Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Баруздин Сергей: " Ян Ваныч " - читать онлайн

Сохранить .

        Ян-Ваныч Сергей Алексеевич Баруздин

        Сергей Алексеевич Баруздин
        Ян-Ваныч

        Мы не знакомы с ним ни домами, ни делами. Но мы — старые знакомые и даже друзья — по улице, по тротуару. Здесь мы встречаемся часто, когда я приезжаю в эти края и брожу туда-сюда, порой — просто так, когда работается, а подчас — в смятении, когда не знаешь, что делать. Но стоит увидеть Яна-Ваныча, и на душе становится спокойнее, и потом все ладится.
        Ян-Ваныч подметает улицу и тротуар — триста метров вперед и триста назад, если нужно. Все должно быть чисто и аккуратно на его участке, но это трудно, конечно, порой очень трудно. Зимой, например, когда идет снег, пройдясь вперед, он обязательно вернется назад и еще раз смахнет успевший насыпать снежок. Или даже летом, когда мимо проходят дети и бросают конфетные бумажки, где не положено, приходится возвращаться назад. А бывают и сильный ветер, и буря на море, и ломают они ветки деревьев, срывают листья, и тогда — только следи. Раз выйдешь с метлой, и два, и три…
        Я знаю Яна-Ваныча сто лет. Вернее, двадцать, как приезжаю сюда. И все он — тут. И все — при деле. Метет и метет своей березовой, приводит в порядок улицу.
        Когда-то, теперь уже очень давно, когда мы познакомились и впервые разговорились, удивило меня имя его. Почему Ян-Ваныч? Ну, Ян — понятно, а тут еще и отчество Ваныч. Или уж Ян Яныч, поскольку Ян — это Иван, или Иван Иваныч.
        — Ну, что вы!  — сказал Ян-Ваныч.  — Я почти русский, а кроме того — русские… Я, например, всегда…
        И он сказал всякие хорошие слова о русских, и что-то еще, и я был благодарен ему.
        Потому тогда, шутя правда, я ответил Яну-Ванычу:
        — Знаете, русский — не генеральское звание, хотя и генералы, и солдаты бывают разные…
        — Нет, не говорите! Русские — это…
        Громкие слова — всегда громкие, но иногда и они, если искренни, превращаются в душевные.
        Ян-Ваныч говорил душевно.
        И мы подружились.
        И сколько раз ни приезжал я — летом, зимою, весною,  — всегда встречал Яна-Ваныча на его посту — триста метров вперед и триста назад, если нужно.
        Стоим, говорим.
        Я про деревья спрашиваю, в которых мало понимаю.
        Он объясняет мне.
        Проходят мимо дети:
        — Здравствуйте, дедушка Ян!
        — Ян-Ваныч, здравствуйте!
        Каждый на своем языке приветствует Яна-Ваныча, и Ян-Ваныч, кажется, знает всех детей в округе, каждого по имени, и отвечает им — каждому на его языке.
        Он не дедушка, поскольку почти ровесник мой. Ну на пять лет старше. Только войну мы вместе прошли. Ян-Ваныч говорил мне, что и он все четыре года на войне был.
        Ян-Ваныч — добрый и, еще скажу, какой-то удивительно интеллигентный, душевный. Все знает, все понимает, и детей любит, и…
        Две белочки бегали по стволам деревьев, а потом по изгороди и вдруг бросились на асфальт мостовой.
        — Ой, как бы не под машину,  — сказал Ян-Ваныч.  — Глупенькие!
        Белки почти ручные: одна с бурым хвостом, другая — с пепельным, людей не боятся, машин не боятся, прошмыгнули как-то на ту сторону дороги, к реке.
        — Вернутся,  — сказал Ян-Ваныч и заботливо добавил:  — Опять побегут назад, как бы беды не было. Надо проследить, надо… Живое! Пока живое!
        Природу любит Ян-Ваныч. Вот и белочек этих, и деревья, и все, хотя природа не балует его — дворника. Так я понимаю. Для дворника лучше устойчивое лето, устойчивая зима, приличные весна и осень.
        А природа, увы, барахлит, и вот — осень и листва, опадающая листва…

        Листья, листья, листья. Какие они, оказывается, разные.
        — Это липа,  — говорит мне Ян-Ваныч,  — а это тополь.
        Он поднимает из кучи листьев один лист за другим и объясняет, почему этот лист такой, а этот — другой.
        — Это дуб…
        — Это клен…
        — Это акация…
        — Это — наша русская!  — береза… зелененькая совсем!
        Мужчины и женщины, девчонки и мальчишки — слева и справа от нас, впереди и совсем в удалении, и за спинами нашими — борются, как Ян-Ваныч, с этими листьями утром, днем и вечером, метут их березовыми метлами, крепкими, как сама береза. Это все, видно, друзья Яна-Ваныча, они такие же дворники или дети дворников, и теперь у некоторых из них по запоздалой разумной моде оранжевые и оранжево-серебристые жилеты, чтобы не задела их случаем проезжая машина.
        — А вы, Ян-Ваныч,  — спрашиваю я,  — почему без такого жилета?
        — Зачем? Я же не белочка. Дорогу неразумно не перебегу,  — отвечает он.
        И опять — о листьях.
        Двадцатый год приезжаю я на эту землю, вижу все — что меняется к лучшему и что пока неразумно,  — но такого листопада я еще не видел.
        Я радуюсь и жалею Яна-Ваныча.
        — А я все люблю,  — говорит он.  — Вот и на пенсии, и деньги платят теперь хорошие. Жизнь!
        — Неужто на пенсии?
        — Положено, но вот, видите, работаю…
        И вновь листья, море листвы. Листья клена, дуба, липы, ольхи, тополя, осины, березы, акации и каких-то безвестных кустарников, о которых я не успел расспросить Яна-Ваныча. Они летят и прилипают к мокрому асфальту. А машины, мчащиеся мимо тротуара, старые и новые — удивительно сохранившиеся «Победы», и последней модели «Волги», «Москвичи», «Запорожцы», «Жигули», и инвалидные коляски под настоящий автомобиль,  — вздымают эту листву с мостовой, и она вновь летит и ложится на тротуар — старая, молодая и юная, не дожившая свой короткий век.
        — Хорошо стали жить люди,  — говорит Ян-Ваныч.  — Что ни человек, то с машиной. Сейчас все на «Жигули» бросаются…
        С моря подул ветер, и чайки полетели к реке, где тише и спокойней. Море и река тут рядом, узкая полоска земли между ними — улица наша, тротуары, железная дорога и дома,  — и чайки всегда, когда море начинает волноваться, перебираются на отмели реки, более тихие. Они летят над дорогой, над машинами, над домами, над людьми в сторону реки, чтоб потом вернуться, как только море утихнет.
        — Ищут, где лучше,  — говорит Ян-Ваныч о чайках, будто угадывая мои мысли.  — А что находят? Жаль их — гибнут…
        Я не знаю, что находят чайки. Просто не очень люблю этих хищных птиц, но море и реку эту люблю.
        Море всегда было здесь холодное и летом, а река, увы, мало приносила радости любителям рыбалки, хотя мы не раз очень старались, я и сын.
        И все же река и море прекрасны, особенно в дни спора между собой. Море в часы шторма хлещет в устье реки и не дает ей выбросить свои пресные воды и смешать их с солеными, и тогда река начинает в ответ безумствовать: выходит из берегов, заливая отмели и островки, овражки и луга, и, назло всем, к людям рвется — к их домам и сараям. И люди вынуждены уходить, уплывать с детьми и скотом, но на то они и люди, чтобы потом опять возвращаться к себе, на прижитое место. И река это знает, и восстает не против людей, а против моря. Она спокойнее моря.
        — От реки чайки и гибнут, когда ветер с земли их гонит обратно, на море,  — поясняет свою мысль Ян-Ваныч.  — О провода задевают…
        О проводах я как-то не думаю, а вижу еще один лист — шестипалый, вроде знакомый и совсем удивительный в этих местах, и не один, их много — больших, с капустные, и чуть меньше, зеленых, пожелтевших и вовсе бурых.
        — Так это ж каштан,  — объясняет мне Ян-Ваныч уже почти с украинским говорком.  — Только каштан здешний несъедобен…
        А я думал, что каштаны растут только в Киеве и на юге России.

        Мы разговариваем всегда на ходу. Не хочется отрывать Яна-Ваныча от дела. Да и я тоже берегу время — не отдыхать приехал.
        В нынешнем году Ян-Ваныч постарел. Или это — осень, когда я прежде не бывал здесь, и эти листья. Но и осень, и листья были и прежде.
        На Яне-Ваныче потертая, с пятнами и замусоленной лентой шляпа. Лицо, конечно, не очень молодое, но и не старое. В конце концов, если на мое лицо взглянуть? Я свое не вижу, но, по-моему, у Яна-Ваныча лицо как лицо. Доброе, ласковое, внимательное ко всему вокруг.
        А руки сильные. Если посмотреть, как он работает, позавидуешь. Я, старый солдат, как и он, но, пожалуй, такой силы и сноровки у меня нет.
        Я сказал ему добрые слова о его руках.
        — Что делать! Работа такая! Привыкнешь!  — сказал Ян-Ваныч.
        И опять мимо проходят люди:
        — Здравствуйте, Ян-Ваныч!
        — Дедушка Ян, привет!
        Детям отвечает Ян-Ваныч — одним по-русски, а другим по-своему.
        Женщины идут на рынок и в магазины и тоже здороваются с Яном-Ванычем. Перед ними он шляпу снимает, кланяется, а то и расспрашивает о том о сем. И поразительно, что в каждом случае у него подход свой — то по-русски пошутит, то с украинским говорком, с белорусским, а то и кавказское «генацвале» или «кацо» не забудет…
        Когда я рядом с Яном-Ванычем, я тоже должен приветствовать его знакомых и присутствовать при его мимолетных разговорах, но меня, слава богу, тут никто не знает, кроме самого Яна-Ваныча. Иногда он кланяется машинам, которые проезжают мимо, а кому кланяется, не знаю. Я люблю поговорить с Яном-Ванычем, но не терять же время. И потому я чаще ухожу от этих разговоров.
        Но вот на днях был случай, и я жалею о нем.
        Как обычно, на минуту остановился я, чтобы поздороваться с Яном-Ванычем, но появилась старушка, вроде милая, и заговорила нас. Все расспросила, все узнала, добрая такая старушка. Мне пришлось отвечать на все вопросы ее, хотя, впрочем, говорила больше она, а не я.
        Ян-Ваныч вставил одну фразу на гортанном, кажется, немецком языке.
        Удивительный человек Ян-Ваныч! И немецкий знает.
        — А между прочим, известная женщина, старейший член партии, старая большевичка, чуть ли не в красных стрелках была. Еврейка, но тех, кто в Израиль едут, клянет…
        Я поторопился обдумывать свои мысли, а Ян-Ваныч остался бороться с октябрьской буйной листвой…

        Погода и в эти октябрьские дни здесь меняется. То дождь, то снежок посыпал, то опять солнце и почти тепло. А листья сыплются и сыплются, и кажется, не будет им конца. На деревьях и на кустарниках еще почти все зелено.
        — Не завидую вам, Ян-Ваныч!  — говорю при очередной встрече.
        — Что вы! Вот у вас — работа, а моя?  — смеется Ян-Ваныч.  — Моя — одно удовольствие!
        Голуби ходят в ногах у Яна-Ваныча. Люди здороваются. В небе чайки перелетают с моря на реку и с реки на море. Белочки бегают по ограде и прямо по мостовой. От меня шарахаются, а от Яна-Ваныча нет.
        — Люблю это, ох, как люблю!  — говорит Ян-Ваныч.  — Жизнь! Знаете, война, фронт! Научишься любить все живое!
        Я вспомнил почему-то старую большевичку и то, что Ян-Ваныч говорил с ней по-немецки. У меня нет никаких способностей к языкам. Ни одного не сумел одолеть даже на практике в других странах. А вот Ян-Ваныч — дворник, а и немецкий знает.
        В самом конце октября стало вдруг удивительно тихо и тепло, и море совсем не штормило, и река вошла в свои берега, и только туманы хмурили по утрам, но днем они рассеивались.
        Работать в такие дни труднее. И я чуть свет выходил из дому, чтобы побродить: авось на ходу что-то родится.
        Раз прошел по знакомой улице, два и еще несколько дней, но не увидел Яна-Ваныча. Тротуар не подметен, усыпан листвой, после ночных заморозков, скользкой и липкой.
        Другие метут. Мужчины и женщины, девчонки и мальчишки — слева и справа от меня, впереди и совсем в удалении, и за спиной моей — борются с листьями, метут их крепкими березовыми метлами. Некоторые — в оранжевых жилетах, чтобы не задела случаем проезжая машина. И только Яна-Ваныча нет. И тротуар в листве — его участок. Случилось что? Заболел? Или — дома? Мало ли что бывает, и у меня тоже, но тут — у кого спросить?
        Дней пять прошло так, и я все реже ходил на улицу — начал работать. Но Ян-Ваныч не выходил из головы.
        Случаем вспомнил про мальчишек, которые так любят Яна-Ваныча, дедушку Яна, и как-то нарочно пошел прогуляться, когда они возвращаются из школы.
        Первые же, что встретились, узнали меня и поздоровались. Да и я с ними встречался, когда тут был Ян-Ваныч.
        Поговорили о школе, об отметках, как положено, а потом я спросил:
        — А дедушка Ян, как он поживает? Что-то не видно его?..
        Самый маленький, глазастый, пожал плечами с ранцем:
        — Говорят, посадили его…
        — Как, за что?
        — Не знаю, говорят, посадили…
        — Как не знаешь?  — перебил второй — с акцентом.  — Не знаешь, не знаешь! Фашистам он помогал, вот и все! Тебе еще объяснять!..
        Третий — хилый, тощий — сказал что-то о том, что, может, он проворовался, бывает такое, и вот у какой-то продавщицы, тети Индры, так было, а она рядом живет, но потом ее отпустили.
        — Да что про тетю Индру!  — возмутился второй.  — Фашистам! Понимаешь, фашистам, а ты про тетю!..

        Из документов.

        1) Ордер на арест… Лидейса Я. Я…
        16/X-71 г…
        2) …За особые заслуги перед оккупационными войсками и администрацией лагеря объявить благодарность следующим служащим лагеря из наемных:
        1. Флегонтову И. Я.
        2. Глушко П. В.
        3. Лидейсу Я. Я…
        Последние проявили верность немецкому рейху и делу фюрера, за что достойны высокой похвалы и поощрения.
    Обер-комендант Мюллер
    12 сентября 1943 г.

        3) На основании многочисленных документов, изложенных в деле (пп. 334 -338, 485 -496), установлено, что Лидейс Ян Янович, 1921 года рождения… в 1941 году (июнь) добровольно сдался в плен, после чего после подготовки был направлен в лагерь «XXX», где участвовал с 1942 по 1943 год в массовых уничтожениях узников — русских, украинцев, белорусов, эстонцев, молдаван, евреев, грузин, латышей и людей других национальностей. Служил сначала комендантом барака (№ 44), а затем был выдвинут на должность помощника коменданта по работе на торфоразработках, где производились массовые расстрелы. Всего в лагере «XXX» было уничтожено 518 тысяч узников, в том числе более 93 тысяч женщин и детей разных национальностей. Неоднократно отмечался и поощрялся в приказах начальника лагеря Мюллера… В 1944 году интернировал вместе с немецкой армией… В числе других был освобожден Красной Армией в городе Эльсе. Прошел проверку. Прошлое скрыл… На основании предъявленных документов и показаний оставшихся в живых свидетелей…
    24 октября 1971 г.

        Листья… листья… Сухие, шуршащие листья клена и дуба, ольхи и липы, березы и тополя, акации и здешнего каштана, который несъедобен, как я узнал.
        — А говорил, что он на войне был, как и я…
        Я понимаю теперь, откуда Ян-Ваныч все языки знает.
        Мы говорим с женщиной в оранжевой жилетке — дабы машина проезжая не задела!  — на противоположной стороне улицы.
        — Так на войне-то на войне, но не с той стороны…
        Она минуту молчит:
        — А Лидейс в данном случае подходящая фамилия!
        — А что это — Лидейс?  — спрашиваю я.
        — Да как вам перевести на русский? Ну, пресмыкающееся, ползучее что-то…
        Голуби ходят у нас под ногами. Чайки перелетают с реки на море, а море сегодня бурлит. Значит, не ищут, где лучше. И бегают белочки по тротуарам и по мостовой, и даже машин не боятся. Одна с бурым хвостом, другая с пепельным, словно уже к зиме подготовилась.
        Я не перехожу на ту сторону, где встречался с Яном-Ванычем,  — там больше листьев. Мокрых, прилипших к асфальту и скользких.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к