалить нечего — я это и раньше умел,  — возразил Петька.  — Вот вы — другое дело!.. Ну, Семен — он все сумеет, если захочет. Руки у него на месте. А на тебя-то что нашло, Олег?.. Бил молотком — искры сыпались!.. Руки ноют?.. Хочешь — помассирую?
        Олег придирчиво вгляделся в Петьку и, не заметив даже тени усмешки, поочередно пощупал правое и левое предплечья.
        — Побаливают.
        — Делай, как я!  — приказал Петька Семену и, схватив Олега за руку, принялся мять и растирать мягкие, податливые мышцы. Семен опять хохотнул и цапнул Олега за другую руку.
        Смущаясь и поначалу морщась от терпимой боли, Олег не сопротивлялся. Потом, на уроках, он долго чувствовал приятную теплоту в размятых мускулах. Вчерашние мысли о побеге из училища казались сегодня до смешного глупыми, а ребята из группы и особенно из их комнаты стали вдруг ближе и родней.
        На той же доске, где с утра был вывешен приказ, к концу занятий появилось новое объявление.
        — Еще одна бумажка!  — сказал Семен, когда ребята после звонка дружно высыпали в вестибюль.  — Борис!  — крикнул он, раньше других прочитав текст.  — Тебя в цирковое училище переводят!
        Столпившиеся у доски мальчишки хохотом поддержали его шутку.
        — Чего ржете?  — добродушно и без особого любопытства спросил Борис.
        Перед ним расступились, чтобы он мог подойти к доске и прочитать объявление, в котором говорилось, что по средам в физкультурном зале училища будут проводиться занятия кружка по акробатике. Всем желающим предлагалось записаться у Оли Зыбковой. В самом конце было примечание — оно-то и вызвало шутки и смех: «Борису Барсукову явка в обязательном порядке».
        Кто-то выставил ногу перед шагавшим вразвалку Борисом. Он споткнулся, но даже не взглянул на шутника — не отвел глаз от объявления. Это еще больше развеселило ребят.
        — Его не свалишь — не старайся!
        — Ловок, как горный козел!
        — Да он и по проволоке пройдет — не покачнется!
        — Знаменитый канатоходец!
        Борис остановился у самой доски и зачем-то провел пальцем по своей фамилии. Сильный толчок в плечо заставил его покачнуться.
        — Ага! Качается все-таки!
        — Держись, Борька, за воздух!
        — Не упади, а то в кружок не запишут!
        И снова его толкнули — с другой стороны.
        — Ну, чего?.. Ну, чего?  — беззлобно повторял он, раскачиваясь от дружеских толчков окружавших его ребят.
        — Прекратите немедленно!  — закричала Оля, подбегая к доске.  — Через месяц он так вас толкнет — плакать будете!
        — Не толкну,  — возразил Борис.  — Своих не толкаю.
        — Все равно — расходитесь!  — не унималась Оля.  — Нашли игрушку!
        Не со всякой девчонкой пошутишь или поспоришь. Оля и была из тех, которые умеют держать мальчишек на почтительном расстоянии.

        — Идите! Идите!  — приказала она.  — Еще посмотрим, кто будет самым ловким!
        И ребята отошли, продолжая шутить и пересмеиваться.
        — Кое в чем он половчей нашего оказался,  — сказал Семен, понизив голос, чтобы не услышала Оля.  — Ишь, какую защитницу подцепил!
        — Завидуешь?  — спросил Петька.
        — Неплохо, когда за тебя готовы другим глаза выцарапать!  — ответил Семен и вместе с гурьбой ребят пошел к висевшей у выхода доске с ячейками для почты.
        Последние дни он часто сюда заглядывал — ждал письма от матери. Обычно ячейка с буквой «З» пустовала. В училище мало было ребят с фамилией на эту букву. Но сегодня, протянув над головами мальчишек длинную руку, Семен нащупал сразу два конверта. На обоих стояла его фамилия.
        — Надо же! Прямо какой-то поток бумажный!  — обрадованно произнес он и выбрался из толпы.
        Письмо от матери он узнал по почерку, а от кого второе — догадаться не смог. Отойдя к окну, он разорвал конверт, присланный из дому.
        «Дорогой мой сыночек!  — писала ему мама,  — Дождалась от тебя весточки и теперь, дура, реву от счастья. И здоровенький-то ты, и сытенький, и учишься прилежно. Знать, недаром я все ночки про тебя продумала и добра всякого тебе со своими думами посылала. Уж поклонись ты от меня людям, которые пригрели тебя, приуходили и на путь-дорожку справедливую наставили… Ну, а я тут живу-горюю по-прежнему. Пьет он, проклятущий, как и раньше. Только новую моду завел — запрет меня в доме, ставни закроет, а сам до полночи — за полночь где-то шаландается. А я и рада, что его нету. Сную по дому, гоношусь — бабьей работы конца не бывает. Справляю ее помаленечку. Уж ты прости меня, родненький, что такого отчима тебе навязала. Если б не он, жил бы ты со мной, и не мучалась бы я всякими за тебя страхами… Как ты уехал, дружки твои все пороги у нас пообивали: куда да зачем — спрашивали. А я бы и сама была рада-радехонька узнать про тебя хоть капелюшечку. Теперь, слава богу, знаю, а они и не ходят больше. Если и придут — ничего им не скажу. Не по сердцу они мне. Уж ты не сердись, а этих дружков твоих приятелей душа моя не
принимает… Пиши почаще своей глупой мамке, а отпуск какой выпадет, приезжай на побывочку. Глаза извелись не видеть тебя столько… Целую тебя, как, бывало, маленького, от макушечки до пяток крохотных».
        Никаких особых новостей письмо не принесло и новых мыслей оно не рождало. Веяло от него расслабляющим теплом, но это извечное материнское тепло было Семену дороже любых новостей. И увидел он свою мать такой, какой оставил в тот ранний час в день отъезда,  — щупленькой, с хрупкими узкими плечами, с рано увядшим лицом и скорбно-виноватыми глазами. Захотелось снова перечитать небогатое содержанием и бесконечно дорогое письмецо, но побоялся Семен, что не сможет удержать слезы, и засунул листок в конверт.
        «Гад сивушный!  — подумал он об отчиме и представил, как мать тихо и покорно, оставшись одна в полутемном доме с запертой дверью и закрытыми ставнями, хлопочет то на кухне, то в кладовке, выполняя незаметную и никем не ценимую женскую работу,  — Шуршит, как мышка в закутке…»
        С усилием втянул Семен воздух через сдавленное волнением горло и, чувствуя, что слезы все-таки могут прорваться, торопливо вскрыл второй конверт.
        И слез как не бывало. Глаза заблестели сухо и зло.
        Еще не прочитав ни слова, он увидел на том месте, где обычно ставят учрежденческий штамп, большую цифру 40 и нечто похожее на человеческую ногу — знакомый знак Сороконога. Был на верху листка и гриф: «Исполнено в одном экземпляре. По прочтении — уничтожить!» После этой романтической шелухи, которую обожал Сороконог, шел текст, страшный своей циничной откровенностью:
        «Гвоздь! Пожалей мамулю! Сидит взаперти, как клуша под корзиной. А домик — старый, сухой. Порох! Сунь спичку — полыхнет голубым пламенем.
        Чтобы не было пожара, а была мамуля, выполни последнее мое задание. Зачем той девахе мотоцикл? Стоит целыми днями на приколе около твоего училища. Ржавеет. Тряхни стариной!
        Двадцать пятого на рассвете прокатись на нем по шоссе в нашу сторону. Будем ждать у столба на тринадцатом километре. Взамен получишь от меня полную индульгенцию. Честное слово!»
        Долго простоял Семен у того окна, где прочитал оба письма. Внутреннее отупение нашло на него. В голове не было ни злобы, ни страха, ни самой поверхностной, мимолетной мыслишки. Одна пустота. Глаза смотрели на улицу и не видели ничего.
        Он очнулся оттого, что дрогнули и подкосились задеревеневшие ноги. Ухватившись руками за подоконник, Семен прижался лбом к холодному стеклу. Постепенно в глазах прояснилось, и он с ужасом заметил Зоин мотоцикл, стоявший, как обычно в эти часы, у входа в училище.
        Семен попятился от окна, будто увидел жуткое привидение. Выбежав во внутренний двор, он пересек его, ворвался в общежитие, плюхнулся на койку и замер, лежа вниз лицом и натянув на голову подушку.
        Ребята в это время обедали. Борис прямо из столовой пошел в музей училища — выбирать место для обработанного им кирпичного блока с инициалами «СК». Петька направился в комнату с макетами, а Олег решил все-таки дописать начатое, но так и не оконченное письмо родителям. И опять ему не повезло.
        На первом этаже общежития в небольшом тупичке, примыкавшем к коридору, два старшекурсника заканчивали установку ящика «Срочной помощи». Здесь же была и Зоя.
        — Принимай свое хозяйство,  — сказала она Олегу и протянула плоский фигурный ключ.  — Никто, кроме тебя, не откроет. Попробуй!
        Олег осмотрел ящик, похожий на те, в которые опускают найденные документы. В центре поблескивало стеклышко глазка. Внизу виднелась прорезь для ключа. Замок работал исправно.
        — А зажигаться будет?  — спросил Олег, щелкнув по глазку.
        — Спрашиваешь!  — важно ответил один из старшекурсников,  — Не такое делали!
        — Протяни руку!  — неожиданно попросила Зоя и высыпала Олегу на ладонь несколько кнопок.  — Сходи за объявлением — сейчас прикрепим.
        Войдя в свою комнату, Олег постоял немного над неподвижно лежавшим на кровати Семеном и осторожно потрогал его за ногу.
        — Спишь?.. А обед?
        — Н-накормили!  — придушенно послышалось из-под подушки.
        Не задумался Олег над этим странным ответом. Вытащив из тумбочки рулон с объявлением, он вернулся в коридор. Его удивило, что в тупичке уже не было ни Зои, ни старшекурсников. Еще больше удивился он, когда заметил красный глазок, призывно горевший, в центре ящика. «Уже есть что-то!  — подумал он.  — И когда только успели?»
        Пока Олег медленно и робко приближался к ящику, противоречивые чувства накатывались на него. Горящий глазок предвещал новые заботы. Придется идти куда-то, что-то выяснять, как-то помогать кому-то. Не так уж это и приятно — хлопотать за других. Но красный светлячок звал не кого-нибудь вообще, а именно его, Олега. И этот безмолвный призыв размывал остатки того мучительного ощущения непричастности, инородности, которое начало исчезать во время работы в бригаде Петьки Строгова. Олег был нужен кому-то. К нему обращался сигнальный глазок.
        С этим окрыляющим чувством собственной необходимости, победившим все другие соображения, Олег открыл ящик и вынул сложенный пополам листок. Глазок сразу же погас.
        «Это — проба,  — прочитал Олег первую фразу.  — Знаю, что ты волновался, открывая ящик. И это очень хорошо! Волнуйся всегда, когда о помощи просят твои товарищи.
        Поздравляю с первой благодарностью!.. И все-таки я рада, что мы с тобой — одногодки! Зоя».
        Над последней фразой Олег думал долго. А может быть, и вовсе не думал — просто стоял в тупичке и впервые так отчетливо чувствовал постукивание собственного сердца.
        Когда Олег начал прикреплять над ящиком объявление, проходившие по коридору ребята стали сворачивать к тупичку. Всем хотелось узнать, что это за ящик. Не отвечая на вопросы, Олег вдавил в стену последнюю кнопку, широким жестом указал на объявление и ушел в свою комнату.
        Семен уже не лежал на кровати, а задумчиво стоял у окна и внешне был совершенно спокоен.
        — Ты еще не обедал?  — спросил Олег, забыв, что уже задавал такой вопрос.
        — Сейчас иду,  — ответил Семен и зашагал к двери.
        Есть ему совсем не хотелось, и в столовую он не собирался идти. Надо было побыть одному, чтобы продумать каждую мелочь того, на что он решился ради матери.
        Несколькими минутами позже в комнату зашел Никита Савельевич и попросил Олега оповестить группу о том, что завтра с утра за полчаса до начала занятий будет проведена короткая беседа о дисциплине.
        — В нашей группе нет особой нужны говорить об этом,  — сказал он.  — Зато есть план обязательных мероприятий. Придется!.. Ты и сам подумай — может, по комсомольской линии замечания найдутся?
        — Да вроде нет!  — Олег пожал плечами.  — Порядок вроде… Но я всем передам.

        Беседа о дисциплине

        Когда Семен тем ранним утром шел в подвал к завхозу, он не боялся, что его увидит вахтерша, дремавшая у выхода из общежития. Сегодня он не мог рисковать. Окна еще не были заклеены на зиму, и Семен заранее, вечером, высвободил шпингалеты, а на рассвете после бессонной ночи без единого скрипа или стука приоткрыл раму и выскользнул на улицу, не забыв закрыть за собой окно.
        «Уж делать, так делать чисто!  — подумал он, припускаясь к трамвайной остановке, но тут же горько усмехнулся на бегу: — В грязном деле — чистая работа!»
        Его сегодняшняя поездка была разведкой. Он хотел изучить маршрут, чтобы потом на мотоцикле не петлять по незнакомым улицам. Доехав на трамвае до проспекта, который за чертой города переходил в шоссе, Семен пересел на пригородный автобус. Маршрут оказался несложным: трамвай почти не делал поворотов и автобус ехал и ехал в одном направлении.
        Миновали контрольный пост ГАИ. Семен отметил это в своей памяти. Мимо стали проплывать столбики с цифрами. Четвертая остановка на шоссе оказалась между десятым и одиннадцатым километром. Семен подался было к выходу, но решил проехать еще одну остановку и не прогадал. Автобус остановился около столбика с цифрой 13.
        В груди неприятно захолодело, когда Семен остался один на остановке и осмотрел то место, где ему предстояло через два дня встретиться с Сороконогом или его посланцами. Строений поблизости не было, людей — тоже. Только машины безучастно сновали туда и сюда. Справа простиралось голое поле с лужами, подернутыми тонким ледком. На другой стороне шоссе торчал навес для пассажиров. Там же была и остановка автобусов, едущих в город.
        Семен перешел на ту сторону. За навесом и неширокой обочиной начинались густые кусты. Это он тоже отметил в памяти, решив, что в этих кустах и будут поджидать его на рассвете двадцать пятого числа. «Привести бы с собой милицию, да окружить бы потихоньку, да взять бы всех до единого!» — мелькнула заманчивая мысль, но Семен испуганно отогнал ее. Он знал, что здесь будут только двое — мотоцикл больше не увезет. Остальные не приедут и, не дождавшись дружков, затаятся. У них не дрогнет рука подпалить вечером стоящий на отшибе дом с запертой дверью и закрытыми ставнями.
        Семен застонал, громко выругался и в бессильной ярости замолотил кулаками по деревянной скамейке, стоявшей под навесом.
        Вскоре подошел полупустой автобус. Семен втиснулся в мягкое сиденье и замер, прикрыв глаза. Он никак не мог справиться с собой. Злоба душила его. Он боялся встретить чей-нибудь недружелюбный взгляд, боялся, что кто-нибудь случайно заденет его локтем, и тогда он не сдержит себя — нагрубит или даже ударит. Он понимал, что люди ничуть не виноваты перед ним, но от этого не становилось легче. Их ничто не тревожит! Им хорошо! Они веселы и довольны! Лишь он один должен страдать и мучиться, должен несмотря на страх идти на преступление, чтобы избежать большой и непоправимой беды.
        Как в тумане, пересел Семен из автобуса в трамвай. Тут народу было больше.
        Он забился на площадке в угол, чтобы не столкнуться с кем-нибудь и не сцепиться в бессмысленной и злобной перебранке.
        До училища оставалась всего одна остановка, когда Семен, вышагнув из угла, заметил знакомый профиль Никиты Савельевича. Мастер сидел у окна и, склонив голову к плечу, дремал. С недавних пор Семен все с большим доверием и уважением относился к нему. Но в этот час он ненавидел всех людей без исключения. Недобро уставился он на мирно дремавшего мастера и желчно подумал: «Дрыхнет Коняга!.. Дома не дают, что ли?.. И какой дьявол гонит его так рано в училище?»
        А было уж не так и рано — четверть девятого. Взглянув на часы, висевшие на углу одной из улиц, Семен вспомнил, что сегодня на половину девятого назначена беседа о дисциплине. «Вот почему ты едешь раньше времени!.. А ты проспи!  — Семен злорадно усмехнулся, не спуская глаз с мастера.  — Проспи и опоздай!» Он даже повеселел, представив, как неловко будет Никите Савельевичу, если он опоздает на беседу, которую сам же назначил и сам же должен проводить. Язык не повернется говорить о дисциплине, если сам только что нарушил ее. Ребята на смех поднять могут. Семен первый подпустит ехидный шумок.
        Трамвай уже тормозил, а Никита Савельевич продолжал сладко дремать. Вчера он лег поздно, спал плохо — и так и сяк прикидывал план предстоящей беседы о дисциплине. В его группе не было никаких случаев, которые могли бы послужить поводом для конкретной и полезной беседы. Но мастеру хотелось все-таки, чтобы разговор не прошел формально, потому и ломал он голову часов до двух ночи.
        Когда раздвинулись двери, Семен не сразу вышел из трамвая. Что-то удержало его. Будто чей-то голос прошептал ему на ухо: «Разбуди! Не будь зверем!»
        — Шевелись! Шевелись!.. Заснул?  — Толстая женщина с тяжелой сеткой, набитой картофелем, надавила на Семена сзади.  — Стоит столбом на проходе!
        Как ошпаренный, он выпрыгнул на асфальт и так посмотрел на толстуху, что та сжала губы и торопливо засеменила к тротуару.
        Отойдя к газетному киоску, Семен проследил за последними пассажирами, входившими в трамвай. Двери начали закрываться, но в последний момент чье-то плечо просунулось между створками, а трамвай двинулся вперед.
        «Конь!» — догадался Семен и, охваченный небывалой, нестерпимой жалостью к старому мастеру и гадливостью к самому себе, замычал, как от боли. А Никита Савельевич все-таки осилил дверь и неловко выпрыгнул на ходу. Ноги у него подломились. Он упал сначала на колени, потом на руки и несколько секунд оставался в этом положении.
        Семен не видел, как трудно вставал на ноги Никита Савельевич, как растирал, покрякивая, ушибленные колени и вытирал платком запачканные руки. Убедившись, что большого несчастья с мастером не случилось, Семен убежал в училище, и не было таких слов, которыми он не обругал бы себя в то утро.
        Ровно в половине девятого Никита Савельевич вошел в комнату. Все ребята были в сборе. Олег доложил мастеру, что отсутствующих и опоздавших нет.
        — Жаль!  — пошутил Никита Савельевич.  — Опоздал бы кто-нибудь, тогда было бы о чем поговорить… Вчера вечером я долго думал, что сказать вам о дисциплине. Нового ничего не придумал, а старое излагать неловко… Давайте вместе поразмышляем, о чем стоило бы сегодня побеседовать.
        — А про вас можно?  — спросил Семен.
        — Дисциплина односторонней не бывает,  — ответил мастер.  — Говори, а я послушаю и буду исправляться.
        — Не надо больше выпрыгивать из трамвая,  — сказал Семен и пояснил ребятам: — Чтобы не опоздать на беседу, Никита Савельевич прыгнул на ходу и упал.
        Мальчишки не поверили бы Семену, если бы мастеру удалось скрыть смущенье. Его удлиненное лицо покрылось частыми мелкими красными пятнышками, а руки непроизвольно потянулись к ушибленным коленям.
        — Подглядел мою промашку?  — Никита Савельевич погрозил Семену пальцем.  — Винюсь… Больше не буду! И вам приказываю крепко-накрепко никогда так не делать!.. У меня ведь как вышло?.. Был грех — задремал. Открыл глаза и спросонок показалось — на другой конец города уехал! Ну, я и… Остановить старого дурака было некому.
        — Было кому!  — возразил Семен и встал.  — Был один гад — разбудить мог!
        Слишком неожиданно прозвучало это заявление, поэтому ребята будто онемели и ничего не спрашивали, но все ждали, что еще скажет Семен. Ждал и Никита Савельевич, предчувствуя, что сейчас произойдет нечто необыкновенное.
        — Тот гад — это я,  — негромко, но внятно произнес Семен.
        И опять полным молчанием встретили ребята это признание. Они верили и не верили Семену. Ложь в этом случае казалась лишенной всякого смысла. Приходилось верить, хотя и в самом поступке смысла было не больше.
        Семен продолжал стоять, опустив голову, словно ждал суда. Напротив него стоял и Никита Савельевич. Он не сомневался, что Семен сказал правду. Не понимая причины его поступка, мастер сначала почувствовал горькую обиду. Но она быстро прошла. Честное, ничем не вынужденное признание сняло ее. И не о вине Семена, а о собственной вине раздумывал Никита Савельевич. В чем она? Когда и как обидел он парня настолько, что тот не захотел оказать ему крохотную услугу и не разбудил в трамвае?
        — Ты бы хоть чихнул у меня над ухом!  — сказал мастер, стараясь придать разговору шутливый тон.
        — Вы не думайте, что я со зла,  — помолчав, вымученно произнес Семен и сам же возразил себе: — Вру! Со зла! Но не на вас — на всех! Гад я! И еще не таким буду!.. Вы еще…
        Он не закончил и, ссутулясь, выскочил из комнаты.
        — Может, догнать?  — неуверенно предложил Олег, нарушив затянувшееся молчание,  — Вернуть?
        — Не надо,  — сказал Никита Савельевич.  — Не все решается коллективно. Кой о чем надо думать наедине с собой. А Семену, полагаю, есть о чем подумать.
        Потом мастер спросил:
        — Никто из вас не заметил чего-нибудь этакого?.. Ну, подрался с кем-нибудь… Поколотили, обидели… Или приходили к нему какие-нибудь незнакомые…
        — Вчера он письмо получил!  — вспомнил кто-то,  — Или даже два.
        — От кого?
        Этого никто не знал, и Никита Савельевич, посоветовав ребятам не приставать к Семену с расспросами, решил в первое же воскресенье съездить к нему домой. Мастер предполагал, что письмо пришло от матери и что именно оно привело Семена в такое состояние.
        К удивлению ребят, Семен явился на первый урок как ни в чем не бывало и даже неплохо отвечал у доски на вопросы преподавателей. На ребят он смотрел без всякого смущения, и они делали вид, что ничего не случилось, а к концу занятий многие перестали вспоминать об утреннем разговоре. Лишь вечером у себя в комнате Олег, видя, что Семен совершенно спокоен, спросил все-таки:
        — Что это нашло на тебя утром?
        Петька и Борис тоже выжидательно посмотрели на Семена.
        — А на вас никогда не находит?  — нахмурился он,  — У вас не бывает, чтоб вы всех ненавидели?
        — Не-а,  — уверенно ответил Борис.
        — Всех — это глупо!  — сказал Петька.
        Олег промолчал, хотя и припомнил тот момент, когда за ним захлопнулась тяжелая университетская дверь. Тогда он тоже, пожалуй, ненавидел всех на свете.
        — Горит!  — С этим не то радостным, не то тревожным возгласом в комнату влетел первокурсник и повторил совсем уж тревожно — так, будто в общежитии начался пожар: — Горит же! Горит!.. Ящик горит!
        — Тьфу!  — сплюнул Семен.  — Чуть не напугал!
        А Олег заволновался, лихорадочно захлопал себя по карманам, нащупывая ключ, и поспешил к двери. Петька из любопытства двинулся за ним, но Олег остановил его.
        — Тебе не положено!.. И ты не ходи за мной!  — сказал он пареньку, принесшему это известие.
        Сигнальный глазок, как и в прошлый раз, алел ярко и призывно. В тупичке стояло несколько мальчишек. «Неужели подшутили?  — насторожился Олег.  — Сунули пустышку и ждут, чтобы надо мной посмеяться!» Но лица у ребят были серьезные.
        — Отойдите!  — попросил Олег.  — Дело это секретное — ничего от меня не узнаете!
        Ребята отступили подальше от ящика, но продолжали наблюдать за Олегом, который вынул из ящика и прочитал короткую записку. «Когда сплю, я громко храплю,  — откровенно признавался ее автор.  — И за это мне каждую ночь устраивают «темную» — лупят ремнями. Не до синяков, но больно. Не очень я верю вашей помощи, но больше жаловаться некому. Если не поможете, то хоть не говорите никому, а то мне будет еще хуже. Саша Петров из 11 комнаты».
        Олег знал многих первокурсников, но не всех. Сашу Петрова он не знал, хотя комната номер одиннадцать была почти рядом: седьмая, в которой жил Олег, потом девятая, а за ней — одиннадцатая. «Тихий, наверно, незаметный паренек,  — сочувственно подумал он и внимательно посмотрел на ребят, которые все еще не расходились,  — Не один ли из этих? Стоит и ждет от меня помощи!»
        — Что там?  — не вытерпел самый щуплый из мальчишек.
        Олег укоризненно указал на объявление:
        — Ведь ясно же написано: «никто не узнает» — не ждите!
        Только после этого ребята разошлись по комнатам. В тот же вечер весь первый этаж общежития узнал, что «Срочная помощь» работает и строго хранит доверенные ей секреты. Лишь одно не соответствовало объявлению. В нем говорилось, что помощь окажет тайный и надежный друг, а Олег открыл ящик при всех, не делая из этого никакой тайны. И почему его нужно считать особенно надежным другом? Он такой же первокурсник, как и другие! Что он может? Но ребятам очень хотелось верить в чудесное всемогущество «Срочной помощи», и они нашли для себя объяснение этому несоответствию. Олег выполняет обязанности почтальона — решили они. Его дело — следить за ящиком и передавать записки в штаб «Срочной помощи», состоящий из тех, кто все может. Такими людьми первокурсники считали директора училища, самых отзывчивых мастеров и любимых преподавателей. Уж они-то придумают, как оказать любую помощь!
        Так предполагали ребята, а на самом деле над запиской пришлось думать не кому-нибудь, а Олегу. Задача показалась ему не очень сложной. Завтра все можно было бы уладить без большого труда, но ему хотелось сделать это сегодня. Выполнение первой просьбы нельзя откладывать на завтра. Нельзя с самого начала нарушить собственное правило: сегодня узнал — сегодня же помог.
        Олег выглянул из окна на улицу и обрадовался, увидев у входа в училище Зоин мотоцикл. Значит, она еще не уехала, и он заторопился в комнату комитета комсомола.
        Чуть позже мимо мотоцикла прошел Семен. Он покосился на него, как на злейшего врага, и завернул за угол. Там поблизости была телефонная будка.

        Номер он держал в памяти и набрал его без колебаний. Ответил детский голосок:
        — Алё!
        Семен попросил позвать Иннокентия Гавриловича.
        — Папу?  — уточнил тот же голосок.  — Сейчас!
        — Да!  — услышал Семен после паузы.
        — Не вешайте трубку!  — предупредил он,  — Вы же недаром вывесили свой телефон на дверях кабинета.
        — Случилось что-нибудь?
        — Случилось!  — ответил Семен и замолчал, хотя долго готовился к этому разговору.
        — А кто вы?  — спросил директор.  — И попрошу вас — без загадок.
        — Скоро в училище что-то пропадет,  — произнес Семен заранее приготовленную фразу.  — Если вы человек, то прошу вас не заявлять в милицию!.. Я за все заплачу. Не сразу, но до копейки!
        — Не лучше ли предотвратить эту пропажу?
        — Нельзя!
        — Странно… Не понимаю, зачем в таком случае предупреждать меня?
        — Чтобы вы поверили мне!

        Семен резко повесил трубку и, выйдя из будки, глубоко вдохнул воздух. Он смутно представлял, чего хотел добиться и добился ли, позвонив директору, но все-таки почувствовал некоторое облегчение. Оно было похоже на то, какое он испытал, когда признался, что нарочно не разбудил Никиту Савельевича. Наверно, ложь и скрытая от всех вина всегда мучительны, потому и чувствует человек облегчение, открывшись перед другими. Предупредив директора, Семен как бы снял с себя частицу вины за еще несовершенное преступление.
        Возвращаясь в общежитие, он снова злобно покосился на мотоцикл, а войдя в коридор, увидел и его хозяйку. Зоя руководила переселением. Сашка Петров — один из тех мальчишек, которые полчаса назад упорно не хотели отходить от ящика с горящим глазком, переносил свои вещи из комнаты номер одиннадцать в другую, резервную. Она пустовала до сегодняшнего вечера, а теперь ее дверь была открыта и комендант общежития проверял, хорошо ли работает замок.
        Бывшие соседи Сашки Петрова смущенно следили за ним. Они догадывались, почему он переселяется, но никто не упрекнул их ни взглядом, ни словом. И это было похуже любых нравоучений.
        — Помогите своему товарищу,  — попросила Зоя, и они, стыдливо пряча глаза, принялись скатывать в рулон Сашкин матрас.
        Олег находился в другой комнате. Там готовился к переселению еще один первокурсник — толстый, флегматичный паренек с приятным и добродушным лицом. Он прославился среди ребят тем, что спал непробудно, и сам, подшучивая над собой, говорил: «Могу дрыхать хоть на прокатном стане». Его и упросил Олег перебраться в резервную комнату, чтобы Сашке Петрову не пришлось жить одному.
        Когда этот добродушный паренек, взвалив на себя сразу все свои вещи, протиснулся с ними через дверь в коридор, туда неожиданно вошел встревоженный звонком Иннокентий Гаврилович.
        — Директор!  — пронеслось по первому этажу, и шумок, возникший при переселении, утих, лишь по-прежнему тяжело топал нагруженный вещами толстый первокурсник.
        Зоя поспешила к Иннокентию Гавриловичу, чтобы объяснить, что здесь происходит.
        Выглянул из комнаты и Семен. «Скотина!  — обругал он себя,  — Заставил его примчаться! Надо было сказать, что это не сегодня будет!»
        В первый момент, увидев в коридоре непонятные перемещения, Иннокентий Гаврилович с волнением подумал, что уже случилось то, о чем его предупредили по телефону. Но в рассказе Зои не было ничего тревожного. Директор одобрил переселение и, обойдя все этажи общежития, а затем и училища, зашел к себе в кабинет. Там он долго сидел за столом и никак не мог придумать, что надо предпринять. Телефонный разговор ничуть не походил на глупую и злую шутку, но в то же время был он настолько нелепым, что Иннокентий Гаврилович не решился кому-нибудь рассказать о нем.
        А переселение в общежитии благополучно заканчивалось. Когда в резервной комнате расставили кровати и тумбочки, Зоя пошутила, обращаясь к новым жильцам:
        — Нравится вам такое двухместное купе?
        Сашка Петров радостно закивал головой, а его сосед сел на кровать, похлопал по одеялу ладонями и сказал:
        — Мне хоть на муравьиной куче.
        — Вы только не ссорьтесь!  — строго наказал Олег.
        Сашка Петров опять закивал головой и вопросительно взглянул на своего соседа.
        — Не бойся!  — ответил тот, растянув в улыбке пухлые губы.  — Я… это самое… большой, а мирный.
        — Спокойной ночи, ребята!  — попрощалась с ним Зоя, а Олегу протянула руку.  — Я поехала… Что тебе сказать… на прощанье?.. Все правильно! Так держать!
        И снова у Олега зачастило сердце. Ничего особенного Зоя не сказала, а ему за каждым ее словом слышалось что-то недосказанное и очень важное. Он подождал, пока отстукают в коридоре ее каблучки, и тоже попрощался с ребятами.
        Сашка Петров выскользнул за ним из комнаты, догнал и, поймав за руку, молча потряс ее обеими своими руками.
        Вернувшись к себе, Олег впервые без сожаления взглянул на сборник грамматических правил, в который не заглядывал уже несколько дней подряд. Он даже убрал его в тумбочку, решив, что на повторение хватит и двух месяцев перед самыми университетскими экзаменами. И письмо родителям он написал легко и быстро, потому что ничего не выдумывал и не врал. Сообщил, что здоров, что все идет нормально. Преподавателями и товарищами доволен. И они относятся к нему очень хорошо, выбрали комсогрупоргом. Но где он учится и чему — об этом Олег не написал ни слова.

        Накануне

        Два человека в тот день волновались больше обычного, и оба тщательно скрывали это от других — Иннокентий Гаврилович и Семен.
        Директор приехал в ПТУ раньше всех и снова прошелся по общежитию, только что начавшему пробуждаться, и по училищу, гулкому и пустому в этот час. Больших ценностей, требующих специальных мер по охране, в ПТУ не было. Иннокентий Гаврилович даже приблизительно не сумел определить, на что мог позариться тот загадочный воришка, который сам же обещал возместить весь ущерб. И не потеря каких-то материальных ценностей волновала директора. Ему, конечно, хотелось предотвратить кражу, но важнее было найти того, кто задумал ее. И не только найти, а и понять его, помочь. Помощь ему нужна — в этом Иннокентий Гаврилович не сомневался. Он по голосу почувствовал, что звонил кто-то из ребят. Запутался парнишка, что-то вынуждает его пойти на воровство, а совесть гложет — вот он и мечется, паникует. Дошел до того, что предупредил о краже. Таким представлялся загадочный воришка Иннокентию Гавриловичу, и он весь день ходил по училищу, стараясь встретить как можно больше ребят, в надежде, что звонивший ему мальчишка как-нибудь выдаст себя.
        Видел Иннокентий Гаврилович и Семена. Тот, как и все, поприветствовал директора скороговоркой: «Здрасьте, Икентий Гаврилыч!» — и с независимым видом прошел мимо. Он ничем внешне не отличался от других, хотя и подумал виновато: «Из-за меня бегает — места себе не находит!.. Не зря ли я его всполошил?» Но Семен, готовясь к завтрашнему дню, обдумывал каждый свой поступок, и звонок к директору тоже был сделан неспроста. Куда и к кому побежит Зоя, узнав, что пропал мотоцикл? Конечно же, к Иннокентию Гавриловичу! Как он скажет, так она и поступит. Семен надеялся, что его просьба — не обращаться в милицию — подействует на директора. И эта надежда не была всего лишь мальчишеской наивностью. В людях Семен разбирался. Ему думалось, что такой человек, как Иннокентий Гаврилович, способен на необычные поступки.
        Туманно представлял Семен, как будет рассчитываться с Зоей за мотоцикл, но твердо верил, что выплатит все до копейки и деньги для этого заработает честно, собственными руками. Где — он еще успеет решить. Сегодня не это главное! Сегодня надо выбрать удобное время — всего две-три минуты, чтобы без посторонних покопаться в мотоцикле и остаться никем не замеченным.
        Устройство машины Семен знал не хуже опытного ремонтника, с закрытыми глазами мог разобраться в любом узле и умел так хитро разладить систему электрооборудования, что без кропотливой детальной проверки обнаружить неисправность невозможно. Расчет был простой: убедившись, что мотор не заводится, Зоя позовет на помощь кого-нибудь из шоферов, но и они окажутся бессильными оживить мотоцикл. Отправлять его в ремонт будет поздно — раньше семи-восьми часов вечера она из училища не уезжает. Придется ей закатить мотоцикл во внутренний двор ПТУ и оставить там на ночь. На железных воротах во дворе висит замок, но для Семена это препятствие не было проблемой…
        К концу занятий на улице повалил первый в этом году снег. Крупные хлопья, подгоняемые ветром, расчертили окна в косую линейку. Температура была плюсовая. На тротуарах стало мокро и скользко. Поглядывая в окно, Семен радовался такой погоде. Никто после обеда не захочет выходить на улицу, и можно будет незаметно подобраться к мотоциклу.
        Наскоро отобедав, Семен прошел в вестибюль. Местные ребята, жившие не в общежитии, одевались в гардеробе. Через стеклянную дверь был виден облепленный снегом мотоцикл. Выждав, когда у вешалок не осталось ни одного человека, а дежурная, захватив термос, со старческой неторопливостью побрела в столовую за чаем, Семен выскочил на улицу.
        Он справился со своим делом так быстро, что дежурная не успела вернуться из столовой. И в комнате он оказался до того, как пришли с обеда остальные ребята. Теперь все зависело от Зои. Если она вздумает уехать из училища раньше обычного, то план развалится. Она отправит мотоцикл в ремонт, и там, имея под руками все необходимое для проверки, мастера быстро найдут неисправность. Хотя для Семена безразлично, быстро ли раскусят его хитрость, или провозятся очень долго. И в том, и в другом случае до мотоцикла в ту ночь он не сумеет добраться. Что тогда? Но он старался не думать о том, на что сам уже никак не мог повлиять.
        Вернулся из столовой Олег, и Семен тотчас попытался узнать что-нибудь о Зое. Начал он осторожно, с подходцем: притворно зевнул и постучал костяшками пальцев по оконному стеклу.
        — Погодка, а?.. Покимарить, что ли?.. А ты небось опять в грамматику уткнешься?
        — Некогда!  — отозвался Олег,  — В пять — комитет комсомола.
        — Твоя амазонка вызывает?
        — Почему моя?  — подозрительно спросил Олег.
        — Да я к слову!  — отмахнулся Семен, боясь, что такой разговор уведет в сторону от нужного направления,  — Долго заседать собираетесь?
        — Долго!.. И все из-за него!  — Олег с шутливым недовольством кивнул на входившего в комнату Петьку.
        — Что из-за меня?  — спросил тот.
        — А то!.. Болтнул про мартышкин труд — и все первокурсники шум подняли. Подавай им такую практику, чтобы пользу от работы видеть!.. Будем думать сегодня… Мастеров позвали. Даже Иннокентий Гаврилович придет!
        — Ну и правильно! Думайте!.. Надо не учиться работать, а работая, учиться.
        — Смотрите-ка!  — удивился Олег,  — Какой афоризм выдал! Неплохо сказано! Обязательно повторю это на заседании!
        — Разрешаю!  — засмеялся Петька и позвал Семена в макетную.  — У меня в голове такой городишко вырос — закачаешься!.. Пойдем посмотрим?.. Мой проект, твой кран!
        Мысли Семена были заняты другим, но ему хотелось побыстрее проводить этот день, и он согласился, чтобы скоротать время. Пока шли в макетную, он рассеянно слушал Петьку, который увлеченно рассказывал про свой город с домами, расположенными так, что ни один из них не мешал соседнему, ни одно окно не смотрело в стену и ничья крыша не заслоняла солнце.
        Училище уже снова наполнялось ребятами. В эти послеобеденные часы начинали работать разные кружки. Около одной из аудиторий Петька и Семен увидели Бориса. Вместе с ним была Оля Зыбкова и еще несколько мальчишек и девчонок. Они поджидали реставратора, приглашенного в училище для первой вводной беседы.
        На площадке второго этажа Петька и Семен встретились с Никитой Савельевичем. Мастер озадачил их неожиданными вопросами.
        — Напомните, ребята! По-моему, кто-то у нас приехал из Мишеры… Не Олег Самоцветов? Нет?
        — Ну, я из Мишеры,  — внутренне напрягаясь, ответил Семен.
        — Ты?  — очень обрадовался Никита Савельевич.  — Скажи, пожалуйста, есть там у вас хорошая столовая?
        — Хорошая?  — переспросил Семен, не понимая, зачем мастеру знать про мишерские столовые.  — Есть какая-то… И не одна…
        — Перекусить можно?
        — Накормят, а уж как?..
        — А твоя мама чайком меня не угостит?  — улыбнулся Никита Савельевич и сразу же добавил: — Шучу! Шучу!.. Обойдусь и столовой!.. Меня посылают в Мишеру на денек — надо встретиться в клубе со школьниками. Теперь везде центры по профориентации открылись — всюду ездить приходится.
        Никита Савельевич ничего не придумывал. Выезды мастеров в города области были обычным делом. Но поездку в Мишеру он организовал сам, чтобы не только потолковать со школьниками о профессии строителя, но и побывать дома у Семена. Зная его норовистый характер, мастер постарался создать впечатление, что эта поездка никак не связана с Семеном — простое совпадение.
        Уже спускаясь вниз по лестнице, Никита Савельевич оглянулся.
        — Семен! Я вот что подумал: не хочешь со мной домой прокатиться? Мне веселей будет… Я в воскресенье еду.
        — До него дожить надо!  — вылетела у Семена необдуманная и какая-то тоскливая фраза.
        — Доживем!  — подбодрил его Никита Савельевич,  — Надумаешь — скажи. Договоримся, где и когда встретиться.
        — Съезди!  — посоветовал Семену Петька.  — Чего не съездить?.. С ним интересно. И своих повидаешь.
        Семен ответил не сразу.
        Он стоял на площадке, вцепившись в перила, и смотрел на спускавшегося вниз мастера. Случайно или нарочно едет он в Мишеру? Поехать с ним или отказаться? Об этом думал Семен. Идти в макетную ему не захотелось.
        — Догоню его, поговорю!  — соврал он Петьке,  — А ты не жди меня — иди.
        Предложение Никиты Савельевича выбило Семена из колеи. Бесцельно и растерянно бродил он по училищу, вслушиваясь в себя, в отголоски своих путаных мыслей. Ему становилось то страшно от каких-то предчувствий, то вдруг страх отступал и делалось приятно от сознания, что скоро он сумеет побывать дома. Семен и раньше мог бы проведать мать. Мешало одно — Сороконог и его вездесущие дружки. Как ни прячься, они пронюхают о его приезде и встречи с ними не миновать. Пристанут, прилипнут — не отвяжешься!
        Теперь положение изменилось. Семен дал себе страшную клятву: мотоцикл — последняя уступка Сороконогу. Если он снова будет преследовать его и стращать, Семен пошлет заявление в милицию, напишет обо всем без утайки, убежит из училища и уедет к матери. При нем дом не подожгут! Он из него не выйдет ни на минуту, ночью спать не будет, пока милиция не заберет всю «компаху» вместе с Семеном.
        Это было решено твердо, но его еще не покидала надежда на другой исход. Сороконог хоть и страшен, и жесток, и верить ему нельзя, а все же он не глуп и должен понять, что всему есть предел. Он знает: опасно доводить Семена до полного отчаянья — взорвется и не только их, но и себя не пожалеет.
        С этими мыслями слонялся он по училищу, пока не подумал, что может обратить на себя внимание: зачем бродит по этажам, кого ждет? Да и сам он лишь сейчас понял, что удерживает его здесь. Не ставя перед собой такой цели, он неосознанно кружил и топтался вблизи от комитета комсомола, будто ждал, когда окончится заседание. «Почему будто?  — усмехнулся он про себя.  — Так и есть! Хотя торчать тут — глупее глупого!»
        И теперь уже с совершенно определенной целью Семен вернулся в общежитие, собрал все, что можно постирать и почистить, и пошел в «бытовку». Из окон этого помещения был виден внутренний двор, куда, по расчетам Семена, Зоя должна прикатить неисправный мотоцикл.
        Часа полтора провозился он в «бытовке». Несколько раз перестирал носки и даже высушил их утюгом. Потом принялся за ботинки и навел такой лоск, какого не было на них и в день покупки.
        Полотенце, как и все постельное белье, регулярно обменивалось в общежитии на чистое, но Семен выстирал и полотенце. Не сидеть же в «бытовке» без дела — изредка забегавшим сюда ребятам это могло показаться странным.
        Когда он разложил сырое полотенце на гладильной доске и провел по нему сердито зашипевшим утюгом, во дворе появился завхоз. Обращаясь к кому-то, он вытянул руку в сторону старого кирпичного склада. Потом показалась Зоя. Держась за руль, она шла рядом с мотоциклом и подталкивала его вперед. Крыша склада была с большим навесом. Под него она и поставила свой ИЖ.
        Не радость испытал Семен, увидев, что все идет по его плану. Ему опять стало страшно. Почудилось даже, что Зоя, сняв с головы шлем и повесив его на мотоцикл, смотрит прямо на него, на Семена. Смотрит какими-то понимающими и чуть насмешливыми глазами, словно заранее знает, что должно произойти.
        Прижав руку к нервно задергавшейся щеке, Семен скомкал сырое полотенце и выбежал из «бытовки».

        Переполох

        Спал Семен хорошо. Переволновался за день и как лег в постель, так и не шелохнулся ни разу. И снов никаких не видел. Проснулся — в комнате темно, в общежитии и на улице тихо. Но чувствовал Семен, что его час настал. У него хватило духу усмехнуться и пошутить: «Последнее дело Шерлока Холмса!» Он чуть не повторил вслух слово «последнее» — так оно грело ему душу.
        Одевшись без единого шороха, он проверил не выпал ли из кармана хитро изогнутый гвоздь, приготовленный загодя, и через окно вылез наружу. Вчерашний снег весь превратился в слякоть, и Семен досадливо крякнул: мокрый асфальт не позволит ехать с большой скоростью.
        Безлюдной улицей, держась на всякий случай поближе к стенам общежития и училища, он добрался до железной ограды двора. Замок на воротах Семен видел всего один раз, да и то издали, но этого было для него вполне достаточно. Просунув руку за металлическую створку ворот, он нащупал замок и уверенно ввел в него изогнутый гвоздь. Щелкнув, дужка высвободилась, и Семен вошел во двор. Он не торопился. Поспешишь — обязательно допустишь какой-нибудь промах.
        Подойдя к мотоциклу, Семен позволил себе постоять и подумать. Возник совершенно непредвиденный вопрос: что делать со шлемом? Передать его Сороконогу как дополнительный трофей? Не-ет! Уж этого он не дождется! Ехать без шлема тоже нельзя — гаишники могут остановить, что Семена не устраивало. Значит, надо надеть шлем, но как с ним вернуться в училище? Могут заметить! И Семен решил к своему долгу за мотоцикл приплюсовать и стоимость шлема, а его, подъезжая к тринадцатому километру, забросить в кусты.
        Здесь же, около склада, Семен в темноте на ощупь отыскал разомкнутые вчера провода и соединил их. Подчиняясь опытной руке, мотоцикл послушно покатился к воротам. Семен закрыл замок и терпеливо отшагал рядом с ИЖем два квартала. Только тут, вдали от училища, он сел на мотоцикл и включил мотор.
        Навстречу попался первый трамвай, потом такси обогнало Семена. Он ехал осторожно, потому что дорога становилась все более скользкой. Подул холодный предрассветный ветер, и мокрый асфальт быстро покрылся тонкой пленкой льда. Но только в первые минуты внимание Семена было целиком поглощено управлением мотоцикла. Вскоре глаза и руки продолжали делать свое дело, а мысли переключились на другое.

        Сегодня Семен искал оправдания своему поступку. Он не хотел снова почувствовать себя вором. Ну какой он вор, если выплатит все деньги? Были бы они в кармане, он сейчас же выложил бы их Зое. Но их нет у него, он отдаст их позже. Получается, что он не ворует мотоцикл, а как бы покупает его в рассрочку. И пусть ИЖ немного подержанный — Семен заплатит за него как за совсем новый! И за шлем заплатит!.. К тому же Зоя, как и Иннокентий Гаврилович, представлялась Семену человеком, для которого не все сводится к собственному маленькому благополучию. Да она, может, и сама отдала бы мотоцикл, если бы Семен сказал ей, что под угрозой жизнь его матери.
        Это были очень приятные, успокоительные рассуждения. Они чуть ли не целиком оправдывали его. Но вдруг до сознания Семена дошло, что все утешительные мысли разлетелись бы в прах, если бы вместо Иннокентия Гавриловича и Зои были бы другие люди — хуже, черствее. Тогда Семен не осмелился бы позвонить директору и, наверно, не увел бы мотоцикл, потому что не рассчитывал бы на чью-то доброту и не надеялся на пощаду. Выходило так, что он причиняет зло тем, кого считает хорошими людьми.
        Впереди прорезались огни поста ГАИ, и Семен, не додумав до конца мысль, которая показалась ему самой важной, приготовился к проезду мимо опасного места. Здесь его могли остановить и задержать. Повода для этого вроде ее с было. В глубоком шлеме, длинный не по возрасту и костистый, Семен выглядел лет на девятнадцать. И мотоциклом он владел безупречно, но мало ли что вздумается гаишникам. Один из них стоял с жезлом на обочине дороги, другой сидел в стеклянном фонаре будки.
        Метров за сто до поста Семен, как и положено, сбросил газ. Волнение все-таки дало себя знать. Он проехал мимо гаишников на слишком малой скорости. Дежуривший снаружи милиционер даже подумал, что мотоциклист собирается остановиться около него — спросить что-нибудь. Но Семен, не останавливаясь, прополз мимо поста, а миновав его, резко рванулся вперед.
        «Гололедица, а он так газует!» — подумал сидевший в будке милиционер и крикнул второму:
        — Не пьяный?
        — Не похоже… Но просигналить можно.
        Они знали, что навстречу мотоциклисту идет милицейская машина. Пост ГАИ связался с ней по рации.
        К общим рассуждениям о своем поступке Семен больше не возвращался. Близилась встреча с Сороконогом. Надо было придумать, как заручиться самым твердым обещанием, что теперь он оставит его в покое. Но понимал Семен, что нет и не может быть таких гарантий, что упомянутая в письме индульгенция — приукрашенная болтовня. Лишь страх за свою шкуру в силах повлиять на Сороконога, и потому надо держаться с ним грубо, смело, надо вдолбить в его голову, что это последняя их встреча. Если и будет другая, то только в тюремной камере.
        Была и еще одна опасность. Увидев, что от Семена ждать больше нечего, кроме добровольной явки в милицию, Сороконог вместе с напарником мог попытаться убить его. Но этого Семен почему-то не боялся. Он не надеялся на свою силу или ловкость. Не уследишь, не отскочишь — пырнут ножом и добьют в кустах. Правда, до убийства их «компаха» еще никогда не доходила, но они могли решиться на это. И все же он не боялся, потому что оставаться в руках Сороконога и выполнять его приказания было гораздо страшней.
        На востоке посветлело. Чуть проредилась ночная мгла. И чем ближе подъезжал Семен к тринадцатому километру, тем спокойнее становилось у него на душе. Еще нисколько минут — и все кончится. И не важно как, лишь бы наступил этот конец. Когда промелькнул столбик с цифрой 12, Семен снял с головы шлем и, доехав до каких-то зарослей, на ходу забросил его в самую гущу.
        Луч фары высветил впереди немудреную постройку с навесом на автобусной остановке около тринадцатого километра. «Где они прячутся?  — подумал Семен и увидел вдалеке огни рейсового автобуса.  — Вот бы успеть на него!» Это была последняя спокойная мысль. Секундой позже все его спокойствие испарилось. Навалился панический страх — там, еще дальше, за огнями автобуса, показалась «мигалка» милицейской машины.
        Семен не знал о переговорах по рации, поэтому встреча с милицейской машиной не могла быть для него страшней, чем проезд мимо поста ГАИ. Но бывает так, что от самой маленькой дополнительной неприятности кончается выдержка, здравый смысл отступает, и что руководит поступками — неизвестно.
        Семен молнией пролетел оставшиеся до автобусной остановки метры, около навеса круто свернул влево и, съехав с шоссе, вломился с ИЖем в кусты. Мотор заглох, а Семен, пригибаясь к земле, тенью скользнул обратно к навесу и вскочил в подъехавший автобус. Втянув голову в плечи, он сел спиной к двери и не отважился хотя бы разок оглянуться назад.
        Машина с «мигалкой» затормозила у навеса, и два милиционера побежали к кустам. Предупрежденные по рации, они еще издали приметили одинокую фару мотоцикла и насторожились, когда он на полном ходу съехал с шоссе и исчез.
        Мотоцикл они обнаружили сразу, а куда девался водитель — это осталось для них загадкой. Позвав из машины третьего милиционера, они минут сорок прочесывали кусты и никого не нашли. Один из них вывел мотоцикл на дорогу и поехал на нем к городу. За ним тронулась и милицейская машина. И только тогда на противоположной стороне шоссе, в поле, из-за пустой железной бочки, ржавевшей метрах в тридцати за канавой, поднялись продрогшие до костей два парня из «компахи» Сороконога. Они видели все: и приезд Семена, и его паническое бегство.
        Лишь сам Семен ничего не видел и не знал. Он начал приходить в себя в трамвае, подъезжая к училищу. Как со стороны, взглянул он на свои действия в те минуты, когда его охватил ужас. Все, что он сделал тогда, теперь представлялось ему до смешного глупым. Чего он испугался? Да этих машин с «мигалкой» полным-полно на дорогах! Помигала своим фонарем и проехала. О Семене никто и не думал, а он, щенок пугливый, бросил мотоцикл и удрал! Что будет дальше? Неужели все его хитрости и усилия затрачены впустую? Зоя лишилась мотоцикла, и Сороконогу он не достанется?
        Хотя почему? Кто сказал?.. По кустам Семен не шарил — не до того было. А они, его бывшие дружки, наверняка там и прятались! Сороконог не упустит такую жирную добычу! Были они там! Были!.. Хитрые, как волки, осторожные, они раньше него заметили «мигалку» и затаились, а когда Семен удрал и проехала милицейская машина, преспокойно выволокли мотоцикл на шоссе и едут сейчас к знакомому доту.
        Семену очень хотелось верить в эту удобную для него версию, и он поверил в нее.
        Общежитие встретило Семена обычной утренней суетой. Кое-кто уже направлялся в столовую, и он, не заходя в комнату, пошел туда же. К приходу своих ребят он успел принести завтрак на четверых и аккуратно расставил на столе тарелки, стаканы, разложил вилки и ложки.
        — Ничего сервировочка!  — похвалил его Олег, подходя вместе с Борисом и Петькой к своему постоянному столику.  — А мы-то гадали, куда девался Шерлок Холмс!
        — Старайся, старайся! За нами не пропадет!  — Петька с шутливым поощрением похлопал Семена по плечу и строго добавил: — Только вот что: завтра не забудь накрахмалить салфетки!
        А Борис по такому случаю коротко изрек:
        — Годится.
        Весело принялись ребята за завтрак.
        — Знаешь, что я подумал?  — признался Олег.  — Сегодня ведь первая репетиция… Ну, думаю, удрал куда-нибудь Шерлок Холмс и вслух роль свою зубрит. В комнате побоялся — подушками закидали бы, чтобы не будил!
        — Отгадал!  — сдержанно улыбнулся Семен и весь день был каким-то небывало вежливым и обходительным.
        В одну из перемен он сам разыскал Никиту Савельевича.
        — Вы не передумали взять меня в Мишеру?
        — Очень буду рад!  — ответил мастер.
        — А вы за… ну, за то… не сердитесь?
        — Хочешь поспорим?  — предложил Никита Савельевич.  — Убежден, что следующий раз ты обязательно разбудишь меня!.. Спорим?
        Он протянул руку, и Семен принял ее.
        — А на что спорим?  — спросил мастер.
        — На что хотите… Проиграю-то я, а не вы!
        — Сдаешься?
        — Сдаюсь.
        — Только ответь на один вопрос… Не сейчас! Когда сам захочешь… Что тебя так расстроило в то утро?
        — Скоро узнаете!  — обещал Семен, удивляясь собственной покладистости.
        Многих в тот день поразил Семен своим поведением. Был он совсем непохож на того грубоватого, несдержанного, колючего паренька, к которому все привыкли. И только он чувствовал, как с каждым часом накапливается в нем тяжесть мучительного ожидания. Пропажа мотоцикла — не мелочь. Как воспримет это Зоя? Что будет делать Иннокентий Гаврилович? Для Семена это были вопросы величайшей важности. Если в училище заявится милиция, директор и Зоя перестанут для него существовать. И не потому, что следствие может раскрыть тайну Семена и его отдадут под суд. К этому он внутренне был готов. Хуже, что он перестал бы верить Иннокентию Гавриловичу и Зое, а с ними — и всем вообще людям.
        Строгой логикой его размышления не отличались, но были они предельно искренни.
        Мучительное нетерпение росло от урока к уроку, а размеренная жизнь училища ничем не нарушалась. Зоя из дома поехала на базовое предприятие. На вчерашнем заседании решили смелее привлекать первокурсников к настоящей работе. Об этом она и договаривалась с руководством строительного управления. А завхоз тоже с раннего утра оформлял в исполкоме какие-то документы.
        Зоя пришла в училище около трех часов, завхоз — немного раньше. Встретив ее в коридоре, он спросил:
        — Уже отправили мотоцикл в мастерскую?
        Она удивленно и немного встревоженно тряхнула копной каштановых волос.
        — Не успела.
        — Где же он?
        Так начался в училище переполох, которого ждал Семен.
        Зоя обошла с завхозом весь двор, хотя мотоцикл не иголка и сразу было видно, что его нет. Убедившись в этом, первым заволновался завхоз. Разрешив оставить мотоцикл на дворе, он как бы взял на себя ответственность за него. Но не сама пропажа встревожила завхоза, а ее последствия. Начнутся поиски, допросы. Честный человек не усмотрел бы в этом ничего для себя угрожающего, а завхоза давно пугало даже простое упоминание о допросе и следствии. Нечистая совесть нашептывала ему: «Будут искать мотоцикл и случайно зацепят совсем другое!»
        А Зоя сначала только удивлялась непонятному исчезновению мотоцикла. Она не могла представить, что его украли.
        — Пошутил кто-то!  — неуверенно предположила она.  — Или захотел покататься… Скоро приедет!.. Покатается часок и…
        — Что вы такое говорите!  — возмутился завхоз.  — Лепечете, как девочка!.. Увели его! Угнали!
        — Как?.. Совсем?
        — Да уж не на часок!.. Долго ждать придется!
        — Что же теперь делать?  — растерялась Зоя.  — Сказать Иннокентию Гавриловичу?
        Завхоз молчал, неприязненно поглядывая на нее и сожалея, что связался с этим мотоциклом.
        — Схожу к нему!  — решилась Зоя,  — Меня весь день не было. Он, наверно, знает что-нибудь!
        Зоя все еще не верила, что лишилась единственной у нее ценной вещи, купленной на первые собственные сбережения и потому особенно дорогой. Согнав с лица тревожные сомнения, она вошла в кабинет, и по ее виду Иннокентий Гаврилович не догадался, что кража, о которой предупредили его по телефону, уже произошла. Зоя подробно рассказала ему о поездке и переговорах в строительном управлении и лишь после этого упомянула вскользь, как о чем-то несущественном:
        — А у меня мотоцикл пропал…
        — Как пропал?  — приподымаясь со стула, спросил Иннокентий Гаврилович.
        — Вчера не заводился. Я его во дворе оставила, а сегодня приехала — нету…
        Она с надеждой смотрела на Иннокентия Гавриловича и ждала, что он одним словом успокоит ее. И окажется, что мотоцикл не пропал — его просто перекатили в другое место. Но Иннокентию Гавриловичу нечем было утешить ее.
        — Как ни странно, а виноват я!  — удрученно произнес он.  — Меня предупреждали о краже, а я… Сейчас я вам все расскажу, и мы вместе подумаем, что предпринять.
        — Извините!.. Я выйду на минутку!  — Зоя заторопилась к двери.  — Я скоро вернусь…
        Поверив наконец, что мотоцикл уворован, она не сумела сдержать нахлынувшие слезы, но не хотела плакать при директоре и выскочила в коридор. Только что кончились занятия, и Зоя побежала дальше — к комнате комитета комсомола, чтобы спрятаться от ребят, выходивших из учебных помещений. Но многие успели заметить, что она расстроена до слез. С ней здоровались, а она, не останавливаясь, кивала головой и прятала лицо за прядью густых волос.
        Поздоровался с ней и Олег. Не получив ответа, он остановился и видел, как она забежала в комнату и захлопнула дверь. И словно подтолкнул его кто-то к этой двери. Он приоткрыл ее. Зоя сидела за столом и, уткнув лицо в ладони, горько плакала.
        — Что вы?  — испуганно спросил он.
        Не решаясь назвать ее на «ты», Олег одновременно почувствовал, что именно сейчас уместно отказаться от официального «вы». За столом была не секретарь комсомольской организации, а девчонка, огорченная до слез и всхлипывающая совсем по-детски. Он подошел к ней и, чуть дотрагиваясь, погладил по рассыпавшимся волосам, закрывавшим лицо и руки.
        — Не плачь!.. Все всегда проходит…
        — Прости!  — сдерживая всхлипыванья, произнесла она.  — Тебе не надо видеть меня… такой.
        — Почему?.. Мы же одногодки!  — попытался пошутить он.  — Сама так сказала!
        — Отвернись!  — попросила Зоя.
        Олег снова провел рукой по ее волосам и отвернулся. Он слышал, как щелкнул замок ее сумочки, и догадался, что она достала платок или расческу.
        — Мне самой стыдно!  — Зоя хлюпнула носом.  — Не поворачивайся!.. Разревелась, как от несчастья!.. Хотя жалко все-таки… И обидно! Не любят меня в училище!
        — Любят!  — тихо сказал Олег.  — Еще как любят!
        — Кого любят, того не обижают!
        — Скажи кто? Кто тебя обидел?  — повернулся к ней Олег.
        Зоя поспешно спрятала лицо в ладони.
        — Не знаю… Но кроме наших — некому.
        — Ничего не понимаю!  — воскликнул Олег.  — Ты скажи — не стесняйся!
        — Мой мотоцикл увели!  — Она опять заплакала.  — Он у меня — как самая любимая игрушка… Мне никто в жизни ни одной игрушки не подарил… Я сама себе… А его взяли и угнали наши… мои ребята!
        Стараясь успокоить ее, Олег заговорил о номере, по которому обязательно и очень скоро найдут мотоцикл, о недремлющей службе ГАИ, об угнанных и возвращенных владельцам машинах.
        — Спасибо тебе!  — не дослушала Зоя.  — И не обижайся!.. Мне очень с тобой хорошо, но когда ты рядом, мне трудно остановиться — есть кому жаловаться… А мне к директору надо. Убежала от него. Некрасиво получилось!.. Иди, пожалуйста!
        — Вот увидишь!  — клятвенно произнес Олег.  — Плакать тебе больше не придется, потому что я так хочу!
        Он еще раз несмело и ласково дотронулся до ее волос и ушел.

        Когда Зоя, приведя себя в порядок, вернулась в кабинет Иннокентия Гавриловича, там уже собралось несколько человек. Вызванный директором завхоз рассказывал, как оказался мотоцикл во дворе и когда обнаружилось, что он пропал.
        — Мы напрасно увлекаемся домашним расследованием,  — сказал преподаватель физики, отличавшийся безупречной точностью суждений.  — Как известно, время и расстояние взаимно связаны между собой. И чем дольше мы будем заниматься самодеятельным розыском, тем дальше окажется от нас украденный мотоцикл. Надо звонить в милицию, и я удивляюсь, что это еще не сделано.
        До прихода Зои Иннокентий Гаврилович, сам не зная почему, не рассказал присутствующим о телефонном звонке. Потому, наверное, что не решил для себя главное — как раз то, о чем напомнил физик: звонить в милицию или прислушаться к просьбе странного воришки. Если бы мотоцикл принадлежал Иннокентию Гавриловичу, то, пожалуй, он воздержался бы от звонка, но он не имел права решать это за Зою.
        — Ноль — два набрать нетрудно,  — ответил Иннокентий Гаврилович на упрек физика и опустил руку на телефонный аппарат. Но предварительно я хочу закончить то, о чем начал без вас говорить Зое… Как ни странно, а я чувствую себя виноватым в этом неприятном происшествии.
        И он пересказал содержание телефонного разговора, не скрыв собственных раздумий и колебаний, вызванных непонятным поведением воришки, который по всем признакам был их учеником.
        — Вины с себя не снимаю,  — закончил Иннокентий Гаврилович.  — Может быть, следовало в тот же вечер сообщить в милицию. И сейчас, может быть, нельзя терять ни минуты. И я наберу ноль — два, если вы сочтете, что это необходимо.
        — Обстоятельства несколько изменились,  — произнес физик.  — Появились некоторые психологические нюансы. И все же…
        Он взглянул на телефон. Иннокентий Гаврилович тотчас поднял трубку.
        — Набираю.
        — Нет!  — Зоя подскочила к столу.  — Положите, пожалуйста!.. Мотоцикл мой… Не хочу! Не звоните!.. Не верю, что получу какие-то деньги… Жалко, конечно, но кому-то, наверно, хуже, чем мне. Он бы не звонил! Беда у него какая-то!
        — Я бы тоже — без милиции!  — подхватил завхоз.  — Тень на училище.
        — Да разве в тени дело!  — недовольно взглянул на него Никита Савельевич.  — О человеке думать надо… Если звонок и всякие там благие обещания — уловка хитрого подлеца, то нужно бить тревогу! И в милицию, и в прокуратуру! А если он душу в тот звонок вложил? Если судьбу свою нам доверил?..
        — Какое же «если» вы отстаиваете?  — спросил Иннокентий Гаврилович.
        Не высказал Никита Савельевич своих тайных мыслей, а они все настойчивей возвращались к одному имени. Подозревал он, что кража мотоцикла как-то связана с Семеном Заботиным. Не этим ли объясняются многие странности в его поведении? Казалось Никите Савельевичу, что из всех ребят в училище только Семен был способен на такой внешне нелепый и наглый поступок: предупредить о краже и просить, чтобы не сообщали в милицию. Хитрость ли это воровская или что-нибудь другое? Никита Савельевич не считал Семена таким хитрым и подлым и сказал Иннокентию Гавриловичу:
        — Думаю, что все выяснится и без милиции.
        — Мне бы хотелось услышать и остальных,  — обратился директор к другим мастерам и преподавателям.
        — В этом случае голосовать необязательно,  — мягко возразила Ирина Георгиевна.  — Слово Зои решающее… Признаюсь, она глубоко растрогала меня. Не всякий так легко идет на жертву… Если мне доверят, я могла бы переговорить с нашими коллегами. Личный транспорт Зое совершенно необходим: институт, райком, школы, базовое предприятие… Ей приходится ездить очень много. Не так уж будет обременительно, если мы сообща приобретем новый мотоцикл.
        Зоя отчаянно замахала руками.
        — Что вы! Что вы!
        К Зое тепло и даже нежно относились в училище, особенно пожилые мастера и преподаватели. Все знали, что она выросла без родителей, в интернате. Лишенная с детства родного дома и семьи, она не ожесточилась, не огрубела. Была приятной в общении, веселой, исполнительной. И едва ли кто-нибудь пожалел бы десятку или две на коллективную покупку мотоцикла для Зои. Несмотря на ее протест, предложение Ирины Георгиевны было бы сейчас же принято, но помешал Олег.
        Постучав, он вошел в кабинет, сияя так, будто отыскал пропавший мотоцикл.
        — Вам!  — Он протянул Зое бумажку и громко сказал, чтобы все услышали: — Была опущена в ящик «Срочной помощи»!
        Пробежав глазами по корявым печатным буквам записки, Зоя взволнованно подала ее Иннокентию Гавриловичу. Олег не уходил и ревниво следил за тем, как прочитанная директором записка пошла по рукам, вызывая у одних недоумение, а у других задумчивую улыбку.
        «Расписка,  — значилось над текстом, который по форме действительно напоминал этот документ.  — Дана хорошему человеку — Зое Владовой в том, что я, нижеподписавшийся, обязуюсь не потратить на себя ни копейки, пока не выплачу хорошему человеку всю стоимость мотоцикла и шлема». И подпись была многозначительной: «Плохой пока человек».
        — Ты читал?  — спросил Иннокентий Гаврилович у Олега.
        — Еще бы!
        — Веришь?
        — Верю!  — не задумываясь ответил Олег.

        Ка-пэ-зэ

        Никто специально не объявлял в училище о пропаже мотоцикла, но после обеда все уже знали об этом. Неизвестного вора ругали последними словами и искренне желали, чтобы поскорей нашли и его, и мотоцикл. Ребята были уверены, что милиция извещена и преступник далеко не уедет и никуда не спрячется. Никому и в голову не приходило, что искать вора надо в самом училище.
        Из всех ребят только Олег кое-что знал, но молчал. Вынутая из ящика расписка поразила его искренностью, намеком на раскаяние и невысказанным стремлением исправиться. Не понимая причин, которые толкнули на кражу, а затем заставили написать расписку, Олег с любопытством и, пожалуй, даже с сочувствием думал об этом странном «плохом пока человеке». Кто он и почему так поступил? По мнению Олега, ни в его группе, ни на курсе, ни во всем училище не было парня, способного на такой поступок. О Семене он даже и не вспомнил — очень уж тот не походил на кающегося грешника.
        Зато Никита Савельевич не переставал думать о нем. Но как проверить подозрение? Если оно ошибочно, то любой разговор с Семеном принесет непоправимый вред.
        С большей определенностью подозревал Семёна завхоз. Он не забыл ни хромого парня, ни подслушанный тогда разговор и был почти уверен, что Семен сыграл роль наводчика — подсказал, когда и как увести мотоцикл. Продумав эту версию, завхоз забеспокоился даже больше, чем в тот момент, когда узнал о краже. Участие в ней Семена вызывало обоснованную тревогу. Завхоз почувствовал себя в опасном тупике. У него был выбор: либо скрыть от всех свои подозрения, либо сообщить о них директору. Но и то, и другое могло привести к самым неприятным последствиям. Допустим, он сходит к директору. Семена вызовут и прижмут, а он в отместку расскажет про ту неудачную попытку незаконно продать черный кафель. И начнет разматываться клубочек! Положим, воришке, изобличенному с помощью завхоза, не очень-то поверят, и все же…
        А если промолчать? Но завхоз не надеялся на долготерпение Зои Владовой и опасался, что в милиции все же узнают о краже. Воришек найдут без его помощи, и он потеряет преимущество — быть первым в разоблачении преступника. Если арестованный Семен проболтается про кафель, то в этом случае веры ему будет больше.
        До самого вечера колебался завхоз, не решаясь сделать окончательный выбор. Он несколько раз выходил из своей комнаты и направлялся к директорскому кабинету, но всякий раз возвращался назад. Посидев за столом с минуту, он вскакивал и начинал вышагивать вдоль шкафов с папками отчетности, которую он вел так, что его всегда ставили в пример другим хозяйственникам.
        У Семена были свои переживания. Он как-то отрешился от всего сделанного им в то утро и не вспоминал ни о мотоцикле, ни о Сороконоге. Позовут милицию или не позовут — вот тот единственный вопрос, который целиком занимал его мысли. И думал он об этом не как мелкий трусливый воришка, стремящийся избежать разоблачения и наказания. Семену казалось, что в ближайшие часы решится вся его дальнейшая жизнь. Если обойдутся без милиции,  — значит, поверили ему, по-доброму приняли и звонок, и расписку, которые и самому Семену представлялись совсем неубедительными. Но тем дороже была бы ему именно такая необоснованная вера в него, и он не подорвал бы ее ничем и никогда.
        А если вызовут милицию, он горько и злорадно посмеется над собой и над теми, кого считал хорошими людьми. Посмеется и запомнит навсегда, что ни перед кем нельзя распахивать свою душу.
        Ребята не догадывались, о чем размышлял Семен, склонившись над листами с машинописным английским текстом. Они думали, что он учит реплики Шерлока Холмса.
        — Мы можем пройтись дуэтом,  — предложил Олег, забежав в комнату.  — Мне тоже повторить невредно. У доктора Уотсона текст посложней, чем у тебя.
        — Давай,  — вяло согласился Семен.
        Английские фразы никак не хотели оставаться в его памяти, но он боялся огорчить Ирину Георгиевну и надеялся с помощью Олега припомнить хотя бы то, что раньше успел выучить к репетиции.
        — Сматываемся отсюда!  — сказал Петька Борису.  — Шерлок Холмс такой дуэт закатит — уши зажмешь!
        — Сыщик тут,  — буркнул Борис,  — а мотоцикла нету.
        — Слышишь, Шерлок Холмс?  — подхватил шутку Петька.  — Ты бы лучше своим делом занялся! Ворюги на свободе гуляют, а ты дуэты петь собрался!
        — Нет никакого ворюги!  — возразил Олег и, оглянувшись на дверь, прошептал: — Это не вор! Не знаю кто, только на вора совсем не похоже!.. Вообще ничего пока не понятно!.. У директора совещание было. Всякое там говорили, а Иннокентий Гаврилович и Зоя решили ждать и никуда не сообщать!
        — А Конь был?  — спросил Семен, чувствуя, что теплее и уютней стало ему вдруг.
        — Был… Только никому ни слова!  — предупредил Олег.  — Он тоже считает, что это не вор! А Ирина Георгиевна даже чуть не расцеловала Зою за то, что она шуметь запретила из-за своего мотоцикла!
        — До меня не дошло!  — признался Петька.  — Украл, а не вор!
        — Больше ничего не скажу!  — Олег прикрыл рот ладонью.  — И так разболтался!
        — Правильно! Хватит!  — поддержал его Семен. До репетиции осталось два часа.
        Он придвинул поближе текст своей роли, заранее зная, что теперь быстро выучит все реплики.
        Вдвоем они усердно занимались до самой репетиции. Поправляя произношение Семена, Олег удивлялся упорству своего партнера, который не только запоминал английские фразы, но и по-актерски сопровождал их скупыми жестами Шерлока Холмса.
        — Ты сегодня в ударе!  — сказал Олег, когда они закончили заниматься.  — Боюсь — переиграешь меня!
        — А ты как думал!  — весело ответил Семен, не ожидая, что репетиция обернется для него постыдным провалом…
        Завхоз первым заметил милиционера, входившего в училище. В ГАИ без труда по номерному знаку установили, кому принадлежит брошенный в кустах рядом с шоссе мотоцикл. Сначала лейтенант побывал у Зои дома и, не застав ее, приехал в ПТУ.
        — Вы к нам?  — спросил завхоз, поспешив ему навстречу.  — Вас все-таки вызвали?
        — А без вызова к вам нельзя?  — уклончиво ответил лейтенант, пряча за приветливой улыбкой профессиональное стремление побольше узнать и поменьше сказать самому.
        — Пожалуйста!  — радушно воскликнул завхоз и представился: — Кокарев. Веду хозяйство данного объекта.
        — Лейтенант Побратов!  — козырнул милиционер.  — Хочу зайти в ваш комитет комсомола.
        — Так я и думал!.. Вы насчет мотоцикла?
        Лейтенант промолчал, предоставляя завхозу возможность высказаться.
        — И конечно, хотите видеть Зою Владову?  — проницательно продолжал тот.  — Вы ее увидите! Но предварительно прошу зайти ко мне. Есть у меня для вас информация к размышлению.
        Лейтенант согласился и, не задав ни одного вопроса, узнал, как и когда обнаружили пропажу мотоцикла. Ничего не прибавляя и не придумывая, завхоз рассказал также и о своих подозрениях.
        — Темный паренек!  — говорил он о Семене.  — И связи у него мутные. Я могу ошибиться, возвести напраслину на хороших ребят, но перед вами обязан высказать свои наблюдения. Ничего особенного, пустяки — ухватки, ужимки, ухмылки, словечки… Вот они и настораживают!
        — Действительно — пустяки!  — согласился лейтенант, но подумал, что версия завхоза объясняет все факты, известные в ГАИ.  — Можно мне посмотреть на этого вашего Семена Заботина?
        У лейтенанта был большой опыт работы с угонщиками автомашин и мотоциклов. Попадались ему и ребята — любители попользоваться чужим транспортом. И часто хватало одного взгляда на такого паренька, чтобы безошибочно определить его виновность. На это и рассчитывал лейтенант. Если Семен Заботин каким-то образом связан с угоном мотоцикла, то неожиданная встреча с милиционером заставит его выдать себя.
        Лейтенант появился в зале, где Ирина Георгиевна проводила репетицию, как раз тогда, когда Семен, войдя в роль, с внутренним превосходством спрашивал по-английски у Олега:
        — Что бы вы могли сказать, доктор Уотсон, по этому поводу?
        — Очень немногое,  — скромно отвечал Олег.  — Письмо написано второпях не очень грамотным человеком.
        — Если позволите, я несколько дополню вас… Автору письма лет сорок — сорок два. Волосы у него рыжие. Он курит сигареты фирмы…
        Забыв трудно произносимое название, Семен не растерялся, сделал вполне уместную паузу и, заложив руки за спину, намеревался задумчиво пройтись по сцене, но встретился взглядом с милиционером.
        И опять Семен не растерялся, только обмяк весь, погас и хрипло сказал Ирине Георгиевне:
        — Кончен спектакль!  — Потом добавил: — Люди-то — дрянцо! А я, как пес бездомный, расстилался перед ними!
        Удивленная приходом милиционера и грубыми словами Семена, Ирина Георгиевна не сразу увязала все это с пропажей мотоцикла.
        — Простите, что помешал!  — козырнул ей лейтенант, уже определив, что завхоз не ошибся в своих подозрениях.  — Мне бы нужно побеседовать с вашим воспитанником. Разрешите прервать репетицию?
        — Надолго?  — растерянно спросила Ирина Георгиевна, начиная догадываться, зачем появился здесь милиционер.
        — Это зависит не от меня!  — Лейтенант еще раз вежливо козырнул ей и сказал Семену: — Идем со мной.
        — В ка-пэ-зэ?  — криво усмехнулся тот.
        — Сначала к директору.
        С неподдельным волнением Ирина Георгиевна вскочила со стула и подбежала к Семену. У него в нервном тике забилась щека. Учительница успокаивающе погладила его по лицу.
        — Не надо!  — сказала она.  — Не волнуйтесь!.. Мы вам верим! Поверит и милиция, только будьте там откровенны.
        — Простите!  — Семен низко поклонился ей и, виновато ухмыляясь, подмигнул охваченному столбняком Олегу: — Привет от меня ребятам!..
        Возможно, все произошло бы совсем по-другому, если бы в тот день управление профтехобразования не проводило семинар. Руководство училища и Зоя Владова были вызваны туда, а Никита Савельевич ушел домой. И лейтенанту пришлось снова зайти к завхозу, чтобы тот поставил в известность дирекцию училища о задержании Семена.
        По длинному пустому коридору они шагали почти рядом — Семен чуть справа и на полшага впереди. Ему и пришлось первому входить в комнату завхоза.
        — Никого из вашего начальства нет, сказал лейтенант.  — Прошу доложить директору, что Семен Заботин пока поживет у нас.
        — А надо ли это?  — высказал сомнение завхоз. Ему хотелось, чтобы Семен увидел в нем защитника.  — Законно ли? Не будет ли ошибки?
        — Ошибемся — извинимся!  — улыбнулся лейтенант, уверенный в обратном.  — На машине в училище доставим!
        — Я бы не торопился все-таки!  — продолжал завхоз.  — Легко обидеть человека…
        На это лейтенант не счел нужным ответить. Он сказал:
        — Сообщите гражданке Владовой, что ее мотоцикл у нас. Может забрать в любое время.
        — Оперативно работаете!  — восхищенно воскликнул завхоз.
        А Семен, услышав, что мотоцикл находится в ГАИ, вздрогнул и не сразу подчинился лейтенанту, который легко нажимал ему на плечо, направляя к двери.
        — Идем потихоньку.
        Выйдя из училища, лейтенант дружески попросил Семена:
        — Ты уж не бегай от меня! Ладно?.. Я, понимаешь, на днях ногу подвихнул. Погонюсь за тобой — опять разболится.
        — Где мотоцикл взяли?  — спросил Семен, рассчитывая неожиданным вопросом застать конвоира врасплох и получить достоверный ответ.
        — Еще вопросы будут?.. Задавай все сразу!  — серьезно предложил лейтенант.  — На все и отвечу, если ты сам в молчанку играть не станешь… Мы и сейчас, пока идем да едем, могли бы побеседовать. Ты готов?
        Семен промолчал, и лейтенант больше не пытался разговорить его. Так они и добрались до милиции. В комнате дежурного лейтенант снова предложил Семену:
        — Побеседуем?.. Или подумать хочешь?
        — Подумаю,  — ответил Семен.
        — Здесь посидишь? С дежурным или…
        — В ка-пэ-зэ!  — потребовал Семен.  — Только к алкашам не подсаживайте! Ненавижу!
        — Видать, стреляный!  — заметил дежурный.  — Ну, отправляйся туда. У нас сегодня пусто.
        Лейтенант вывел Семена из дежурной комнаты и, открыв соседнюю, обитую железом дверь, включил свет в камере.
        — Входи… Пить или есть не хочешь?.. Могу пригласить в столовую. Я что-то проголодался.
        Семен отрицательно мотнул головой и сел на широкие деревянные нары, занимавшие почти всю камеру предварительного заключения.
        — Зайду через часик,  — обещал лейтенант.  — Захочешь раньше меня увидеть — стучи!
        Семен надеялся, что, оставшись один, разберется в той мешанине обрывочных мыслей, которые сплелись в запутанный клубок. Но и одиночество не помогло. То накатывалась на него, мешая спокойно думать, злобная обида на Иннокентия Гавриловича и Зою. Кто, кроме них, мог вызвать милицию! То опять возникал подавляющий все остальное вопрос: как очутился мотоцикл в ГАИ? Этот вопрос тянул за собой и другие: не попал ли в милицию и Сороконог и не решат ли его дружки, что Семен нарочно подстроил ловушку?
        От этой мысли Семена бросило в дрожь. Испуганно смотрел он перед собой на дверь камеры, а видел запертую снаружи дверь родного дома и представлял, как займется она пламенем, подожженная кем-нибудь из «компахи» Сороконога.
        — Мамка!  — промычал он и бросился к оббитой железом двери.
        Но порыв отчаяния прошел и Семен не стал стучать — постоял, прислонившись лбом к холодному металлу, и вернулся на нары. Припоминая каждую мелочь в поведении лейтенанта, Семен нутром почувствовал, что тот ничего определенного не знает. Значит, ни один парень из «компахи» не задержан.
        Кто же тогда указал лейтенанту на него, на Семена? Завхоз?.. Нет! Он не из тех, кто сам обращается в милицию!
        И снова с брезгливой неприязнью подумал Семен об Иннокентии Гавриловиче и Зое. Директор мог узнать его по голосу, когда они разговаривали по телефону, или придуманный Зоей ящик оказался для Семена капканом. Кто-нибудь подглядел, как он опускал в него расписку…
        Много и других неправдоподобных мыслей приходило ему в голову, а главное он так и не решил: как вести себя с лейтенантом, что говорить ему, признаваться ли во всем, включая участие в «делах» Сороконога, или отрицать все? Раньше, в окружении хороших, как ему думалось, людей, он был готов пойти на полное признание. А теперь, после предательства тех, в кого он верил, прежней готовности у него не осталось, да и само училище перестало представляться ему вторым и, может быть, лучшим домом.
        Сидел он на нарах, потупив голову, забыв о времени, и о чем бы ни думал, все впереди рисовалось ему мрачным, беспросветным.
        Лязг запора застал его врасплох. Он вскочил и уставился на дверь с единственным желанием, чтобы лейтенант оставил его в покое до завтрашнего утра. Но в камеру вошел не лейтенант, а Никита Савельевич, За ним — незнакомый майор, и лишь третьим был лейтенант.
        Ничто так не поразило в первый момент Семена, как звездочка Героя Труда на парадном пиджаке мастера. Она поблескивала над двумя рядами орденских планок, и Семен сначала смотрел на нее, а уж потом с робкой надеждой и стыдом взглянул в глаза Никите Савельевичу.
        — Набедокурил!  — сурово произнес мастер и, угадав ход тайных мыслей Семена, одной фразой разбил все его домыслы: — Спасибо завхозу — помог решить твои загадки!
        Он и еще сказал что-то, но у Семена словно уши заложило, когда он услышал это. Смятение охватило его. Остро обожгла вспыхнувшая ненависть к завхозу, но тут же притупилась от чувства громадного облегчения. Ни Зоя, ни Иннокентий Гаврилович не предали его!..
        Снова потянуло в училище, и в страхе оглянулся он на нары, на забранное решеткой окно. Неужели придется остаться тут?
        Никита Савельевич понял этот затравленный взгляд.
        — Собирайся!  — сказал он.  — Сегодня у тебя в училище много работы. Займешься своим жизнеописанием.
        — Но как договорились!  — вмешался майор.  — На два вопроса он должен ответить здесь, при нас.
        — Слушай и отвечай!  — приказал мастер Семену.  — Будешь запираться — никто из нас помочь тебе не сможет.
        — Да не буду я запираться! Не буду!  — вскричал Семен.  — Спрашивайте скорей!
        Майор дотронулся пальцем до его груди.
        — Ты увел мотоцикл?
        — Я.
        — Зачем же ты бросил его на тринадцатом километре?
        — Мигалки вашей испугался.
        — А куда бы ты поехал, если бы не встретил нашу машину?  — спросил лейтенант.  — И что бы делал с мотоциклом?
        Коротко ответить на это было невозможно, и Никита Савельевич снова выручил Семена.
        — Это, кажется, уже не два, а три вопроса!  — пошутил он.  — Сверх нормы!  — И добавил серьезно: — Всю ответственность беру на себя — ни один вопрос не останется без объяснения.
        — Ну хорошо!  — согласился майор.  — Забирайте своего угонщика. Жду завтра от него подробную объяснительную записку.
        Выйдя за Никитой Савельевичем на улицу, Семен испытал на себе тот незнакомый ему стыд, от которого хочется провалиться сквозь землю. Он увидел мотоцикл и стоявшую рядом Зою.
        — Поезжай!  — Никита Савельевич подтолкнул его к мотоциклу.  — Изложишь все на бумаге, а утром дашь мне.
        — Много писать-то!  — жалобно произнес Семен, стараясь не смотреть на Зою.
        — Хоть всю ночь не спи, а напиши!  — приказал мастер, не представляя, какую длинную историю придется вспомнить Семену.
        — Садись!  — Зоя указала на заднее сиденье.  — Держись покрепче.
        Не подымая головы, Семен сел сзади Зои.
        — Ты хоть спасибо сказал Никите Савельевичу?  — спросила она, когда они отъехали от милиции.  — Ирину Георгиевну тоже поблагодари. Это она и Олег тревогу подняли — меня с семинара вызвали и за Никитой Савельевичем домой съездили.
        Семен удрученно молчал. За всю дорогу он осмелился лишь на одну короткую фразу. Ветер выбил из-под Зоиной шапочки длинную прядь волос и хлестнул его по лицу. Тогда он и сказал:
        — Шлем… привезу завтра.
        В эту фразу он вложил многое: и невысказанное извинение, и запоздалую благодарность, и честное раскаяние.

        «Наших бьют!»

        В общежитии все давно спали, а в комнате номер семь продолжал гореть свет — Семен писал объяснительную записку. Олег, Петька и Борис тоже сидели за столом.
        События минувшего дня заставили ребят по-новому осмыслить свои взаимоотношения. Раньше они не задумывались над этим. Жили в одной комнате, ели за одним столом, учились в одной группе — и все. Кто же они? Друзья? Приятели? Или случай свел их вместе и никаких внутренних связей между ними так и не возникло? Но когда растерянный Олег прибежал и сказал, что Семена забрали в милицию, все вдруг почувствовали, что не с ним одним, а со всеми случилась беда.
        И сейчас, сидя ночью за столом, они переживали каждую строчку, написанную Семеном. А он, решившись на полную откровенность, издалека начал исповедь. Исписав листок, он передавал его ребятам, и те молча читали невеселый рассказ о том, как он попал в «компаху» Сороконога, снимавшую колеса с машин и уводившую мотоциклы и велосипеды приезжих грибников. Свою роль Семен не старался приуменьшить, но не забыл назвать и каждого из бывших дружков.

        — Судить будут,  — пробурчал Борис.
        — Помолчи!  — сердито сказал Петька.
        — Будут,  — обреченно произнес Семен.  — Уж я-то знаю.
        — Ты не юрист!  — рассудительно заметил Олег.  — Твое дело — писать, а там разберутся… Слышал про смягчающую вину обстоятельства?
        — Где их взять?
        — А это что?  — Олег указал на исписанные листы.  — Это чистосердечное признание!.. А это?  — Он приподнял за уголок уже прочитанное ребятам письмо Сороконога.  — Это шантаж и тоже в твою пользу!.. А твой звонок к директору! А расписка!.. Да у тебя их полно!
        И Семен с прежней старательностью принялся дописывать свои показания. Он уже подходил к концу, когда ребята, старавшиеся не мешать ему разговорами, опять не удержались.
        — Вот кого в тюрьмягу надо!  — воскликнул Петька, прочитав про то, как завхоз пытался вовлечь Семена в свои махинации.
        — Фрукт,  — буркнул Борис,  — вонючий.
        — Это еще одно смягчающее вину обстоятельство!  — сказал Олег.  — Понимать надо!.. А про завхоза никому ни слова, чтоб не спугнуть!..
        Они легли спать лишь в третьем часу ночи, а в семь утра в комнату тихо вошел Никита Савельевич. Было темно, и он, не заметив стоявшего у окна Семена, шепотом позвал:
        — Заботин! Проснись!
        — Я не сплю,  — тоже шепотом отозвался тот.
        — Написал?
        — Да.
        — Тогда выходи.
        В коридоре свет не выключался на ночь, и Никита Савельевич оторопело взглянул на пачку листов, которые протягивал ему Семен, успевший заметить, что мастер был в своем обычном костюме без орденских планок и без звездочки.
        — По-деловому надо было!  — недовольно произнес Никита Савельевич.  — А это же сочинение по литературе… Нужны одни факты!
        — Одни факты,  — как эхо, повторил Семен.  — Никакой литературы.
        Никита Савельевич взял листы, не читая, посмотрел, все ли они исписаны, и взвесил на руке.
        — Если тут одни факты, то тебе, как в Америке, положено девяносто девять лет тюремного заключения.
        Они прошли в комнату отдыха, и здесь мастер начал читать. Переворачивая первые страницы, он всякий раз пристально взглядывал из-под лохматых бровей на Семена, словно не узнавал его. Потом он перестал поглядывать, лишь брови взлохматились еще больше и то взлетали вверх, то надвигались на самые глаза.
        — Да-а-а-а!  — протяжно выдохнул он, прочитав последнюю страницу.
        И долго молчали они, глядя в разные стороны.
        — Деньги отдал?  — спросил наконец Никита Савельевич.
        — Кому?
        — Всем, у кого брал.
        — Еще не заработал.
        Никита Савельевич вынул четыре бумажки по двадцать пять рублей.
        — Раздай. Со мной сочтешься позже.
        — Пришлю… из колонии, если…
        — Панихиду потом служить будешь!  — резко оборвал его мастер.  — И никого не старайся разжалобить. Что заслужил — получишь!
        — Знали б вчера все это, со звездочкой в милицию не пришли бы?  — робко спросил Семен.  — И в суд со звездочкой не придете?
        — Надо будет — приду!  — ответил Никита Савельевич.  — Но ты не так меня понимаешь. И с тремя звездочками амнистию ни себе, ни другим не выхлопочешь! А вот если чью-то ношу, чей-то груз на себя взвалить захочешь, тут трудовая звездочка помочь может. Потому как показывает, что человеку этому по силам дополнительная нагрузка.
        Он сложил листы, выровнял их и встал. Встал и Семен.
        — Мне с вами?
        — Пока не надо.
        — А что же мне?.. Куда теперь?
        — На завтрак. Потом на занятия…
        Все в училище уже знали, кто пытался увести Зоин мотоцикл. И не избежать бы Семену презрительных взглядов и осуждающих слов, если бы Олег за завтраком не обошел столики ребят из своей группы и, не вдаваясь в подробности, не намекнул, что никакого собственно воровства не было, а если и было что-то похожее, то не винить надо Семена, а жалеть. Ничто так не подкупает ребят, как таинственность. Заручившись обещанием Олега, когда будет возможность, все рассказать о Семене, они взяли его под негласную опеку и оберегали от злого любопытства остальных.
        Особой нужды в этом не было, потому что Семена не волновало, что думают и говорят о нем посторонние ребята.
        Он раздал все свои долги и на одной из перемен попросил Олега сходить вместе с ним к завхозу.
        — Расплатиться и с ним надо.
        — Только ты повежливей!  — предупредил Олег.  — Будто ничего у вас и не было!
        Завхоз возликовал, увидев Семена.
        — Я же говорил милиционеру — грубейшая и незаконная ошибка! Так оно и вышло!.. Совсем отпустили?
        — Долг вот принес,  — сказал Семен.  — Спасибо, выручили!
        — Какой долг?  — изумился завхоз.
        — Деньги.
        Усиленно растирая лысину, завхоз сделал испуганные глаза.
        — А ты не свихнулся маленько в милиции?.. От страха и не то бывает!.. Не били там тебя?.. Не скрывай, если шлепнули хоть разок! Это противозаконно! Привлечем виновников к ответственности!
        Семен понял, что завхоз перехитрил его и что спорить смешно и бесполезно. Положив деньги на стол, он вышел из комнаты с Олегом.
        — Забери!  — выскочил за ними завхоз.  — Сейчас же забери!
        Ребята не оглянулись.
        — Отдам твоему мастеру!  — крикнул он вдогонку.  — Пусть разберется, чьи это деньги!
        — Выходит, я соврал про завхоза!  — усмехнулся Семен.  — Так и другие откажутся… Кто мне поверит?
        — Тебе уже поверили!  — сказал Олег…
        Сразу же после занятий Семена вызвали к директору.
        — Садись!  — указал на стул Иннокентий Гаврилович.  — Садись и подумай, насколько все было бы проще, если бы вместо звонка ты пришел тогда ко мне, сел бы на этот стул и рассказал всю историю… Ну да ладно! Я не для нотации тебя вызвал. Никита Савельевич и Зоя все, что нужно, сказали тебе, наверно.
        — Меньше, чем вы,  — не то сожалея, не то радуясь, произнес Семен.  — Я сам все себе сказал.
        — Это самое полезное!  — одобрительно заметил Иннокентий Гаврилович.  — Убежден, что ты нашел точные выражения… Теперь послушай меня. Звонил Никита Савельевич из милиции… Там уверяют, что у нас такие угрозы — поджечь, отравить, убить ради мести — очень редко выполняются. Кроме того, там обещали, пока разбирается это дело, присмотреть за вашим домом. Поэтому за маму свою не беспокойся.
        И тут произошло то, чего ни сам Семен, ни Иннокентий Гаврилович совсем не ожидали. Как от нестерпимо яркого света, Семен захлопнул глаза и даже зажал их ладонями, но слезы прорвались сквозь веки, потекли по щекам, по пальцам, закапали с подбородка. Глотая рвущиеся из груди рыдания, Семен то ли всхлипнул глухо, то ли икнул несколько раз, но быстро овладел собой и согнутой в локте рукой крепко провел по лицу, вытирая непрошеные слезы.
        — От радости… Больше не буду…  — злясь на свою слабость, смущенно проговорил он и до боли прикусил губу.
        — А я рад, что ты всплакнул!  — тихо сказал Иннокентий Гаврилович.  — Кто умеет любить свою мать, тот достоин всякого уважения… Иди сейчас помойся и поезжай в милицию. Там тебя встретит Никита Савельевич… У них есть дополнительные вопросы… Провожатого дать?
        — Не надо,  — ответил Семен, вставая,  — если верите…
        Минут через десять ребята проводили его до выхода из училища и, остановившись под козырьком у дверей, грустно смотрели, как шел он к трамвайной остановке, сутулясь и расслабленно помахивая длинными руками.
        — Отпустят ли сегодня?  — с сомнением произнес Петька.
        — Он во всем признался!  — сказал Олег.  — И Никита Савельевич там. С ним отпустят!
        Борис промолчал.
        Семена заслонил подошедший трамвай, а когда он отошел от остановки, ребята увидели Семена на прежнем месте. Он не уехал и был уже не один, а с каким-то парнем. От газетного киоска шел к остановке еще один парень.
        — Смотрите-ка,  — буркнул Борис и двинулся туда же.
        Олег и Петька переглянулись, но остались под козырьком.
        — Вдруг те?  — вслух подумал Петька.
        — Не может быть!  — возразил Олег.  — Днем… при народе…
        Очередной трамвай опять заслонил Семена. Борис был еще по эту сторону линии, а на другой стороне происходил последний разговор Семена с бывшими дружками.
        Он не испугался, увидев самого свирепого парня по прозвищу Башка. Семен теперь был спокоен за мать и презрительно сквозь зубы плюнул ему под ноги. Парень осклабился в неприятной усмешке и спросил:
        — Очень торопишься?
        — Очень.
        — Я тоже… Давай разберемся по-быстрому!.. Сороконог знать хочет, кто заказал ту музыку на шоссе?.. Соврешь — секир башка!
        Он, как ножом, чирканул ребром ладони по шее Семена и удивился, увидев на его лице не страх, а злую раскрепощенную улыбку.
        — Зачесались, гады! Закопошились, заползали!  — хохотнул Семен, заметив второго парня и еще несколько знакомых фигур, выглядывавших из-за киоска.  — Не было на шоссе никакой музыки!.. Там дурак был, а музыки не было!.. Но она будет! Громкая! Все услышите!.. Еду ее заказывать!
        — Себе похоронную?  — спросил Башка и с силой устремил ребро ладони к горлу Семена, но наткнулся на подставленную им руку.
        Не попал нацеленный в челюсть Семена и кулак второго подоспевшего парня. Они втроем сцепились и затоптались на остановке, а от киоска молча, по-волчьи надвигались и остальные из «компахи» Сороконога.
        Когда трамвай освободил дорогу Борису, вокруг Семена сгрудилось уже пять или шесть человек.
        — Брысь!  — густо и гулко рыкнул Борис и в три прыжка перемахнул через линию.
        Драться он не умел, но сила у него была немалая, и два парня сразу же почувствовали ее на себе. Схватив за шиворот, Борис рванул их на себя и повалил на землю.
        Олег подтолкнул Петьку к дверям училища:
        — Зови наших!  — А сам бросился к остановке.
        Он не собирался участвовать в драке. Бежал и думал, что бы такое сказать — убедительное, действующее на всех мгновенно, но не успел ни придумать, ни сказать. Подбежав и сразу же получив сильный удар по носу, он слепо ткнул кого-то кулаком и оказался в самом центре разгоравшейся драки.
        Несмотря на ловкость Семена, силу Бориса и порывистую самоотверженность Олега, не миновать бы им троим больницы, но Петька действовал быстро и решительно.
        — Наших бьют!  — с этим призывным возгласом ворвался он в столовую и, услышав, как после короткого затишья зазвякали брошенные на столы ложки и задвигались стулья, ринулся к выходу.
        — Наших бьют!  — полетело по коридорам училища, перекинулось и неоднократно повторилось в общежитии.
        Как вода из открытого шлюза, хлынул из дверей училища поток пэтэушников. Растекаясь вширь, он покатился к трамвайной остановке.
        Башка раньше всех почуял опасность. Выбравшись из свалки, он пронзительно свистнул и первым побежал прочь. За ним бросились врассыпную и другие парни, оставив изрядно помятых и побитых Семена, Бориса и Олега.
        Часть пэтэушников окружила их, другие погнались за Башкой и его дружками. Громкий голос директора остановил ребят:
        — Стойте! Стойте!.. Назад!.. Домой!
        Иннокентий Гаврилович выскочил из училища без пальто, без шапки. Он раньше остальных преподавателей и мастеров, тоже оказавшихся на улице, сообразил, что произошло.
        — Домой!  — кричал он, сложив руки рупором.  — Побыстрей! Холодно — простыть можно!
        Один из мастеров подошел к нему.
        — Надо бы узнать, кто бросил этот весьма сомнительный клич — «Наших бьют!»
        — Почему сомнительный?  — удивился директор.
        — Да не наш он какой-то!  — неуверенно произнес мастер.  — Коллектив у нас комсомольский…
        — Комсомольский — не синоним слова «беззубый»!  — возразил Иннокентий Гаврилович.  — И комсомольский вожак, мне думается, с одобрением относится к действиям ребят.
        Зоя в это время была в той группе мальчишек, которые столпились вокруг Семена, Олега и Бориса. Ничего страшного с ними не успело случиться.
        У Семена кровоточила длинная ссадина за ухом, и Петька прилаживал к ней полосу пластыря, оказавшегося у кого-то в кармане. Олег, стыдливо отворачиваясь от Зои, зажимал ладонью нос, который, как ему казалось, распух до чудовищных размеров.
        — Больно?.. Очень больно?  — спрашивала Зоя, стараясь заглянуть под его руку, плотно прижатую к лицу.  — Разреши мне посмотреть!
        Подчиняясь ее мягкой настойчивости, Олег отнял руку. Нос у него припух и покраснел. Зоя осторожно провела по нему мизинцем и повеселела.
        — Пройдет!  — заверила она Олега и не удержалась от ласковой наивной похвалы: — Он у тебя крепенький — даже кровь не пошла!
        Больше всех досталось Борису, но он был так невозмутимо спокоен, что ребята не постеснялись пошутить над ним.
        — Хорошие фары! Долго светить будут!  — сказал кто-то, негромко посмеиваясь.
        У Бориса на лбу набухали две шишки, и Оля прижимала к ним по медной монете.
        — Не фары!  — подхватил шутку другой паренек.  — Это у него рога прорезались! Панты вырастут оленьи!
        Оля сердито сверкнула на него глазами.
        — Тебе бы эти панты! И не пару, а пяток!  — Такой же сердитый взгляд бросила она и на Семена.  — Из-за него!
        — Не из-за,  — возразил Борис,  — а за.
        Все эти события не заняли и пяти минут. Многие даже не успели разобраться, что к чему и в чем причина переполоха. Мастера и преподаватели тоже не могли дать ребятам четкого ответа.
        — Домой! Домой!  — покрикивали они.  — Там разберемся!
        Но ребят это не устраивало. Одни потянулись за разъяснением к Иннокентию Гавриловичу, другие направились к Зое. Привстав на цыпочки, чтобы все могли ее видеть, она крикнула:
        — Спасибо, что вы такие дружные! Все за одного!.. Будем надеяться, что теперь и один всегда будет за всех!
        Из-за поворота показался очередной трамвай.
        — На вопросы отвечу в училище!  — продолжала Зоя.  — Нам есть о чем поговорить!
        Ребята схлынули с рельсов и начали понемногу втягиваться в училище.
        — Поедешь?  — спросила Зоя у Семена, указав на приближающийся трамвай.  — Не побоишься?
        — Да я теперь… Да я… я…
        Семен так и не высказался до конца, но все поняли, что он хотел сказать.
        — Ни пуха!  — кивнула ему Зоя.
        Петька шлепнул Семена по плечу. Получив по такому же шлепку от Олега и Бориса, он торопливо вскочил в вагон, чувствуя, что опять подкатываются слезы.
        Пока была видна редеющая толпа пэтэушников, Семен неотрывно смотрел на них из трамвая, а потом впервые в своей жизни опустил в кассу три копейки и оторвал билет.
        Вернулся он затемно и, никуда не заходя, прямиком направился в «бытовку». Там он долго и старательно мыл и вытирал шлем, за которым ездил с Никитой Савельевичем к тринадцатому километру.
        Комната комитета комсомола никогда не запиралась, и Семен положил шлем на Зоин стол.

        Первый объект

        После этих бурных событий потекли довольно спокойные дни и недели. Сначала еще спорили в ожидании суда, какой приговор вынесут Семену, но суда все не было и ребята перестали думать об этом, решив, что сурового наказания он не заслуживает. Олег насчитал с десяток смягчающих вину обстоятельств, и ему верили, потому что он незаметно для себя становился таким пареньком, с мнением которого ребятам хотелось считаться. И не потому, что в начале учебного года его избрали комсогрупоргом. Этого было бы мало. Ребята ценят дела. И не всякие, а только те, которые близки и понятны их мальчишеским сердцам. Слова, даже очень красивые, котируются у них низко, а поступки и действия расцениваются по собственным меркам, не всегда совпадающим с мерилом взрослых.
        Увидев Олега в гуще драки, ребята отметили его готовность постоять за товарища. Считая это самым главным, они приплюсовали и все остальное, что рассматривалось ими как положительное в Олеге: участие в «Срочной помощи», отличную учебу, ровный безобидный характер. И уже не формально, а от души, многие признали Олега своим вожаком. Потому и поверили вместе с ним в благополучный исход суда для Семена, тем более что сам он не проявлял никаких внешних признаков беспокойства.
        Съездив с Никитой Савельевичем в свой родной городок и убедившись, что Сороконог и самые опасные его дружки изолированы, Семен даже стал общительней и приветливей, чем был раньше. Он не забывал о суде, но никому и ничем не напоминал о предстоящем.
        Без особого шума закончилась и история с завхозом. После тщательной ревизии его заменил другой — бывший офицер инженерной службы и хороший хозяйственник.
        Иннокентию Гавриловичу он понравился с первой же встречи, и прежде всего потому, что на вопрос, в чем он видит свою основную обязанность, четко, по-военному ответил:
        — Создать максимальные удобства для учащихся.
        И это были не только красивые слова. Скоро он показал себя и на деле.
        Знакомясь с хозяйством, он обратил внимание на то строение во дворе, в котором старый завхоз держал ящики с мусором. На территории училища была когда-то овощная база. От тех времен и осталась эта большая никому не нужная кирпичная коробка.
        — Отдайте ее мне,  — попросил завхоз у директора.  — Для мусора и отходов — это слишком почетное место.
        — Переселиться туда хотите?  — пошутил Никита Савельевич, присутствовавший при этом разговоре.
        — Квартира у меня хорошая!  — засмеялся завхоз.  — Но все-таки поплескаться негде — площадь маловата!
        — У нас есть душевая,  — напомнил Иннокентий Гаврилович.
        — Но нет бассейна!  — возразил завхоз.  — Я прикинул: если переоборудовать это строение, ребятам будет где поплавать. Построим котельную, подведем воду — и ныряй на здоровье!
        Иннокентий Гаврилович всегда был готов поддержать любое предложение, лишь бы оно шло учащимся на пользу.
        — Отличная мысль!  — похвалил он завхоза и спросил, вспомнив о бюджете училища: — Во что это обойдется?
        — Минутку!  — Завхоз начал набрасывать на бумаге колонку каких-то цифр.  — Сейчас доложу…
        Никита Савельевич тоже одобрительно отнесся к предложению завхоза и, взглянув на четырехзначные цифры, положил руку на бумагу.
        — Подождите!.. Таких денег у нас не найдется… Но наше училище — строительное. Всю работу могли бы выполнить сами, если Иннокентий Гаврилович разрешит. Тогда платить придется только за проект и материалы.
        И эта мысль понравилась Иннокентию Гавриловичу. Заманчиво было не только построить собственный бассейн, но и предоставить ребятам разностороннюю производственную практику на территории училища.
        Вызвали обоих заместителей директора, завуча, Зою и долго обсуждали возможность участия ребят в предстоящих работах. Это требовало значительной переделки учебного плана, но зато обещало большие преимущества в практической подготовке. Для первокурсников можно было бы сократить до минимума учебный труд в мастерских — тот самый «мартышкин труд», против которого протестовал Петька. И старшекурсники часть производственной практики могли бы провести здесь же, в училище, не тратя времени на поездки к месту строительства и обратно.
        В чужих бригадах ребят зачастую использовали как подсобников, не доверяя основных работ. После такой практики мальчишки обменивались горькими шутками.
        — Какую сегодня операцию осваивали?  — спрашивали одни.
        — Отнеси да брось!  — отвечали другие.  — А вы?
        — Мы — принеси да кинь!  — невесело смеялись первые.
        В училище это исключалось. Здесь все будет делаться самими ребятами. Намеченные работы давали практику по самому широкому кругу строительных профессий — от землекопа до кровельщика. К тому же для ребят совсем не безразлично, что и для кого строить. Одно дело класть кирпич в стену какого-то дома, в котором кто-то когда-то поселится. И совсем другое — сооружать бассейн, в котором они сами же будут нырять и плавать.
        Решение было единогласным — строить бассейн.
        Но оставалось главное — получить разрешение в горсовете и договориться с проектными организациями о разработке всей технической документации.
        — Это моя забота!  — коротко сказал завхоз.
        Весть о предстоящих работах мигом облетела училище. И если у преподавателей и мастеров производственного обучения появились некоторые опасения, вызванные неизбежной ломкой старых программ, то у ребят не возникло никаких сомнений. На общем комсомольском собрании решили создать три большие бригады. Заспорили, когда речь зашла о бригадирах.
        Сначала всех троих хотели назначить из числа учащихся третьего курса, но ребята первого и второго года обучения шумно запротестовали. Зоя не любила чинных, строго регламентируемых собраний и дала комсомольцам полную свободу.
        Покричав друг на друга и не добившись даже намека на согласие, они сбавили тон, и тогда встал и подошел к трибуне лучший ученик третьего курса.
        — Вы просто недопоняли, чего хотите,  — снисходительно произнес он, обращаясь к младшим.  — Руководить бригадой — целая наука!  — Он повернулся к старшим ребятам.  — Не будем спорить! Вот увидите — они сами откажутся! Ребята ведь неглупые — поймут, что не доросли до этого дела!
        И действительно, первокурсники приумолкли.
        — Я говорил — они умные!  — победно улыбнулся выступавший.  — Быстро дошло, что это им не по плечу!.. Выбирайте бригадиров из старших.
        Петька поднял руку, но не вверх, а вперед — к парню на трибуне, и тот подумал, что Петька выдвигает его в бригадиры.
        — Меня?  — еще шире и победней улыбнулся он.
        — Себя!  — отрезал Петька.  — И я еще подумаю — приглашать ли тебя в мою бригаду!
        Старшекурсник растерялся, а Петьку за храбрость большинством голосов утвердили бригадиром. Нашелся подходящий паренек и на втором курсе. Выбрали и его.
        А выпускники сначала предполагали выдвинуть в бригадиры лучшего ученика курса, но после его неудачного выступления проголосовали за другого.
        Новый спор возник, когда стали обсуждать профессиональный состав бригад. Одни говорили, что нужна строгая специализация. Другие предлагали создать смешанные бригады, включив в каждую учащихся разных специальностей. Верх в этом споре не одержали ни те, ни другие. Прошло Петькино предложение — создать совет бригадиров, включив в него мастеров и наставников, и там в рабочем порядке решить этот вопрос.
        — Ты сам-то за какую бригаду ратуешь?  — после собрания спросил у Петьки Никита Савельевич.
        — Я за ту,  — ответил Петька,  — которая все умеет.
        — Тогда и бригадиру надо все знать и уметь.
        — Вы же рядом будете!
        Никита Савельевич хмыкнул не без удовольствия.
        — Я, знаешь, тоже не всемогущий… Помогу, чем могу, но заранее тебя предупреждаю: когда зарплату начислять будешь, у меня же спрашивай, кому сколько.
        — Нам что-то положено?  — заинтересовался Петька.  — Ведь для себя работать будем.
        — Пятьдесят процентов,  — сказал мастер.  — Как за всякую производственную практику… Вот и покумекай, бригадир! Деньги немалые и делить не на двоих — на три десятка, да еще без обиды чтоб было!
        Помнил Никита Савельевич настойчивые просьбы Петьки — каждую работу оценить в рублях — и хотел понять, как он намерен распорядиться настоящими деньгами.
        — Каждому по его работе!  — не задумываясь ответил Петька, будто заранее подготовился к этому вопросу.  — Это коэффициентом трудового участия называется.
        — Статейки почитываешь!  — приятно удивился Никита Савельевич.  — А читал, как некоторые бригадиры поигрывают коэффициентиком в свою пользу?
        — А мы этот коэффициент открытым голосованием утвердим — каждому отдельно. И еще я хочу предложить — в месяц только по пятерке или десятке платить — на кино, а полный расчет, когда сдадим наш первый объект.
        — А если не сдадите?.. Напартачите чего-нибудь или еще что…
        — Тогда — никаких денег!  — убежденно сказал Петька.  — Я бы и те десятки назад высчитал… К нам в школу писатель один приходил — рассказывал. У них если книга плохая получилась или не написал ее в срок, ни копейки не платят и аванс обратно отбирают. Вот это справедливо!
        «Прижимистый будет из него бригадир!  — решил Никита Савельевич и ничего не сказал, но подумал: — Пожалуй, не так уж это и плохо!»
        На совете бригадиров с участием мастеров, наставников и Зои Владовой приняли предложение о смешанном составе бригад.
        Набор рабочих в бригаду Петька начал с ребят из своей комнаты. Семен согласился сразу. Теперь он был удивительно покладистым и отзывчивым. Не чувство вины и не томительное ожидание суда сделало его таким. Он сроднился с училищем, поверил в людей, которые помогли ему в тяжелые минуты, когда решалась его судьба. Не очень надеясь на изысканные Олегом смягчающие вину обстоятельства, Семен решил при любом приговоре вернуться в училище даже через несколько лет. И о специальности он уже начал подумывать серьезно. Все больше привлекала его могучая рука крана. И видел он себя где-то высоко над землей, в прозрачной кабине. Оттуда он, как сказочный богатырь, опускал руку, и любой груз был ему по силам.
        Олег на Петькино предложение ответил вопросом:
        — А нужен я тебе?
        — Ты еще мало что умеешь,  — прямо сказал Петька.  — Но ты честный, а это уже кое-что. Умрешь, а сделаешь!
        — Ладно, бери тогда,  — согласился Олег.
        Его сначала обрадовала Петькина похвала, но вдруг откуда-то изнутри поднялось чувство стыда. Какой он честный? Всех обманул и продолжает обманывать и родителей, и ребят, и преподавателей. Совсем недавно, чтобы не ездить в университет за письмами и денежными переводами, он написал домой, что переселился в другое общежитие, и дал адрес училища, скрыв, что это ПТУ.
        Хороша честность!
        О поступлении в университет Олег думал теперь редко и не как о чем-то желанном, а скорее как о вынужденном обязательстве, когда-то взятом на себя и превратившимся в лишний груз на шее. Сейчас Олегу казалось предпочтительней вместе с Петькой на любом морозе копать траншею для труб, чем готовиться к повторным вступительным экзаменам в университет. К ПТУ у него появилось какое-то двойственное отношение.
        Ни одной строительной специальностью он пока не увлекся, а все училище в целом стало для него дорогим и близким, и ему больше не хотелось расставаться с ним.
        Петька и Борису предложил вступить в бригаду.
        — Не-а,  — ответил тот и, чтобы смягчить категорический отказ, добавил: — Срочная работа. Скоро покажу.
        В последние дни он уходил куда-то по вечерам вместе с Олей и другими ребятами, посещавшими кружок реставрационных работ. Болтали, что они ездят в какую-то старинную часовню, но сам Борис ничего об этих поездках не рассказывал.
        Со своего курса Петька взял в бригаду еще только пять человек, а остальных набирал со старших курсов из групп разных специальностей. Шли к нему охотно — помнили его необычное самовыдвижение в бригадиры. Такой ни себя, ни других в обиду не даст. Желающих поработать с Петькой оказалось больше чем нужно. Никого уже не смущало, что он — первокурсник, не проучившийся и половины года. Даже мастеров удивляла его безошибочность в комплектовании бригады. Он набрал в нее ребят именно тех специальностей, которые нужны, и ровно столько, сколько требовал объем работ.
        Все знали, что Петьке помогает Никита Савельевич, и все-таки четкая распорядительность шестнадцатилетнего подростка радовала и вызывала уважение.
        И завхоз оказался деятельным и пробивным человеком. Все, что требовало согласования, было согласовано, а что не могло обойтись без утверждения,  — утверждено. Вскоре он получил документацию и материально-технические фонды на прокладку и монтаж системы водоснабжения будущего бассейна.
        Несколько задерживался проект внутреннего переоборудования бывшего склада и строительства котельной для подогрева воды, но и эти документы были уже почти готовы.
        Ребятам не терпелось поскорее взяться за дело, и на совете бригадиров решили начать прокладку труб. Для такой работы хватало и одной большой бригады.
        Возник вопрос, кому поручить это. Бригадиры рьяно отстаивали свое право на первый объект. Среди мастеров и наставников тоже не было единогласия.
        Зоя вынула из стола один заточенный и два совершенно новых карандаша и предложила бригадирам тянуть жребий:
        — Кому достанется острый, тому и начинать.
        Повезло Петьке — он вытащил заточенный карандаш.
        Через день утром во внутренний двор училища въехала тяжелая темно-оранжевая машина с длинной загребистой рукой, почетно покоившейся на самом верху.
        Шел первый урок. Ребята, занимавшиеся в кабинетах с окнами во двор, повскакали с мест, и преподавателям пришлось потратить несколько минут, чтобы восстановить тишину и порядок.
        Вместе с экскаватором приехал и инженер, которому поручили надзор и общее руководство работами. Вытягивая шеи, ребята тайком продолжали посматривать в окна и видели, как появился во дворе завхоз и помог инженеру развернуть на ветру какую-то карту. К ним подошел экскаваторщик. Они втроем посовещались, глядя то в карту, то на двор. Потом экскаваторщик вернулся в кабину и подвел машину поближе к бывшему складу. Рука с большим зубастым ковшом на конце ожила, развернулась, выдвинулась чуть не до самой кирпичной стены, опустилась к земле и легко взломала верхнюю корку замерзшего грунта.
        К концу занятий двор уже пересекали рваные по краям глубокие траншеи. А неподалеку высились штабеля труб и не то коробов, не то жолобов из бетона. Ярко краснели на снегу стопки нового кирпича. Стоял там и небольшой автокран, временно переданный шефами в распоряжение училища.
        Если бы в тот день Петьку вызвали отвечать на каком-нибудь уроке, он наверняка получил бы двойку. Не до уроков было ему. Выбегая на переменах во двор, он с тревогой видел удлинявшуюся с каждым часом траншею и растущие груды бетонной арматуры и кирпича. И хотя все было заранее обговорено с Никитой Савельевичем и Петька отлично знал не только назначение всех этих строительных материалов, но и последовательность работ, он все же оробел немного.
        Лишь на последнем уроке он сумел взять себя в руки и подавил неуверенность. Но ненадолго. Еще раз продумывая начало работ, он вдруг осознал, что не представляет, как в первый день расставить бригаду из двадцати восьми человек. Специальность у них разная. Электросварщикам, монтажникам, бетонщикам делать пока было нечего. В первую очередь требовалось расчистить траншеи. Выходило, что в первый день только первокурсники могли работать. Они еще не владели никакой специальностью, и лопата — самый подходящий для них инструмент. А остальные что будут делать? Этих задиристых специалистов на земляные работы не поставишь — заартачатся! Что же это за бригада, если одни работают, а другие смотрят и ждут?
        И взяло Петьку сомнение: не ошибся ли он, предложив создать смешанные бригады?
        С этими сомнениями и прибежал он сразу же после занятий к Никите Савельевичу. Мастер заставил самого Петьку поискать правильное решение.
        — Это очень старый спор,  — сказал он,  — кто лучше: узкий специалист или мастер широкого профиля. Тут, если хочешь, диалектика запрятана. С одной стороны, нельзя объять необъятное. Профессий-то теперь — тысячи! А с другой, человек — не лошадь пугливая, чтоб шорами ему кругозор ограничивать.
        — Сейчас все за широкий профиль!  — показал Петька свою осведомленность.  — Только как мне наших электросварщиков, например, заставить в земле копаться? Они с задранными до небес носами ходят! Специалисты!
        — На то и бригадир!  — сурово произнес Никита Савельевич.  — Ему не только делом надо владеть, а и людьми. Не овладеешь — рассыплется бригада!
        Но не мог мастер отпустить Петьку, не укрепив в нем веру в себя, потому и добавил по-отечески:
        — Ты не тужи. Сегодня добровольцев будет много. Упрашивать не придется. Не только из твоей — из других бригад в траншею полезут… И еще скажу по секрету: не ты один — все мастера и наставники за твою бригаду болеют. Почаще к ним обращайся. Специалисты они первоклассные. И ребятам доверяй. Они по праву нос задирают — мальчишки, а профессия у них в кармане…
        После обеда ребята всех трех курсов высыпали во двор. Вышли из училища и мастера, и директор, и Зоя, и завхоз, который по такому торжественному случаю выдал всей Петькиной бригаде новую спецодежду, и эти ребята выделялись в толпе других пэтэушников.
        По совету Никиты Савельевича Петька подошел к директору.
        — Можно начинать?
        — Товарищи!  — громко, на весь двор сказал Иннокентий Гаврилович, и ребята повернулись к нему.  — Для многих это будет первая вполне самостоятельная работа. Одновременно она станет двойной проверкой — покажет, чему научились вы и как мы вас учили. Поэтому волнуемся и мы — ваши учителя и наставники. Волнуемся и надеемся на вас и вашего бригадира!  — Он пожал Петьке руку.  — Начинайте!
        — Бригада, ко мне!  — крикнул Петька и, когда ребята в новых спецовках окружили его плотным кольцом, сказал, хитро используя подсказку Никиты Савельевича: — Сегодня работают только землекопы-первокурсники. Специалисты со старших курсов могут отдыхать. Не брать же им лопаты в руки!
        Если бы это происходило через два-три дня после начала работ, никто бы и не подумал возражать, но сейчас, в первый день, всем хотелось участвовать в работе — в любой. Петьку закидали возмущенными репликами:
        — Ты тут блат не разводи!
        — Сам с первого курса — своих и тянет!
        — Мы ведь и другого бригадира выбрать можем!
        — Я хотел, как лучше. Руки ваши берег!  — еще раз схитрил Петька, но не выдержал и со смехом закончил: — А кто хочет поучиться у первокурсников ремеслу землекопа — берите лопаты! Я не возражаю! А вообще-то я за то, чтобы всей бригадой все делать!
        Ребята посмеялись вместе с ним над его ненужной хитростью и, разобрав лопаты, попрыгали в траншею, а сам Петька пошел к экскаватору, неутомимо вгрызавшемуся в землю уже за оградой двора. Траншея здесь пересекала тротуар. Петька постоял на краю развороченного асфальта и, увидев инженера, размечавшего угол поворота будущей траншеи, поспешил к нему.
        — Нам еще где-нибудь ломать тротуар придется?
        Инженер добродушно кивнул на толпу ребят во дворе училища.
        — Вас много — поправите, когда придет время. Закажете машину асфальта и заровняете.
        — Я не про то, а про сейчас — про пешеходов,  — пояснил Петька.
        — Обойдут, а кто половчей — перепрыгнет!  — беззаботно ответил инженер.  — У пешеходов ноги натренированны.
        Спорить с ним Петька не стал и вернулся во двор. А там шла война — Зоя выгоняла из траншеи ребят из других бригад, не получавших спецодежду. Петькина бригада работала в высоких резиновых сапогах, а добровольцы месили холодную мокрую грязь в той обуви, в которой были на занятиях.
        — Я лечить не умею!  — горячилась Зоя, вытаскивая из траншеи за руку последнего и самого упрямого паренька.  — И денег у меня не хватит — всем новые ботинки покупать!
        Спровадив его в общежитие, она прошлась вдоль траншеи, откуда вылетали комья сырой земли, приостановилась над работавшим внизу Олегом, тряхнула головой и ушла в училище.
        А Петька взял лопату, но прежде чем спуститься в траншею, позвал наверх Семена.
        — Там тротуар разворотили — сколоти настил. Я бы и сам, но в первый день надо быть с бригадой.
        — Доски у завхоза?  — спросил Семен.
        — У него… Только надежный — с перилами, чтобы никто в траншею не грохнулся!
        Семен пошел на склад за досками, Петька занял его место. Экскаваторщик работал аккуратно — ребятам не пришлось ни углублять, ни расширять траншею. Ее лишь освобождали от обвалившихся комьев земли и выравнивали дно. Для такой бригады работы на участке двора было минут на сорок.
        Петьке вскоре пришлось оставить лопату и переводить ребят на другой участок — за оградой двора.
        Перешел туда и Олег, но по цепочке землекопов сообщили, что его срочно вызывают в комитет комсомола.
        — Иди, раз зовут,  — разрешил Петька, отвечая на вопросительный взгляд Олега.
        Он только переобулся в раздевалке — сменил заляпанные грязью резиновые сапоги на ботинки и как был в спецовке, так и вошел в комнату комитета комсомола.
        Стоявшая у окна Зоя повернулась к нему и сделала навстречу несколько шагов.
        — Покажи руки.
        Он послушно, как школьник на медосмотре, протянул к ней руки. Она взяла их в свои и осмотрела ладони. Сказала, продолжая держать его за руки:
        — Ничего… Я боялась — натрешь с непривычки.
        Она вдруг прижала его ладони к своим щекам.
        — Горячие какие!
        — Грязные!  — пролепетал Олег растерянно, но это была приятная растерянность — ее хотелось продлить до бесконечности..
        Громко топая, кто-то пробежал по коридору, и Зоя выпустила его руки.
        — Мне надо с тобой посоветоваться.
        Они сели — Зоя, как обычно, за свой небольшой стол, Олег — за длинный, приставленный торцом к секретарскому столу.
        — Я, наверно, очень глупая!  — произнесла она, опустив голову.  — Мне предлагают работу в горкоме комсомола, а я… Просто не знаю, что и делать!.. Загадала: как ты скажешь, так и будет!
        Она взглянула на него и предупредила:
        — Не отвечай сразу! Я еще не все сказала!.. Говорят, так не положено, чтобы девчонка первая… А я вот такая глупая!.. Помнишь, ты прибежал сюда ко мне, когда… с мотоциклом было?.. Тогда я и поняла… Ты стал самым близким… У меня никаких родственников нет… И как скажешь, так и сделаю… Ну, говори!
        — Если уйдешь — уйду и я!  — ответил Олег.  — Ты тоже не все про меня знаешь… Я в университет через год удрать хотел, а теперь не хочу!.. Всех обманул… У меня десятилетка, только я по конкурсу туда не попал.
        С удивительной легкостью Олег признался в том, что скрывал от всех с самого начала. В эту минуту он не мог и не хотел врать. А у Зои эта откровенность вызвала извечную женскую жалость и готовность пожертвовать всем ради дорогого человека.
        — Ой! Да как же так!  — воскликнула она горестно,  — Что же ты натворил, дурашка!
        — Ничего не натворил!  — блаженно улыбнулся Олег.  — С тобой зато встретился!
        — Да разве можно из-за меня…
        — Ты же из-за меня не пойдешь в горком?
        — Подожди!  — Зоя отчаянно замотала головой. Волосы рассыпались по плечам. Она сжала виски ладонями.  — Ничего не понимаю! Дай собраться с мыслями!
        Олег подошел к ней, отвел от виска ее руку и неумело чмокнул губами в мягкую доверчиво раскрытую ладонь…
        А землекопы работали в охотку и, не сделав ни одного перерыва, быстро догнали экскаватор. Вся траншея, начиная от стены склада и до машины, была расчищена.
        — Шабаш, ребята!  — крикнул экскаваторщик, выбросив на сторону последний ковш земли.  — Мое время кончилось! До завтра!
        Возмущенно загалдели землекопы. Им хотелось сегодня же закончить очистку всех траншей. Они выжидательно смотрели на бригадира, и Петька, поняв, чего они ждут от него, полез в кабину. Уважительно дотронувшись до одного из рычагов управления, он дипломатично произнес:
        — А у меня в бригаде есть два специалиста по этому делу.
        — Знаешь, сколько стоит моя техника?  — спросил догадливый экскаваторщик.  — И ковшичек — игрушечный: кого краешком заденет — неси на кладбище без медицинского освидетельствования!
        Он укоротил могучую руку, уложил ее в походное положение поверх машины и повторил:
        — До завтра… А завтра, так и быть, позволю твоим специалистам копнуть по разику при мне.
        Не мог Петька вернуться к ребятам ни с чем. «На то и бригадир, чтобы уметь договариваться!» — сказал бы, наверно, Никита Савельевич.
        — А где инженер?  — спросил Петька.
        Экскаваторщик недружелюбно покосился на него.
        — Настырный ты парень!.. У завхоза инженер… Только он мне не указ! Машину никому не доверю, а время мое кончилось. Детишки дома плачут — молочка ждут!.. Не понятно?.. Подрастешь — поймешь! А не поймешь — тогда валяй, вкалывай хоть по три смены!
        — Да я не жаловаться!  — сказал Петька.
        Он еще раньше понял, что экскаваторщик — из тех, кто знает работу, но сверх нормы не задержится из-за нее ни на минуту. Выпрыгнув из кабины, Петька не стал рассказывать ребятам о своей неудаче. С уверенным видом он подал сразу несколько решительных команд:
        — Экскаваторщикам быть наготове! Вечером вспомнить все, чему научились! Завтра сядете на эту машину!.. Автокрановщикам найти своего мастера и ждать у крана! Всем остальным — короткий отдых! Не расходиться!
        Петька чувствовал, что сегодня обязательно надо дать ребятам какую-нибудь небольшую, но эффектную работу, чтобы весело завершить первый день на первом объекте. С надеждой побежал он к завхозу и доложил сидевшему там инженеру:
        — Траншеи расчищены до самого экскаватора! Прошу принять работу!.. И разрешите, пожалуйста, уложить хотя бы один лоток для труб с горячей водой!
        — Проверять буду без всяких скидок!  — предупредил инженер.  — А лоток… Зачем такая спешка?
        — Точку нужно поставить!  — замысловато ответил Петька.  — Траншею не закончили, так хоть лотки начнем укладывать.
        Инженер взглянул в окно.
        — Уже темнеет.
        Завхоз поощрительно улыбнулся Петьке.
        — Освещение подведено — до ужина можно поработать.
        — Думаю, что не придется,  — возразил инженер.  — Уж очень быстро подготовили траншеи, а быстро и хорошо вместе не живут.
        Он стал одеваться, а Петька поспешил к ребятам, чтобы они еще раз прошлись по траншеям и проверили, не свалился ли где-нибудь сверху случайный комок глины или земли.
        У выхода из училища его догнал Олег.
        — Товарищ бригадир! Не зачисляй меня в прогульщики!  — попросил он так, что и не понять — шутит или нет.  — Я не лодырничал — твою похвалу отрабатывал.
        — Какую еще похвалу?  — на ходу спросил Петька.
        — Честным ты меня назвал, а я тогда… В общем, скоро мое персональное дело разбирать будете.
        Петька торопился к ребятам.
        — Некогда мне загадки разгадывать! Вечером разгадаю!
        Он выбежал во двор, а Олег свернул в раздевалку, чтобы снова натянуть резиновые сапоги. На душе у него было какое-то расслабленное спокойствие, как после длительной болезни. И хотя они с Зоей еще не решили, что нужно делать Олегу, будущее его больше не заботило. Ему казалось, что везде будет прекрасно, лишь бы рядом была Зоя.
        Когда инженер вышел во двор, на столбах вспыхнули две мощные лампы и рассеяли ранние зимние сумерки. В сопровождении Петьки инженер пошел вдоль траншеи для труб с холодной водой. Сразу было видно — работа выполнена на совесть. Такой идеальной зачистки, пожалуй, даже и не требовалось. Миновав ограду, инженер остановился у перекинутых через траншею добротных мостков с поручнями.
        — Утер ты мне нос, бригадир!  — признался он и вернулся во двор — проверил траншею для труб с горячей водой. Придраться было не к чему.  — Кто будет работать на автокране?
        — Мастер и два ученика,  — ответил Петька солидно и оглянулся на бывший склад, где стоял автокран на гусеничном ходу и ждали приказа два пэтэушника со своим мастером-наставником.
        — Командуй!  — разрешил инженер.
        — Дава-ай!  — крикнул Петька крановщикам.
        У них все было подготовлено. Один из пареньков вскочил в кабину. Стрела дрогнула. Натянулись стропы. Верхний бетонный лоток отделился от остальных и повис в воздухе. Не прошло и пяти минут, как этот первый лоток ровно и плотно лег на дно траншеи.
        — Давай второй!  — запальчиво крикнул кто-то.
        Но тут погасли лампы и в дверях показался завхоз.
        — Кончай работу! Через полчаса ужин!

        Суд

        С трудом удалось учебной части так спланировать расписание занятий на последние недели первого полугодия, чтобы совместить точное выполнение программы общеобразовательных предметов со строго нормированной работой. Не было урезано время и для всяких других дел. Ребята успевали ходить в кино и продолжали заниматься в кружках. Даже подготовка к спектаклю на английском языке не прерывалась и подходила к концу.
        На одну из последних репетиций опоздал Семен. Все уже были в сборе.
        — Не заболел ли?  — встревожилась Ирина Георгиевна.
        — Недавно ушел из общежития,  — сказал Олег.  — Обещал вернуться к репетиции.
        Семен вбежал запыхавшийся и взбудораженный, молча подал Ирине Георгиевне завернутый в газету шар с ручкой, за которую он держал этот объемистый круглый пакет.
        — Что это?  — удивилась учительница.
        — Это вам!  — сказал Семен.  — От меня… У вас сегодня такой день…
        — Цветы?  — догадалась она и, привстав на цыпочки, поцеловала Семена в лоб.
        — Это просто так… Мелочь…  — проговорил он срывающимся голосом.  — Вот если вам потребуется что-то очень важное — только скажите! Я — в лепешку!
        — Спасибо, Сеня!  — Она сняла с цветов газету и окунулась лицом в большой букет.  — Спасибо… Но скажи, пожалуйста, как ты узнал, что у меня день рождения?
        — Я ведь пока еще Шерлок Холмс!  — пошутил Семен и вздрогнул от громких хлопков — это ребята зааплодировали имениннице и Семену.
        — Удачи тебе, Сеня, во всем, во всем!  — пожелала ему растроганная Ирина Георгиевна.  — И в роли Шерлока Холмса — тоже!
        — Не будет, наверно, спектакля,  — насупился Семен.  — Не обижайтесь, если сорвется из-за меня… Повестка пришла — завтра суд.
        Эта новость удивила всех не меньше, чем первая. Ребята и думать перестали о суде, а он, оказывается, завтра!
        — Спектакль будет!  — возразила Ирина Георгиевна.  — И обязательно с твоим, Сеня, участием!
        Но репетицию она отменила, понимая состояние Семена. Ни с кем больше не разговаривая, он ушел и пропадал где-то до позднего вечера. Напрасно поджидали его ребята в столовой к ужину.
        Потом они долго сидели у себя в комнате, тревожно гадая, куда он мог запропаститься.
        В девятом часу к ним зашел Никита Савельевич.
        — Семена нет?
        — Сами не знаем, где он!  — ответил Олег.  — Боимся даже.
        — Не бойтесь — с ним уже никогда ничего дурного не случится. Одному побыть хочется — и пусть побудет… Я не за ним пришел, а за тобой,  — сказал Никита Савельевич Олегу.  — Ему суд завтра, а тебе — сегодня хочу учинить. Открыто заседать будем или с глазу на глаз?
        Ждал Олег неизбежного разговора с Никитой Савельевичем и понимал, что теперь от своих друзей незачем скрывать правду, и все же он не был готов сейчас при всех повторить то, в чем с такой легкостью признался Зое.
        — Ребятам я сам… потом,  — смущенно произнес он.
        Как и тогда, с Семеном, Никита Савельевич прошел с Олегом в обычно пустующую комнату отдыха.
        — Трусоват ты малость,  — произнес он.  — Мог бы и сам мне во всем признаться, а не посылать Зою, как парламентера, для переговоров со мной.
        Олег потупился, а мастер с необидной стариковской прямотой неожиданно спросил:
        — Полюбили друг друга?.. Можешь не отвечать — я по Зое все увидел. Ну и любите себе на здоровье. Дело молодое, расчудесное! И она девица достойная!.. А про тебя все-таки скажу — рано ты уподобился заезженной пластинке! Слышал такую?.. Проиграет одну борозду, икнет и снова то же самое наяривает. Ты же не пластинка, а человек! Ты год из своей жизни вычеркнул, а лет этих не так уж много нам отпущено, чтоб разбрасываться ими не считая!.. И себе ущерб, и государству накладно!.. Надо тебе этот год наверстать!
        — Как?  — со вздохом спросил Олег.  — Мы уж с Зоей думали…
        — Ты мне честно скажи — в университет очень тебе хочется?.. Не юли! Отвечай прямо!
        — Если б без экзаменов… Если б сразу зачислили…  — промямлил Олег.  — Может, и пошел бы туда… Или в педагогический…
        — Где Зоя учится?  — догадался Никита Савельевич.  — Тогда я тебе так скажу — никуда тебя по-настоящему не тянет! Оставайся-ка тут, выбирай специальность, душу в нее вложи, а мы подумаем, как вернуть тебе год, который ты потерял по глупости… Рабочая аспирантура у нас намечается. Будем готовить специалистов экстракласса!  — Мастер посуровел и закончил почти официально: — Ничего тебе не обещаю и ответа от тебя сейчас не требую. Поразмышляй до конца первого полугодия — такой тебе срок отводит училище… А там либо отчислим, либо зубами вгрызайся в специальность, до самой сути доходи!..
        Двое в комнате номер семь плохо спали в ту ночь. С боку на бок ворочался Семен. Побродив по вечернему городу несколько часов, он надеялся, что устанет и ночью заснет, но сон так и не пришел к нему. И Олег после разговора с Никитой Савельевичем тоже никак не мог забыться. Оба встали утром невыспавшиеся, хмурые. Но у Олега настроение резко улучшилось, как только он перед первым уроком увидел Зою. Увидел издали и мельком — в другом конце коридора она открывала дверь комнаты комитета комсомола и не знала, что он смотрит на нее. Этого короткого взгляда Олегу было достаточно для того, чтобы почувствовать прилив радостной бодрости. А Семену еще предстоял длинный мучительный день. Заседание суда было назначено на пять часов.
        Все в группе Никиты Савельевича хотели присутствовать на разборе дела, и Петька разрешил тем, кто входил в его бригаду, не работать после занятий. Ребята договорились в половине пятого встретиться в вестибюле и вместе с Семеном отправиться в суд. Лишь Борис ушел из училища сразу после обеда. Он собирался приехать в суд прямо оттуда — из старой часовенки, объявленной памятником архитектуры и взятой под охрану государства.
        Оля, конечно, была с ним. В последнее время их часто видели вдвоем. Пропустив ее вперед, Борис, как всегда, неуклюже полез в трамвай и, зацепившись ногой за ступеньку, чуть не упал. Оля успела подставить ему руку и недовольно проговорила:
        — Тебе никакая акробатика не помогает!
        — Ага,  — согласился Борис, грузно усаживаясь рядом с ней.
        — Что ж, мне вечно тебя подстраховывать?  — возмутилась она.
        — Ага,  — кивнул он головой.
        — Вечно?  — переспросила она многозначительно.
        — Ага,  — ответил он.
        — Ты хоть понимаешь, что это значит — вечно?  — рассердилась она.
        — Долго,  — коротко разъяснил он.
        — Не долго, а всегда!
        — Ну, всегда,  — опять согласился он.
        — И ты хотел бы?
        — А чего — не спорю,  — раздобрился он на целую фразу.
        Оля испытующе заглянула сбоку в его лицо.
        — А не надоем?
        — Не-а,  — невозмутимо ответил он.
        Это было их первое такое длительное и очень важное выяснение взаимоотношений. И оно, вероятно, вполне устроило обоих, потому что оба замолчали и Оля тихонько приткнулась плечом к его плечу. Так они и доехали до нужной остановки.
        Часовенка снаружи была загорожена и заставлена строительными лесами и помостами. Внутри горели многосвечовые лампы. Две женщины-реставраторы сидели на низких скамеечках около стены, возле которой возвышалась груда маленьких и побольше плиток обвалившейся штукатурки. Женщины осторожно брали их по одной и скальпелем отделяли верхние слои от основного — первого, на котором была обнаружена древняя роспись. Художники определили, что это не мазня бесталанного богомаза, а работа большого мастера. Потому и решили попытаться восстановить настенную роспись, отставшую от кирпича и рухнувшую вниз вместе с более поздними слоями мела и штукатурки. Работа адская, требующая не только величайшего терпения и знаний древнерусской живописи, но и исступленной любви к профессии реставратора.
        Каждый очищенный от поздних наслоений кусочек штукатурки тщательно осматривали и, если замечали на нем следы краски, переносили на фанеру, прикрытую от пыли полотном. Там уже лежали первые находки, и кто-то из реставраторов пробовал сложить из них осмысленную картину. Пока получалось что-то похожее на глубокую голубизну неба, пронизанного яркими лучами солнца. Но эту схожесть можно было уловить лишь основательно пофантазировав, потому что большинства кусков не хватало — вместо них желтела фанера.
        Оля принесла третью скамеечку и подсела к женщинам, а Борис устроился около кучи штукатурки, по-восточному поджав под себя ноги. И словно подменили парня — куда только девалась его угловатая неуклюжесть! Он брал обломки штукатурки так, что ни один другой кусочек не сдвигался с места. И скальпелем он действовал с осторожностью хирурга, оперирующего на бьющемся сердце.
        Сначала ни Оле, ни Борису не везло — попадались обоим куски без следов краски. А женщины уже несколько раз с охотничьим азартом восклицали:
        — Есть!
        Остальные немедленно прекращали работу и подходили к той, которой посчастливилось обнаружить кусочек с краской. Не дыша, всматривались в небесную голубизну, ничуть не поблекшую от времени. Все это были кусочки того же неба. Находку торжественно переносили под полотно на фанеру и снова усаживались вокруг кучи штукатурки. Работали молча, увлеченно. Не рылись, выбирая плитки покрупнее, а брали те, что оказывались наверху.
        Только Оля один раз тайком нарушила это правило. Убедившись, что ей опять попался пустой кусочек, она отложила его в кучу отработанных отходов и увидела, что пришла очередь брать довольно крупную четырехугольную плитку — сантиметра три на четыре. Прежде чем взять ее, она взглянула на Бориса. Тот заканчивал проверку очередного пустого куска. И она потихоньку вытащила из-под большой плитки другую — маленькую, а верхнюю оставила Борису.
        Он взял ее, повернул к себе кромкой и сразу заметил тонкую, как ниточка, прослойку краски. Он не закричал от радости, даже вида не подал. Так же осторожно, не спеша, как раньше, он отделил один поздний слой, потом второй, а когда снял последний, из ладони глянул ему в лицо живой человеческий глаз. В нем не было ничего от стандартного ока иконных святых.
        Это смотрела женщина, любящая людей, болеющая за них и желающая всем добра.
        Борис прикрыл плитку другой ладонью и зажмурился. Потом раскрыл глаза и медленно отвел руку от куска древней штукатурки. Женский глаз смотрел на него все с той же скорбящей любовью. Борис снова, не дотрагиваясь до краски, накрыл его рукой и сказал Оле:
        — Ты-ы.
        — Что?  — спросила она.
        — Ты пришла.
        Он протянул к ней обе руки, не снимая верхнюю со штукатурки. Добавил:
        — Ко мне пришла,  — и показал, наконец, находку.
        Оля ойкнула с испуганным восторгом.
        Отложив скальпели, женщины повскакали со скамеек и с минуту молча рассматривали первый многообещающий фрагмент росписи.
        — Ну, Борис,  — сказала одна из них,  — быть тебе реставратором! Нам мало знать и уметь. Еще везенье нужно, счастливый случай, а ты, как видно, дружен с ним! Такое чудо тебе досталось! Лица и особенно глаза, как правило, редко остаются нетронутыми.
        Когда Борис на вытянутой ладони понес плитку к тому месту, где была фанера с другими находками, Оля пошла рядом, чтобы поддержать, если он споткнется. Но имея в руке такую ценность, он вышагивал с кошачьей ловкостью.
        И снова заработали скальпели. Женщины обменивались какими-то чисто профессиональными замечаниями по поводу найденного фрагмента, а Борис и Оля молча брали кусочки штукатурки, надеясь всякий раз на новую удачу. Они обследовали и отложили в кучу ненужных отбросов по пять или шесть небольших плиток, и только тогда Оля вспомнила о суде.
        Был шестой час, и Борис недовольно хмыкнул. Он не любил опаздывать или отказываться от намеченного даже ради любимого дела.
        — А без нас не обойдутся?  — спросила Оля.
        — Надо. Там Семен.
        — Носитесь с ним, а мне он совсем не нравится!  — сказала Оля.  — Из-за него тебя побили!
        — Надо,  — повторил Борис.
        Они добрались до суда, когда заседание уже кончилось. Ребята толпились у здания. Из взрослых здесь были Никита Савельевич в парадном костюме со звездочкой, Ирина Георгиевна и Зоя. Ждали чего-то. Судя по веселым оживленным лицам и голосам, все были довольны приговором.
        Вышел Семен — осунувшийся, бледный, но счастливый. Покосился на стоявшую у тротуара машину с решетками на подслеповатых оконцах. Его окружили, и никогда еще не доставалось ему столько дружеских улыбок, шлепков и тумаков.
        — Оправдали?  — удивленно спросила Оля у Олега.
        — Нет, но учли смягчающие вину обстоятельства, о которых я говорил все время!  — важно, как адвокат после удачной защиты, произнес Олег.  — Срок дали, но условно… Никита Савельевич — просто молодец! И Ирина Георгиевна отлично выступила. Про Зою не говорю — ее слово, как потерпевшей, было решающим… Ну и я, как комсогрупорг, сказал свое мнение. Неважно, что Семен не комсомолец,  — меня слушали внимательно.
        Толпа вдруг задвигалась и раскололась надвое, освободив проход от дверей суда до машины.
        Показался милиционер. За ним с заложенными за спину руками вышли гуськом пять парней. Сороконог, прихрамывая, замыкал свою «компаху». Второй милиционер шел сзади всех.
        Увидев Семена, Сороконог остановился, но милиционер был начеку и скомандовал:
        — Вперед!
        Забираясь в зарешеченную машину, Сороконог все-таки успел оглянуться на Семена и погрозил ему кулаком.
        — Брысь!  — крикнул Борис, и все ребята громко и облегченно захохотали.

        Перед Новым годом

        В декабре двор училища превратился в большую строительную площадку. После занятий и обеда там работали уже все три бригады — строили котельную, приспосабливали под бассейн бывший склад. А Петькина бригада продолжала укладку и монтаж подземных труб. По первоначальному графику они должны были закончить свою работу к середине января, но Петька предложил сократить сроки и завершить монтаж к Новому году. Прежде чем вынести такое предложение на обсуждение, бригады, он несколько вечеров подсчитывал что-то, показывал свои расчеты Никите Савельевичу и другим мастерам. Срок оказался вполне обоснованным, реальным, и ребята приняли его без возражений. Они все больше убеждались в деловитой расчетливости своего бригадира и верили, что он напрасной шумихи не поднимет и не назначит срок, к которому если и можно успеть, то только за счет качества или сверхурочных работ. Увеличить нагрузку на ребят — не позволила бы администрация училища, а за качеством Петька и сам следил строже всех.
        Ребята старались не допускать огрехов в работе, и мастера проверяли каждый шов, каждый стык и изгиб водопроводных труб. И все-таки Петька обнаруживал недоделки. Он никого не ругал и обычно сам брался за их устранение. Провинившемуся оставалось только стоять рядом и краснеть.
        Петька не строил из себя всезнайку и не стеснялся учиться у специалистов из бригады и у мастеров. Ему никогда не приходилось заниматься электросваркой, и он под их руководством сварил несколько труб, но чужих швов не проверял, считая себя недостаточно подготовленным для контроля. Другие работы были ему или знакомы, или понятны с первого взгляда. Вот здесь он и обнаруживал недоделки.
        Трубы для горячей воды привозили уже одетыми в теплоизоляцию. Лишь концы были голые. После сварки их вручную покрывали изоляционным слоем. Петька провел рукой под одним из стыков и почувствовал, что снизу труба голая. То ли отвалился слой изоляции, то ли забыли его нанести. Петька начал заделывать это место. И сразу же нашелся виновник — паренек со второго курса. Он подошел, постоял над Петькой, который накладывал заплатку, и смущенно спросил, зная, что бригадир хорошую работу переделывать не будет:
        — Не так что-нибудь?
        — Снизу всегда держится хуже,  — спокойно пояснил Петька.  — И работать неудобно. Отвалилось, наверно.
        — Ты не подумай,  — начал оправдываться паренек.
        — Договорились!  — не дослушав, ответил Петька.
        После этого случая все ребята, занятые теплоизоляцией труб, заделывали их снизу с особой тщательностью.
        В другой раз ошибку допустил Семен.
        После нескольких дней тренировочных занятий мастер уступил ему — разрешил сесть за рукоятки автокрана и опустить несколько труб в бетонные лотки, уже уложенные на дно траншеи. Для безопасности выбрали время, когда у бригады был короткий перерыв. Траншея пустовала, и Семен опустил точно в лоток одну, вторую и третью трубу.
        — Снайпер!  — похвалил его мастер и, застропив четвертую трубу, сказал: — Опустишь — и тоже кончай.
        Сам он пошел в училище погреться, а Семен легко, как пушинку, и плавно, не качнув концами, поднял трубу, навесил ее над серединой траншеи и начал опускать. В последнюю секунду, когда труба уже входила в лоток, он заметил сидевшего на кирпичной перемычке рыжего щенка.
        Рывком дернув вверх трубу, Семен услышал скрежет — она ударилась о борт лотка. Что-то хрустнуло. Испуганный щенок соскочил с перемычки и убежал, поджав хвост.
        У Семена перехватило дыхание, как у водителя, чуть не наехавшего на человека. Через минуту он все же опустил трубу в лоток, но смутное беспокойство не проходило и заставило спрыгнуть в траншею. Борт лотка не был поврежден, но засунув обе руки под трубу, Семен нащупал продольную трещину в бетоне. Очень не хотелось ему, чтобы узнали про его промашку, но он колебался недолго — нашел Петьку и привел его к расколотому лотку.
        — Рука дрогнула?  — спросил Петька, прощупав трещину по всей ее длине.
        — Внутри дрогнуло!  — пробурчал Семен.
        — А если честно?
        — Честно и есть!.. Щенок под трубу подвернулся.
        Петька недоверчиво взглянул на Семена.
        — Какой щенок?
        — Рыжий!.. Сам убежал, а трещина осталась!  — с обидой на щенка произнес Семен.  — Теперь мастер погонит меня с крана!
        Петька поверил Семену, а выбравшись из траншеи, увидел сверху и самого щенка — тот сидел неподалеку в лотке и тер лапой нос, захолодевший на морозе.
        — Этот?
        — Он.
        — Похоже — бездомный… Может, заберем?
        Они переглянулись, и Семен, увидев, что Петька говорит серьезно, снова спрыгнул в траншею.
        — Ты его к нам в комнату!  — сказал вдогонку Петька.  — А про лоток молчи. Доложил мне — и все! Дальше мое дело.
        Когда Семен вернулся, уложив зазябшего щенка под одеяло на своей койке, работы в траншее уже возобновились. Электросварщики сваривали опущенные во время перерыва трубы, а Петька и Олег заливали цементом трещину в лотке.
        Мастер кивнул Семену на автокран.
        — Разверни его от траншеи и цепляй новую трубу.
        Не понимая, зачем это нужно, Семен поднял трубу в воздух. Мастер вогнал в землю большой гвоздь с широкой шляпкой.
        — Положи трубу на шляпку, но не вбей гвоздь!
        Семен догадался, что все это значит, и, сосредоточившись, несколько раз поднимал и опускал трубу, и всякий раз она лишь касалась гвоздя, не вдавливая его в землю ни на миллиметр.
        — Снайпер!  — повторил мастер свою похвалу.
        — Это легко!  — виновато сказал Семен.  — Тут не страшно, а там — рыжий живой комочек! Я и дернул кверху!
        — Я бы тоже, пожалуй, дернул,  — признался мастер.
        Больше никаких особых происшествий в бригаде не произошло, и 30 декабря ребята сварили последний шов — работы по прокладке основных труб закончились. И хотя до дня открытия бассейна было еще далеко, Иннокентий Гаврилович для поощрения издал приказ — всем членам трех бригад объявил благодарность. Бухгалтерия получила указание — начислить им зарплату. По предложению Петьки и с согласия всех бригадиров и ребят им подсчитали лишь общую сумму, чтобы потом они сами распределили ее, применив коэффициент участия в работе. Никто толком не представлял, как это отразится на заработке каждого, но всем хотелось узнать коллективную оценку его личного вклада в общее дело.
        Для определения этого коэффициента решили собраться первого числа — в Новый год. А 31 декабря Петька получил посылку из дому. Там было и его любимое домашнее сало, и варенье, и закатанные банки с грибами, зажаренными еще осенью. Сам Петька к грибам пристрастия не испытывал, но знал, что это лучшее лакомство для Бориса, потому и попросил родителей прислать их обязательно.
        За два часа до начала общего новогоднего вечера в комнате номер семь накрыли стол на пятерых. Выставили все присланное Петьке богатство, выстроили батарею бутылок пепси-колы и кваса, а когда пришел приглашенный к столу Никита Савельевич, притащили из столовой большую шипящую сковороду с разогретыми на кухне грибами.
        — Сели!  — сказал Никита Савельевич, и все чинно расселись вокруг стола.  — Налили!  — шутливо продолжал Никита Савельевич и нацедил квасу в свой стакан, а ребята забулькали пепси-колой.
        — Я так вам скажу, други мои!  — со значением произнес старый мастер.  — Нулевой цикл мы с вами осилили, но верхнего этажа еще и не видно! А хочется мне подвести вас под самую крышу — крепкую, надежную, чтобы защищала от всех невзгод и за всю вашу жизнь не прохудилась, починки не потребовала!.. Ну, за Петра я спокоен — над ним крыша не протечет. Семен только что новый добротный фундамент под себя заложил. На таком фундаменте высотное здание ставить можно — выдюжит! И, Борис меня радует. Нащупал в себе струнку — стариной увлекся, а увлеченный человек — что дом нестандартной постройки: смотреть на него приятно.
        — Темнит наш Борис что-то!  — Петька подтолкнул его локтем.  — Слышишь? Про тебя говорим!
        — Угу,  — отозвался Борис, целиком занятый грибами.  — Я их люблю, а мамка в лес не пускала. Говорит…
        Ребята засмеялись.
        — Слышали сто раз!  — сказал Петька.  — Опять темнишь!
        — Скоро покажу,  — проворчал Борис, накладывая в тарелку вторую горку грибов.
        Олег понимал, что и до него дошла очередь выслушать о себе мнение Никиты Савельевича, а мастер, похоже, и не собирался говорить о нем. Потягивая квас из стакана, он хоть и видел, что ребята ждут, но молчал, пока все, даже Борис, не уставились на него в открытую.
        — Не на того смотрите!  — усмехнулся Никита Савельевич.  — Не у меня — у Олега срок. Ему и говорить.
        Олег зачем-то встал, как на собрании, но готовых слов у него не было. Чтобы заполнить неловкую паузу, он второпях отхлебнул глоток пепси-колы и закашлялся.
        Вдобавок кто-то громко забарабанил в дверь. Рыжик встрепенулся и загавкал с кровати Семена, а в комнату заглянул второкурсник и заорал, как дневальный в тревогу:
        — Самоцветова на выход! Родители приехали!
        Закашлявшись, Олег покраснел, а теперь кровь отхлынула от лица, он побледнел до синевы и со страхом прошептал:
        — Вот оно!
        — Хочешь, я их встречу?  — предложил Никита Савельевич.  — Приведу прямо к столу.
        Олег замотал головой, но нашел в себе силы для вымученной улыбки и жалкой шутки:
        — Если вязать будут… по рукам и ногам — выручайте!
        Он выбежал из общежития во внутренний двор и здесь замедлил шаги. Торопиться было некуда. Он знал все, что скажут ему родители, а у него еще не созрел достаточно веский и убедительный ответ. По длинному коридору училища он шел к вестибюлю совсем не спеша и обрадовался, увидев Зою. Она уже знала о приезде родителей Олега и понимала, какое неприятное объяснение предстоит ему сейчас.
        — Пойти с тобой?
        — Нет… Но жди где-нибудь рядом!  — попросил он.

        Мать и отец стояли у аквариума с золотыми рыбками. Олег знал их пристрастие к подобным вещам, олицетворяющим для них полное благополучие, и даже успел подумать, что вид аквариума в какой-то степени ослабит их раздражение.
        Он ткнулся губами в безупречно выбритую щеку отца, потом приложился к овеянному ароматом французских духов лицу матери.
        — Здравствуй, сын,  — сказала она холодно.  — Объясни, пожалуйста, в какое заведение попали мы с отцом, следуя по твоему адресу?
        — Если мне память не изменяет,  — добавил отец с сарказмом,  — все это очень мало похоже на мой родной университет.
        — Сейчас все объясню…
        Олег вобрал в себя побольше воздуха, как перед броском в ледяную воду, и с превеликим облегчением услышал, что его зовет кто-то.
        — Олег! Олег!  — кричал из коридора тот паренек, которого он переселял от драчливых соседей в другую комнату.
        Олег обернулся.
        — Горит!  — прокричал паренек, вбегая в вестибюль.  — Ящик горит!
        И как в тот раз, когда на ящике впервые загорелась лампочка, Олег всполошился, забыв, что ему самому в пору зажигать сигнал тревоги.
        — Бегу!  — ответил он пареньку, а родителям выпалил скороговоркой: — Я мигом!.. Я вернусь!.. Ждите!
        Отец и мать изумленно переглянулись, посмотрели по сторонам, чтобы спросить у кого-нибудь о причине переполоха. К ним тотчас подошла Зоя, проговорила с веселой приветливостью:
        — Очень рады таким гостям!.. И разрешите поздравить вас с наступающим Новым годом! Желаю оставить все ваши огорчения в этом году!
        — Поздравляем взаимно,  — сухо ответил отец.
        Мать лишь кивнула головой и спросила:
        — Что произошло? Что там у вас загорелось?.. Надеюсь, мой сын не стал пожарником?
        — Конечно, нет!  — воскликнула Зоя, не обращая внимания на иронию в вопросе.  — Но пожары он тушит прекрасно! Те пожары, которые людям зачастую страшнее любого огня.
        — Не понимаю!  — произнес отец.
        — Вы все-все поймете!  — успокаивающе произнесла Зоя.  — А сейчас разрешите проводить вас в комнату вашего сына. Там у него небольшой банкет, а чуть позже приглашаем вас на наш общий новогодний вечер.
        Она с изысканной любезностью, как гид перед интуристами, поклонилась гостеприимно, с достоинством и, уверенная, что они последуют за ней, направилась по коридору к выходу во внутренний двор училища.



 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к