Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Верейская Елена: " Белая Шубка " - читать онлайн

Сохранить .

        Белая шубка Елена Николаевна Верейская

        Эти рассказы Елена Николаевна Верейская написала для вас, ребята. Вы с интересом прочтёте их и узнаете, как маленькая Валя во время войны помогла Толику найти маму, как Сева и Миша жили у тёти в совхозе, как мальчики и девочки спасли цыплят от Бутуза. Познакомитесь с Димой, который придумал страшного и злого Джиахона Фионафа, с маленькой белочкой Колобком, с собакой Караем и с многими хорошими и добрыми героями этой книжки.

        Елена Николаевна Верейская
        Белая шубка
        

        Белая шубка

        Это было в дни Великой Отечественной войны.
        Маленькие ленинградцы с детским садом уезжали в эвакуацию. На одной из больших станций поезд стоял особенно долго. Вечером в вагон к ребятишкам вошла молодая женщина в белом халате. На руках она держала мальчика лет двух в белой меховой шубке с чёрными пятнами.
        — Я из детской комнаты,  — сказала она воспитательнице Ольге Михайловне.  — Вчера ночью фашисты разбомбили поезд. Много народу погибло. Этого мальчика мы нашли в лесу. Кто знает, что сталось с его матерью! Он шёл и плакал. Он знает, что его зовут Толей и что у него есть мама. У нас оставить его опасно. Станцию часто бомбят. Не возьмёте ли вы его в свой эшелон?
        — Конечно, возьмём!  — Ольга Михайловна подошла и взяла ребёнка на руки. Детишки обступили их.
        — Ольга Михайловна, мы правда возьмём его! Он такой маленький. А глазки у него чёрные-пречёрные и уголки кверху приподняты, как у китайчонка,  — радовались ребятишки.
        А шестилетняя Валя сказала:
        — Ольга Михайловна! Пусть он будет моим братишкой. Я буду вам во всём помогать.
        — Мама!.. Где моя мама?!  — вдруг громко заплакал мальчик.
        — Не плачь, Толя,  — сказала воспитательница,  — мы поедем с тобой к маме! А вы, ребята, его пока не трогайте. Он хочет спать.

* * *

        Ехали много дней. Мальчик сначала часто плакал и звал маму, но потом привык. Он был самый маленький, и ребята любили играть с ним, а Валя не отходила от братишки и помогала воспитательнице ухаживать за малышом.
        Наконец приехали в красивый город. Детский сад разместили в большом и просторном доме, на окраине города. Приближалась весна, снег в саду стал мягким и послушным. Из него так весело было лепить снеговиков с метлой, с угольками вместо глаз и носом из морковки!
        Однажды Ольга Михайловна повезла старшую группу ребятишек в кукольный театр. Долго ехали на трамвае. Ребятам не терпелось: «Скоро ли доедем?» И вдруг оказалось, что спектакль перенесли на другой день. Все приуныли, но воспитательница сказала:
        — Что за беда? Приедем другой раз. Посмотрите, какой тут чудесный садик. Снег в нём такой чистый! Давайте-ка снеговика лепить.  — И она первая стала скатывать снежный ком.
        Ребята с визгом бросились помогать. Снеговик вышел замечательный! Ольга Михайловна вылепила ему большой снежный нос и толстые губы, а вместо глаз вставила два кедровых орешка, которые нашла в кармане.
        — Только метлы не хватает!  — закричала Валя.
        — Где же тут метлу взять?  — сказала воспитательница.  — Давайте налепим ему пуговок на платье. И подол украсим шариками! А ну, за дело!
        Все с увлечением стали катать снежные шарики, а Валя всё-таки пошла искать метлу. У самого входа в садик из сугроба торчала какая-то палка. А что, если это метла? Да, это была забытая сторожем метла. Валя дёрнула за палку, но метла прочно вмёрзла в снег. Никак не вытащить!
        — Давай помогу,  — услыхала Валя над собой ласковый голос и подняла голову.
        Около неё стояла молодая женщина в белой меховой шубке с чёрными пятнами. Женщина с силой дёрнула за палку и вытащила метлу.

        — Получай!  — она улыбнулась Вале и быстро вышла из садика.
        Валя смотрела ей вслед. Где же она видела эту тётю?! Такое знакомое лицо! Чёрные-чёрные глаза, и уголки их чуть-чуть приподняты. А шубка?! Белая с чёрными пятнами! Совсем как Толина!..
        — Тётя! Тётя, постойте?  — закричала Валя и, бросив метлу, выбежала из сада.
        Но белая шубка была уж далеко. Женщина шла быстро. Валя бросилась её догонять.
        Улица круто поднималась в гору. Тротуар обледенел, девочка поскользнулась и упала. Она больно ушибла коленку, но сразу же вскочила. Женщина удалялась. Только бы не потерять белую шубку из виду!
        — Тётя!  — попробовала снова крикнуть Валя, но в горле у неё совсем пересохло — и вместо крика раздался хриплый шёпот.
        И вдруг она увидела, как «белая шубка» скрылась в подъезде огромного дома.
        Когда Валя вбежала в подъезд, где-то на самом верху стукнула дверь.
        Девочка остановилась и с трудом перевела дух. Потом стала подниматься по широкой лестнице.
        Вот и площадка верхнего этажа. Две двери. В которую звонить?.. Валя робко позвонила в первую. За дверью раздались торопливые шаги. Дверь приоткрылась. На пороге стояла толстая женщина в испачканном мукой фартуке и с засученными руками. Её красное лицо было сердито.
        — Чего тебе?  — спросила она неприветливо.
        — Тётя,  — несмело сказала Валя,  — у вас не живёт тётя в белой шубке?
        — У меня там блины горят, а тут ещё всякие девчонки!  — И она хлопнула дверью, плотно закрыв её.
        Валя чуть не заплакала от обиды, с минутку постояла и, собравшись с духом, нажала кнопку звонка у второй двери. Дверь широко распахнулась. Перед Валей стояла та самая тётя, с глазами, как у Толи.
        — Ты что, девочка? Входи!  — сказала тётя.
        Валя молча вошла. От волнения у неё снова пересохло в горле.
        — Ты к кому, девочка?  — спросила тётя, присаживаясь на корточки перед Валей.  — Стой! Да никак мы уже знакомы? Это не тебе ли я в садике вытащила метлу из снежного сугроба?  — воскликнула она удивлённо.
        Валя молча кивнула.
        — Это ты бежала за мной? Догоняла меня?  — ещё больше удивилась тётя.
        Валя снова молча кивнула.
        — А зачем?  — тётя засмеялась.  — Тебе, наверно, в саду от сторожа попало за метлу? Да?
        Валя отрицательно покачала головой.
        — Так что же ты молчишь? Зачем я тебе понадобилась?
        Валя глубоко передохнула.
        — Вы… не Толина мама?  — спросила она тихо.

        Лицо женщины стало белым, губы задрожали. Она схватила Валю за плечи.
        — Толя!.. Ты знаешь, где Толя?! Он жив?..  — еле слышно прошептала она.
        — Жив. Он у нас в детском саду. Я узнала вас…
        — Мой Толя жив?  — тётя, смеясь и плача, обняла Валю.  — Где он? Пойдём скорее…  — Она схватила шубку и платок.
        В садике у театра уже не было никого.
        — Ушли!  — воскликнула тётя.  — На какой улице ваш детский сад?
        — Я… я не знаю…  — и Валя громко заплакала.
        Она вдруг поняла, что потерялась, что ей ни за что не найти своего дома!
        — Где-то далеко…  — рыдала она,  — на трамвае долго ехали… Я не знаю…
        Тётя обняла её и прижала к себе.
        — Не плачь! Мы их сейчас найдём!
        Пока тётя звонила по телефону-автомату, Валя стояла рядом и горько плакала. Она только теперь подумала о том, как волнуется Ольга Михайловна.
        — Милиция? Скажите, вам никто не сообщал, что потерялась девочка?  — спрашивала тётя.  — Звонили из детского сада? Девочка со мной! Позвоните, пожалуйста, туда, скажите, я сейчас её привезу. Какой адрес детсада?.. Спасибо!
        — Скорей! Скорей!  — И, взяв Валю за руку, она побежала к трамваю.

* * *

        — Валя, как же ты могла…  — встретила их Ольга Михайловна.
        — Не браните её,  — перебила тётя.  — Она очень хорошая девочка. Она меня нашла… Где Толя?!
        Ольга Михайловна взглянула на Валину спутницу и ахнула:
        — Ну конечно! Мать Толи! Я сейчас приведу его. Зайдите сюда.
        Тётя и Валя вошли в кабинет Ольги Михайловны. Тётя присела на стул и не сводила глаз с двери.
        И вот воспитательница ввела Толю. Тётя поднялась и схватилась за стол.
        — Толя…  — еле слышно прошептала она.
        Толя молча посмотрел на неё.
        — Мама!  — закричал он вдруг и бросился к матери.

        — Оставим их одних,  — сказала Ольга Михайловна и, прикрыв дверь, вышла с Валей в коридор.
        — Ольга Михайловна, не сердитесь…  — начала было Валя, но воспитательница не дала ей договорить. Она обняла Валю и крепко поцеловала её.

        Цыплячьи шефы

        Кира ехал с мамой на всё лето на дачу. Но он совсем не радовался. Наоборот, он невесело смотрел в окно вагона и думал.
        — Федул, что губы надул?  — с улыбкой спросила мама, сидевшая напротив.
        — Ты сама знаешь,  — заговорил Кира, и губа его задрожала,  — я хотел ехать в школьный лагерь, туда много ребят из моего класса поехали… Ну, уж раз ты медсестра детского сада, и ехала бы к своим пупсам, а зачем меня к ним тащить?
        — Чудак ты, Кирюша!  — вздохнула мама.  — Зато, мы всё лето будем с тобой вместе! А дача там чудесная! Да и папе захочется нас обоих навещать. Что же ему — разорваться?
        — А что я буду делать там с малышами? Пирожки из песка лепить, что ли? Я же школьник!
        — Школьник,  — мама кивнула головой.  — Во второй класс перешёл. В конце августа тебе восемь лет исполнится. А у моих ребят в старшей группе есть такие, которые в прошлом году в школу не попали, потому что им семь исполнилось в октябре — ноябре. Разница в возрасте с тобой — два-три месяца.
        — Всё равно,  — упрямо пробубнил Кира,  — я школьник, а они ещё пупсы! С ними играть скучно: они воображать не умеют.
        — Ого!  — воскликнула мама.  — Сам увидишь, какие интересные есть у меня там ребята! А насчёт «воображать», так многие и тебя за пояс заткнут.
        — Ну да-а…  — недоверчиво протянул Кира,  — что они понимают?..
        — Давай собираться, Кирюшка,  — сказала мама.  — Следующая станция наша.
        В первый же день на даче случилось маленькое происшествие. Не успели мама с Кирой приехать, как в калитку вошла старенькая бабушка с заплаканными глазами. Воспитательница старшей группы, Мария Михайловна, ласково её приветствовала:
        — Здравствуй, соседушка, бабушка Ульяна! Почему слёзы?
        — Топлёнка у меня пропала!  — и старушка всхлипнула.
        — Топлёнка? Кто это?  — спросили ребята.
        — Курица,  — ответила бабушка.  — Такая красивая, вся жёлтенькая, цветом как есть топлёное молоко. А уж умница-разумница какая! Со вчерашнего вечера её нет, и ночь дома не была и утром не вернулась. Нет ли её где у вас на участке?
        — Посиди, бабушка Ульяна, здесь на скамейке,  — сказала Мария Михайловна,  — а мы с ребятами сейчас весь участок обойдём, поищем.
        Участок вокруг дачи оказался очень большим.
        Возле домиков цвели на клумбах цветы, их обегали посыпанные песком дорожки. А дальше шёл сад — как лес: с высокими деревьями, с зарослями кустарников, с просторными лужайками. С первого раза могло показаться, что в нём легко заблудиться. А только заблудиться было невозможно: со всех сторон он был обнесён высоким деревянным забором.
        Вся старшая группа, весело болтая, шла, тесно обступив Марию Михайловну. Ребята заглядывали под все кусты и старались перекричать друг друга:
        — Топлёнка!.. Топлёнка!.
        — Цып-цып-цып!..
        Кирилл шёл в стороне один и молчал. Ему очень нравился участок. На нём хорошо играть в любое путешествие, в любое приключение! А с кем? С этими пупсами? Что они понимают? Вот был бы тут школьный лагерь!..
        Вдруг кто-то толкнул его локтем. Кирилл оглянулся.
        Рядом с ним шагал мальчишка чуть повыше его ростом с носом пуговкой.
        — Я тебя знаю,  — сказал он.
        — И я тебя знаю,  — обрадовался Кирилл,  — ты в моей школе учишься, в классе «б».
        — Ага! А ты в «а». Тебя как звать?
        — Кириллом. А тебя?
        — А я Шурка. А ты чего тут, а не в лагере?
        Кирилл тяжело вздохнул.
        — Мама моя тут медсестра,  — грустно сказал он.
        Шурка свистнул.
        — Фю-ю-ю! То же, что со мной! А моя тут завхоз! Не повезло нам.
        Они остановились и посмотрели друг на друга.
        — Я рад, что я тут не один большой!  — дружелюбно сказал Кирилл.
        — Ага, и я рад. А то все мелюзга!  — и Шурка презрительно пожал плечом.
        — Значит, давай дружить!  — весело предложил Кирилл.
        — Ага, дава-а-а-й!  — И Шурка вдруг боком налетел на Кирилла и неожиданно так толкнул его, что сбил с ног.
        — Слушай,  — сердито закричал Кирилл, вскакивая на ноги,  — я драться не люблю! И ты не лезь!

        — Подумаешь!  — расхохотался Шурка и снова налетел было боком на Кирилла, но тот отскочил и ловко подставил Шурке ногу. Теперь Шурка ткнулся носом в траву, но, падая, дёрнул Кирилла за ногу, и Кирилл во весь рост растянулся на спине.
        — Это что такое? Драка? А ещё школьники! И не стыдно?  — услышали они над собой голос Марии Михайловны.
        Оба вскочили на ноги. Шурка сразу стал оправдываться:
        — Он мне ножку подставил! Я не виноват!
        — Зачем ты ему ногу подставлял?  — строго спросила Мария Михайловна.
        Кирилл мрачно молчал. Он не любил ябедничать.
        Мария Михайловна укоризненно покачала головой.
        — Чтобы этого никогда больше не было!  — твёрдо сказала она, и все двинулись дальше по участку.
        — Я не буду с тобой дружить, и не лезь ко мне,  — шёпотом сказал Кирилл Шурке, когда тот снова подошёл к нему.
        — Подумаешь! Больно ты мне нужен!  — фыркнул Шурка и отошёл.
        Обыскали весь участок, но Топлёнку не нашли. Бабушка Ульяна заплакала.
        — Видно, ястреб мою курочку унёс.  — И, понурившись, ушла домой.
        Весь день Кирилл держался в стороне от всех и скучал. Ему захотелось зайти в медпункт к маме, но он не пошёл. Он всё ещё сердился на неё.
        Вечером он долго не мог заснуть. Было обидно, что и мама не зашла вечером в спальню старших мальчиков… Вообще лето не обещало ничего хорошего… Он вдруг вспомнил про красную тетрадь, которую утром подарил ему папа.
        — Ты, Кирилка, записывай в неё всё интересное, что будет случаться на даче. Ладно?  — сказал он.
        Все ребята вокруг крепко спали. Кира тихонечко встал, вынул тетрадку и, положив её на подоконник, при бледном свете летней белой ночи записал карандашом:
        «Сегодня приехали на дачу. Тут скука: все малыши. А Шурка плохой товарищ». Подумал и прибавил: «И глупый». Ещё подумал и приписал: «У бабушки Ульяны пропала курица Топлёнка. Мы все её искали и не нашли». Он закрыл было тетрадку, но спохватился и поставил число: «15 июня».
        Потом лёг в постель и сразу уснул.

* * *

        На другое утро, после завтрака, Кира бродил один по дорожкам сада и вдруг за зарослями сирени услышал голоса.
        — Смотрите! Смотрите!  — звенел тоненький ребячий голосок.  — А вон там собачка! И хвост крючком!
        — Верно! А перед ней будто девочка бежит…
        — Да, да! И руку вперед протянула!
        — Ой, рука-то, рука-то!.. Длиннее самой девочки вытянулась!
        — А собака уж не собака! Расплылась!
        Кира вышел на маленькую лужайку за сиренью и остановился. На высокой скамейке, болтая ногами, сидели четверо ребят — три девочки и один мальчик — и в таком азарте смотрели куда-то вверх, что и не заметили Киры.
        — А девочка превратилась в кенгуру, видите?  — закричала беленькая малышка.
        Кира тоже поднял голову и посмотрел вверх. День был ветреный, и по синему небу быстро неслись облака. Одни белые и почти прозрачные — летели выше, другие — серые и тяжёлые — ниже, и нижние обгоняли верхние. И те и другие всё время меняли очертания, одно другого причудливее и фантастичнее. И Кира сам не заметил, что уже сидит на краю той же скамьи и тоже кричит:
        — Смотрите! Скорей, а то закроется! Вон будто птица летит, а за ней крокодил гонится!
        И в самом деле — на маленькое, лёгкое белое облачко, похожее на расправившую крылья птицу, наползало быстро длинное серое облако. Конец его суживался, как крокодилий хвост, а передняя часть раздвоилась, как будто пасть; и вот уже белая птичка исчезла в этой пасти.
        — Слопал птичку крокодил,  — вздохнул мальчик.
        — Дурачьё!  — раздался за спиной ребят насмешливый голос.  — Облака как облака, чего они там высмотрели?
        Ребята оглянулись. Позади скамейки стоял Шурка, сунув руки в карманы и презрительно улыбаясь.

        — А вы сегодня опять драться будете?  — живо спросила беленькая малышка, с любопытством переводя весёлые синие глаза с Шурки на Киру и обратно.
        — Не стану я с ним драться, ну его!  — проворчал Кира и снова поднял голову.  — Смотрите, вон, вон! Голова слона, и хобот задран!

        — Ой, что ты мне напомнил!  — вскричала сидевшая рядом с Кирой девочка и соскочила со скамьи.  — Ребята, а я сегодня слона нашла! Хотите, покажу?! Здесь, в саду! Побежали!
        Высокая, тонконогая, с двумя чёрными косичками, она стремглав понеслась куда-то по дорожке, и все ребята бросились за ней.
        — Где слон?
        — Какой слон?
        — Что? Живой?
        Они еле поспевали за длинноногой девочкой.
        — Сейчас увидите!  — ликовала она, не оглядываясь.
        Бежал за ней и Кира.
        Девочка, а за ней все ребята перелезли через сложенные штабелем брёвна и остановились перед небольшим каменным сарайчиком. Сарайчик был когда-то оштукатурен, но был он очень ветхий, и штукатурка местами обвалилась, а местами покрылась неровными тёмными пятнами..
        — Вот!  — торжествующе воскликнула девочка и ткнула пальцем в большое грязно-серое пятно на стене.  — Разве это не слон?! Только вот одной ноги не хватает, и хобот очень короткий!
        Ребята несколько мгновений растерянно смотрели на пятно.
        — Неужели не видите?!  — удивилась девочка.
        И вдруг беленькая малышка захлопала в ладоши:
        — Конечно, слон! Вижу, вижу! Витя! Пририсуй! Вот тут переднюю ногу, и чтоб слон её поднял, будто идёт! И хобот сделай больше!
        — Верно!  — И мальчик достал из кармана уголёк и уверенным движением стал пририсовывать к пятну поднятую переднюю ногу слона.
        Ребята обступили его тесным кольцом, не сводя глаз с уголька. Все молчали. Витя очень похоже пририсовал ногу, и ребята увидели, что это и вправду слон. Потом Витя карандашом удлинил слону хобот, а потом одной чёрточкой нарисовал висящее огромное ухо слона и сделал маленький кружочек — глаз.
        Ребята дружно захохотали:.
        — Слон! Слон!
        — Как настоящий!
        — И идёт!
        — Как ты хорошо рисуешь!  — с изумлением воскликнул Кира.
        Витя не ответил, зато сразу затараторила беленькая малышка:
        — А наш папа — Витин и мой — художник, и когда мы вырастем, тоже будем художниками, а Витя осенью пойдёт в школу при Академии художеств, а я ещё только через год; мне шесть лет, а Витьке уже семь,  — с завистью закончила она.
        — И я этой осенью пойду в школу, мне в августе будет семь!  — радостно сообщила высокая девочка, нашедшая слона.
        — А мне только шесть с половиной,  — грустно сказала третья девочка и надула губы, словно собираясь зареветь.
        — Дурачьё!  — снова раздался за ними насмешливый голос Шурки.  — И на облаках у них целый зоосад, и на грязной стене. И Кирка туда же, как маленький.
        — Зоосад, зоосад!  — весело запела высокая девочка и запрыгала на месте.  — Ну конечно, это будет наги зоосад! Вот из этого пятна можно сделать…
        — Собаку!
        — Черепаху!
        — Нет, оленя!  — закричали ребята хором.
        — Дурачьё!  — хохотал Шурка.  — Малыши несчастные!
        И вдруг Кира услыхал за спиной голос своей мамы:
        — Не мешай ребятам играть, Шура!  — строго сказала она.  — Оставь их в покое.

        У Киры замерло сердце… Вдруг сейчас мама подойдёт к нему и при ребятах станет его целовать, как маленького!..
        Но мама вовсе и не подошла к нему.
        — А знаете, ребята,  — вдруг весело заговорила она,  — меня на днях один чудак уверял, будто дошкольники «воображать» не умеют! Вот чудак!  — засмеялась она и повернула обратно.
        — А ты, Шура, оставь ребят в покое,  — снова услышал Кира её строгий голос,  — пойдём-ка отсюда!
        Кира, чтобы скрыть от ребят своё вспыхнувшее лицо, старательно рассматривал пятна на стене.
        — Это Анна Ивановна, наша медсестричка, она хорошая-хорошая,  — сообщила ему высокая девочка.
        — Это моя мама,  — с гордостью сказал Кира.
        — Да что ты?!
        — А ты с ней и приехал?
        — А про какого чудака она говорит?  — забросали его вопросами ребята.
        — Да, я с ней приехал… А почём я знаю, про какого она чудака говорит!.. Мало ли у неё знакомых!.. А тебя как зовут?  — обратился он к высокой девочке. Очень она ему понравилась.
        — Я Галя,  — охотно отвечала девочка,  — а вот это — Лилька,  — показала она на Витину сестричку,  — а вот это — Зина. А ты — Кира?
        — Да… Ну, давайте искать на этой стене ещё зверей в наш зоосад!
        И вот как-то так получилось само собой, что у Киры оказалась своя дружная компания дошколят. Толстый неуклюжий Витя всюду искал, что на что похоже, и не расставался с карандашом. Весёлая длинноногая Галя умела придумывать самые разные игры. Зина тоже была славная девочка, только немножко плакса: чуть что — реветь и ногами топать. Но Киру она слушалась и — главное — умела играть. И тесно вошла в компанию Витина сестрёнка Лиля,  — вот уж кто умел «воображать»! Во время каждой игры вытаращит свои синие глаза — и всё-всё, во что играют, для неё как будто всамделишное!

        Верховодил компанией, конечно, Кира: он же был школьник! Они всегда держались все вместе: и на прогулках с Марией Михайловной, и на купанье, и даже когда Мария Михайловна читала им вслух, они всегда садились рядышком.
        А Шурка злился. Сначала он пробовал издеваться над Кирой:
        — Эх, ты! С мелюзгой связался! Может, тебе сосочку купить? Или погремушку? Агу-агу, дитятко!
        Кира пожимал плечами и спокойно отвечал:
        — А мне с ними интереснее, чем с тобой. Ты же ничего не понимаешь! Тебе бы всё только как обыкновенное. Скучно мне с тобой.
        Иногда вспоминал Кира про красную тетрадь папин подарок, но… надо сознаться, очень редко. Днём было столько интересного, что было не до записей, а по вечерам он валился усталый в постель и сразу засыпал.

* * *

        Больше всех дружил Кира с Галей. Они с полуслова понимали друг друга.
        Однажды они вдвоём забрели в самый дальний угол участка. Там была широкая-широкая лужайка, а по самой середине лужайки огромный ивовый куст. Кира остановился, осмотрелся кругом.
        — Видишь, Галя,  — таинственно заговорил он,  — это океан. А это на нём необитаемый остров. А мы с тобой потерпели кораблекрушение… Нас сюда прибило волнами. Давай на нём спасёмся!.. Видишь, берега какие крутые! Надо искать, где легче выбраться!
        И Кира пополз на четвереньках вокруг куста, Галя, конечно, за ним.
        Кира шепнул:
        — Ты тише! Может быть, на этом острове дикари живут. Надо с ними по-хорошему, слышишь?
        — А может быть, здесь дикие звери?  — шёпотом отозвалась Галя.
        — Конечно! И ядовитые змеи… А вот ущелье. Ползи за мной. Только тихо!
        Заросли куста густые-густые. Кира выбрал, где они пореже, и пополз на животе. Галя за ним. А сердце у неё: тук-тук-тук… Ивовые стебли — гибкие, легко раздвигаются. Ползут ребята друг за дружкой. И вдруг Кира тихонько ахнул. Галя так и замерла и рот ладонью зажала, чтоб не вскрикнуть. Очень страшно стало… А Кира шепчет:
        — Ты смотри, что здесь делается!
        Подползла Галя ближе, раздвинула стебли,  — и что же?! Оказывается, куст в серёдке — пустой! То есть не пустой, а в серёдке вроде маленькой лужайки, а сбоку лежит поваленный толстый ивовый ствол, весь заросший ярко-зелёным мхом. Весь этот огромный куст и разросся вокруг поваленной когда-то ивы. И на том месте, откуда корневище дерева вывернулось,  — небольшая ямка, и в ней вода. Точно маленький прудик! И в воде всякие водяные насекомые копошатся.
        Кира сел на поваленный ствол и рукой рядом с собой показал, чтоб и Галя села. Ой, вот хорошо-то! Мягко, точно на диване сидят ребята!
        Кира шепчет:
        — Я ж тебе говорил, что это необитаемый остров!
        А Галя:
        — Дикарей как будто нет… совсем необитаемый. А вот как дикие звери…
        И вдруг, точно в ответ, где-то за спиной ребят какой-то страшный звук, вроде: «К-рр… к-рр…»
        Оба вздрогнули и разинули рты. Смотрят друг на друга. А сзади снова: «К-рр… к-рр…»
        Кира быстро обернулся, наклонился, взглянул за ствол.
        — Галка! Смотри-ка!  — шепчет.
        Галке хоть и жутко стало, а стыдно перед Кирой трусихой показаться. Сердце замирает, а тоже наклонилась назад, заглянула… И оба — уже громко — в один голос закричали:
        — Топлёнка!
        Прямо под поваленным стволом сидела курица! Жёлтенькая-жёлтенькая, как топлёное молоко. Сидит, крылья широко распластала, а когда ребята вскрикнули, закудахтала, вскочила — и в куст! Смотрят ребята,  — а в обложенной мхом ямке, как в гнёздышке, лежат яички! Одно, два, три… целых восемь штук!
        — Самоседка!  — сказала Галя.  — Я знаю, такая курица, которая потихоньку от людей яйца где-нибудь снесёт и сядет на них, называется самоседка.
        — Тише ты,  — прошептал Кира,  — мы же её спугнули. Айда обратно, спрячемся и посмотрим.
        Залезли обратно, в самую гущу куста, в такое место, откуда сквозь ивовые прутья гнездо видно, притаились и смотрят. Видят, Топлёнка осторожно вышла к прудику, огляделась. Вскочила на ствол, внимательно во все стороны посмотрела, потом соскочила снова на гнездо. Только не села на яйца, а стоит на ногах и клювом осторожно переворачивает яйца. А сама тихонько так: «К-рр… к-рр…» — точно с будущими цыплятами разговаривает.
        Кира толкнул Галю локтем, палец к губам приложил: «Молчи!» — и глазами назад показал. Значит, надо из куста выбираться. Осторожно-осторожно стали пятиться, стараются не нашуметь. А Топлёнка всё же насторожилась. Кудахтнула один раз, а с гнезда не сошла.
        Кира с Галей выбрались из зарослей и сели на травку.
        — Ну,  — сказал Кира,  — что же делать будем?
        И тут Галя очень обрадовалась! Потому что наконец-то она знает, что-то такое, чего Кира, хоть и школьник, а не знает! Она заговорила очень важно:
        — Я прошлое лето у бабушки в деревне жила, у неё кур целых семь штук, и бабушка мне про них всё-всё рассказывала. Так вот. Топлёнку трогать нельзя. Если яйца взять и в другое место перемести, курица их бросит и цыплят не будет. А что она яйца клювом переворачивает, так это надо, все наседки так делают. Чтобы яйца, значит, со всех сторон грелись. Так вот: пускай Топлёнка цыплят на нашем необитаемом острове и высидит. А потом бабушке Ульяне снесём. Сюрпризом!! Ладно?
        Кира подумал.
        — Ладно. Только это будет наша с тобой тайна. И необитаемый остров, и Топлёнка. Понимаешь, она, может быть, заколдованная принцесса.
        Галя очень огорчилась.
        — Как?! И от Зины, и от Вити, и от Лили?
        Кира снова подумал.
        — А ты уверена, что они не разболтают?  — с тревогой спросил он.
        — Ой!  — Галя даже руками замахала.  — Конечно, не разболтают! Это же так интересно — тайна!
        — Главное,  — твёрдо сказал Кира,  — чтобы Шурка не знал. А то он…
        Галя тихо ахнула и перебила:
        — А Шурка и есть злой волшебник! Он ее заколдовал, а она от него убежала и спряталась! А мы её спасать будем! Он не знает, где она!
        И тут уж Кира, не задумываясь, ответил:.
        — Конечно! Это так и есть!

* * *

        Вот что было дальше.
        Галя под большим секретом рассказала Вите, Лиле и Зине про необитаемый остров и заколдованную принцессу. И потом они с Кирой повели их поодиночке на необитаемый остров. Потому что, если бы пошли все вместе, Шурка бы непременно увязался за ними.
        А потом стали Топлёнке корм носить. За завтраком, за обедом спрячут по кусочку хлеба в карман, а потом накрошат и тайком — поодиночке — Топлёнке снесут. Первое время она пугалась ребят, а потом привыкла и чуть ли не из рук корм брала.
        Будь Шурка наблюдательнее, он бы заметил, что часто в Кириной компании не хватает то одного, то другого. Но Шурка был всегда невнимателен и потому ничего не замечал.
        Как-то Кира сказал ребятам про Топлёнку:
        — А ведь верно бабушка Ульяна сказала, что она умница-разумница. Какое место нашла! И ниоткуда не видно, и вода для питья тут же, и корму сколько угодно, даже если бы не носили. Конечно, она не простая курица, а особенная!
        — Заколдованная принцесса…  — прошептала Лиля и вытаращила глаза.
        Всё шло очень хорошо, и ребята даже начали иногда навещать Топлёнку все впятером,  — только они удирали поодиночке и сходились на необитаемом острове с разных сторон, чтобы Шурка не выследил.
        И вдруг случилось ужасное происшествие, и тайна заколдованной принцессы, превращённой в курицу Топлёнку, неожиданно открылась для всех…

* * *

        У хозяина дачи, по соседству с той, где расположился детский сад, был пёс Бутуз. Совсем молодой — ещё щенок,  — но огромный, весёлый и страшно недисциплинированный. Ребята очень любили играть с ним, да только он, как разыграется, войдёт в такой раж, что обязательно всех с ног повалит.
        Мария Михайловна и мама Киры не велели его на территорию детсада пускать — так разве его удержишь? Калитка всегда на задвижке, а Бутузу она и не нужна: в нескольких местах под забором подкопы лапами прорыл. В одном месте подкоп досками забьют, а он в другом месте подкопает. Очень его к ребятам тянуло, а они и рады,  — так весело было играть с ним.
        И вот один раз сидели все пятеро друзей в гостях у Топлёнки и вдруг слышат: зашуршал куст, врывается кто-то на необитаемый остров. Не успели опомниться — Бутузка! Язык на сторону, тяжело дышит… Нюхом, по следу нашёл ребят, негодный!
        Топлёнка испугалась, закудахтала — и в куст. А Бутузка сразу — к гнезду, цап одно яйцо в зубы, захрустел, зачавкал — лопает! Схватили его ребята, кто за уши, кто за хвост, кто прямо за лохматую шерсть, оттаскивают, орут:
        — Не смей! Не смей!
        А он рвётся у них из рук, к гнезду тянется,  — понравилось!


        Что тут было! Топлёнка кудахчет, ребята все орут. Зина, конечно, ревёт и ногами топает, Бутузка лает, визжит. Кира старается басом кричать, чтобы пёс испугался… Такой шум, сами чуть все не оглохли! Насилу-насилу вытащили Бутуза из куста, не отпускают его…
        И вдруг видят: бежит по лужайке со всех ног на шум Мария Михайловна, а за ней все ребята. Мария Михайловна даже бледная вся, задыхается:
        — Что случилось?!
        Все пятеро крепко-накрепко вцепились в Бутуза и… ничего не поделаешь, пришлось перед всеми раскрыть тайну! Рассказывал, конечно, Кира, а остальные все его перебивали всякими подробностями.
        Мария Михайловна улыбнулась.
        — Чего же вы бабку Ульяну не порадовали?
        — А мы,  — объяснили ребята,  — хотим ей сюрприз сделать, когда цыплята выведутся!
        Тут Шурка как начнёт хохотать!
        — Эх, вы,  — хохочет,  — цыплячьи вы шефы!
        У Зины уж губы задрожали — реветь. Обиделась. А Кира очень спокойно сказал:
        — Конечно, мы над цыплятами и Топлёнкой шефство взяли. От тебя и таких, как ты, их берегли.
        Мария Михайловна глянула на Шурку и нахмурилась.
        — Вижу,  — говорит,  — по твоему лицу, Александр, ты уж какое-то озорство замышляешь. Ребята хорошее дело затеяли, и если ты им хоть чем-нибудь помешаешь, в тот же день домой отправлю и отцу расскажу. Запомни!
        А ребята знали, что у Шурки папа очень строгий и Шурка его боится.
        Шурка надулся и пробубнил:
        — А мне-то что? Сами они мокрые курицы, ну их!..
        — Запомни, Александр!  — очень серьёзно повторила Мария Михайловна. Потом оглянулась, видит,  — некоторые ребята уж вокруг необитаемого острова шныряют, лазейку внутрь ищут.
        — Ребята,  — твёрдо сказала она,  — пока цыплячьи шефы своё дело не закончат, я вам категорически запрещаю в куст лазить. Курица и так перепугана. Нельзя, чтобы она гнездо бросила.
        А тут Кира заговорил. В первый раз был у Киры такой жалобный голос:
        — Мария Михайловна, а как же с Бутузкой быть? Ведь он теперь знает, где вкусненькое, повадится — все яйца слопает! Давайте его на цепь посадим, пока цыплята выведутся! Хорошо?
        Мария Михайловна согласилась.
        — Что ж, попробуем. Я знаю, у его хозяина есть и ошейник и цепь.

* * *

        Хозяин дал ошейник и цепь, но сказал:
        — Только уж привязывайте его у себя, а не у меня. Пёс обязательно начнёт первое время выть на цепи, а у меня дачник очень серьёзный, всё тишины требует. Беда мне с ним!
        Бутуза посадили на цепь. Рвался-рвался он с цепи на крылечке детской дачи, видит — никак не сорваться! Тогда он сел, голову вверх задрал и давай выть! Ну так воет, прямо слушать невозможно! Прямо на весь посёлок воет!
        А у его хозяина на даче жил и правда уж очень «серьёзный» человек. Ребята так и называли его между собой: «сердитый дяденька». Он был в больших очках и, проходя мимо, смотрел так, что ребята как-то сжимались.
        И вдруг калитка открывается, входит в неё этот самый сердитый дяденька, прикрыл калитку и стоит.
        И ребята стоят, смотрят. Примолкли.
        — Позовите воспитательницу!  — говорит он строго.
        Ребята позвали Марию Михайловну. Она подошла к калитке, а за ней — все ребята, притихшие. Сердитый дяденька обратился к ней, даже не поздоровавшись:
        — У меня важная срочная работа. Мало того, что я должен весь день слушать детский крик и визг, а тут у вас ещё собачий вой! Этого я уж никак не могу переносить! Прошу прекратить немедленно!
        И ушёл совсем рассерженный.
        Посмотрели все молча ему вслед, и Мария Михайловна сказала вполголоса:
        — Придётся Бутуза отпустить, ребята…
        А Бутуз сидит на крылечке и воет-воет!
        Кира побледнел, глаза потемнели…
        — Нет, Мария Михайловна,  — решительно заговорил он,  — нельзя! Мне мой папа всегда говорит: раз начал какое дело, как бы трудно ни пришлось, должен до конца довести! А если отпустить Бутуза…  — и замолчал.
        Мария Михайловна пристально на него посмотрела. Видит, волнуется мальчик.
        — Твой папа прав,  — тихо сказала она.  — Но как же быть? Пойдёмте, ребята, сядем на крылечке и подумаем.
        Как только подошли к крыльцу, Бутуз страшно обрадовался. Перестал выть и то к одному, то к другому из ребят бросается.
        Мария Михайловна оглядела всех, улыбнулась:
        — Ну, думайте, ребята. Кто какой выход предложит?
        Галя глубоко вздохнула.
        — Вот если бы вспомнить, в какой день бабушка приходила! Цыплята выводятся на двадцать первый день. Долго ли ещё Топлёнке сидеть на яйцах?
        Кира вдруг вскочил на ноги.
        — Так я же записал, когда бабушка приходила! А Топлёнка у неё накануне пропала! Сбегаю посмотрю!  — И он бегом помчался в спальню.
        Через минуту он уже мчался обратно и кричал:
        — Бабушка приходила пятнадцатого июня, а Топлёнка, значит, пропала четырнадцатого!
        Стали считать по пальцам. Сегодня двадцатый день! Завтра цыплята должны вывестись!
        — Ну и ладно!  — весело сказал Кира.  — Пусть только один день дяденька ещё побесится!
        — Ой!  — чуть не заплакала Зина.  — Значит, Бутузка почти готового цыплёночка съел!
        А тут самая маленькая — Лиля — вдруг захлопала в ладоши, и глаза у неё заблестели.
        — А я знаю! А я знаю, что сделать!  — закричала она.  — Ведь Бутузка воет, когда ему скучно! А вот сейчас мы с ним, ему весело, он и не воет! Даже хвостом машет!
        И правда, как Бутуз своё имя услыхал,  — хлоп-хлоп-хлоп хвостом по ступеньке.
        — Так давайте его сегодня весь день веселить!  — предложила Лиля.
        Посмеялись, поспорили и решили около Бутуза по очереди дежурить и его развлекать, чтоб не выл. Даже выпросили у Марии Михайловны позволение, чтобы кто-нибудь и во время обеда Бутуза веселил, а кто-нибудь и во время тихого часа. Так и решили.

* * *

        Ну и замучил же всех в тот день Бутуз! Совсем обнаглел пёс! Мало ему, что около него сидят, мало ему, что с ним разговаривают,  — нет, извольте всё время ласкать его! Как замолчишь или перестанешь его гладить,  — он выть!
        У Зины совсем плохо получилось. Видно, не сумела она интересно развлекать. Не слушает её Бутуз да и только. Кончилось тем, что сидят они оба рядом на ступеньке,  — Зина ревёт, а Бутуз воет. Пришлось Кире её раньше времени сменить.
        — Ты невыразительно с ним разговариваешь,  — сердито сказал Кира Зине,  — он любит, чтобы с выражением!
        И вот встал Кира перед Бутузом в позу и давай ему пушкинскую «Сказку о мёртвой царевне» наизусть декламировать, и всё время с жестами, и нет-нет, да и хлопнет Бутуза по голове. Так хорошо декламирует, все даже заслушались.
        А Бутуз сидит тихо-тихо, голову набок свернул, уши торчком поставил и с Кирилла глаз не сводит,  — видно, ему Пушкин очень понравился!


        Галино дежурство пришлось как раз на время обеда.
        «Давай-ка,  — подумала Галя,  — я Бутузке свою новую книжку с картинками вслух почитаю! И, как Кира, с выражением!»
        Но… читала Галя ещё совсем плохо, по складам, и с выражением никак не получалось!
        Такое чтение Бутузку не устраивало, ему сразу стало скучно слушать, и он начал подвывать. Галя испугалась и начала громко и весело рассказывать, что нарисовано на картинках.
        Пёс замолчал, слушает. А Галя в одной руке книжку держит, а другой всё время Бутуза гладит. Да вдруг залюбовалась самой красивой картинкой и на минуту забыла про пса. А он вдруг как взвизгнет — и хлоп своей лапищей по книге! Когтем за край страницы зацепился, как рванёт! И выдрал начисто всю страницу из книги.
        — Ой, Бутузка, что ты наделал! Ведь книга-то библиотечная!
        Галя даже чуть не заплакала. А Бутузка снова хлоп лапой по книге. Галя отложила книгу в сторону и давай псу «Крокодила» Чуковского декламировать:
        Жил да был
        Крокодил,
        Он по улицам ходил…

        и в такт пса то одной, то другой рукой за ухом хлопает. Бутузка и Чуковским остался доволен, молчит и хвостом по ступеньке стукает, а от каждого хлопка глазами моргает.
        В тихий час дежурил Витя. Он сразу с Бутузом поднял возню, а ребята спать пошли. Проснулись — слышат: тихо. Заглянули на крылечко, а у Вити с Бутузом тоже тихий час. Лежит Бутуз на ступеньке и спит. А Витя ему на живот голову положил и тоже спит.
        Мария Михайловна Витю разбудила, велела ему сейчас же голову и лицо хорошенько вымыть.
        Все остальные ребята сначала потешались над «цыплячьими шефами», а потом самим завидно стало. Все хотят Бутуза развлекать!
        «Шефы» было запротестовали, а Кира сказал:
        — Почему же? Пусть все нам помогают.
        Сколько тут споров пошло, кому после кого! Ну, а Бутузке и споры очень нравились,  — толкутся ребята вокруг него, кричат, а ему только этого и надо. Молчит и хвостом по ступеньке бьёт.
        И вот началось что-то вроде соревнования. Каждому хочется, чтобы у него интереснее, чем у других вышло. Кто стихи читает, кто поёт, кто перед Бутузкой пляшет… Он и доволен!
        Один Шурка ходит поодаль и дуется; скучно ему, а показать этого не хочет.
        Ребята и не подозревали, что из окна домика-медпункта сквозь кисейную занавеску за ними наблюдают Мария Михайловна и Кирина мама.
        Вышла на крылечко медпункта Мария Михайловна. Ребята смутились, притихли. А Мария Михайловна смеётся:
        — А я и не знала, сколько у нас талантов! Вот теперь мне ясно, кто из вас на родительский день в самодеятельности участвовать будет! Вы же Бутузу целый концерт преподнесли! Ну, а теперь марш руки мыть, сейчас ужинать будем.
        Ребята удивились: уже ужинать! Они и не заметили, как время прошло.
        Кира сказал:
        — А на время ужина с Бутузкой останусь я. Он меня лучше всех слушает.
        Хоть некоторые и протянули: «Ну-у…» — но спорить не стали: что верно, то верно.

* * *

        Видно, очень утомила Бутуза ребячья самодеятельность. Он заснул на крыльце ещё до того, как сами артисты спать пошли.
        Галя проснулась на следующее утро, когда только чуть-чуть рассвело. И слышит,  — что такое? На крылечке какая-то возня. Кряхтенье, пыхтенье и повизгивание Бутуза. Вскочила Галя с постели, подбежала к окну и видит: на крыльце какой-то клубок барахтается… И не разберёшь сразу: всё перепутано — чьи-то ноги, чьи-то руки, тут же Бутузкин хвост, Бутузкина морда с высунутым языком, и всё это клубком по крылечку кувыркается. И — молча!
        Выскочила Галя на крыльцо в одной ночной рубашке и тут только разобралась: это Кира с Шуркой дерутся. А Бутуз, наверное, вообразил, что это они с ним играют, катает их лапами по всему крыльцу и от удовольствия чуть повизгивает.
        Галя топнула ногой.
        — Что такое?!  — спрашивает громким шёпотом.
        Бутузка бросился к ней, чуть её не уронил. А мальчишки оторвались друг от друга, сели на полу и смотрят на Галю. Оба запыхались, оба красные от злости, грязные, у Шурки синяк под глазом, у Киры царапина через весь лоб. Галя испугалась и шепчет:
        — Вот сейчас Марию Михайловну позову!
        А Кира ей:
        — Не смей ябедничать! Я ведь вовремя поспел, он уже Бутузку отпускать стал…
        А Шурка вскочил на ноги, показал Гале язык и шепчет:
        — Зови свою Марию Михайловну! А меня тут и не было!
        И шмыг в дверь дачи.
        — Погоди,  — спеша зашептала Галя Кире,  — я пойду платье надену и побуду с Бутузкой, чтоб не завыл. А ты беги умойся! Посмотри в зеркало, на что ты похож. И ложись в постель!
        Кира ответил шёпотом:
        — Ладно. Умоюсь, а ложиться больше не буду. Чего доброго, Шурка своего добьётся — отпустит Бутуза.
        Пока Кира умывался, уже совсем рассвело. Сидит Галя с Бутузом, ласкает его, шёпотом ему на ухо что-то рассказывает, а сама слышит: на кухне за дачей уже загремели вёдрами, голоса громкие, дымком запахло; повар, тётя Поля завтрак уже готовит. А тут и солнечные лучи на верхушках берёз блеснули. Только Кира пришёл сменить Галю, а ей уже не терпится, разбудила она Зину и Лилю, и побежали они к необитаемому острову.
        Лужайка вся ещё от росы мокрая, куст тоже весь в росе. Вымокли девочки с ног до головы, пока к Топлёнке пробирались. А Топлёнка голову к яйцам наклонила, говорит им: «К-рр… к-рр…»
        — Знаете,  — объяснила Галя,  — это она цыплят учит, как им на свет выбираться!
        Сунула она руку под Топлёнку, одно яйцо вытащила, а Топлёнка рассердилась и больно клюнула Галину руку. А Галя кричит:
        — Девочки! Смотрите! Наклёвыш!
        Смотрят, на яйце из одной точки лучиками трещинки расходятся. Это цыплёнок себе выход пробивает.
        Галя положила скорей яйцо обратно, а Топлёнка её снова в руку клюнула.
        Прибежали девочки и рассказали Кире, что цыплята начинают выводиться. А Кира сказал:
        — Ну, теперь пусть Галя командует, что делать дальше. Она у нас специалист по цыплячьим делам.
        Галя даже покраснела от гордости.
        — А Бутузку,  — предложил Кира,  — отпустим только тогда, когда Топлёнку с цыплятами хозяйке снесём, а то он нам ещё бед наделает.
        Галя и правда знала, что делать дальше: её бабушка всему научила. Девочки выпросили на кухне лукошко, а у Кириной мамы — компрессной ваты. Одним куском ваты выстлали дно лукошка, другой оставили цыплят укрывать. И побежали к Топлёнке. А под ней уже копошатся два крохотных мокрых цыплёночка. Пустые скорлупки Топлёнка из гнезда выкинула. Девочки посадили цыплят в лукошко и укутали их ватой.
        Пока они возились, весь детсад уже поднялся, и после завтрака возле Бутуза снова началась самодеятельность. Как ребята радовались, что «сердитый дяденька» больше не приходит!
        Все ребята, и теперь даже Шурка, развлекали Бутуза, а цыплячьи шефы дежурили у Топлёнки. До обеда вывелись ещё четыре цыплёнка, а сразу после обеда вывелся последний. Семь цыплят! Если бы не Бутузка, было бы восемь!
        Какой был спор, кому нести Топлёнку с цыплятами к бабушке Ульяне! Но тут вмешалась Мария Михайловна. Она сказала:
        — Конечно, понесут только пятеро цыплячьих шефов: они с честью довели своё дело до конца. А вы, все остальные, развлекайте Бутуза, чтоб не завыл, пока шефы домой не вернутся, а то он их ещё догонит и с ног собьёт.
        Несли цыплячьи шефы своих подшефных очень торжественно. Галя несла лукошко с цыплятами, Зина — Топлёнку, а Кира, Лиля и Витя сделали себе из картона трубы, шли впереди и трубили весёлый марш:
        — Ду-ду-ду-ду-ду-ду…

        А остальные ребята пока веселили Бутуза.
        И вот тут-то и удалось Шурке созорничать! Пока кто-то декламировал Бутузу стихи, Шурка сделал вид, что ласкает пса, а сам незаметно отстегнул карабин цепи от ошейника. Бутуз как сорвётся с крыльца — да к калитке!.. Калитка на задвижке, а ему-то что! У него повсюду под забором подкопы. Ребята все орут, погнались за ним, да где уж тут!..
        А шефы идут себе под марш, ни о чём не думают. Хорошо, что Лиля оглянулась!
        — Ой, Бутуз за нами гонится!
        Все было рванулись бежать. А Кира… ведь вот какой, сразу нашёлся, что делать! Прикрикнул на ребят:
        — Не бежать! Идите тихо! Я его отвлеку!
        И сразу бросился со всех ног в сторону от дороги. Кричит:
        — Бутузка! Бутузка!
        А Бутуз видеть равнодушно не может, когда кто бежит! Конечно, со всех ног — догонять! Ребята идут себе тихо и смотрят: налетел Бутуз на Киру, сбил его с ног, а Кира вскочил на ноги, оттолкнул Бутуза и ещё дальше бежать. Бутузка за ним. Гоняются по лугу.
        А шефы дошли спокойно до бабушкиной избушки и постучались:
        — Кто там? Войди!
        Кира издали наблюдал за ними. Когда увидел, что все уже вошли в дверь, он тоже бросился к избушке. Бутуз за ним. Кира его с силой столкнул с крыльца, а сам — шмыг в дверь. И — на задвижку! Бутуз всеми четырьмя лапами налетел на дверь и давай визжать и лаять. Ну, да теперь уж пусть!
        Бабушка Ульяна в первую минуту даже перепугалась:
        — Что такое?! Что случилось?!
        Да как увидела Топлёнку и цыплят — и не знает, что делать от радости! Причитает что-то, какие-то ласковые слова бормочет, и Топлёнку расцеловала, и ребят всех по очереди… А они смутились, растерялись, скорей бы из избушки выскочить.
        А как выскочили, Бутузка совсем ошалел от восторга, всех с ног посбивал прямо в дорожную пыль. Вернулись цыплячьи шефы домой все грязные, но счастливые.
        И вот тогда уж по-настоящему стали играть в необитаемый остров! Появились на нём и дикари, и хищные звери, и всякие опасности.
        Ещё многие ребята присоединились к нашей пятёрке — те, которые умели хорошо воображать, будто всё это всамделишное. А кто не умеет, тот только мешает игре.
        Отважными путешественниками были чаще всего Кира и Галя, ведь они первые открыли необитаемый остров, Витя, Лиля и Зина были чудесными дикарями. Они сначала пугались путешественников и старались прятаться от них, но путешественники относились к дикарям по-хорошему, и между ними завязалась дружба. Они вместе ловили, диких зверей и приручали их. А когда на необитаемый остров врывался страшный допотопный мамонт — Бутуз, на него ополчались все.
        После истории с освобождением Бутуза Мария Михайловна и Кирина мама позвали Шурку в медпункт и очень серьёзно поговорили с ним. После этого разговора Шурка несколько дней ходил растерянный: и мешать ребятам боялся, и не знал, как подойти к ним. А потом понял, что лучше всего подойти по-хорошему, будто ничего и не было. И тогда Кира и его друзья забыли обиды и приняли его в игру.
        А вырванную Бутузом страницу Галя очень аккуратно вклеила в книгу.

        Сюрприз

        На весенние каникулы мама отправила Севу и Мишу к своей сестре — тёте Любе, работавшей бухгалтером в большом совхозе.
        На маленькой станции их встретила тётя Люба. Уже спустились сумерки, в зеленоватом весеннем небе висел тоненький серпик молодого месяца. Тётя Люба усадила мальчиков в широкие сани, укутала обоих вместе огромным тулупом, сама уселась в передке саней, дёрнула вожжами, и сани понеслись по звонкой, хрусткой дороге.
        После нескольких часов в душном вагоне ребят сразу разморило на свежем весеннем воздухе. Миша задремал, уткнувшись головой в Севины колени, а Сева усиленно таращил глаза, оглядываясь по сторонам, но не видел ничего, кроме белесоватой мглы, еле освещённой заходящим месяцем. Он едва успевал отвечать на расспросы тёти Любы: и как мама, и какие вести от папы, и сколько у Севы и Миши в третьей четверти пятёрок?
        Потом стала рассказывать сама тётя Люба.
        — А у нас посевная началась,  — говорила она.  — Работы у всех, выше горла! Сегодня я, до того как ехать за вами, с утра помогала на огороды навоз возить. Завтра начнём пораньше,  — надеемся завтра последний вывезти, а то, того и гляди, дорога рухнет!
        — Почему же навоз?  — удивился Сева.  — Разве ты, тётя Люба, не бухгалтер?
        Тётя Люба засмеялась.
        — Бухгалтер-то бухгалтер, Сева, да разве я за своими книгами усижу, когда нынче весна такая ранняя сразу налетела! Сейчас каждая минута дорога и каждая пара рук на счету! Ветеринар наш тоже со мной работал, а библиотекарша на сортировке семян помогает. Посевная!
        — Ну, так и мы будем помогать!  — весело воскликнул Сева.
        — А вы отоспитесь хорошенько, отдохните, погуляйте, а там видно будет. Ну, вот мы и приехали!
        Спустя несколько минут мальчики, наскоро поужинав, крепко спали на мягком, душистом сеннике в углу жарко натопленной тёти-Любиной комнаты.

* * *

        Проснулись они поздно. В комнате было пусто и во всём доме тихо-тихо. Все давно ушли на работу. На столе стоял приготовленный для мальчиков завтрак.
        Минут через пять, дожёвывая на ходу пирожки, Сева и Миша выскочили из дому и остановились на крылечке, ослеплённые солнечным блеском, оглушённые неистовым птичьим гамом. Уже высокое солнце било прямо в глаза и жгло почти как летом. На широкой проталине возле крыльца, оголтело вереща, прыгали, взлетали, дрались воробьи, откуда-то с поля доносился дружный крик грачей, а в посёлке не умолкая кудахтали куры и победно перекликались петухи.
        Домик, в котором жила тётя Люба, стоял на самом краю совхозного посёлка, даже немного на отлёте. Направо шла широкая улица, налево дорога уводила в молодой берёзовый лесок. Мальчики взглянули вдоль улицы — на ней не было видно ни души. Все люди были где-то на работе; ветер доносил издалека людские голоса и звонкий рокот трактора. Снега на улице почти не было, кое-где на проталинках выбивалась прошлогодняя трава, а золотистая широкая дорога, казалось, вся дрожит от тысячи тысяч бегущих по ней струек воды. На разные голоса переговаривались частые капельки, шлёпаясь с крыши в ими же выдолбленный желобок вдоль стены дома.
        — Мишка! Айда!  — крикнул Сева и, сбежав с крыльца, помчался за околицу — в берёзовый лесок. Миша бросился за братом. Вприпрыжку, обгоняя друг друга и беспричинно смеясь, бежали они по дороге — ещё крепкой, но сплошь покрытой тонким слоем струящейся воды. Но вот лесок кончился, и они выскочили на широкий, весь сверкающий, залитый солнцем луг.
        Странная картина открылась перед ними. Прямая, как стрела полевая дорога шла вдоль отлогого склона и делила его пополам, выпирая высоким горбылём, точно опрокинутое вверх дном корыто. Справа от дороги снег осел, растаял, и всё широкое поле казалось сплошным ярко-синим озером, по которому бежала мелкая, сверкающая рябь.
        Плотно утрамбованная дорога, словно плотина, сдерживала эту массу весенних вод, зато слева от дороги снега уже почти не было, а по ярко-рыжим проталинам, извиваясь, как змейки, бежали вниз бесчисленные ручьи. А где-то внизу гулко шумела не видная под снегом весенняя речка.
        И всё кругом струилось, и булькало, и звенело. Звенели ручьи, звенели в небе невидимые жаворонки, звенели под ногами хрупкие льдинки, звенел в ушах ласковый упругий ветер,  — и казалось, само солнце звенит, и поёт, и смеётся.
        И городские ребята, впервые в жизни попавшие ранней весной в деревню, ошалели от восторга. Севе вдруг показалось, что и в нём самом всё зазвенело и запело,  — и, неожиданно для самого себя, он вскинул кверху руки, поднял голову и побежал навстречу ветру и солнцу, громко крича самое яркое и самое радостное слово, пришедшее в голову:
        — Победа! Ура! Ура! Победа!
        — Ура! Ура! Победа!  — закричал и Миша, привыкший во всём подражать старшему брату, и, тоже, вскинув руки, побежал за ним.

        Сева вдруг остановился, Миша с разбегу налетел на него. Схватившись друг за друга, чтобы не упасть, они закружились на месте и расхохотались.
        Ноги у них уже давно были мокрые, шапки съехали на затылок, щёки пылали, ярко горели глаза.
        — Мишка, знаешь что?!  — Сева внимательно огляделся вокруг.  — А что если взять да перекопать дорогу? Канаву сделать, а? Вот хлынула бы вода, у-у-у!
        — Севка! Давай! Интересно!
        — Давай. Сбегаем домой,  — я видел там, в сенях, в углу, лопатки. Побежали!
        Дома по-прежнему никого не было, только в кухне возилась старушка сторожиха.
        — Миша! И знаешь что?! Давай никому не скажем, что это мы,  — заговорил Сева, когда они с лопатками вернулись на дорогу,  — пусть это будет наш сюрприз. Им-то ведь некогда счищать, а мы тут как тут! Накопаем канавок, это поле скоро-скоро и очистится. Вот зд?рово-то будет!
        Копать оказалось не так легко: дорога была плотно утрамбована и, постепенно оттаивая, взялась льдом. Мальчики старались вовсю. Они вели свои канавки снизу, навстречу воде. Дело подвигалось медленно. Сева был ловок и силён — и то канавка получалась неглубокая, узенькая, а у Миши шла просто какая-то царапка. Сева, сопя, упирал ногой на лопатку, и вдруг настал момент, когда лопатка сразу — легко и быстро — вонзилась в рыхлый снег. Очевидно, у самого основания дорожного бугра вода уже начала просачиваться. Сева удвоил старания. Оставалась уже узенькая полоска, отделяющая канавку от воды. Сева ударил лопатой, и вдруг целая глыба плотного снега дрогнула, как-то кувыркнулась, и — у-у-ух! буль-буль!  — хлынула вода, сразу увлекая с собой набрякшую оторванную глыбу.
        — Ура-а!  — громко заорал Сева.  — Мишка! Смотри! У-ух ты! Что делается-то!
        Миша бросил лопатку и подбежал.
        Шумный поток воды хлестал через дорогу, кружась, бурля, вползая на берега канавки. Вода отрывала куски этих неверных берегов и, вынеся их на свободное место, разливалась широким потоком по рыжей проталине и уходила вниз, к невидимой шумливой речке.
        — Ой, ну и жарко!  — воскликнул Сева и, живо сбросив с плеч пальто, кинул его на руки брату.  — На, Мишка, держи, я ещё расширю канавку!

        Он снова крепко ударил лопатой. Огромная глыба разбухшего снега, тяжело переваливаясь, соскользнула в канавку и поползла вниз. Вода громко забурлила, перекатываясь через неё.
        — У-ух ты!  — в неистовом восторге закричал Сева и, вскинув лопату над головой, заплясал на дороге какой-то танец диких.
        — Ура! Ура! Богатыри мы, помощники солнца!  — пел он во всю силу своих лёгких.
        — Помощники солнца!  — захлёбываясь, вторил ему Миша, тоже топчась на месте и держа в объятиях Севино пальто.

        И вдруг — в самый разгар их буйного веселья — чьи-то сильные руки схватили Севу сзади за плечи, и не успел он опомниться, как, сбитый с ног, уткнулся головой в мягкую рыжую глину проталины.
        — Гады! Вредители! Что вы наделали!  — гневно кричал над ними звонкий мальчишеский голос.

        Сева вскочил на ноги и, отфыркиваясь, бросился с поднятыми кулаками на своего обидчика. Это был невысокий, коренастый мальчуган, как и Сева, лет двенадцати. Его широкое загорелое лицо было искажено яростью. Одним ловким движением он оттолкнул Севу так, что Сева едва устоял на ногах. Мальчик что-то кричал, но Сева и сам кричал на него, и громко ревел Мишка, и за своим и Мишкиным криком Сева не разбирал, что кричит мальчик.
        И вдруг, прежде чем Сева успел снова наброситься на него, мальчик выхватил из рук Миши Севино ватное пальто и с силой ткнул его в вырытую Севой канавку, стараясь остановить бурно хлеставшую воду.
        Сева на мгновенье опешил. Миша заревел ещё громче.
        — Придерживай лопатой,  — прикрикнул мальчик, ожесточённо упихивая Севино пальто у истока канавки,  — а то унесёт!
        — Ты что, с ума сошёл?!  — заорал Сева, бросаясь спасать своё пальто, и вдруг сразу осёкся и умолк. Только сейчас дошло до его сознания, о чём кричал мальчик.
        — Мы тут под овёс поле готовим, а вы нам воду спускать?!
        Сева растерянно остановился. Руки его опустились.
        — Чего стоишь? Оглох? Держи лопатой, говорю, ведь холодно руками-то!  — кричал мальчик, стоя на коленях перед канавкой и держа обеими руками уже набухшее пальто. Вода остановилась, обнажилось грязное дно канавки.
        Сева бросился поднимать далеко отлетевшую в драке лопату.
        — Подай её мне, а сам гони что есть духу в совхоз, притащи доску,  — распоряжался мальчик.  — Этим не удержать, сейчас размывать начнёт.
        — А где я доску возьму?  — пробормотал Сева, подавая лопату.
        — Где! Где! Спросишь, кого встретишь. С метр длиной, да пошире. Ну, гони, живо! А ты чего стоишь?  — прикрикнул он на Мишу.  — Хватай другую лопату да помогай!
        — Севка! Не уходи!  — снова завопил Миша, но Сева уже мчался сломя голову по дороге к совхозу. Упругий ветер подгонял его сзади, мокрые ноги звонко шлёпали по тонкому слою воды, брызги летели во все стороны.
        Сева бежал…

* * *

        Тётя Люба пришла домой на обеденный перерыв и узнала от старушки сторожихи, что мальчики ушли из дому с утра, потом забегали на минутку в сени и снова убежали куда-то.
        — Пусть гуляют. Проголодаются — прибегут,  — сказала тётя Люба и села обедать одна. Она не успела доесть суп, когда какой-то треск под окошком привлек её внимание. Тётя Люба подошла к окну, открыла форточку и высунулась в неё.
        — Батюшки!.. Что такое?!  — воскликнула она испуганно.
        Прямо под окном, сидя на корточках, Сева напрягал все силы, чтобы отодрать от завалинки щиток из двух широких досок, которым было забито на зиму окошечко в подполье.
        — Севка! Что ты делаешь?! Зачем дом ломаешь?!
        Сева поднял голову и обрадовался.
        — Тётя Люба! Ты дома! Вот хорошо! Можно взять эти доски? Мне нужна доска… поскорее!  — Сева сильно запыхался и говорил с трудом, еле переводя дыхание.
        — Зачем доска? И на кого ты похож?! Где ты так перемазался?!
        — Это потому, что… драка была…
        — Драка? С кем? А Миша где?
        — Миша там… держит моё пальто… Так можно взять доски?
        Сева снова сильно дёрнул, щиток с треском оторвался, и Сева, взмахнув им в воздухе, шлёпнулся прямо в выдолбленный капелью желобок.
        Тётя Люба побледнела.
        — Севка! Да ты в уме?!.  — она исчезла из форточки и сейчас же появилась на крылечке.
        — Куда ты?! Куда? Стой!  — она огромными шагами догнала уже волочившего тяжёлый щиток Севу и схватила его за руку.
        — Пусти меня, тётя Люба!  — закричал Сева.  — Мне надо скорей! Там вода уходит!
        — Какая вода? Да говори ты толком!  — и тётя Люба крепко вцепилась обеими руками в Севину курточку.
        — Некогда толком, тётя Люба! Потом!
        — Говори, всё равно не пущу!  — Сева взглянул на лицо тёти Любы и понял, что она и вправду не пустит. Спеша и путаясь, рассказал он всё, как было. Умолчал только о том, где пальто.
        — И чему вас там в городе учат!  — рассердилась тётя Люба.  — Ты что же, не знал, что мы снег нарочно…
        — Знал!  — перебил её Сева.  — В том-то и дело, что знал! Нам же в школе говорили… А вот в ту минуту начисто забыл… Пусти, тётя Люба! Надо скорей!
        — Беги, беги! Да смотри, хорошенько запруди, там у нас овёс будет.
        Сева снова поволок доски, а тётя Люба кричала ему вслед:
        — Батюшки, ну и гостюшка у меня! Силы тебе девать некуда! После обеда заберу тебя на огород! И завалину сам починишь. Доски я дам.
        — Хорошо, тётя Люба! Обязательно!  — уже весело крикнул Сева, не оглядываясь.

* * *

        Четверть часа спустя, с трудом волоча за собой щит, Сева подходил к своей канавке. Его новый знакомый и Миша, мирно беседуя, сдерживали двумя лопатами плотину из Севиного пальто.
        Вода, просачиваясь, бежала узеньким ручейком по дну канавки.
        Увидя Севу, мальчик громко расхохотался:
        — Это вы, значит, сюрприз нам хотели устроить! Ну и умные головы!
        Сева молчал.
        — Его зовут Витькой, он меня не бил!  — радостно сообщил Миша.
        — Ну и ладно, теперь за дело,  — распоряжался Витя.  — Ты, Миша, поднатужься и сдерживай плотину пока один, а мы доску приладим. Ну-ка, Севка, обрубай край дороги в воде, чтоб отвесный был. Поставим доски ребром, глиной прижмём — вот и ладно будет!
        Сева схватил лопату и с тем же увлечением, с каким он час тому назад копал канавку, принялся вместе с Витей мастерить на ней шлюз.
        — Понимаешь,  — уже совсем миролюбиво объяснил ему Витя,  — овёс любит, чтобы в мокрую землю сеяли, а тут очень здорово само получилось: дорога вот так выперла, вода и держится. А вы вдруг со своим «сюрпризом»!..  — И он снова расхохотался.
        На этот раз засмеялся и Сева.
        — А ты здесь в совхозе живёшь?  — спросил он Витю.
        — Здесь. Отец мой конюхом работает, а я ему помогаю. И в школе учусь.
        — На лошади верхом ездит и нас обещает покатать,  — объявил Миша, сияя.
        — Ты на меня за пальто не сердись,  — снова заговорил Витя, таская на лопате большие куски глины с проталины,  — очень уж я разозлился, да и воду остановить нечем было. Ничего, высушим, мама отутюжит. А одежонку какую-нибудь пока я тебе найду.
        — А мне и не холодно,  — весело сказал Сева.
        — Сейчас солнце жарит, а вечером мороз будет,  — деловито возразил Витя.  — А глядите-ко, чем не плотина? Теперь надо канавку тоже глиной забить.  — И, потопав по дороге ногами, он совсем по-хозяйски прибавил: — С неделю ещё продержится дорога, а там сразу рухнет.

* * *

        Прошло три месяца. Мальчики проводили летние каникулы снова у тёти Любы. В жаркий июльский день Сева и Витя, оживлённо болтая, шли домой с граблями на плечах,  — они с утра ворошили сено на лесных полянках. Сзади них плёлся разомлевший от жары Миша.
        Горячая дорожная пыль обжигала босые ноги. Мальчики сошли с дороги на травку.
        — Стой!  — Витя вдруг остановился и с лукавой улыбкой посмотрел на Севу.  — Узнаёшь место?
        Сева оглянулся по сторонам. По одну сторону дороги сплошной стеной стоял высокий овёс. Он уж начал золотиться. Густые, тяжёлые метёлочки на длинных, тугих стеблях склонялись вниз, словно застыв в неподвижном знойном воздухе. По другую сторону отлого спускался к узенькой речке только что скошенный луг. И в овсе и на лугу оглушительно стрекотали кузнечики. Душно и пряно пахло сеном.
        — Овёс-то у нас в колхозе нынче каков!  — с гордостью сказал Витя.  — Так узнаёшь место, Севка?
        — Узнаю!  — Сева кивнул головой и кончиком граблей провёл в пыли две параллельных черты поперёк дороги.  — Вот тут и шли берега нашей «сюрпризной» канавки.
        — А вот тут,  — Миша затопал ногами, поднимая тучу пыли,  — ты топил Севкино пальто!
        — А вот тут ты стоял в это время и ревел,  — засмеялся Витя, показывая граблями место.
        Сева обвёл концом граблей, как циркулем, на дороге широкий круг.
        — А вот тут, Витя, мы с тобой крепко-накрепко подружились. Верно?
        — Верно,  — сказал Витя.

        Бабушкин колобок

        Мне было тогда десять лет, а сестре Ляльке пять. Мы жили с бабушкой в маленьком бревенчатом домике с зелёными ставнями. Кругом был сад, такой большой сад, что в нём можно было заблудиться. В саду росло очень много орешника.
        Один раз вышли мы с Лялькой из дому,  — слышим, бабушка в саду на кого-то кричит, да сердито так. Удивились мы: бабушка была добрая. Побежали посмотреть. Глядим,  — стоит бабушка в чёрном платье, маленькая, сгорбленная, на голове косыночка кружевная наколота, лицо всё в морщинках, сердитое, брови сдвинуты. И держит бабушка правой рукой за ухо мальчишку незнакомого, а мальчишка вертится, пищит, никак от бабушки вырваться не может.
        Мы с Лялькой остановились, смотрим издали, что будет. А бабушка мальчишку отчитывает:
        — Я вам задам, разбойники этакие! Мало того, что орешины ломаете, ещё белочку убили. Зачем убили? Говори!
        Мальчишка хнычет, ничего не говорит.
        А бабушка снова:
        — Что она вам сделала? Кто теперь бельчат кормить будет? И бельчата помереть должны!
        Мальчишка говорит:
        — Да там всего один.
        — Где там?
        — А в гнезде!
        Бабушка ещё больше рассердилась.
        — И в гнездо уж залезли. Где гнездо? Говори!
        Да как дёрнет мальчишку за ухо. Тот даже заревел. А бабушка не унимается:
        — Где гнездо? Говори!
        — Во-он на той ёлке.
        Показывает мальчишка прямо в нашу сторону. Мы с Лялькой скорей за куст. Никогда мы бабушку такой сердитой не видали.
        Подвела бабушка мальчишку к ёлке.
        — Полезай,  — говорит,  — достань мне бельчонка. Только не думай удирать; я тебя теперь знаю, всё равно разыщу.
        Отпустила мальчишку. Мальчишка ухо рукой потёр — оно всё красное. Полез на ёлку, а сам всхлипывает. А бабушка смотрит, как он лезет, да приговаривает:
        — Злодеи вы, злодеи! Чего загубили зверька? Смотри, осторожнее! За пазуху бельчонка положи…
        Лезет мальчишка на самый верх. А нам любопытно: подошли к самой ёлке. Бабушка нас точно и не замечает. Смотрим наверх: мальчишки за ветками и не видать. Потом, слышим, слезает. Тихонько слезает, осторожно. Правой рукой за дерево держится, в левой что-то несёт. Слез. Взяла у него бабушка бельчонка из рук, дала мальчишке подзатыльник.
        — Пошёл вон! И чтоб духу твоего здесь не было!
        Подрал мальчишка, только пятки засверкали. А мы уж около бабушки стоим, рассматриваем.
        Копошится у бабушки на ладони что-то розовое, голенькое, с длинным-длинным голым хвостом; слепой мордочкой тычется в бабушкины пальцы. А бабушки и не узнать: повеселела, улыбается.
        Пошли мы домой. Сейчас же послала меня бабушка в аптеку, соску резиновую купить. Пока я в аптеку бегала, бабушка молока согрела. Налила его в бутылку, соску надела и поднесла бельчонку к губам. Он так и присосался. Мы с Лялькой даже запрыгали от радости. А бельчонок пососал, пососал да и уснул.

* * *

        Так бельчонок у нас и остался жить. Возилась с ним бабушка, как с ребёнком.
        А Лялька у нас была избалованная, капризная, привыкла, чтобы только с ней носились.
        Один раз вижу: сидит Лялька у окна и губы надуты. Я подошла.
        — Ты чего дутая?  — спрашиваю.
        — Да,  — говорит,  — а чего бабушка бельчонка больше, чем меня, любит?
        — Глупая ты, Лялька,  — говорю.  — Он маленький, а ты большая. Тебя из соски кормить не надо, а он не умеет сам есть. Надо же его выкормить.
        — Голый, противный. Всё спит да спит. Я думала, он с нами играть будет.
        — И будет, когда вырастет,  — говорю.  — Подожди немножко.
        Прошло четыре — пять недель. Вырос бельчонок. Сидит у бабушки на плече, рыженький, пушистый, длинный пышный хвост кверху задрал, себе на спину положил, а кончик хвоста назад отогнут: на спине не помещается. Ушки длинные, глазки чёрные, быстрые. Сидит на задних лапках, в передних сухарик держит, грызёт его длинными острыми зубками.
        Съест сухарик, мордочку лапками вытрет, вскочит на бабушкину голову, а потом как распушит хвост да как перелетит птицей с бабушкиной головы прямо на шкаф. Оттуда — на дверную притолоку, оттуда — на бабушкину кровать — и давай на ней кувыркаться через голову.
        — Ишь ты, что выделывает!  — удивляется бабушка.
        Лялька захлопала в ладоши и кричит:
        — Смотрите, смотрите! Катится, как колобок! Колобок, колобок, я тебя съем!
        А бельчонок точно понял! Вскочил на шкаф, на Ляльку смотрит и цокает:
        — Цок-цок-цок.
        Бабушка говорит:
        — Напугала Лялька его своими хлопками.
        А я смеюсь:
        — Нет, бабушка, это он песенку колобка поёт: «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, от тебя, Лялька, и подавно уйду!»
        — Колобок, колобок, иди ко мне, я не съем!  — говорит бабушка и протянула руки к нему. Бельчонок прыгнул к ней на руки, а с них на кровать — и ну снова кувыркаться через голову. Понравилось ему, видно, по мягкой постели кататься!
        Тут мы с Лялькой в два голоса хохочем и кричим:
        — Колобок, колобок, я тебя съем!  — и обе пробуем его поймать. А он увернулся, прыг к бабушке на плечо и суёт мордочку к ней за пазуху, точно спрятаться хочет. Бабушка взяла его в ладони, прижалась щекой к его пушистой шёрстке, а сама всё приговаривает:
        — Нет, он бабушкин, бабушкин колобок, никому бабушка своего колобка есть не даст! Наигрался, колобок, отдохни, колобок, баю-бай, баю-бай…
        Так бельчонка Колобком и прозвали.

* * *

        Со мной Колобок дружил. Очень я любила играть с ним! Приду, бывало, в бабушкину комнату:
        — Колобок, давай в пятнашки играть!
        — Цок-цок-цок!..
        Откуда ни возьмись, вскочит Колобок на плечо — и ну бегать по мне. Коготки у него длинные, цепкие, так кругом меня по платью и носится. А я его ловить должна. Только захочу его схватить на левом плече, глядь, а он уж у правой коленки. Наклонюсь к коленке, а он уже на голове. А иногда возьмёт да и скользнёт нарочно под самой рукой. Иной раз и схватишь его, а он цокнет и вырвется — пошла игра сначала.

        Очень было весело с ним.
        А Лялька бегает вокруг меня, тоже Колобка ловит, хохочет! Иной раз Колобок и на неё вскочит; ну, тут уж Лялька так завизжит, что не только Колобок — и мы с бабушкой перепугаемся. А Колобок зацокает, хвост распушит да давай от Лялькиного визгу на шкаф удирать. Сядет там и смотрит на Ляльку, и цокает, точно сказать хочет: «Чего визжишь? Чего меня пугаешь?»
        — Лялька,  — говорю я,  — ты зачем нам игру портишь?
        Надует Лялька губы и сядет в угол. Тогда Колобок снова — прыг на меня.
        Наиграется, устанет и бежит к бабушке отдыхать. Свернётся у неё на ладонях клубочком, брюшко кверху выставит. А потом полезет или в карман к бабушке, или к ней под кофту — спать.

* * *

        А Лялька опять недовольна. Вижу — ходит надутая.
        — Ты что, Лялька?
        — Да. А чего Колобок вас с бабушкой больше, чем меня, любит?
        — Дурочка ты, Лялька! То сердилась, что бабушка Колобка больше тебя любит, а теперь, что Колобок бабушку.
        — Да. Вот с тобой он играет, у бабушки в кармане спит, а на меня и не посмотрит.
        — Так ведь ты же сама визжишь, его пугаешь.
        — А зачем он на меня прыгает? Я боюсь. Играл бы так.
        Мы с бабушкой смеёмся.
        А потом, потихоньку от Ляльки, бабушка мне говорит:
        — Аня, а ведь Колобок меня больше всех любит. Правда?
        Я ей говорю:
        — Правда, бабушка!
        А сама в душе смеюсь. Не хочется мне огорчать бабушку, а только смешно мне: обе они — и бабушка и Лялька — из-за Колобка спорят. А вот я-то знаю наверное: Колобок больше всех любит, меня. Ведь играет-то он только со мной. Ну, да я хитрая — помалкиваю.

* * *

        Жил Колобок в большой клетке. Дверца в клетку всегда была открыта, и Колобок свободно мог бегать по комнате. Бабушка устроила ему в клетке гнёздышко, и там он спал по ночам.
        Лето подходило к концу. Вот один раз бабушка нам говорит:
        — Посмотрите, какой Колобок запасливый… Он знает, что на зиму надо запасы делать. Только вот угадайте: где он себе кладовую устроил? Ни за что не угадаете!
        Стали мы отгадывать.
        — Под подушкой! За диваном! На шкафу! За зеркалом!
        А бабушка смеётся и говорит:
        — Нет… нет… нет!..
        — Ну,  — говорит,  — смотрите. Только сядьте смирно и не мешайте. Ты, Лялька, не визжи. Вот он сейчас кончит кушать, а что не доест — спрячет.
        Мы сели и ждём. Вот Колобок наелся, лапками мордочку вымыл, взял в зубы орешек — и прыг из клетки. Мы смотрим: куда он побежит?
        Ну, и правда. Об этой кладовой мы бы ни за что не догадались.
        Прыгнул Колобок на стол, а со стола — прямо на бабушкину голову. Передними лапками отогнул косынку и давай засовывать орех в узел бабушкиных волос. Засунул, волосами прикрыл — и прыг в клетку за другим орехом.
        Вот была потеха! Все орехи перетаскал на бабушкину голову. Да ведь так ловко уложил их там: ни один не вывалился.
        Мы хохочем:
        — Бабушка, какой Колобок глупый.
        А бабушка нам:
        — Вовсе он не глупый. Он же не понимает, что я ему корм в лавке покупаю. А знает хорошо, что зимой под снегом ничего не найдёшь.
        И вот так Колобок прятал свои запасы всю осень, каждый день. Вечером бабушка станет расчёсывать волосы, а из них так и сыплются орехи, миндаль, сушёные грибы.
        Колобок очень любил сушёные грибы. А бабушка нам рассказывала, как белки летом собирают себе грибы на зиму. Они найдут в лесу сухое дерево и накалывают грибы на засохшие острые сучки. Солнышко грибы высушит досуха, тогда белка и перетаскает их в своё гнездо. А гнёзда они чаще всего устраивают в дуплах деревьев.

* * *

        Вот один раз бабушки не было дома. Мы с Лялькой гуляли в саду. А Лялька хитро улыбается: видно, что-то замышляет. И вдруг убежала в дом. Я за ней. А она — шмыг в бабушкину комнату и заперлась на ключ.
        — Лялька, впусти!
        — Не пущу!
        — Что ты там делаешь?
        — Не мешай! Хочу, чтоб Колобок и меня любил.
        Так и не пустила. А мне интересно, что она будет делать. Выбежала я в сад, обежала кругом дома, влезла на карниз и смотрю в окно.
        Вижу, сидит Лялька в бабушкином кресле, бабушкину косынку старую на голову надела, очки бабушкины на нос. И чулок вяжет. Я чуть не прыснула, да нет, удержалась: Лялька-то меня не видит.
        А Колобок за Лялькиной спиной в клетке орешки щёлкает.
        «Ну,  — думаю,  — посмотрим».
        Вот взял Колобок орех, выскочил из клетки да со всего размаху скок на Лялькину голову.

        А Лялька как завизжит на весь дом… Выронил Колобок орех, бросился на шкаф, заметался по всей комнате, только хвост мелькает. А Лялька с рёвом — к двери. Побежала я скорей к ней навстречу. Стоит Лялька в дверях, очки на одном ухе висят. Ревёт.
        — Чего ты, Лялька?
        — Ой-ой-ой! Какие когти у него о-о-острые…
        А один раз было так. Колобку шёл тогда уже второй год.
        Позвала нас бабушка.
        — Кто из вас,  — говорит,  — взял у меня клубок шерсти?
        — Мы не брали,  — говорим.
        Стали искать. Искали, искали, всю комнату перерыли — нет клубка. Удивилась бабушка.
        А на другой день вдруг платочек пропал, футляр от бабушкиных очков и ещё что-то.
        И вдруг, смотрим, соскочил Колобок со шкафа на комод — хвать бабушкин гребешок да обратно на шкаф.
        Всплеснула бабушка руками.
        — Так вот, оказывается, кто меня грабит-то!
        Сейчас же мы придвинули к шкафу стол, залезли на него и видим: Колобок хлопочет — гнездо себе строит. Футляр от очков всё держаться не хотел, так Колобок его гребешком подпирает.
        — Колобок,  — смеётся бабушка,  — ты что же это меня разоряешь?
        А Колобок никакого внимания. Приладил гребешок и давай дно у гнезда выравнивать. А дно-то всё устлано очёсками из бабушкиных волос.
        Жалко нам было разорять Колобкову работу. Вечером, когда он заснул, вытащили мы осторожно нужные вещи, а вместо них другие положили. На другой день Колобок кончил своё гнездо и с тех пор спал в нём по ночам.

* * *

        А вот как мы с Колобком поссорились. Захожу я в бабушкину комнату и зову:
        — Колобок! Иди играть.
        А сама думаю: «Что он будет делать, если я его ловить не стану?»
        Колобок тут как тут. Вскочил на юбку — и ну бегать. А я половила его немножко, да и опустила руки. Стою, не двигаюсь. И Колобок остановился на минутку на моём плече, в глаза заглянул.
        — Цок-цок?  — спрашивает. Точно сказать хочет: «Что же ты меня не ловишь?»
        А я — не шевельнусь.
        Опять побежал Колобок по мне, сбежал вниз, нарочно мордочку мне под пальцы суёт. Лови, значит. А я не ловлю. Рассердился Колобок, громко так зацокал. А я стою, как каменная.
        Бабушка мне говорит:
        — Да уж не мучь зверька. Ну, чего его дразнишь!
        А я смеюсь:
        — Бабушка, он очень смешно ругается, слышишь?
        Остановился Колобок прямо у меня на груди, посмотрел на меня да как вцепится и когтями и зубами мне в лицо. Закричала я, схватила его, оторвала от себя. Да он проворнее меня: пока я его хватала, прокусил мне мизинец до самой кости.
        Я — реветь. Из пальца кровь льёт, всё лицо исцарапано. Стала меня бабушка обмывать да йодом мазать, да и говорит:
        — Сама виновата. Говорила я тебе: не дразни.
        И Лялька со мной за компанию ревёт:
        — У-у… Злой Колобок! Бессовестный!
        А сам Колобок сидит на шкафу, на нас сверху смотрит.
        Несколько дней не выходила я из дому; стыдно было: всё лицо точно после драки. А на мизинце левой руки у меня и до сих пор белое пятнышко — шрам, на память о Колобке.

* * *

        На следующее лето бабушка поселила Колобка в большом светлом чулане. Там вместо окна была вставлена проволочная сетка.
        Собралась бабушка на две недели в Москву, а Колобка нам поручила. Уезжая, сказала:
        — Оставляю Колобка на вас. Кормите, поите его. Да смотрите же, не упустите.
        Уехала бабушка.
        Лялька говорит мне, а сама так и захлёбывается:
        — Анька! Вот когда я с Колобком-то подружусь. Он от бабушки отвыкнет, а ко мне привыкнет.
        Я смеюсь:
        — Привыкнет он к тебе, коли ты так визжать будешь.
        А сама думаю: «Смешные вы обе с бабушкой».
        А на другой же день мы Колобка и упустили. Не заперли дверь на крючок, сквозняком её отворило, Колобок и убежал.
        Мы не знали, что делать. Что мы скажем бабушке?
        И вот под вечер играли мы на лугу за орешником с другими детьми. Вдруг один из мальчишек как закричит:
        — Смотрите! Смотрите! Вон Колобок ваш на ёлке.
        Смотрим,  — и правда. Сидит Колобок высоко на ёлке, хвост пушистый по спине распустил, мордочку наклонил вниз, на нас смотрит.
        Вот мы обрадовались!
        — Колобок!  — кричим.  — Колобок! Иди к нам!
        Прыгаем под ёлкой, руки к нему тянем. Спустился Колобок ниже, а всё же так, что нам не достать. Смотрит. Мы его и так и этак зовём. Колобок ни с места.
        И вот каждый день, когда мы играли на лугу, прибежит на ту же ёлку Колобок, сядет и смотрит на нас. Мы его зовём, он в ответ цокает, а только близко никого не подпускает.
        Наконец приехала бабушка. Мы наперебой ей всю правду рассказали. Думали, бабушка очень сердиться будет, а она улыбнулась и говорит:
        — Вернётся.
        — Да нет же, бабушка,  — говорит Лялька,  — мы его зовём, зовём, он спустится совсем низко, а в руки не даётся. Точно дразнит.
        — Ну, а ко мне вернётся,  — говорит бабушка. И на меня посмотрела, улыбнулась.
        Я промолчала, а сама встревожилась. Не знаю, чего и хотеть… И Колобка потерять жалко — хочется, чтоб он вернулся,  — а в то же время думаю: «Как же это? Ко мне не захотел идти, неужели же к бабушке пойдёт? Ведь это мне обидно будет».
        Ну, пошли мы к орешнику. Бабушка позвала:
        — Колобок! Колобок!
        Послушали — всё тихо. Бабушка снова:
        — Колобок! Колобок!
        Слышим, шумят где-то листья. Мелькнуло рыженькое пятнышко, ближе, ближе. Смотрим,  — сидит Колобок на той же ёлке, вниз глядит. Бабушка руки вверх протянула, зовёт:
        — Колобочек мой! Иди же ко мне!

        Как увидел Колобок бабушку, зацокал, прыгнул на ветку пониже, да так и бросился к бабушке на руки. Цокает, кувыркается, мордочкой бабушке в лицо тычется, сам не знает, что и делать от радости. Ну, уж и бабушка рада была! Целует, ласкает его.
        А я как в воду опущенная…
        Пошли мы к дому. Лялька кричит:
        — Держи его, бабушка! Держи! Опять убежит!
        — Теперь не убежит,  — смеётся бабушка.
        И ведь правда — не убежал. Так на бабушкином плече и въехал в свой чулан.

        Джиахон Фионаф

        Между дачей, где жил Дима, и хозяйским домиком был сад, и от дачи к домику шла прямая дорожка. На полпути она пересекала лужайку, а посреди лужайки стояла калитка. Так смешно: никакого забора, а прямо поперёк дорожки — калитка. Дорожка раздваивалась, обегала калитку двумя тропочками с обеих сторон и шла дальше, а под самой калиткой росла густая трава. В стороне от калитки стояла скамейка и перед нею — стол.
        Дима выбежал на лужайку и у стола увидел своего младшего братишку Вовку и хозяйскую дочку Марусю. Маруся растирала кукле Дуньке живот, а Вовка лил в куклин рот лекарство. Это они играли в папу-маму.
        — А почему у вашей Дуньки один глаз больше, чем другой?  — спросил Дима, подходя. Ему было скучно на даче, и от скуки он приставал к малышам.
        Маруся загородила Дуньку спиной.
        — Не знаю. Отстань!
        — А почему вдруг калитка?  — спросил Дима.  — Глупо: забора нет — и вдруг калитка.
        — Не знаю. Говорю тебе — убирайся!
        — «Не знаю»,  — передразнил Дима.  — Что ни спроси, всё «не знаю» да «не знаю»!
        Маруся заложила руки за спину, выставила ногу вперёд, задрала подбородок кверху и противным голосом сказала:
        — Ах ты, знайка какой! А ты знаешь?
        — Про что знаю?  — не понял Дима.
        — Да почему калитка?
        — Конечно, знаю,  — сказал Дима.
        — Ну, почему? Ну, скажи!
        — Не скажу. Не хочу.  — Дима повернулся и побежал.
        — А вот и не знаешь!  — закричала Маруся.  — А вот и наврал! Сказать-то не можешь, вот и уходишь!
        — Да, да, знаю, а вот не хочу сказать! А ты не ори!  — крикнул Дима.
        — Не знаешь! Не знаешь! Не знаешь!  — Маруся засмеялась.  — Хвастун ты, ничего ты не знаешь! Правда, Вовка, он ничего не знает?
        Вовка подскакивал, сидя на скамейке, и тоже смеялся:
        — Не знает! Ничего не знает! Хвастун!
        Надо было сейчас же, сразу придумать что-то очень интересное про калитку! Сразу, скорей! И ничего не придумывалось…
        Димка вернулся, сел на скамью, сунул руки в карманы и спокойно сказал:
        — Глупые. Ну, чего хохочете? Ну, хотите, скажу? Только это большой секрет.
        Маруся сразу перестала смеяться.
        — Ой, скажи!  — прошептала она.  — Мы никому не скажем!
        Как на зло, ничего не придумывалось!
        Дима сказал:
        — Я боюсь вам говорить. Вы маленькие, разболтаете.
        — Ни за что!  — затопала ногами Маруся.  — Ни за что, никому!
        — Ни за что, никому!  — повторил Вовка.
        И вдруг придумалось! Дима подсел ближе и зашептал:
        — Калитка — это потому, что тут живет волшебник… Джиахон Фионаф…
        — Ой!  — крикнула Маруся.
        — Ты чего?
        — Очень страшное имя…  — пробормотала Маруся.
        — А он сам ещё страшнее!  — Дима захлебнулся.  — Он такой страшный, такой страшный! Большой, как вон та ёлка, глаза как сковородка, и на голове перья…

        Маруся и Вовка сели близко-близко к Диме и притихли. А у Димы вихрем закружились мысли в голове, и всё стало само придумываться, придумываться…
        — По-вашему, это лужайка? А на самом деле это всё — з?мок Джиахона Фионафа. Только днём з?мка не видно, ни ограды, ни стен, а видна только калитка. А в девять часов вечера сам Джиахон Фионаф стоит у калитки и всех ловит, кто проходит…
        — И ест?  — спросил Вовка шёпотом.
        — А это — как ему вздумается. Кого съест, а кого и отпустит. А руки у него чёрные, и на каждом пальце по штыку, как у винтовки.
        — А ты… не врёшь?  — еле слышно спросила Маруся.
        — Ну вот! Зачем мне врать! Я сам его видал…
        — Ну-у?!  — Маруся прижалась к Диме.
        — Конечно, сам видал!  — захлёбывался Дима.
        — Когда?!
        — А вот помнишь, я к вам прибегал вечером, мама присылала. Бегу назад — а уж девять часов было,  — а он стоит. У самой калитки. Поймать меня хотел, да я увернулся. А он мне кричит: «Если ещё раз попадёшься, поймаю и съем! И если болтать будешь, тоже съем». Ну, вот я и молчал…

        — Мы никому не скажем!  — уверила Маруся.
        — Мы никому не скажем!  — повторил Вовка.
        — Конечно!  — шептал Дима.  — Ведь если вы скажете, вы меня погубите. И себя тоже. Видите, вон ворона сидит. Вы думаете,  — это ворона? Это слуга Джиахона Фионафа. Она вот всё слушает, что говорят, а потом Джиахону Фионафу рассказывает…
        Маруся ахнула.
        — А она не слышала, что ты нам сказал?
        Дима покачал головой.
        — Нет, она же далеко, а мы говорили шёпотом. А потом, днём Джиахон Фионаф ничего не может. Только с девяти часов.
        — А где же его з?мок?  — спросила Маруся.
        — Вот тут, везде.  — Дима широко развёл руками.
        Маруся и Вовка со страхом посмотрели на лужайку. Лужайка была такая весёлая, ярко-зелёная, через неё бежала жёлтая дорожка, а по дорожке мелькали между тенями деревьев солнечные зайчики. А среди лужайки торчала из земли серая, угрюмая калитка — дверь в невидимый з?мок Джиахона Фионафа.

* * *

        С этого дня Диме больше не было скучно на даче. И Вовка, и Маруся слушались его. Он хотел играть в казаки-разбойники,  — играли в казаки-разбойники. Он хотел играть в пограничников,  — играли в пограничников. А когда Маруся заикалась про игру в папу-маму или в куклы, Дима таращил глаза и шептал:
        — Джиахон Фионаф не выносит, чтобы маленькие играли в больших… А ты видела, сколько сегодня ворон в саду?
        И Маруся превращалась в разбойника.
        Один раз, правда, она робко спросила:
        — А как же? Ведь разбойники тоже большие. И в них, значит, нельзя?
        Дима очень рассердился.
        — Это же совсем другое дело! Это же не папа-мама!
        И Маруся успокоилась.
        Когда Диме надоедало играть, он уходил в сад и придумывал новое о Джиахоне Фионафе. Теперь он искал Джиахона Фионафа везде. Сидел на своём любимом бугре над прудом и старался разглядеть подводных слуг Джиахона Фионафа. Лежал в траве на спине и сквозь ветки деревьев смотрел, как по синему небу бежали белые облака, и в этих облаках искал страшное лицо Джиахона Фионафа. А потом рассказывал малышам, как из облака в пруд что-то упало и из пруда высунулась огромная-огромная,  — во-от такая!  — рыба и поклонилась облаку… Наверное, на облаке ехал сам Джиахон Фионаф!
        Маруся и Вовка жались к Диме и слушали, разинув рты. А обе мамы очень удивлялись: раньше, бывало, никак не загонишь ребятишек вечером из сада, а теперь малыши сами следили, чтобы к девяти уже непременно быть дома.
        Но не всё, о чём думалось Диме, рассказывал он Марусе с Вовкой. Они же ещё малыши, разве они поймут, как Диме хотелось бы быть сильным-сильным и смелым-смелым, и вот сразиться бы со страшным Джиахоном Фионафом, и победить его, и заставить служить себе… Дима освободил бы всех пленников, заточённых в невидимом замке злого волшебника, и заставил бы его сделать этот з?мок видимым, и заставил бы его снести противную старую калитку, а на её месте высились бы красивые высокие ворота, и Дима поселился бы сам с мамой, папой и Вовкой в этом замке и поселил бы в нём всех, кого обидел и обездолил жадный Джиахон Фионаф, и роздал бы Дима им все несметные сокровища из замка… А потом… потом Дима узнал бы от побеждённого великана секрет, как становиться невидимым, и вот тогда… ого! Сколько чудесных дел натворил бы тогда герой Дима!..
        И придумывалось, и придумывалось без конца новое и новое, одно увлекательнее другого,  — но этого Дима никому не рассказывал.

* * *

        Однажды Дима пробирался в самой чаще сада — и вдруг остановился. Ему показалось, точно где-то пыхтит автомобиль: «Туф-туф-туф-туф…»
        Дима прислушался. Странно, откуда тут быть автомобилю? Пыхтенье вдруг смолкло. Но, как только Дима двинулся дальше,  — снова: «Туф-туф-туф-туф…»
        Дима снова остановился. Теперь он хорошо слышал, что кто-то шевелится очень близко, у самых его ног. Он наклонился, раздвинул траву и увидел круглый, колючий комочек — ёжика. Ежик вздрагивал всем телом и, совсем как автомобиль, громко пыхтел: «Туф-туф-туф-туф…»
        — Ишь ты, какой сердитый!  — рассмеялся Дима, присел на корточки и дотронулся до ёжика пальцем. Ёжик вздрогнул и стал вдруг ещё круглее и ещё колючее.
        «Позову Маруську с Вовкой!»
        Маруся и Вовка сидели у стола на лужайке; Маруся что-то рисовала на клочке бумаги, а Вовка, весь вытянувшись, не спускал глаз с её карандаша. Дима остановился за их спинами и, задыхаясь, сказал:
        — Ежа нашёл! Скорей, а то убежит! Маруська, возьми корзину, палкой его туда закатим и домой возьмём!
        Маруся бросила карандаш и вскочила на ноги, но вдруг остановилась.
        — А если… если этот ёж Джиахона Фионафа?  — спросила она шёпотом.
        — Вот глупости! Ёж как ёж, самый обыкновенный. Ну, скорей!
        Маруся не двинулась с места. Вовка посмотрел на неё и сказал:
        — А если этот ёж Джиахона Фионафа?
        — Да нет же!  — крикнул Дима.
        — А вдруг?..  — прошептала Маруся.
        — А вдруг?..  — повторил Вовка.
        — Трусы вы!  — рассердился Дима.  — А я так вот…
        «Карр!.. Карр!..»
        Дети оглянулись. На калитке сидела ворона. Огромная, с чёрными крыльями и большим клювом. Сидела и смотрела на детей.
        Маруся закрыла лицо руками и ткнулась носом в стол. Вовка вцепился в Диму.
        — Ты… чего?  — спросил шёпотом Дима не то Вовку, не то ворону.
        «Карр!..» — крикнула опять ворона.

        Вовка заревел. Ворона тяжело взмахнула крыльями, медленно поднялась, пролетела над головами детей и скрылась за деревьями.
        Вовка ревел. Маруся так и застыла, уткнувшись в свой рисунок. А Дима очень громко — только голос у него немножко дрожал — сказал:
        — Мы не будем трогать ежа.
        Маруся вдруг подняла голову, схватила Диму за плечи, приблизила к нему лицо и страшным шёпотом сказала:
        — Видишь!
        На Вовкин рёв из дачи уже бежала мама. Дима только успел шепнуть Вовке:
        — Не рассказывай! Скажи, ушибся!

* * *

        В тот же день вечером — Вовка уже засыпал в своей кроватке, а Дима ещё сидел за столом и читал — мама сказала:
        — Ах, Димочка, я и забыла, что у нас чёрного хлеба нет к ужину. А с поздним поездом может папа приехать. Сбегай-ка к хозяевам, попроси до завтра немного хлеба.
        Дима вышел на крыльцо. Вечер был шумный, ветреный. Весь сад качался и шумел на разные голоса. По небу быстро-быстро мчались оборванные облака, и половина луны то пряталась в них, то вдруг выскакивала на небо и тоже как будто бежала. А по всему саду бегали чёрные тени деревьев и обрывки лунных пятен. Всё бежало; побежал и Дима, и ему казалось, что в нём, отдельно от него, бежит его сердце.
        А в комнате у хозяев было очень светло и совсем не страшно. Хозяин сидел за столом и ел щи, хозяйка что-то варила на примусе, а Маруся в углу раздевала куклу. Примус громко шумел, и за его шумом не было слышно, как шумит сад. Дима перевёл дух и попросил хлеба.
        — Хорошо,  — сказала хозяйка,  — я как раз сегодня свежий испекла. Только подожди минутку, видишь, я занята. Посиди пока.
        Дима был рад, что не сразу снова идти. Он подошёл к Марусе. Но Маруся смотрела на него испуганными глазами.
        — Ты что?  — спросил он.
        Маруся ничего не сказала, только ущипнула Диму за руку и глазами показала на стенные часы. Дима посмотрел на часы, и сердце у него чуть-чуть ёкнуло. Было без пяти девять.
        У Маруси задрожали губы. Она бросила куклу и подошла к матери.
        — Мама, я отрежу Диме хлеба. Можно?
        — Нет, нет,  — сказала мать.  — Ты не знаешь, от которого. Ещё чёрствого дашь. Я сейчас…
        — Мамочка, Дима… спешит…
        Хозяйка обернулась к Диме.
        — Дима, можешь подождать минутку?
        — Мо… могу…  — прохрипел Дима, не отводя глаз от часовой стрелки. А стрелка всё двигалась, всё двигалась, всё ближе, ближе к девяти.

        Маруся под шум примуса шепнула Диме на ухо:
        — Глупый! Зачем сказал, что можешь? А вдруг не поспеешь!
        — Поспею! Ничего!.. Ты не бойся!  — храбрился Дима. А сам глаз не мог оторвать от стрелки.
        «Пшш-шш…» — потухал примус. Хозяйка поставила кастрюлю на стол. В полуоткрытое окно сразу ворвался шум деревьев. Хозяйка долго выбирала, от какого каравая отрезать. Дима и Маруся впились глазами в часы…
        Без полминуты девять. Дима выскочил в сени, забыв поблагодарить. За ним выскочила Маруся.
        — Беги! Изо всех сил беги! Поспеешь!  — Толкнула в спину. Дверь из сеней на крыльцо хлопнула за Димой. У Маруси в сердце что-то крутилось, точно волчок.
        — Маруся! Иди же кашу есть!
        Маруся села за стол, взяла ложку.
        «Бам!» — первый удар часов. Маруся вздрогнула. Нет, Дима, конечно, уже пробежал мимо калитки… Три, четыре, пять… Конечно, успел!.. Шесть, семь, восемь…. А вдруг?.. Девять!
        И вместе с девятым ударом — из сада:
        — А-а-а! А-а-а!
        — А-а-а! А-а-а!  — завопила Маруся. Схватилась руками за уши, головой упала на стол…
        — Что?! Что?! Маруся, что с тобой?
        Отец схватил Марусю на руки. Маруся кричала:
        — Спаси! Спаси Диму! Это его… а-а-а! А-а!.. Это его… Джиахон Фионаф! Д-а-а!
        — Что? Кто? Какой Финаф?
        — Съест!.. А-а-а!.. Съест!.. Спаси!..

* * *

        Когда дверь за Димой захлопнулась, он остановился. Ещё быстрее бежало всё: и тучи, и луна, и тени, и светлые пятна. Сад шумел. Испуганные деревья метались из стороны в сторону. Дима не разобрал, что это: ветер шевелит у него на голове волосы или они сами шевелятся? Он рассердился на себя, топнул ногой и вполголоса сказал сам себе:
        — Какие глупости! Ну и что же, что девять часов? Ведь я же сам выдумал Джиахона…  — Он не договорил «Фионафа», так стало страшно.
        «Вот что,  — подумал он,  — зажмурю глаза и побегу во весь дух! Дорожка прямая. И ничего не увижу!»

        Он крепко прижал мягкий, душистый хлеб к тому самому месту, где скакало сердце, крепко-накрепко зажмурился, весь наклонился вперёд и понёсся. Ветер подгонял его сзади, босые ноги звонко шлёпали по хорошо натоптанной дорожке, хлеб вкусно пахнул, и это как-то успокаивало. Дима разогнался и летел вовсю. И вдруг… Что-то со страшной силой ударило его в лоб, в нос, в глазах вспыхнули огни, и он со всего маху отлетел назад, в холодную и влажную траву.
        — А-а-а-а-а!  — закричал он от ужаса, от боли, открыл глаза, сел. Туча сбежала с луны, и Дима сквозь слёзы, так и хлеставшие из глаз, увидел ярко освещённую калитку.
        «Налетел… дурак!» — выругал он себя, вскочил на ноги, подхватил далеко отброшенный хлеб и уже с открытыми глазами помчался дальше.
        И только дома, когда мама всплеснула руками и вскрикнула: «Дима! Что с тобой?!» — Дима громко, в голос заревел и ткнулся окровавленным носом в мамино платье.

* * *

        Утром Вовка и Маруся выбежали с разных сторон на лужайку.
        Калитки не было. Трава была срыта, дорожка шла прямо, а две тропиночки обегали кусочек свежеутрамбованной земли.
        — Где же калитка?  — остановился Вовка.
        — Калитку папа убрал. Давно собирался. Забор ещё прошлый год сняли, а калитка очень глубоко вкопана была. И калитки нету, и никакого Джиахона Фионафа нету! Это всё Димка выдумал, чтобы нас пугать, а мама сказала, что Димку надо выпороть,  — не ври!  — одним духом выпалила Маруся.
        Вовка стоял, разинув рот, и ничего не мог понять.
        Через несколько минут из-за кустов вышел Дима и увидел: на том месте, где вчера была калитка, прыгали, взявшись за руки, Маруся с Вовкой и громко пели:
        — Нету Джиахона!
        — Нету Фионафа!
        — Нету Джиахона!
        — Нету Фионафа!

        Увидели Диму, остановились. Маруся показала на него пальцем и захохотала:
        — Нос-то! Нос-то! Фуфлыга синяя, а не нос!
        Дима собрался с духом и громко сказал:
        — Ну, давайте в казаки-разбойники.
        Маруся подняла обе руки, показала Диме длинный нос и, не сводя с него глаз, крикнула:
        — Вовка! Я принесу Дуньку, давай в папу-маму!
        — В папу-маму!  — обрадовался Вовка.
        Дима быстро повернулся на пятках и пошёл в сад. Он чувствовал, что сейчас заревёт. Оттого ли, что очень болел нос, оттого ли, что хохотала Маруся, или оттого, что не было калитки? Он сам не знал.
        Маруся крикнула ему вслед:
        — А тебя надо выпороть,  — не ври!
        Дима, глотая слёзы, пошёл на бугорок над прудом. Там можно было прятаться, кругом кусты. По небу бежали белые облака, отражались в пруду. Но только в облаках уже не было страшной рожи Джиахона Фионафа, а из пруда уже не глядели его верные слуги… И некого было спасать из таинственного невидимого замка…
        А на лужайке не было больше старой замшелой калитки. И везде казалось пусто-пусто и скучно-скучно…
        «Что ж… пойду домой, почитаю…»
        На дорожке Дима сразу натолкнулся на маму.
        — Дима! Что с тобой! Ты плакал?
        — Мама, ты не сердись. А только мне так жалко… так жалко! Моего… моего Джиахона Фионафа!..

        Карай

        Я искала себе дачу на лето в небольшом живописном посёлке на Украине. Мне приглянулся маленький домик, весь в зелени, с густо увитой диким виноградом терраской. Когда я открыла калитку, ведущую в сад, она скрипнула, я так и застыла на месте, не решаясь двинуться дальше. Как из-под земли, передо мной вдруг появилось… я не знаю, как назвать это страшное существо! Это была, конечно, собака, но таких мрачных собак я никогда в жизни не видала. Передо мной стоял огромный собачий скелет с поджатым хвостом. Скелет был обтянут взлохмаченной чёрной шкурой, кое-где торчали клочья бурой невылинявшей шерсти. Собака стояла неподвижно и смотрела на меня тёмными, очень умными, но злыми глазами. Она не рычала и не лаяла, она только высоко подняла верхнюю губу и очень выразительно показывала громадные, острые и белые клыки. Я попятилась назад к калитке, и сразу собака сделала шаг вперёд, всё так же глядя мне прямо в глаза и показывая зубы.
        — Хозяева! Есть здесь кто-нибудь?  — громко крикнула я, боясь сделать движение.
        На террасе появилась немолодая женщина, босая, в подоткнутой юбке. Она вытирала руки и замахнулась полотенцем на собаку.
        — Пошёл вон!  — крикнула она.  — Вы не становитесь к нему спиной, он может цапнуть вас за икру.
        Страшная собака, продолжая смотреть на меня, задом отступила на несколько шагов.
        — Зачем вы держите такое чудовище?  — спросила я.
        — А разве вы не знаете, что у нас после войны много бандитов? А Карайка никого не впустит! Незаметно подкрадётся сзади — хвать за ногу! Такая уж у него повадка.
        — Так к вам же и по-хорошему никто войти не может!  — сказала я.
        — К нам никто и не ходит,  — спокойно ответила женщина.  — А вам что от меня надо?
        — Да вот ищу дачу, и понравился мне ваш домик. Не сдадите на лето?  — спросила я.
        — А чего же? Сдам. Сын уехал с экспедицией рабочим, я одна и в сараюшке проживу. Сдам. Показать дом?  — она очень, видимо, обрадовалась.
        — Покажите,  — сказала я.  — А ваше это чудище меня сзади не цапнет?
        — А чего же?  — равнодушно ответила она.  — Цапнет. Вы идите вперёд, а я за вами — и отгоню его, если что.
        Домик внутри оказался чистеньким, но более чем скромным. Я поняла, что хозяйка очень бедствует. О цене мы договорились без труда.
        — Всё мне подходит, но вот ваш пёс… У меня два сына — девяти и шести лет. Я боюсь за них, очень уж страшный пёс!
        — А может, он привыкнет — и ничего…  — не совсем уверенно ответила она.  — Мой сын его нарочно злым растил.
        — Как нарочно злым растил?  — не поняла я.
        — А так. К ласке не приучал. Бил часто. А то, бывало, Карай ещё щенком был, заснёт на травке, а мой Гранька накроет его железным корытом и ну дубасить по корыту молотком.
        — Зачем?!  — ужаснулась я.
        — А чтоб злей был. Мы очень бандитов боялись.
        — А почему он такой тощий? Вы его не кормите?
        — А чем мне его кормить? Собака — она себе пищу пусть сама добывает,  — хозяйка горестно вздохнула.
        А я подумала: «Хорошо, что этот Гранька уехал, он для моих мальчиков был бы пострашнее, чем этот пёс».
        Мы спустились со ступенек терраски. Я взглянула на Карая, сидевшего в стороне. Встретив мой взгляд, он медленно показал мне клыки. Я на минутку заколебалась, но решила:
        — Хорошо. Беру дачу. Завтра переедем. Будьте дома.
        — Буду, буду!  — радостно ответила хозяйка.
        Надо сказать, что и я и мои сыновья всегда очень любили и до сих пор любим собак. Судьба Карая, которого нарочно растили злым, меня тронула и заинтересовала. Я подробно рассказала мальчишкам о своём первом знакомстве с этим страшным, даже не похожим на собаку существом, и мы решили: займёмся укрощением «дикого зверя».
        — Ребята,  — сказала я,  — вы только первое время его не трогайте, близко к нему не подходите и старайтесь мимо него бегом не бегать. Начнём с того, что накормим его. Это изголодавшийся, озлоблённый пёс, его только били, и он понятия не имеет о том, что такое ласка.
        К нашему приезду хозяйка посадила Карая на цепь около убогой, полуразвалившейся будки. Стоило кому-нибудь из нас сделать пару шагов в сторону будки, как Карай обнажал свои огромные клыки и, пятясь задом, забирался в своё невзрачное жильё. Днём я взяла ломоть хлеба и подошла к будке, протягивая ему хлеб.
        — Карай,  — говорила я ласково,  — ну возьми! Ты же хороший пёс, мы непременно будем друзьями. Возьми!
        Карай не брал хлеба, а только жадными глазами смотрел на него. Я подошла ближе. Он ощетинился, показал зубы и попятился. Я положила хлеб у своих ног на землю, не двигаясь с места. Карай смотрел на хлеб, но не выползал из будки. Я отступила на несколько шагов. Тогда пёс одним рывком выскочил, схватил хлеб и скрылся в будке.
        После обеда я налила плошку супа, накрошила в неё хлеба и смело пошла к будке. Позвала пса, поставив плошку у своих ног, но он не вышел из своего логова, пока я снова не отошла на несколько шагов. Тогда Карай, прижимаясь животом к земле, подполз к плошке и, прежде чем начать есть, насторожённо посмотрел на меня.
        — Ешь, Караюшка, ешь!  — сказала я, продолжая стоять на том же месте. Карай начал жадно лакать, но после каждых двух-трех глотков вскидывал на меня испытующий взгляд.
        — Как же искалечили тебя, бедняга!  — Ешь, не бойся, никто тебя не тронет.
        Пока пёс не доел суп и тщательно не вылизал плошку, я не отошла. Мои мальчики стояли в сторонке и наблюдали эту сцену.
        Вечером тот же манёвр с ломтем хлеба проделали мальчики. Когда они по очереди приближались к будке, Карай уползал в неё и показывал зубы. Когда клали хлеб на траву и отступали, он выскакивал и хватал корм.

        Следующим утром мы продолжали приручение «дикого зверя». Вечером Коля и Орик прибежали ко мне и, захлёбываясь от радости, ещё издали кричали:
        — Мама! Мама! Он из рук хлеб не берёт, но зубы не скалит!
        — Это уже большое достижение!  — обрадовалась я.
        Через день я попросила хозяйку спустить Карая с цепи. Я была уверена, что он уже не станет хватать нас сзади за икры. Хозяйка сердилась на нас:
        — Чего вы мне собаку портите? Вот придут воры и вас самих обокрадут, увидите!
        Но мы с мальчиками только смеялись и придумали новый манёвр: решили заставить Карая взять хлеб из рук. Смело подойдя к собаке и приветливо разговаривая с ней, я левой рукой протянула ломоть хлеба и остановилась. Карай не ощетинился и не обнажил клыков, но долго не решался сделать шаг ко мне и взять хлеб. Он стоял совсем близко и всё время переводил взгляд умных глаз с хлеба на моё лицо и обратно.
        — Возьми, Карайка, возьми!  — просила я.
        Когда пёс наконец решился и осторожно взял хлеб в зубы, я попыталась быстрым движением правой руки ласково погладить его голову. Но он выронил хлеб, резко отскочил назад и снова показал мне зубы.
        — Глупый,  — сказала я,  — ты думаешь, человек поднимает руку только для удара? Ну, смотри!  — и, подняв ломоть, снова протянула его левой рукой, а правую спрятала за спину.
        Карай не сразу решился снова взять хлеб, но голод не тётка… Он схватил хлеб и бросился бежать от меня.
        В промежутках между «уроками», как мы с детьми называли каждое кормление Карая, мы всё время наблюдали за ним. А он наблюдал за нами. Это была своего рода игра. Пёс весь день не выпускал нас из своего поля зрения. Если мы сидели на террасе, он усаживался невдалеке от лесенки и не спускал с нас глаз. В его глазах мы видели недоумение и настороженность. Иногда я шила, Орик рисовал, а Коля читал нам что-нибудь вслух, и казалось, что пёс тоже слушает. Он уже не скалил зубы, но близко никого не подпускал.
        Если мы втроём бродили по участку, он неизменно следовал за нами сзади или в нескольких шагах сбоку. Остановимся мы — остановится и он. Он изучал нас. Как-то я споткнулась о не замеченную мной в траве тонкую сухую палку и чуть не упала. Я подняла палку с земли, и Карай сразу оскалился и отскочил одним прыжком.
        — Дурачок, да что ты вообразил?  — засмеялась я, разломала о колено палку на куски и далеко забросила их, а сама решительно пошла к нему, протягивая вперёд раскрытые ладони:
        — Видишь?
        Верхняя губа пса, подрагивая, опустилась и скрыла зубы, он вытянул морду и потянул носом воздух, словно принюхиваясь к моим ладоням, но всё же опасливо попятился. Я не стала преследовать его, вернулась к мальчикам, и мы пошли дальше. Пошёл за нами и Карай.
        Это укрощение «дикого зверя» очень занимало нас троих, и темой наших разговоров в те дни только и была эта собака.
        Наконец настал момент, когда мне удалось, давая Караю хлеб, быстро провести ладонью по его голове. Он явно был изумлён, растерян и посмотрел на меня вопросительно. Я поняла: победа близка!
        Произошла же она так, как мы даже не могли ожидать.
        В конце шестого дня нашей жизни на даче я сидела на террасе и читала. Мальчики играли в саду. По ступенькам лесенки вдруг застучали когти. Я подняла голову. Медленно и осторожно Карай поднимался на террасу. Раньше он никогда не бывал на ней. Он переступал со ступеньки на ступеньку, не отрывая напряжённого взгляда от моего лица. Я отложила книгу в сторону.
        — Караюшка,  — весело сказала я,  — ну, иди же ко мне!  — и похлопала ладонью себя по коленке.
        Пёс уселся на верхней ступеньке, в нескольких шагах от меня, продолжая неотрывно смотреть мне прямо в глаза.
        — Ну, подойди же ближе!  — я всё хлопала себя по коленке и вся наклонилась вперёд.  — Давай мириться, хороший ты пёс! Ну! Ближе!
        Он всё смотрел мне в глаза, и в его умных глазах я читала нерешительность и вопрос. С минуту мы в упор смотрели друг на друга. Он встал и, переступив два раза, снова сел. Нас разделяли шага три.
        — Сюда!  — твёрдо сказала я, указывая ему пальцем прямо перед собой. Карай вдруг поднялся, приблизился ко мне вплотную решительно положил правую лапу на моё колено и на лапу положил голову.
        Значит, полное и безграничное доверие!!!
        Лепеча все ласковые слова, какие я знала, я гладила его голову, водила ладонью по его глазам, трепала за уши — Карай сидел неподвижно и только часто дышал.

        — Мальчики! Идите сюда скорей!  — крикнула я в сад.
        Пёс опасливо скосил глаза на лесенку, когда по ней, крича от восторга, взбегали Коля и Орик. Я бережно подсунула руку под морду нашего нового друга и подняла его голову.

        — Погладьте его. По очереди!  — сказала я.
        Карай резко вздрогнул, когда Колина рука коснулась его лба. Он ещё инстинктивно боялся человеческих рук. Но через минуту мальчишки бурно ласкали его, а пёс лихорадочно стучал хвостом по полу, как-то жалобно и радостно повизгивал и старался лизнуть каждого из нас в лицо.
        Мы все четверо чувствовали себя счастливыми!

* * *

        — Испортили собаку! Совсем испортили собаку!  — ворчала хозяйка, когда мои мальчишки гонялись наперегонки с Караем по всему участку.  — Вот обокрадут вас, тогда увидите, как собак баловать! Ещё посмотрим, что Гранька скажет. Собака-то его!
        Мы не обращали внимания на её воркотню. Я знала, что никто нас не обокрадёт: мы спали с открытыми настежь окнами, а Карай всю ночь до самого рассвета медленным шагом ходил вокруг дома. Мы знали: теперь Карай умеет отличать врага от друга! До Граньки нам было мало дела.
        Через некоторое время в огромной, сильной собаке с лоснящейся гладкой шерстью трудно было узнать то страшное существо, которое встретило меня у калитки. И чего-чего с ним ни проделывали мои мальчишки! Они садились на него верхом, они возились с ним, вместе катаясь по траве,  — и всё было для него радостью.
        Однажды я услышала из сада голос Коли:
        — Орик! Давай Караю удовольствие накачивать!
        — Давай!  — отозвался Орик.
        Я выглянула в сад.
        — Ребята! Что вы делаете?!
        На дорожке крутился Карай, стараясь вырваться от мальчишек, а они с азартом, схватив его за хвост, изо всех сил мотали пса из стороны в сторону. Услышав мой окрик, они отпустили Карая, и тот бросился ко мне.
        — Мама!  — заговорил Коля,  — мы Карайке удовольствие накачиваем!
        — Вы с ума сошли! Другой пёс загрыз бы вас!  — возмутилась я.
        — Почему?  — Ребята искренне удивились.  — Ведь когда собака радуется, она машет хвостом! Значит, если мы будем её хвостом махать, ей будет радостно!
        Я засмеялась.
        — Когда вы радуетесь, вы прыгаете. Значит, если кто-нибудь станет вас вверх подбрасывать и вы будете падать и ушибаться, вам тоже будет радостно? Нет уж, предоставьте Караю радоваться самому! Пойдёмте лучше гулять!
        Теперь Карай — к великому неудовольствию хозяйки — «А вдруг сейчас воры придут!» — сопровождал нас в прогулках. Он со всех ног уносился далеко вперёд, потом мчался обратно, и обязательно ему надо было по очереди приласкаться ко всем троим, чтобы никого не обидеть,  — и снова летел вперёд.
        Однажды мы забрели довольно далеко и проходили мимо какой-то деревни. Вдруг из-за околицы вырвалась целая стая дворняжек и с неистовым разноголосым лаем бросилась нам навстречу. Мы невольно остановились. Но тут произошло неожиданное. Плотно упираясь в землю ногами, между нами и собаками встал Карай. Хвост его вытянулся струной, шерсть вздыбилась, он молча смотрел на приближающуюся свору. Он стоял к нам спиной, и мы не видели его морды, но хорошо знали: он поднял верхнюю губу и показывает врагам свои страшные клыки.
        И, словно по команде, все собаки с разбегу внезапно остановились, оседая на задние ноги, и — как одна — умолкли. С минуту они так и стояли, не сводя глаз с неподвижного Карая, потом — тоже как по команде — одновременно поджали хвосты, повернулись и трусцой побежали обратно к деревне. У них был такой явно сконфуженный вид, что мы все трое расхохотались. Карай стоял в той же позе, пока последняя собака не скрылась за домами. Тогда он опустил струной вытянутый хвост, взъерошенная шерсть улеглась, и он оглянулся на нас.
        У него была такая морда, что нам показалось — и он смеётся вместе с нами.
        Во всём посёлке знали нрав Карая, и к хозяйке редко кто заходил. А к нам, конечно, приезжали гости. Встречал их Карай приблизительно так же, как встретил вначале меня, но он был умён и, увидев, как радостно мы приветствуем наших друзей, сразу понимал: этим клыки показывать незачем. Он только отходил в сторону и ласкать себя никому не давал. Когда же приехала к нам из города погостить моя молоденькая племянница Ниночка и Карай увидел, как мальчики, ликуя, повисли у неё на шее, он сразу понял: это друг! И с первых же дней привязался к ней так же беззаветно, как к нам троим.
        Лето проходило. Приближалась осень, и скоро мы должны были возвращаться в Ленинград.
        — А как же Карай?  — с тревогой спрашивали мальчики.
        «А как же Карай?» — думала и я… В Ленинград взять его невозможно, да и хозяйка не отдаст. А оставлять его одиноким здесь, чтобы снова — побои и голод… Что же делать?!
        Вернулся из экспедиции хозяйский сын Гранька. Тот самый Гранька, который нарочно растил злого пса. Это был невзрачный парень с маленькими недобрыми глазками. Мы с ребятами совсем приуныли…
        Приуныл и Карай. Он не показывал хозяину своих страшных клыков, не проявил никакой радости от встречи с ним и явно сторонился и избегал его.
        — На что вы мне собаку испортили?!  — грубо набросился на нас Гранька вскоре после своего возвращения.
        Мы пили чай на террасе, а Карай грустно лежал у моих ног. Услышав своё имя, он резко вздрогнул.
        — Был хороший сторож, а теперь на что похож?  — продолжал Гранька.
        — Он и сейчас прекрасно сторожит,  — возразила я.
        — Ну да!  — оборвал меня Гранька.  — Раскормили, как борова, не нужен мне такой. Либо увозите куда хотите, либо я его всё равно пристрелю. Не стану я такую дрянь кормить.
        Я тихо ахнула. Орик всхлипнул и разревелся. Всхлипнул и неслышно заплакал и Коля. И тут раздался звонкий голос Ниночки:
        — Я его возьму! Я уговорю дедушку и бабушку! Мы же теперь переехали, у нас отдельный домик в саду, а кругом забор! Они согласятся, я уговорю их…  — Ниночкин голос задрожал.
        Карай понял, о ком речь. Он вдруг встал на ноги и положил голову мне на колени. Тут и у меня защекотало в горле.
        Гранька сразу учёл общее настроение.
        — Ишь какая,  — нагло обратился он к Ниночке,  — что же, я свою собаку задаром отдам? Испортили моего выученика, да ещё забрать хотят. Платите деньги, тогда берите.
        — Сколько?..  — растерялась Ниночка.
        Гранька запросил какую-то нелепо большую цену. Я возмутилась, произошёл короткий торг, и сделка была завершена. Цена была неслыханная, но… Карай был нам дороже.
        На другой же день мы покинули дачу и переехали к Ниночкиным родным. Переехал с нами и Карай. Пока мы укладывали вещи, он ни на шаг не отходил от детей, и у него был крайне растерянный вид. Он ещё не понимал, что происходит… Но когда он понял и с ошейником и на цепочке вошёл с нами в вагон, восторгу его не было предела.

* * *

        Через неделю мы уехали в Ленинград. Карай остался у Ниночки. Мои мальчики наперебой утешали его:
        — Карайка, мы на будущее лето опять приедем! Ты жди нас!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к