Сохранить как .
Это моя земля! Борис Николаевич Громов

        Мир «Эпохи мёртвых»Это моя земля #2
        Выжить для того, для кого выживание не цель, а всего лишь условие для выполнения поставленной задачи,  — не проблема. Даже если вводная такая же дикая и безумная, как эпидемия, превращающая умерших людей в хищных и чрезвычайно агрессивных зомби, бойцы спецподразделения упрутся рогом и, как предписано ведомственным приказом, проведут оповещение личного состава по сигналу «Сбор», осуществят мероприятия по приведению подразделения в указанную степень боевой готовности, дополучат необходимое оружие и боеприпасы согласно штатам военного времени…
        А вот дальше? Что делать тем, кто всю свою жизнь выполнял приказы, после того как отдавать их стало некому? Что делать тем, кто присягал защищать Родину, когда вместо Родины  — кучка самостоятельных поселений-анклавов с населением в считаные тысячи жителей? И когда даже среди несметных полчищ оживших мертвецов главными и самыми страшными врагами людей все равно остаются люди?


        Борис Громов
        Это моя земля!


        Город умер. И это было по-настоящему жутко. Ужас вызывали вовсе не отвратительный запах гари и тлена, висящие над его улицами, не замершие на обочинах пыльные автомобили, хозяева которых уже никогда не сядут за руль, не пустые и темные, будто ослепшие, провалы окон и витрин, не мелкий мусор, что гонял по грязным, совсем недавно очистившимся от снега и льда и уже подсохшим шоссе и проспектам прохладный весенний ветерок. Если бы дело было только в этом, то окружающий пейзаж можно было назвать… ну, возможно, неприятным, даже страшноватым. Но действительно жутким его делало нечто другое. Жизнь покинула эти улицы, но уступила свое место вовсе не тишине и запустению. Во владение всем вокруг вступила Смерть. Смерть невозможная, противоестественная, неправильная и от того еще более кошмарная. Это именно она неторопливо шаркала по асфальту дорог и плитке тротуаров тысячами, десятками тысяч пар покрытых струпьями, подсохшим гноем и давно свернувшейся черной кровью ног. Именно она взирала на яркое весеннее небо десятками тысяч тусклых, будто мутными бельмами затянутых глаз. Она глодала покрытыми вязкой
слизью желтыми клыками кости и рвала ими протухшее мясо трупов. Она вела безжалостную охоту за немногими оставшимися в городе живыми.
        Маленький светло-серый, с аристократичной белоснежной «манишкой» на груди и такими же «тапочками» на лапах, пушистый, будто одуванчик, котенок осторожно крался вдоль ряда выстроившихся вдоль стены выгоревшего продовольственного магазина металлических мусорных контейнеров. Лапы мягко и бесшумно ступали по давно остывшим углям, уши сторожко подергивались. Даже этот малыш прекрасно понимал, насколько сильно изменился и как опасен стал мир вокруг за последнее время. Впрочем, время  — это человеческая категория, животные его не осознают. Он просто знал, что сначала все было хорошо: Она любила его, кормила вкусным, ласково чесала за ушком и разрешала охотиться на большой красный бант из бумаги. Он тоже любил Ее и изо всех сил урчал, лежа на Ее коленях, потому что чувствовал, как Ей это приятно. Потом внезапно случилось что-то страшное. Однажды Она пришла домой сильно больной, он не понимал, но чувствовал это. Не покормила его, не дала бант и даже на урчание совершенно не реагировала. А вскоре вовсе перестала быть Ею, той, которую он беззаветно любил всем своим маленьким сердечком, и превратилась
во что-то страшное, злое и хищное. Что-то, желавшее только одного  — его смерти. Он, спасаясь, едва успел сигануть в приоткрытую форточку и с тех пор жил на улице, добывая пропитание и спасаясь от…
        Уши котенка вдруг встали торчком, шерсть вздыбилась, и он дымчатой молнией взлетел на крышку ближайшего контейнера, где, выгнув спину коромыслом, взвыл на одной бесконечной тягучей ноте, сверкая зелеными круглыми глазищами. Выскочившая из-за угла небольшая мертвая дворняга, донельзя ободранная, с торчащими сквозь обрывки шкуры ребрами и выгрызенным животом, с грохотом врезалась в стенку контейнера и тупо уставилась вверх, на исходящего шипением, будто вскипевший чайник, котейку. Тот, гневно позавывав еще несколько секунд, сообразил, что опасность, похоже, миновала и ждать каких-либо проблем от противника уже не стоит, победоносно фыркнул и прыжками, с одного контейнера на другой, бросился прочь. Потому что уже успел уяснить  — если стоящий перед тобой прямо сейчас противник слаб и глуп, то это вовсе не означает, что рядом не ошивается другой, куда более сильный, умный и ловкий.
        А дохлая псина продолжала стоять, глядя белесыми, тусклыми, словно оловянные пуговицы, глазами вслед несостоявшемуся обеду. В умершем, разлагающемся городе Жизнь одержала пусть и маленькую, но все же победу над Смертью, и, значит, еще не все потеряно. Надежда остается всегда.


        Г. ПЕРЕСВЕТ, БАЗА ПОДМОСКОВНОГО ОМОНА,
        28 МАРТА, СРЕДА, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР
        — Ну что, комиссар Толмачев, опять ты в историю влез? Все неймется тебе? А если б они тебя, Грошев, не послушали? Ведь могли не просто морду набить, а и пристрелить под горячую руку… Не умничал бы ты, Грошев. Вот со стороны на тебя глянешь  — вполне себе нормальный боец ОМОН: сам здоровый, морда кирпичом, взгляд зверский… А как рот откроешь  — все, сразу все твое высшее образование из тебя переть во все стороны начинает, как квашня из кадушки. Так что уж лучше помалкивай, а то из образа выбиваешься.
        Нет, умеет все-таки командир Отряда полковник Львов, которого парни за глаза зовут просто Батей, внушения делать! Ведь и не ругается, и не орет, кулаками по столу не стучит, и даже шутит. Голос тихий и такой… словно у доброго учителя, который нерадивому хулиганистому ученику что-то объяснить пытается. А чувствую я себя при этом… Короче, уж лучше бы он орал и кулаками стучал.
        — Виноват,  — понуро склоняю голову,  — только ведь вся эта буча, если честно, при некотором моем участии началась. Ну и не смог я в стороне остаться. Сам наломал дров  — сам и исправить пытался. Вроде вполне удачно.
        — Виноватых бьют, Боря,  — укоризненно смотрит на меня командир Отряда.  — А так  — да, твоя правда: в том, что ситуация эта возникла,  — ты же сам и виноват, пусть и частично. Отсюда  — возврат к тому, с чего начали: меньше языком молоть нужно где попало, когда попало и при ком попало.
        Возразить мне нечего.
        — Ладно, я тебя не совсем по этому поводу вызвал,  — вроде как сменяет гнев на милость Батя и тут же припечатывает меня «приятным известием» к стулу:  — Есть мнение, что с разведки складов тебя придется снять…
        Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вроде ж на «Таблетке» все без эксцессов прошло; тихо, чисто и без потерь отработали. Первая колонна грузовиков оттуда уже вернулась, под завязку оружием и боеприпасами загруженная. Парни из второй роты, что погрузку прикрывали, на вопросы: «Сколько там всего?»  — только тихо стонут и закатывают глаза. Понятное дело  — много, очень много. Это снаружи, если с дороги, проезжая мимо, смотреть, «Таблетка» выглядит до крайности несерьезно: территория вроде большая, а строений  — три двухэтажных домика, электроподстанция да два ветхих на вид ангара. Остальная площадь  — лес. Правда, понимающему в вопросе человеку в глаза сразу бросится, что все деревья в этом лесу примерно одной высоты и что стоят они уж больно ровными рядами. Потому что когда-то давно тут этот лес специально посадили, чтоб под его кронами спрятать от лишних глаз кое-что важное. Склады. Огромные подземные хранилища Росрезерва и арсеналы ВВС. Которые теперь, в том числе и при моем скромном участии, принадлежат нам. Что ж не так тогда? За какую такую провинность я умудрился в немилость впасть?
        Командир явно уловил мой настрой и поспешил успокоить:
        — Не мороси, Борис, косяков за тобой никаких нет… Но в свете некоторых произошедших событий и в связи с твоей пламенной речью в ментобате… Словом, есть другая работенка. Как раз для такого, как ты…
        — В смысле, такого же симпатичного?
        — Не хами,  — легонько прихлопнул по столу ладонью Львов и бросил на меня серьезный, лишенный даже намека на веселость взгляд.  — Я понимаю, конец света, все дела, но, как ты сам вэвэрам сказал,  — если уж мы все еще военизированная структура, а не банда батьки Ангела, то про субординацию и дисциплину забывать не стоит. А «для такого»  — значит «для такого болтливого». В смысле  — общительного и сообразительного. Мы тут с начштаба посидели, подумали и пришли к выводу, что имеется у нас один весьма серьезный недостаток: вокруг столько всего творится, а мы почти ничего не знаем. В свои дела зарылись по брови, а по сторонам даже не смотрим. Неправильно это, потому что может для нас в результате плачевно закончиться. Как там в Боевом уставе? «Разведка является важнейшим видом боевого обеспечения…» Что дальше?
        — «Разведка должна вестись активно и непрерывно, а разведывательные данные должны быть своевременными и достоверными»,  — без запинки заканчиваю я.
        — Вот-вот,  — кивает Львов,  — не забыл азов, разведчик, вижу. В общем, решили мы использовать твою группу в качестве глаз и ушей. Задача по смыслу простая  — проехаться по разным анклавам, посмотреть, чем народ живет и дышит. Понимаю, выполнить ее будет несколько сложнее, чем поставить, но вот тут твои коммуникабельность, хорошо подвешенный язык, общая толковость и сообразительность как раз очень даже пригодятся. Для начала прокатишься в армейский учебный центр «Пламя». Знаешь, где это?
        — Конечно,  — уверенно отвечаю я,  — по Ленинградке, рядом с Солнечногорском. Когда фанатов «Зенита» от границы области до Москвы и назад колонной тягали  — постоянно мимо проезжали, там еще указатель здоровенный, прямо возле трассы.
        — Именно,  — хмыкает согласно Батя.  — Опять же  — для поездки туда у нас вполне серьезный повод имеется. Там, как я понял, коллеги твои по прошлой специальности, «летучие мыши» из ГРУ, плотно законтачили с командованием центра и совместными усилиями строят чуть ли не целое княжество. С территорией у них проблем нет, с оружием и техникой  — тоже. Людей, конечно, не сказать что много, но всяко больше, чем у нас, и уровень подготовки ударных групп  — нам только позавидовать такому остается. Взялись за дело серьезно, эвакуируют и вывозят к себе штатских сотнями. Помимо всего прочего, как я понял, умудрились развернуть у себя что-то вроде лаборатории по изучению всего этого вирусного безобразия. И вышли на нас, попросили помощи…
        — «Вакцина»?  — уверенно предположил я.
        — Точно, она самая,  — подтвердил мою догадку полковник.
        «Вакцина»  — это серьезно. Если «подсолнухи» решили изучать накрывшую и едва окончательно не угробившую весь мир эпидемию, то она для них  — идеальный вариант. Вирусологический центр Научно-исследовательского института микробиологии Министерства обороны. В свое время там такое выдумывали и в жизнь воплощали, что Америка, ну, та ее часть, что была в курсе дела, мелко тряслась и по ночам под себя жидко гадила. Официально там сейчас исключительно борьбой с вирусными угрозами занимаются. Хотя, подозреваю, что это так, для отвода глаз, а на деле продолжают трудиться над тем же, над чем и при Союзе, но это уже мои догадки, ничем не подтвержденные. Так что там и персонал, и оборудование, и расходники разные и все прочее, чему я, в вопросе совершенно несведущий, даже названий не знаю… Не силен я в микробиологии, только про какую-то чашку Петри помню откуда-то. Но думаю, что все необходимое на «Вакцине» имеется, и в немалых количествах. И главное  — она уцелела. На третий, кажется, день, с утра пораньше, собралась толпа каких-то не совсем адекватных граждан, и с воплями  — мол, это здешние «яйцеголовые»
во всем виноваты, они вирус выпустили,  — пыталась устроить на «Вакцине» погром с попутным поджогом и линчеванием. Но тогда в Посаде остатки батальона ППС относительный порядок еще пытались поддерживать. Они и вызвали на помощь наших, когда поняли, что сами могут не управиться. Ну, вторая рота и прокатилась… Даже без стрельбы обошлось. Большинству собравшихся погромщиков вполне хватило наведенного на толпу ствола КПВТ и простого вопроса: «Если во всем виноваты «пилюлькины» с «Вакцины», то почему мертвецы восстали не только у нас в Посаде, но и в Америке с Африкой?» Толпа  — она ж дура по определению: когда народ оравой прет что-то громить и жечь, да еще собирается попутно кого-нибудь вешать, то никто обычно никакими сложными вопросами не задается. Хватает простых объяснений. Страшный вирус есть? Есть! Лаборатория, что с вирусами работает, есть? Есть!!! Ну, собственно, все, типа, и сошлось… Это они во всем виноваты! Ату их!!! А вот стоит пыл такой толпы слегка охладить и конкретный вопрос задать, как мозги у большинства граждан снова включаются и начинают работать. И выясняется, что самые простые
ответы  — далеко не всегда самые правильные. А тут еще командир второй роты, Серега Зиятуллин, масла в огонь подлил, вежливо поинтересовавшись у собравшихся мужиков, кто, собственно  — пока они, такие красивые, сильные и кто чем вооруженные, тут фигней страдают,  — защищает от мертвецов их оставшиеся в городе семьи? После этого почти у всех в голове нужный рубильник мгновенно щелкнул, и несостоявшиеся поджигатели-линчеватели дружно рванули по домам на форсаже. Нет, нашлось несколько особо упертых, но им совместными силами ОМОН, ППС и немногочисленных, но уже собравшихся стоять до конца и потому настроенных более чем решительно офицеров из охраны «Вакцины», просто и незатейливо надавали по шеям. На этом все и кончилось.
        — Товарищ полковник, так я, мягко говоря, не сильно в теме… Им там, в «Пламени», что-то конкретное с «Вакцины» нужно или по принципу: «Тащи все, что под руку попадется, а мы уже сами разберем, что нужно, что не нужно, а что  — вообще на помойку, потому что ты, гоблин бестолковый и криворукий, сломал ценный прибор»?
        Батя, похоже, представил себе подобную картину и тихонько булькнул, с трудом подавив смешок.
        — Нет, Грошев, подобное тебе точно не грозит, хотя много бы я дал, чтоб глянуть на твою наглую физиономию в такой ситуации. Просьба у «Пламени»  — более чем конкретная, причем просят они не столько что-то, сколько кого-то. В смысле, очень нужен им один специалист,  — Львов перевернул лист лежащего перед ним ежедневника на массивной деревянной подставке,  — некто Игорь Иванович Скуратович. Вообще сам он из Новосибирска, как я понял, но буквально за две недели до всего этого приехал по каким-то своим делам к нам в «Вакцину», в долгосрочную командировку. Нужно обязательно его найти и передать ему вот это…
        Командир выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда и положил передо мной массивную трубку спутникового телефона с толстой, отогнутой вбок антенной. Сверху на телефон лег вырванный из блокнота лист со строчкой цифр  — номером.
        — Когда Скуратовича найдешь  — набери этот номер, представься и доложи, что ты по поводу объекта «Парацельс». Только, предупреждаю сразу, давай без своих обычных фокусов. Чтоб не как с Гаркушей  — а то рассказывал он мне про одного конкретно офигевшего в атаке «прапора»… На том конце будет начальник «Пламени», генерал-майор Лаптев. Он, в отличие от Олега Степановича, может отнестись к твоим хохмам без понимания, у генералов вообще обычно с чувством юмора  — не очень. Все понятно?
        — Так точно, тащ полковник!  — подрываюсь со стула я.
        — Хорош тут шагистикой заниматься. Можно подумать, я тебя, анархиста, не знаю,  — фыркает Львов.  — Чинопочитание он тут мне изображает… Думаешь, я про Ивантеевку забыл уже? Так что: «Не верю!» И учти, телефон береги пуще глазу. Угробишь «трубку»  — вообще можешь не возвращаться, своими руками придавлю, как гидру мирового империализма. У меня их всего две, одну тебе отдаю; можно сказать, с мясом от сердца отрываю. И вот еще…
        Львов пишет на все том же блокнотном листке еще один номер.
        — Это уже мой. Для экстренной связи и передачи самой важной, не терпящей промедления информации.
        Ничего себе! Да, похоже, ошибся я: ни о какой опале и речи не идет. Скорее  — наоборот, расту я в глазах руководства. Раз Батя мне настолько дорогостоящую технику вручил, значит, действительно доверяет. Такие телефоны теперь даже не на вес золота, а куда дороже. Мобильная связь, похоже, окончательно крякнулась, а вот спутниковая, думаю, еще какое-то время должна продержаться, пока сателлиты не начнут орбиты терять без коррекции с Земли. И достать новый спутниковый телефон совсем не просто. Вот такой «Иридиум»  — это вам не какие-нибудь «Нокия» или «Самсунг», что сейчас во всех салонах связи валяются, никому не нужные, на покрывающихся уже потихоньку пылью витринах. И за него, случись что, командир, пожалуй, и на самом деле голову открутит.
        — Все сделаю в лучшем виде, товарищ полковник! Когда выдвигаться?
        — По-хорошему бы  — прямо сейчас, Боря, сам знаешь: раньше сядешь  — раньше выйдешь… Но денек у тебя с парнями был нелегкий, и отдохнуть вам совсем не лишним будет. Так что завтра подъем, как в армии, в шесть ноль-ноль, и приступайте к выполнению поставленной задачи. Вопросы, жалобы, предложения?
        Хм, когда это в армии на подобный вопрос утвердительно отвечать было принято?
        — Никак нет, тащ полковник!
        — Ну тогда дуй, к выезду готовься и  — отбой, если «никак нет».


        Г. ПЕРЕСВЕТ, БАЗА ПОДМОСКОВНОГО ОМОНА  — НАСЕЛЕННЫЙ ПУНКТ ЗАГОРСК-7 «ВАКЦИНА», 29 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, УТРО
        Ровно в шесть утра на полу возле моего уха зажужжал, завибрировал мобильник, давно загнанный мною в автономный режим и выполняющий теперь исключительно функции часов и будильника. Нужно, кстати, на эту тему серьезно подумать. В смысле, нормальные наручные часы раздобыть. Сейчас ведь времена такие настали, что не только «Касио Джи-Шок», но и настоящим «Лонжином» или «Брегетом» разжиться можно. Главное, чтобы хватило смелости залезть туда, где эти часы, никому теперь не нужные, лежат, и удачливости  — назад вернуться. Отключив сигнал еще до того, как начала пиликать мелодия, я сел на спальнике и начал натягивать на себя термобелье и «горку», которую приготовил еще с вечера.
        Едва я сел, как со своего спального мешка в противоположном конце комнаты приподнялся и вопросительно мотнул головой Михаил, тот самый, что своей черной банданой так гордится. Вот ведь слух у человека! Жестами я показал ему, что все нормально, мол, спи дальше. Миша понятливо кивнул и снова уронил голову на заменяющий подушку валик из одежды.
        Одевшись, я на цыпочках, стараясь не скрипеть плашками дешевого ламината, обошел и разбудил свою «бригаду-ух» аккуратным потряхиванием за ногу. Проснулись мгновенно все, даже Гумаров. Я же говорил уже, что беспробудным сном наш татарин дрыхнет только тогда, когда ему ничто не угрожает и никаких важных дел нет. А если нужно  — подрывается как миленький. Закончив с одеванием, мы сгребли в охапку оружие, бронежилеты, шлемы и разгрузки и осторожно, изо всех сил пытаясь потише громыхать железом, выбрались в коридор, где вдоль стенки аккуратным рядочком стояли берцы. Там и обулись, и доэкипировались, и снаряжение окончательно подогнали. Осталось только дополнительный БК в дежурной части получить  — и все, садимся в УАЗ и выдвигаемся.
        Экипировку нашей группе я, кстати, решил подбирать максимально нейтральную по внешнему виду, почти как наш УАЗ. В смысле, любому понимающему человеку сразу становится ясно, что машина наша  — не какая-нибудь «мечта фермера», а вполне себе военизированный аппарат. Но вот чей, к какому ведомству относящийся  — да бог его знает: ни номеров, ни цветографических схем, ни «люстры» проблесковой на крыше, никаких других опознавательных знаков. Так же и мы будем выглядеть: оружие, шлемы ЗШ с забралом, набитые боеприпасами РПС. «Кирасы» третьего класса защиты. Пулеметную или снайперскую пулю, в отличие от «Корунда» пятого класса, они не удержат, но нам сейчас подвижность гораздо важнее, а «трешка», как ни крути, почти на семь кило легче «пятерки». Совсем без брони или в одних только кевларовых чехлах нам ехать нельзя. Мы ведь не зомби отстреливать едем. Всегда остается опасность огневого контакта с людьми. А вот в такой ситуации отсутствие броника может стать последней ошибкой в жизни. Так, что еще? «Горки», берцы, защитные щитки на руках и ногах, перчатки, полотняные шапочки-маски, пока скрученные и одетые
вместо подшлемников. Зато, если понадобится, буквально за секунду ее можно на лицо стянуть и устроить самое что ни на есть настоящее маски-шоу. Тот еще видок у нас сейчас. В смысле, сразу видно, что точно не рыбаки и не грибники какие-нибудь, но ведомственную принадлежность с первого взгляда не вычислить. Что в определенных обстоятельствах может сыграть нам на руку. Все, кто стоит по нашу сторону закона, учитывая, что армейцы сейчас сами всем желающим оружие раздают, первыми стрелять в нас не станут, если мы их ничем не спровоцируем, потому что не будут наверняка уверены, что мы  — враги. Те, кто с противоположной,  — тоже не станут: собственно, по той же самой причине. Прошли те времена, когда вся братва исключительно в «адидасах» и кожаных куртках щеголяла. Сейчас среди бандюков тоже полно и служивших, и воевавших. И если прижмет  — а сейчас как раз прижало,  — они быстро вспомнят (думаю, уже вспомнили) весь свой армейский опыт. А вместе с ним вернется и «стиль одежды». Понятное дело, что всегда остается шанс нарваться на каких-нибудь уж совсем беспредельных отморозков. Но от таких типов вообще
никто не застрахован: будь ты в ведомственном камуфляже и при всех положенных шевронах, в китайском спортивном костюме и турецкой кожанке или вовсе в старом драповом пальто, облезлой шапке из ондатры и стоптанных зимних ботинках на рыбьем меху. Таким уродам абсолютно все равно, кто ты и во что одет, достаточно того, что рожа твоя им не понравилась. Но тут уже все зависит только от твоих способностей и готовности все свои познания и умения пустить в ход. У нас и с первым, и со вторым все в полном порядке. Плюс  — противопульное бронирование УАЗа, три автомата и «Печенег» Тимура. Подходи  — не бойся, уходи  — не плачь!
        Разместились вполне даже комфортно: я за рулем, Гумаров  — на переднем пассажирском сиденье, рядом со мной, «неразлучники» Андрей Буров и Андрей Солоха  — на заднем. Ящики с патронами сложили в «собачник», там же Солоха какой-то большой брезентовый баул уложил. Тимур свой пулемет сразу пристроил в расположенной прямо перед ним круглой бойнице, прикрытой до этого крышкой. Сектор обстрела, конечно, не идеальный, но в качестве курсового «Печенег», случись что, сработает вполне достойно.
        Через Посад ехать я снова не решился. Даже не знаю, чего в моем поведении было больше  — осторожности, которая подсказывала, что на неосвещенных улицах сейчас можно запросто влететь в какую-нибудь нам совершенно не нужную передрягу, или банального страха и нежелания увидеть, во что превратился сожранный ожившими мертвецами родной город. В общем, рванул в объезд, по Ярославскому шоссе. Снова пролетел мимо Торбеева озера с одной стороны и Осинников с другой, подумав еще, что на обратном пути, пользуясь служебным положением, надо будет обязательно к отцу и его «банной команде» заскочить. Какая-никакая помощь им точно не помешает. Кроме того, Осинники на данный момент  — вполне себе самостоятельный анклав, пусть и небольшой совсем. А какая задача мне изначально командиром Отряда ставилась? Вот-вот, и я о том же! Все строго в рамках приказа  — веду разведку, смотрю и слушаю, кто чем живет и дышит.
        Объехав Посад по Ярославке и свернув с нее на узкую и плохо заасфальтированную объездную, выруливаю к перекрестку и старому, давно закрытому посту ДПС, что стоит буквально в сотне метров от центрального КПП «Вакцины». Связь с местной охраной Зиятуллин установил, еще когда отгонял от поселка погромщиков, так что вышли на нее и согласовали свое прибытие мы еще на подъезде. Остановившись у заколоченной и заваренной листами железа будки, вызываю охрану еще раз и предупреждаю, что УАЗ со стороны перекрестка  — это мы. Получив подтверждение, мол, фары ваши видим, стрелять не будем, трогаюсь и неспешным зигзагом, объезжая выложенные перед КПП в художественном беспорядке бетонные блоки (не было их тут раньше, автобусная остановка  — была, а вот блоков этих  — не было: явно уже после начала всех этих событий, а то и после неудавшегося погрома выложили), выруливаю к сдвигающимся в сторону воротам. Будка проходной теперь смотрится настоящей маленькой крепостью: стены обложены снаружи все теми же бетонными блоками, в окнах  — утрамбованные пластиковые мешки с землей, оставлены только узкие бойницы
для стрельбы, все сооружение густо оплетено колючей проволокой. Прямо блокпост в Чечне, а не проходная режимного объекта в Подмосковье. Зомби перед воротами, кстати, нет ни одного. Что, в общем, неудивительно  — до Посада километра два, и вдоль дороги только лесополосы и пустыри. Нет мертвецам никакого интереса сюда тащиться.
        В свет фар выходит из утреннего полумрака человек в трехцветке с автоматом на груди, и я, повинуясь его жесту, гашу фары и выхожу из машины.
        — Приветствую,  — тон у встречающего нас капитана вроде вполне приветливый, но автомат из рук он не выпускает и ближе подойти не спешит,  — как там дела у спасителя нашего, Димки Сафиуллина?
        — Дела у него отлично, жив-здоров, чего и вам, думаю, желает… Только его Сергей зовут… Зиятуллин,  — максимально доброжелательно улыбаюсь я в ответ.
        Проверочка, конечно, примитивная, на уровне чуть ли не детского сада, но вполне действенная. Капитан, явно успокоившись, только руками разводит, мол, вы парни взрослые, сами понимать должны. А мы чего? Мы все понимаем и не в претензии.
        Ворота начинают неторопливо отползать в сторону. Я снова сажусь за руль и загоняю УАЗ на маленькую асфальтированную площадку сразу за будкой проходной.
        — Какими судьбами к нам?  — интересуется все тот же капитан, когда мы вчетвером выбираемся наружу.
        — Человека одного ищем, из числа вашего научного персонала. Скуратовича Игоря Ивановича,  — честно отвечаю я.
        — Зачем он вам?
        Что ж, вполне логичный вопрос. Приехали какие-то омоновцы, хотят забрать ученого. Я б на месте этого капитана тоже причиной заинтересовался.
        — Да как сказать… Я и сам не знаю. У меня приказ простой: приехать к вам, найти этого человека и организовать ему сеанс связи с руководством учебного центра «Пламя». Все. Что и как будет дальше  — пока и сам не знаю. Это, видимо, как раз от вашего Скуратовича и зависит.
        Капитан понятливо кивнул.
        — Хорошо. Ребята твои пусть тут, возле машины подождут. Мои парни из дежурной смены их пока чаем угостят. А мы с тобой давай до жилого корпуса прогуляемся. Связь-то как устанавливать будешь?
        — Посредством технических средствов,  — хохотнул я и продемонстрировал извлеченный из мародерки спутниковый телефон.
        — Ого,  — брови капитана удивленно поднялись,  — кучеряво живете! Ну, пойдем.
        На поиск ученого много времени не ушло. Скуратович оказался ранней пташкой. Когда капитан тихо постучал костяшкой указательного пальца по металлической пластине вокруг личинки дверного замка его комнаты, Игорь Иванович уже не только не спал, а даже собирался чаевничать на крохотной кухоньке. Еще один плюс закрытой и охраняемой территории, принадлежащей военным,  — автономность. Пусть и не полная, но как минимум свет, отопление и водоснабжение  — свои, да и продовольствия некоторый резерв по-любому иметься должен, все же не девяностые годы на дворе, когда армию едва на мелкие куски не растащили и этими самыми кусками  — разворовали. Конечно, до былой мощи Союза  — далеко, но от нищеты пятнадцатилетней давности оправляться начали понемногу. В общем, и тусклая лампочка под потолком на кухне горела, и черный пластиковый электрочайник синей подсветкой уютно ей вторил. Будто и не случилось ничего, будто прежняя жизнь продолжается. Разве что дикторы с телеэкрана не несли обычную утреннюю чепуху.
        — А, Арсений, приветствую,  — явно узнал моего провожатого хозяин и поздоровался за руку сначала с ним, потом со мной.  — Чем обязан?
        — Да вот, Игорь Иванович, к вам люди приехали. Говорят  — по делу. Пообщаться хотят.
        — Даже так?  — Ученый с интересом оглядывает меня.  — И какие же вопросы возникли у спецназа к скромному вирусологу?
        Как могу, объясняю ученому, кто я вообще такой и зачем к нему приехал. Выходит, и сам это понимаю, несколько коряво: приперся ни свет ни заря какой-то… кхм… деятель с бугра, собирается с кем-то созвониться, и только этот самый «кто-то» даст, наконец, относительно вразумительные объяснения. Ну, я надеюсь, что даст.
        Скуратович выслушивает эту ахинею вполне доброжелательно и только руками разводит, когда я заканчиваю свой короткий монолог, мол, давайте, соединяйте, коль уж приехали. Снова достаю из мародерки спутниковый и с сомнением гляжу на висящие на стене кухни часы в виде расписанной под гжель стеклянной тарелки. Пятнадцать минут восьмого… Не рано? Все-таки генералу звонить собираюсь. Мало ли… Впрочем, судя по тому немногому, что я от Бати о генерал-майоре Лаптеве узнал, человек он умный и деятельный. Не Павлов какой-нибудь, прости господи, который (если историкам верить), начало войны банально проспал: к нему люди на доклады ломятся и телефоны обрывают, потому что немецкие пушки уже пограничные заставы с землей мешают, а адъютант всех разворачивает, мол, у товарища командующего округом по распорядку дня  — сон, давайте-ка попозже. Так вот, Лаптев, как я понял  — не из таких. Ну, раз так, будем звонить. Только для начала на подоконник присяду. «Иридиум» спутниковый  — не моя старенькая мобильная «Нокия», в глубине квартиры сигнал может и не поймать. А на улицу тащиться что-то не хочется.
        Похоже, в предположениях своих я не ошибся. Трубку взяли уже после второго гудка, а голос ответившего был вполне бодрым:
        — Слушаю, Лаптев.
        — Здравия желаю, товарищ генерал-майор. Прапорщик Грошев, ОМОН Сергиев-Посад, по поводу объекта «Парацельс»…
        Услышав, какой оперативный псевдоним ему присвоили, Скуратович только фыркнул, но сравнение ему польстило, по лицу вижу.
        — Вы обнаружили объект?  — Слушая голос в трубке, поневоле хочется встать по стойке «смирно», сразу чувствуется  — привык и умеет командовать человек.
        — Так точно, товарищ генерал-майор, «Парацельс» сейчас рядом со мной.
        — Хорошо. Грошев, этот человек чрезвычайно важен. Оставайтесь рядом с ним и ждите, в течение ближайших пяти  — семи минут вам перезвонят. Передадите телефон «Парацельсу». И учтите, в случае необходимости «Парацельса» нужно защищать любой ценой; повторяю  — любой.  — Последнее слово Лаптев произнес с нажимом, давая понять, что в данном случае это не просто расхожее выражение, а прямой приказ: сам сдохни, всех людей своих положи, но объект спаси. Вот тебе и скромный вирусолог в слегка заношенном спортивном костюме и тапочках на босу ногу…
        В трубке зачастили гудки отбоя.
        — Ну что?  — Капитану явно очень интересно.
        — А фиг его знает,  — на полном серьезе пожимаю плечами я.  — Сказали ждать, через несколько минут перезвонят. Тогда отдам трубку профессору… Вы ведь профессор?
        Скуратович иронично улыбается и отвешивает мне легкий полупоклон:
        — И доктор наук в придачу…
        — Серьезно,  — уважительно киваю я в ответ,  — а я даже в аспирантуру не пошел, хотя очень звали, чуть не за шкирку тянули.
        Выражение лица ученого выглядит забавно. Не ожидал профессор, ох, не ожидал! Ну да, когда стоит перед тобой такое рыло, поперек себя шире, да еще и оружием с ног до головы увешанное и в броню упакованное, то первая мысль на тему его образования и уровня умственного развития: «Три класса церковно-приходской и младшие командирские курсы». А тут  — аспирантура! Есть от чего слегка обалдеть. Но перейти к выяснению подробностей моей биографии профессор не успевает  — в моих руках оживает и начинает пиликать «Иридиум». Вот тебе и пять  — семь минут… Нет, точно этот человек кому-то сильно нужен!
        Нажимаю на кнопку приема вызова и подношу трубку к уху.
        — Игорь Иванович?
        Голос точно принадлежит не генералу.
        — Секунду.  — Я жестом предлагаю Скуратовичу располагаться на все том же подоконнике и передаю ему трубку.
        — Алло, слушаю вас…
        Некоторое время ученый внимательно прислушивается и морщит лоб, что-то вспоминая.
        — А, Роман!  — Морщинки на переносице разглаживаются.  — Конечно же помню: конференция на биофаке МГУ в прошлом году, мы с вами еще обсуждали проблему…
        Все! Дальше и для меня, и для капитана начинается «непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений» минут на двадцать. Ей-богу, не вру: натуральный «цигель-цигель, ай-лю-лю». Причем если в «Бриллиантовой руке» актеры несли полную абракадабру, но смысл сказанного угадывался совершенно без проблем, интуитивно, то тут  — строго наоборот. Вроде по-русски человек говорит, и даже отдельные понятные слова проскальзывают, но хотя бы общий смысл уловить  — нереально.
        — Даже так? Чистый исходник вируса? Это откуда же, позвольте полюбопытствовать?  — Профессор явно взволнован: вон с подоконника вскочил, и даже рука, держащая трубку, слегка подрагивать начала.
        Видно, собеседник рассказывает Скуратовичу что-то весьма захватывающее. Профессор смотрит сквозь нас с капитаном круглыми от удивления глазами и едва не садится мимо своего не слишком комфортного «посадочного места».
        — Не может этого быть! И кто же это умудрился? А, понимаю, закрытая информация…
        После этого ученый переходит на обсуждение каких-то, как я понимаю, имеющихся или, наоборот, отсутствующих в «Пламени» приборов, и я снова начисто перестаю понимать, о чем вообще идет речь.
        — Да, Роман, прекрасно вас понял и согласен. Скажите вашему старшему, пусть немедленно выходит на руководство «Вакцины». Думаю, согласовывать подобные вещи нужно не на нашем с вами уровне… Да, конечно, сам я выезжаю, как только соберу всех оставшихся тут специалистов и отдам распоряжения по поводу сборов и упаковки всего необходимого. До встречи!
        Скуратович жмет на кнопку сброса вызова и, резко встав с подоконника и направившись к входной двери, смотрит на капитана.
        — Арсений, мне необходимо срочно переговорить с полковником Кожевниковым. Это чрезвычайно важно!
        — Хорошо, Игорь Иванович,  — капитан, похоже, как и я, понял только самое главное  — происходит что-то весьма серьезное,  — только, может, хотя бы переоденетесь? На улице опять подморозило, а вы в тапках…


        ЯРОСЛАВСКОЕ ШОССЕ  — ЛЕНИНГРАДСКОЕ ШОССЕ  — УЧЕБНЫЙ ЦЕНТР «ПЛАМЯ», 29 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, ДЕНЬ
        Сборы на «Вакцине» вышли долгие. И это при том, что личных вещей у Скуратовича набралось ровно на средних размеров спортивную сумку. Впрочем, а что ему в «Пламя» тащить? Смену белья, костюм спортивный с тапками, мыльно-рыльные… Ну, ноутбук еще… Как он сам сказал, на мой удивленный взгляд отвечая: «Меня заверили, что всем необходимым на месте обеспечат, нечего лишними вещами обрастать». Силен мужик; без шуток  — силен. Уважаю! Так что, если бы процесс сборов в дорогу заключался только в упаковке личных вещей ученого, мы уже минут через двадцать в сторону «Пламени» на всех парусах летели. Но дело было совсем не в этом. Сначала мы с капитаном проводили все же решившего переодеться по сезону вирусолога к начальнику «Вакцины». И там застряли часа на полтора. Полковник Кожевников, одолжив у меня казенный «Иридиум», долго что-то согласовывал с руководством «Пламени» и Скуратовичем, разрываясь между трубкой спутникового телефона и ученым, как та хрестоматийная обезьяна из анекдота. В конце концов все участвующие в переговорах стороны «нашли консенсус», и Игорь Иванович двинулся ставить задачи и раздавать
ценные указания подчиненным и коллегам. Там мы еще почти на два часа зависли. Видели б вы тот безумный «консилиум», когда они список всего потребного к отправке в «Пламя» оборудования составляли! Песня, с припевом… Вроде бы ученые, образованные люди. А гвалт подняли  — куда там павианам в обезьяннике. Никакой дисциплины! Ей-богу, пару раз даже подумал о том, что еще чуть-чуть, и пора будет мне вмешаться и навести порядок (ну или хоть какое-то его подобие) при помощи магических подзатыльников и громкого мата. Обошлось… Но, как было написано на одном известном колечке некоего не менее известного древнего самодержца: «Все проходит, и это тоже пройдет»!
        По итогам дебатов, как я понял, для перевозки всего записанного в перечень, что занял несколько стандартных листов офисной бумаги для принтера, исписанных мелким и корявым почерком, понадобится несколько грузовиков. Десяток, не меньше. Да еще и грузчики не помешают. Кстати, это да! Своими, что ли, силами работники умственного труда будут свои многочисленные «цитомеры» грузить? Это вряд ли… Ума-то им бог дал  — остальным на зависть, а вот с физическими данными у всех  — так себе. Или тощие как щепки, или, наоборот, излишне упитанные. Таскать-грузить не обученные, да и не готовые. Стоит ли рисковать? Ведь и спины посрывают, к чертям собачьим, и ценное оборудование порасколотят. А главное, уйдет у них на это не меньше недели. Нет, без грузчиков  — никак! И плюс какой-нибудь автобус, для вывоза научного персонала и их семей.
        На вопрос Скуратовича, сможет ли Отряд в нашем лице предоставить все необходимое для транспортировки, я только руками виновато развел. Откуда? У нас сейчас вовсю вывоз «Таблетки» идет, да плюс к тому  — стену вокруг центральной части Пересвета уже начали ставить. Пока  — силами ниихиммашевского СМУ, из имеющихся у них бетонных блоков и плит. Завтра первые группы пойдут за защитными экранами на Ярославку, в район Королева и Мытищ. Словом, и рады бы  — да никак. Снова пришлось выходить на «Пламя». В конце концов, это все-таки в их интересах. Коротко обрисовываю сложившуюся ситуацию. Генерал Лаптев, выслушав меня внимательно, не перебивая, замолкает на несколько секунд, обдумывая.
        — Хорошо, Грошев. Передай «Парацельсу»  — будут и грузовики, и грузчики, и автобус для его «белых халатов». И разместим мы их на месте со всеми возможными по нашим временам удобствами, и под лабораторию помещение выделим… Лишь бы толк был от этих «профессоров Нимнулов»!
        От неожиданности я не смог сдержаться и изумленно хрюкнул в трубку, в последний момент попытавшись замаскировать не совсем подходящий в разговоре с генералом звук под покашливание. Неудачно: Лаптев явно все расслышал и понял правильно, а потому после секундного молчания продолжил вполне нормальным, человеческим и даже слегка извиняющимся тоном:
        — У генералов тоже есть дети, Грошев, и эти дети тоже когда-то были маленькими и смотрели мультфильмы…  — Хмыкнув и снова секунду помолчав, он продолжил уже командным голосом:  — Так, последнее, про «Нимнулов»  — не передавай, а то еще обидятся. У них же душевная организация тонкая… Понял меня?
        — Так точно, тащ генерал-майор!
        — Вот и молодец, раз «так точно». Сам же в кратчайший срок доставь «Парацельса» сюда. Без этих его «цитомеров» мы какое-то время обойдемся. Понадобится  — другие отыщем, благо Москва под боком и разных биологических институтов и прочих профильных «контор» в ней хватает… А вот без «Парацельса»  — никак. Выполняй, Грошев!
        В трубке коротко запикал сигнал отбоя. Довожу итоги разговора до собравшегося вокруг меня кружком «консилиума». Новость о том, что для них период неразберихи и ожидания непонятно чего, похоже, закончился, ученых явно взбодрила. Понятное дело! Смотрю я вокруг и вижу, что народ тут подобрался, может, и не глупый и, допускаю, в своих вопросах очень даже толковый, а то и талантливый. Да вот беда  — все их таланты и знания лежат исключительно в научной плоскости. А вот в обычной жизни, как это часто со всевозможными «вчеными» и бывает, они беспомощны, словно слепые новорожденные кутята. Сейчас же вокруг даже не обычная жизнь, а форменный Амбец с большой буквы «А». Сначала мертвецы по земле пошли, обуреваемые одним-единственным желанием  — человечиной перекусить, потом весь мир как-то уж слишком быстро, почти не пытаясь сопротивляться, в тартарары рухнул, затем какие-то мутные типы пытаются устроить чуть ли не холерный бунт с локальным геноцидом «в одном флаконе», в лучших традициях батьки Махно, в отношении ни в чем не виноватых ученых… А впереди, вместо хоть каких-то перспектив и надежды  — туман
войны и мрак неизвестности. И полнейшая безнадега. А тут приезжаю я, весь такой из себя фраер в белом, и объявляю, что «товарищи ученые, доценты с кандидатами» с этой секунды вовсе не балласт, никого не интересующий, и не потенциальный корм для оживших покойников, а очень даже нужные и ценные специалисты, которых готовы вывезти в по-настоящему безопасное, хорошо охраняемое место и обеспечить работой, питанием и жильем… В общем, как мне кажется, ящик халявного мороженого в детсадовской песочнице не смог бы вызвать такого безоблачного счастья.
        Обрадовав «вченых», я приступил наконец к выполнению основной задачи: чуть ли не бегом погнал Скуратовича сначала на квартиру, за его весьма скромными пожитками, а потом  — к КПП в машину. Вопреки моим опасениям, «бригада-ух» ничего не натворила, не упилась дармовым чаем и не отправилась самостоятельно искать приключений. Парни чинно сидят возле стола в караулке и о чем-то беседуют с офицерами из бодрянки. Уж не знаю, что они местным в мое отсутствие наплели, но вполне взрослые дядьки с капитанскими да майорскими погонами чуть ли не в рот им смотрят. С другой стороны, рассказать моим есть что, за эти полторы недели такого нагляделись  — ни в одном американском фильме ужасов не покажут. Ну и старое присловье всех рыбаков, охотников и военных: «Слегка не приврать  — хорошую историю испортить»  — оба Андрея тоже знают очень хорошо. В общем  — не скучали они тут. Уже хорошо!
        — Всё, отцы родные, прощаемся с гостеприимными хозяевами, благодарим их за хлеб-соль и  — по машинам. Труба зовет, и все такое…
        Парни понятливо подрываются, мы вполне по-приятельски прощаемся с караульными «Вакцины» и, обменявшись взаимными пожеланиями удачи, рассаживаемся в УАЗе. Андреям на заднем сиденье теперь не так вольготно: чтоб посадить посередине Скуратовича, им пришлось немного потесниться. Но Солоха в общем-то не толстый, просто как тот Карлсон  — «в меру упитанный», Буров  — так и вообще, можно сказать, худой. Скуратовича тоже крупным не назвать. Так и разместились, по принципу: «В тесноте, да не в обиде». УАЗ негромко кашлянул стартером и бодро помчал нас в сторону Ярославского шоссе.
        И снова: смотреть по сторонам, где над всем царят яркое и теплое, совсем не мартовское солнце и голубое безоблачное небо, мне откровенно тошно. Потому как в первую очередь бросается в глаза не вся эта весенняя природная красота, а пришедшая  — скорее всего, по вине самих же людей  — Катастрофа. Бредут по обочинам трассы или просто стоят омерзительными, окровавленными и разлагающимися статуями ожившие мертвецы. Уже перестали дымиться, выгорев дотла, дома, по самым разным причинам вспыхнувшие в первые дни эпидемии, а измятое рваное железо разбившихся тогда же автомобилей уже затянуло ярко-рыжими пятнами свежей ржавчины. Апокалипсис. Конец света. И ни единой живой души вокруг, словно я, Скуратович и мои сослуживцы  — последние нормальные люди в этом умершем и восставшем для страшной и отвратительной не-жизни мире. Если честно, от таких мыслей у меня аж мурашки по загривку забегали. Вроде бы знаю, что это не так, что есть наш Отряд и весь Пересвет в целом, есть соседний Краснозаводск, базы Софринской бригады в Ашукино и ОДОНа в Реутове, есть те же самые «Вакцина» и «Пламя», в которое мы прямо сейчас
направляемся, в конце концов. Но мурашкам на это мое знание, похоже, плевать, им доводы разума безразличны. Зато что-то древнее, чуть ли не первобытное, из незнамо каких глубин подсознания выползшее, заставляет дыбом топорщиться волосы на затылке. Очень неприятное ощущение, да еще и на неприглядные пейзажи вокруг помноженное, даже такого толстокожего и непробиваемого гоблина, как я, способно вогнать в глубочайшую депрессию. Поглядываю время от времени в зеркало заднего вида, да на сидящего справа Тимура глаза скашиваю: похоже, парни себя чувствуют ничуть не лучше. Плохо дело! С таким настроем мы, случись что, много не навоюем. А чем их можно занять или отвлечь от тягостных дум, я и не знаю  — ни одной даже самой завалящей идеи нет, как назло. Только и остается, что жать на газ, чтоб как можно быстрее добраться до Солнечногорска, благо ни одной машины, кроме нашей, на шоссе нет: в Москву сейчас ехать желающих, как я понимаю, не так уж много, а из… В общем, кто мог, из нее уже давно вырвался. Остальные либо уже мертвы, либо скоро умрут. Шансы выбраться из замертвяченной столицы сейчас практически равны
нулю. Через миллионные толпы зомби на улицах не проскочить. Не поможет, думаю, уже ни машина, ни оружие. Разве что на танке или бронетранспортере… Да только у многих ли они есть? И я о том же…
        — Слушай, Борь, а чего мы не по бетонке через Дмитров и Клин рванули, а через Ярославку и МКАД?  — Тимуру тоже явно не по себе от окружающих «красот», и он, похоже, решил разговором отвлечься, да и меня заодно отвлечь.  — Ведь могли бы приличный угол срезать…
        — Могли,  — согласно киваю я,  — а могли и завязнуть наглухо. Потому что бетонка  — это всего две полосы: одна туда, вторая обратно. Да плюс через два не самых маленьких города протискиваться, в которых тоже максимум по две полосы в каждую сторону. Да плюс мост в Дмитрове… А Ярославка  — четыре полосы минимум, пусть и с отбойником посередине. И в населенных пунктах почти нет сильно узких мест. Про Кольцевую и говорить нечего. На соблюдение правил, полагаю, всем сейчас наплевать, так что чисто по математике шансы проскочить намного выше.
        Гумаров несколько секунд молчит, видимо, прикидывает и припоминает маршрут, а потом одобрительно качает головой.
        — Угу, не поспоришь, все верно. Ты это, Борь, если баранку крутить устанешь  — только маякни, сразу подменю. Я водитель хороший.
        — Это ты-то хороший?  — неожиданно фыркает с заднего сиденья Солоха.  — Тима, хорош тут бабушку лохматить! Сказки рассказывать будешь в милиции… Водитель он… А у кого в позатом году «геленд» поршень на ходу выплюнул?
        — Ну, во-первых,  — невозмутимо начинает загибать пальцы на правой руке наш татарин,  — это когда было? Я с тех пор много работал над собой и повышал, понимаешь, профессиональный уровень. Во-вторых, вспомни, сколько тому «геленду» годков было? Он же ж ровесник кобылы Семена Буденного, ему уже по возрасту и сроку службы положено было поршнями плеваться…
        — А в-третьих?  — продолжает ехидничать Андрей.
        — Что «в-третьих»?  — явно не понял Гумаров.
        — Ну, обычно, когда люди вот так же пальцы гнут: «во-перв?х, во-вт?рых»… Короче, подразумевается еще и третий пункт. Или у тебя на него фантазии не хватило?
        — В-третьих, шел бы ты в задницу, юморист фигов,  — беззлобно и даже с этакой ленцой огрызается Тимур.  — Я, может, и не Ральф Шумахер, но по крайней мере водить умею. В отличие от некоторых, что только велосипед в детстве и освоили. И то  — трехколесный…
        Фу… ну слава богу, отвлеклись мои хлопцы от мрачных дум, даже слега повеселели и зубоскалить начали. Уже хорошо! А то сидели кислые, словно на поминках. Впрочем, почему «словно»? У нас сейчас каждый день  — поминки с утра до вечера. По безвременно покинувшей нас прежней жизни и старому миру, который и сам медным тазом накрылся, и процентов восемьдесят, если не больше, народу за собой утянул. Вот их всех и поминаем, оптом, можно сказать.
        Заправка возле торгового центра «XL», на которой в наш прошлый проезд вэвэры бойко раздавали оружие, оказалась покинутой. Лишь груда темно-зеленых оружейных ящиков в кювете, осиротевшее пулеметное гнездо на крыше да расстрелянный «Кайен» напоминали о том, что совсем недавно тут прямо-таки кипела жизнь. А сейчас даже плаката о порядке и нормах залива топлива на колонне с ценами нет: то ли ветром сорвало, то ли вэвэшники, уходя, сами сняли, чтоб народ не дезинформировать. Всё, мол: раздавали горючку, но теперь уже не раздают. Фиговый знак, кстати. Значит, и эти ребята, до последнего помогавшие вырывающимся из Москвы штатским, поняли, что делать здесь больше нечего и помощь их тут больше никому не потребуется. И ушли туда, где они нужнее. Точно  — хана столице.
        По совершенно непривычному, абсолютно пустому МКАДу (я его таким ни разу в жизни не видел) до пересечения с Ленинградкой домчались буквально за несколько минут, встретив по пути только пролетевший по встречной бронетранспортер, сопровождающий куда-то три тентованных армейских ЗиЛа.
        На Ленинградском шоссе  — снова запустение. Только у химкинской развязки бестолково околачиваются возле нескольких сильно покореженных легковушек, явно чем-то тяжелым, скорее всего  — броней сдвинутых на обочину, несколько мертвяков, умеренно перемазанных кровью (не разобрать  — своей или чужой). Нет, скорее все-таки чужой. Тут, похоже, серьезная авария приключилась, армейцы позже дорогу расчистили, чтоб ничего проезду не мешало, и если б те мертвецы из сдвинутых в кювет легковушек были, то их наверняка с ходу и упокоили. Так что, думаю, они откуда-то из окрестных дворов подхарчиться приковыляли. Собрался было притормозить и угомонить, но передумал: острой необходимости нет, а просто так патроны жечь и время терять  — не стоит оно того! Дальше  — еще хуже. Сначала возле мебельного торгового центра «Гранд», а потом, буквально через пять-шесть километров, возле «Меги», той самой, где под одной крышей все эти «Икеи», «ОБИ», «Стокманны» и прочие «Ашаны»,  — буквально забитые мертвецами автостоянки. Блин, а я думал, что на Калужской или перед Пироговкой их много было… Нет, по-настоящему много их  —
здесь: сотни и сотни бесцельно и неспешно ковыляющих туда-сюда или просто стоящих столбом разлагающихся оживших покойников. Тьфу, мля! Глаза б мои всей этой гнуси не видели!
        В Солнечногорске картина тоже безрадостная: все те же зомби на улицах, все то же полное отсутствие следов живых людей. Хотя нет, ошибаюсь, вон они  — следы! Причем в самом прямом смысле. Явно совсем недавно кто-то проехал по едва очистившемуся от снега газону, оставив на слегка оттаявшей земле глубокие колеи. М-да, точно на чем-то мощном и внедорожном катались. Отпечатки в грязи глубокие, и протектор, что эти отпечатки оставил, внушает уважение. Хватает и иных свидетельств «разумной деятельности». В принципе, обглоданных и буквально на части растащенных трупов на улицах сейчас предостаточно, но не везде они лежат так густо. А тут  — будто кто-то встал неподалеку и методично, словно в тире, начал отстрел… О! Что я говорил! Вот и россыпь ярких, еще не успевших потускнеть, блестящих медью гильз. Интересно, кто это тут воевал? В Подмосковье что военные, что милиция давным-давно на калибр «пять-сорок пять» переведены. А тут явно от «семерки» гильзы, автоматные. У «пятерки» они зеленые, крашеные, эти же вон как ярко медяшкой на солнышке блестят. Непонятно… Хотя, может, спецура грушная резвилась?
Или из ОМСН парни? Кроме них автоматов калибра «семь-шестьдесят два» в Московской области ни у кого нету. Или охотники какие-нибудь с СКС, там патрон тот же. Или кому-то с мобилизационных складов АКМы и АКМСы все же раздали? Желандинов на Ярославке, правда, говорил, что это не планируется, ну так он вовсе не самый высокий начальник и не истина в последней инстанции. В Королёве не планировали, а вот в Солнечногорске передумали. В общем  — тайна, покрытая мраком. Ладно, не так уж оно важно, в конце концов. Валит кто-то мертвяков  — и хорошо, выжившим хоть немного легче.
        Сразу за Солнечногорском мне на глаза попадается интересная бензозаправка, здорово похожая на ту, что мы на Ярославке видели, только пока еще не совсем покинутая. Очереди из желающих заправить машину или получить оружие тут не наблюдалось, как не видно и грузовика с оружием, но возвышающаяся рядом с кассовой будкой груда ящиков характерного вида и колера говорит сама за себя. Армейцы (судя по шевронам, тут верховодили именно они, а не внутряки), опять же, свой форпост еще не покинули  — посреди асфальтированной площадки грозно возвышается камуфлированная туша БМП второй модели, на которой вольготно расположились несколько слегка небритых, зато весьма хорошо вооруженных и экипированных мужиков в стандартной армейской «флоре». А еще на одном из окружающих заправку фонарных столбов уныло болтается, покачиваясь на ветру, труп с самодельной табличкой на груди. Ага: «Грабитель. Убийца. Насильник»… Видать, не у одного меня чувство социальной справедливости резко обострилось. Поставил себя вне человеческих законов  — вот и получи полной мерой. Причем этому, судя по заскорузлому бурому пятну на штанах,
еще и «орудие преступления» отстрелили… Хотя не исключено, что и отрезали. Туда и дорога! Собаке  — собачья смерть. Эх, притормозить бы, поболтать с мужиками, новостями обменяться. Но  — нельзя. У нас имеется четкий и недвусмысленный приказ: любой ценой обеспечить безопасность и доставить в кратчайший срок. В таком разрезе незапланированная остановка в незнакомом месте  — серьезная угроза безопасности. Ничего, на обратном пути притормозим, если армейцы раньше не снимутся. Один из сидящих на броне приветливо помахал нам рукой, я коротко вякнул крякалкой СГУ в ответ и покатил себе дальше. До поворота на «Пламя» остались считаные минуты.
        — Ого, вот это ни… чего себе!  — выдохнули в один голос Гумаров и Солоха.
        М-да, остается только, как той собачке из анекдота про говорящую корову, удивленно лапками развести: «А я чего? А я сама офигела!» Серьезно тут народ за строительство оборонительных сооружений взялся, с огоньком. Генерал Карбышев, думаю, вполне одобрил бы. И без того вполне себе добротный, высокий бетонный забор по периметру учебного центра оплели в несколько слоев колючей проволокой. Изнутри через каждые полторы-две сотни метров поставили несколько… ну, я даже и не знаю, как сказать… Нет, по сути своей это, конечно, караульные вышки… хорошие такие, со стенами из бетонных блоков и крышами из бетонных же плит, с узкими, но вполне толково расположенными, обеспечивающими широкий сектор обстрела бойницами и, похоже, втягивающимися наверх лесенками. Но вот по исполнению… Наверное, именно такую вышку мог бы построить Зураб Церетели с его страстью к гигантизму. В общем, думаю, не сильно ошибусь, если предположу, что в одной такой вышке запросто сможет вполне свободно разместиться пехотное отделение в полном составе. Прямо-таки небольшой форт «на курьих ножках». Перед стенами, рыча, будто свора голодных
динозавров, немилосердно коптя непрогоревшей соляркой из выхлопных труб и ею же, родимой, воняя, роют землю несколько траншейных машин и экскаваторов. Ох, елки-палки! Где ж вся эта красота была, когда мы в Чечне себе огневые позиции на базах готовили? При тамошнем-то грунте, когда на один скребок лопатой нужно раз пять-шесть кайлом махнуть, такие машины могли бы стать настоящим подарком. Ан нет, на Кавказе я таких красавиц за все время не видал ни разу. Там мы, словно при царе Хаммурапи, все вручную долбили и рыли. А тут… Смотришь, как тут работа спорится, и аж по-хорошему завидно становится. Думаю, такими темпами они вокруг всего центра натуральный крепостной ров выкопают.
        — Да уж,  — словно читает мои мысли Тимур,  — натуральный рыцарский замок. Только крокодилов во рве не хватает.
        — Во рву,  — машинально поправляю его я.
        — Чего?
        — Говорю, правильно говорить  — «крокодилов во рву».
        — Блин, Борь, да им, крокодилам, без разницы, они гимназиев не кончали.
        Всю дорогу молчавший Буров неожиданно хмыкнул и ткнул пальцем в сторону въездных ворот.
        — Фиг с ними, с крокодилами! Вы вон туда лучше гляньте.
        Хм… нет, ну а что? Очень даже мило, практически по фэншую… По обе стороны от сдвижных ворот из-за забора торчат башни танков. Вполне себе обычные «семь-два» в пятнах камуфляжа. Способ установки, правда, на первый взгляд несколько странный, но это только на первый. Сейчас танк в капонир закапывать смысла не имеет. Равные по силам соперники для этих стальных мастодонтов  — разве что в таких же, как «Пламя», на базе крупных воинских соединений созданных анклавах найдутся. Вроде той же Таманской или Кантемировской дивизий. Полагаю, руководители таких и без местечковых Прохоровок общий язык найдут. Зато против бандитов танк  — натуральная вундервафля, которой и противопоставить-то нечего. Не то что пробить  — дострелить до него не сможешь, а он тебя уже с глиной мешать начнет «чемоданами» калибра сто двадцать пять миллиметров. При таких раскладах танк не прятать нужно, а, наоборот, демонстрировать. Вот местные их на «постаменты» и загнали, заодно здорово улучшив танкистам обзор и увеличив сектор обстрела. Молодцы, все по уму!
        По извилистой и узкой дорожке между бетонных блоков я подгоняю машину поближе к воротам. Те начинают медленно откатываться в сторону. Странно, как-то необычно доверчиво они тут себя ведут. Или наличие двух «семьдесятдвоек» инстинкт самосохранения заглушило?
        Ага, щаз! Заглушило… Прямо за воротами тут, оказывается, что-то вроде тамбура, только размера соответствующего, в таком не то что нашему УАЗу  — парочке «Уралов» или КамАЗов тесно не будет. И окружен этот тамбур высокой бетонной стеной. Понятно: площадка досмотра автотранспорта. Все в полном соответствии с типовой план-схемой оборудования блокпоста в зоне боевых действий. Разве что мало какой «блок» в той же Чечне сразу два танка прикрывали.
        Заглушив двигатель и оставив автомат в салоне, выбираюсь из УАЗа и, состроив на физиономии самое миролюбивое выражение и даже слегка выставив вперед пустые ладони, неторопливым шагом отхожу на пару шагов в сторону и останавливаюсь. Жду указаний. От кого? Да хотя бы от тех двух прапоров, что сейчас меня разглядывают. Не сказать чтоб сильно здоровые: шкафоподобные плечи отсутствуют, да и квадратных суперменских челюстей не наблюдаю, но… Очень уж спокойные хлопцы; на вид, я бы даже сказал, несколько преувеличенно неагрессивные. Вот только автоматы уж больно толково держат, да и стоят грамотно, вдвоем контролируя и меня, и наш УАЗ, и при этом ни друг другу линию огня не перекрывают, ни в сектор обстрела из бойниц нашего боевого «пепелаца» не попадают. Профи. Скорее всего  — из «подсолнухов», стоящей тут же неподалеку бригады «летучих мышей». Спецназ Главного разведуправления. Серьезные парни. Очень напоминают мне моего армейского инструктора  — прапорщика Комарова. Тот тоже внешне на Джонни Рэмбо совершенно похож не был, но, думается, случись необходимость  — сожрал бы он того Джонни на ужин сырым,
без соли и перца.
        Из караульного помещения мне навстречу выходит молодой старший лейтенант с небрежно закинутым на плечо автоматом. Расслабленно ведет себя паренек, расслабленно. Хотя, если б меня два «семьдесят вторых» и вот такая парочка волкодавов из спецназа ГРУ прикрывали, я, наверное, тоже особо не напрягался бы.
        — Здравия желаю,  — вполне доброжелательно кивает мне старлей и вопросительно смотрит, явно ожидая, что я представлюсь и расскажу, чего, собственно, приперся и что мне нужно. Ну, не буду заставлять ждать парня, он при исполнении и дел у него наверняка хватает. Чего ж резину тянуть?
        — Прапорщик Грошев, подмосковный ОМОН. Доставил объект «Парацельс», прошу доложить генералу Лаптеву.
        Судя по тому, что старлей галопом умчался в караулку, явно докладывать о нашем прибытии, а один из прапоров буквально через минуту уже дал мне отмашку в направлении открывающихся внутренних ворот тамбура, дающих въехать на территорию базы, проезжай, мол,  — нас тут ждали. Пустячок, а приятно!
        За Скуратовичем приехали минут через пять. Рядом с нашим УАЗом притормозила не первой свежести «Нива» модного некогда цвета «баклажан», и из нее прямо-таки выкатился этакий круглый и лохматый юноша неопределенных лет, где-то между двадцатью и неполными сорока, в мятом лабораторном халате, на нагрудном кармане которого красовалось пятно от потекшей шариковой ручки. Глаза  — красные от недосыпания, на кончике носа непонятным образом висят очки в тонкой оправе, на голове  — натуральное воронье гнездо. В общем, понятно, откуда у генерала ассоциация с Нимнулом выплыла. Внешне, конечно, с мультяшным персонажем общего мало, но все равно с первого же взгляда видно  — классический «безумный ученый». Буров выбрался наружу, выпуская профессора, я открыл «собачник» и достал его сумку. Лохматый, гад такой, даже попрощаться толком не дал  — налетел на бедного Игоря Ивановича, как канзасский торнадо, ухватил под локоть и с ходу затараторил что-то на своем ученом тарабарском наречии. Вирусолог, прежде чем исчезнуть в салоне «Нивы», только и успел что обернуться и, словно извиняясь за столь нетактичное поведение
коллеги, слегка пожать плечами и махнуть нам рукой. Я улыбнулся и помахал в ответ. Всё, основная поставленная задача выполнена: объект «Парацельс» по месту назначения доставлен. Теперь нужно доложить руководству об исполнении и можно будет заняться второстепенной. Значит, пора звонить Бате. Вжикнув «молнией», я потянул из мародерки «Иридиум». Хорошая все-таки штука  — спутниковая связь. Вот сейчас, если б не эта «трубка», было бы геморроя: найди мощный передатчик, настрой на нашу частоту, выйди на связь… А тут  — знай жми на кнопки. И, в отличие от связи мобильной, плевать на то, работают ли ретрансляторы и есть ли они вообще. Жаль только, что ненадолго вся эта лафа, ох, ненадолго! Но, думаю, и тогда выкрутимся. Вон отец мой срочную службу еще в начале семидесятых оттарабанил на какой-то малюсенькой «точке» в глухой тайге, от которой до ближайшего человеческого жилья чуть ли не две сотни километров было. На какой-то дико секретной по тем временам передвижной передающей станции. Та, по его словам, свой собственный сигнал могла словить трижды, пока он вокруг земного шара крутился. Трижды! Думаю,
что сейчас и помощнее найдутся. Главное  — найти и сберечь специалистов, что с ними работать умеют.
        — Львов,  — коротко отозвался «Иридиум» голосом Бати.
        — Тащ полковник, это Грошев, докладываю…
        Закончив разговор и убрав спутниковый телефон, я подошел к вышедшему из караулки старшему по КПП.
        — Слушай, товарищ старший лейтенант, не окажешь небольшое содействие?
        — Да не вопрос,  — приосанился тот.  — В чем проблема?
        — Подскажи, будь другом, с кем у вас тут можно по поводу окружающей «оперативной обстакановки» переговорить? А то, понимаешь, «сами мы не местные», здешними раскладами не владеем, а они, судя по…  — я мотнул головой в сторону танков,  — уже имеются. Не хотелось бы по незнанию косяк упороть и в проблемы влететь на ровном месте. Да и просто интересно было бы у вас тут осмотреться. Нам самим нежданно счастье привалило  — аж целый город на десять примерно тысяч душ населения. Теперь вот голову ломаем, что с этим подарком судьбы делать и как все не про… Ну ты понимаешь.
        — Десять тысяч? Ничего себе! У нас тут чуть больше двух  — и мы уже не знаем, как размещаться, своими силами новые дома строить начали,  — сочувственно качает головой тот.
        — Не, нам проще,  — отмахиваюсь я.  — Это у вас тут всего несколько учебных корпусов да пара-тройка казарм… Остальное  — стрельбища, тактические поля да танковые директрисы.
        — Ну, прямо уж так и пара-тройка…  — с деланой обидой тянет старлей.  — Поболе будет. И не только казармы, но и гостиницы имеются.
        — Пусть так,  — с готовностью соглашаюсь я,  — но у нас-то там не армейский учебный центр, пусть и большой, а вполне нормальный город: пяти-, девяти- и даже шестнадцатиэтажные дома имеются, ну и всякое прочее, включая детские сады, больничку, пожарную часть и милицейский околоток.
        — Везет…
        — Это если с одной стороны поглядеть. А с другой  — у вас тут периметр изначально закрытый и куча строительной техники как раз по профилю, для оборонительных сооружений. Оставалось только забор укрепить слегка и фантазию проявить. А у нас  — город. Обычный, без бетонных заборов вокруг…
        — И чего делаете?
        — Укрепляемся помаленьку, окна на нижних этажах замуровываем, между домами стены ставим.
        Тут я скорее желаемое за действительное выдаю, строительство только сегодня начаться должно было… Да и ладно! Сам же говорил: «Слегка не приврать…»
        — Нелегко придется,  — сочувственно качает головой подошедший к нам грушный прапорщик.  — И голодных ртов полно, и работы немерено. А главное  — нужно еще кого-то сагитировать ту работу выполнять. Добровольно кирпич таскать да раствор месить не каждый манагер пойдет. Среди них же чуть не половина  — профессиональные пустомели и бездельники.
        — Это да,  — киваю я,  — может, и не настолько все страшно, но проблема такая имеется. Что делать… будем агитировать.
        — Что касается «обстакановки»,  — продолжает прапор,  — это тебе лучше к нашему старшему, подполковнику Пантелееву. Он у нас тут вроде начальника разведки. Только его нет сейчас  — на выезде, только к вечеру вернется.
        — Начальник разведки  — и сам на выезде?
        — Пантелеев у нас  — тренер играющий,  — ухмыляется в ответ грушник.
        Ну да. Спецназ ГРУ  — это вам не мотопехота, где большинство подполковников-полковников уже такой «штабной грудью» обрастают, что на пятый этаж по лестнице в один прием подняться не могут. А в ГРУ  — вроде как в нашем милицейском ОМСН, где тоже званием-то, может, уже и полковник, а по должности  — старший опер, ну максимум старший опер по особым… В общем  — как рядовой боец, с автоматом сам рысачишь, без скидки на погоны и выслугу лет. Скорее наоборот: как с наиболее подготовленного  — требуют куда больше, чем с молодых-зеленых.
        — Хотя бы примерно во сколько будет, не в курсе?
        Мой собеседник в ответ только руками развел. Все верно, ему-то откуда знать?
        — Какие идеи?  — интересуется Буров.
        — Думаю сначала до АЗС возле Солнечногорска прокатиться. «Пламя» от нас теперь никуда не денется, а вот армейцы могут и укатить. Не смертельно, конечно, но раз уж взялись за сбор информации… Как мой отец говорит: «Делай все хорошо  — фигово само получится». Там с народом поболтаем  — назад вернемся. Впустите нас назад-то?  — вопросительно смотрю я на старлея.
        — Впустим,  — не стал жеманничать он.  — Только для того, чтоб на территорию попасть, зарегистрироваться нужно будет и гостевую времянку получить. Без нее  — до первого внутреннего патруля.
        — С регистрацией возни много?  — вступает в разговор высунувшийся в окно УАЗа практичный Солоха.
        — Нет, за пару-тройку минут можно управиться,  — успокаивает его прапорщик-спецназовец.
        — И чего тогда ждем?  — В голосе нашего хохла вдруг прорезались начальственные нотки.  — Поехали уже. Пока туда, пока назад, а там, глядишь, и начальство здешнее как раз вернется…
        — Ладно, парни, тогда мы не прощаемся,  — киваю я старлею и обоим прапорам, усаживаясь в машину.
        Старший лейтенант желает нам счастливого пути и идет в караульное помещение открывать ворота, а тот прапорщик, что болтал с нами, шутливо козыряет двумя пальцами.


        АЗС НА ЛЕНИНГРАДСКОМ ШОССЕ  — УЧЕБНЫЙ ЦЕНТР «ПЛАМЯ»,
        29 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, ДЕНЬ  — ВЕЧЕР
        Армейцы с автозаправки уехать не успели, но, судя по всему, когда наш УАЗ подъехал  — как раз собирались. Но тут объявились мы. Подкатили к БМП, выбрались, представились, познакомились с «аборигенами». Оказалось  — офицеры и контрактники доблестной Четвертой гвардейской танковой Кантемировской ордена Ленина Краснознаменной дивизии. К желанию обменяться информацией кантемировцы отнеслись с полным пониманием. Военные  — они на самом деле вовсе не такие тупезни, какими их зачастую (и совершенно необоснованно) считают гражданские. Они даже если не знают старую фразу: «Кто владеет информацией  — тот владеет миром»,  — и не в курсе, кто именно ее произнес, то интуитивно с такой постановкой вопроса согласны. И то верно: на кой вот этому, заросшему длинной, но редкой рыжеватой щетиной старшине-контрактнику знать того же самого миллиардера Ротшильда? Он ему что, близкий родственник? Специально для него в Боевом уставе, который, кстати, далеко не самые глупые люди в свое время сочиняли, то же самое прописано, пусть и слегка другими словами. Ага, то самое: «Разведка ведется непрерывно…» Что, скажете, есть
большая разница? Вот и я говорю  — те же яйца, только в профиль. По словам командовавшего тут майора  — они на этой заправке со второго дня стояли. Сначала просто порядок поддерживали, бензином всех заливали и изредка подбредающих из Солнечногорска мертвяков отстреливали. Потом еще и оружие раздавали. Сперва службу несли, так сказать, смешанным составом, позже, когда б?льшая часть срочников, подобно нашим таманцам, рванула по домам, остались одни офицеры и контрактники. А вчера в обед, когда стало окончательно ясно, что из Москвы выбираются уже не тысячи и даже не сотни, а считаные единицы, они получили приказ ждать еще сутки, потом сворачиваться и возвращаться в ППД дивизии под Наро-Фоминск.
        — Что, вообще прорвавшихся не было?  — хмуро интересуется у рыжего «контраса» Солоха.
        — Сегодня с самого утра  — четыре машины всего,  — отмахивается тот в ответ.
        М-да, по сравнению с теми многокилометровыми хвостами едва ползущих пробок, что мы видели всего несколько дней назад на Варшавке и Ярославке,  — даже не капля в море. Вообще ничто.
        — А это, кстати, ваша работа?  — Я указываю глазами на слегка покачиваемое теплым весенним ветерком тело на фонарном столбе.
        — Не совсем,  — слегка морщится майор, теребя мочку уха.  — Совместное, можно сказать, творчество. Вешали мы, а вот взяли эту суку «партизаны»…
        — Кто?  — удивленно переспрашиваю я.
        — Да есть тут команда одна. Кто такие  — непонятно. Сами только отшучиваются: партизаны, мол, народные мстители. Экипированы, конечно, серьезно. И снаряга новая, деловая, и оружие  — как с выставки, все в рельсах, оптика-коллиматоры-целеуказатели  — все дела, и машины  — хана всему, хоть в джип-шоу на них… Но не из наших, да и не из ваших, пожалуй. И к Большому Брату, думаю, никакого отношения не имеют.
        — С чего решил?  — История про «народных мстителей» меня заинтересовала.
        — Да девчонок у них в группе много. Как минимум четыре, причем две  — совсем на вид соплюхи, школьницы. Но стреляют  — дай дорогу! Они тут с нашим руководством что-то вроде джентльменского соглашения заключили: мы им автоматы и патронов подогнали, а они несколько дней по Солнечногорску круги наматывали, мертвецов отстреливали да людей, в домах заблокированных, выводили. Через нас несколько десятков ими спасенных прошло, почти все про них рассказывали. А потом они это дерьмо,  — майор сплюнул на грязный асфальт, искоса зыркнув на повешенного,  — притащили. Таких шакалов там целая стайка сбилась, мать их за ногу. Беспределили по полной программе, несколько человек застрелили просто так  — развлекались. Женщин насиловали и убивали. Короче, та еще погань…
        — А про «подвиги»  — то их откуда узнали? Свидетели?
        — Да сам, гаденыш, раскололся. Сначала под дурака косить пытался, но когда наш Абрек,  — майор кивнул на рыжего контрактника,  — свой трофейный «ухорез» достал  — лопнул до самой задницы и запел, как канарейка.
        — Так вы ему что, на самом деле, что ли, яйца отчекрыжили?..  — изумленно тянет Тимур.
        — Не, брезгливый я, об такое дерьмище мараться,  — скривился названный Абреком «контрас».  — Так, попугал немного, пару раз по брюху ширкнул, только кожу и рассек, чтоб кровь пошла… А он тут же и обделался. «Герой», сука… Только против баб да безоружных воевать горазды были, твари.
        С обсуждения повешенного бандита и поймавших его «партизан», которые, как я понял со слов майора, подались в то самое «Пламя», из которого мы только что приехали (интересные все же ребятишки, надо бы попробовать найти их да пообщаться), перешли к вопросам практическим и более приземленным. Я взял у майора част?ты, на которых можно будет установить связь со штабом дивизии в Наре, и клятвенно пообещал передать их своему командованию. Хотя, думается мне, наши отцы-командиры давно уже и без нас состыковались. Впрочем, это нам не так уж важно. Наше дело маленькое  — наладить контакты на своем уровне, а дальше: «Пусть лошадь думает, у нее голова большая». Мы же свое дело сделали честно.
        В общем, проболтали мы с кантемировцами не меньше часа. Потом из железной утробы БМП высунулась чумазая физиономия мехвода, который позвал майора и протянул ему подключенный к ТПУ шлемофон.
        — Простите, парни,  — с ходу взял быка за рога тот, вернув «говорящую шапку» и подойдя к нам,  — но нам пора. Не обессудьте…
        — Да ладно, чего уж там,  — понимающе хмыкнул я,  — сами погоны носим, всё понимаем. Удачи!
        Вполне по-дружески распрощавшись с нами, гвардейцы забрались под броню, и бэха, рыкнув движком и плюнув солярным выхлопом, зашлепала траками по асфальту в сторону Кольцевой, быстро набирая скорость.
        — Все, орлы, гвардия отчалила, пора и нам честь знать. Пока до «Пламени» доберемся, пока все их бумажки оформим, глядишь  — и «играющий тренер» Пантелеев со своего выезда вернется.
        Пантелеева нам все-таки пришлось подождать, пусть и совсем недолго. Руливший на КПП старлей как раз успел вписать наши данные в толстый прошитый журнал с пронумерованными страницами и вручить нам по временному пропуску  — явно в типографии отпечатанному небольшому листочку плохонькой сероватой бумаги. Приглядевшись к мелкому, почти неразличимому тексту в правом нижнем углу, я выяснил, что отпечатаны эти «мандаты» типографией Министерства обороны Союза Советских Социалистических Республик еще в семьдесят девятом году тиражом аж в один миллион экземпляров. Да уж, крепка была Совецка власть! А я ведь говорил, что в армейских закромах, если хорошенько поискать, еще и не такое найти можно. Один мой старый друг, служивший еще при Союзе в Закавказье, в теплой беседе под пивко поведал о штабелях хранящихся на тамошних складах казачьих шашек и кавалерийских седел. И знаете, несмотря на некоторую степень алкогольного опьянения как рассказчика, так и слушателя, я ему почему-то безоговорочно поверил. Во-первых, друг  — из тех людей, что в склонности к пустопорожнему трепу не замечены, а во-вторых…
А во-вторых, наглядное подтверждение я сейчас в руках держу: расходный, копеечный бланк, что почти тридцать лет назад отпечатан был и вполне себе в обращении до сих пор.
        Едва выйдя из караулки, мы услышали пока еще совсем тихое, но уже вполне отчетливое завывание доброй пары десятков двигателей. Звук, знакомый до боли по кавказским командировкам  — идет большая колонна.
        — Вот и Пантелеев возвращается,  — мотнул головой в направлении ворот спецназовский прапор.  — Вы УАЗ свой чуть к забору подвиньте, а как колонна пройдет  — в хвост пристраивайтесь. Они на склады пойдут сейчас, там плац здоровенный, как встанут  — грузовики, думаю, под разгрузку пойдут, а наши все на броне останутся. Вот возле бэтров Пантелеева и ловите. Здоровенный такой мужик, тебя, конечно, пониже, но в плечах как бы не шире. И бритый наголо, как Котовский. В крайнем случае у любого с брони спросите  — покажут.
        Поблагодарив прапорщика за совет, мы рассаживаемся в машине, а когда длинная вереница из полутора десятков зеленых армейских тентованных «Уралов» и КамАЗов, сопровождаемых пятью бронетранспортерами-«восьмидесятками», неспешно закатывает через ворота и уходит куда-то вглубь территории учебного центра  — едем следом.
        Сразу поговорить с подполковником, которого я и без чьих-то подсказок моментально узнал по описанию, нам не удалось. Он, похоже, на головном БТРе ехал, и к тому моменту, как мы вслед за замыкающим бронетранспортером на плац перед складами выкатили и из припаркованного УАЗа вылезли, его уже перехватил какой-то парень, с которым Пантелеев сейчас оживленно и, по лицам видно, вполне дружески беседовал. Не мешать же людям  — невежливо это… Собеседник подполковника, кстати, меня тоже заинтересовал. На вид  — ничего в данных обстоятельствах и в этом месте необычного: высокий, худощавый, но крепкий, широкоплечий, с короткой стрижкой, одет в новенькую «горку». Среди бойцов в «Пламени» сейчас таких  — двенадцать на дюжину. Зато вот автомат его… Насколько мне отсюда видно, изначально это был обычный АКМ, но вот сейчас… Как-то сразу сами собой вспомнились «народные мстители», про которых кантемировский майор рассказывал,  — столько на тот автомат было понакручено и понавешано. Нет, не подумайте плохого, это я в хорошем смысле. Так сказать, в приступе белой зависти. Сам уже давно на такой обвес для автомата
слюни пускаю, да только уж очень дорого  — не по карману было. Короче, что-то мне подсказывает, что это один из тех самых «партизан», не исключено даже, что их старший.
        — Стой, руки вверх, стрелять буду!  — раздается вдруг у меня за спиной.  — Борисяныч, глазам своим не верю, ты ли это?
        — Оба-на,  — оборачиваюсь я на голос.  — Митяй! А твоя светлость тут какими судьбами?
        После крепкого рукопожатия мы обнялись, похлопывая друг друга по плечам.
        — Аккуратнее, ведмедь, помнешь меня, маленького,  — делано кряхтит Димка, прозванный за «субтильное и хрупкое» телосложение Бульдозером.  — Закабанел-то как! Толстеешь, брат, толстеешь.
        — Хорош меня кошмарить,  — широко ухмыляюсь я в ответ.  — Типун тебе на язык  — «толстею». И так скоро турник подо мной гнуться будет.
        — А я о чем?  — легонько тычет меня тот могучим кулачищем в плечо.  — Жирный стал  — все турники погнул, вредитель!
        С командиром взвода Подольского ОМОНа лейтенантом Димой Марковым мы знакомы еще с тех времен, когда я был сержантом, а он  — прапорщиком. В общем, очень много лет знакомы. Отличный парень, правильный. И надежный как скала. И такой же крепкий. В ОМОНе вообще дохликов как-то не водится, народ весь физически развитый и тренированный, поэтому, чтобы заработать прозвище Бульдозер, нужно очень постараться выделиться на общем фоне. Диме это удалось.
        — Нет, Митрий, я серьезно: тебя каким ветром сюда занесло?
        — Попутным, Боря, попутным…  — смурнеет лицом старый товарищ.  — И не меня одного. Нас тут почти полный взвод, да плюс семьи.
        — Это как так?
        — Да вот так,  — совсем помрачнел Дмитрий.  — Мы же к Москве поближе, чем вы. Ну и киданули нас туда немного раньше, когда еще почти ничего толком не понятно было… В общем, были «двухсотые»… много… Считай, почти целый взвод потеряли исключительно по начальственной дурости: вызвали как на массовые беспорядки. С одними спецсредствами, без оружия.
        — Я знаю кого?
        Дима кивает.
        — Подопригора, Буянов, Снежик…
        — Твою-то мать!
        — Вот-вот,  — продолжает он.  — Что в Отряде делалось  — лучше и не представлять: бабы воют, дети плачут, бойцы ходят злые как черти… А тут еще Шрама занесло, как старый «жигуль» по гололеду…
        — Серьезно занесло?
        — Ай, не спрашивай,  — Бульдозер только отмахивается,  — почти до взаимного мордобоя. Их с тезкой моим, Димкой Моисеевым, еле растащили, а то б, думаю, они друг другу кадыки повыдирали.
        Что да, то да: характер у командира Подольского Отряда полковника Шрамко ангельским никогда не был. Резковат мужик, порой до излишней грубости. Но чтоб в такой ситуации так раздуть конфликт с собственными подчиненными, что собственный заместитель на тебя с кулаками бросился,  — этого я от Шрамко не ожидал. Знаю я подполковника Моисеева, он ведь спокойный как танк, его из себя вывести  — это ж очень постараться нужно. Смотрю, у Шрама получилось.
        — И что теперь?
        — Да ничего. Все, кто Дмитрия поддержал, собрали оружие и «сбрую», оседлали две «коробки», семьи в два «Урала», тех, что для перевозки личного состава, усадили и  — «Адиос, мучачас! До свиданья, девочки!» Сначала думали тут, неподалеку, в Хлебникове, одну «жирную» оптовую базу под себя подмять и на ней забазироваться, но там серьезная банда засесть успела  — сами могли не управиться, а семьями рисковать  — желающих нету. А тут «летучим мышам» та же идея в голову пришла, вот мы и присоединились. Сам знаешь, большой компанией  — оно веселее. А вы тут какими судьбами? Неужели тоже проблемы?
        — Нет, Мить, у нас все гораздо спокойнее, хотя без потерь тоже не обошлось. А тут мы по делу  — одного очень нужного здешнему начальству человечка из Посада привезли; и так, чисто в познавательных целях, что почем, уточнить. Почти что дипломатическая миссия, можно сказать; разглядываем, вынюхиваем и контакты наводим.
        — Тоже дело нужное,  — с понимающим видом кивает Дима.  — А тут, на складах, чего разведываете?
        — Подполковника Пантелеева ищем, как раз с целью потрепаться за жизнь в целом и оперативную обстановку в округе в частности.
        — Так вон же он стоит.  — Марков машет рукой в сторону все еще беседующих лысого здоровяка и парня с понтовым автоматом.
        — А то я сам не вижу,  — скептически фыркаю в ответ.  — Только он сейчас, как видишь, занят. А в разговор незнакомых людей влезать  — невежливо. Да и впечатление у них о себе можно создать не лучшее, решат с ходу, что хамоватый наглец. Не, лучше я обожду малость.
        — Ну ты погляди-ка! Борисян, да ты, гляжу, прям психолог…
        — Угу, стихийный, блин, доморощенный. Приходится, Мить. Люди-то, они разные, особенно сейчас. Это раньше ксивой сверканул  — и все с тобой общаются, пусть порой и сквозь зубы. А теперь всем на любые «корочки» плевать с высокой колокольни…
        — Это точно,  — согласно мотнул головой Дмитрий.  — Я тут с «мышами» немного пообщаться успел… Так они говорят, несколько дней назад вот этот самый Пантелеев на Международном шоссе вице-премьера грохнул собственноручно. Тот, видать, по старой памяти поборзеть решил: мигалку врубил, крякалку… Ну ты сам понимаешь  — художник Репин, картина маслом: «Разбежались, холопы, барин едет!»
        — И что?
        — И все, Боря. Так, говорят, и валяется его крутой членовоз в кювете, вместе с «геликом» охраны. А самого вице- и свиту да охрану его, наверное, давно уже по косточкам мертвяки растащили…
        — Нормально так… Нет, дело понятное  — накипело у людей в адрес «слуг народа»… Но вот охрану, на мой взгляд, зря. Там тоже люди разные, как мне кажется. Не все ж скурвившиеся…
        — Ну, не знаю,  — чешет коротко стриженный затылок Митяй,  — может, тут ты и прав, но, как один не самый глупый человек говорил: «Даже не стой рядом с пидорасами». Так что, если и были среди тех охранников нормальные люди, то попали они под замес чисто до кучи. Если ты хороший, честный и правильный  — зачем на какого-нибудь ублюдка ишачишь? Зачем деньги у него берешь?
        — Эк тебя занесло, Митрий! Знаешь, по мнению некоторых, и мы с тобой, получается, ничуть не лучше, раз правительство защищаем, а не на всяких «Маршах несогласных» с плакатами прыгаем; и зарплату от того же правительства получать не гнушаемся.
        — Ты, Борян, не путай. Мы защищаем не правительство, которое только на моей памяти, при моей службе, менялось уже трижды, а закон. Может, и не всегда совершенный, но даже такой закон  — лучше, чем его полное отсутствие или какие-нибудь шариатские суды, мать их. А недовольных чем-то  — их при любой власти хватает… Все время кто-то где-то против чего-то протестует. И всегда уверен, что он  — герой и борец с системой, а вокруг  — либо верные соратники, либо лютые вороги, либо серое и ни черта не отдупляющее быдло, которое он и за людей-то не считает. Как по мне, так прежде чем что-то рушить, неплохо бы подумать: а сможешь ли ты на обломках что-то путное построить или так и останешься никому не нужным, грязным и голодным бомжом на руинах?.. А главное,  — Дима глубоко вздохнул и махнул рукой,  — кому это все теперь интересно? Сейчас у всех совсем другие проблемы. Кстати, Пантелеев как раз освободился, давай, дуй к нему, пока его кто другой не перехватил. Потом поболтаем еще.
        Начальник разведки «Пламени» мне понравился сразу. Знаете, бывают такие офицеры, на которых только глянешь  — и сразу видно: «Слуга царю, отец солдатам». Своего подчиненного перед вышестоящим начальством защищать, несмотря ни на что, будет до последнего, но если тот на самом деле накосячил, то потом, один на один, в тесном, так сказать, семейном кругу… Когда я срочную в разведроте служил, у нас в бригаде начальник разведки такой же был.
        Как сейчас помню, приключился у меня один залетец… Впрочем, не суть. В общем, в штабной палатке наш Новгородский ревел раненым буйволом, доказывая, что я  — лучший из людей, рожденных под этим солнцем, что все произошедшее  — коварные происки моих недоброжелателей, я не виноват, меня подставили… И ведь доказал! Зато пятнадцатью минутами позже, уже у себя в палатке, натягивая на свои лапищи рукопашные накладки, он тихим и ровным проникновенным голосом, словно рассказывая мне большой секрет, сказал: «Грошев-на, сволочь ты этакая, я ни одного из своих бойцов-на вот уже двенадцать лет как пальцем не тронул. Но тебя, паскуда-на, я сейчас убью». Не буду врать  — бил серьезно; понятно, что без цели убить или покалечить, но от души. И больше к упоротому мною косяку он даже на словах не возвращался ни разу. Провинился  — искупил  — забыли. А главное  — всё только среди своих. «Что происходит в разведроте, в разведроте и остается».
        Так вот, думается мне, что майор Новгородский с подполковником Пантелеевым прекрасно бы поладили.
        — Здравия желаю, товарищ полковник[1 - Неписаное армейское правило: если нижестоящий по званию обращается к подполковнику, к которому относится с уважением, то приставка «под» в звании опускается.  — Здесь и далее примеч. авт.].
        — И тебе не хворать, боец-на…
        Заметив поневоле расплывшуюся по моей физиономии глупую ухмылку, Пантелеев слегка набычился.
        — Извините, тащ полковник, просто у меня один старый хороший знакомец в такой же манере выражался. Такой же бывший матерщинник. Вас услышал  — его вспомнил. Один в один, даже голоса похожи чем-то. Вот и не удержался.
        — А, тогда понятно-на. Знакомца-то как звали?
        — Петр Дмитриевич Новгородский. Майор, начальник…
        — …разведки в Софринской бригаде был. Помню-на, хороший мужик. Пересекались с ним в девяносто пятом под Самашками. Был там?
        — Так точно, был, только вас, уж извините, не помню.
        — Ну ты, боец, юморист-на,  — широко улыбнулся, сверкнув ровными зубами, Пантелеев,  — да тебе тогда не то что видеть, тебе знать о том, что я в природе существую-на, не положено было!
        — Ну, так уж прямо и не положено…  — как-то враз стало обидно мне за свою службу.  — Позывной  — «Вега»?
        — Ого,  — в глазах подполковника мелькает уважение,  — в курсе?
        — Если честно  — то практически нет,  — не стал врать я.  — Один-единственный раз выдвигались ночью взводом на обеспечение выхода группы с таким позывным. С приказом в случае каких-либо проблем сдохнуть, но идущий за вами «хвост» если не обрубить, то на себя оттянуть и связать боем.
        — И как-на?  — Пантелеев явно заинтересовался.
        — Да никак, собственно.  — Я только руками развел.  — Не только «хвост», но и саму «Вегу» так и не увидели.
        — Так я и говорю-на  — не положено было,  — снова расплылся в улыбке он и протянул для пожатия широкую ладонь.  — Подполковник Пантелеев, спецназ ГРУ.
        — Прапорщик Грошев, Посадский ОМОН.
        — А, так это ты, кажется, нам должен был сегодня какое-то биологическое светило-на привезти?
        — И привез уже, и сдал под опись с рук на руки какому-то растрепанному и упитанному юноше неполных сорока лет. Роману, кажется.
        — Что сказать? Молоток-на! Нам тут этот самый ваш Скуратович со всей его «научной бандой» очень даже пригодиться может-на. А ко мне ты по какому поводу?
        — Так, собственно, по профильному, тащ полковник. Мне командир Отряда поставил задачу  — как можно больше о происходящем вокруг выяснить. Кто, где, что да как? Кто чем дышит и от кого чего ожидать можно. Вот я и прикинул, что в «Пламени» лучше вас окружающую обстановку никто не знает. Решил обратиться за помощью. Не поделитесь информацией?
        — А чего б не поделиться? Дело нужное-на. Опять же, ты мне про ваши тамошние расклады расскажешь, взаимообразно-на, баш на баш. Эх, жаль, Серега-на ушел. Ему б тоже послушать не помешало. Он тоже такой-на любознательный.
        — Серега  — это который с таким деловым автоматом?  — Я решаю проверить свою догадку насчет возможного «партизана».  — Из ваших?
        — Ага, он. А вот по пункту два  — ошибочка-на. Серега у нас военный в дальнем прошлом. А сейчас  — так, партизанит помаленьку. Сам по себе мальчик-на, свой собственный.
        — Это не про него мне кантемировцы на АЗС возле Солнечногорска страшные байки травили?
        — Если страшные-на,  — Пантелеев хмыкает,  — значит, точно про него. Наш Крамцов  — он такой. Ладно, пошли-ка ко мне в штаб-на, там и поболтаем. Обстоятельно, с картой и с горячим чаем. Не против?
        — Если с чаем, тащ полковник, то только «за».
        — Молодец-на, коли «за». Не доверяю я людям, которые от угощения отказываются. Пошли тогда.
        — Тащ полковник, а чего идти-то? У меня тут транспорт. В нем, правда, еще трое гавриков, но мы их на заднее сиденье утрамбуем, а уважаемого офицера на переднем пассажирском разместим. Гаврики те, кстати, от угощения тоже не отказываются…
        Пантелеев только хохотнул в ответ и махнул рукой: давай, мол, веди к своему транспорту.


        ИНТЕРМЕДИЯ ПЕРВАЯ. ЮРА ПАК
        Шажок назад, еще один… Осторожно, осторожно, еще осторожнее… Юра сейчас мечтал только об одном  — чтобы не треснул под ногами какой-нибудь валяющийся на полу кусок пластика, не хрустнуло битое стекло дорогих шкафов-витрин. Ну вот на черта было сюда лезть, а? То, ради чего они забрались в этот торговый центр, лежало совсем в других отделах. В тех, где на полках стеллажей ровными рядами стояли пакеты с макаронами и крупами, громоздились банки консервов. А тут, в маленькой комнатке, отгороженной от остального пространства супермаркета стеной и массивной деревянной дверью, над которой красовалась идиотская вывеска «Винный бутик», торговали раньше дорогим алкоголем. Вот и заглянул Юра, по старой памяти. Хотя еще после происшествия в травмпункте сам себе дал твердый зарок  — больше ни капли! И все равно пройти мимо не смог: будто лампочка в голове включилась при виде вывески, и вспомнилась неизвестно где и когда услышанная фраза: «В тяжелые времена самая твердая валюта в России  — это жидкость». Вот и решил зайти, с целью разжиться чем-нибудь для обменного фонда. Ага, хитрый кореец не был бы самим
собой, если б уже не начал собирать небольшой запасец всяко-разного нужного и имеющего ценность. Так, чисто на всякий случай. Заглянул, блин…
        Стоило корейцу распахнуть дверь и сделать шаг вперед, как в нос ударила волна смрада разлагающейся плоти и едкой химической вони, которая по какой-то причине всегда окружала оживших мертвецов. Опять же, устремившийся за ценными алкогольными призами Пак чисто по инерции сделал еще несколько шагов вперед. И ведь вроде увидал и почуял, что все, приплыли, но все равно шагал. А вот теперь ему отсюда нужно срочно выбираться. Потому что среди стеклянных шкафов с бутылками разных форм и размеров на полу лежали и сидели зомби. Много, с десяток, наверное. Повезло Юре, что вошел он в комнату очень тихо и мертвецы, похоже, не почувствовали пока его присутствия и не вышли из своего странного, похожего на летаргию, оцепенения. «Беги!»  — мысленно заорал самому себе Пак, но вместо того, чтобы поддаться панике и ломиться из комнаты, могущей в любой момент стать смертоносной ловушкой, он, вскинув автомат, начал осторожно, буквально на цыпочках, пятиться назад, молясь о том, чтобы под ногу не попался какой-нибудь звонкий или бренчащий мусор. Осторожно, еще осторожнее…
        Один из зомби, мужчина с начисто объеденным лицом, одетый в черные, заскорузлые от крови брюки и форменную рубашку охранника с залитым кровью, но каким-то чудом удержавшимся беджиком на груди, вдруг зашевелился. Твою дивизию! Юра был уверен: он двигался практически бесшумно и «разбудить» мертвеца шумом не мог. Похоже, прав милицейский старший прапорщик Володя: эти твари наводятся на живых не только если видят их или слышат, но и как-то еще. Может, на запах? Хотя какой, к черту, запах? Они ж не дышат! А если не дышат, то и воздух через нос не втягивают и нечего унюхать не могут. Наверное, на тепло или на что-то еще менее вещественное. На ту же душу, например. У живого человека она есть, у мертвой нежити  — нет. Вот упыри живого и чувствуют. Чем плоха версия? Да, малость мистикой отдает… Ну так и ожившие мертвецы  — тоже явление, официальной наукой труднообъяснимое.
        Черт! Зашевелили башками, приходя в себя, еще двое мертвецов. А до спасительной двери  — еще не меньше метра. Шажок, еще один…
        Выскочив за дверь, Пак захлопнул ее за собой и навалился на дверное полотно всем своим невеликим весом. Блин, ну почему в магазинах двери всегда открываются наружу?! Нет, понятное дело, противопожарная безопасность, чтоб ее… А он теперь из-за этих идиотских правил пострадать может.
        — Чуга, бегом сюда…  — охрипшим от волнения голосом засипел он в висящую на груди милицейскую «Моторолу», придавив клавишу вызова указательным пальцем.  — Я тут сдуру кубло разворошил, похоже.
        Рация матерно хрюкнула в ответ голосом «страшного прапора» Чугаева, а через минуту из соседнего торгового зала выбежали он сам и еще двое молодых милиционеров-сержантов.
        — Где?  — коротко бросил Володя.
        Пак молча ткнул пальцем себе за спину.
        — Много?
        — С десяток…
        Милиционер на мгновение задумался и, тоже бросив взгляд на вывеску над дверью, отрицательно помотал бритой наголо головой:
        — Не, на фиг. Больше шума будет, чем пользы. Лешка, кол с киянкой давай!
        Один из сержантов вытянул из висевшей на боку противогазной сумки деревянный клинышек и обычную кровельную киянку. По двери что-то негромко шлепнуло изнутри. Видать, один из очухавшихся зомби подошел и от всей своей отсутствующей души приложил по ней ладонью.
        — Бегом, мля!..  — театральным шепотом рыкнул Чугаев и уперся в дверь крепким плечом.
        Сержант Лешка сноровисто вогнал тонкий конец клина в небольшую щель между дверью и полом и тремя взмахами киянки вогнал его туда чуть не до половины. По двери изнутри несколько раз ощутимо грохнуло: похоже, мертвяк замолотил по ней кулаками. Отскочившие от двери Чугаев, Пак и сержант Леша взяли ее на прицел.
        — Нормалек…  — тихо выдохнул второй сержант.  — Держит, похоже.
        И верно, на совесть забитый под дверь деревянный клин надежно ее заблокировал.
        — Круто!  — восхищенно выдохнул Юра.
        — Да брось ты,  — сморщился Чугаев.  — «Круто»  — это механические дверные блокираторы, что я в прошлом году на ВДНХ на «Интерполитехе» видел. Со школьный пенал размером фиговина: под дверь сунул, на кнопку нажал  — там мощная тугая пружина высвободилась… И все, дверь если только бульдозером выкорчевывать, вместе с косяком. А эти деревяшки  — так, от нищеты нашей. Мы как та самая голь, которая на выдумки хитра. Но  — работает, этого не отнимешь. А вообще  — ты, Юра, молодчага!
        Пак, ожидавший за проявленную ненужную инициативу нехилой взбучки, аж оторопел в недоумении.
        — Если б ты сюда не влез,  — пояснил свою мысль Чугаев,  — то, скорее всего, никто из нас не влез бы. И вся эта теплая компания запросто могла завалиться к нам на огонек в самый разгар погрузки. Дальше объяснять нужно?
        Кореец отрицательно замотал головой. С фантазией у него проблем не было, и он вполне явственно представил себе картину: десяток уже очухавшихся зомби вваливаются в торговый зал, а там  — кто стопки коробок с консервами тащит, кто целлофановые упаковки макарон или круп… И руки почти у всех заняты. А вместо нормальной группы прикрытия  — не больше пары человек. Народу и так мало, а грузить нужно ой как много. Да уж, не весело могло бы получиться. Прав старший прапорщик  — удачно он зашел. Но главная его удача в том, что еще и выйти смог. Нет, ему помирать никак нельзя, его в центре спасения, что в Учебном центре ГИБДД возле Ивантеевки разместился, Света ждет. Он за нее в ответе, и не только потому, что Ревазу, ныне покойному (хотя какое там, скорее уж  — беспокойному и неупокоенному), за ней приглядеть обещал.
        Старший прапорщик Володя их тогда, в «Полянке», не обманул. И предложение сделал по наступившим временам более чем заманчивое. Укрепленная территория за высоким забором и вне города, вооруженные люди в охране… Да, с размещением  — не очень. Все-таки Учебный центр МВД, а не пятизвездочный отель по системе «олл инклюзив». Зато оружие не отобрали, а, наоборот, патронов для «укорота» подкинули. Но тут уж Юра сам не сплоховал. Еще по дороге в гаишную учебку, уговорив Чугаева ехать в его «буханке», он всю дорогу расспрашивал милиционера о том, как там, в этом центре, жизнь обустраивается. На вопрос, откуда собираются брать продовольствие, Чугаев ненадолго задумался и, почесав бритый затылок, ответил, что пока сидят на запасах учебки, но планируют в ближайшее время начать вывозить из наиболее удачно расположенных супермаркетов. В ответ Пак только презрительно фыркнул, заявив, что в супермаркете продуктов почти никогда нет, только то, что на полках стоит. Товар туда завозят ежедневно. И если что и нужно обносить, то это разные оптовые продовольственные базы. Володя, подумав пару мгновений, согласился,
но посетовал на то, что сейчас не середина девяностых и мелкооптовые продовольственные ярмарки на каждом углу не стоят. Нет, были у них в Управлении офицеры ОБЭП, которые про такие склады наверняка знали. Да только где они сейчас и живы ли вообще? И тогда Юра понял, что, похоже, ухватил-таки удачу за хвост. Не зря же он у Жмыхова за целой кучей мелких торговых точек приглядывал. Уж что-что, а где для них товар брать, он знал отлично. О чем и сказал Володе.
        Несмотря на известные Юре координаты нескольких продовольственных складов, начать все же решили с супермаркетов. Грех бросать лежащую неподалеку относительно легкую добычу. Почему легкую? Ну, как сказать… Все же большая часть магазинов, когда все только начиналось, успела закрыться. А вот утром открывать их было уже или некому, или незачем, а то и оба пункта совмещались. И лежит за их темными витринами еда, которая очень даже не лишней будет для людей, что в центре спасения обосновались. Да и поучиться новому для всех «ремеслу» их начинающей мародерской бригаде тоже нужно; как Чугаев сказал: «Боевое слаживание провести». Вот они и слаживаются, «тренируются на кошках».
        Словом, почти мгновенно, благодаря всего паре вовремя сказанных фраз, Пак превратился из «беженца», подобранного по милости спасителей, в нужного человека, обладающего ценной информацией. Со всеми вытекающими бонусами и повышением в статусе. И все бы ничего, но было одно существенное «но»: корейцу категорически не нравились люди, которые взяли в центре спасения власть. Неприятные это были люди, хоть и знакомые Паку еще по прошлой жизни. Именно к ним, сидевшим в разных кабинетах городской администрации и УВД, он не так давно ходил «решать вопросы». Именно им передавал за разные услуги пухлые конверты. Да, такие вот гнилые продажные людишки очень нужны и чрезвычайно полезны при спокойной жизни. За энную сумму в вечнозеленой американской валюте или родимых «деревянных» они готовы были помочь почти в любом вопросе. Мрази, понятное дело, но мрази нужные, при условии, что это ты им платишь, а они для тебя за это «мечутся». А вот быть под началом у таких людей, когда вокруг полная и беспросветная задница… В общем  — чревато оно может быть, очень чревато.
        В учебке  — какие-то непонятки. Света, вроде бы немного успокоившаяся за последние пару-тройку дней, выглядит взвинченной и напряженной. На попытку Пака выяснить причины такого состояния только коротко и излишне резко бросает:
        — Все в порядке!
        У-у, нет, девочка, так дело не пойдет. То, что Пак в свои неполные сорок еще не женат  — вовсе не повод, чтобы таким макаром ему баки забивать. Такие вот сказки ровесникам своим можешь рассказывать, а вот Юре  — не стоит. Он уже старый и, если и не мудрый, то уж точно опытный и циничный. «С волками жить  — по-волчьи выть»  — права народная поговорка. А Пак в лихие девяностые не просто уживался, а терки тер, базары базарил и прочие рамсы разводил с такими волчарами… В общем, Светик, лучше тебе даже и не знать, что такие упыри вообще на свете живут! Так что пытаться наколоть прожженного корейца  — дело изначально безнадежное.
        Слово за слово, и вот уже через пару минут примерная, самая общая канва событий Паку ясна и понятна: пришел, сделал весьма нескромное и откровенно оскорбительное предложение, после отказа попытался распустить руки, немного позанимался созерцанием дульного отверстия направленного ему точно в лоб ТТ, обматерил и, пообещав многочисленные проблемы, удалился. Осталось выяснить одну-единственную, но при этом чрезвычайно важную мелочь…
        — Кто?
        Света, немного помявшись, называет фамилию. О как! Ну надо же, какая честь нам оказана! Любимый с?ночка, получается; так сказать, отпрыск и наследник…
        М-да… и ведь не сказать, что для Пака произошедшее  — большой сюрприз. Узнав, кто в учебке всем заправляет, Юра как чувствовал, что чем-то подобным все рано или поздно может закончиться. Если людишки прогнившие, то они свое нутро вонючее в экстремальной обстановке очень быстро покажут. Об этом ему еще много лет назад рассказывал бывший десантник Леха Лохматый, пытавшийся тогда наладить в бригаде Жмыха хоть какое-то подобие боевой подготовки. Не срослось  — остальные «быки» были категорически против муштры. Тогда Лохматый некоторое время тренировал только тех, кто подобно Паку, сам захотел чему-то научиться, а чуть позже махнул на все рукой и вовсе из бригады ушел. Но именно он и поделился во время тренировок с Паком этой нехитрой, в общем, солдатской мудростью: на гражданке гнилой человек может годами свою сучность скрывать и изображать офигительного парня, но вот на войне, стоит только жизни такого чуть-чуть прижать, все дерьмо из него наружу так и полезет. Пак не был на войне, да и в армии не служил, но видеть самых разных людей в сложных жизненных обстоятельствах ему тоже доводилось. И с бывшим
сержантом ДШБ он был полностью согласен. А тут, в гаишной учебке, прогнившие еще и при власти оказались. Не могло тут как-то иначе закончиться. Вопрос был только во времени. Правда, Пак предполагал, что возрождение феодализма в худших его проявлениях, вроде права первой ночи для новоявленных «сеньоров» по отношению к привлекательным «пейзанкам», займет несколько больше времени, и рассчитывал к тому светлому мигу приподняться достаточно, чтобы его и Свету все эти блудняки не касались. Похоже  — не успел. Хотя, возможно, это просто у одного отдельно взятого придурка в мозгах короткое замыкание приключилось и, как говорится, «мнение редакции может не совпадать с мнением автора»,  — в смысле, все произошедшее  — личная инициатива с?ночки… Вот, пожалуй, и проверим…
        В кабинет, раньше принадлежавший начальнику Учебного центра, а сейчас ставший своего рода штабом прибравших к рукам власть в лагере спасения «шишек» из Ивантеевского УВД и городской администрации, Юра вломился, словно маленький, но очень злой бульдозер. Попытавшегося было встать на его пути секретаря (а может, учитывая обстоятельства, ординарца) он срубил хорошо поставленным еще в юности хуком, да и дверь распахнул едва ли не ногой.
        — Ну и какого рожна этот урод себе позволяет, я не понял?  — с порога рявкнул он, поправляя висящий на плече «укорот».  — Я спрашиваю: у него что, как у того кота, девять жизней в запасе? Может, еще и проверить хочет?
        Судя по выражениям лиц четырех сидящих за столом мужчин, они уже в курсе произошедшего. Еще бы, вон в углу кабинета, на небольшом кожаном диванчике, больше на кресло-переросток похожем, как раз сам с?ночка и устроился. Сидит, сука, ручки на коленочках сложил. Пай-мальчик, мать его! Только рожа уж больно бледная, да глазки бегают, словно у пойманного за руку базарного карманника. Чует кошка, чье мясо съела.
        — Спокойно, Юрий, не стоит делать необдуманных поступков и говорить опрометчивые слова,  — неторопливо и веско бросает один из сидящих за столом. Бывший зам ивантеевского мэра, папа провинившегося.  — Думаю, никто не хочет, чтобы сейчас произошло что-то, о чем мы все потом будем жалеть. Ведь так?
        — Допустим,  — с прищуром оглядел четверку «шишек» Пак.
        Так, кто тут у нас? Заместитель мэра Гапонов, старый знакомец; не один раз Пак к нему с пухлыми конвертами захаживал. Он тут явно за старшего. Двое в милицейской форме: начальник УВД и начальник этого самого Учебного центра. Плюс Скороходько  — один из самых крупных и влиятельных городских бизнесменов. Ага, вроде Жмыхова, такой же «меценат и благотворитель», блин. В девяностые бригада Скорохода крышевала несколько рынков в Пушкино. В Ивантеевку Скороход благоразумно не лез, понимая, что со Жмыхом ему не тягаться, а когда жмыховской братве некисло накернили азербайджанцы, времена уже переменились и вопросы решались совсем не на «стрелках». В общем, Жмыхов со Скороходько во вражде не состояли, да и конкурентами не были, хотя и союзниками их назвать было сложно. Так, просто «в одном сегменте рынка» работали. Что для Юры было совсем не плохо, как-то не с руки ему было иметь врагов среди властей «лагеря спасения». А тут как раз собрались если и не все, то, пожалуй, самые влиятельные, «деловые». Если они что-то решат, то остальные противиться не смогут, даже если захотят, что вряд ли. Ну, значит, будем
договариваться.
        — Я действительно не хочу ни с кем портить отношения, но и себя за лоха и терпилу держать не дам. Это понятно?
        — Вполне,  — кивнул старший «деловых».
        — А раз понятно, то пусть твой не в меру общительный отпрыск зарубит себе на носу: еще раз он подойдет к Свете хотя бы на десять метров, с ним сотворю что-нибудь нехорошее. Предупреждаю заранее и предельно ясно. Надеюсь, это тоже понятно?
        С?ночка попытался было подорваться со своего диванчика, но по резкому жесту руки Гапонова снова рухнул на мягкое сиденье.
        — Он все понял, Юрий,  — сказал заместитель мэра (хотя скорее уже бывший заместитель, ведь уже скоро две недели как нет ни мэра, ни самой Ивантеевки).  — Больше подобное не повторится. Я даю слово.
        — Хорошо,  — мотнул головой Пак.  — Я понял.
        Интересно, Гапонов действительно что-то полушепотом сказал, стоило Паку закрыть за собой дверь, или это Юре просто померещилось? Кто знает… Но что-то подсказывало ушлому корейцу, что лучше ему считать эти слова произнесенными и готовиться к последствиям с максимальной обстоятельностью и серьезностью. Потому как если слух Пака не подвел, то, когда дверь закрылась у него за спиной, заместитель мэра, будто змея, прошипел кому-то (да отпрыску своему, кому же еще!): «Сидеть! Позже…»
        Едва выйдя из штабного корпуса, Юра быстрым шагом направился к курсантской казарме, превращенной в общежитие для семейных. Ему нужно было срочно поговорить с Чугаевым.
        — Владимир, открой мне страшную военную тайну,  — начал он прямо с порога, даже не войдя толком в один из крошечных кубриков, в которых раньше по двое жили курсанты, а теперь были расселены семейные эвакуанты. В этом кроме самого старшего прапорщика ютились еще и его жена с двумя детьми.  — А есть в вашей героической структуре какая-нибудь фиговина, позволяющая легко вскрывать закрытые металлические двери?
        Старший прапорщик явно не ожидал такого вопроса, но задумался не больше чем на секунду.
        — Разумеется, есть, Юра. Только не «фиговина», а «специальное средство». Называется «Ключ-М». Хорошая штука, но сейфовую дверь не возьмет  — сразу предупреждаю.
        — Сейфовую и не нужно,  — чешет в затылке Пак.  — А квартирную возьмет?
        — Почти наверняка,  — пожимает плечами Владимир.  — Не возьмет с первого раза  — второй заряд наложить можно будет. Только на кой оно тебе вообще?
        — Тогда переходим к следующему пункту повестки.  — Юра делает вид, что вопроса, заданного старшим прапорщиком, не услышал.  — Есть у тебя на примете несколько по-настоящему надежных людей? Таких, чтоб ты с ними готов был в огонь и воду? И был уверен, что не бросят и не предадут?
        — Нормально ты спросил…  — мрачнеет Чугаев.  — Так, пойдем-ка на улицу, покурим, заодно и расскажешь, во что ты без меня вляпаться успел…


        Г. ДМИТРОВ, УЧЕБНЫЙ ЦЕНТР «ПЛАМЯ»,
        30 МАРТА, ПЯТНИЦА, УТРО
        — Сделаем, тащ полковник, не вопрос,  — рапортую я в трубку «Иридиума» и отключаюсь.
        Парни выжидающе смотрят на меня. О том, что во время разговора я какие-то новые вводные получил, они и по моим фразам догадались  — не маленькие. Но всем явно интересно узнать: что конкретно для них любимое начальство приготовило?
        — Не делайте таких лиц, мужики, а то я сейчас прямо распл?чусь, ей-богу,  — брюзгливо ворчу, убирая спутниковый телефон назад в мародерку.  — Сейчас все расскажу…
        О результатах нашей вчерашней, аж до полуночи затянувшейся беседы с Пантелеевым я сразу же, несмотря на позднее время, доложил Львову. Выслушав полный расклад здешних дел, Батя порекомендовал ночью назад не ехать, ну, если, конечно, принимающая сторона силой со двора не погонит, а утром еще раз перезвонить, мол, есть на наш счет у руководства соображения. А нам что? Мы ж исполнительные военные: скажут  — копаем, не скажут  — соответственно, не копаем… Из «Пламени» нас, понятное дело, никуда не погнали. Наоборот, разместили на ночлег в здании, еще пару недель назад бывшем гостиницей для проходивших обучение в центре офицеров. Правда, затрамбовали всех четверых в один номер, который по размерам ну никак на президентский люкс не тянул. Ну так я говорил уже  — мы непривередливые и к отсутствию комфорта привычные. Сверху не каплет? С боков не дует? Снизу не подмораживает? Вот и ладненько, благодарим судьбу, ведь могло быть и хуже. Опять же, в обмен на полученную от меня информацию расщедрившийся Пантелеев даже распорядился с утра залить нас горючим под пробку. Тоже ни разу не мелочь и очень приятно!
        УАЗ по нынешним временам  — просто подарок, а не машина. Ну, может, не прямо сейчас, но в ближайшее время это будет становиться все заметнее. Потому как чем дальше  — тем меньше будет деталей к очень комфортным, но дико технологичным иномаркам. Плюс с крутыми фирменными автосервисами, с их профессиональным оборудованием теперь реальная напряженка. В общем, не так уж много осталось до времен, когда красивые и удобные «Мицубиси», «Тойоты», «Шевроле» и прочие «Роверы» будут отправляться в утиль из-за невозможности добыть на замену какую-нибудь совершеннейшую фиговину вроде термостата, регулятора тормозной колодки, а то и вовсе разнесчастного болта крепления ГБЦ. Потому как новых запчастей никто из Европы, Америки и Японии не привезет. А УАЗ… А что УАЗ? Его еще в мехдворах колхозов советской поры чинили матерным словом и кувалдой. Ну, может, не совсем все так просто было, но тем не менее тот же «Хантер», случись что, в чувство привести будет в тысячу раз проще, чем какой-нибудь «БМВ Икс-Пять». Вот только прожорливое оно, это чудо ульяновского автопрома. Впрочем, те же БМВ тоже скромными аппетитами
не отличались никогда… В общем, помощь с топливом мы приняли с благодарностью. А багровый от натуги Солоха, кроме того, еще и три под пробку залитых «девяносто вторым» канистры по два десятка литров откуда-то приволок. И как он их упер в одиночку? Рук-то всего две… На мои вопросы  — мол, «откуда дровишки?» и «за чей, собственно, счет весь этот банкет?»  — Андрюха только хитро один глаз зажмурил и изобразил на своей наглой физиономии нечто этакое… Из серии: «Много будешь знать  — скоро состаришься». Да и бог бы с ним! То, что наш хохол своего не упустит, я и так знаю. Вряд ли обмен был неравноценным. А канистры, да еще и с топливом, при нашей нынешней деятельности точно лишними не будут.
        — Ладно, парни, расклады такие: в обратный путь нам все-таки придется через Клин и Дмитров возвращаться. Командир очень просил на обстановку в тех краях поглядеть, мало ли. Как ни крути  — соседи. Случись чего  — а мы ненакрашенные.
        — С одной стороны  — верно,  — хмуро морщит лоб Буров.  — С другой  — очень аккуратно нужно. Ты по пути сюда сильно прав был  — проблемные это города, учитывая происходящее. Улицы не шибко широкие, обзор вокруг плохой, да еще и мост через канал имени Москвы в Дмитрове. Очень осторожно ехать придется.
        — Да ладно,  — скептически приподнял правую бровь Гумаров,  — где наша не пропадала!
        — Вот-вот,  — в тон ему ехидно поддакивает Солоха.  — И там пропадала, и сям пропадала… Все верно тезка говорит: осторожно нужно. Там кое-где реально такие места есть: грамотно человек засаду устроит  — и фиг ты куда денешься.
        — Лады, заканчиваем прения сторон,  — подвожу итог я.  — Если настоящий профессионал засаду устроит, то почти где угодно фиг куда денешься. Приказ выполнять все равно надо. Сказали: произвести первичную разведку и оценку обстановки  — будем производить и оценивать. Не забывая при этом о личной безопасности. Вопросы?
        — Никак нет, сэр!  — продолжает паясничать Солоха.  — Не извольте сумлеваться, барин, чай оно не в первый раз. Сделаем…
        — Раз вопросов нет  — по коням! В гостях, конечно, хорошо, но дома все равно лучше.
        Фраза избитая и банальная, спору нет, но возражений со стороны парней не последовало. Что неудивительно. Это я  — бобыль: молодой-красивый, холостой-неженатый, а их на базе ждут: Андреев  — их семьи, Тимура  — любимая девушка.
        Уже сев за руль, я еще раз напоминаю:
        — Не расслабляемся, мужики. Сколько хороших парней в Чечне сгинуло из-за того, что бдительность не вовремя теряли! Нам оно не нужно.
        Клин выглядел откровенно плохо. Живых на улицах нет совсем  — только покойники по каким-то своим, нам непонятным, надобностям култыхают. «Макдоналдс» на обочине Ленинградского шоссе выгорел дотла, только стены закопченные стоят, и те не все. Сквозь одну, снеся хлипенький декоративный заборчик вокруг здания, в руины въехал грузовик. Наливник, если по остаткам развороченной цистерны судить. Нет, он, конечно, чисто в теории, мог и молоко перевозить, но оно свойства взрываться, буквально вывернув наизнанку толстостенную стальную бочку, не имеет. Так что, скорее всего, этот грузовик причиной пожара и стал. Чуть дальше, на площади с фонтаном, той, что на пересечении улиц Гагарина и Ленина,  — следы людей. Много стреляных гильз и начисто обглоданных и на части растащенных костяков. Похоже, кто-то решительный и хорошо вооруженный вывозил стоящий тут торговый центр «Семья». Не исключено, что тут наши коллеги из Управления по Клинскому району поработали. С одной стороны  — проверить бы… С другой  — в здании Управления точно никого нет, мы мимо проезжали: одни мертвяки, как вокруг, так и на территории.
Но в форме там зомби практически не было, только в штатском. Ну, может, пара-тройка мертвецов в сером милицейском повседневном пэша и затерялись в толпе, но при масштабах произошедшего такое количество говорит скорее о том, что здешние милиционеры смогли все же и сориентироваться вовремя, и правильно отреагировать. А вот куда местные коллеги податься могли и где осесть  — да кто ж их знает? Предложенную Гумаровым версию про Клинский колбасный завод отмели с ходу. Пищевое производство, особенно такое крупное,  — это крысы. А крысы отлично зомбируются, про это нам Пантелеев очень подробно рассказал. Крысы, собаки, любые хищники кроме, как ни странно, кошек. И всеядные: свиньи там или медведи. А вот травоядные не восстают, проверено. Это хорошо. Потому что я, когда про хрюшек услыхал, дико расстроился. Люблю я свинину, чего уж греха таить, особенно в виде шашлыка. Похоже, придется на говяжьи стейки переходить, по баранине я не любитель. Солоха с видом знатока заявил, что если где здешние менты оборону и заняли, то это точно на пивзаводе. Но где он расположен, никто из нас не знает, поэтому  — не стоит
и время тратить на поиски. Отметим для себя, что Клину  — хана, но какие-то вооруженные выжившие в нем все же имеются. Для начала и этой информации хватит. Потребуются подробности  — проведем доразведку.
        А вот в Дмитрове мы нарвались. Точнее, даже не в самом Дмитрове, а на железнодорожном переезде при въезде в город, сразу после моста через канал. А ведь так все тихо и безобидно выглядело… Ни у кого даже малейших подозрений не возникло до того момента, как вдруг в окне будки дежурного по переезду полыхнуло дульное пламя и в боковое окно точно напротив моей головы ударил сноп крупной дроби. Ни черта себе! Блин, так ведь и обхезаться недолго. Понятное дело, что триплекс нашего УАЗа должен не то что дробь  — автоматную пулю держать, но уж больно внезапно все случилось.
        Нет, как ни крути, а все-таки опыт  — великая штука! Башка моя еще, как мне кажется, даже не успела толком переварить внезапное происшествие, а руки-ноги уже начали действовать: врубаю нейтралку, ручник  — вверх до упора, руль выворачиваю влево (вправо нельзя  — в кювет улетим, а слева  — целая полоса встречного движения, совершенно сейчас пустая). Есть! Ручник вниз, задняя передача, сцепление, тормоз. УАЗ замирает будто вкопанный.
        — Огонь!  — рявкаю я на ухо Тимуру, и его «Печенег» заливается злым, лязгающим лаем, сквозь который едва слышен звон звеньев ленты и разлетающихся по салону гильз. «Полицейский разворот» я выполнил четко, будто на автодроме, не зря столько тренировался в свое время, и ствол Тимурова пулемета сейчас смотрит точно на будку. У нападавших нет ни малейших шансов. Для старого доброго 7,62х54R, который «в девичестве»  — трехлинейный патрон образца 1908 года, обшитая пластиковыми панелями стенка в один кирпич толщиной  — вообще не преграда, так, досадное недоразумение. Словом, когда Гумаров высаживает примерно половину пристегнутого к «Печенегу» короба-«сотки», ответных выстрелов нет. Боже мой, как удивительно!
        — Что это было?  — раздается с заднего сиденья голос Бурова, явно пытающегося изобразить генерала Михалыча из «Особенностей национальной охоты».  — Ну вы, блин, даете!
        — Мешок тебе срочно нужен, Тима,  — протянул я, задумчиво трогая кончиками пальцев свежий ожог на правой щеке, слегка припухший и влажный на ощупь. Ай, блин, больно!
        Помню, в армии у меня случай был: на учениях одному бойцу гильза от ПК красиво залетела точно в ворот тельняшки. И все бы ничего, да только кроме нее на бедном Лехе были в тот момент еще китель и тяжелый бронежилет. Хорошо, попрошу заметить, подогнанный и дисциплинированно застегнутый. Короче, пока он с воплями и матом все это с себя сдирал, гильза неспешно сползала от ключиц к пупку, оставляя за собой красивый такой ожоговый шрам. Нам вот только такого не хватало…
        М-да, мысли в голове какие-то… не соответствующие обстановке. Но на то и нужны тренировки, чтоб в критической ситуации туловище действовало само, практически без участия мозга, чисто на рефлексах.
        — Тима, прикрываешь!  — коротко командую я и выкатываюсь из УАЗа. За спиной слышу хлопанье дверей  — это мои «неразлучники» рванули следом. Нет, сработанная «тройка» в боевой обстановке  — великое дело! Ни единого лишнего слова, ни секунды потери на команды и объяснения, каждый отлично знает, что и как он должен делать. Одним быстрым броском преодолеваем расстояние от машины до будки на переезде и сразу же врываемся внутрь. Накапливаться перед дверью смысла нет: окна в этой сарайке огромные, к тому же одно из них выстрелом разнесено вдребезги, вон осколки в подсыхающей грязи под ногами блестят на солнышке. Да и стены никакой защиты не обеспечат, в этом мы уже убедились. А значит  — работать нужно быстро, с ходу. Как там у Высоцкого? «Вперед и вверх, а там…» Вот-вот. Стараясь максимально быстро проскочить дверной проем, «крючком» входим внутрь и замираем, беря под контроль единственную комнатку, что совершенно не сложно, при ее-то размерах.
        — Твою-то за ногу…  — зло сплевывает Солоха на пол, залитый растекающейся из-под двух тел кровью.
        Добавить нечего, согласен. Напавшим на нас идиотам было лет около тридцати… Это если в сумме считать, на двоих… Сопляки тупорылые! Ну на кой хрен вам это вообще нужно было?!
        — Рейнджеры, мля, техасские…  — почти шипит Андрей, поднимая с пола старенькую ижевскую двуствольную вертикалку.
        С тихим клацаньем он переламывает ружье, экстрактор выбрасывает на пол две стреляные гильзы из красного пластика с надписью «Record».
        — Ой, кретины, сука…  — На лицо Солохи смотреть страшно.  — Ну и какого рожна, а?!
        Прекрасно понимаю его реакцию. У Андрюхи трое детей, старшей девчонке как раз примерно столько же, сколько и этим двоим… было. Подозреваю, что вопросы несколько запоздали. Отвечать на них уже некому.
        Опустив автомат, свободно повисший на груди стволом вниз, тяну из кобуры Старичка.
        — Андрей,  — в упор смотрю на Солоху,  — давай на крыльцо, прикрываешь тылы. «Контроль» на мне, а вещи…
        — Вещи я погляжу,  — согласно кивает Буров.
        Солоха, видимо, собирался что-то сказать, возможно  — возразить, но не стал. Только рукой махнул и вышел на улицу. Буров отбрасывает в дальний от лежащих возле окна трупов угол принадлежавшие им небогатые пожитки в дешевых «типа тактических» рюкзаках. Совсем поганеньких, даже не китайских, вроде «МилТека» какого-нибудь, а из неведомого подвала в Подмосковье, вроде того цеха, что мы в Ивантеевке сожгли. Я с пистолетом в руках замираю над телами.
        Опять же, из разговора с Пантелеевым мы вчера выяснили, какую несусветную глупость отмочили мы возле складов на Пожарской, после расстрела банды азербайджанцев. Оказывается, если добить мертвеца уже после того, как он восстанет и превратится в зомби,  — это одно. В самом худшем случае он станет кормом для своих же «собратьев». Те станут немного умнее и быстрее, что само по себе далеко не сахар, но и только. А вот трупы не обратившиеся  — они для зомби натуральный допинг и стероиды в одном флаконе… С научной точки зрения это все Пантелеев и сам описать не смог, так и сказал, мол, сам в этой ахинее не силен, но если по-русски и коротко  — зомби, нажравшиеся «необращенного» мясца своего вида, могут очень быстро превратиться в мутантов. Ага, в тех самых «мини-халков» с блокпоста ФСИНа возле Калужской, или ту непонятную крысо-пантеру, которой я шею свернул, когда мы блондинку из офисного центра вытаскивали. Правда, «научники» этих мутантов называют иначе  — метаморфами, или, для краткости, просто морфами. А что? Тоже нормальное слово, короткое и емкое. Я его по какой-то незнамо когда прочитанной
фантастической книжке помню, тоже были там хищные твари, постоянно видоизменяющиеся и боевые качества свои улучшающие. Тех тоже метаморфами называли. Очень похоже… И получается, что по незнанию своему мы какому-нибудь случайно забредшему в тот дворик мертвецу самый натуральный шведский стол накрыли. Калорийный и питательный, блин. Не исключено, что та тварь, которая к нам заглянула на огонек во время вывоза складов и которую только благодаря парням из СОБРа и их «Корду» уконтрапупили  — мною же лично и выкормлена. А ведь были еще трое висельников на Садовом кольце… Эх, блин, подложили ж мы кому-то свинью! Одно слегка извиняет, что по незнанию. Хотя, если кто-то на выкормленных нами морфов нарвался,  — вряд ли он согласится с такими смягчающими обстоятельствами. Виноваты, чего уж там. Остается только принять во внимание и в будущем не косячить. И другим не позволять. Ладно, значит, теперь контроль  — только после «воскрешения». Так опаснее, ворон ловить нельзя ни в коем случае: зазеваешься  — и свежевосставший покойник тебе в ногу зубами вцепится, даром что тупой, как пробка. Уж укусить на полную
тактическую глубину пасти и кусок мяса зубами отхватить  — у них у всех соображалки хватает. Зато совесть чиста, на таком уже в монструозную хищную тварь никто откормиться не сможет. Так что  — ждем.
        Когда через три-четыре минуты два тела у меня в ногах слабо зашевелились, я без колебаний всадил по девятимиллиметровой пуле в голову каждому. Мертвяки окончательно умерли, не успев толком ожить. Ну и правильно. Нечего! Мертвый  — лежи спокойно и не дергайся.
        — У тебя там что?  — оборачиваюсь я к уже переворошившему рюкзаки Бурову.
        — Да ничего толком,  — отмахивается тот.  — Самое ценное  — само ружьишко да три десятка патронов к нему. Патроны, кстати, тоже фуфло. Половина  — дробь на утку или зайца. Пяток пулевых да картечных несколько. Остальное  — полный шлак: фляжки, фонарики, ножики складные. Все дешевка страшная, будто на развале «Всё по десять» закупались. И еще вот это… На, глянь.
        Андрей протягивает мне тощую стопочку листов офисной бумаги с каким-то распечатанным текстом. Начинаю читать верхний и, презрительно скривившись и сплюнув, бросаю их в изрядно натекшую с тел лужу крови. Сколько ж я подобного бреда в свое время на разных форумах в Интернете перечитал? Эротические мечты чахлых пубертатных подростков на тему: «Вот придет полная задница, а я так раз  — и сразу стану крутым. Добуду у ментов волыну, начну «грабить корованы», трахать манекенщиц и вообще»… А что «вообще», дети вы безмозглые, инфантильные? Откуда возьмутся силы на что-то, если вы на уроке физкультуры километр пробежать и десять раз на перекладине подтянуться не можете? Откуда «добуду волыну» и «грабить корованы», если огнестрельное оружие вы только в своем несчастном «Контр-Страйке» и видели? С чего взяли, что «тупые менты» (которые, в отличие от вас, хоть изредка, да на стрельбы ходят и службу со своим оружием несут постоянно) вам свои стволы вот так возьмут и на тарелочке с голубой каемочкой подарят? Ну вот двое и решили «абсолютно реальный» сценарий в жизнь воплотить… И чем это закончилось? Да ничем,
двумя уже начавшими остывать трупами у меня под ногами! Твою ж душу!
        Начавшиеся было у меня рефлексии по поводу «слезинки младенца» прерывает стоящий снаружи на крыльце Солоха.
        — Борян, давайте живее! Там со стороны торгового центра в нашу сторону хорошая такая толпа прет, особей так на пару сотен, навскидку. Видно, на выстрелы навелись.
        М-да, пожалуй, пора делать ноги. Никаких дел у нас тут все равно не осталось: мертвяки окончательно упокоены, ружье и патроны к нему Буров прибрал, а больше тут ничего ценного или для нас интересного и не было. Значит  — сворачиваемся.
        — Тимуру  — ни слова,  — обернувшись, пристально смотрю я в глаза «неразлучникам», спускающимся по лесенке в пять ступенек за мной следом.
        Те только согласно кивают. Не стоит нашему татарину знать о том, кем на самом деле оказались нападавшие на нас «бандиты». Уж на что мы  — упыри прожженные и циничные, и то как-то не по себе всем, и мне, и парням  — по глазам вижу. А он  — на десяток лет моложе, и столько дерьма, что и мы в свое время в Чечне, не хапал. Не нужно ему попусту нервы трепать.
        — Чего там?  — Гумаров за эти несколько минут явно извелся весь от любопытства.
        — Да ничего,  — скривил безразличную мину я.  — Два дебила решили в НВФ поиграть. С одной двустволкой на двоих. Ну и доигрались… Ты молодец, чисто сработал  — обоих наповал.
        Тимур шутливо козырнул двумя пальцами и выпятил, явно подражая Шварценеггеру, нижнюю челюсть: мол, могем, если надо.
        — Хватит, потом друг друга хвалить будете,  — ворчит Солоха.  — Сваливать отселя пора, а то мы в этой толпе завязнем на фиг. У нашей броняшки и так движок не шибко мощный. Увязнем в толпе  — фиг тронемся.
        Это он прав. Да только я в толпу зомби, что в нашу сторону бредет от расположенного всего в сотне-другой метров супермаркета «Спар», въезжать и не собираюсь. Снег сошел почти, грязи немного. В общем, по обочине и газонам объехал эту невыносимо смердящую (даже в закрытой машине вонь гниения и едкой химии буквально с копыт сшибает) толпу.
        — Не, парни, что-то с этим нужно делать,  — заговорил я, когда и зомби, и торговый центр, из которого они выбрались на звук наших выстрелов, остались позади,  — если каждый раз на выстрелы такая орава выбредать будет  — это придется на какие-нибудь алебарды переходить. Тяжело, неудобно, опасно  — зато бесшумно. Тимуровой «девятки» тут явно недостаточно будет. Нужно попробовать что-нибудь из Бати под это дело выдавить. Хоть глушителей к «Клинам»[2 - Производимый на Ижевском оружейном заводе ПП-9 «Клин» конструкционно почти не отличается от ковровского ПП-91 «Кедр». Разница лишь в устройстве патронника, так как «Клин» разрабатывался чуть позже и изначально предназначался под более мощный 9-мм патрон ПММ (в настоящее время снятый с вооружения). Кроме того, часть «Клинов» имеет резьбу для ПБС.].
        — Не нужно ни из кого ничего выдавливать…  — негромко вздыхает Солоха, с загадочным видом разворачивается на сиденье и, наклонившись, начинает ковыряться в недрах «собачника», погромыхивая какими-то железяками.  — На вот, держи.
        С этими словами Андрей укладывает между передними сиденьями автомат «Вал» со сложенным прикладом.
        — Ого,  — не в силах сдержать изумление я.  — И откуда дровишки?
        — Из леса, вестимо,  — подначивает меня наш скопидомный хохол.  — С блокпоста на Калужской.
        — Я не понял: а ты что, собранное оружие не сдал?
        — Кому, Боря?  — В голосе Солохи явно слышно возмущение.  — Что-то не припоминаю я там представителей ФСИН… Филипочкину, царствие ему небесное, они тоже ни в одно место не впились, у него и патронов под них не было. А в Отряде про эти стволы и не знал никто. Ну вот они и того… прижились…
        — Ну, Андрюха, силен,  — хмыкаю я.  — И много у тебя «прижилось»?
        — Да есть кой-чего,  — скромно потупил глазки он.  — Запас  — он, как известно, хлеба не просит, карман не тянет и в попу не сношает. Нет, ну ты сам посуди, Борь… Отдал бы я этих красавиц… Да тому же Филипочкину и сдал бы на хранение. По описи, блин. И чего? Так бы они сейчас там и валялись, посреди кубла ожившей мертвечины. Безо всякой пользы и толку. И кому от этого было бы хорошо? Зато поступили бы типа правильно… Да на фиг такую правильность! Нам оно сейчас понадобилось  — вуаля, получите и распишитесь. А не прибрал бы вовремя  — обходились одним Тимкиным «Штурмом» и сосали бы… как мишка лапу.
        — Ладно, ладно, не горячись, убедил,  — примиряюще поднимаю я на мгновение руки с руля.  — Признаю, был не прав и теперь раскаиваюсь. А с патронами как?
        — Вот с патронами  — не очень,  — хмурится Андрей.  — Только те, что в разгрузках у погибших минюстовцев нашлись. Не запасливые были парни… земля им пухом. Но в Отряде теперь этого добра навалом, я помню, на Пожарской грузили много.
        — Если много, то хорошо,  — глубокомысленно изрекаю я с видом восточного даоса, которому после многих лет медитации открылась Великая Истина.  — Так, всё: техническая остановка на пять минут!
        Из Дмитрова мы уже выехали: по обе стороны от дороги  — только грязные поля, на которых с прошлой осени лежат неубранными здоровенные валки уже сопревшего сена.
        — Чего, в туалет прижало?  — с улыбкой интересуется Гумаров.
        — Не совсем,  — отвечаю я, останавливая УАЗ на обочине.  — Хочу эту «ляльку» в руках подержать, а то как-то раньше не доводилось.
        — Ну ты даешь,  — фыркает Тимур.  — А попозже никак?
        Но я уже не слушаю. Как в том годичной давности мультике про Добрыню Никитича было: «Ой, девочки, вот это любовь!» Вот-вот, у меня сейчас что-то похожее. Взял в руки  — и выпускать не хочется. Легкий, не больше двух с половиной кило, какой-то ажурный, даже и не оружие, а словно игрушка в руках. Короткое цевье и пистолетная рукоять из шершавого, приятного на ощупь пластика прямо просятся в руки. Блин, хороша штуковина! Никому не отдам. Мое!
        — Все, завязывай, фетишист оружейный,  — бурчит рассудительный Буров.  — Потом с этой железкой понянькаешься. А я уже назад в Отряд, к семье хочу. Тут и осталось-то минут сорок пять  — пятьдесят. Так что не тяни резину: заводи  — и поехали.


        Г. ПЕРЕСВЕТ, БАЗА ПОДМОСКОВНОГО ОМОНА,
        30 МАРТА, ПЯТНИЦА, ВЕЧЕР
        Как же я завидую парням! Хорошо им сейчас: приехали, из машины выбрались и рванули к женам-подругам да детям  — они, видите ли, соскучились. Угу, а я, если по их логике судить, за время отсутствия по полковнику Львову сильно скучал. Ну очень, просто страшно. Потому как, едва припарковав нашего слегка «окривевшего» на стекло водительской двери «Хантера» возле боксов автопарка, рванул к нему на доклад. Даже на старательно скорченную зверскую физиономию стоящего на въезде начальника автопарка капитана Юрки Горбунцова никак не отреагировал, только руками развел: прости, мол, старый друг, но дурака сейчас мне с тобой валять некогда, вот вернусь  — тогда и изобразим мексиканские страсти: поорем от души друг на друга и вообще… А пока  — некогда мне, на ковер к начальству спешу. Я ж не успел в ворота проехать, как стоящие в карауле на КПП двое сержантов из второй роты, молодых, недавно устроившихся, пока только в лицо мне знакомых, призывно руками замахали, привлекая внимание.
        — Ты Грошев?  — спросил один, как только я притормозил и приоткрыл дверь.
        — Он самый,  — не стал отрицать я.
        — Командир велел  — как приедете, чтоб ты сразу к нему прибыл. Ждет.
        — Не вопрос, раз ждет  — значит, прибуду,  — хмыкнул я и, высадив парней, порулил к автопарку.
        Место на большой и обычно полупустой площадке перед боксами отыскать удалось не сразу. Вся «плешка» была заставлена разной строительной техникой. Новенькие автокраны, манипуляторы и экскаваторы сияли глянцевыми боками на ярком, почти летнем солнце. И где их только достали столько разом? На мое счастье, УАЗ все-таки  — далеко не трехосный «Урал» и даже не пазик, поэтому местечко его приткнуть я все же отыскал, аккуратно втиснувшись между кирпичной стеной боксов и деревянной беседкой водительской курилки. С трудом выбравшись через едва приоткрытую дверь (сильнее открыть просто не позволяла стена боксов), я оглядел машину. М-да, триплекс нам эти дурни все же угробили, менять придется однозначно. Была б это задняя дверь  — и черт бы с нею, не до эстетики сейчас, но сквозь паутину трещин не очень хорошо видно боковое зеркало, а это совсем «не есть хорошо».
        Так, а это что, Юрок мою пантомиму не понял и все-таки решил разборки прямо сейчас учинить? Не, так дело не пойдет. Горбунцов  — мужик неплохой и в общем-то не вредный, но уж очень вспыльчивый. А мне сейчас его витиеватые матерные конструкции реально выслушивать просто некогда. Значит  — валим отсюда!
        Подхватив с сиденья «Вал» и закинув его на плечо, рядом с Тигрой, а компактный «Бизон» со сложенным прикладом просто взяв в руки, ужиком протискиваюсь между стенкой и бортом машины. А выбравшись из тесноты, быстрым шагом, стараясь, чтобы он был похож именно на торопливую походку спешащего куда-то человека, а не на паническое бегство, ретируюсь в сторону казармы.
        Взбежав по ступенькам на второй этаж, отмечаю, что спальников в коридорах определенно слегка поубавилось. Что, в Софрино, в центр спасения отправили? В принципе  — вполне возможный вариант, собирались же. Тем лучше. «Леди, покидающая экипаж, увеличивает его скорость и улучшает ходовые качества». В смысле, баба с возу  — кобыле легче. А то чуть не превратили, понимаешь, расположение боевого подразделения в помесь детсада и богадельни!
        Внезапно вылетевшая из туалета стайка пацанвы лет пяти-шести, каким-то чудом не сшибившая меня с ног и не растоптавшая в лепешку, мгновенно расставила все точки над «i». Ошибочка, все-таки превратили…
        Горестно вздохнув, топаю в бывшую комнату психологической диагностики, ставшую теперь пристанищем для нашего взвода. Нужно всю лишнюю «сбрую» скинуть. Негоже являться на прием к начальству в раздувшейся от магазинов РПС и аж с тремя автоматическими стволами разом. Дешевой буффонадой попахивает. Укладываю лишнее сейчас «железо» и амуницию прямо поверх своего спального мешка, киваю сидящему на задвинутом в самый дальний угол массажном кресле Мише, тому самому, что своей черной косынкой так гордится, пригляди, мол. Тот так же молча кивает в ответ, продолжая задумчиво и почти беззвучно перебирать струны своей старенькой «Кремоны»: типа пригляжу, не беспокойся. А чего нам особо лясы точить? Во время всеобщего аврала и суеты сидит себе, понимаешь, в кубрике одинокий воин и лодыря празднует. Но при этом подвесная на нем, и автомат с двумя смотанными изолентой магазинами к креслу прислонен, только руку протяни… Дураку понятно  — дневалит парень, осуществляет охрану взводной располаги и имущества бойцов. И это, как мне кажется, очень верно. Во времена серьезных потрясений всегда всплывает очень много
разной человеческой накипи. И пока одни, жизнью рискуя, людей спасают, другие под шумок кто открыто разбойничает, кто втихую подворовывает. Как говорится, кто на что учился и у кого на что смелости и наглости хватает. Поэтому даже на собственной базе в нынешних обстоятельствах вещи без присмотра бросать не стоит. Это снаружи она  — почти крепость, а вот внутри тут и замков-то серьезных на двери никогда не ставили. Как-то ни к чему оно раньше было. От своих запираться на семь замков  — какой смысл? Да только сейчас на базе посторонних  — едва не в три раза больше, чем своих. Вот и приходится учитывать новые реалии.
        Оставив только набедренную кобуру со Старичком (все ж таки не та сейчас обстановка, чтоб совсем безоружным разгуливать, пусть даже и по базе собственного Отряда), прохожу десяток метров по коридору и, негромко постучав, тяну на себя дверь кабинета командира.
        — Разрешите, тащ полковник? Прапорщик Грошев…
        — Не шуми прямо с порога, Боря,  — обрывает взмахом руки мой доклад Львов.  — Я пока вроде не слепой и сам отлично вижу, что прапорщик Грошев по моему приказанию прибыл, как тот паровозик из Ромашково на станцию назначения. С диким опозданием, но зато полный свежих впечатлений.
        М-да, вид у Бати, прямо скажем, совсем неважнецкий. Но голос вроде бодрый, и даже шутит, значит  — прорвемся.
        — Так точно, Алексей Андреевич, впечатлений и разной полезной информации  — выше крыши. Только это, тащ полковник… разрешите сразу небольшую просьбу?
        — Не подождет?  — Командиру информация, мною привезенная, явно важнее и интереснее, чем мои же «небольшие просьбы».
        — Никак нет, срочное…
        — Хорошо, раз безотлагательно, давай, рассказывай, что там у тебя стряслось.
        — По дороге назад, на въезде в Дмитров, обстреляли нас одни полудурки, нам-то ничего, а вот триплексу с передней левой двери амба приснилась  — весь в трещинах, не видно сквозь него ни черта. Вы уж прикройте меня от Юры, а то он, когда я машину в парк загонял, так глядел  — я думал, скальп сдерет голыми руками.
        — Ох, Боря, одни проблемы от тебя,  — театрально вздыхает Львов.  — То офицеров бьешь, то беззащитных горцев без суда к стенке прислоняешь, то коллег вешаешь, опять же без суда и следствия… Вот теперь еще и матбазу гробишь. А новых триплексов, как мне кажется, нам теперь еще долго не пришлют…
        Я всем своим видом пытаюсь изобразить деятельное раскаяние и готовность встать на путь исправления и сотрудничества с администрацией. Похоже, получается неплохо.
        — Кончай лицедействовать,  — усмехается командир.  — В тебе, я гляжу, не только «пейсатель», но еще и великий актер помер… А теперь лежит там, внутри, разлагается и пованивает. Все я понял, от Горбунцова прикрою, не бойся. Теперь давай к делу. Веришь, нет  — дел невпроворот.
        Если Львов просит переходить к делу  — значит, действительно пора заканчивать с лирическими отступлениями. Батя, как и почти всякий командир высокого ранга, «когда нормальный, а когда и беспощаден». Опять же, забот у него точно хватает.
        — Значит, к делу.  — Я вытаскиваю из кармана флешку, которую передаю полковнику, и раскрываю записную книжку, где вчера конспектировал для надежности все рассказанное Пантелеевым.
        — Обстоятельно, как я погляжу, ты к вопросу подошел,  — хмыкает Львов, подключая флешку к компьютеру.  — Что, на память уже не надеешься, разведка?
        — «Сапог в бою надежнее», тащ полковник,  — невозмутимо отвечаю я на беззлобную подначку.  — Мне вчера столько всего показали и рассказали  — голова кругом. Так что уж лучше зафиксировать, чтоб не перепутать ничего… Ну, основное я вам еще ночью по телефону изложил, теперь пора показывать то, что словами описать сложно. Значит, как я уже говорил, причина эпидемии  — вирус. Причем, если ученым из «Пламени» верить (а не доверять их словам лично у меня никаких оснований нет), вирус этот  — искусственно созданный. Таки натворили «пилюлькины» на свои и наши головы. Причем, как я понял, не со зла.
        — В смысле?  — Батя явно меня не понял: как так  — полный аллес вокруг, и вдруг без злого умысла?
        — В общем, Пантелеев особо останавливаться на этом моменте не стал, только в самых общих чертах… Вирус этот планировался как полезный. Этакий «крысиный волк» среди себе подобных. Забарывает все, от гриппа до СПИДа. И при этом не наносит вреда организму. Наоборот, борется за жизнь носителя до последнего.
        — Угу,  — хмурит брови Львов,  — вот только с дозировкой создатели этой благодати, кажется, переборщили. И за жизнь эта хрень борется даже после того, как носитель уже отправился в страну вечной охоты.
        — Ну, в целом как-то так,  — соглашаюсь я.  — Есть там кое-какие тонкости, но они на основной смысл не влияют. Да, вирус настолько «не хочет» физической гибели носителя, что поднимает из мертвых его труп.
        — Да уж, благодетели, ети их душу,  — в сердцах выдыхает командир.  — Вот чего им спокойно не сиделось? Хотели, понимаешь, все человечество осчастливить. А в итоге что? Ладно, какие данные по их способности мутировать?
        — Папку «Морфы» откройте.
        — Морфы?  — переспрашивает командир, щелкая кнопкой мышки.
        — Так биологи из «Пламени» мутантов обозвали,  — поясняю я, обходя кресло Львова и вставая у того за правым плечом, готовясь давать пояснения к презентованным мне Пантелеевым «веселым картинкам».  — Это сокращение. Полное название  — метаморф. От греческого «метаморфоза»  — изменение, превращение. Думаю, смысл понятен. В общем, существо, которое способно при необходимости и удачном стечении обстоятельств менять свой внешний облик и даже телосложение, подгоняя его под какие-то конкретные задачи. Вот, сами смотрите…
        Командир начинает неспешно просматривать фотографии. Те явно сделаны в разное время, разными людьми и на разные фотоаппараты, а то и на камеры мобильных телефонов. И «объекты» на них засняты тоже разные. И слегка видоизменившиеся, едва успевшие отрастить себе большие челюсти с острыми клыками, вроде застреленного мною на Ленинском проспекте бывшего алкаша, и уже успевшие основательно трансформироваться, похожие на обезьяноподобных «культуристов» с перебитого блокпоста ФСИН или того, что «собры» на складах из крупняка угомонили. Были и другие, не только из людей получившиеся. Некоторых еще можно было опознать. Ну, в смысле, еще угадывалось, что вот эта облезлая жуть с несоразмерно огромной головой и крокодильими клыками была совсем недавно чьим-то домашним любимцем, скорее всего, обычным пуделем  — остатки стрижки выдают. А вот другие вообще ни на что не похожи, если только на доисторических хищников, вроде того же саблезубого тигра. Но, как мне кажется, тигры выглядели по сравнению с ними куда привлекательнее. В первую очередь потому, что были пусть и хищными, но живыми. А не разлагающимися
трупами. Короче, далеко не самое аппетитное зрелище.
        — Ну, с этим в принципе все ясно. Перестраивают себя, превращая в идеальных охотников. Причем, похоже, не по общему принципу, а всяк по-своему, кому что важнее. Так?
        — Так точно,  — соглашаюсь я.
        Пока Львов кликами мыши перелистывал фотографии, я, периодически подглядывая в свой «конспект», пересказывал ему принцип превращения обычного зомби в морфа.
        — Значит, сразу «контроль» делать нельзя?  — переспрашивает командир.
        — Нельзя,  — согласно киваю я,  — на невосставших такое откормиться может…
        — Вот, кстати, о «таком»…  — задумчиво трет переносицу он.  — А до какого предела вообще эти «красавцы» раскормиться могут? Чего нам от них ждать? Может, пора уже не только крупнокалиберными пулеметами, но и полевой артиллерией обзаводиться? Противотанковой, чтоб их…
        — Вот это пока неизвестно, тащ полковник. Но ученые, как я понял, собираются над этим плотно работать. В том числе и поэтому им Скуратович и прочие «ботаники» с «Вакцины» так нужны были. Наверное, будут всякие эксперименты ставить…
        — Угу,  — хмуро хмыкает командир,  — тренироваться… на кошках…
        — Нет,  — отрицательно мотаю головой я.  — На кошках  — бесполезно. Не зомбируются кошки, уже проверено. Если совсем не повезет мурзику  — просто умирает. Но в упыря не превращается.
        — Да, повезло котейкам…  — задумчиво тянет Львов.  — А кому еще подфартило? Кто в группу риска не попал?
        — Как я понял, Алексей Андреевич, кроме кошек иммунны к вирусу все травоядные и, вроде бы, рыбы. Но по последним не уверен. А вот все хищники, кроме кошачьих, и всеядные, ну там, свиньи или медведи,  — обращаются, только держись. Птицы  — тоже пока не ясно, но есть подозрение, что тоже восстать могут. Вроде кто-то уже таких «дохлых» ворон и голубей видел.
        — Плохо дело,  — вздыхает командир.  — Нам теперь, выходит, не только с бывшими людьми, но и с доброй половиной животного мира воевать придется. Птицы  — вообще труба. Раньше только на головы гадили, а теперь?
        — Не так уж все плохо,  — не соглашаюсь я.  — Животные от своих мертвяков, как я понял, улепетывают во все лопатки. И, в отличие от нас, в многочисленные группы сами не собираются. Так что той же собаке от своей помершей товарки сбежать проще, чем человеку. Дохлые птицы  — вообще ни о чем: еле ходят, а летать вовсе не могут. Да, вот еще что  — все зомби, вне зависимости от вида, не любят воду.
        — И что? Ров крепостной нам теперь вокруг города рыть?
        — Почему нет? Техника строительная есть, руки, которые чем-то занять нужно, чтоб их хозяевам в головы мысли глупые не лезли,  — тоже. Понятно, что не сразу, сначала бы с реально нужным закончить: склады перевезти, стену поставить… А вот в перспективе…
        — Нет, Грошев, смотрю на тебя, и кажется мне, что ты к подобной чертовщине всю жизнь готовился. Что ни спросишь  — на все уже ответ готов.
        — Так я ж рассказывал, тащ пол…
        — Помню,  — обрывает меня он.  — Помню я про твою «палату параноиков». Это я так, брюзжу с устатку, не принимай близко к сердцу. Так, все, с мертвецами вроде в общих чертах разобрались. Переходим к живым. Что у тебя есть сказать по выжившим?
        — Карта нужна…
        — Есть карта.  — Командир вытаскивает из верхнего ящика своего стола пухлую, во много раз сложенную склейку.  — Помоги-ка развернуть.
        Расправив армейскую крупномасштабную карту на немаленьких размеров совещательном столе, перелистываю страницы своей записной книжки и начинаю докладывать по пунктам. Наро-Фоминск, «Пламя», Балашиха… Пересказ сведений, полученных от Пантелеева и кантемировцев на солнечногорской автозаправке, затягивается минут на тридцать. Опять же, про наши наблюдения и соображения по поводу Клина упомянуть не забыл, да и про обстрел в Дмитрове рассказал в подробностях, попросив никому про возраст нападавших не рассказывать, чтоб разговоры до Гумарова не дошли. Батя к просьбе отнесся с пониманием.
        — В Софрино бы заехать нужно обязательно,  — пристально смотрит на меня командир, когда я заканчиваю.  — В смысле, в Ашукино, в бригаду. У тебя ж там по прежним временам знакомцев много.
        — Ну, теперь уже поменьше, чем пять-шесть лет назад, но все равно хватает,  — не стал отрицать я.  — И меня там вроде помнят еще.
        — Вот и хорошо, что помнят, легче в контакт войти будет.
        — Так вы ж вроде и так на связи с ними?
        — Связь по рации  — одно. А вот личные отношения, тем более в такой обстановке, когда с ходу фиг разберешь, от кого чего ждать можно,  — куда важнее.
        Да, тут Львов прав, не поспоришь.
        — И еще, Алексей Андреич… тут еще один маленький анклав нарисовался. Почти у нас под боком, можно сказать…
        — Это где же?
        — Да в Осинниках. Там группа решительных мужиков своими силами поселок под охрану взяла.
        — Отец твой?..
        — Так точно. Можно сказать  — один из зачинщиков…
        Львов крепко задумался.
        — А что,  — встряхнул он головой после пары минут молчания,  — может, и не самый плохой вариант. Пахотной земли там много. Да коровники-свинарники, да зерноток, да племенной птицеводческий завод… Хотя, судя по твоему отчету, последний как раз не прибыток, скорее  — строго наоборот. В любом случае, правильно ты вэвэрам сказал  — просроченный тушняк лопать  — это не дело. Так что, думаю, с такими «аграриями», как твои земляки, дружить нужно обязательно. На основе взаимовыгодного сотрудничества, так сказать. Подкинуть тем «решительным мужикам» оружия и патронов со складов резерва, там много, не обеднеем… А то и вовсе небольшой гарнизон там поставить…
        Чувствую, мысль Львова явно захватила.
        — Точно-точно, гарнизон большой не нужен; взвод, а то и пара отделений, но при средствах усиления… «Тигр», там, с крупняком, а то и вовсе «коробку», тот же БРДМ… Пусть дежурят там посменно, как в Москве на Триумфальной. Или совсем на постоянной основе их там расквартировать.
        Да уж, заработала командирская фантазия! Прямо древнерусский князь, собирающийся под свое крыло очередной городок взять. Чтоб не силой, огнем и мечом, когда после такого «крышевания» только дымящееся пепелище остается, а полюбовно. Как он там выразился? «На основе взаимовыгодного сотрудничест…» А? Я понимаю, что Львов только что задал какой-то вопрос, но вот какой  — убейте меня, не расслышал.
        — Извините, тащ полковник, задумался…
        — Я спрашиваю, у нас в Отряде из Осинников народу сколько еще?
        Я на секунду задумался.
        — Теперь  — немного. Я, Пузанов, Горбунцов… Вроде все. Раньше было побольше, но народ кто переводом ушел, на офицерские должности в ППС да в ОВО, кто совсем из органов уволился…
        Командир посмурнел лицом. Да, было дело. С год назад ушли из Отряда несколько очень грамотных и толковых парней. Ушли, потому как в «потолок» свой уперлись. Офицерских должностей в Отряде мало, новых не предвидится, а старые тоже освобождать не спешит никто. В вечных же старших прапорщиках не каждый ходить готов. Я вот, врать не буду, тоже некоторое время назад о переводе подумывать начал потихоньку. И если б не конец света, не исключено, что года через два тоже ушел бы куда-нибудь взводным, а то и заместителем командира роты. Бывших бойцов ОМОНа на такие должности берут охотно: и сами многое умеют, и показать и научить других смогут, а нужно будет  — так и заставить не обломаются.
        — Нужно будет тебе попробовать там наших бывших парней отыскать, коли живы еще. Из них и друзей отца твоего может вполне приличный отряд самообороны получиться… Короче, вот тебе еще одна задача: на обратном пути из Ашукино заедете в Осинники, все равно мимо проезжать будете и туда, и назад. Но, Боря, я тебя предупреждаю на полном серьезе: сначала  — в Ашукино. Потому что там крупная воинская часть и лагерь беженцев. Это сейчас важнее, чем родственники, даже если эти родственники еще и для дела полезны. Понял?
        — Так точно.
        — Хорошо. В деревне своей поосмотрись. Поговори с народом, обрисуй им перспективы взаимопомощи, наших поищи. У связистов получи Р-159, мы их на складе «Таблетки» много взяли и несколько штук уже отладили. Разберется там кто в армейской радиостанции?
        — Думаю  — без проблем, там как минимум трое  — строевые офицеры в отставке. Мой  — мотострелок, и двое  — то ли ракетчики, то ли как раз вообще связисты. В общем  — справятся, не бином Ньютона.
        — Тем лучше,  — удовлетворенно кивает командир.  — Радиус у «сто пятьдесят девятой» не шибко впечатляющий, так и до Осинников от нас по прямой  — десяти километров не будет. Добьет точно. В общем, Грошев, задача тебе, надеюсь, ясна? Пока что  — отдыхайте, а с утра  — начинайте действовать.


        ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ. ЕВГЕНИЯ ВОРОБЬЕВА
        Второе занятие на складе прошло… ну, не сказать чтоб скучно и бесполезно… Нет, Женька уже прекрасно поняла, что в обращении с оружием скучное не просто можно  — нужно перетерпеть, а бесполезного так и вовсе быть не может. Любая информация о смертоносном, но при этом спасающем жизни «железе»  — необходима… Однако как ни крути, добрых пять часов повторять одно и то же движение  — занятие тоскливое и монотонное, будь оно хоть трижды полезным. Дядя Коля, едва она успела ему рассказать, как красиво удалось ей вчера вечером рисануться перед соседками по палатке, отреагировал совсем не так, как она ожидала. Нет, ругаться не стал, только насупил брови и тихонечко, как бы про себя, пробормотал:
        — С мерами безопасности  — совсем беда. Будем исправлять…
        А потом озорно подмигнул ей и сказал, скорее утверждая, чем спрашивая:
        — Ну что, Эухения, будем тебе моторику ставить?
        Женька, честно говоря, смысл вопроса-утверждения скорее угадала по контексту, чем поняла. Слово «моторика» ей было вполне знакомо… Но вот моторику чего ей собирался ставить Грушин и каким именно образом? Несмотря на некоторые сомнения, она с готовностью кивнула  — не стоит отказываться от обучения, особенно если учитель сам предлагает, да еще и денег взамен не просит. Неученье теперь не просто тьма, скорее  — тьма вечная.
        — Раз согласна, тогда смотри внимательно.  — Старший прапорщик аккуратно снял с ее шеи «Кедр» и небрежным, но отточенным движением накинул ремень-петлю себе на правое плечо, а потом быстро и сноровисто его вскинул, прицелившись.
        — Понятно?
        — Ага,  — неуверенно кивнула Женька.
        — И что именно понятно?
        — Ну,  — на секунду смешалась девушка, вспоминая предыдущий урок и пытаясь яснее и короче сформулировать свою мысль.  — Оружие  — на уровне глаз, приклад плотно уперт в плечо, левой рукой держаться возле этой… как ее?… шахты магазина, а не возле ствола… Что еще? А! Мушку с колечком прицела совместить сразу…
        — Все?  — интересуется Грушин.
        — Вроде да,  — согласно мотает челкой Женька.
        — Угу.  — Старший прапорщик выглядит явно недовольным, хотя она вроде ничего важного из его вчерашних объяснений не упустила.  — То-то и оно…
        — Дядь Коль, что не так? Что забыла?  — Женька слегка подпускает жалостливых интонаций в голос, такое на мужчин очень благотворно действует, главное  — не переигрывать.
        — Да не ты забыла, красавица, а я  — пенек трухлявый, из ума выживающий… Упустил чуть ли не самое важное… Вот гляди, что я делать сейчас буду. Внимательно гляди.
        Грушин опустил пистолет-пулемет, который свободно повис на ремне, а потом снова, но на этот раз неторопливо, явно демонстрируя, прицелился из него в ближайший стеллаж.
        — Что-нибудь заметила?
        Женька разочаровано замотала головой.
        — Нет, дядь Коль.
        — Ладно, попробуем еще разок.
        Пожилой кладовщик снова принял изготовку для стрельбы стоя.
        — Ну?
        Женька собралась было снова ответить отрицательно, но тут словно маленькая лампочка слабо забрезжила у нее в мозгу.
        — Дядь Коль, а еще разок можно?
        Старший прапорщик с готовностью повторил и с надеждой уставился на Женьку.
        — Палец?  — несмело предположила после секундной заминки она.
        — Ай, ты ж моя умница!!!  — аж просиял Грушин.  — Точно, палец!
        Смущенная похвалой девушка почувствовала, как потеплели ее, похоже, покрасневшие щеки. Явно очень довольный Грушин продолжил объяснения:
        — Понимаешь ли, Эухения, оружие  — штука чрезвычайно серьезная. Вот, скажем, молоток. Он ведь придуман был, чтоб им гвозди забивать. Или топор  — дрова рубить. Сугубо мирные инструменты. Но убить ими можно совершенно запросто. Про кухонный нож, который, если милицейской статистике верить,  — самое смертоносное изобретение в истории человечества, я вообще молчу. А со всеми этими,  — старший прапорщик широким жестом обвел громады стеллажей вокруг,  — пистолетами-автоматами все еще серьезнее. Их изначально изобрели с одной-единственной целью  — наносить живым человекам повреждения, несовместимые с жизнью. И обращения они к себе требуют самого серьезного. Понимаешь?
        Женька согласно мотнула челкой, вспомнив, насколько быстро омоновцы, спасшие ее, разделались с толпой оживших мертвецов, от которых она пряталась за железной дверью офиса. Оружие  — это серьезно. Это возможность забрать чью-то жизнь… Ну или спасти свою, чего еще месяц назад она не понимала, а стреляющего железа откровенно боялась. Мол, раз из этой штуки можно человека убить  — значит, она плохая. А тут дядя Коля очень хороший пример привел  — кухонный нож. Вот уж действительно, сколько с его помощью в разных семейных конфликтах да пьяных разборках народу в гроб загнали? И что теперь, хлеб руками ломать, а колбасу прямо зубами от целой палки откусывать? Ножиком ведь тоже человека убить можно… И что, значит, он тоже «плохой»?
        — Так вот,  — продолжал меж тем Грушин,  — при обращении с оружием самое главное  — техника безопасности. Ничего сложного там нет, все предельно просто: не направляй оружие на человека, ну, если, конечно, ты не собираешься этого человека пристрелить как собаку. Не досылай без необходимости патрон в патронник…
        Под выразительным взглядом пожилого спецназовца Женька снова покраснела, причем на этот раз куда гуще.
        — Во-о-от…  — удовлетворенно протянул тот.  — Поняла, да? Как один мой боец говаривать любил: «Понты  — дело святое, если они обоснованные». А вот у тебя, Эухения, уж прости, пока вышло только в стиле: «Беспонтово понтовалась беспонтовыми понтами».
        Девушка от стыда уже готова была сквозь пол ангара под землю провалиться, и заметивший это старший прапорщик слегка подсластил пилюлю:
        — Да не красней ты так. Тут больше моя вина. По устройству тебя прогнал галопом по европам, а про меры безопасности рассказать забыл. Ты ж про них и не слышала даже, так что теперь говорить о несоблюдении?
        — Так ведь это… дядь Коль, как в кино всякие следователи говорят: «Незнание закона не освобождает от ответственности»…
        — Тоже верно,  — досадливо хмыкнул Грушин.  — Ладно, оба виноваты, чуть попозже друг дружке по выговору с занесением в личное дело и грудную клетку объявим…
        Женька, представившая себе процесс занесения выговора в грудную клетку, громко хихикнула, поглядев сначала на Грушина, а потом  — на свою вполне отчетливо выступающую даже из-под мешковатого армейского камуфлированного кителя грудь. Решив слегка пошалить, для пущего эффекта, слегка отвела плечи назад, отчего та стала еще заметнее, мол, готова к «занесению»… После чего и вовсе расхохоталась в голос.
        Старший прапорщик, явно уловивший причину ее веселья, вдруг внезапно смутился:
        — Кхм, отвлеклись мы что-то… Так, продолжим… Ага… В общем, то, что я тебе только что показывал,  — это тоже из мер безопасности. Хотя, как ни странно, в письменном виде ты этого ни в одном приказе по огневой подготовке, что армейском, что милицейском, не найдешь, что не есть правильно[3 - Грушин прав: до подписания в ноябре 2012 г. приказа МВД России об утверждении нового наставления по огневой подготовке «Курс стрельб-2012» такого пункта в мерах безопасности при обращении с огнестрельным оружием действительно прописано не было.]. В общем, сформулировать этот пункт можно примерно так: «Никогда не мацай без необходимости спусковой крючок». Понимаешь?
        Женька неуверенно кивнула.
        — Не переживай, Эухения, сейчас покажу,  — широко улыбнулся Грушин и снова плавным и медленным движением вскинул «Кедр» к плечу.  — Гляди: пока эта тарахтелка стволом смотрит вниз, мой указательный палец лежит на ствольной коробке. Но как только приклад вжимается в плечо и мушка начинает совмещаться с ц?ликом  — я тут же переношу его на спусковой крючок. Видишь? А когда я перестаю из него куда-то целиться и начинаю опускать ствол вниз  — палец тут же снова переношу на ствольную коробку.
        — Вижу, поняла.
        — Хорошо, что поняла. Теперь  — попробуй сама.
        Женька, приняв из рук Грушина пистолет-пулемет, не спеша повторила движение, которое ей только что продемонстрировал старший прапорщик.
        — Нормально,  — удовлетворенно кивнул тот.  — Теперь усложним задачу. Прежде чем перенести палец на спуск, нужно еще и снять оружие с предохранителя. Справишься?
        Немного осмелевшая Женька только тихонько фыркнула и уже немного быстрее выполнила требуемое. Похоже, не зря она накануне измусолила себе палец, а Грушин отгибал излишне тугой предохранитель. Получилось быстро и вполне сноровисто.
        — Молодец,  — снова похвалил ее кладовщик.  — А теперь, Эухения, вставай вон в том углу и, целясь в стену, неторопливо повторяй это движение три тысячи раз.
        В первый момент Женька решила, что или она ослышалась, или Грушин оговорился, и удивленно уставилась на старшего прапорщика.
        — А ты как думала?  — хмыкнул он в ответ на ее немой вопрос.  — Мастерство  — результат упорного труда. Автоматизм в действиях только так выработать и можно  — монотонным и многократным повторением. Долго, утомительно  — согласен. За один раз точно не управишься. Тебе б для начала хотя бы тысячу повторений за сегодняшний день осилить. Но ничего лучше пока просто не придумали. Так что крепись, красавица. Как говорится, труд превратил обезьяну в человека…
        — Ага, чтобы чуть позже превратить его в лошадь…  — грустно вздохнула Женька и покорно поплелась в указанный угол.
        Там, встав поудобнее, вскинула «Кедр» к плечу, подняла на один щелчок вверх округлый флажок предохранителя и, соскользнув указательным пальцем по холодному металлу и перенеся его на спусковой крючок, прицелилась в застарелое пятно на стене. Опуская пистолет-пулемет и убирая палец со спуска, она чуть слышно прошептала себе под нос:
        — Раз.
        Да, похоже, ближайшие несколько часов обещают стать весьма запоминающимися. Главное теперь  — со счета не сбиться.
        В общем, изготовкой для стрельбы из пистолета-пулемета в положении «стоя» Женька прозанималась  — за вычетом обеда и… ну, в общем, нужно было еще пару раз отойти ненадолго  — почти до ужина. Зато смогла честно заявить, что назначенную Грушиным тысячу повторений сделала. За что и удостоилась от него еще одной похвалы.
        — Молодчина, Эухения! Я думал  — сломаешься и скиснешь. А ты, я погляжу, настырная. Это хорошо! В такие времена, как сейчас, характер нужен твердый. А иначе  — пропадешь ни за понюшку табаку.
        Уже прощаясь, Женька решилась задать старшему прапорщику очень волновавший ее с самого утра вопрос:
        — Дядь Коль, а можно я в следующий раз не одна приду?
        — Не одна?  — С задумчивым видом кладовщик осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулся старого шрама на щеке.  — Это смотря с кем…
        — Девчонки сегодня за завтраком спрашивали,  — торопливо пояснила девушка, поняв, что имеет в виду Николай Николаевич.  — Правы вы были. Нормальные люди уже начали приходить в себя и теперь усиленно пытаются дать понять, что балластом оставаться не намерены. Вот только не все знают, как это лучше сделать.
        — Значит, говоришь, не все твои соседки хотят и дальше балластом быть?  — Грушин явно всерьез задумался над ее вопросом.  — Давай сделаем так: сначала я слегка поднатаскаю тебя. И когда решу, что ты уже вполне годишься в помощницы  — тогда и приведешь своих «доброволиц». Мне, на самом деле, человек на подхвате не помешает, чтоб самое простое рассказывать да показывать. Кроме того, за это время, глядишь, кто-то и сам отсеется. А то на эмоциях многим кажется, что они на любые подвиги способны и готовы. А пройдет два-три дня  — глядь, и перегорел человечек. Первоначальный запал прошел, а настоящего желания и упорства, оказывается, и не было… Вот на кой мне такие? Зачем я на них свое время тратить буду?
        Несмотря на колыхнувшуюся было где-то внутри обиду, Женьке пришлось, прежде всего перед самой собой, быть честной  — старший прапорщик был прав. Загоревшимся было заманчивой идеей девчонкам и впрямь неплохо бы дать «отстояться». Поглядеть, у кого это просто сиюминутный каприз, помноженный на эмоции, а у кого  — действительно твердое и осознанное желание.
        Время показало, что Николай Николаевич был прав. Еще четыре дня она продолжала ходить заниматься на склад одна, отговариваясь от поначалу довольно назойливо лезших с вопросами соседок по палатке, что, мол, «сенсей» еще не принял на их счет окончательного решения. Назначенные ей Грушиным три тысячи изготовок она, кстати, выполнила уже к обеду третьего дня, после чего начала обстоятельно и неторопливо изучать пистолет Макарова, который после «Кедра» показался ей не таким уж сложным. Прерывались занятия только на прием пищи и «санитарные остановки». Ну, еще по нескольку раз на дню Грушин отвлекался на выдачу оружия. Похоже, Женька угадала: «дозрели» до осознания всей серьезности изменений в своей жизни не только ее соседки по палатке. Когда в дверь ангара стучал очередной посетитель, а то и компания из трех-четырех человек, кладовщик садился за стоящий на столе ноутбук и начинал деловито, пусть и не очень шустро, вбивать в графы какой-то программы данные из паспортов пришедших. Потом уходил в глубь склада и возвращался оттуда с новенькими карабинами Симонова, брезентовыми подсумками и бумажными
пачками патронов.
        То, как называется выдаваемое старшим прапорщиком оружие, она выяснила еще после первого посетителя. Когда тот вышел наружу, Женька наморщила лоб и поглядела на Грушина.
        — Дядь Коль, знакомая такая винтовка… Где я ее видеть могла?
        — Это не винтовка, Эухения,  — хмыкнул тот в ответ.  — Это СКС  — самозарядный карабин Симонова. А видела ты его, скорее всего, у почетного караула. Могила Неизвестного солдата возле Красной площади… Вспоминаешь?
        — Точно!  — улыбнулась девушка.  — Там еще в таких будках стеклянных солдаты стоят, неподвижные, как манекены. А когда меняются  — маршируют красиво…
        — Угу,  — поддакнул Грушин.  — Вот у них там как раз точно такие же карабины. Таких на складах еще много лежит, про запас. Вот их и выдаем.
        — А кому выдавать, кому нет  — по компьютеру смотрите?  — припомнила Женька разговор с регистрировавшей ее усталой женщиной в штабе.
        — По нему, родимому,  — согласился Николай Николаевич.  — Тут база одна вельми толковая. Если кто судимый или на учете в психушке стоял или у нарколога  — сразу засемафорит.
        — Это что же получается: если человек когда-то глупость совершил или болен, так его на съедение бросить можно?  — возмутилась Женька.
        — Э, нет, золотце, ты теплое с мягким не путай. Если человек за мелкое хулиганство судим или по экономической статье  — это одно. А вот если по тяжким и особо тяжким… Таким деятелям оружие в руки давать  — все равно что волка в овчарню запускать: добром не кончится. А про больных, Эухения… так даже в совершенно спокойные советские застойные годы такой термин был  — «недееспособный». То есть не способный на самостоятельную деятельность. Заметь, даже в совершенно спокойных и мирных условиях  — не способный. А уж про то, что сейчас вокруг творится  — и говорить нечего… Вот как такому в руки оружие давать? С которым он сам не знает, что в следующую секунду сотворит, потому как в голове у него  — винегрет пополам с «Кириешками». Лично мне таких граждан за спиной иметь  — вообще не улыбается, а уж если они при этом еще и со стволами… Так что, как мне кажется, вооружать нужно только тех, кто сам до такой необходимости дотумкал.
        — А остальные?
        — Остальных и дальше сторожить, чтоб их не съели. Мы вроде как эти обязанности с себя и не снимаем. Но чуть ли не силком всем оружие совать  — дурость несусветная. Как говорится, насильно мил не будешь.
        Женька замолчала, обдумывая слова пожилого спецназовца. Снова не поспоришь. Жить рядом с вооруженным убийцей, грабителем или насильником  — удовольствие, мягко говоря, сомнительное. Да и вооруженный сумасшедший в качестве соседа тоже воспринимался без особого оптимизма. Правда, сейчас времена такие, что еще совсем недавно вполне приличный и законопослушный гражданин мог такое устроить… Вон вроде тех милиционеров на Садовом, которых спасшие ее омоновцы без долгих разговоров в петлю сунули… Еще месяц назад вроде как законность защищали, с преступностью боролись… Хотя, если они при первой же возможности грабить да насиловать кинулись, то, скорее всего, изначально в душе гнилыми были. Вон те же омоновцы… Тот же спасший ее «пятнистый». С их бронетранспортерами, подготовкой и оружием они могли бы стать такой бандой, что практически кого угодно в блин раскатает. А кого не смогут  — от того удерут. Но нет, собой рисковали, а ее и тех бедолаг на Садовом  — вытащили. И не их одних. Когда она на Триумфальной попыталась найти своего спасителя и объяснить, что глупость сморозила, совершенно не желая его
обидеть, ей сказали, что тот со своими подчиненными уже уехал по важному заданию. Обидно; он ей, можно сказать, вторую жизнь подарил, а она даже спасибо ему сказать не успела…
        — Так, краса-девица, ты там прикемарила, что ли?  — вырывает Женьку из задумчивости голос Николая Николаевича.  — И кто приснился? Кавалер небось?
        Женька только молча запунцовела щеками. Ох уж эти пожившие, много повидавшие и опытные… Ничего от них не скрыть, будто мысли читают.
        — Ладно, не смущайся,  — широко улыбнулся Грушин.  — Но про ухажеров мечтать  — в свободное от учебы время. А сейчас  — неполная разборка и сборка пистолета, пока  — без секундомера, но насколько сможешь быстро. Готова?
        И так  — три дня подряд. А с четвертого в их палатке начались довольно серьезные перемены. Сначала ушла, записавшись в аграрную «коммуну», одна из девчонок. Потом еще двое уехали куда-то с разбитного вида молодой смазливой девахой, что на пятый день поутру объявилась непонятно откуда в их лагере и начала агитировать молодых и привлекательных беженок ехать с ней на какой-то Базар. Обещала она при этом едва ли не рай на земле: хорошее, безопасное место для проживания, сытную и обильную кормежку и непыльную работенку.
        На прямой Женькин вопрос, мол, что за работа, та лишь с притворным восхищением вытаращила наглые глазищи и бойко затараторила:
        — Да сказка, а не работа! Будешь весь день на диване валяться да в потолок поплевывать…
        Весь внешний вид девахи  — дешевые, но с претензией на местечковый «гломур» вещи (типичные «дольчи и кабана» с Черкизовского рынка, но зато яркие и блестючие), откровенный перебор с косметикой, выжженные гидропиритом чуть не до состояния пакли волосы, вульгарное поведение и сильный украинский акцент…  — всего этого Женьке и так вполне хватало, чтобы понять, что вообще из себя представляет их внезапная гостья. Но объяснение «должностных обязанностей», за которые были обещаны по нынешним временам просто неземные блага, окончательно расставило все точки над «ё». Крашеная хохлушка вербовала их в проститутки.
        — Слушай, гарна дивчина,  — максимально серьезно глядя той в глаза, протянула девушка.  — Шла бы ты отсюда. А то ведь я и огорчить тебя могу до невозможности.
        Та собиралась было что-то сказать в ответ и даже воздуха в легкие набрала побольше, видать, громкий вопль планировался. Но от вида «Кедра», небрежно извлеченного из-под расстегнутого на три верхние пуговицы бушлата, хохлушка буквально подавилась втянутым воздухом и юрко порскнула куда-то между палатками.
        Однако визит представительницы древнейшей профессии не прошел даром: пока Женька щелкала предохранителем на складе РАВ, из палатки, собрав немногочисленные пожитки и не говоря никому ни слова, тихонько ушли еще две девушки. Причем «ангелы-хранители» с внешнего периметра позже сказали, что видели тех садящимися в бутылочно-зеленый «Гранд Чероки», на котором приехала со своего таинственного Базара крашеная. Когда она на следующее утро рассказала о произошедшем дяде Коле, тот лишь пожал плечами и буркнул:
        — Естественный отбор пошел… Каждый имеет право топать в ад своей собственной дорожкой…
        Ну да, собственно… Решение ехать на этот самый Базар девушки приняли самостоятельно и осознанно. Никто их насильно, в старый половичок завернутых, в тот джип не волок, никто ни к чему силой и угрозами не принуждал. Потому и часовые с периметра ничего не предприняли. Колхоз  — дело добровольное. Решили уехать  — их полное право. Но и ответственность за свой шаг теперь нести тоже им, и только им.
        Помолчав еще полминуты, Грушин посмотрел на Женьку и поинтересовался:
        — Что, Эухения, еще не у всех добровольцев боевой запал угас? Если желание у кого не пропало  — завтра приводи всех ко мне. И вооружим, и учить начнем…
        На следующее утро, когда Женька ввела в полутемное помещение склада свою «бригаду-ух», в глазах вставшего им навстречу Николая Николаевича было не только искреннее удивление, но и нешуточное уважение. А то! Имелся повод, чего уж скромничать! Потому как вместе с ней было их пятеро. Нет, если учесть, что поначалу в ученицы к Грушину собирались едва не две трети обитательниц палатки  — результат мог бы показаться не таким уж впечатляющим. Но это был результат. Сюда с ней пришли только те, кто действительно этого хотел.
        — Ну, что… кхм,  — откашлялся Грушин, а потом вдруг окинул притихших девушек озорным взглядом и продолжил:  — Саида, Фарида, Зухра, Лейла… За мной, барышни.
        Немного неуверенно вошедшие следом за уже вполне освоившейся на складе Женькой, девушки выстроились возле стены и выжидающе смотрели на явно получавшего удовольствие от игры в красноармейца Сухова старшего прапорщика.
        — Так, молодые-красивые… Чем же мне вас вооружить?  — задумчиво протянул тот, внимательно оглядывая девушек.


        Г. ПЕРЕСВЕТ, БАЗА ПОДМОСКОВНОГО ОМОНА, ПОСЕЛОК ОСИННИКИ, 31 МАРТА, СУББОТА, УТРО  — ДЕНЬ
        С Горбунцовым поговорить удалось только на следующее утро. Перехватил его у ворот автопарка, где он выпускал  — на строительные работы, как я понимаю  — те самые, вчера мною примеченные новенькие китайские грузовики «Фотон». Несмотря на вчерашнее обещание командира, я решил сразу сдаваться. Как в народе говорят, повинную голову меч не сечет.
        — Юр, слушай, тут такое дело…
        — О, заморосил, вредитель,  — фыркнул в ответ тот.  — Как казенное имущество портить, а потом сбегать втихаря и за начальников прятаться  — так герой. Как честно в глаза потерпевшему глянуть  — так заюлил, хвостом пыль замел, как бобик нашкодивший…
        — Так, Юрий Владимирович,  — перехожу я на холодно-официальный тон.  — Палку не перегибаете?
        — Кхм… ну, может, и перестарался мальца.  — В голосе Горбунцова явно слышно смущение.
        — И я о том же. Мы этот чертов триплекс не сами по пьяной лавочке прострелили. Если б на обычном УАЗе ехали  — мне б полголовы снесло к едрене фене. Хочешь сказать, тебя такой вариант больше устроил бы?
        — Ладно-ладно, не дуйся, Грошев, а то лопнешь.  — Командир автороты уже явно передумал ругаться и скандалить.  — Я ж ничего, так, по привычке.
        — Ну да,  — скептически хмыкаю я.  — Привычка  — вторая натура. Юр, нам сегодня уже ехать нужно…
        — В курсе,  — отмахивается он в ответ,  — Батя еще вчера предупредил. Прямо сейчас занимаются твоей машиной. Ночью времени не было  — «китайцев» в рабочее состояние приводили.
        С этими словами он мотнул головой в сторону проезжавшего мимо нас автокрана, кабина которого была выкрашена веселенькой, лиловой с перламутровым отливом краской. И они, как я подметил, все такие  — не грузовики, а прямо елочные игрушки какие-то. Причем тоже китайские. Там, как я понимаю, вообще излишне яркие и ядовито-кислотные цвета в моде. Судя по их товарам.
        — Откуда вы этих «елочных шариков» понабрали вообще?
        — Не поверишь  — в Посаде нашли, недалеко от твоего дома, кстати: за путепроводом что-то вроде небольшой автобазы раньше было, а теперь  — салон продаж всего этого китайского безобразия. Грузовики разные, автокраны…
        — Надо же… Странно, сколько раз мимо ездил  — получается, и не видел даже…
        — А там забор высокий, вот и не видел. Мы б и сами не узнали  — из беженцев один мужик подсказал, когда мы строителей и водителей да операторов строительной техники набирали. Ну, мы и не растерялись…
        — Это верно,  — согласно кивнул я,  — в большой семье хлебалом щелкать нельзя… Особенно в такие времена. Так что там по «пепелацу» нашему?
        — Брось, не такая уж эта «семья» теперь большая. Того, что по складам да прочим базам стоит да лежит, на оставшихся за глаза хватит. Другое дело, что время поджимает  — это да. А УАЗ ваш, думаю, через полчаса готов будет. Только ты это, постарайся уж на будущее поаккуратнее. А то ведь ЗИП не бесконечный.
        — Блин, Юр, я б с радостью, только далеко не всегда от меня зависит. Вот, к примеру, чем мы этим придуркам в Дмитрове помешали? Ан нет, они и машину нам попортили, и самим себе проблем на задницу нашли. И чувствую, то ли еще будет… Думается мне, сейчас с первоначальными проблемами, вроде выжить и где-нибудь забазироваться, народ разгребется  — такое начнется… Любой Безумный Макс будет завистливо покуривать в сторонке.
        Возразить Горбунцов даже не пытается. Он тоже калач тертый и человеческую натуру знает не понаслышке. Как бы плохо ни было, всегда найдутся какие-нибудь свободномыслящие индивидуумы, которые всеми силами ситуацию ухудшать начнут. Всегда так было, всегда так будет. Не переделать людей.
        — Ладно, Юр, еще раз извини за триплекс… Пойду я тогда «гвардию» свою поднимать. Если что, мы у вас в курилке обождем, благо  — погодка шепчет.
        — Ага, лады,  — коротко бросает он и быстрым шагом, почти бегом, срывается в сторону явно не вписывающегося в разворот грузовика.  — Стоять!!! Куда?! Куда, твою душу за ногу?! Ты на чем раньше ездил?! На «Логане»?!
        Так, понятно: тут теперь не до меня… Пора сваливать. Тихонько, по-английски. Нечего людям мешать.
        «Гвардейцев» ниоткуда поднимать не пришлось  — моя не совсем святая троица ожидала в холле перед «аквариумом» дежурной части. Тимур, опершись спиной на стену и уткнув приклад «Печенега» в пол, «медитировал», смежив веки. Буров меланхолично поглядывал по сторонам, сидя на поставленных друг на друга патронных ящиках с нашим БК. Солоха что-то перебирал в своем объемистом, небрежно брошенном на подоконник брезентовом бауле. Экипированы все по прежнему нейтрально-милитаристическому варианту. Бегло оглядываю всех троих. По вооружению и снаряжению поводов придраться и сделать замечание не нахожу. В принципе  — было бы странно, если б нашел: парни далеко не новички. Однако принцип: «Доверяй, но проверяй»  — никто не отменял. Командир в ответе за всю группу. И если кто-то из бойцов что-то забыл или не учел, то виноват в первую очередь все равно будет прошляпивший этот момент командир.
        — Что, Борь, «По ступам!»?  — вопросительно смотрит на меня снизу вверх Буров.
        — Точно,  — согласно киваю я.  — «Пепелац» доделывают, вот-вот готов будет. Так что вы пока в курилке возле боксов посидите: если что, сами машину примете. А я к связистам заскочу. Они для нас «сто пятьдесят девятую» должны были подготовить в Осинники и кодовую таблицу.
        — Кому там эта таблица нужна?  — фыркает Солоха, отрываясь от содержимого баула.  — Им бы поначалу не забыть тангенту вовремя нажимать-отпускать.
        — Не скажи, Андрюх,  — возражаю я.  — Там минимум трое  — отставные офицеры. Кадровые, не пинжнаки.
        — Ну если так…  — закидывает на плечо своего брезентового монстра наш хохол.  — Все, хлопцы, на выход! Гумаров, подъем, царствие божие проспишь!
        — Не сплю я,  — позевывает тот в ответ.  — Опять же, мне ваше царствие по вероисповеданию не положено. Меня ждет райский сад с гуриями…
        Уже взбегая по лестнице, слышу, как хмыкает ему в ответ Буров:
        — Ты гляди, чтоб Полина тебя не услышала. А то будут тебе гурии…
        — Вот-вот,  — поддакиваю я с середины пролета.  — А то получится как в том анекдоте, про «…пофиг, на каком ухе тюбетейка»…
        — Чего-чего? Какая такая тюбетейка? Погодь, говорю, будь человеком  — расскажи. А то заинтриговал, а сам  — дёру…
        Пришлось вернуться, чтобы поведать Тимуру весьма бородатый анекдот, который он, видимо, просто по молодости лет не знает.
        — В общем, в старые, еще советские годы, решил узбек жениться на украинке. Ну, цветы-конфеты, прогулки в парке… Как положено, короче. Подошло дело к свадьбе. Тут он и сообщает невесте, мол, родная, должен тебя предупредить об одной нашей национальной особенности. Дескать, ежели иду я с работы, а тюбетейка у меня на правое ухо сдвинута  — все в порядке, у меня хорошее настроение, несу тебе подарок, а вечером сам плов готовить буду. Но если тюбетейка на левом ухе  — значит, настроение у меня плохое: надевай паранджу, прячься в чулан и до завтра даже на глаза не попадайся. Та выслушала и отвечает: «Без проблем, милый, все поняла. Только и я тебе об одной нашей национальной особенности рассказать должна. Если идешь ты с работы, а я тебя у ворот встречаю, и руки у меня на груди сложены  — все хорошо: дом убран, ужин на столе и все такое. Но вот если я стою, а руки у меня в бока уперты  — плевать я хотела, на каком ухе у тебя тюбетейка»…
        Гумаров на мгновение задумался, словно вспоминая что-то из своих с Полей отношений, а потом громко захохотал. Рассмеялся и Буров. Один только Солоха негромко фыркнул:
        — Старый анекдот, Борь. Да и вообще, можно сказать  — не анекдот совсем. По крайней мере для тех, кто злую хохлушку в деле видал. Тем, кто видал,  — вообще не смешно!
        — Я видал,  — с серьезным выражением лица соглашаюсь с Солохой.  — У меня бабушка из-под Полтавы. Если что не так  — рой окопы полного профиля, ставь противотанковые ежи и запускай противопехотных ежиков. И то почти наверняка не поможет. Проще с ходу сдаться на милость… Авось меньше достанется. Ладно, позубоскалили  — и будя, топайте в автопарк, а я  — к этим, которые «в дождь и в грязь»…
        Получив от связистов тяжеленный, будто гранитное надгробие, короб Р-159, запасной аккумулятор и зарядное устройство для него, навьючиваю все это безобразие на себя и топаю вслед за парнями. Страшная все-таки штука  — советская армейская связь. Весит «сто пятьдесят девятая» под четырнадцать килограммов. Помню, в Чечне связистам официально разрешено было бронежилет не носить. Во-первых, под сдвоенным весом брони и рации более-менее шустро смог бы перемещаться разве что Шварценеггер, а во-вторых, вражью пулю Р-159 и сама остановить могла не хуже броника. Но зато и устойчивую связь на восемнадцать километров обеспечивает в любой грязи и практически в любом мыслимом температурном диапазоне на «хлыст» штатной антенны. А в комплекте с шифровальным блоком она передаваемый сигнал шифрует так, что у вражины без декодирующего компьютера скорее мозги вскипят, чем он пойманный сигнал расшифрует. Да и с компьютером далеко не факт, что все сложится. Лично мне в армии наш инструктор на занятиях по связи сказал, что зашифрованный «Историком» сигнал расшифровке не поддается в принципе. Все, точка. Может, конечно,
и приврал он слегка, для красного словца, но  — за что купил, за то продаю. В общем, зверь-машина. Разве что вес… Последнее время, правда, прорвались в войска и «Северки», и «Арбалеты», которые и весят в три-четыре раза меньше, и добивают еще дальше, но те все больше по подразделениям спецназа и разведки, а простые пехотинцы по-прежнему Р-159 на загривке таскают.
        — Фу, блин, как же хорошо, что мне ее не на хребтине в Осинники переть,  — отдуваюсь я, аккуратно снимая лямки радиостанции с плеча.
        — Что, Борь, упрел?  — ехидно жмурит глаз Буров.  — А я по срочке два года с такой летал, будто безумный лось.
        — Вам, десантникам, положено,  — шутливо огрызаюсь я,  — вы ж крутые, «никто, кроме нас» и все такое. Вот и отрабатывайте свою могучую распальцовку. Как один мой знакомый говаривал: «Понты  — дело святое, но только при условии, что они обоснованные».
        Ответить мне Андрей не успел  — из двери третьего от нас бокса высунулась чумазая физиономия одного из отрядных механов.
        — Готов ваш агрегат, парни! Забирайте бегом, а то у нас тут очередь.
        — Понял, Славян, уже бегу!  — Доставая на ходу из нарукавного кармана «горки» ключи, я быстрым шагом двинулся к боксу.


        — Он там белены объелся, что ли?  — изумленно выдохнул Тимур, когда увидел метрах в трехстах впереди головокружительный кульбит в исполнении «жигуля»-«пятнашки».
        Это да; правда, мне показалось, что одной беленой дело не ограничилось, водитель «жигул?ны» явно что-то покрепче употребил. В общем, летевшая нам навстречу легковушка в сером милицейском окрасе мало того что добрых сто пятьдесят по, прямо скажем, плохонькой дороге выжать умудрилась… Сидевший за рулем деятель еще и скорость перед железнодорожным переездом не сбавил. В общем, взлет, будто с трамплина, короткий полет и кувырок в глубокий кювет получились  — Голливуд с его высокооплачиваемыми каскадерами завидует черной завистью.
        — Хана,  — спокойным голосом подытожил с заднего сиденья Солоха.  — Однозначно, без вариантов…
        Но оказалось, что водитель «пятнашки» не только сумасшедший, но и чертовски везучий сукин сын  — когда наш УАЗ, скрипнув тормозами, остановился на обочине возле места аварии, тот уже выбрался из смятой буквально в гармошку машины. Вот только повел себя как-то неадекватно. Стоило мне открыть дверь, как он кривыми петлями, но довольно шустро, припустил в лес. Нормально так… вроде только что стоял, держась за центральную стойку, и башкой тряс, в себя приходил… А сейчас уже мчится, будто Карл Льюис на стометровке,  — вон уже и спина между голыми пока ветками кустов мелькать перестала.
        — Убег,  — невозмутимо констатирует факт Буров.  — С чего бы это? Кстати, машина-то наша, милицейская, а вот гражданин  — в цивильном. Да и вообще, если человек так прытко от ментов бежит  — дело нечистое…
        — Не факт,  — справедливости ради возразил я,  — на нас же не написано, что мы из милиции. А может, он от каких «оборотней», вроде тех уродов с Садового, пострадавший… Тогда понять можно…
        — Или так,  — спокойно согласился Андрей.  — В любом случае, я за ним по лесу бегать и выяснять, что и как, не собираюсь. Нам Батя других задач нар?зал.
        — Факт,  — киваю я.  — Но машину проверить на всякий случай нужно. Мало ли… Правильно я говорю, Андрей?
        Вопрос мой адресован уже не Бурову, а Солохе, который активно, будто китайский болванчик, согласно мотает головой. Да кто б сомневался! Уж кто-кто, а Андрей, будто тот милиционер Терещенко из «Зеленого фургона», завсегда готов «…трохи пошукать вещественных доказательствов».
        — Раз согласен  — пошли. А вы с Тимуром,  — оборачиваюсь я к уже успевшему выбраться из УАЗа Бурову,  — на прикрытии. Оружия я у этого мутного типа не увидел, но мало ли…
        К разбитой «пятнашке» мы спускались максимально осторожно: лес, даже если листьев на деревьях нет пока  — это серьезно, что вполне убедительно продемонстрировали во время Великой Отечественной немцам наши партизаны. Пальнуть из-за деревьев или недотаявших сугробов и сейчас можно  — не поймешь, откуда прилетело… И это при условии, что вообще будет кому понимать. Так что  — береженого бог бережет. Но все наши старания пропали даром: водитель, похоже, рванул от места аварии во все лопатки и об организации засады даже не думал.
        Ничего интересного найти в машине не удалось. По надписям на задних дверях выяснили только, что «пятнашка» из нашей, посадской «вневедомки». Но кто-то машинешку весьма обстоятельно разукомплектовал. В смысле  — в бардачке шаром покати, багажник тоже пустой, нет не только вечно валяющихся там, чтоб в салоне места не занимали, средств бронезащиты, положенных патрулю, но и вообще ничего. Только запаска да сиротливо закатившийся в дальний угол маленький огнетушитель. Закрепленная на месте магнитолы «Волна»  — для использования по назначению непригодна. С сам?й радиостанцией, насколько я могу при внешнем осмотре судить, все нормально, а вот от динамика-микрофона только витой проводочек вниз свисает, с какими-то жалкими осколками черного пластика на конце. М-да, ясно, что ничего не понятно… Ладно, не все загадки в этом мире имеют ответ, по крайней мере, не на все ответ получишь именно ты. Случилось и случилось. Расследование по факту нам проводить некогда, Андрей тут полностью прав. Задачи у нас действительно совсем другие.
        Но жизнь, оказывается, порой бывает и щедра. Разгадку мы выясняем буквально через пару километров. На въезде в Осинники, перегородив неширокую, всего по одной полосе в каждую сторону, дорогу, стоит КамАЗ-самосвал с оранжевой кабиной, в кузове и вокруг которого засуетились и явно начали изготавливаться к стрельбе люди. Оба-на, вот тебе и «заезжай в гости». Нормальную такую «встречу в теплой и дружеской обстановке» мне на родине обеспечили…
        Резко выжав сцепление и тормоз, останавливаю наш «Хантер» метрах в ста от этой «баррикады» и снимаю с крепления висящий справа от меня микрофон СГУ.
        — Алло, земляки, вы там что, сбрендили?! Ружья-то опустите, по милиции стрелять, оно даже в такое время, как сейчас, занятие в корне неправильное! Особенно по лично знакомой милиции! Эй, слышь, я серьезно!!! Стволы в землю, а то мы обидимся!!!
        — …орис… ы… то ли?..  — приглушенно доносится от КамАЗа.
        Скорее по смыслу догадываюсь о сути вопроса, но вот голос этот мне знаком отлично.
        — Не, старый, это мой злобный брат-близнец, с которым нас разлучили при рождении! Я не понял: приглашение в гости что, больше недействительно?! Если так, то мы обратно поедем, а то дел полно!
        — …мально все… зжай…
        Ну, раз «мально» и «зжай», тогда подъезжаю, опять же стволы народ начал опускать. Хорошо, не хотелось бы снова за порчу автотранспорта перед Юрой ответ держать.
        — Вы тут чего устроили, батянь?  — качаю я укоризненно головой, пожимая широкую и мозолистую отцовскую ладонь.  — Прямо «Проверка на дорогах», драма про Великую Отечественную. А если б не я, а какой-нибудь другой милиционер мимо ехал, у которого нервы не такие крепкие, а знакомых тут нет и не было никогда?
        Отец хмурится: не по нраву, видно, ему моя отповедь. Но уж лучше я сейчас словом, чем какой-нибудь залетный  — пулей.
        — Ты понимаешь, что вот этот замечательный парень,  — указываю я на Тимура, выбравшегося из УАЗа и опершегося предплечьем на пламегаситель поставленного прикладом на асфальт «Печенега»,  — мог своей «сенокосилкой» превратить вашу «боевую машину» в дуршлаг? А вас самих свинцом нашинковать по самые гланды. Вы чего, батянь?
        — Да ничего…  — бурчит себе под нос отец.  — Ты что, думаешь, мы от хорошей жизни так гостей встречаем? Тут у нас такая веселуха…
        — Зомби?
        — Да если бы,  — досадливо морщась, отмахивается он.  — Тут, в поселке, если честно, пока ни одного ожившего мертвяка до сих пор так и не увидали. Не добрались они пока до нас, слава богу. Исключительно по «ящику» да в Интернете видели, пока он работал. Только я с теми, кто за оружием в Королев мотался, эту гнусь своими глазами посмотрели. И то  — издаля, даже притормаживать не стали. Ну его к лешему, такой интерес! Нет, у нас проблема хуже. Люди, блин. Человеки. Венцы творенья, мать их за ногу, «двуногие, не имеющие перьев».
        — Это кто ж такие?
        Интерес у меня искренний, и сразу по двум причинам. Во-первых, очень не нравятся мне граждане, создающие проблемы моим родным. Не люблю я таких. Сильно. Как Фрунзик Мкртчян в известном фильме сказал: «Такую личную неприязнь испытываю, что кушать не могу». Во-вторых, Львов решил брать Осинники под свою руку. А это значит, что все пытающиеся создать местным какие-то трудности автоматически попадают в категорию недругов Отряда и тоже подлежат «углубленной проработке». Вот так удачно у меня переплетаются личный и служебный интересы.
        — А кто б знал?  — пожимает плечами отец.  — Приехали тут какие-то… деятели. И, что характерно, тоже на милицейских машинах…
        — Что, на самом деле сотрудниками оказались?  — Я снова вспомнил трех беспредельщиков с Садового.
        — Нет, из этих, носорогих, «не имеющих национальности», блин. Наглые, што песец. Особенно старший их. Не поверишь, будто какой-нибудь мурза из Золотой Орды дань за двенадцать лет прикатил собирать. Мол, мы  — волки, вы  — бараны, и если не хотите все под нож  — будете оброк платить. Жратвой и девками.
        — И чего?  — Сказать, что услышанное меня удивило  — вообще ничего не сказать. Я просто припух от такой наглости. Двух недель не прошло, как все началось, а кое-кто уже вот такие «фигвамы» рисует. Это чего ж дальше ожидать: рабских ошейников? Хотя… Зная «национальные особенности» некоторых «гостей с юга», можно и не такое предположить. Там, бывало, и в гораздо более спокойные, чем сейчас, времена рабов в ямах чуть ли не в открытую держали.
        — Дали три дня: сказали, что вернутся, и к их приезду все должно быть готово. Вот сегодня и приехали,  — продолжает меж тем отец.
        — И чего?
        — Борь, тебя заклинило, что ли, с великого изумления?  — отвешивает он мне легкий щелбан по лбу.  — Вон сам погляди…
        Только тут замечаю позади бетонной коробки автобусной остановки, почти полностью скрытой от меня КамАЗом, ПАЗ в милицейском окрасе. Автобус явно еще сегодня утром был почти новым, но сейчас он больше похож на решето. Видать, из доброго полутора десятка стволов по нему работали. Хорошая кому-то «дань за двенадцать лет» прилетела. И что характерно, автобус тоже из ОВО УВД по Сергиево-Посадскому району. Та-а-ак. Интересно девки пляшут. Наводит на некоторые размышления.
        — Всех положили?
        — То-то и оно,  — расстроенно разводит руками отец.  — Нужно было хоть одного «языка» взять, да увлеклись… Злые мужики были, у нас, сам знаешь, народ добрый, но отходчивый. Многое простить могут, на многое глаза закрыть, чтоб не связываться. Но если кто палку перегнет…
        Это да. Думаю, если б «загорелые» просто крышевать Осинники попытались, как братки  — коммерсантов в девяностые, только не за деньги, а за продовольствие, то народ, может, и не вскинулся бы. Ну, охрана, ну, за некоторую плату… Зато самим стрелять меньше. А вот по поводу девок абреки явно переборщили. И вон он, результат, стоит позади остановки и пробитым в нескольких местах радиатором еще слегка парит.
        — У меня для вас фиговые новости, бать. Положили вы не всех. Один на легковом «жигуле» то ли отстал, то ли специально в арьергарде шел. И когда вы тут всех в мелкий винегрет крошили, сначала затаился, а потом слинял по тихой грусти.
        — Откуда знаешь?!
        — Видели мы его. Летел, наверное, на ста пятидесяти, не меньше. Перед переездом скорость сбросить не успел. Такое сальто-мортале крутанул  — в цирке не увидишь. Но сам живой остался. Нас увидел  — в лес утек. И сейчас, абсолютно точно, изо всех сил в свою «Орду» чешет, за подмогой.
        — Попали.  — Отец новостям явно не обрадовался.  — Помочь сумеешь? Нам ведь просто повезло, если честно. Они когда грузовик увидали, похоже, решили, что мы в штаны накидали и действительно решили от них откупаться. Вот теперь точно возьмутся всерьез. А с карабинами против автоматов мы много не навоюем.
        — На Ярославке же вроде собирались ППШ раздавать; обещали, мол, отставным офицерам…
        — Может, где и раздавали.  — Отец снова пожал плечами.  — А к аквапарку только СКС привезли. Взяли, что было. Сам знаешь, дареному танку в дуло не смотрят. Вот сейчас с тех, что в ПАЗе лежат, три «окурка» сняли и два «Кедра». Но патронов к ним мало совсем. Только те, что со жмуров взяли. Сам понимаешь, «пять-сорок пять» и «девять-восемнадцать»  — калибры не охотничьи. Это к «симоновкам», ну и соответственно к АКМ, мы боеприпаса по сусекам наскребем. К этим  — вряд ли…
        — Ясно. Попробуем подсобить,  — задумчиво тяну я, расстегивая мародерку, в которой у меня по-прежнему лежит «Иридиум».
        Набрав номер командира, быстро объясняю ему ситуацию. Судя по задумчивому сопению, появление в окрестностях Отряда столь наглой банды его явно не порадовало.
        — Есть хоть какие-то предположения, откуда они могут быть?
        — Никак нет, тащ полковник. Приезжали со стороны Посада, но могут быть и из Дмитрова, и из Клина, из Талдома… Не Пушкино, не Мытищи  — точно, и не со стороны Переславля  — тогда б с Ярославского шоссе приехали.
        — Вот странный ты человек, Грошев,  — хмыкнул Львов.  — Где умный-умный, а где тупить начинаешь, будто пациент «дурки» в Абрамцево. Талдом, Клин… Угу, а машины у них почему-то из нашей районной «вневедомки». Ну да, нигде поближе к Талдому милицейского транспорта не нашлось. Только в Посаде цивилизация, везде, кроме нас, менты до сих пор на телегах ездят и верхами.
        Ой, блин! Стыдно-то как! Вот уж действительно: умничал по любому поводу, прогнозы с серьезной физиономией делал, меморандумы писал. А на такой ерунде… Позор на мои седины! В трубке меж тем на несколько секунд затихло. Батя явно крепко задумался.
        — В любом, даже самом неблагоприятном для нас случае, если база их прямо где-то в Посаде, часа три у нас есть, не меньше. Пока он пешком, да еще после аварии до своих дотрюхает… При условии, что раньше какому-нибудь мертвяку на зуб не попадет… Пока они там карательный отряд собирать будут… Короче, Грошев, высылаю к вам группу  — первый взвод второй роты, старшим у них Зиятуллин. Они вообще-то должны в Москву ехать, ребят наших на Триумфальной менять, но раз такие дела… Заскочат по пути  — подсобят. С ними организуете на «загорелых» засаду и давите тех, как крыс помойных, чтоб взвизгнуть не успели.
        — Саперов бы еще сюда…
        — В смысле?
        — Местность тут уж больно удачная: несколько фугасов поставить  — и стрелять почти не придется. Только «контроль» разве что.
        — Хм… молодец, Грошев, толковая мысль. Будут вам саперы.
        Убирая спутниковый телефон обратно, я ободряюще подмигиваю отцу:
        — Нормально, старый, прорвемся. Уже вьются знамена и гремят барабаны. Это мчится, это скачет на помощь могучая Красная армия.
        — М-да, приятно иногда почувствовать себя Кибальчишом, к которому помощь успела,  — облегченно переводит дух и кривовато улыбается он в ответ.


        Едва соскочив с брони нашего (вернее, теперь уже не нашего, а отрядного) приблудного «бардака», Зиятуллин развил кипучую деятельность:
        — Так, господа-товарищи: КамАЗом цепляем автобус  — и на фиг с пляжу! Чтоб их от дороги вообще не видать было!
        — Зачем?  — недоумевает вслух кто-то из осинниковских.  — Какая ни есть, а все ж защита.
        — Да нет, все верно,  — соглашается отец еще до того, как Серега открыл рот, чтобы ответить,  — если дорога пустая будет, они до самого поселка «верхами» докатят, а если нашу баррикаду на пути увидят  — спешатся метров за триста-четыреста, цепью развернутся… Воюй потом с ними в лесу… Может, и одолеем, но и сами кровью умоемся.
        — Да брось, Николаич,  — скептически поднимает бровь стоящий рядом с отцом Володя-подполковник, один из постоянных участников здешних воскресных банных посиделок,  — ты будто не с бандитами воевать собрался, а с пехотой вермахта…
        — Это ты не геройствуй, Володя,  — рассудительно отвечает батя.  — Бандиты сейчас тоже разные. Это тридцать-сорок лет назад, когда мы с тобой пацанами были, бандит  — это «Там сидела Мурка…» и самодельный финкарь в сапоге, на край  — древний наган или ТТ в кармане. Сейчас вон у некоторых банд и бронетехника, и артиллерия… Особенно на югах.
        — Вот, здравая мысль,  — наставительно поднимает указательный палец Зиятуллин.  — Вы, кстати, кто будете?
        — Да вроде как один из здешних старших,  — пожимает плечами отец.  — Подполковник вооруженных сил в отставке, бывший командир отдельного мотострелкового батальона, Грошев Михаил Николаевич.
        — Грошев?
        — Ну да, отец этого мальчика,  — кивает он на меня.
        — Мальчика?..  — фыркает Сергей.  — Хотя… «Кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень»… Приятно познакомиться, старший лейтенант Сергей Зиятуллин, командир роты ОМОНа.
        — Прошу прощения, мущщины, что прерываю и не даю рассказать, как вы счастливы познакомиться друг с другом, но у нас сейчас других дел  — хоть афедроном жуй!
        За широким и высоким Зиятуллиным инженера-взрывотехника Валеру Хондрука я сперва и не заметил. Или он уже позже подошел от их темно-синего «Форда Транспортера» с эмблемами инженерно-саперной службы МВД на водительской и передней пассажирской дверях? И такое возможно. Умеет он, несмотря на весьма впечатляющей ширины плечи  — кажущиеся еще более внушительными, принимая в расчет невеликий рост,  — двигаться быстро и очень тихо. Хондрук мне вообще всегда дворфа, в смысле, боевого гнома из фэнтезийных книжек напоминал. Невысокий, очень широкий, с крупными и слегка грубоватыми чертами лица и яркими голубыми глазами с задорной хитринкой. Разве что бороды лопатой для полного сходства не хватает. Зато в полном объеме присутствуют рукастость и тяга к разному «железу» и «химии». В основном  — имеющим отношение к минно-подрывному делу. Он в этом вопросе очень на покойного Рыбалкина похож  — такой же маньяч?ла-подрывник… Нет, скорее  — Маньячила. С прописной буквы и исключительно в хорошем смысле. Тоже взорвать может все что угодно, да и разминировать, пожалуй, тоже. В общем, когда такие, как Валера, на твоей
стороне, живется как-то спокойнее. Больше, чем взрывчатку и детонаторы, он любит разве что мотоциклы. В этой ненормальной любви к быстрым двухколесным железным коням они уже с Пузановым «братья по разуму». Отмороженные на всю башню. Я и на четырех колесах никогда не рискну выжать ту скорость, что каждый из них по трассе выдает.
        — Не вопрос, Валер,  — оборачивается к нему Серега.  — Действительно, пора к встрече дорогих гостей готовиться. Соображения какие есть?
        — А то,  — хмыкает Хондрук.  — Боря прав  — место тут зачетное. Метров на двести вернемся  — я справа, если отсюда глядеть, в лесополосе, на взгорочке  — он там уж очень удачный  — штуки три МОНки-«пятидесятки» поставлю. Вполоборота, чтоб надежнее и плотнее сектор накрыть. Не по гребню, а примерно посередине. А с левой стороны заминирую уже обочину. И не только МОНками, но и пару ОЗМ воткну… Как мысль?
        — Толково,  — оценивающе прищурившись, чмокает губами Сергей.  — Снайпера оставим тут, возле остановки, ему на дистанции сподручнее будет и работать, и наблюдение вести. За гребнем справа положим в засаду человек пятнадцать. Все три пулемета  — тоже туда. Мины при таком раскладе остановят колонну почти стопроцентно, если, конечно, те без брони прикатят…
        — Нет, думаю,  — вступаю в разговор я,  — брони у них почти наверняка нету. Неоткуда. Но даже если предположить невероятное… Что, гранатомета на них не найдем?
        — Гранатомет  — найдем,  — хмыкает Зиятуллин.  — Да только гранатометчик у меня молодой-зеленый… Борь, может, тряхнешь стариной?
        До того, как в командиры отделения податься, я во взводе бойцом бегал. Да не простым, а гранатометчиком, благо с какого конца за РПГ-7 держаться, мне в армии накрепко вдолбили. Настолько, что я, еще будучи сержантом, для прочих бойцов ОМОНа перед командировками на Кавказ занятия по обращению с гранатометом проводил.
        — Почему нет? «Дудку» давай и выстрелы. Сработаю в лучшем виде.
        — Хорошо, вопрос с гипотетической абречьей броней можно считать закрытым,  — подытоживает Сергей.  — Значит, когда первая серия подрывов остановит колонну…
        — Погоди, Сереж, а не свалятся нам южные парни как снег на голову, пока мы тут планы строим?
        — Не менжуйся, Борь, все учтено могучим ураганом: я за лесхозовской остановкой троих ребят на «Хантере» оставил. С биноклем. И перекресток, через который «загорелые» к нам попрут, у них как на ладони, хотя по расстоянию там  — километра полтора. Но с оптикой  — считай, что рукой достать можно. Не пропустят и оповестят.
        — Успокоил,  — преувеличенно облегченно выдыхаю я.  — Тогда  — продолжим…


        Нет, все-таки сильно неправ был сказавший, что ждать и догонять  — хуже всего. Когда догоняешь  — это все же движуха. Есть цель, нужно для ее достижения приложить некоторые усилия. А вот ждать… Не люблю я это дело, еще с армии не люблю. Но выбора нет.
        Мы лежим на пожухшей прошлогодней траве в пока еще серой, без единого зеленого пятнышка густой лесополосе, среди покрытых черно-серой коркой подсохшей грязи маленьких сугробов и луж. Ждем. И чем дольше мы так валяемся без дела, тем больше тревожных мыслей начинает мельтешить в голове. «А что, если они не приедут сегодня?»… «А что, если поедут со стороны Ярославского шоссе или еще с какой другой стороны?»… И вроде сам прекрасно понимаю, что, учитывая горячий норов южан, примчатся они сюда будто наскипидаренные (как же: им, крутым и гордым джигитам, какие-то русские деревенские Вани по соплям надавали) и что ни с какой «другой стороны», кроме как отсюда и с Ярославки, в поселок просто не заехать… Хотя есть, конечно, разные «тайные тропы» и «пьяные дороги», но их только местные и знают, и не по каждой из них машина пройдет. С этой стороны дорогу держим мы, с шоссе они тоже не прорвутся  — там, за элеватором и зернотоком, что расположены точно вдоль обочины, сидит «засадный полк» из БРДМ, десятка парней из второй роты и всего осинниковского ополчения. Отсюда мы их решили убрать, от греха подальше.
Если, по словам великого Суворова, пуля  — дура, то граната или мина  — вообще законченные идиотки. Нам вот только потерь среди ополченцев от дружественного огня не хватало. Нет, уж лучше мы тут сами как-нибудь…
        «Внимание,  — бухтит в ухе наушник радиостанции слегка искаженным голосом Зиятуллина,  — большая колонна со стороны Посада. Примерно полтора десятка единиц. Брони нет, но есть два «инкассатора». Алтай-11, как принял?»
        «Принял»,  — коротко бросаю я и, с треском разрывая тонкую вощеную бумагу, раскручиваю два зеленых тубуса с пороховыми зарядами.
        Оба сразу же навинчиваю на гранатометные выстрелы, один из которых аккуратно укладываю рядом с собой, второй до тихого щелчка фиксатора вгоняю в «шайтан-трубу». Инкассаторская машина  — не ахти какой броневик против армейских стрелковых калибров, но некоторые шансы сидящему внутри дает. Оно нам нужно? И я о том же…
        Ого! Красиво жить не запретишь! Я почему-то ожидал, что снова увижу милицейские машины. Ошибся. Видно, на них у бандитов только рейдовые группы гоняют, для маскировки и введения граждан в заблуждение. Сейчас маскироваться им уже не нужно  — на разборки катят… Пара уазовских «Патриотов» в голове колонны, за ними  — два бежевых фольксвагеновских микроавтобуса с крупными логотипами «СибТрансБанк» на бортах. Потом сразу три явно не новых, но ухоженных черных «Гелендвагена», остальные мне с моей позиции видно уже плохо, но вроде «Ленд Крузеров» несколько штук и «Ниссанов»  — тоже, понятное дело, внедорожников. Живут же люди! Одни мы, как идиоты, на УАЗе катаемся…
        «Головы пригните, мущщины»,  — выходит в эфир Хондрук.
        Понятно, сейчас бабахнет. В принципе МОН сконструирована так, что все поражающие элементы вперед летят, буквально выкашивая все в секторе поражения. Назад отскочить ничего не должно. Но меры безопасности  — это святое. Дисциплинированно вжимаюсь в землю, подтягивая к себе уже снятый с предохранителя гранатомет. Из автомата и без меня есть кому пострелять, а вот «Фольксвагены»  — на мне. Были бы у нас АКМы, скорее всего, и так управились бы. Но «пять-сорок пять» уж больно в рикошет уходить любит, и пусть и лажовенькую, но все же броню «инкассаторов» может и не пробить. А ПК у нас в группе один.
        Бьет по барабанным перепонкам слитный грохот трех взрывов. Мерзко взвывают, вспарывая воздух, ролики поражающих элементов, скрежещет раздираемый ими металл кузовов и жалобно звенит разбитое стекло. Поднимаюсь на колено и, широко открыв рот и сильно жалея о том, что нет при себе ни берушей, ни ваты  — затычки в уши сделать, ловлю в прорезь открытого прицела (а на кой нужен ПГО на такой дистанции да по тихоходной цели?) бежевый борт дальнего от меня инкассаторского микроавтобуса. Кумулятивная граната с шипением проносится между деревьями и врезается в «инкассатора». Смотреть, что будет дальше, мне некогда, подхватываю с земли второй выстрел, выдергиваю за матерчатую петлю предохранительную шпильку, стряхиваю в пожухшую траву предохранительный колпачок и перезаряжаю РПГ.
        А нормально, похоже, получилось: мы по колонне уже секунд пять-шесть как работаем, а оттуда пока  — ни одного ответного выстрела. Да, господа южане, не все коту Масленица. Не только вы на нас, но и мы на вас засады устраивать можем. И в роли дичи выглядите вы, честно говоря, ой как бледненько. Мы бы на вашем месте уже позиции занимали и огнем огрызались, а вы еще даже не поняли до конца, что вас убивают.
        По обе стороны от меня народ времени зря не теряет: короткими, на два-три патрона, но частыми очередями лупят автоматы, более длинными  — ручники. Сквозь их частый и звонкий перестук солидно и гулко прорывается рокочуще-лязгающий голос ПК. От замерших на дороге внедорожников летят во все стороны искры, рикошеты и какие-то клочья. Густо коптит потерявший разом все триплексы и слегка вздутый изнутри, будто просроченная консервная банка, подбитый мною «инкассатор». О! Кажется, замечены признаки разумной жизни!!! Второй бежевый «Фольксваген» начинает сдавать назад, пытаясь одновременно развернуться. Нет, мил друг, так дело не пойдет! Вскидываю РПГ на плечо, прицеливаюсь… Снова гулкое, но негромкое «бум» в ушах, снова ощущение, будто лампочку встряхнули в голове, и мгновенный, на долю секунды, приступ тошноты  — привет от возмущенного подобным хамским отношением вестибулярного аппарата. Так и не успевший развернуться микроавтобус по инерции скатывается в глубокий кювет, заваливается на бок и ярко вспыхивает. Красота! Как в той древней карикатуре из Интернета, ну, той, где пара пьяных ландскнехтов тащит
от горящего замка мешки с золотом: «Просто мы любим свою работу!» Вот-вот, поддерживаю всеми лапами.
        Роняю с плеча на землю РПГ и подхватываю Тигру. Предохранитель давно снят, патрон в патроннике, но стрелять не спешу. К чему просто так боеприпасы тратить? Огневой налет, продолжавшийся секунд пятнадцать, стихает. Те, кто убит, опасности для нас уже не представляют; те, кто выжил,  — забились по каким-то щелям, из которых нам их без потерь не выковырять. А нам потери ни к чему.
        «Борода, наблюдай,  — вызывает нашего снайпера Зиятуллин.  — Остальные  — отставить огонь и укрыться».
        Послушно сползаю назад, за гребень холмика. Вижу, как мои соседи слева и справа делают то же самое. Правильно, нечего геройствовать. Во-первых, сейчас выжившие бандиты, чтоб перед собой за первую растерянность и испуг оправдаться, палить начнут во все стороны. А во-вторых, ОЗМ-72  — это вам не МОНка. Нет, площадь поражения у них примерно одна: у МОН  — сектор на полсотни метров вперед, у ОЗМ  — радиус сплошного поражения  — двадцать пять метров, а летит-то во все стороны, так что примерно тот же «полтинник» и выходит. Вот только готовых поражающих элементов в «семьдесят второй»  — почти в пять раз больше, что-то порядка двух с половиной тысяч, против неполных пятисот у «пятидесятки». И системы опознания «свой-чужой» у этих шариков-роликов нет и не предвидится. Ну его, от греха!
        «В «гелендах» явно живые есть: похоже, «мерсы» тоже бронированные были,  — начинает докладывать разглядывающий поле боя со стороны сквозь четырехкратную оптику прицела Борода.  — В серебристом «крузаке»  — тоже. У второго «Патриота» в кювете  — двое, отползают за горящий «фолькс»…»
        Ну о том, что шарики-ролики мин и наши пули явно не всех ухлопали, и без его доклада легко можно было догадаться. Мертвые не матерятся вполголоса, не перекликаются хриплыми гортанными голосами и уж точно не вопят что есть мочи от боли. Кстати, если орут дурниной  — значит, не так уж сильно ранены. Этому меня много лет назад под Грозным на ПМП научил пожилой санитар-контрактник, что занимался там сортировкой раненых. Он говорил, что у по-настоящему серьезно раненых сил на вопли просто нет, и они лежат тихо или негромко стонут. А если горланит  — значит, и подождать немного сможет.
        Ох, ё-моё: видать, от первого шока наши гости оправились! Как колошматят!!! И когда магазины менять успевают? Только все зазря: пули свищут над головой, срезая ветки, с громким помкающим стуком врезаются в стволы деревьев, поднимают фонтанчики грязи, но мы надежно прикрыты  — словно бруствером окопа  — взгорком, за которым спрятались. Палили бандиты минуты, наверное, три, не меньше, но самое страшное, что приключилось со мной,  — осыпало трухой, когда, не выдержав обрушившегося потока свинца, коротко хрустнул, подломился и упал стоявший рядом насквозь прогнивший ствол старой березы. Подозреваю, что вряд ли кто из наших пострадал серьезнее.
        «Валера, внимание: они повылазили и что-то затевают»,  — снова выходит в эфир Борода.
        «Понял! Так, мущщины: все залегли, начинаю обратный отсчет… Три, два…»
        После «один» снова рвануло, причем куда серьезнее, чем в первый раз. Воздух снова наполнился завывающим железом, снова заскрежетали окончательно превращаемые в металлолом автомобили, посыпались на землю срезанные ветки…
        «Все, парни, хорош бока пролеживать,  — командует Зиятуллин.  — Добивание и «контроль»… Пошли!»
        Пошли так пошли, начальству виднее. Закинув «граник» за спину и поудобнее перехватив автомат, быстрым шагом, переходящим в легкую трусцу, стараясь не выпадать вперед, но и не проваливаться в цепочке, выламываюсь из лесополосы на обочину.
        «Если будет кто в относительно товарном виде, не добивайте,  — снова слышу в наушнике голос Сергея.  — «Язык» не помешает…»
        У-у-у, брат, ну это ты погорячился! Про «языка» нужно было раньше думать, до того, как эту автомобильную свалку дважды осколками и один раз свинцом причесали. Тут теперь даже тяжелораненого отыскать  — та еще задачка. Но к сведению примем, разведданные действительно были бы кстати…
        Не срослось. Живых на дороге оказалось всего двое, да и те, как бы это повежливее… в общем, живые были относительно, условно. Способные только кровавые пузыри ртом надувать да ногами по асфальту скрести. Толку от них… В общем, добили, потом подождали немного и окончательный «контроль» в голову провели, когда тела шевелиться начали. К слову, не так уж много пришлось возиться: почти всех, кого накрыли первая серия взрывов и наш обстрел, горцы сами и дострелили. Ученые уже, видать. Но тупые: про то, как и на чем (или скорее на ком) морфы откармливаются,  — явно не в курсе. С другой стороны  — откуда бы? Кто с такими отморозками на контакт пойдет да информацией делиться станет? Так что ничего удивительного.
        Пока добивали поднимающихся мертвецов да собирали трофеи из внедорожников, искореженных до состояния совершенно неремонтопригодного металлолома, внезапно порадовал оставленный возле Лесхоза тыловой дозор. Те, получив от Зиятуллина четкие указания, сначала предупредили нас о приближении колонны, а потом, когда бандиты проехали в сторону Осинников, перекрыли им путь к отступлению. И не прогадали. Видимо, наши оппоненты выводы из первого сегодняшнего боестолкновения сделали правильные и снова назначили что-то среднее между тыловым дозором и посыльным на случай проблем. Да не подфартило им с рельефом местности: от Осинников, а вернее  — от поворота на Молотково, возле которого мы свой «тарарам с блинами» и учинили, до самого перекрестка со старой Ярославкой деваться с дороги просто некуда  — слева и справа лес стеной, ни единого проселка, ни одного ответвления. Там даже на танке проломиться не вышло бы, не то что на «Ниссан Патроле». Вот и у пошедших «на рывок» бандитов ничего не вышло  — влетели аккурат в нежные объятия нашего дозора. Без стрельбы не обошлось, но (как не так давно я сам «тамани»
нашей объяснял) против пехотинцев, толково засевших в кювете на обочине, пассажиры и уж тем более водитель движущейся машины  — не пляшут. Не успеют ни отреагировать толком, ни изготовку к бою принять, ни тем более прицелиться и начать стрелять.
        Так оно и вышло. Стреляли по большей части наши. Бандиты едва-едва огрызнуться успели куда-то примерно в том направлении, как их сосредоточенным огнем из трех стволов задавили. И вытащили из сильно побитого пулями «Патрола» два трупа и слегка подраненного в правую руку заросшего жестким курчавым волосом по самые брови горца. И притащили его к нам.
        — Так, и кто будет с «языком» общаться?  — обводит стоящих кучкой омоновцев Зиятуллин.
        — М-да, Миша-то сегодня в Мытищах  — работяг, что там стену разбирают, охраняет,  — вспоминает нашего обладателя черной банданы кто-то из парней.  — Он по этому вопросу умелец. Разведчик…
        — Погоди, Борь, ты ж тоже в разведке служил?  — смотрит Сергей на меня.  — Как, сможешь?
        — А куда деваться? Больше все равно некому…
        Действительно, никуда мне от этой «почетной» обязанности не деться. Не учат бойцов ОМОНа технике экспресс-допроса в полевых условиях, а вот в войсковой разведке  — вполне. И меня учили. Правда, на практике мне те знания применять приходилось всего пару раз, да и то больше на подхвате был, но хотя бы теоретическая база есть. У остальных нет и того. А главное  — нет настроя на то, прямо скажем, весьма грязное и поганое дело, которым сейчас придется заниматься.
        — Вот только с матбазой напряженно,  — продолжаю я.  — Никакого подходящего инструментария нету…
        — Это решим,  — начинает рыться в карманах разгрузочного жилета Хондрук.
        Буквально через несколько секунд он извлекает на свет божий небольшой чехол из кордуры на «липучке», из которого вытягивает стальной мультитул.
        — Блин, Валер… боюсь, запачкаю я твой девайс. Допрос  — штука грязная…
        — Ничего, брат, лишь бы польза была. А отмыть  — я его опосля отмою… Кстати, у меня еще и репшнура тонкого немного есть. Нужен?
        — Нет, Валер; думаю, и так управлюсь,  — с задумчивым видом кручу я в руках блестящий инструмент.  — Думаю, управлюсь…


        ИНТЕРМЕДИЯ ТРЕТЬЯ. ЕВГЕНИЯ ВОРОБЬЕВА
        Когда за спиной у Женьки, вошедшей в ангар последней (замыкающей, как наверняка сказал бы Николай Николаевич, вообще словечко «последний» не жаловавший), хлопнула закрывшаяся дверь, оказалось, что в кондейке за крупной решеткой никого нет. Настольная лампа тускло светит, отбрасывая на стены резкие тени, тихонько ворчит кулером ноутбук на столе, а хозяина нет…
        — Дядь Коль, ты тут?!  — окликнула девушка.
        — Ага, здесь,  — донеслось откуда-то из глубины склада, а затем что-то внушительно и гулко грохнуло по полу  — видно, что-то тяжелое с полки свалилось.
        Не успело под сводчатым потолком ангара отгулять эхо, как из-за полок послышались едва слышное, но очень экспрессивное и явно матерное шипение. Правда, Женька разобрать не смогла ни слова, хоть и прислушивалась.
        Буквально через минуту на освещенный настольной лампой пятачок вышел, слегка прихрамывая на левую ногу, хозяин всех здешних смертоубийственных сокровищ  — старший прапорщик Грушин.
        — Дядь Коль, вы в порядке?  — наперебой загомонили девушки.
        — Нормально, красавицы,  — только отмахнулся кладовщик.  — Старею, наверное. Раньше я такие коробки по три штуки за раз таскал  — и даже дыхание не сбивалось, а тут  — поползла, и не удержал…
        Женька тихонько хмыкнула, решив про себя, что к этой самой коробке Грушин последний раз, наверное, именно в те героические и весьма далекие времена прикасался  — уж слишком густо его плечи и не прикрытая кепкой макушка были усыпаны крупными хлопьями светло-серой пыли. Словно подтверждая ее догадку, прапорщик громко чихнул. Значит, правда!
        — Так, девчонки, особо не устраивайтесь, сегодня у меня для вас особое задание,  — огорошил Грушин девушек, уже было начавших снимать с плеч полученные у него же самозарядные карабины Симонова.
        — Серьезное?  — озадаченно наморщила нос Женька.
        — А то!  — поднял вверх указательный палец кладовщик.  — Можно сказать  — вопрос жизни и смерти. Ну, может, и приврал слегка, но только самую малость.
        — А мы потянем?..  — как-то испуганно пискнула одна из Женькиных соседок.
        — Вы?  — Грушин сурово сдвинул брови к переносице.  — Должны потянуть! Иначе я решу, что сильно в вас ошибся. Все, Зухра-Лейла-Гюльчатай, закончили разговорчики в строю… За мной шагом марш, барышни.
        Ошарашенные и слегка напуганные столь серьезным вступлением девушки послушно двинулись за пожилым спецназовцем. Далеко идти не пришлось: выйдя через по-прежнему не запертую калитку, по обе стороны от которой торчали на узкой полоске разровненной граблями земли суровые треугольные таблички с надписью «Мины!», они обошли еще один ангар, в котором размещался, судя по табличке на воротах, овощной склад, и вышли на довольно просторную площадку. «Караульный городок»,  — прочла Женька на стоящем буквально в нескольких метрах стенде. Так, а что там еще? Ага, «Устав гарнизонной и караульной службы», «Обязанности разводящего», «Часовой есть лицо неприкосновенное…» Понятно: что-то вроде учебного класса, только под открытым небом.
        Одна из девчонок сдавленно фыркнула и ткнула пальцем в сторону:
        — Детсад, песочница…
        Надо же, и правда похоже. Действительно, почти такой же грибочек, что в детских садах над песочницами стоят. Разве что там они обычно под мухоморы раскрашены, а этот  — темно-зеленый. И песка нет, зато есть приколоченная примерно на середине столба-«ножки» полочка. Вспомнив услышанную в институте от кого-то из однокурсников не совсем приличную поговорку про то, что армия  — тот же детский сад, только… кхм… с некоторыми отличиями, Женька захихикала.
        — Так, красавицы: не отстаем, время поджимает,  — негромко окликнул их Грушин.  — Почти пришли уже.
        И правда, пройдя еще два десятка метров вдоль все того же длинного овощного ангара, к которому примыкал караульный городок, и свернув за угол, девушки увидели, куда же именно вел их пожилой старший прапорщик. Женьке показалось, что в душе ее вдруг запели райские птицы.
        Там, на небольшом пустыре, стояла большая армейская палатка, можно сказать  — сестра-близнец той, в которой они жили. Рядом с ней  — темно-зеленый, явно армейский КамАЗ с очень странной будкой вместо кузова. Но внешний вид будки интересовал сейчас Женьку меньше всего, важнее было, что от нее в палатку тянулись длинные и толстые гофрированные шланги, сама будка негромко гудела, пыхтела и попыхивала, будто старинный паровоз или еще более старинный паровой котел, струйками белоснежного пара. А в сборе все это сооружение могло быть только одним… Баня!!!
        Похоже, эта мысль пришла в голову не ей одной, потому как весь ее маленький отряд дружно восхищенно выдохнул, а кто-то даже тихонько застонал, будто от наслаждения. Хотя почему «будто»? Когда несколько дней подряд все гигиенические процедуры сводятся только к чистке зубов холодной водой да торопливым подмываниям из солдатского котелка в заднем тамбуре палатки, не используемом в качестве дверей. Когда единственные трусики стираются в выданном сердобольными «ангелами-хранителями» вскрытом цинке от патронов, по краю которого какая-то добрая душа (дай бог тебе здоровья, святой ты человек) основательно прошлась плоскогубцами, загнув и примяв острые края, все в той же холодной воде с едко пахнущим хозяйственным мылом… А потом (по совету все тех же солдатиков  — да чтоб мы без них вообще делали?) тщательно выжимаются и сушатся ночью на собственном животе… Словом, только тот, кто пережил подобное лично, способен оценить возможность сходить в баню. Пусть даже такую импровизированную, как эта.
        — Все, девчонки, воскресенье  — банный день,  — с довольным видом улыбнулся Грушин.  — Выбил для вас право проверить объект на пригодность к эксплуатации. Ага, даже в армии без блата  — никуда! У вас, правда, всего пятнадцать минут, но зато без толпы других жаждущих с себя грязь смыть. Так, ну и чего вы на меня так смотрите? Я не Ди Каприо и не этот… как его… не Дима Билан. Да, и время пошло уже!
        Опомнившиеся девушки гурьбой рванули к входному тамбуру.
        — Э-э! Куда?! Погодите, мыло с мочалками забыли!  — выдохнул им вслед едва не сбитый с ног старший прапорщик и, отдав Жене туго набитую наволочку, в которой, на ощупь, кроме вышеперечисленного, еще и чистое нательное белье для всех лежало, хмыкнул себе под нос:  — Да уж, никогда не вставай между горячей водой и женщиной с немытой головой…
        Хорошо-то ка-а-ак! Насколько же мало, оказывается, нужно человеку для полного и безоговорочного счастья. Намылить куском ядовито-розового мыла с выдавленной на нем надписью «Земляничное» странную мочалку, похожую на большой пучок тонких и очень длинных полосок; на ощупь как береста, ну разве что немного помягче… Потом натереться этим безобразием до обильной белой пены, до покрасневшей кожи, сдирая с себя собирающуюся серо-черными катышками налипшую за неделю жизни в палатке грязь. А после этого встать под тугие струи, бьющие из простенького, жестяного и похожего на насадку с садовой лейки душевого рожка. А-а-а!!!
        Вот, казалось бы  — ничего ведь особенного: брезентовая палатка, деревянные поддоны, плотно уложенные прямо на землю, вместо пола. Тонкие стальные трубки на стальных же стойках, по которым идет от огромного бойлера, установленного в кузове КамАЗа, горячая вода. Да кусок старого, еще, наверное, в Советском Союзе произведенного, противного цвета, но душистого мыла, один на троих, и грубая мочалка. А в оставленной у входного тамбура наволочке, лежащей рядом с аккуратно прислоненными к стене карабинами и сложенными на полу солдатскими дерматиновыми ремнями с патронными подсумками  — по комплекту простенького, но чистого солдатского нательного белья на каждую. Но до чего же хорошо!
        — Ой, девочки…  — простонала стоящая неподалеку пышнотелая рыженькая Галка.  — Вот он, настоящий кайф. Никакой секс до этого ощущения не дотягивает!
        Женьке почему-то показалось, что вот прямо сейчас с Галей спорить никто из присутствующих не станет. Ой, а это что?
        Снаружи, из-за толстой брезентовой стенки палатки, слышна какая-то тихая возня. Девушка подошла поближе и прислушалась.
        — Какого… ты тут потерял, воин?
        Так, этот голос она уже ни с кем не перепутает: дядя Коля.
        — Да я, тащ прапорщ… уй, мля, больно!.. Тащ… тащ… тащ прап… А-а-а! Мля буду  — ничего такого… Тут эта… петелька на окошке расстегнулась, я и того…. А-а-а! Тащ прапорщик! Мля буду  — только застегнуть хотел… А-а-а!!!
        — А ну  — цыц! Сгинь с глаз моих, позор армии,  — это снова дядя Коля.
        Возня за стенкой прекращается, зато хорошо слышны удаляющиеся шаги. Сначала  — будто испуганный слон по саванне ломанулся, с топотом и хрустом. Потом, несколько секунд спустя  — неторопливые и спокойные  — шаги другого человека: честно сделавшего свое дело. Похоже, Грушин всерьез взял над ними шефство. С одной стороны, приятно, с другой  — при такой «дуэнье» женихов найти у них еще не скоро получится…
        Минут через двадцать к бане густо потянулись обитатели палаточных городков под присмотром все тех же офицеров, что поддерживали порядок в очереди возле столовой. Девушки же, отмытые до скрипа и переодетые в чистое, а оттого совершенно, просто до неприличия счастливые, сидели на длинной скамье, опершись спинами о нагретую ярким солнцем металлическую стену ангара. Лепота!
        — О чем теперь задумалась, Эухения?  — забавно жмурясь на солнце, поинтересовался Грушин, устроившийся рядом с Женькой, крутящей в руках обрывок упаковочной бумаги от мочалки.
        — Да вот, дядь Коль, об этом…  — Девушка протянула кладовщику клочок серой оберточной бумаги.
        Грушин взял его в руки, повертел несколько секунд и, недоуменно пожав плечами, вернул его Женьке.
        — И что?
        — «Мочало липовое»,  — тихо прочла вслух она.  — «Министерство обороны СССР, 1958 год»… А много таких на вашем складе, дядь Коль?
        — Да полно… И не только на нашем. И не только этого. Только к чему это ты?  — снова явно не понял старший прапорщик.
        — Да так… Пятьдесят восьмой год: у меня мама только в шестидесятом родилась; дед, наверное, за бабушкой только ухаживать начал… А кто-то уже подумал, что рано или поздно может что-то произойти, и понадобится много… да вот тех же мочалок… Дал команду изготовить, упаковать, убрать на склад… Пятьдесят лет прошло. Полстолетия. А понадобилось  — раз, и есть… И при этом чуть не вся страна дураками военных считает… Как же так?
        — Эх, молодая-красивая, гляжу, любишь ты из каждой мелочи глубокие философические выводы делать,  — рассмеялся пожилой спецназовец.  — Не стоит армию идеализировать. Это в тебе сейчас благодарность за спасение и помощь бурлит, вот и выдумываешь, по вашему женскому обыкновению, про спасителя невесть что, чего в нем отродясь, может, и не было… Своего дурдома у нас тоже  — выше крыши. И траву, бывает, гуашью красим, и кантики на сугробах отбиваем… Да и посерьезнее глупостей хватает. Одно в армии хорошо: пока в ней руководят те, кто сам воевал,  — в ней порядок. Потому что воевавший, «боевой»  — на своем горбу все прочувствовал. Он знает, чем в боевой обстановке может разгильдяйство или отсутствие какой-нибудь сущей, по мирному времени, чепуховины закончиться. Он понимает, что в бою необходимо, а на что можно смело наплевать. А вот если армия долго не воюет, то «боевых» начинают потихоньку задвигать в сторонку «штабные». Кого на пенсию, кого просто на другую должность… Ты думаешь, я по собственному желанию с командира группы спецназа в кладовщики ушел? Нет, понятно, что группником мне бегать уже
по возрасту поздновато… но инструктором-то вполне бы мог… Эх!
        Грушин глубоко вздохнул и уныло махнул рукой: мол, чего уж там, дело прошлое…
        — Просто «боевому» гуашь и кисточку не всучишь… А в невоюющей армии цвет травы на газоне и бордюров да блеск бляхи на ремне куда важнее, чем то, сколько раз солдат в этом месяце на стрельбище был. И начинают рулить «штабные»… А потом, вот прямо как сейчас, и всегда  — совершенно внезапно, точно в задницу клюет жареный петух, и «штабные» впадают в панику. Потому как приказать солдату бордюр побелить они могут, а вот роту под обстрелом в атаку поднять  — это уже вряд ли. Даже самый тупой «штабной» понимает, что на войне от правильных приказов и грамотного руководства зависит в том числе и его собственная жизнь. А дороже своей задницы для него ничего на свете нету. И власть меняется, командовать снова начинают «боевые»… И так по кругу…
        Грушин вдруг замирает и легонько встряхивает головой, словно отгоняя какое-то наваждение.
        — Так, молодые-красивые,  — обводит он глазами притихших и внимательно слушавших девушек,  — и чего это мы тут бездельничаем? Баня  — дело святое, а вот выходного вам никто не обещал. «Отпуска нет на войне»: слыхали? Ну-ка, подъем  — и пошли дальше заниматься!
        Позаниматься им не дали. Не успели девушки толком встать с лавки, как на темно-зеленом командирском УАЗе приехал давешний, похожий на слегка потолстевшего и чуть подрастерявшего форму богатыря полковник Алексей. Правда, в отличие от прошлого раза, настроение у него было, мягко говоря, не очень. Хмуро кивнув всем девушкам разом, он взял Николая Николаевича под локоть и увел в дальний угол дворика перед ангаром. Говорили они тихо, но с каждой секундой Грушин мрачнел все сильнее. Пару раз он, судя по мимике и жестам, явно пытался возражать. Похоже, безуспешно, потому что в завершение разговора он громко и отчетливо выругался и, махнув рукой, отвернулся от собеседника и пошел к входу в склад, бросив через плечо:
        — Ну вас к черту, Алексей! Я сразу предупреждаю  — хреново закончится.
        — Николай Николаич, ты ж понимаешь, я в бригаде не самый главный, выше меня комбриг…  — со страдальческим выражением лица тянет полковник.
        — Дебил твой комбриг. Всегда дебилом был  — им и остался! Но у вас-то с начштаба  — мозги вроде не засохшие. Неужели не понимаете, чем все это пахнет и чем закончиться может?!
        — Пока все пахнет только попыткой неподчинения непосредственному начальнику, Николай Николаевич,  — четким, но каким-то мертвым, будто у робота, голосом ответил полковник.  — Выполняйте приказ.
        — Ох, Леша, да что ж вы творите-то?! Ладно Кондаков  — он всю жизнь дебилом штабным был, шаркуном паркетным, которого папа наверх проталкивал. Но ты-то! Ты ж со мной вместе взводным в Грозном грязь кровавую месил! Ай, да о чем я… Есть выполнять приказ, товарищ полковник! Но учти,  — последнюю фразу Грушин произнес, будто выплюнул,  — закончится все это не подзатыльником и моей фразой: «Я же предупреждал»… Кровью это закончится и трупами.
        Полковник с каменным лицом молча забрался в УАЗ и, уже сев рядом с водителем тихо, словно извиняясь, произнес:
        — Пятерых бойцов я тебе в охрану выделю, Николаич. Больше не могу  — нету. Но зато  — из разведроты, контрактников.
        — Дядь Коль, это что было?  — Вид полковника и злость в голосе Грушина девушку здорово напугали.
        — Это, Женечка,  — впервые за несколько дней прапорщик не переиначил ее имя,  — то, из-за чего как раз ни в коем случае нельзя идеализировать армию. Иногда среди «штабных» встречаются настолько конченые идиоты, что они готовы сдохнуть, но не признаться в том, что не контролируют ситуацию. И ладно б при этом дохли только они. Порой такой ублюдок способен уволочь за собой толпу вполне нормальных и ни в чем не виноватых людей…
        Кладовщик резко замолчал, но фантазия у Женьки была достаточно хорошая, чтобы про себя произнести то, что не договорил Грушин: «У нас как раз этот случай»…
        — Так, девушки, слушай мою команду,  — лицо у бывшего спецназовца было неподвижным, словно посмертная маска какого-нибудь египетского фараона, но в голосе ощутимо лязгало железо,  — бегом в ангар, забиваемся там поглубже за полки и делаем что я скажу.
        — Так, красавицы,  — неторопливо заговорил он, когда девушки забились в его каморку и даже попытались изобразить что-то вроде коротенькой шеренги.  — Сдается мне, что у нас тут назревает серьезная проблема. Поэтому даю вам бесплатный дружеский совет  — ближайшие несколько дней вам лучше будет пожить тут. Имущества у вас все равно почти никакого нет, так что смысла вам возвращаться в палаточный лагерь не вижу. Спальными мешками я вас обеспечу, есть запасец… На ящиках себе постелите. Будет пожестче, чем на панцирной сетке, но терпимо. А пока  — займитесь-ка общественно полезным делом.
        Грушин откинул пару простеньких запоров и поднял крышку довольно большого железного рундука, стоящего у стены.
        — Вот тут  — пустые магазины. Прямо сейчас начинайте вскрывать патронные цинки вот из этого штабеля и снаряжайте. Чем больше, тем лучше. Только аккуратнее: ящики тяжелые, по тридцать два кило в каждом, вдвоем двигайте, а то надорветесь. Все ясно?
        Дождавшись, когда девушки снова согласно замотали челками, прапорщик удовлетворенно кивнул.
        — Тащ старший прапорщик, вы тут? Прибыли в ваше распоряжение!  — браво и уверенно прокричал кто-то от порога звонким приятным голосом.
        Так… вот, кажется, и обещанная полковником охрана.
        — Прибывают поезда на станцию, боец!  — гаркнул Николай Николаевич, а потом серьезно поглядел на Женю.  — Сидите тут тихо и наружу не высовывайтесь.
        Подхватив с одной из полок большой черный пулемет и зеленую коробку с брезентовой ручкой, из которой свисал вниз хвост набитой патронами ленты, пошел на голос.
        — Ну, тогда  — явились…  — Уверенности в голосе слегка поубавилось.
        — А являются привидения в старых замках,  — донесся до девушек голос уже скрывшегося за полками стеллажей Грушина.  — Значит, так, воины: смотрим на меня внимательно, в оба глаза, слушаем внимательно, в оба уха! Задачи у вас простые  — помогать мне. Для начала  — носить и таскать. Если не дай бог что  — валить к едрене матери все, что по ту сторону решетки шевелиться будет. Но! В разговоры ни с кем не вступать, на провокации не поддаваться, стрелять либо по моей команде, либо… Короче, не то чтобы в порядке самообороны, но…
        — Мы поняли, тащ старший прапорщик. Если те буром попрут.
        — Ну да, что-то вроде…
        Пока Грушин инструктировал разведчиков, Женька, успевшая ловко вскрыть один цинк большой зеленой открывалкой, точь-в-точь как та, которой Грушин в день их знакомства тушенку открывал, поставив его между сидящими на ящиках девушками, мелкими шажками двинулась в сторону входа в ангар.
        — Никогда настоящих разведчиков не видела,  — заговорщицки подмигнула она остальным и на цыпочках скользнула между стеллажами.
        Вернулась минуты через две, решив, что вот так сваливать всю работу на подруг  — не совсем правильно.
        — И как?  — ехидно прищурилась Галина.
        — Симпатичные,  — хихикнула Женька.  — Вполне можно попробовать какого-нибудь закадрить.
        Тут уже прыснули все.
        Минут через двадцать, когда Женька вытащила из вскрытого металлического ящика очередную небольшую, но увесистую пачку в тонкой оберточной бумаге и, надорвав упаковку, начала вполне сноровисто набивать патронами ярко-рыжий пластиковый магазин, снаружи послышался приближающийся гомон голосов. Она тут же поняла и причину резко испортившегося настроения Грушина, и зачем к ним в помощь прислали аж пятерых разведчиков. Уж больно характерными были эти голоса. На секунду ей показалось, что она снова зашла на маленький продовольственный рынок возле своего студенческого общежития. «Э-э-э, красавица, зачэм такой хмурий? Зачэм такой злой? Денег на пэрсик нэт? Захады вечиром в гости  — за так падарю!»… Небритые лица. Запах пота от нестираных футболок. Неприятные, липкие взгляды и сальные ухмылочки…
        — Так, орать прекратили…  — негромко, но веско рыкнул на вошедших Грушин.
        Гвалт понемногу стих.
        — Слушаю внимательно…
        — Ми эта, за «пушками»… Уот списак…
        — Убери эту бумажку, она мне не интересна. Есть человек  — есть на него карабин. Все, без вариантов.
        — Эй, слушай, ну ти зачем такой грубый, да? Тэбя нармальные люди па-нармальнаму просят…
        — Слышь, нормальный, ты глухой? Тебе еще раз объяснить? Так, деятели, предупреждаю сразу  — попытаетесь бузить и права качать,  — до девушек донесся четко различимый металлический лязг,  — устрою вам тут конкретное веселье, а парни  — помогут. Никому мало не покажется. Уяснили?
        В ответ кавказец только что-то тихо буркнул по-своему.
        — Что сказал?  — зло протянул кладовщик, а потом разразился длинной и громкой тирадой, явно на том же языке.
        — Эта, камандир,  — вступил в разговор еще один голос, постарше и посолиднее,  — он маладой, пагарячился, но и ты такие абидные для джигита вещи не гауари больше…
        — Слышь, обидчивый, жену свою поучи шурпу варить. Мы таких обидчивых, как вы,  — богато нагляделись. Не впечатлили… Вы сюда оружие получать пришли или за жисть со мной потрепаться?
        — За оружием,  — коротко ответил тот, что постарше.
        Ну надо же, как резко он обороты сбавил! А, наверное, фотографии на стене кондейки разглядел. Ну да, там есть над чем молча поразмыслить, есть что обдумать…
        Еще минут двадцать только негромко погромыхивали передвигаемые контрактниками ящики да брякали железом по железу карабины, выкладываемые на стальной «прилавок» под окошком в решетчатой стене.
        — Э-э-э, пагади, а мне пачиму уинтоука?  — снова подал голос тот, что постарше.
        — А ты чего ожидал?  — спокойно поинтересовался Грушин.
        — Мине сказали: если офицер  — аутамат дадут… Вот кинижка, лэйтэнант я.
        — Это кто тебе такое ляпнул?
        — Люди гауарят… На Ярослауке так раздают…
        — Вот на Ярославку за автоматом и дуй. А у меня  — только СКС. Берешь, нет?
        — Бэру…
        — Молодец. А это что за фигня?
        — Эта дакумэнты. Они сами прийти не смагли… Эта…  — Кавказец ощутимо запнулся, явно стараясь придумать причину поуважительнее:  — Балеют, да…
        — Как поправятся  — так пусть и приходят. Я сразу сказал: есть человек  — есть ствол, нет  — значит, нет. Вопросы, жалобы?
        Если у кавказцев и были жалобы или вопросы, высказывать их вслух они не стали. Может, сыграл свою роль холодно-равнодушный тон Грушина, недвусмысленно намекавший, что спрашивающему на них плевать с высокой колокольни. Может, пятеро крепких ребят с автоматами, недобро глядящих на посетителей, а может  — стоящий рядом с прапорщиком на столе пулемет… Хотя, наверное, все три фактора сказались. Так сказать, комплексное воздействие.
        После того как за получившими оружие и патроны кавказцами хлопнула входная дверь, Николай Николаевич, так и не расставшийся с пулеметом, вернулся к усердно набивающим автоматные магазины девушкам и присел на пустой патронный ящик. Разведчики, с интересом разглядывающие девушек, остались на ногах и лишь оперлись плечами о полки.
        — Что, девчонки, все понятно?
        — Понятно, чего уж там…  — протянула первой Галина.  — Кучка мутных горцев с оружием  — серьезный повод для появления проблем…
        — Если бы кучка  — я бы не суетился,  — вздохнул Грушин.  — А этих красавцев  — только взрослых мужиков почти четыре десятка, не считая баб и детей. И теперь двадцать восемь из них вооружены. Да и остальные  — не факт, что пустые…
        — Странно,  — хмыкнула Женька,  — а почему они не все за оружием пришли?
        — Потому что у меня база в компьютере. И судимым ничего не светит. Про порядок выдачи на Ярославском шоссе они в курсе, значит, там уже были… Наверное, обломались, вот теперь и осторожничают. В любом случае, взвод вражеской пехоты на базе  — это очень серьезно…
        — Прямо-таки сразу и вражеской,  — фыркнула Галка.  — То, что они мутные, еще не зна…
        Прапорщик бросил на рыжеволосую такой взгляд, что та испуганно замолкла на полуслове.
        — Девочка, с вот с такими мутными я с восемьдесят девятого года пересекаюсь… Фергана, Душанбе, Баку, Нагорный Карабах, Дагестан, Чечня… Если я говорю, что вражеский, тебе лучше прислушаться и поверить на слово. От многих проблем и разочарований убережет. Поняла?
        Галина только пристыженно кивнула.
        — Отлично. Тогда продолжайте, а хлопчики вам помогут.
        — Дядь Коль, ты правда думаешь, что понадобится?  — Женька вдруг отчетливо осознала, что все эти только что снаряженные ею магазины  — совсем не тренировка. Что все это всерьез.
        Прапорщик несколько секунд сидел, молча хмуря брови, а потом, не поднимая взгляд от пола, ответил:
        — Можешь считать меня старым психом, Эухения, но лучше быть живым параноиком, чем дохлым оптимистом.
        Развивать тему девушке почему-то не захотелось.
        Несмотря на данное только что обещание, всех контрактников Грушин девушкам в помощь не отдал. О чем-то вполголоса с ними пошептался, двоим приглашающе сделал ручкой, мол, располагайтесь, а троих увел за собой вглубь склада. Чем они там занимались, Женьке ни видно, ни слышно не было. Явно не оружейные «сундуки» двигали, от этих манипуляций шума много  — уж больно тяжелые. А тут  — почти тишина. Так, время от времени негромкое погромыхивание да скрежет вскрываемой открывалками жести укупорок.
        Но даже с двумя помощниками дела враз пошли веселее. Во всех смыслах. Как в переносном (ящики патронные кантовать, толстые жестяные цинки вскрывать у молодых и крепких парней выходило куда сноровистее, быстрее, чем у «друживших» разве только с фитнесом девушек; а фитнес  — штука такая, для фигуры, конечно, полезен, но вот в плане почти сорокакилограммовые ящики таскать  — толку от него не много), так и в прямом: оба парня прямо-таки залипли при виде роскошного Галкиного бюста, а теперь усиленно строили той глазки и травили одну за другой насквозь завиральные, но очень смешные армейские байки якобы из жизни их части.
        — Была у нас в бригаде история одна,  — поставил перед девушками уже третий по счету вскрытый цинк один из ребят, представившийся Максом.  — Году, наверное, в девяносто восьмом дело было, летом. Пошла вся бригада на полевой выход… Ну, это вроде больших учений: на пару недель вся часть выходит в поле, ставит палаточный лагерь и начинает в войнушку играть. Штаб, понятное дело, тоже из крысятничка своего в кои-то веки выполз. Куда ж без их руководящей роли?.. И служил тогда в штабе один му… э-э-э… майор, по фамилии Перета. Тот еще был, говорят… Ну да не суть… Козел он был по жизни, если коротко. И за козлиность эту его народ в бригаде не любил. Вот и вся краткая характеристика, для истории больше и не нужно… Короче, где-то с неделю бригада уже в поле простояла… И одним отличным вечерком пошел этот самый Перета, крепко выпив «чайку», до ветру. А сортиры в базовом лагере были как в деревне: яма, а над ней «скворечник» из горбыля. В общем, уж не знаю как, но присел тот майор над «очком» так удачно, что упустил в него кобуру с пистолетом… Короче, «бульк!»  — и нету табельного оружия…
        Представившие себе эту картину девушки громко зафыркали или сочувствующе заохали. Ну да: похожий, только размером побольше, туалет они и сами ежедневно посещали, и как все это выглядит  — представляли. За неделю-то яма должна была уже солидно наполниться.
        — Вот-вот,  — понимающе кивнул Макс и продолжил:  — А дело-то серьезное, подсудное. Сначала рванул Перета по офицерам-мотострелкам. Мол, выручайте, дайте какого-никакого бойца взаймы, не самому ж мне туда… Но я ж сразу сказал, му… майор он был на редкость неприятный… В общем, бойца ему никто не дал. А своих в подчинении нет  — штаб, ё-моё… А дело-то к ночи… И пошел Перета к комбригу… Сдаваться и в ножки падать… Как был  — пьяный и безоружный. Тогда комбригом еще не этот…  — разведчик презрительно скривился и мотнул головой куда-то в сторону штаба,  — был, а полковник Савельев. Суровый, говорят, дядька, но справедливый. Афганец, да и потом прошел с бригадой и Крым, и Рым… В общем, он Перете бойца тоже не дал, а дал по шее. И велел к утру пистолет отыскать. Ну, майор повздыхал, напялил на себя офицерский химзащитный костюм Л-1, противогаз, взял фонарь и полез в яму. А на дворе уже ночь глубокая… И как назло, именно в это время и именно в этот сортир рванула по своим делам телефонистка с узла связи. Съела, бедная, чего-то несвежего… Зашла, присела… А тут ей снизу прямо в… э-э-э… попу  — луч света
и какое-то странное «бу-бу-бу», отдаленно на «етит твою мать» похожее. Она в дыру-то глядь, а там  — противогазное хрюсло. А оно, зараза, когда неудачно в темноте неярким светом подсвечено  — хуже рожи любого упыря из фильма ужасов… Ну та, с перепугу, прямо в хрюсло как дала «из обоих стволов»… с «подливкой»… А потом  — орать и дёру. Прямо как была, со спущенными портками…
        Галя, явно представившая себе несчастную девушку, без штанов мчавшуюся ночью по военному лагерю, громко и не очень прилично захохотала.
        — Ага,  — хихикнул Макс.  — Короче  — хорошо, говорят, бежала. Ее наши, что в секрете в лесу возле лагеря сидели, только у опушки перехватили. Ну и голосила, как пожарная сирена, весь лагерь на уши поставила. Народ сбежался, пытается выяснить, что почем, а та только штаны подтянула, в сторону сортира бешеным взглядом косит и причитает: «Там!.. Там!..» Ну, наши тоже напряглись, неспроста ж у девки такая истерика… Патроны у офицеров и прапоров боевые имелись  — все ж таки толпа народа с оружием в лесу, мало ли. Охранять-то его тоже нужно… Короче, два наших прапора из взвода спецразведки вламываются в нужник и тычут стволами в дыру: мол, «хенде хох, сволочь!». А там этот му… майор… Мало того что стоит в дерьме по пояс, так еще и хрюсло  — всё телефонисткой обгаженное…
        Тут уже захохотали все. Понятно, что представить подобное зрелище во всей красе сложно. Такое нужно увидеть. Но даже того, что услужливо нарисовала фантазия, хватило, чтоб девушки просто ржали в голос, будто молодые кобылки. До слез, то икоты, до сведенных мышц живота.
        — И что потом с тем майором было?  — спросила лишь похихикавшая за компанию Женька у довольного эффектом рассказчика.
        — А…  — легкомысленно отмахнулся тот.  — Ушел он из бригады, буквально в ту же неделю. Переводом, в другую часть. Сожрали бы его у нас после такого. Не за ныряние в толчке, нет… За это скорее наоборот  — зауважать могли. Мол, вон на что офицер готов пойти, чтоб оружие вернуть. Но вот телефонистку ему бы не простили. Это уже клеймо на всю оставшуюся службу.
        — Ну да…  — многозначительно кивнула в ответ она.
        Вообще-то историю эту старшеклассница Воробьева слышала еще в родном Иваново. Только там дело происходило не в подмосковной бригаде внутренних войск, а в поволжской бригаде войск химзащиты. А роль телефонистки исполнял залетный проверяющий генерал из Министерства обороны, не вовремя траванувшийся чем-то в офицерской столовой. В остальном  — совпадение стопроцентное. Даже род деятельности и звание главного героя совпадали. Похоже, недолюбливают в армии штабных майоров, коль такие пошлые пасквили про них выдумывают. Хотя  — сказка ложь, да в ней намек… Если история так по армии расползлась, значит, что-то похожее где-то и когда-то все же было. На пустом месте такое не выдумать.
        — А вот еще случай был,  — прищелкнув пальцами, довольно улыбнулся и подмигнул Гале Максим.  — Значит…
        — Так, Железный, отставить там барышням по ушам ездить!  — гаркнул откуда-то со стороны входа Грушин.  — Бери Раша за жабры и ко мне оба бегом!
        Подарив Галине на прощанье по улыбке, и веселый рассказчик Макс по прозвищу Железный, и его менее балагуристый напарник Сергей, отзывавшийся на Раша, быстрым шагом, переходящим в рысь, дернули на голос. «Да уж,  — подумала Женька,  — какая, оказывается, интересная штука эти «неуставные взаимоотношения», когда при упоминании полковника бойцы разве что не плюются, а по первому зову старшего прапорщика несутся, теряя ботинки и снося все на своем пути»… Ну, может, с потерянными ботинками и снесенными препятствиями она и преувеличила, но так, слегка, чуть-чуть совсем.
        — Слушай, Галь, ну это прямо даже обидно…  — громким шепотом попеняла рыжей сидевшая рядом с ней Аня  — высокая спортивного вида брюнетка с короткой стрижкой,  — тут такая, понимаешь, клумба собралась, можно сказать  — цветник, а эти двое гавриков оба на тебя залипли. Это как понимать?
        Женька только улыбнулась, услышав неподдельную ревность в заданном вроде бы шутливом тоне вопросе.
        — Тут, девчонки, все дело в главном,  — Галина широко улыбнулась и слегка приподняла на ладонях свой внушительный бюст,  — в сиськах. Ты ж сама сказала  — гаврики. Контрактники, ага! Обоим хорошо если водку уже пить можно по американским законам. Год отслужили  — и на контракте остались. Да, мышцу подкачали  — дай бог всякому. А сами как пацанами сопливыми в мозгах были, так ими и остались. Вот чтоб оценить такую, как ты, Ань, или вон Эухению нашу, тут мужики постарше нужны. А на меня все больше такие, как эти двое, и западают. У которых прыщи только сошли. Или эти… «ара, слющай, да», но им, по-моему, вообще без разницы, к кому приставать.
        С обсуждения разных типов ухажеров, завидных и не очень, разговор плавно перетек в обсуждение планов на будущее. Как оказалось, размытые и неопределенные перспективы пугали не одну лишь Женьку, но в «колхоз» к общинникам на дальние выселки и уж тем более в проститутки на Базар (где бы он ни находился и что бы из себя ни представлял) не хотелось никому.
        — А я б, наверное, попробовала к военным пристроиться,  — поделилась наболевшим Женька.  — Не как сейчас  — балласт, который приютили из милости и кормят-поят из жалости,  — а, что называется, «на оклад». У них ведь, оказывается, не так уж все плохо и глупо, как снаружи казалось.
        — Особенно сейчас,  — согласилась Аня.
        — Похоже, что это самое «сейчас» еще не на один год затянуться может,  — погрустнела только что улыбавшаяся Галя.  — Жень, а ты попробуй с Ник-Ником на эту тему переговорить. Он к тебе вон как хорошо относится. Вдруг подскажет что дельное? Ну а мы  — за тобой в этом… как его? В фарватере?.. Или кильватере? А, плевать! Неважно… Следом, короче. Кучкой-то, девчонки, оно всегда полегче…
        После Галиных слов «клумба» глубоко задумалась, разговор мало-помалу заглох. Только шуршала бумага разрываемых пачек да негромко клацали один о другой загоняемые в магазины патроны. Грушин и разведчики вышли на улицу и чем-то непонятным там занимались. Сначала неторопливо, судя по негромкому бубнежу голосов за металлической стеной, прошли по всему периметру ангара, потом один из разведчиков явно залезал зачем-то на округлую стену и гремел по железной крыше подошвами ботинок. После этого Грушин и один из ребят, тот, которого он отводил в сторону первым и с которым о чем-то довольно долго переговаривался, тянули по балкончику, что изнутри опоясывал ангар по кругу, через узкие окна почти под крышей, тонкие, чуть толще суровой нитки, золотистого цвета проводки. Затем, когда уже начало понемногу смеркаться, Николай Николаевич поставил двоих разведчиков в караул и отправил оставшуюся троицу и девушек ужинать и спать. А сам долго возился на столе своей кондейки с какими-то небольшими коробками, к которым подключал в одному ему понятной последовательности эти самые золотистые проводки.
        Железный Макс пытался было прямо с балюстрады, не отходя от окошка, у которого дежурил, травить байки девушкам, расположившимся парой метров ниже него  — в спальниках на ящиках, но Грушин рыкнул на него так, что балагур только сделал страшные глаза и бдительно уставился в сгущающийся за окном ночной мрак. Да, похоже, не для всех дядя Коля  — добрый дядюшка. Для некоторых вон  — очень даже строгий.
        Женька некоторое время ворочалась на непривычно жестких после провисшей панцирной сетки ящиках, но потом как-то незаметно для самой себя задремала…
        — На месте! На месте, кому сказано?!
        Подскочившая от громкого предупреждающего крика Женька больно тюкнулась локтем о какой-то ящик и тихо ойкнула. Что это? Что случилось?
        Вместо ответа на эти невысказанные вопросы снаружи грянул нестройный залп. Металлические стены ангара загудели, словно гигантский барабан на шоу «Ямато».
        — Ах ты ж…!!!  — не стесняясь в выражениях, снова заорал Макс.  — Тревога! К бою!!!
        Прямо над головами девушек загрохотал автомат, а вокруг, отскакивая от ящиков и полок, запрыгали обжигающе горячие гильзы.


        П. ОСИННИКИ, 31 МАРТА, СУББОТА, ВЕЧЕР  — НОЧЬ
        Артем Панин, штатный гранатометчик зиятуллинской роты, низкорослый белоголовый крепыш, едва отслуживший срочную и только-только вернувшийся с первоначалки в Расторгуевском учебном центре, принимая назад «шайтан-трубу», лишь восхищенно цокает языком:
        — Ну ты и силен!
        — Ерунда,  — отмахиваюсь я,  — это еще что. Бывают и куда серьезнее спецы: когда я сам срочку трубил, был у нас в роте гранатометчик Вова Гарин. Вот его так и прозвали: «Инженер Гарин с его гиперболоидом». Он, паразит, однажды умудрился так тандемный кумулятив в старый БТР на мишенном поле засандалить, что у того башня отлетела. Заметь, у давно выгоревшего дотла железного «гроба на колесах», вернее, уже даже без колес. В котором уже взрываться-то нечему было. А он так красиво влепил  — башня набок и съехала. Что главное  — аккурат перед генеральской проверкой, накануне. Начальник стрельбища так орал  — мы думали, инсульт беднягу разобьет или инфаркт хватит. Не, обошлось. Пришлось только всем скопом башню на место ставить и на прихватки приваривать. Понятное дело  — получилось кое-как, но там было не до жиру, лишь бы держалась. Зато на следующий день генерала повеселили: Вова опять свой «гиперболоид» расчехлил и снова тому же бэтру башню снес, но на этот раз уже с разрешения. Вот это мастер был, а я  — так, по верхам нахватался…[4 - История про гранатометчика Гарина и его «гиперболоид»  —
подлинная.]
        — Ну, может, и так,  — недоверчиво пожимает плечами Артем.  — Но я и так, как ты, не смог бы.
        — Подучишься  — сможешь,  — уверенно рублю я ладонью воздух.  — Нет там ничего сложного  — тренировка и еще раз тренировка, вот и все.
        Махнув рукой Сереге, руководящему сбором трофеев: мол, дальше вы тут уж как-нибудь сами, а у меня своих дел аж по самый кадык,  — объявил своим по рации общий сбор возле УАЗа, запрятанного за ближайшей к автобусной остановке кирпичной двухэтажной хрущобой. После чего и сам двинул к нему неспешной рысцой. Солоха мне, понятное дело, опять попеняет за то, что по разбитым джипам пошарить не дал, но нам командир своих задач нарезал, которые тоже выполнять нужно. Кстати, о командире… доложить бы нужно…
        — Вот я так и знал, Грошев, что ты анархист и приказы руководства тебе вообще побоку,  — гудит Львов своим густым басом в трубку «Иридиума».  — Тебе что приказано было? Сначала  — в Ашукино, а уже потом  — в гости к папе с мамой. А ты?
        Это нормально, это Батя шутит. Настрой у него после моего доклада позитивный: противнику накостыляли, у самих потерь нет. Разве что с «языком» не срослось… Но тут уж  — как свезет. «Порой ты ешь медведя, а порой  — медведь ест тебя», все верно сказал тот безымянный ковбой в «Большом Лебовски». Не подфартило мне с «языком». Думал  — он сильно стойкий, раскалывал его настолько жестко, что аж самого замутило. А он оказался просто тупым. Вот как назло  — классический такой дуболом из горного аула, будто из плохого анекдота про «лиц без национальности». По-русски толком двух слов связать не может и ни черта не знает. Куда едут, зачем… Ему просто не интересно было, мать его. Чтоб чем-то интересоваться  — нужно хоть какие-то мозги иметь, а он, похоже, когда бог мозги раздавал  — в очереди за бицепсами застрял. Реально  — бычара, без всяких кавычек. Что по габаритам, что по поведению. Куда ведут  — туда и топает. Все едут  — и он едет, все русистов резать и стрелять собираются  — и он собирается… Только и выдавил из него, что после быстрого, как им казалось, усмирения «русских Вань» из Осинников они
собирались ехать куда-то еще. «На большую разборку»… Что за разборка, где, с кем? А черт его знает! В тот момент я второй раз за час пожалел, что уехал сторожить рабочих под Мытищи Миша. Он и в вопросах экспресс-допроса гораздо опытнее меня, и по-чеченски лопочет вполне внятно. По крайней мере, он чеченцев понимает, а они  — его. Мне вот как-то не дал бог способностей, так, пару десятков фраз из армейского ситуационного разговорника зазубрил когда-то… В общем, почти как у дедов наших: «Хальт!», «Хенде хох!» да «Гитлер  — капут!»… У Миши все было куда серьезнее, он на рынке в том же Аргуне или Шали с местными балаболил свободно, не напрягаясь. Он бы выяснил. Хотя  — думаю, еще выяснит. Я ж не маньяк и не садист, живого человека, пусть и врага, мне просто так на ремни распускать  — ни желания, ни удовольствия. Сейчас из Отряда колонна с оружием и боеприпасами для отцовского ополчения придет  — и отправят его в Пересвет. А там, глядишь, к вечеру и Михаил вернется. Кто знает, может, и выясним, куда они такой толпой двигали. А может, и не выясним. Уж больно пустоголовый кадр нам достался.
        Львов выслушал мои соображения и задумчиво хмыкнул.
        — Не расстраивайся, Боря. Не всегда мы узнаём то, что хотим узнать, так уж жизнь устроена. Но «языка» своего  — присылайте обязательно, в Отряде не только Миша по-чеченски говорит. Вам задачи теперь следующие: как Зиятуллин со своими в Москву укатит  — остаешься там за старшего, встречаешь колонну с оружием для вашего «царандоя», находишь бывших наших, омоновцев, ставишь их под ружье, помогаешь им с формированием хоть чего-то напоминающего воинское подразделение, налаживаешь радиосвязь с Отрядом… На все про все тебе времени  — до утра. А утром, как рассветет  — в Ашуки. Как понял?
        — Понял, тащ полковник, сделаем. Конец связи.
        Едва я нажал кнопку отбоя, как Солоха, подошедший к машине еще в самом начале разговора с командиром и все это время нетерпеливо приплясывавший на месте, состроил до предела оскорбленную физиономию и рванул с места в карьер.
        — Так, Борян, я не я буду, если свое мнение не выскажу…
        — Стоп, Андрей! Даже не начинай! Твое мнение я и так знаю. Согласно ему, мы сейчас всей нашей четверкой должны трупы возле машин ворочать, золотые кольца да цепи с них снимать и коронки из зубов плоскогубцами рвать.
        Явно не ожидавший ничего подобного Андрюха аж воздухом поперхнулся от возмущения (на сей раз совершенно реального, не наигранного) и натужно закашлялся, багровея коротко стриженным затылком.
        — Грошев, ты совсем офигел?  — прохрипел он, после того как сердобольный Гумаров пару раз сильно хлопнул его широкой ладонью по спине.  — Это когда я такой лабудой занимался? Что за поклеп?
        — Ладно, не мороси,  — примиряюще выставил я ладони вперед.  — Признаю, переборщил, неудачная шутка вышла. Но даже на что-то серьезное у нас времени просто нет. Командир задач нарезал  — только успевай поворачиваться. Не стоит Батю расстраивать, он и так, пусть и шуткой, мне уже свое «фе» высказал. По его расчетам, мы сейчас уже должны были в Ашуках в штабе бригады сидеть и с тамошним первым замом комбрига чаи гонять.
        — А чего только с замом?  — ехидно прищурился Гумаров.  — Что не с комбригом? Как-то мелко плаваем…
        — Просто я и тамошнего комбрига, и зама его очень хорошо и давно знаю. Обоих. И если второго помню еще зеленым лейтехой-взводным, только после Саратовского училища, нормальным смелым парнем, то с первым даже гадить на одном поле не сяду  — побрезгую.
        — Чего так?  — уже серьезно интересуется Тимур.
        — Козел,  — коротко характеризую я.
        — Понятно… А зам, значит, нормальный?
        Я согласно киваю.
        — Ага. Наш человек. В бригаде начал служить со срочки в УРСН. Как раз под Карабах влетел. После дембеля поступил в военное училище и уже лейтенантом вернулся. Правда, в Группе спецназа тогда должностей вакантных не было, и он к нам, в разведку, на мой взвод встал. Правильный мужик. Никого попусту не гнобил, но и панибратства не разводил. Да и в Чечне себя показал… Короче, дело с ним иметь можно. А комбриг… генеральский с?ночка, в самом худшем из возможных вариантов. Много гонору и связей, мало реальных знаний и умений.
        — Понятно,  — задорно фыркнул Тимур.  — Ну, значит, с замом, мы не гордые.
        — Угу, а мы вместо этого  — до сих пор тут. Кстати, Зиятуллин вот-вот дальше по своим делам двинет, а мы тут пока что за старших в лавке остаемся.
        — Задачи?  — серьезным тоном интересуется немногословный, как всегда, Буров.
        — Дожидаемся подкрепления, разгружаем все, что они привезут, организуем перевооружение местных на автоматы, по-быстрому пытаемся сколотить из здешнего ополчения хоть что-то напоминающее воинское подразделение. Чтоб не страшно было им автоматическое оружие оставлять. А, да, еще радиосвязь с Отрядом налаживаем…
        — Понятно… Фигня делов  — начать да закончить. С чего начать думаешь? С наших?
        — Ты, Андрей, прямо мысли читаешь,  — развожу руками я.  — Именно с этого начать и планировал. Но что-то у меня на этот счет нехорошие предчувствия. Ты хоть одну знакомую физиономию среди местных увидел?
        — Нет,  — отрицательно мотает головой Андрей,  — ни одного из наших бывших…
        — И это не есть хорошо, как мне кажется. Ладно, пошли родителя моего отловим, пообщаемся.
        Отца мы нашли возле автобусной остановки, рядом с основательной кучей извлеченных из бандитских джипов трофеев. Ответ на мой вопрос звучит неутешительно: никого из бывших омоновцев в Осинниках нет.
        — Мы ж, сын, не дурнее паровоза: как сообразили, что дело плохо,  — сразу по вашим рванули. Как ни крути  — и опыт у ребят посерьезнее нашего, и выходы на тот же Отряд… А там  — облом за обломом. Никого нет. Кто на работе, кто на службе. Но все  — в Москве. Пробовали дозвониться  — дохлый номер, никто трубку не берет. А потом так и совсем связь вырубилась.
        Да, плохо дело. Наши, по большей части, подались или в личную охрану к московским богатеньким буратинам, или на офицерские должности в столичную же милицию. Кто в ППС, кто в ОВО. Некоторые  — операми в уголовный розыск и БЭП. И, похоже, в самый замес там попали. Как тот же Перебийнос  — один выживший из целого Отдела. В самом начале, когда никакой информации еще не было, когда мертвецов считали просто агрессивными буйнопомешанными и пытались задерживать и доставлять… В общем, шансов на выживание было немного. Жалко парней… Бывают моменты, когда сам ты можешь быть насколько угодно крутым, но вот просто сложились обстоятельства не в твою пользу  — и все, хоть ты убейся. Вот нарвался б я на зомби не в рабочую смену в составе взвода в Ивантеевке, а… ну, не знаю… был бы это мой выходной, поехал бы я в Москву… Прямо рисуется картина маслом: вагон метро, остановка посреди перегона, и пара-тройка… да что там, и одного бы хватило… свеженьких покойничков в вагоне. Все, хана. Оружия  — нет. Понимания ситуации  — нет. И даже спину прикрыть  — некому. Зато гражданских от буйного психа защищать рванулся бы
не раздумывая. Ну, собственно, на том бы все для меня и кончилось… М-да, неприглядная такая перспективка нарисовалась, аж нехорошо на душе стало. Опасаюсь, что с парнями что-нибудь в этом же духе и приключилось, если не хуже.
        — Ладно, батянь, давай о другом. Боевых единиц у тебя в строю сейчас сколько?
        — Мало,  — отмахивается отец.  — Мужиков с оружием  — шестьдесят восемь человек. Думаю, после сегодняшнего еще добавятся. Но вот реально боеспособных среди них…
        Понятно. На кабана, а то и вовсе на утку, толпой сходить, чтоб потом, вечерком, под водочку у костерка с мужиками за жизнь потрендеть  — это одно. В бой под пули идти  — совсем другое: кабаны да утки в ответ не стреляют…
        — А с настроем у них как?
        — Настрой нормальный, боевой. Прямо сейчас, думаю, так и вообще на грани эйфории. Только это все до первого убитого с нашей стороны.
        Что есть  — то есть, тут с отцом опять не поспоришь.
        — Раз так, значит, нужно постараться, чтоб не было потерь среди ваших. Хотя бы первое время, пока не пообвыкнут и не поймут, что вокруг уже не мирная жизнь, а хуже любой войны. Службу наладили?
        — Обижаешь,  — укоризненно смотрит на меня отец.  — Не для того я в Советской армии служил… Организовали посты наблюдения на крышах окраинных трехэтажек, патрулируем территорию поселка на трех машинах, есть группа резерва на всякий случай.
        — А как связь теперь держите?
        — По радио. Знаешь, такие маленькие рации, как у охранников в супермаркетах? Мы по дороге к «Икс-Элю», когда за карабинами катались, в пару салонов сотовой связи заглянули  — слегка прибарахлились.
        — Быстро ж вы… кхм… сориентировались…
        — А вот этого не надо,  — вполне натурально изображает обиду отец.  — Туда кто-то до нас вломился, да видно, когда все только начиналось: кассы подломали и самые дорогие смартфоны выгребли, ноутбуки еще. А на эти «балаболки», похоже, даже и не глянули.
        — В общем, с «короткой» связью у вас трудностей нет?
        — Ну, не идеально, конечно: чтоб у каждого своя рация  — такого нет, но с дозорными, старшими групп и патрулей связь у нас есть вполне устойчивая.
        — Это хорошо. Блин, чем же вам еще подсобить-то? Схемы обороны и карточки огня для огневых точек ты, наверное, куда лучше меня составишь…
        Отец только возмущенно хмыкает в ответ:
        — Сын, не дерзи родителю. Меня этим премудростям пять лет в советском военном училище обучали. Я не то что тебе, а и тем, кто тебя учил, могу на эту тему лекции читать.
        — Дык и не спорю даже… Вот и мозгую, чем помочь…
        — Чем-чем…  — слегка остывает мой папенька.  — Автоматами, Боря. Патронами. Инструкторами, чтоб мужикам нашим напомнили, чем у Калашникова ручной пулемет от единого отличается. Броню приг?ните  — вообще сказочно получится.
        — Будет броня, не переживайте,  — рокочет из-за моего плеча Зиятуллин.  — Мы вам связь с Отрядом установили, командир сказал, выдвигаются в вашу сторону колонна со всем необходимым и два десятка бойцов при бронированном «Тигре». Минут через сорок, максимум через час будут тут. Бандитское барахло мы все собрали, поделили по-честному, пополам. А вот с разгрузкой привезенного оружия и боеприпасов, уж простите, подсобить вам не сможем: у нас приказ, нам в Москве опорный пункт принимать. Спешим. Придется вам тут самим.
        Все, покидает нас Серега… Жаль, конечно, но ничего не попишешь, на Маяковке его сейчас очень сильно ждут. Думаю, замертвяченная Москва сидящим на Триумфальной площади парням уже конкретно поперек горла. А вот связь наладили  — это вообще замечательно: минус один пункт из списка нарезанных нам Львовым задач. Вроде и не сказать что сильно проблемное и трудное дело было, но  — было. И на него необходимо было бы потратить время. Теперь, получается, уже не нужно. Одной, пусть и маленькой, проблемой меньше. Благодарно киваю Зиятуллину, тот шутливо козыряет двумя пальцами в ответ.
        — И на том спасибо,  — жмет на прощание Серегину лапу отец.  — Без вас, наверное, нас бы тут уже добивали, так что  — никаких претензий. Аккуратнее там, берегите себя.
        Распрощавшись с направившимся к БРДМу Зиятуллиным, батя оборачивается ко мне:
        — Вот, сын; а ты переживал, чем помочь! У меня личный состав-то в основном предпенсионный, ящики с автоматами и патронами им таскать  — грыжи да геморрои недолеченные повыпадают махом. Так что без вас, молодых-здоровых, не обойтись. Подсобите?
        Я, поймав тоскливый взгляд Гумарова и ехидно-понимающий  — Солохи, лишь глубоко вздыхаю и развожу руками.
        — Куда ж мы денемся?  — выражает общую мысль флегматичный Буров.


        И опять  — «пошла потеха», совсем как на складах на Пожарской: бери больше, кидай дальше, а пока летит  — отдыхай. Одно радует  — объемы куда скромнее. Хотя, с другой стороны, на складах нужно было только с этажа вниз спустить и в кузова грузовиков все закидать. Тут же  — из машины ящики достань, в холл бывшей колхозной конторы, которая теперь под штаб ополчения определена, их оттащи, в штабель уложи… А ведь потом еще все это вскрывать и народу раздавать… И грузчиков было куда больше. На наше счастье, с колонной действительно приехало обещанное подкрепление из Отряда. Два десятка свеженьких мордоворотов. Отлично, есть кому эстафету передать! Стоя в кузове, передаю через борт очередной ящик автоматных патронов «молодому» из второй роты. Совсем еще зеленому, не бойцу даже пока  — стажеру, первоначалку не прошедшему, которого только в лицо и знаю.
        — Давай, мужчина, отнеси-ка это и подмени на погрузке старую больную обезьяну, а то что-то умаялся я сегодня: то стреляй, то ящики кантуй… «И в мешок  — меня, и копать  — меня»…
        «Молодой» безропотно подхватывает переданную ношу.
        — Куда их?
        — Вон туда, в контору, а там увидишь сразу,  — указываю я направление и резким громким свистом привлекаю внимание своей «бригады-ух».  — Все, парни, помощь как-никак пришла, хватит пупы надрывать. Нехай трактор работает  — он железный.
        Спрыгиваю на землю и с наслаждением, до хруста в суставах, потягиваюсь. Хорошо! С моими-то габаритами даже в «Урале» под тентом во весь рост не выпрямиться, а в полусогнутом положении тяжести кантовать  — то еще удовольствие.
        Прежде чем идти в родительскую квартиру  — повидать маму и заодно напроситься на постой: помыться, перекусить и вздремнуть перед завтрашней поездкой нам с парнями совсем не помешает,  — свожу отца с зиятуллинским заместителем, лейтенантом Сашкой Лиско по прозвищу Лис. Он у приехавших старший, ему тут оставаться и службу нести. Вот пусть познакомятся и сразу взаимодействие наладят. Заодно порешают, где народ квартировать будет, посты и маршруты патрулирования определят… В общем, всякая военная рутина, которая совсем не похожа на красивое киношное «пиф-паф, всех убью  — один останусь», но без которой, случись что, это самое «пиф-паф» будет очень недолгим и плохо для тебя закончится.
        Папахен с Саней общий язык нашли быстро, что радует. Им теперь долго бок о бок лямку тянуть, если б характерами не сошлись  — могли на пустом месте нарисоваться совершенно лишние сейчас затруднения. Но ничего  — не успели и пары минут пообщаться, как Сашка по-свойски, словно у старого знакомого, стреляет у отца сигаретку, и они на пару начинают немилосердно дымить, склонившись над схемой поселка. Сработаются!
        — Батянь, я так понимаю, что в моем присутствии вы больше не нуждаетесь? Мавр сделал свое дело, мавр может гулять смело?
        — И куда это ты собрался?  — ехидно щурится Лиско.  — По бабам, что ли?
        — Маму проведать.
        Сашке явно неудобно за не шибко удачную шутку, по конфузливому выражению лица вижу. А вот отец, погрузившийся в мысли об организации обороны поселка, похоже, даже и не расслышал, о чем мы вообще.
        — Чего говоришь, сын?
        — Говорю  — шабаш работе, мы домой пойдем. Приютите меня с парнями до утра?
        — Чего ж нет? Мать заодно повидаешь. Да и помоетесь-постираетесь. Вода горячая есть, у нас же и скважина, и котельная в поселке свои.
        — Красиво жить не запретишь,  — хмыкает Лиско.
        Согласен. В Пересвете горячая вода тоже имеется. Но в Отряде, чтоб ополоснуться, не меньше полутора часов в очереди к душевой простоять придется. Нет, пора все же что-то с этой дикой скученностью решать, иначе конфликты неизбежны. А люди на взводе, и у многих оружие. Нехорошо может получиться.
        — Что да, то да. Хоть в этом нам повезло,  — соглашается с Лисом отец и снова утыкается в схему.  — Слушай, Александр, а что, если нам вторую пулеметную точку не тут, а здесь поставить? Гляди, вот здесь тогда можно шикарную отсечную позицию оборудовать, да и сектор? обстрела такие удачные вырисовываются…
        Сашка заинтересованно смотрит за перемещениями батиного указательного пальца по толстому ватману схемы, задумчиво почесывая кончик своего монументального, длинного и слегка заостренного, носа, за который (а вовсе не за схожесть с фамилией) он и заработал «творческий псевдоним» у отрядных острословов. Понятно: тут я точно не нужен. Вот прямо сейчас молча уйду  — хорошо если через пару-тройку минут заметят. И то небось только после того, как пару раз в пустоту какой-нибудь вопрос зададут и ответа не получат.
        — Так что, я пошел?
        В ответ мне в два голоса только пробурчали что-то маловразумительное и рукой махнули. Вали, мол, не держим. Вот и ладно, вот и хорошо. Снова свистом привлекаю к себе внимание парней и даю отмашку в сторону УАЗа…
        Дома хорошо. Если очень постараться, то можно даже на пару мгновений представить, что все происходящее вокруг  — всего лишь плод моей фантазии и ничего страшного на самом деле не происходит. Жаль, что только на пару мгновений, дольше уже не получится.
        Разместились с трудом. Кухня родительской квартиры размерами не поражает: когда я один в центре на табурет сажусь  — до любой стены не вставая рукой дотягиваюсь. А тут нас за столом  — четверо, и мама у плиты хлопочет. Хорошо хоть холодильник  — в прихожей, а то б вообще были как шпроты в банке. Но  — в тесноте, да не в обиде.
        Мама у меня вообще хозяйка радушная и хлебосольная, а к моим сослуживцам, что армейским, что из Отряда, у нее отношение такое… В общем, очень хорошо она к ним относится, настолько, что парням порой, вот прямо как сейчас, даже как-то неудобно. Сидят за столом и понять не могут, чего это вокруг них такая суета. Но смущение смущением, а желудок  — после почти целого дня на свежем воздухе, но практически без еды  — к лишним рефлексиям не склонен. Ложки слитно тренькают о тарелки, шустро черпая темно-бордовый борщ, руки тянутся то за хлебом, то за очищенными зубчиками чеснока, то за ломтиками белоснежного, с темно-красными прожилками мяса, соленого сала.
        — Нет, Тамара Борисовна,  — выдыхает Солоха,  — как писалось в одной хорошей книжке: «Такую капусту грешно есть помимо водки». Может, повлияете на сына? А то он нас совсем затиранил…
        Ах ты ж хитрая хохляцкая рожа! Это он мне, видать, за шутку про коронки мстит. И ведь самое обидное, что у меня даже не спрашивал ничего. Сразу с козырей зашел, подлец!
        Мама укоризненно смотрит на меня: мол, Боря, ну как ты можешь портить уставшим друзьям ужин? Объяснять ей я совершенно ничего не хочу. Остается только глубоко вздохнуть и обреченно махнуть рукой:
        — Добро. Но по сто пятьдесят капель, чисто для аппетита.
        — А зачем больше-то?  — просиял лицом этот негодяй.  — Парни, поддерживаете?
        Ха, еще б они не поддержали! Да под такой борщец с сальцом да чесночком даже я, вот уже почти шесть лет ничего крепче пива не употребляющий («сто грамм наркомовских» в Чечне перед сном после боевых выходов  — не в счет, там водка  — это не выпивка, а лекарство), «соточку» махну с удовольствием. Кроме того, сейчас для нас всех это тоже лекарство. Не только ледяная сорокоградусная, но и этот борщ, и сало… Этакая «прививка нормальной жизни» посреди творящегося вокруг безумия. Якорь, привязывающий нас к реальности, показывающий, что мы не сошли с ума и не мечемся в бреду, что все вокруг нас  — реальность. В которой есть место не только абсолютно невозможным и абсурдным с точки зрения нормального человека ожившим мертвецам, но и чему-то совершенно обыденному. Вроде горбушки черного хлеба, натертой чесночным зубчиком.
        Тихо чпокает дверца белого «Стинола», и на свет божий из морозилки появляется бутылка «Ржаной». Початая, но совсем чуть-чуть. Видно, старый недавно прикладывался, стресс снимал.
        — Что, Борь, батяню твоего раскулачиваем?..  — шепчет мне на ухо Солоха.
        — Вот только не делай вид, что тебе стыдно, экспроприатор…  — так же шепотом отвечаю ему я.
        Мама выставляет на стол четыре граненых лафитничка, грамм по сто. Я разливаю по ним ледяную и оттого тягучую, будто слегка разведенный водой сироп, водку.
        — Ну, не пьянства окаянного ради, а здоровья для!  — приподнимает свою посудину Солоха.
        Согласно покивав, народ тихонько звенит стеклом и опрокидывает содержимое стопок в рот.
        — Хорошо пошла,  — занюхав бутербродом с салом, выдохнул Тимур.  — Повторять будем?
        Я выжидающе смотрю на Андрея. Он эту «безобразную пьянку» спровоцировал  — ему и карты в руки.
        — Думаю, еще раз по полстолька  — и хватит,  — решительно рубит ладонью воздух Солоха.  — Мы ведь не выпивать тут собрались. Хряпнули для улучшения пищеварения  — и будя.
        Резонно. Снова разливаю водку, но на этот раз за стопки никто сразу не берется. Это на пьянке между первой и второй пуля не должна успеть пролететь. У нас случай иной. Вот слопаю еще пару-тройку ложек борща, хрустну обмакнутой в солонку чесночинкой, ломтик сала на кусочке черного хлеба в рот закину… Вот после можно будет и еще одну принять.
        Когда тарелки пустеют, мама собирает посуду в мойку и решительно выпроваживает с кухни пытающихся навязаться в добровольные помощники парней.
        — Идите уже в зал. И мыться по очереди. А это  — женская работа, у вас своя  — мужская.
        На попытку Бурова заикнуться, что прямо сейчас никакой мужской работы он вокруг не наблюдает, мама непреклонно отрезала:
        — Сейчас, может, и нет. А вот три часа назад  — очень даже была. Весь поселок слышал…
        М-да, не поспоришь. Это из далекого далека чеченских командировок можно было сначала письма писать, а потом по мобильному врать безбожно. И про чудесную погоду, и про спелые фрукты, и про совершеннейший покой и тишину вокруг  — проверить-то все равно никто не сможет. Тут же врать глупо и бессмысленно  — она, если захочет, до расстрелянной нами бандитской колонны минут за пятнадцать неспешным шагом дойдет. Остается только капитулировать и топать в зал. На пальцах кинули жребий, и Буров первым потопал в ванную. Солоха тишком юркнул на лестничную площадку и буквально через пару минут вернулся, таща под мышкой запечатанный картонный ящик. Когда он не очень аккуратно ставит его на пол, внутри явственно и громко бренькает жесть.
        — Это что?  — интересуется выглянувшая с кухни мама.
        — Алаверды, от нашего стола  — вашему столу,  — с нарочитым кавказским акцентом возвещает Андрей.  — Тушенка это, Тамара Борисовна. Хорошая, белорусская, говяжья. У них в консервы до сих пор зачем-то мясо кладут, а не жир с жилами и молотыми копытами. Странные люди…
        — Да зачем?..  — пытается было возражать мама.
        — Как зачем? Борщ варить!  — уверенно обрывает ее Андрей.  — Мы вот снова к вам в гости заглянем, а вы нас опять борщиком угостите. Моя жена такой варить не умеет, как ни учил. А у вас  — совсем как у моей бабушки.
        — Ну, если только…  — сдается мама.
        Вот интересно, а когда наш «каптенармус» успел в машину тушняк упаковать? Я вроде, когда радиостанцию в «собачник» закидывал, этого ящика не видел… А главное  — где и когда он эту тушенку вообще раздобыл? С другой стороны  — какая разница… Все равно правды не узнаю. Уже не один раз в той же Чечне пытался. На вопросы из серии: «Где взял?»  — Андрей всегда корчит хитрую рожу, тычет в небо указательным пальцем и таинственным шепотом заявляет: «Бог послал…» И все: дальше что-либо выяснять бессмысленно, все равно ничего путного не выйдет. Солоха будет паясничать, корчить смешные физиономии, но ничего не скажет. Добыл, и все тут…
        Мне в душевую идти досталось последним. Пока парни по очереди плескались, я достал с антресолей старые ватные одеяла, постелил их на ковер, сверху  — выданное мамой чистое постельное белье. Зал в родительской квартире маленький (а что вообще в этих чертовых хрущевских двухэтажках большое? Не квартиры, а голубятни какие-то!), так что придется нам с парнями потесниться. Но мы  — народ привычный. В палатках «гостевого городка» в Ханкале куда хуже было: ни матрацев на нарах, ни подушек, и печка дымит, и дров никогда нету. И ничего, пережили, не рассыпались!
        Когда я, распаренный, розовый и до скрипа отмытый, выбираюсь из ванной, в зале уже тихонько похрапывают и посапывают на разные голоса. Все верно  — хороший солдат спит всегда, когда не ест. А мне вот спать как-то не хочется. Потому что сидит в полутьме на кухне мама. Тихонько вхожу и присаживаюсь на соседний табурет.
        — Ты чего, мамуль? Ложись давай, старый еще не скоро придет, у него там почти как у Кутузова: натуральный военный совет в Филях. Только у нашего полководца оба глаза на месте.
        Нет, не прокатила шутка. Мама сидит, уткнувшись взглядом в столешницу.
        — Что ж это такое вокруг творится, Борь? Как же теперь дальше-то жить?
        — Так, мать, ты мне это брось! Ну, не сахар, понятное дело, но и руки опускать рано еще. Вспомни, когда в Душанбе «вовчики» «юрчиков» и русских, до кучи, на ремни резали, что  — проще было?
        — Сынок, они все ж таки живые были…
        — Зато сволочи такие, что похлеще любых мертвых. Кроме того, сейчас что я, что батя… да даже и ты сама любую тварь, что мертвую, что живую, спокойно пристрелить можем. А тогда?
        Но мама только рукой машет вместо ответа. Да уж, не шибко убедительно, сам знаю. Но и раскисать  — тоже не дело. Хотя она у меня сильная, справится.
        — Не горюй, мамуль, прорвемся,  — ободряюще улыбаюсь я ей.  — Муж у тебя крутой  — спасу нет. Сын  — весь в папу…
        — За то и переживаю.  — Она смахивает украдкой слезы.  — Что один, что другой  — два сапога пара, вечно впереди всех лезут…
        — Мам, ну вы что, сговорились, что ли? Сначала Тонька весь мозг вынесла, теперь ты.
        — Все, молчу, молчу,  — успокаивающе разводит руками мама.  — А все равно  — страшно. Мы с отцом хоть пожить успели, пусть и не всегда хорошо. А вот вы…
        — И мы поживем, мамуль. И вам с батей себя хоронить рановато. Кто ж внуков-то нянчить будет?
        — Ага, дождешься от вас,  — с улыбкой отмахивается она.  — Ладно, иди уже спать, у тебя, как я поняла, завтра дел много. Отдохни.
        Я нежно целую маму в макушку и иду в зал. Она права, завтра у нас еще один нелегкий денек. Что нас ждет  — пока одному богу ведомо. И лучше встречать возможные неожиданности со свежей головой.


        ИНТЕРМЕДИЯ ЧЕТВЕРТАЯ. ЕВГЕНИЯ ВОРОБЬЕВА
        — Магазины!
        Надо же, вот никогда б не подумала, что Макс может так рычать. Пока он разные байки травил  — вполне приятный негромкий баритон. А тут  — рыкнул, будто тигр в джунглях. Не глядя, на ощупь, Женька выхватила из открытого рундука два снаряженных еще вечером магазина (надо же, прямо сердцем Грушин учуял, что именно сегодня ночью они и понадобятся) и аккуратно, один за другим, подбросила вверх. Макс словил их на лету, один тут же примкнул к автомату, второй аккуратно положил рядом и ногой спихнул вниз пару своих, опустевших. Темно-коричневые «рожк?» с пластиковым бреньканьем упали неподалеку.
        — Девочки, работаем!  — стараясь перекричать многоголосье автоматов, крикнула Женька спрятавшимся за штабелем ящиков подругам и схватила один из магазинов. Второй подобрала Галя. Аня, рядом с которой стоял вскрытый цинк, стараясь не поднимать головы, кинула обеим по пачке патронов.
        Позади, за стеной стеллажей, что-то громко, но как-то мягко грохнуло. Будто наполненный картошкой мешок с большой высоты уронили. Женька на четвереньках добралась до угла забитых ящиками полок и выглянула на ту сторону. Господи, твоя воля! На штабеле каких-то деревянных коробок, неестественно выгнувшись, лежал один из разведчиков, с которым она и познакомиться-то не успела. Из-под тела с пугающей быстротой натекала почти черная в сумраке лужа крови.
        — Дядя Коля!!!
        — Что?!  — чуть слышно сквозь пальбу донеслось до нее со стороны входа на склад.
        — Его убили!
        Кого именно «его», Николай Николаевич даже переспрашивать не стал, только все так же едва различимо в грохоте прокричал в ответ.
        — Контроль!!! И его место займи, а то они под стену прорвутся!!!
        — Что?!  — Женька буквально опешила от страха.
        — Болт через плечо!!!  — впервые дядя Коля выругался в ее адрес.  — Прострели ему голову, хватай автомат, дуй к окну и вали там все, что шевелится! Бегом, а то нам всем звиздец приснится!!!
        Женька вдруг почувствовала, как резко ослабли ноги, в животе стало холодно, а в голове образовалась звенящая пустота. Как: «прострели голову»? Этому мальчику, который, кажется, ей даже пару раз несмело улыбнулся, пока Макс свои истории травил? Что значит: «на его место»? Там же стреляют. Там же убить могут…
        — Женя, бегом!!!  — снова рявкнул от входа в ангар Грушин.  — Или нам всем конец!!!
        «Надо!»  — словно набатом грохнуло в голове у Женьки. Вот теперь она, кажется, поняла, что чувствовали солдаты Великой Отечественной, когда ложились с последней гранатой под немецкий танк. Жить хочется страшно, так, как не хотелось никогда и ничего в жизни, а там  — только смерть. Но  — надо…
        Все так же на четвереньках она подползла к телу разведчика. И снова  — надо. Потому что голова  — не повреждена, только две пули попали разом: в горло и в грудь. Не замечая текущих по щекам слез, непослушными руками она подняла «Кедр».
        «Надо!» Если она не выстрелит, через пару минут то, что совсем еще недавно было хорошим и приятным парнем, встанет. А что бывает, когда встают те, кто умер, она знает слишком хорошо. Уже и нагляделась, и наслушалась. Но как?! Она же не солдат, она не может!!! В ушах, будто огромные африканские там-тамы, бухает кровь. В горле и во рту  — не просто сухо, там настоящая пустыня Гоби. Руки мелко трясутся. Она не может!!!
        «Надо!» Приклад вдавился в плечо, палец потянул тугой спусковой крючок. Почти неслышно сквозь грохот боя бахнул одиночный выстрел. Голова погибшего разведчика безвольно мотнулась, из-под нее брызнуло на асфальтовый пол ангара что-то омерзительное даже на вид. Женька едва сдержала рвотный позыв.
        — Женя!!!
        В голосе Грушина уже не осталось ни малейшей доброжелательности, только лязгающий ледяной металл. Да уж, теперь понятно, как он умудрялся в Чечне своих солдат в атаку поднимать.
        Словно во сне, почти не чувствуя своего тела, девушка подобрала с пола лежащий неподалеку автомат разведчика, накинула ремень через голову. Смертоносная железяка повисла на шее, поперек груди, накрыв собой враз ставший маленьким и каким-то почти игрушечным «Кедр». Так, а есть ли патроны? Сил проверить карманы жилета разведчика Женька в себе так и не нашла  — просто метнулась, низко пригнувшись, к рундуку, выудила оттуда сразу шесть магазинов и начала распихивать их по карманам бушлата.
        — Ты куда?
        Испуганный Анин вопрос она скорее прочла по губам, чем услышала. Вместо ответа коротко ткнула указательным пальцем вверх и затем  — в ящик с магазинами. Аня понятливо кивнула в ответ. Все так же, в приседе и боком, будто краб, Женька метнулась назад. Теперь  — вверх. «Мамочки, да что я вообще делаю, сумасшедшая?» Медленно, будто сомнамбула, чувствуя ладонью каждую щербинку железных трубок-ступеней, всем телом ощущая, как вздрагивают и вибрируют от попаданий металлические стены склада, она взбирается по лесенке на балкончик, идущий по периметру ангара на уровне примерно второго этажа. Патроны тут были: рядом с узким окном, на усыпанном остро воняющими сгоревшим порохом гильзами полу, лежат два снаряженных магазина. И еще шесть  — у нее в карманах. «Интересно,  — возникла в ее голове какая-то странная, будто чужая, мысль,  — а успеешь ли ты хотя бы половину отстрелять, прежде чем и сама вот такой же изломанной, неестественно перекрученной марионеткой рухнешь вниз, на эти чертовы ящики?» И была эта мысль настолько равнодушно-спокойной, что у Женьки от ужаса едва не остановилось сердце.
        «Надо!» Сморгнув застилающие глаза слезы, Женька вскинула автомат, приподнялась над узеньким подоконником и почти наугад несколько раз выпалила в темноту. «Попасть ты все равно, наверное, ни в кого не попадешь, так хоть припугнуть»,  — снова мелькнуло в голове, прежде чем девушка опять присела, почти прижавшись к металлическому полу балкончика. С удивлением она вдруг поняла, что не так уж снаружи темно и не так уж мало она успела увидеть за те считаные секунды, что глядела сквозь прицел автомата наружу. По крайней мере дульные вспышки и какие-то ломкие, искаженные неровными отблесками тени людей она разобрала вполне отчетливо. В оконную раму прямо над ее головой вдруг тяжело ударила пуля и, издав мерзкий, буквально наизнанку выворачивающий противный визг, ушла куда-то вглубь склада. С трудом задавив едва не захлестнувшую ее волну паники, девушка вновь приподнялась. На этот раз она уже не просто палила в белый свет как в копейку, а попыталась прицелиться. Сделать это было нелегко: слишком уж ломкими и искаженными были тени перебегающих к ангару врагов, слишком быстро гасли, будто и не было, вспышки
выстрелов. Но она старалась. Раз за разом, буквально на одну-две секунды приподнимаясь над подоконником, она посылала в сторону противника пулю за пулей. И  — удивительное дело, Женька вдруг осознала, что с каждой секундой боя, с каждым выстрелом обуревавший ее поначалу страх куда-то уходит. А на смену ему приходит какая-то пугающая, первобытная, злая и веселая бесшабашность. Словно втягиваемая ноздрями кислая пороховая вонь с каждым вдохом будит в ней какие-то потаенные, атавистические, от далеких предков доставшиеся в наследство эмоции. Наверное, почти такие же испытывал ее дед, угодивший из экипажа черноморского эсминца в морскую пехоту, когда где-нибудь под Керчью, зажав в зубах ленточки бескозырки, грудью шел на румынские и немецкие пулеметы.
        В ее окошко внезапно ворвался целый рой пуль, непереносимо зазвенело в и без того уже надрывающихся от боли ушах, по правой щеке словно пригоршней мелких острых ледышек хлестануло. Та враз онемела, по шее за воротник тонкими струйками потекло липкое и горячее. Женька самыми кончиками пальцев дотронулась до раны и почувствовала легкий укол: в щеку разом вонзились сразу несколько мелких металлических «заноз». И черт с ними! Сейчас главное  — выжить, потому что если не получится, то мертвой ей будет уже не до торчащего из лица железа. Да и мелкие они, вряд ли что-то серьезное.
        «Смени позицию!»  — снова грохнуло в голове. Что это? Действительно память предков или просто внезапно всплыли давно забытые воспоминания о прочитанной когда-то книге или просмотренном фильме? Да какая, собственно, разница? Главное  — мысль дельная! Уж слишком долго она с одного и того же места стреляет: тот же Железный Макс, она сама видела, время от времени перебегал от одного окна к другому, соседнему. А ей что мешает?
        Ей помешал внезапный, едва-едва прорвавшийся сквозь оглушительный перезвон в ушах окрик Грушина:
        — Всем вниз!!!
        Перекинув слишком длинный для нее АК-74 с груди за спину, чтоб не мешал, Женька начала спускаться по той же лесенке, стараясь все делать как можно быстрее. Похоже  — недостаточно. Все вокруг вздрогнуло: кажется, металлические стены ангара задребезжали, резонируя; по и без того невыносимо болящим барабанным перепонкам хлопнуло воздухом, ставшим едва ли не твердым. В голове вдруг стало как-то… муторно и «пыльно». Женьку едва не стошнило. Каким чудом она умудрилась не сковырнуться с лесенки  — девушка и сама не поняла. Зато снаружи вдруг внезапно стало тихо. И что это было?
        — Как рвануло, а?! Как рвануло!!!  — прямо ей в лицо заорал вывалившийся, будто подпружиненный чертик из табакерки, из-за стены стеллажей Макс, черный и всклокоченный, будто реальный обитатель преисподней.  — Не зря мы столько мин вокруг склада понаставили!!! Вот, пусть теперь кровью умоются, сучары!!!
        Женька лишь тихонечко, чтоб не спровоцировать резким движением еще одну вспышку головной боли, кивнула в ответ.
        — Погоди,  — осекся вдруг Железный,  — а откуда у тебя этот автомат? Это ж Вячика машинка… Хозяин  — где?
        Вместо ответа Женька вяло махнула себе за спину рукой. Макс заглянул за стеллажи. Его закопченное лицо, на котором, будто у негра, блестели белки глаз и зубы, вытянулось.
        — Вячик?.. Твою ж в бога душу… Как же так?
        Женька собралась в комочек, ожидая следующего вопроса. И он не заставил себя долго ждать.
        — Это ты его?
        Обмирая от страха, Женька снова тихонько кивнула. А какой смысл отрицать очевидное? Ответ поразил ее своей неожиданностью:
        — Спасибо…
        Произнеся это, Макс, похоже, увидел, как потекли по лицу девушки, испачканному пороховой копотью и не успевшей запечься кровью, дорожки слез.
        — Молодец, Жень,  — ободряюще дотронулся он до ее плеча.  — Все правильно. Уж лучше ему вот так, чем дохлой тварью бродить. Ты молодец.
        Слезы из ее глаз полились буквально ручьем. И тут будто очнулись нападающие: на ангар словно арктический снежный шквал налетел: так часто и густо били в стены пули. Сквозь грохот выстрелов до Женьки и Макса слабо, но доносился какой-то многоголосый слитный то ли рев, то ли вой. Сложно было поверить, что такой звук может вырываться из человеческих глоток, скорее так могли бы завывать на ирландских болотах жаждущие человеческой крови баньши[5 - Вообще-то Евгения находится в плену ошибочных стереотипов. Баньши  — персонажи ирландских легенд: призрачные женщины, которые, согласно поверьям, появляются возле дома человека, обреченного на смерть, при этом издавая громкие вопли и завывая. Их не интересует человеческая кровь, они просто предвестники смерти. Но Голливуд и компьютерные игры уже сделали свое черное дело, создав относительно безвредным ирландским призракам совсем иную и куда более зловещую славу.]. Почти беззвучно в окружающем грохоте матюкнувшись, Макс рухнул на пол и, сильно дернув девушку за руку, уронил ее рядом. Со всех сторон раздавались громкие шлепки, похожие на те, с которыми бьются
об уличный асфальт крупные градины во время летней грозы. Женька с ужасом поняла вдруг, что это пули плющатся о стены ангара и металлические полки.
        — Ничего…  — прохрипел ей на ухо Макс, упавший так, чтобы лежать между нею и гудящей от попаданий стеной склада,  — щас будет им и вторая серия. У нас этого добра много, для хороших людей не жал… Ох ты ж, мать твою!
        Да, повод выругаться имелся весомый: какой-то шальной рикошет, прилетев откуда-то сверху, ткнулся в пол ангара аккурат между их с Максом головами. Женька машинально прикоснулась к светлой металлической кляксе, размазавшейся по асфальту сантиметрах в десяти от ее лица, негромко ойкнула и подула на обожженные пальцы.
        — Так, барышня: ползи-ка ты отсюда назад, где мы магазины набивали… Там хоть стеллажи худо-бедно защищают,  — быстрой скороговоркой, но с явственными приказывающими интонациями в голосе шикнул на девушку Макс.  — Бегом!.. В смысле, ползком, но с максимальным ускорением!
        Не отошедшая толком от вида прямо перед носом смявшейся пули, Женька лишь согласно мотнула головой и шустро поползла в указанном направлении, тихо радуясь про себя, что у армейского бушлата такие толстые, набитые тяжелой ватой рукава. Если б не они  — содрала бы локти в кровь. Вот коленям повезло меньше, и синяки теперь точно будут, хоть она и старалась на них опираться поменьше… «Господи  — синяки, колени… Какой же бред тебе в голову лезет!  — мысленно прикрикнула она сама на себя.  — Буквально минуту назад тебе пуля чуть голову навылет не просверлила, от виска до виска, а ты о каких-то дурацких синяках переживаешь!» Шустро перебирая локтями и извиваясь, будто ящерица, девушка заползла за стеллажи. Все остальные девушки прятались там, за штабелями больших и тяжелых ящиков. Они лежали на полу, прижавшись к нему как можно сильнее, а Аня еще и свернулась почти в позе эмбриона.
        Женька едва собралась было сказать что-нибудь ободряющее, как снаружи приключилась обещанная Максом «вторая серия». Снова оглушительно, окончательно добивая барабанные перепонки, и без того уже практически скулящие от непрекращающейся боли, рвануло снаружи. Снова слегка качнулся под девушками пол, ударило по всему телу резко уплотнившимся воздухом… Безумный вой снаружи оборвался, будто ножом отрезало. Впрочем, почему «будто»? Не совсем, конечно, отрезало, и вовсе не ножом. Но с задачей что-нибудь отсечь и на части покромсать осколки противопехотной мины наверняка ничуть не хуже управятся.
        Через несколько секунд, осознав, что обстрел прекратился, девушки начали, поначалу осторожно и несмело, приподнимать головы от пола. Тихо, никто не стреляет, никто не орет дурным голосом, не гудят под пулями стены ангара, не визжат шальные рикошеты.
        — Девки, вы как?  — каким-то неожиданно громким в наступившей тишине шепотом спрашивает Галя, огромными от пережитого страха глазами обводя подруг.
        Те молча переглядываются, не зная, что и ответить. Вроде  — живы, что не может не радовать, но и слово «хорошо» для описания ситуации как-то не подходит…
        — Аня, Анюта, похоже  — все,  — подползает к до сих пор лежащей свернувшись в зародышевый комочек девушке ее соседка по двухэтажной койке Лиза и осторожно трясет за плечо.  — Вставай, трусиха…
        Та медленно, будто в полусне, разворачивается на голос и… Лицо Ани  — мертвенно-бледное, а глаза… Даже в полумраке ангара невозможно было ни с чем перепутать эти мутные мертвые бельма. Мертвая девушка вцепляется в живую мертвой же хваткой. А Лиза… Сложно сказать: может, оцепенела от внезапного и сильного испуга, может  — вообще понять ничего не успела… Кто теперь угадает?.. Когда зомби, вытянув шею, с омерзительным треском разрываемой плоти вонзила зубы в шею Лизы, в ящик ударила пульсирующая струя артериальной крови. Остальные девушки, подвывая от ужаса, рванули в разные стороны, кто ползком, кто на четвереньках. Всем хотелось убраться от ужаса происходящего как можно дальше. Вот только куда деваться из закрытого складского ангара, окруженного врагами?
        В груди у Женьки опять стало как-то холодно и пусто. В голове бились и пульсировали глупые и уже совершенно ненужные вопросы: «Когда? Как? Почему они не заметили?» Ладно, сама она была по другую сторону стены стеллажей, но остальные-то  — рядом, в паре шагов… «Скорее всего  — прямо в момент первого подрыва,  — услужливо подсказывает ей все тот же непонятно откуда взявшийся внутренний голос,  — грохнуло сильно, девчонки кто куда попадали, головы наверняка руками закрыли. А тут какая-нибудь пуля-дура, вроде той, что между нею и Железным Максом пол продырявила… Аня от боли в клубок свернулась да так и умерла… А крови почему не натекло?.. Да кто ж его знает? Может, какое-нибудь внутреннее кровотечение, бывают же такие…»
        — Женя, это как же?  — В огромных перепуганных глазах Гали стоят слезы.  — Что же делать?
        «Надо!»  — в очередной раз бьет набат в Женькиной голове. Похоже, опять кроме нее  — некому. Грушину и разведчикам сейчас не до них, да и кричать  — привлекать лишнее внимание превратившейся в зомби Ани, занятой пока только окончательно переставшим дергаться трупом Лизы. Черт! А ведь еще немного, и мертвецов будет уже двое… Тогда станет еще сложнее.
        Подрагивающими руками Женька подняла к плечу автомат и, сморгнув набегающие слезы, свела мушку и целик на затылке мертвого монстра, совсем недавно бывшего доброй и веселой девушкой по имени Аня… Гулкий грохот выстрела. Голова Ани с треском, громким и каким-то неприятным, но смутно знакомым  — будто перезрелый арбуз на асфальт уронили  — бьется о пол склада. Девушки вокруг плачут навзрыд, отворачиваясь от происходящего. Как бы самой Женьке хотелось сейчас отвернуться, закрыть глаза и попытаться представить, что все это происходит не с ней… Но  — нельзя. Потому что еще пара-тройка минут, и поднимется Лиза… Не стоит этого дожидаться. «Семьдесят четвертый» грохнул одиночным второй раз.
        Опустив автомат, повисший на ремне поперек груди, Женька обессиленно прислоняется спиной к стеллажу. Ноги мелко подрагивают, к горлу волна за волной подступает тошнота… А это еще что?.. Даже сквозь дикий звон в ушах она слышит новый звук. И он ей очень хорошо знаком. Точно так же ревели моторами броневики омоновцев, спасших ее из бизнес-центра. И этот рев весьма быстро приближается. Похоже  — все, их маленькая война закончилась. Вот только вместо радости победы  — в глазах слезы, в голове растерянность и опустошенность и в горле горький комок желчи…


        П. АШУКИНО, ВОЙСКОВАЯ ЧАСТЬ 3641, 1 АПРЕЛЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ
        Первым из нас эту вонь учуял Гумаров. Что в принципе неудивительно. Бронированный УАЗ во многих вопросах хорош и в еще большем их количестве  — ужасен. Нормальная вентиляция в число его достоинств точно не входит. И стекло, как на обычной «мечте агронома», здесь не опустить: вместо него  — намертво установленный триплекс. А прямо перед Тимуром  — открытая сейчас круглая бойница, в которую выглядывает на улицу хищный ствол «Печенега» со сложенными сошками. И из этой амбразуры прямо в лицо Гумарову бьет при движении поток «забортного» воздуха. В большинстве случаев это даже приятно, в душной-то машине, но вот сейчас… Сначала Тимур несколько раз молча неприязненно поморщил нос. Потом недовольно фыркнул. А чуть позже, когда мы уже практически въехали в Ашуки, не выдержал и довольно громко выругался:
        — Да что за вонища такая мерзотная? Что за дерьмо они тут жгли?!
        Много лет назад меня, тогда еще совсем зеленого «маленького разведчика» первого полугодия службы, учил мудрый прапорщик Комаров: «Если вокруг резко и непонятно по какой причине изменилась обстановка, если произошло или происходит что-то, чего по идее происходить не должно,  — остановись и внимательно оглядись по сторонам. Иначе рискуешь влететь в проблемы».
        С тех пор я не просто повзрослел, мне сейчас как раз столько же лет, сколько было тогда «старому и мудрому» Комарову. Но его наука еще ни разу меня не подводила.
        Кроме того, тяжелая и почти осязаемо липкая вонь, проникающая в салон УАЗа сквозь открытую бойницу, мне, в отличие от еще молодого и не заставшего полноценных боевых действий в Чечне Тимура, была очень хорошо знакома. И не только мне.
        — Горелой человечиной прет,  — хмуря брови, бросает негромко, будто себе под нос, Буров.
        — Чем?  — Лицо Гумарова бледнеет и вытягивается.
        По глазам вижу: он сейчас очень хочет, чтобы сказанное оказалось злой и глупой шуткой. Нет, дружище, это не шутка, привыкай к новым реалиям…
        — Кто-то совсем недавно сжег много-много трупов,  — все так же негромко и преувеличенно спокойно отвечает ему Андрей, а потом легонько трогает меня за плечо,  — непонятно только  — на кой черт. Им что, больше бензин девать некуда? Или так нравится все это нюхать? Борь, может, не стоит нам туда вот так, сразу? Мало ли что там произошло… А тут мы как тот Чапай: на белом коне, с открытой грудью…
        — Согласен,  — киваю я.  — Доложим Бате, пусть даст команду связистам выйти на местных и выяснить, что почем.
        После недолгого, но весьма экспрессивного общения (со стороны Львова, конечно,  — мне в разговоре с начальством материться, пусть и безадресно, субординация не велит) обвожу взглядом свою притихшую команду.
        — Тихаримся пока тут, прикидываемся ветошью и делаем вид, что нас нет дома. Связисты проясняют обстановку и докладывают. Но что бы им по рации ни рассказали, наша доблестная связь  — в Пересвете. А мы  — тут. И если что, задницу тоже ни разу не Баранову прострелят, а кому-то из нас. Ясно?
        — Чего ж неясного?  — пожимает плечами Солоха.  — Едем вроде как к союзникам, но не исключаем возможности какой-нибудь подлянки.
        — Именно. Но ведем себя аккуратно. Судя по вони, там крупный замес буквально несколько часов назад приключился. И даже если победили наши  — нервы у всех на взводе и настрой агрессивный. Упорем косяк  — могут и пристрелить. Просто так, сгоряча.
        — Угу,  — все так же меланхолично поддакивает Буров.  — Как у меня в деревне говорят: «Влетел под горячее копыто»… и затоптали…
        Связисты постарались и долго ждать не заставили. И десяти минут не прошло после того, как я съехал с дороги и загнал наш «Хантер» за уныло-грязную березовую лесополосу, как на связь вышел совсем недавно упомянутый мною Андрей Баранов, старший наших доблестных «в дождь и в грязь».
        — Богатым будешь, Эндрю,  — вместо «здравствуй» выдаю я ему.  — Только-только тебя вспоминали.
        — Тихим добрым словом, надеюсь?
        — Ну, почти. Так и так, мол, пока одни целостностью организмов рискуют, другие сидят в тепле, баклуши бьют, чаи с пряниками гоняют.
        — А это, Грошев, кто на что учился,  — насмешливо хмыкает связист.  — Вот были б вы не здоровые, а умные  — тоже бы рядом с нами сидели. Ну а коль ничего, окромя бицепса, прокачать не смогли  — так сами себе злые буратины. Короче,  — тон Баранова становится серьезным,  — связались мы со штабом бригады, вышли на первого зама комбрига полковника Раченкова Алексея Сергеевича. Знаешь такого?
        — Знаю, взводным у меня по срочке был.
        — Тем лучше. Подробности выяснишь сам, но коротко  — там, походу, была натуральная попытка вооруженного мятежа. Отбились, но были серьезные потери. В основном  — среди штатских в лагере беженцев, хотя и самим вэвэрам тоже перепало. Короче, вас ждут на первом КПП, на другие не суйтесь  — народ на нервах, могут и пальнуть. Батя велел передать дословно: мол, задание его не просто осталось в силе, а что вся эта кутерьма может нам только в плюс выйти, как бы погано оно ни звучало. Ты вообще понял, о чем речь?
        — Понял. Не вникай, это у нас за свое, за женское… за футбол. Спасибо, Эндрю, до связи!
        Парни выжидающе смотрят на меня.
        — Все, джентльмены, привал закончен. Продолжаем выполнять боевую задачу.
        Доехать до первого, центрального КПП бригады  — теперь тоже тот еще квест. Сначала вроде ничего, но метров примерно за сто пятьдесят началась форменная скотобойня: на дороге, на обочинах, в кювете, на небольших пустырях перед окружающими периметр бригады частными деревенскими домиками практически ровным слоем лежат кучи человеческих останков. Почти как у Пушкина: «О поле, поле, кто тебя усеял»… И именно, что «мертвыми костями». В основном  — почти дочиста обглоданные и растащенные на отдельные кости скелеты. Все черепа, что я смог разглядеть, имеют очень хорошо заметные и весьма характерные отметины пулевых попаданий. Понятно: мертвяки перли к воротам части, а там им вованы обеспечивали «теплую встречу»… Из всех стволов. И так уже не один день. Непонятно только, почему весь этот тошнотворный «натюрморт» здесь догнивает, а не кучей под стенами?
        Сначала я еще пытался объезжать гниющие, в свисающих лохмотьях тухлого мяса костяки, но очень быстро понял, что это невозможно. Плюнул на все и поехал напролом, только ребра грудных клеток да прочие крупные кости под колесами затрещали. Что странно  — при таком обилии корма «живых» зомби мы так и не увидали. Впрочем, как раз тут удивляться особенно нечему: тупые «манекены» все перед воротами полегли давно. А «отожранцы» довольно быстро умнеют. Я это еще в Москве заметил. Машину услышали  — попрятались. Благо в окружающем нас частном секторе это без проблем: деревянные заборы, какие-то сарайчики и хозпристройки, парники и теплицы, на крышах которых лежит не растаявший до конца грязно-бурый снег…
        На КПП нас действительно ждут: едва наш ползущий со скоростью призовой черепахи «Хантер» поравнялся со стоящей на постаменте перед центральными воротами БМП, как на плоской крыше караульного помещения появилось сразу четверо бойцов и заняли позиции за выложенными из мешков с песком или землей брустверами. Лиц за забралами таких же, как и у нас, ЗШ не видно. Но по фигурам и повадкам  — сильно сомневаюсь я, что это срочники. Или «контрабасы», или даже офицеры. Впрочем, думается мне, что сейчас в части и тех и других намного больше, чем солдатиков-призывников. Те почти наверняка по домам двинули. Вряд ли тут ситуация сильно отличается от того, что в Таманской и Кантемировской дивизиях или том же ОДОНе происходит.
        — Кто такие?  — глуховато, но вполне громко и отчетливо доносится до нас из-под опущенного забрала шлема.
        Я сначала было тянусь к микрофону СГУ, но, буквально мгновение подумав, открываю дверь и, высунувшись по грудь на улицу, так же громко рапортую в ответ:
        — Посадский ОМОН, прибыли к полковнику Раченкову! Нас должны ждать!
        Вместо ответа говоривший с нами вэвэшник лишь согласно кивает и, перегнувшись через невысокий кирпичный парапет крыши, дает отмашку кому-то внизу. Темно-зеленые ворота с крупной овальной эмблемой внутренних войск и «белым попугаем»[6 - Эмблема Московского округа внутренних войск МВД  — стилизованное изображение белого сокола на черном треугольном щите. Между своими эту «птичку» военнослужащие в шутку называют «белым попугаем».] на черном треугольном щите начинают неторопливо отползать в сторону по зубастой рельсе направляющей, пропуская нас на территорию.
        — Еще раз, парни: ведем себя дружелюбно, но бдительности не теряем…
        — Не учи отца, Борь,  — хмыкает Солоха.
        — Да это я так  — для проформы. Чисто на всякий пожарный.
        — Угу,  — практически хором ответили мне сразу три голоса. Ага, такой вот у меня «стереозвук»…
        — Машину на мойку сперва. Нечего по территории эту дрянь растаскивать,  — вместо «здравствуйте» с ходу начинает отдавать указания разговаривавший со мной дюжий майор, уже спустившийся с крыши КПП (теперь его звание известно  — защитного цвета звезда на погоне из-под плечевой лямки бронежилета видна отчетливо).
        — Ну, извини, братское сердце, не мы этот могильник на подъезде устрои…
        Майор бросил на меня настолько хмурый и тяжелый взгляд, что я осекся на полуслове. Ну да, учитывая ночные события, они тут вряд ли к шуткам сильно расположены. Скорее  — строго наоборот.
        — Куда отогнать?
        — Сразу после нашей будки  — налево, между стеной и вот этим зданием…
        — Понял, к старой штабной курилке.
        Теперь майор смотрит уже удивленно.
        — Служил я тут,  — развожу руками в ответ.  — Давно. Как раз в те времена, когда штаб еще тут был. А в нынешнем штабе  — учебный корпус.
        — А, так вот откуда ты Рача знаешь…
        — Еще лейтенантом застал.
        — Понятно… Ну тогда заезжай на мойку,  — майор коротко машет рукой себе за спину, в ту сторону, где лет пятнадцать назад стояла беседка-курилка,  — сполоснем твой «пепелац».
        — Слушай, а с чего это почти все покойники так далеко от ворот лежат? Вы их как вообще отстреливали? Тут же прямой видимости вообще нет, дом? все закрывают.
        — У-у-у…  — тянет он,  — тут вообще все странно. Их туда сами мертвяки оттаскивают.
        — В каком смысле?  — сперва не понял я.
        — В самом прямом, они ж друг друга не трогают, только пока ходят. Стоит кому окончательно боты закусить, остальные его через несколько минут точить начнут, только кости захрустят…
        — Это видел. И что?
        — Так мы просто, когда вонь прямо перед воротами достала, перестали отстреливать этих, которые пошустрее, если они труп за дома тянут. Вот они их всех и перетаскали понемногу. И «утилизировали». Розами, конечно, пахнуть не стало, но было уже вполне терпимо.
        — Блин, парни, рискуете. Они ж, отожравшись, шустрее становятся.
        — Не-э-э, это они если живого… ну, в смысле, обычного человеческого мяса нажрутся  — натуральные «Чужой против Хищника» и резкие, как понос, а которые своих, мертвяков, едят  — так… Нет, в чистом поле я с ним «раз на раз» сходиться не стал бы, но вот через забор перепрыгнуть им силенок и мозгов точно не хватит. Так что  — нормально, управимся, если нужно будет.
        — Ну, не знаю, глядите  — вам жить.
        Оставив старшим рачительного и хозяйственного Солоху, давно самозахватом занявшего в нашей группе пост внештатного старшины, присматривать и руководить процессом приведения УАЗа в божеский вид, а парней  — ему в подчинение, отправляюсь в сторону штаба, где и ждет меня мой бывший взводный Леха Раченков. Который, в отличие от меня, раздолбая, успел сделать за прошедшие годы вполне внушающую уважение карьеру.
        — …Вот такая у нас петрушка и приключилась, Борисян Михалыч,  — тяжко вздыхает Раченков, заканчивая свой короткий, но весьма экспрессивный и наполненный настоящими шедеврами матерной словесности рассказ.  — Проглядели, мля, под самым носом… И ведь даже Грушин, уж на что волк стреляный, и то  — опасность почуял, а вот откуда ждать  — не угадал. Только зря на горцев собак спустил, получается. Честно говоря, я б и не подумал никогда… Вот от кого-кого, а от них  — вообще не ожидал. Скажи, ты бы заподозрил?
        Мы с Алексеем неспешно идем по оправляющейся после ночного побоища базе Софринской бригады. Сказать, что вокруг нас разгром,  — почти ничего не сказать. Штабной корпус больше похож на какой-нибудь дом Павлова в Сталинграде: ни одного целого окна; сайдинг, закрывающий кирпичные стены, весь побит и расщеплен пулями; над несколькими окнами вверх тянутся жирные черные мазки копоти  — в комнатах что-то горело. Возле столовой, прямо на газоне и асфальте строевого плаца, стоят сразу десяток чадящих дымом полевых кухонь, к которым тянутся от палаточного городка, расположившегося на футбольном поле за штабом, длинные очереди гражданских с котелками и мисками. Здание столовой уже и на здание-то не похоже: так, выгоревшая изнутри кирпичная коробка с осколками почти черного закопченного стекла вместо огромных, во всю стену, витринных окон, и провалившейся крышей. Пожар явно залили водой при помощи стоящих тут же, неподалеку, двух стареньких пожарных красно-белых ЗиЛов, но так, не до конца, лишь бы основное пламя сбить. Внутри бывшей бригадной столовки до сих пор что-то тлеет, потрескивает от жара, дымит и,
наверное, пованивает. Наверное  — потому что запах пожара едва пробивается сквозь вонь горелого мяса. Армагеддон какой-то, фантасмагория.
        — Я? Запросто. Но тут есть важный момент: я в самом начале девяностых, когда Союз рухнул, как раз именно в Душанбе жил. И очень хорошо запомнил, как эти люди могут буквально за одну ночь «переобуться». Еще вчера вежливо улыбались, а назавтра будут в твою дверь с ножами и топорами ломиться. Так что у меня это, считай, личная паранойя. Не доверяю я им: ни таджикам, ни казахам, ни узбекам.
        — Да ладно тебе, не все ж такие…
        — Не все, согласен. Есть совершенно другие. Сам одного знаю: образованнейший и приятнейший во всех отношениях дядька. И вся семья у него такая же. Только семья эта уже которое десятилетие в Москве живет, отец его при Союзе по дипломатической линии трудился: полпредом то ли в Ливии, то ли в Сирии был… Только таких мало. А в основном  — всякий сброд полудикий из аулов и кишлаков.
        Да, те, кто в девяносто втором  — девяносто третьем учинили русским развеселую резню,  — они, скорее всего, и среднюю школу закончили только на бумаге. Ваххабиты подсуетились, вербовщиков да пропагандистов заслали… Это ж какой для них «питательный бульон» был: ума нет, а вот здоровья и жадности до денег и власти  — вагон. Из таких как раз самые отмороженные и злобные «воины Аллаха» и выходят. В России в тот момент и своих проблем хватало, поэтому никто толком и не знал, что гражданская война в Таджикистане аж до девяносто седьмого года продолжалась… А теперь те самые «вовчики», с наслаждением рушившие в своей стране все, до чего их корявые лапки дотянулись, ломанулись в гости к «русским оккупантам». А «оккупанты», в беспечной глупости своей, оказывается, уже и не помнят, как и кто их собратьев в начале девяностых убивал. И представление о таджиках-гастарбайтерах у них  — строго по Равшану с Джамшутом из глупой «Нашей Раши». А среди гастарбайтеров-то  — и те самые бывшие пареньки из глухих аулов, что в Душанбе русских вырез?ли, и их подросший с тех пор молодняк, который еще хуже. Потому как вырос
на войне. Образования там вообще нет никакого, даже по бумагам, зато звериной жестокости и хитрости  — хоть отбавляй. Пока сила не на их стороне  — ведут себя тихо, изображают тупых и забитых идиотиков. «Защем ругаишси, нащайнике?»  — и все такое. Но не дай бог с ними столкнуться, когда они чувствуют себя сильными и безнаказанными. Покатался я по строящимся коттеджным и дачным поселкам вокруг Москвы… Кого мы только в вагончиках гастарбайтеров не вязали: от уличных гоп-стопарей, что вечерами у девчонок-малолеток мобильные телефоны отжимали да золотые серьги из ушей с мясом рвали, до торговцев гашишем и «хмурым», насильников и убийц.
        — Блин, Борь: может, ты и прав, но вот хоть режь меня  — не ждал я от них подляны. Они ж к нам едва ли не самыми первыми за помощью примчались. Целыми бригадами прибегали. Помогали потом: и забор укреплять, и новые ограждения ставить, и прочее по строительным делам… И оружие получили едва ли не первыми. И вели себя примерно. И вкалывали так, что Стаханов от зависти бы помер…
        — Угу, вот вы и расслабились. Причем, ладно  — ты, но вот как Николаич мог забыть? Он ведь в тех краях бывал, в восемьдесят девятом, как раз когда вся заваруха только начиналась…
        — Просто забыл, наверное. Сколько после того Душанбе лет прошло и сколько всякого случилось? И двух чеченских кампаний, чтоб любые более ранние воспоминания замазать  — за глаза. А Грушин же вообще ни одной командировки не пропустил. Вот и затерлось все, видать, в памяти. «Все смешалось в доме Облонских»…
        — Угу: «Все обломалось в доме Смешанских». Кстати, а на кой эти ваши «джамшуты» вообще все это затеяли? Чего им спокойно не жилось? На что они рассчитывали?
        — Мы тут пленных… кхм… допросили…
        — Леш, заканчивай уже, я сам в разведке кое у кого в подчинении служил. Со мной политесов можно не разводить.
        — Короче, старшего среди живых не оказалось, но тех, что взяли, выпотрошили мы, как ту скумбрию. По их словам, еще вечером откуда-то снаружи должна была прийти им на подмогу и тихо сидеть в засаде до начала «концерта» какая-то крупная банда «братьев по вере». Планировалось все, оказывается, давно, с первых дней. Сначала они связь по мобильному держали, но когда сеть начала отказывать, просто установили дату и время. Таджики должны были блокировать штаб и казармы и попытаться взять штурмом склад РАВ, а когда все бойцы с периметра отвлекутся на происходящее внутри  — снаружи им в спины ударили бы пришлые. Если бы они добрались до гранатометов на складе  — все могло и получиться. Мы ведь их окончательно только броней и задавили, против БТР их карабины вообще не плясали. А вот попади им в руки РПГ… Бэтр кумулятив не держит, сам знаешь. А развернуться на территории базы негде. И пожгли бы наши «коробки», как майкопцев в Грозном. Да вот нескладуха: снаружи никто не пришел, а дядя Коля на складе встал нерушимой стеной. Такую бойню там учинил  — привычных людей от одного вида тошнило.
        У меня в голове будто рубильник щелкнул. Крупная банда «братьев» снаружи… И боевики, что в Осинники заехали чисто по пути на какую-то «большую разборку»… Вот и сложилась картинка! Надо же, как мир тесен. Не устрой мы засаду в Осинниках  — могло и софринцам не поздоровиться. Но вышло что вышло; тоже погано, если уж честно, но могло быть и хуже. Банда, дорвавшаяся до армейских арсеналов и бронетехники,  — это уже полный гаплык. В Чечне проходили, знаем.
        — Сам-то он, кстати, как?
        — Да вроде нормально. Ранен, и как раз тут и лежит,  — Раченков кивает в сторону здания медицинской роты, мимо которого мы сейчас идем,  — но не сказать чтоб уж очень серьезно. Только крови многовато потерял  — сразу жгут наложить не смог, некогда было.
        Медроте досталось не так сильно, как штабу, но и тут видны пулевые отметины на стенах, несколько окон двухэтажного корпуса лишились стекол и затянуты теперь изнутри зелеными армейскими плащ-палатками.
        — А эти абреки, с которыми Николаич полаялся, они как?
        — Кто, ингуши-то? Не поверишь  — тоже нормально. Оказались вовсе не такими козлами, как поначалу показались. Когда заваруха началась  — даже оборону своей части лагеря беженцев организовали. И сами отбились, и безоружных гражданских прикрыли. Чудес героизма, правда, тоже не проявили, но и ингуши-то такие… с рынка. Настоящие, боевые ингуши, они сам знаешь где…
        — Знаю, в ингушском ОМОНе. Стоял с ними на «Черменском кругу»…
        — Вот-вот. Кстати, там вообще интересно вышло: старший их тоже ранение получил, так они сейчас с Николаем Николаевичем в одной палате лежат…
        — Занятно,  — хмыкаю я в ответ.  — Ну вот и пообщаются. Глядишь, наладят отношения, а то и помирятся… Да, к вопросу о птицах… Скажи, а в какую дубиновую голову вообще пришла идея трупы жечь? Даже меня, ко многому привычного, воротит. Как себя гражданские чувствуют  — и представлять не хочу.
        — Да Кондаков и придумал,  — морщится как от зубной боли Раченков.  — Стратег, мля, фельдмаршал Кутузов…
        — А сам-то он где?
        — Так это, героически погиб в ходе отражения нападения на штаб бригады,  — не моргнув глазом заявляет Алексей.
        — Так, тпру, Зорька! Не понял… Как он мог сначала героически в бою погибнуть, а потом приказ трупы жечь отдал?
        Раченков пристально и этак изучающе смотрит мне в глаза:
        — Борис, ты уверен, что оно тебе реально нужно?
        М-да, взгляд у моего бывшего взводного такой… пронизывающий. Аж холодком между лопаток от него сквозануло.
        — Неа, Лех, вообще не надо. Как в том анекдоте про тещу: «Померла так померла»…
        — Вот и договорились,  — удовлетворенно кивает он в ответ.
        — Только это, Алексей, над версией о героической гибели, как мне кажется, лучше все же поработать… Не один я спрашивать буду.
        — Не учи отца,  — коротко бросает он.  — Работаем.
        — Ну, тогда замяли.
        Несколько секунд мы стоим молча.
        — Кстати,  — приглядывается Алексей к людям, сидящим на ступенях крыльца медроты,  — сейчас я тебя с одной просто феноменальной девушкой познакомлю. Сама из беженцев, из Москвы привезли вообще в чем была  — ни вещей, ни родни, ни знакомых. Но умудрилась задружиться с нашим Грушиным, получила оружие и начала у него учиться. Сначала  — одна, а потом вообще группу из таких же собрала. И в обороне склада, кстати, по словам и Грушина, и разведчиков, что ему там помогали, далеко не последнюю роль сыграла. Геройская девчонка.
        Да? Чем ближе мы подходим к крыльцу, тем больше у меня подозрений, что «геройскую девчонку» я, похоже, знаю. И не просто знаю, но еще и на руках (хотя, глядя правде в глаза, на плече) ее потаскать успел.
        Выглядит теперь моя блондинка вовсе не перепуганной офисной фифой, способной устроить истерику из-за порванных колготок. И форма, пусть грязная и в нескольких местах порванная, на ней сидит ладно, и висящий на шее «Кедр», на пару с лежащим на коленях «семьдесят четвертым»  — кагбэ намекае. Лицо явно оттирали от грязи и копоти спиртовыми тампонами медики  — видал раньше такое не раз: сама физиономия вроде чистая, а возле ушей и на шее  — грязно-серые разводы. Одна щека покрыта россыпью зеленого цвета «веснушек». Похоже, или железной окалиной посекло, или, как Гаркуше, какой-нибудь щебенкой в лицо «брызнуло». Но самым важным изменением в ее облике были глаза. Именно такой взгляд и бывает у тех, кто совсем недавно вышел из тяжелого боя: в них только усталость, пустота и отрешенность. Довольно странно и даже жутковато видеть такой взгляд у молодой и чрезвычайно симпатичной барышни.
        Я подхожу к ступеням и присаживаюсь перед девушкой на корточки.
        — Ты как сама?
        Ох, блин, сколько ж эмоций порой можно буквально за пару мгновений в женских глазах увидеть! Сначала недоумение, затем  — узнавание, после  — что-то похожее на неприязнь и даже злость, а потом… Потом в них появилась такая искренняя детская беспомощность… Губы скривились и задрожали, по щекам вниз двумя ручьями потекла вода.
        — «Пятнистый», гад ты такой!  — повиснув у меня на шее и захлебываясь слезами, громко зашептала она.  — Ты зачем меня бросил?! Забери меня отсюда, бога ради, забери!..
        И зарыдала уже в голос.
        А я сижу, чувствуя, как мокнет насквозь брезент «горки» на плече, и ощущаю себя полным идиотом. А ее шепот перешел уже в какое-то малосвязное, но наполненное горечью и страхом пережитого обрывочное бормотание.
        — Было так страшно… А пуля  — прямо между нами… А снаружи стреляют… Стены ходуном ходят… А отстреливаться все равно нужно… Все как рвануло, я чуть с лестницы не сорвалась…
        И вдруг.
        — Я же их убила… Сама убила, своими руками… И Аню, и Лизу, и этого мальчика… Вячика…
        После этого разобрать что-либо стало совсем невозможно. Просто громкое прерывистое горячее дыхание мне в шею. Хотя, а что там разбирать? И так все понял, не дурак все-таки. На складе, по словам Раченкова, в момент нападения были Грушин с несколькими разведчиками и девушки, которых Николай Николаевич стрельбе учить начал. И выжить удалось далеко не всем. А что по нынешним временам с убитыми происходит? Именно… И кто-то вставших мертвецов должен снова уложить… Ох и досталось же тебе, девочка.
        — Я не совсем понял,  — после негромкого покашливания раздалось у меня за спиной,  — так вы знакомы, что ли?
        — Ага,  — не выпуская рыдающую девушку из объятий и полуобернувшись к нему, отвечаю я,  — старые приятели, почти что друзья детства.
        А потом легонько провожу ладонью по волосам девушки.
        — Тебя хоть как зовут, блондинка?
        — Женька,  — хлюпает носом та.
        — А меня  — Борис. Вот и познакомились…
        Так, и что теперь? Да ничего! Мне фраза: «Мы в ответе за тех, кого приручили»  — в душу накрепко запала еще лет в пять, когда мне мама «Маленького принца» вслух читала. Легонько прижимаю пальцем кнопку висящей на ухе радиогарнитуры:
        — Хохол  — Алтаю-11. Хохол, Хохол  — Алтаю-11… Прием!
        Да уж, пора бы как-то вопрос с позывными утрясти. Раньше в Отряде рации только у комсостава были, тем и штатных позывных хватало. Теперь  — «короткая» связь почти у всех, а вот над вопросом позывных мы пока как-то не подумали…
        «Сам ты хохол,  — обиженно сопит в эфире Солоха.  — Хотя нет, какой ты, в баню, хохол  — кацап ты… На приеме, блин!»
        — Высказался?  — ехидно интересуюсь я.
        «Угу,  — все еще недовольным голосом бурчит Андрей.  — Что там у тебя?»
        — Вы с машиной закончили?
        «А что?»
        Не, блин, он действительно не хохол. Он самый настоящий еврей! Иначе с чего бы ему вопросом на вопрос отвечать?
        — Значит, слушай боевую задачу, «хохол, который не хохол». Выясни там, на КПП, где тут медрота, и чтоб через две минуты уже был здесь. Мы отсюда с компанией поедем, человека нужно до нашего «Хантера» проводить… Как принял?
        «Так, может, я лучше Тимура пришлю? Он молодой, вот пусть и побегает… А что за человек?»
        — Та самая барышня, из-за которой тебя в офисном центре чуть не съели.
        «А-а-а! Нет, тогда я лучше сам. Сейчас буду, отбой связи!»
        — Отбой.
        Девушка, начавшая понемногу успокаиваться, наконец перестает мочить мою «горку» и поднимает на меня взгляд.
        — Нормально все, Женя. Уезжаешь с нами.
        Пока я сижу и, в ожидании Солохи, успокаиваю тихо плачущую блондинку, Раченков со смущенной физиономией мнется неподалеку. Он, судя по роже свекольного цвета, смущен и не знает, что делать. Как я его понимаю! Сам при виде плачущей женщины, как тот слон из мультфильма про Колобков, теряю волю и впадаю в ступор. Разве что, в отличие от Лехи, не краснею.
        — Нет, прапорщик Грошев, ты все-таки чудовище!  — Солоха еще и к крыльцу не подошел, а уже поддевает.  — Всего несколько минут с девушкой общаешься, а уже до слез довел! Все, забираю я ее у тебя. Не достоин ты…
        Все-таки молодец Андрюха: недаром у него в семье три девки растут, да жена в нагрузку прилагается. Сейчас он нашу блондинку заговорит-зашутит, отвлекая от всего пережитого. Прямо стихийный психолог.
        — Идемте-идемте, девушка, а то этот гоблин вас еще чему плохому научит.
        — Постой!  — Уже почти пошедшая с ним Женя вдруг останавливается и смотрит на меня.  — А девочки наши как же?
        — Не переживай, Женя, думаю, еще пара-тройка дней  — и не только девочки твои, но и вся остальная база вслед за тобой переедет.
        — Вообще-то меня все Женькой зовут…
        Надо же, кажется, это ее первая в мой адрес улыбка за все время нашего знакомства. Даже не улыбка, а слабый на нее намек. Но и это уже немало, а то сначала она была перепугана до круглых глаз, потом рыдала… Уже прогресс!
        — Ну, значит, Женька,  — широко улыбнулся я в ответ.
        — Так, стоп, а вот с момента «вся база переедет» давай подробнее,  — плотно берет меня в оборот Раченков, едва Солоха, бережно, будто древнюю китайскую вазу, придерживающий девушку, отошел от нас метров на двадцать.
        Вздохнув, растираю напряженную шею. Разговор мне сейчас предстоит нелегкий, а кротостью нрава Леша Раченков, несмотря на его добродушный и даже простоватый вид, не отличался даже во времена своего лейтенантства. Боюсь, по мере вырастания в полковники характер у него вряд ли улучшился.
        — В общем, Алексей, не подумай, что мы  — стервятники, прилетевшие на чужое горе. Задание поговорить на эту тему с тобой и со скоропостижно нас покинувшим господином Кондаковым я получил еще позавчера, а озвучить должен был вчера днем, да вот подзадержался…
        Нехороший прищур глаз Раченкова понемногу разглаживался по мере моего рассказа о том, какую банду мы расколошматили вчера возле Осинников, и куда, а главное  — зачем эта банда направлялась. Мужик он опытный, видавший виды, и потому отлично понимает, чем могло закончиться ночное противостояние, если бы в какой-нибудь наиболее подходящий момент в тыл софринцам ударили бы «сыны гор».
        — Ладно, старший разведчик Грошев, тот факт, что ты былинный герой и спас свою родную вэчэ от предательского удара в спину, считаем подтвержденным. Дальше что?
        Блин, хороший вопрос…
        — Знаешь, Алексей, разговор будет не быстрый, да и не для посторонних ушей, как мне кажется. Пойдем, присядем где-нибудь…


        П. АШУКИНО, ВОЙСКОВАЯ ЧАСТЬ 3641  — Г. СЕРГИЕВ ПОСАД,
        1 АПРЕЛЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ  — ВЕЧЕР
        Всем своим видом Раченков сейчас выражает глубочайшую задумчивость: локти уперты в столешницу, пальцы крепких рук сцеплены в замок, на который он сверху пристроил подбородок, взгляд слепо буравит какие-то графики и схемы под листом слегка помутневшего от времени оргстекла. Мысли его сейчас явно где-то далеко… Пока «Чапай думает», я осматриваюсь в кабинете бывшего командира. Хотя сидим мы тут уже минут сорок, раньше слегка другим занят был. Как один киношный бандит говорил: «Разговоры разговаривал и базары базарил». Теперь собеседник мой взял тайм-аут, а я осматриваюсь.
        Во время ночного боя тут явно было «весело»: сквозь оконные проемы по комнате, слегка шевеля побитые пулями, криво висящие жалюзи, гуляет не по-мартовски теплый и чрезвычайно зловонный ветерок. Вот нет в жизни справедливости: если б не это тошнотворное амбре, денек был бы просто отличный  — солнце, тепло, ветерок легкий… Сиди и получай удовольствие, хапай витамин D всем измученным зимой организмом. А тут  — впору противогаз на рожу натягивать, причем такой, как у пожарных, изолирующий  — который не «забортный» воздух фильтрует, а свой собственный вырабатывает. Стекол в рамах нет, только по краям щерятся, поблескивая на солнышке острыми краями, небольшие сколы. Зато в угол и под стену небрежно, будто ногой (хотя почему «будто», скорее всего, именно ею, родимой, веника я поблизости что-то не наблюдаю), сметена впечатляющих размеров куча осколков битого стекла и отливающих красной медяшкой пулеметных гильз. Которых, кстати, много, очень много. Оттуда же, из груды осколков и гильз, торчит хвост уже пустого звена пулеметной ленты. Рядом с ножкой стола лежит на боку перевернутый короб на две сотни
патронов. Тоже пустой. А вот пулемета не видать  — унесли уже. И то дело, что ему теперь в начальственном кабинете делать? Порезвился начальник  — и будя, хорошего понемногу. Не царское это дело  — по супостату из кулямета…
        Мебели тоже досталось. Спинка простенького черного офисного стула, на котором я устроился, в двух местах прострелена навылет. Да и в сидушке одно весьма характерное отверстие имеется. Думаю, рикошетом от потолка прилетело. Из полированных стенок шкафов торчат кое-где куски ломаной фанеры, из стеклянных дверец уцелела каким-то чудом лишь одна, многочисленные книги и папки-скоросшиватели, что раньше стояли на полках, теперь лежат неаккуратной грудой на полу. Перепало и висящему на стене портрету гаранта Конституции… Блин, будто специально целился неизвестный стрелок  — точно между глаз пулю вогнал. Снайпер, маму его с ратуши… Или правда специально? Не, вряд ли. Третий этаж: снизу не то что портрет, даже стену, на которой он висит, не видно. Разве только потолок кабинета. Так что  — бывают совпадения…
        Алексей наконец выходит из своей мрачной медитации:
        — Значит, предлагаешь все бросить и перебираться к вам?
        — Ну, во-первых, не я предлагаю… Это совместное предложение командира Отряда, комполка вэвэров из Краснозаводска и начальника тех фэбэсов, что на ГАЭС засели. Я только их слова передаю…
        — Вот-вот… Передаст, значит…  — хмуро хмыкает он.
        — Лешенька, дружочек, а по сусалам ты когда последний раз получал?  — ласково тяну я, недобрым взглядом буравя при этом раченковскую переносицу.
        Я этому приему у Антохи Тисова когда-то научился. А уж от кого он набрался  — бог весть, я не интересовался. Суть проста, как мычание: если хочешь кого-то сильно напугать или осадить кого-то сильно борзого, разговаривай с ним нежно, будто любящая мама, но при этом смотри так, будто готов на куски порвать голыми руками. И тут же съесть. Сырым, без соли и перца. Почему  — не знаю, я не психолог, но работает отлично.
        Раченков на несколько секунд замолк, а потом звучно прочистил горло.
        — Извини, погорячился…
        — Без проблем. Все понимаю, тяжелая ночь, весь на нервах… Так о чем это я? А, ну да… А что, собственно, «все» ты так боишься тут бросить? Склады и технику? Так как раз их оставлять никто и не предлагает. Это как раз вывезти нужно обязательно. Или одновременно, или сразу после основной массы людей. А пока вывозить будем  — тут небольшой, человек на сто  — сто пятьдесят гарнизон останется на охране. Что еще? Турники со спортгородка? Казармы? Штаб этот? Столовку сгоревшую? Какой от них сейчас прок, окромя убытков? Тут не просто ремонтом пахнет, тут кое-что чуть ли не с нуля перестраивать нужно. Опять же  — гражданские… Поглядел я на вашу попытку их всех хотя бы один раз помыть… Нет, на один раз  — отлично придумано. Молодчаги! Без шуток и подколов, на полном серьезе. Но дальше-то что? Да еще одна такая помывка  — и к складам и караульному городку на танке не подъедешь  — сплошное болото будет. Дренаж-то  — никакой, стока практически нет. И воду греть на всю толпу вы таким макаром офигеете. А в Пересвете  — многоэтажные жилые дома. В каждой квартире которых  — ванна. И своя городская ТЭЦ. Не то
недоразумение, что тут у вас стоит. Которое с горем пополам в казармах температуру в пятнадцать градусов держало… Что, думаешь, я не помню? Здешняя ТЭЦ больше просто не потянет  — загнется. А там  — нормальная, городская. И гидроэлектростанция под боком. Работающая до сих пор, заметь, электростанция. А еще нормальная городская больница. Не медрота, где, по-хорошему, только легких больных в стационаре держали, я ж помню  — всех тяжелых сразу в Реутов, в ЦГВВ везли… нормальная больница. И хлебокомбинат, пусть и маленький. Так у вас и такого не наблюдается, сухари из НЗ лопаете. А еще  — исправно работающие водопровод и канализация. И огромные склады Росрезерва и ВВС под боком. И завод Краснозаводский… Типа химический, блин. Тут объяснять нужно?
        — Нет, не нужно,  — отрицательно мотает головой Раченков,  — не маленький… Патроны, гранаты…
        — Именно,  — легонько припечатываю я ладонь к столешнице.  — А тут что? Вонища эта, от которой даже меня с души воротит? Да твои штатские через пару дней от вони паленой мертвечины на стены полезут. И вы  — следом за ними. А в Пересвете есть все! Ну ладно, почти все. По теперешним временам  — почти предел мечтаний. Вот только людей на обустройство и охрану тех богатств  — кот наплакал. В Пересвете и на ГАЭС еще полегче, а в Краснозаводске до сих пор улицы не зачищены толком  — людей едва-едва на оборону заводского периметра набрали. А вы тут сидите с людьми и техникой посреди, уж прости, натурального скотомогильника, да еще и кочевряжитесь. Что тебя тут так держит? Привычка? Ну, брат, прости, раз ты так к этим кирпичам прикипел, тогда, может, сам тут и останешься? А вот в чем бабы да дети, что у тебя на дощатых нарах в палатках ютятся, виноваты?
        Лицо у Алексея  — мрачнее тучи. Но и возражать не пытается, понимает, что прав я. Еще вчера днем он вполне мог бы со мной поспорить, но сейчас, в этом разгромленном, заваленном стеклянным крошевом и стреляными гильзами кабинете, сквозь выбитые окна которого в комнату ползет с улицы густой и тяжелый трупный смрад… Тут даже самому упертому дураку никаких контраргументов не придумать. А Леха  — вовсе не упертый. И далеко не дурак.
        — Ну, не знаю я…  — явно только для того, чтобы хоть немного потянуть время и постараться выдумать хоть какие-то аргументы, тянет он.
        — Чего ты не знаешь, Леш? В окно погляди!
        Встав со стула и подойдя к окну, я без жалости обрываю и без того лишь чудом висящие жалюзи и тыкаю пальцем в направлении стоящих по ту сторону строевого плаца казарм и виднеющихся за ними панельных пятиэтажек ДОСов.
        — Ты вот там собираешься людей на ночь обустраивать?! Это днем там еще более-менее терпимо, и то  — не Ташкент ни разу. А что будет ночью? А если, не дай бог, заморозки? Апрель ведь на дворе, а не июль. Ты ж кучу народа поморозишь, хорошо если не насмерть. Хотя… это только с общечеловеческой точки зрения  — хорошо, если выживут и только заболеют. А вот с точки зрения военной целесообразности  — с больным гриппом или двусторонним воспалением легких возни куда больше, чем с замерзшим насмерть. А лекарств у тебя хватит, чтоб тех заболевших вытащить? Или один черт помрут, только сначала лекарства изведут и помучаются до кучи?
        Блин, у Раченкова лицо аж почернело. Понимаю, что очень злые вещи сейчас говорю. Но лучше про эти «радужные перспективы» сейчас на словах услышать, чем через пару дней в реальности их лицезреть.
        — А у вас там, типа, с ходу каждому по отдельной квартире выдадут? Так, что ли?!  — в сердцах зло рыкает Алексей.
        — Нет, не сразу,  — даже не пытаюсь выдать желаемое за действительное я.  — И не по отдельной. Но даже двумя семьями жить в одной квартире, даже всемером на один унитаз и на одну электроплиту  — все равно лучше, чем в разгромленной казарме от холода загибаться. А со временем, когда окончательную ревизию жилого фонда проведем… кто знает. Из Пересвета многие работать в Москву мотались. И очень многие оттуда не вернулись. Да что Москва  — из Посада, и то не многие живыми выбраться смогли. Как ни крути  — почти два десятка километров. На автобусе  — почти сорок минут. Вот и прикинь: что получалось, если в такой автобус какой-нибудь недавно покусанный гражданин садился? А то и не один…
        — Полный амбец получался,  — хмуро хмыкает полковник.
        — Именно. И шансов у попутчиков до дому добраться оставалось очень немного. И квартиры этих бедолаг стоят сейчас пустые и никем не занятые. Осталось только найти, дверь вскрыть да замок другой поставить. Так что будет где людей разместить. Особенно если получится Краснозаводск как следует почистить. Да и деревень там вокруг хватает.
        — Да, деревни  — это мысль верная,  — соглашается слегка отошедший, но все еще смурной Алексей,  — сами тут уже несколько небольших аграрных коммун оружием и боеприпасами проспонсировали. С прицелом на дальнейшее сотрудничество в плане бартера: картошку на патроны и все такое… Кстати, а вот с ними как?
        — Да, думаю, так же. Прокатимся, обговорим с ними еще раз условия сотрудничества. Радиостанцию с антенной подходящего размера презентуем, ну, чтоб на три-четыре десятка километров била, нам больше и не нужно. Пробок на дорогах теперь нет, так что, если необходимость возникнет, то мангруппа на броне к ним на выручку и из Пересвета минут за сорок доберется.
        — Понятно. Как и на чем планируете народ вывозить?  — Алексей, судя по появившейся на переносице решительной складке, похоже, все-таки принял решение.
        — А у вас что, автобусов не осталось?
        — Откуда?.. Людей же конвоями из эвакоцентров везли. Пришла колонна, автобусы на плац заехали, народ высадили и назад  — в Москву…
        — Понятно… Знаешь, вот уже совсем конкретику я с тобой, честно говоря, обсуждать не уполномочен…
        Поймав на себе ехидный взгляд бывшего командира, опускаю глаза в пол и хмыкаю:
        — Ну ладно, поймал, просто не в курсе я, что там и как будет. Я ж эта… живая эсэмэска, мать ее. Расширенная. По конкретным вопросам тебе нужно со Львовым и прочими нашими старшими пообщаться. Я бы посоветовал прямо сейчас до Пересвета скататься. Предупредить, что выезжаешь, чтоб собрались и ждали, и ехать. Сам знаешь: «Раньше сядешь  — раньше выйдешь». Если повезет, так хотя бы детей и какую-то часть женщин до ночи успеете к нам отправить.
        — Вариант,  — не находит что возразить Раченков.  — Связь мне с командованием своим наладить сможешь или нужно к связистам топать?
        — Не нужно,  — отрицательно мотаю головой, вытягивая из мародерки уже слегка обшарпавшийся от не шибко нежного обращения «Иридиум», совсем еще недавно бывший таким красивым, глянцевым и новеньким.
        — Да уж, у богатых жизнь другая,  — грустно ухмыляется Алексей.
        — Брось,  — прищурившись, отмахиваюсь я,  — если б он мой личный был  — базара нет, а то ж  — казенное имущество.
        — Все равно  — хорошо придумали. Жаль только, что надолго этой красоты не хватит.
        — Ну, наши связисты говорят, что месяца два-три, а то даже и полгода они протянуть могут. Хотя я в полгода не верю… Вот потом  — да, спутники постепенно орбиту без коррекции с Земли потеряют  — и все, пишите письма мелким почерком. Что тогда делать будем  — фиг его знает.
        — Придумаем что-нибудь,  — уверенно отвечает Раченков.  — Вон, есть в Ногинске одна интересная вэчэ… Так там чуть не вся территория командно-штабными машинами и передвижными центрами связи на «шишигах» и «Уралах» заставлена. У тех радиус  — дай дорогу…
        — Спецов только найти бы…  — неуверенно тяну я.
        — Найдем,  — рубит ладонью воздух отошедший от черной меланхолии полковник.  — Мы тут, пока народ регистрировали, таких уникумов отыскали… А уж бывших офицеров-связистов или даже бывших срочников толковых… Время-то у нас пока есть: и сами вспомнят, и помощников подучат.
        Я внезапно вспомнил, в каком роде войск служили отцовские банные приятели Володя-майор и Володя-подполковник, и молча развел руками, признавая правоту бывшего взводного. И найдутся, и вспомнят, и научат. Куда деваться  — если приперло? Протянув Раченкову массивную трубку спутникового телефона, достаю из внутреннего кармана куртки служебное удостоверение, а из него  — сложенную вчетверо бумажку с номерами.
        — Держи, там подписано. И это… для разговора лучше на подоконник сядь, он в помещении почти не ловит…
        Вместо ответа Алексей только буркнул себе под нос что-то нечленораздельное и начал набирать номер. Чтобы не напрягать старого товарища, которому, как мне кажется, и без того нелегко, да и разговор предстоит серьезный, выхожу из кабинета в коридор. Там тихо и пусто. Ну да, а что сейчас в штабе делать? Снаружи дел полно, да и времена теперь не те  — по кабинетам прохлаждаться некому и некогда. Минут десять я бесцельно бродил по этажу туда и назад, перекатывая по слегка вытертому и очень грязному линолеуму разнокалиберные гильзы, которых и тут хватало. Потом из кабинета вышел Раченков. Серьезный и сосредоточенный, по лицу видно  — окончательно принявший какое-то решение и сейчас напряженно обдумывающий варианты его исполнения.
        — Вы как сейчас, с нами?  — возвращая мне «Иридиум», интересуется он.  — Мне подождать?
        Я отрицательно мотаю головой.
        — Выезжать будем прямо сейчас, но по дороге еще кое-куда заскочить нужно. Так что  — нет, не жди.
        По лестнице на первый этаж спускаемся и выходим на крыльцо вместе. А вот дальше  — расходятся пути-дорожки. Мне  — к старому штабу, где ждут меня мои «верные нукеры» и «украденная красавица». А Леха… Да бог его знает… Где у него машина стоит  — я не в курсе.
        — Ну раз так, погнал я тогда,  — протягивает он мне свою широченную ладонь.  — Глядишь, и правда успеем до ночи хоть кого-то к вам отправить. Счастливо!
        — Береги себя,  — коротко киваю я на прощание.
        Троица моих подчиненных, вопреки ожиданиям, не в машине кемарит, как это у бойцов ОМОНа обычно принято в свободное время, а в окружении нескольких офицеров из местных загорает на лавочке возле бывшего штабного корпуса, в котором теперь, как я понял, узел связи расположен и тыловики сидят. Хотя скорее  — сидели… до того, как началось. Правда, в небрежении моих орлов не обвинить  — отмытый УАЗ стоит буквально в нескольких метрах от длинной лавки, на которой происходят дружеские посиделки.
        Первым меня замечает Солоха. Встает, подходит и, как обычно, слегка ехидно рапортует:
        — Товарищ прапорщик, несчастная жертва ваших ужасных манер успокоена, напоена чаем, накормлена бутербродами и сейчас спит на заднем сиденье.
        А, так вот почему они не в машине и не дрыхнут! С «посадочными местами» напряженка образовалась. Ну ничего, бывает. Как там в контракте у нас записано: «Обязуюсь стойко переносить все тяготы и лишения»… Приходится соответствовать.
        — Молодец, Андрей, спасибо!  — Я делаю вид, что ернического тона не заметил.  — Ладно, прощайтесь с собеседниками, будите аккуратно попутчицу и поехали. Нам тут еще…
        — Да понятно,  — перебивает Солоха.  — Все как обычно: «Вставайте, граф, нас ждут великие дела»…
        Фух, блин, как же хорошо снова дышать чистым воздухом! Нет, на выезде с территории бригады мне опять пришлось проехаться через гниющий могильник, и, хоть я и старался ехать по собственным следам, машина снаружи снова выглядит… Ну, скажем так, неприглядно и неаппетитно. И наверняка пованивает. Но на вполне приличных пятидесяти  — шестидесяти километрах в час (разгоняться быстрее даже при ярком солнечном свете и даже по широкому, совершенно пустому Ярославскому шоссе я теперь не рискую, правильно говорят: «Не буди лихо», в смысле  — не создавай самому себе проблем на пустом месте) нас обдувает встречным ветром, и запах в салоне почти не ощущается. А смрадная и липкая, почти осязаемая на ощупь вонь, облаком висящая над военным городком, осталась позади. Женька, уютно устроившая голову на плече Бурова, продолжает спать. Она, как мне кажется, вымоталась настолько, что даже не поняла ничего, когда ее из горизонтального привели в сидячее положение и прижали с двух сторон крепкими мужиками. Только мумыркнула что-то не открывая глаз и устроилась поудобнее. Понятное дело  — для себя удобнее, а вот бедный
Андрюха сидит теперь  — пошевелиться боится, чтоб не разбудить. Бедняга!
        Солохе просто так сидеть явно скучно, и он, наклонившись вперед и просунув голову между центральной стойкой и подголовником моего кресла, громким шепотом пересказывает мне все услышанные от софринцев истории. Тимур, который эти самые байки буквально полчаса-час назад уже слышал, бдительно постреливает глазами по сторонам, не убирая рук с крышки ствольной коробки «Печенега». Я  — рулю. Все при деле.
        Солоху слушать интересно: рассказывает пусть и шепотом, чтоб не разбудить прикорнувшую соседку, но эмоционально и чуть ли не в лицах, будто сам там был и во всем участие принимал. Судя по раздающемуся время от времени справа хмыканью Гумарова, еще и слегка привирает, и что-то от себя придумывает на ходу. Не из злых побуждений, а чисто для красоты картинки и из любви к искусству. Ну да, слегка не приврать  — хорошую историю испортить. Так вот, блин, и рождаются легенды, из-за которых столетиями позже историки копья в спорах ломают.
        Но даже если поделить рассказанное на два или даже на три, все равно «весело» моим бывшим сослуживцам было. Когда все только начиналось и ни причины, ни масштабы наступившего «упитанного полярного лиса» еще не были известны и не вызывали оторопи и ужаса, бригаду подняли по тревоге и отправили в район славного поселка Николина Гора… Ну да, чем же еще заниматься второму после дивизии Дзержинского[7 - При Советском Союзе ОДОН (Отдельная дивизия особого назначения ВВ МВД) называлась ОМСДОН (Отдельная мотострелковая дивизия особого назначения) им. Ф. Э. Дзержинского или просто  — дивизия Дзержинского.] по размеру и степени боеготовности (хотя тут еще как посмотреть, «Витязь»  — это еще не весь ОДОН, так что по уровню подготовки у Софрино с Реутовым, как мне кажется, вполне себе паритет), как не охраной Рублевки в целом и так же, как и все, пока ни черта толком не понявших, но внезапно обхезавшихся «слуг народа», «столпов» отечественного бизнеса и членов их семей  — в частности? Понятно, что важнее задачи нет и быть не может. Поначалу бойцы и офицеры бригады приказ восприняли спокойно. Ну да, в Москве 
— беспорядки. Пока не шибко массовые, но  — кто его знает… То, что разные выступления «разгневанных народных масс» постоянно норовят скатиться к банальным грабежам и погромам  — ни для кого из военнослужащих внутренних войск тоже не секрет. Много мы подобного за последние лет пятнадцать повидали: пока одни на полном серьезе, от всей души за социальную справедливость ратуют, другие за их спинами начинают лабазы подламывать… Главное, всегда удивляло последующее искреннее негодование первых: мол, нас-то вы за что? Мы ж из лучших побуждений! Это не мы, это те, вторые, безобразничали… Инфантилизм просто зашкаливает! Такое ощущение, что, когда витрины магазинов битым стеклом зазвенели, а на улицах машины факелами запылали, ОМОНу, по команде «Фас!», больше делать нечего, как вас на «тех» и «не тех» сортировать. Правильно говорят: даже не стой рядом с пидо… э-э-э… «не теми». Есть силы и возможности  — отгони их от себя к едрене матери. Нет на это сил  — сам отойди, причем как можно дальше. В противном случае попадешь под замес с ними в одной компании… Так, ладно, что-то занесло меня уже немного в сторону.
        В общем, поначалу приказ охранять «элиту страны» от пока еще не совсем понятных беспорядков софринцы восприняли пусть и с некоторым раздражением и тихим ворчанием по поводу «зажравшихся буржуев», но относительно спокойно. А вот потом начались осложнения.
        Первые слухи о воскресших мертвецах, нападающих на живых с целью «немного подкрепиться», личный состав доблестной 21-й БрОН[8 - Полное официальное название Софринской бригады ВВ МВД  — 21-я Софринская Отдельная бригада оперативного назначения внутренних войск МВД России. Сокращенно  — 21-я ОБрОН.] воспринял так, как и положено нормальным людям: хмыкнули и пальцами у виска покрутили. Но чуть позже сначала объявили о введении в Москве военного положения, а затем на выставленный у трассы пост разведчиков вышел мертвец  — нестарый еще на вид мужик в некогда дорогом спортивном костюме, теперь сильно порванном и залитом кровью. Конкретный такой, с начисто обгрызенным лицом и до костей объеденными руками. В том, что «оно» уже по-любому давно должно было отдать богу душу, сомнений не осталось даже у самых недоверчивых и бестолковых. Но разведка все равно чуть не обмишулилась. Нет, понятно, даже во время войны в Чечне с ходу в человека выстрелить, и то не у всех получалось. Потому и потери такие несли в самом начале. Вот и тут, несмотря ни на что, бойцы сначала ему что-то из серии: «Стой, стрелять буду!»
покричали, потом в воздух пальнули. Короче, действовали по Уставу, чтоб его. И только когда зомби едва ли не на расстояние вытянутой руки к бойцам подобрался, нервы у пацанов, взглянувших в глаза восставшего трупа, окончательно сдали, и они совместными усилиями нафаршировали мертвеца свинцом из четырех стволов. На их счастье, кто-то умудрился все-таки попасть в голову, а то могло бы закончиться плохо. Кстати, на выстрелы откуда-то из окрестных домов подтянулись еще трое упокойничков: весьма прилично одетая тетка лет тридцати пяти  — сорока с перемотанной бинтом рукой и сильно перепачканной кровью мордой, а чуть погодя  — пара тоже малость погрызенных стариков пенсионного возраста. Ну, в принципе, картина практически ясная: кто-то тяпнул в Москве эту «бизнес-вумэн», та, понятное дело, обтрухалась и рванула домой. К сожалению  — успела доехать. И уже в кругу семьи «дозрела» и немножко перекусила…
        В общем, именно по ходу «общения» с приковылявший на пальбу троицей, благо по тем стрелять начали с вполне вменяемой дистанции, народ и выяснил про «хочешь убить  — стреляй в голову». Эмпирическим, так сказать, путем. И когда на перепуганные завывания постовых в эфире к ним на помощь примчался ротный с резервной группой из «краповиков»  — контрактников, на троих бойцов там оставалось ровно десять патронов. Из ста двадцати, имевшихся изначально у каждого. В общем  — свезло мальчуганам капитально.
        Несмотря на строжайший приказ сохранять произошедшее в тайне, уже через час-полтора фотографии всех четырех упокоенных разведчиками (и ими же снятых на мобилы) живых мертвецов были, наверное, на телефоне у каждого солдата и офицера бригады. Ночь прошла весьма напряженно: личный состав обсуждал ситуацию в Москве, спорил до хрипоты о причинах, по которым мертвые вдруг снова стали ходить и возжелали человечинки, и время от времени отстреливал выходящих на посты и позиции бригады мертвецов. Которых с каждым часом становилось все больше. А утром из Софрино пришел совершенно секретный, но благодаря волшебному «солдатскому телеграфу»  — мгновенно, еще до объявления, ставший всем известным приказ: забрать у всех солдат срочной службы мобильные телефоны. Большинство офицеров в бригаде  — далеко не дураки, и на золотопогонных бестолочей из «Броненосца «Потемкин»» совершенно не похожи. Отлично осознавая, насколько плохо в таких условиях выполнение подобной «указивки» может закончиться, честно в ППД отрапортовали: «Не могем, потому как боимсу». Кондаков из штаба ответил глубокомысленным молчанием. А когда так
и не лишенные мобильников бойцы ближе к вечеру стали массово получать нерадостные известия из дома… Блин, подозреваю, что мой «героический подвиг» на крылечке ментобата в Пересвете просто меркнет по фоне того, уже на полном серьезе, без кавычек, подвига, который удалось совершить на Николиной Горе взводным и ротным бригады. Угомонить и утихомирить почти три тысячи перепуганных и чрезвычайно нервных, но при этом отлично вооруженных сопляков  — это вам не фунт изюму. Тут, как американцы говорят, balls нужны не просто стальные, а… фиг его знает, титановые, наверное.
        В общем, к счастью, обошлось без стрельбы и мордобоя. Смогли договориться по-хорошему. Решение было принято простое: плевать на «национальную илиту», хай сами со своими проблемами разбираются, они ж выше всякого «быдла». Ну а раз так, то  — все, слезай  — приехали: дальше исключительно своими силами, без помощи «быдла»… А «быдло»  — сначала в Софрино, а дальше уже, как в армии говорят, «по личному плану». Переводя на нормальный язык  — кто куда хочет и кто как может. Одни  — по домам, другие, в основном офицеры и контрактники, а также пацаны из совсем уж далеких от Подмосковья краев, вроде Екатеринбурга или даже Владивостока,  — остаются на месте и занимают оборону на базе бригады. Больше всего, как я понял, опасался народ слабо предсказуемой реакции комбрига. Генеральский сын вообще был склонен в нестандартных ситуациях к… как бы это помягче… опрометчивым и несколько поспешным поступкам. Обошлось. По прибытии в Ашукино выяснилось, что полковник Кондаков, как тот Атос в «Трех мушкетерах», внезапно, но очень серьезно прихворнул. На воды в Форж, по понятным причинам, отъехать не смог, но отбыл домой
и на связь выходить перестал… Чисто теоретически, конечно, мог Раченков и посыльного к нему отправить, и даже сам пройтись, благо проживал комбриг, как и большинство офицеров, в ДОСе на территории части. Но не стал…
        Твою ж маман! И почему это я не удивлен ни капли?! Помнится, в конце ноября девяносто девятого года, буквально за сутки, ну максимум двое до начала штурма Грозного, мсье Кондаков, тогда бывший еще «подполом» и замом командира бригады, тоже скоропостижно простыл и аж на две недели слег, бедняжка, в госпиталь в Моздоке. Зато потом, после исцеления, умудрился развернуться во всю ширину своего полководческого таланта. Именно его «чуткому и доблестному руководству» бригада обязана тем, что список павших в бою солдат и офицеров за один день аж на три десятка фамилий увеличился. Покомандовав таким вот макаром недели полторы, отважный воитель гордо повесил себе на грудь «Мужика» и отбыл из полной опасностей Чечни в спокойное Подмосковье… К огромному облегчению всех, кого он еще не успел сдуру угробить.
        В общем, как и положено, история развивается по спирали. Пока офицеры бригады во главе с Раченковым метались как угорелые, пытаясь хоть как-то наладить быт и организовать охрану внезапно свалившегося им на голову «счастья» в виде лагеря беженцев, носящего красивое официальное название «центр спасения»… Пока голову ломали, как же распределить и без того немногочисленный личный состав на огромное количество требующих немедленного выполнения задач… В общем, пока люди жилы рвали  — полковник Кондаков выздоравливал и набирался сил. За полторы недели все более-менее устаканилось, и даже количество бойцов в бригаде слегка выросло благодаря отличной идее Раченкова: отпуская по домам бойцов из Подмосковья и ближних областей, он предлагал им возвращаться назад со всей семьей. Мол, как там у вас дела сложатся  — бог весть, а тут и высокие стены, и обширные склады, и бронетехника, и какая-никакая «массовка». И хотя от бригады в три с половиной тысячи штыков списочного состава к тому моменту реально в строю оставалось едва ли пять сотен… даже самый тупой бойчишка понимать должен: двумя батальонами при тяжелом
оружии и бронетехнике отбиваться, один черт, намного легче, чем в гордом одиночестве, с единственным «калашом» и весьма скудным боекомплектом. В общем  — довольно многие вернулись, слегка поправив если и не катастрофическое, то весьма близкое к тому положение здесь.
        Кондаков, надо признать, полным дураком все-таки не был. Ожидаемого многими разноса с воплями и брызгами слюны по выходе его «с бюлютня» так и не приключилось. Он лишь вяло пожурил Раченкова за то, что тот «не смог предотвратить массовых случаев самовольного оставления части солдатами срочной службы». А тот факт, что бойцы часть «самовольно оставили» еще и с оружием в руках, он вообще проигнорировал. У меня в этот момент прямо образ его в голове возник: скучающе-брезгливое выражение самодовольной физиономии и задранный вверх подбородок… Тьфу, блин, погань! Нет, чтоб спасибо людям сказать… Но, по логике полковника и ему подобных, благодарить людей в таких ситуациях не за что: они ж просто делают то, что обязаны. Так чего им еще? Вот если б не делали  — тогда разнос по полной форме и строгий выговор с занесением в личное дело. Уж не знаю, сколько еще Раченков с этим упырем политесы разводил бы, но тут случился таджикский бунт. И героический комбриг пал смертью храбрых, обороняя свой кабинет в штабном корпусе. Правда, хронология у данного происшествия несколько сумбурная, потому как приказ
на сожжение тел погибших он прямо в пылу боя отдать вряд ли мог. Да и выполнять подобный приказ в тот момент было и некому, и некогда. Хотя, собственно, прав Алексей  — оно мне надо? Вообще ни разу! Помер Максим  — и фиг бы с ним! Людей вот только жалко…
        — Ты чего?  — легонько притронулся к моему плечу Солоха, когда УАЗ сначала сбросил скорость, а потом и вовсе встал возле дорожной «вилки», где от трассы «Холмогоры» уходило влево Московское шоссе, что вело в сторону города Сергиев Посад.
        — Батя поставил задачу на обратном пути через город проехать. Поглядеть, что там к чему.
        — Да как скажешь,  — посерьезнел Андрей и слегка приподнял за ствол стоящий между колен автомат.  — Все понял: «Отставить травить байки, по сторонам глядим внимательнее, находимся в полной боевой готовности». Так?
        — Примерно.
        На «Вакцину» мы заезжать не стали. Я лишь надавил на клаксон, когда мы проехали мимо их КПП. Надавил  — и тут же спохватился… но глянул в зеркало заднего вида и успокоился. Оккупировавшая левое плечо Бурова блондинка даже ухом не повела, лишь губами во сне по-детски причмокнула. Перехватив мой взгляд в зеркале, Андрей сделал страшные глаза. Мол, командир, в плане «полной боевой» я сейчас как-то не совсем готов. Вместо ответа я лишь рукой быстро махнул. Расслабься, дружище, пусть спит. Пока ничего не случилось  — для наблюдения и нас троих хватит. А уж если случится что  — то она так и так проснется. Буров явно все понял правильно, лукаво улыбнулся и подмигнул.
        Город встретил нас мертвой во всех смыслах тишиной. Оглядываясь по сторонам я, не буду врать, пожалел, что на улице до сих пор светло. Глаза б всей этой гнуси не видели! Но смотреть нужно, приказ такой: осмотреться и прикинуть, что тут к чему. Вот и прикидываю. Разглядываю…
        Выбитые окна пятиэтажек-близнецов сталинской еще постройки, что стоят по обе стороны центрального проспекта Посада, и хорошо видные на блекло-желтой краске стен бурые мазки и потеки давно запекшейся крови совершенно недвусмысленно намекают  — мутанты-стенолазы, или, как их в «Пламени» называют, морфы, явно уже и тут появились. И порезвились. Хотя мертвецов на улице удивительно мало. Буквально несколько дней назад они по Москве шли толпами, как на параде, а тут  — будто попрятались. Впрочем, почему «будто»? Именно что попрятались. Вон они, заразы: в подворотнях, во дворах, за распахнутыми настежь дверями подъездов, больше не удерживаемыми магнитными замками. Взгляд зацепился за стоящую столбиком замызганную и ободранную фигуру в фирменной желтой рубашке за выбитой витриной салона сотовой связи. Вид у этого зомби какой-то жалкий и потерянный. Лицо маячит в сумраке помещения бледным пятном, похоже  — никого еще не ел, тупой совсем. Стоит за давно разбитой витриной и через подоконник, что ему даже до середины бедра не достает, перешагнуть не сообразит. И правильно, вот там и стой  — целее будешь.
В городском СИЗО, насколько об этом можно судить снаружи, пусто: на вышках  — никого, да и за высокими и толстыми, дореволюционной еще постройки стенами, похоже, тоже. Я даже с проспекта свернул и подкатил к центральным воротам, надеясь, что кто-то это напоминающее небольшую крепость здание все-таки занял и, возможно, захочет пообщаться… Но на негромкое тарахтение уазовского движка отреагировала только сторожевая овчарка, что выбрела на улицу через щель в приоткрытых воротах. Дохлая и довольно сильно ободранная овчарка, волочащая за собой грязный заскорузлый обрывок широкого брезентового ремня. Все ясно, тут нам ловить нечего.
        Неподалеку от поворота в сторону привокзальной площади, на которой мы не так давно и очень неудачно пытались подчистить торговый центр, из-за павильона автобусной остановки рванула наискосок через проспект какая-то напоминающая крупную безволосую обезьяну тварь, которую вид машины явно напугал. Интересная такая мерзость: судя по обрывкам короткого черного платья и спутанному снопу торчащих во все стороны длинных черных волос на голове  — было это существо когда-то женщиной. Хотя, судя по длине подола, скорее молодой девушкой. И вряд ли девушка та при жизни имела фигуру штангиста. Значит, правы коллеги Скуратовича  — способность мертвяков к изменению не зависит от первоначальных физических данных. Да, «мини-халк» с Ленинского проспекта и до того, как умереть, мускулатуру имел впечатляющую. Но вот это… которое от нас убежало… Судя по тому, как полопалось на боках едва-едва держащееся на бретельках платье, девушка при жизни была не сказать чтобы крупная. Даже скорее наоборот. Но поди ж ты: за пару недель телеса себе нарастила  — у некоторых тяжелоатлетов плечи поуже. А что дальше будет?
        Троице-Сергиева лавра… Ворота открыты, и сквозь них, пусть и плохо, но видны неподвижно стоящие зомби. Много, даже я отсюда, с дороги, с не самой удачной для наблюдения точки, разглядел не меньше десятка. Да, блин… Кто бы сомневался. Понимаю, что как законченная циничная сволочь сейчас рассуждаю, но… не было ни у кого шансов спастись в монастыре. Да, стены высокие, да, очень мало входов, которые легко перекрыть и заблокировать. И на первый взгляд выглядит лавра практически крепостью (которой, собственно, всего три столетия назад и являлась). Но это только на первый взгляд. Потому что не припоминаю я среди вбоговленных большого количества молодых и крепких мужиков. Про оружие вообще молчу. Вот так и вышло, похоже, что «гарнизон» за крепостными стенами состоял из старых бабушек-дедушек, убогих всех мастей и побирушек, которых вокруг крупных церквей всегда полно. Когда все это светопреставление началось  — все они сюда ломанулись. Помощи и защиты у Господа искать. Вот только проблема оказалась не та, от которой иконы помочь могут. Опять же, там, где пожилые люди и очень сильный стресс  — там всегда
инфаркты. Да плюс полное отсутствие медицинской помощи. В общем  — не свезло лавре. Превратилась она в еще один рассадник нежити. Причем рассадник, ярко и очень красиво отблескивающий на солнце золотом церковных куполов. Ощущение от такого вот несовпадения формы и содержания  — страшное, аж морозом по шкуре от него пробирает. И, похоже, не мне одному тут неуютно.
        — Борь,  — аккуратно теребит меня за плечо Солоха,  — поехали уже отсюда. Не на что тут смотреть.
        Прав ты, Андрей, кругом прав. Вот только «тут»  — это не только у стен лавры. Это вообще про весь Сергиев Посад сказать можно. Про совсем еще недавно большой и довольно уютный провинциальный город, превратившийся теперь в жуткий склеп, по которому бродят голодные неупокоенные мертвецы. И про слепо таращащееся на окружающий мир темными провалами выбитых окон здание городской администрации, над которым вяло треплется на ветру российский триколор. И про явно державшее оборону и пережившее штурм, выгоревшее здание УВД, возле которого бесцельно слоняются несколько зомби в серой милицейской форме.
        Уж не знаю, что и как тут в подробностях происходило, но кто-то снаружи, похоже, очень хотел попасть внутрь, а кто-то находившийся внутри  — активно препятствовал. Но  — не преуспел. И теперь избитые пулями стены из красного кирпича покрыты жирной черной копотью, перед центральным входом и воротами, ведущими во внутренний двор, уже зацвели яркой ржавчиной остовы сгоревших патрульных «четырнадцатых», которыми обороняющиеся явно пытались перекрыть подходы к зданию, а сами ворота выломаны и лежат на асфальте (думаю  — грузовиком на скорости таранили). И трупы. Как восставшие, так и начисто обглоданные… Интересно, это кто ж так масштабно с «серыми братьями» повоевал? После увиденного сворачивать к расположенным неподалеку отделам ГИБДД и вневедомственной охраны у меня ни малейшего желания не возникло. Во-первых, есть у меня серьезное подозрение, что там картинка будет ничуть не краше, а во-вторых, тут все-таки довольно широкий проспект. А там придется в узкие улочки и во дворы влезать. И на кого мы там можем налететь  — кто знает? Вот гляжу на расстрелянный фасад милицейской Управы и вообще не горю
желанием встречаться с теми, кто это устроил. По крайней мере  — не сейчас и не в таком составе. Нет, ну его в баню! Пора нам отсюда валить. И чем быстрее  — тем лучше. Насмотрелись!
        Однако примерно через километр я сбавляю скорость и сворачиваю с проспекта вправо, во дворы старых, брежневской еще постройки, панельных жилых многоэтажек. Въезжаю в знакомый до последней выбоины на бордюрных камнях двор и останавливаюсь. Мертвяков поблизости не видно, но двигатель не глушу  — мало ли. Странное ощущение. Вот дом, в котором я уже бог знает сколько лет снимаю однокомнатную квартиру. Вон мой старенький «Фокус» стоит, грустный до невозможности и весь пылью покрытый. Что-то мне подсказывает, что тут он навсегда и останется, тихо оседая на постепенно сдувающихся шинах и ржавея. Потому что этот копеечный патрубок для системы охлаждения мне уже никто не пришлет… А если и найду я такой (что не так уж трудно, видел я точно такие американские «Форды» в городе), то на кой он мне теперь нужен? Не самые сейчас подходящие времена для низких седанов. Тут впору «Хаммером» разживаться или еще каким вездепроходимым мастодонтом. Кстати, а машин-то не сказать, что полон двор. Похоже, очень многие успели все-таки собрать пожитки и рванули куда глаза глядят… Ну или, наоборот, так и не смогли из той же
Москвы домой вернуться. В любом случае, приметного лифтованного и оборудованного всем, чем только можно, в соответствии с последними веяниями офф-роад моды, черного японского внедорожника «Тойота Ленд Крузер» я не наблюдаю. Но то, что хозяин на нем только триалить катался,  — знаю точно. Общались мы с ним несколько раз. Хороший мужик: рыбак, охотник и любитель покатушек по нашим бесконечным проселочным или вовсе бездорожным «направлениям». Но на работу он на ниссановской «Теане» ездил. Которая как раз  — вон она. А «Крузера»  — нету. Ну, значит, смог свалить, бродяга. Дай ему бог удачи…
        — Ой, ребята, поглядите, какая лапочка!  — раздается у меня за спиной голос вроде бы только что спавшей блондинки.
        В первый момент я решил, что она не проснулась до конца. Бывает же, что люди говорят во сне. Приснилось что-то приятное, вот она и… Но тут между мной и Тимуром образовалась тонкая девичья рука с выставленным вперед указательным пальцем. Оба-на! Так вот кто тут «лапочка»!
        Из-за переднего колеса старого и ржавого, некогда темно-синего «жигуля» шестой модели на нас с явным подозрением таращится огромными круглыми глазищами котенок. Мелкий такой меховой шарик серого цвета с белым «слюнявчиком» на груди. Симпатичный такой «дворянин». Ну, в смысле  — дворовой породы. Типичный такой будущий васька-помойник.
        — Мальчики, а давайте его заберем!..  — просящим голосом протянула Женя.  — Он ведь тут пропадет. Жалко…
        Да, пожалуй, долго этот пуховичок тут не протянет. Раньше коты с помоек кормились да мышей-крыс ловили. Теперь людей нет, помоек  — нет, а нынешние мыши, боюсь, сами кого хошь сожрут. Особенно такого маленького. Оглядываюсь по сторонам еще раз. Зомби не видно. Может, по подъездам и прячутся, но в пределах досягаемости  — ни одного не вижу.
        — Парни, смотрим по сторонам в оба,  — командую я и приоткрываю дверь УАЗа.  — Кс-кс-кс-кс! Чего вылупился, опоссум малолетний? Тебя зову! А ну, подь сюда, животное!
        Котенок бросил на меня долгий оценивающий взгляд, словно прикидывая, стоит ли вообще доверять этому подозрительному типу непонятной воинской принадлежности, а потом не спеша потрусил в нашу сторону.
        — Слышь, животина, шевели ходулями, я тебе тут до вечера дверь держать не буду! Я не швейцар!
        Словно осознав степень серьезности угрозы, котейка прибавил скорости и красивым прыжком в приоткрытую для него пошире дверь приземлился прямо мне на колени.
        — Вот, принимай,  — протягиваю котенка Женьке,  — получи и распишись.
        С заднего сиденья тут же послышались какая-то тихая возня, радостное попискивание и довольное урчание. Все, нашли друг друга. И то дело. Нужно было ее чем-то от страшных воспоминаний отвлечь. А тут этот опоссум. Нормально, пусть лучше им занимается. Захлопываю тяжелую дверь и, выжав сцепление, врубаю первую. Пора нам. Хватит, нагляделись!


        Г. ПЕРЕСВЕТ, БАЗА ПОДМОСКОВНОГО ОМОНА,
        1 АПРЕЛЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ВЕЧЕР
        И снова Гумаров оказался первым. Только в этот раз Тимур первым услышал. Что, впрочем, опять совершенно неудивительно. После того как мы въехали в Святкино, от которого до окраин Пересвета всего три километра по дороге… Причем дороге практически совершенно пустой (если не принимать во внимание какую-то мелкую промзону, в которой уже две недели, с самого начала, можно сказать, не видно было ни живых, ни мертвых, и въезд на «Таблетку», которую наши теперь взяли под плотный контроль)… Короче, осознав, что до базы  — рукой подать и опасности нам, похоже, не грозят, народ слегка подрасслабился. На заднем сиденье все были заняты: Женька тискала безымянную пока животину, животина радостно урчала и время от времени тихонько мявкала, а сидящие по бокам от счастливой парочки Андреи наблюдали за происходящим с умильными рожами. С одной стороны, конечно, бдительность на нуле. С другой  — ладно: ехать-то реально осталось всего ничего, да и мы с Тимуром, в отличие от этой растащенной троицы (не считая кошака), не расслабились и продолжаем бдеть. Все в пределах нормы. Но у меня после всех моих контузий  —
небольшая тугоухость. Не настолько серьезная, чтобы лор на медосмотре придираться начал, но тем не менее. А вот у Гумарова со слухом полный порядок. Опять же  — уже упомянутая мною круглая бойница прямо перед ним… В общем  — все условия.
        — Нормально так!  — удивленно хмыкнул он, когда до КПП «Таблетки» оставалось буквально метров триста  — только в горку подняться.  — Это что там за дискотека?
        Я даже переспросить у него не успел, что именно он имеет в виду,  — сам все увидел и услышал. Перед воротами секретной вэчэ, о которой мы долгие годы и знать толком ничего не знали и которая оказалась «верхушкой айсберга» над почти бездонными подземными «закромами Родины», а точнее  — их частью: складами вооружения ВВС Московского военного округа и Росрезерва, стоял франтоватый и раскрашенный красивыми камуфлированными разводами БТР. Явно не наша «восьмидесятка»: в Отряде вся броня, что штатная, наша изначально, что приблудная, вроде оставшегося в Осинниках у Сашки Лиско «бардака»,  — стандартного армейского цвета хаки. А тут прямо игрушка, моделька с полочки коллекционера. Причем  — без иронии, на самом деле красиво. Человек с хорошими художественными способностями бэтр разрисовывал. Интересно, откуда ж он такой симпатичный взялся?
        Однако основное внимание привлек даже не бронетранспортер, а расположившийся на нем со всем максимально возможным комфортом экипаж. На краю командирского люка, опершись левым локтем на дырчатый кожух ствола развернутого вдоль дороги КПВТ, сидел плечистый молодой мужик моих примерно лет, в старого образца камуфлированной куртке «Склон» и краповом берете. Такие куртки я помню хорошо: перед первой чеченской в них весь вэвэшный спецназ щеголял. У меня такой же комплект был когда-то, да не уберег: в бою на Лысой горе под Бамутом от него одни обрывки остались. Как сам тогда уцелел  — понятия не имею. Наверное, бог и прапорщик Комаров за молодым дураком приглядели. А вот берет у мужика заломлен на левую сторону. Не наш «краповик», не софринский. Из «Витязя», наверное. Значит, не прошли мои идеи мимо командира  — начали мы резервистов под ружье ставить. Кстати, в правой руке у мужика  — желтая эмалированная кружка, из которой он что-то время от времени прихлебывает. Чай, скорее всего, или кофе. Хорошо устроился!
        Кроме него на броне еще двое бойцов в стандартной «флоре» и с шевронами внутренних войск. Похоже, из тех, с которыми мы «Атак» в Посаде чистить пытались  — уж больно лица знакомыми кажутся. Один сидит верхом на башне, обеими руками придерживая упертую прикладом в броню СВД. А второй… Второй, зараза, пляшет. Прямо на закрытых сейчас люках моторного отсека. И хорошо так, с душой. Уж не знаю, как именно этот стиль называется, но по виду здорово напоминает популярный в середине восьмидесятых верхний брейк. Ну, тот, который, в отличие от брейка нижнего, без всяких падений и вращений на спине и пузе. Все верно, на крышу бэтра падать больно, а крутиться на ней  — жестко. Из колонок стоящего в ногах у снайпера небольшого кассетного магнитофона (надо же, я и не думал, что такие еще у кого-то остались) надрывается давно покойный Юра Хой: «Мы  — спецназ! Истребители вампиров!»
        Хм, надо же  — знакомая и, надо признать, вполне подходящая песенка. Гоняем мы, правда, несколько иного противника, но тоже вполне себе нечисть и нежить. И танцует паренек здорово. Продолжающий попивать то ли чай, то ли кофе, но точно что-то горячее, судя по поднимающемуся над кружкой легкому парку, спецназовец лишь снисходительно улыбается. Ну да, понимаю его: чем бы дети ни тешились  — лишь бы не руками…
        Как бы расслабленно ни выглядела эта троица, при нашем приближении они явно собрались: снайпер вскинул винтовку и преувеличенно внимательно стал разглядывать наш УАЗ сквозь прицел, а танцор перестал приплясывать и выудил откуда-то ручник. «Краповик» с явной неохотой поставил кружку на броню между люками командира и водителя и гибким движением соскочил с брони на землю, привычно пристроив автомат на сгибе локтя. Сделав пару шагов вперед, он остановился на обочине и недвусмысленно изобразил правой рукой тот самый жест, которым гаеры дают водителям понять, что пора бы остановиться и прижаться к обочине. Я выкобениваться не стал, послушно сбавил скорость и, моргнув по привычке пару раз поворотником, остановился на противоположной стороне дороги. Углядев, как, сопровождая нас, слегка довернулась башня бронетранспортера, глубокомысленно пялящаяся прямо в лицо раструбами КПВТ и ПКТ, я со значением кашлянул, тонко намекая спутникам на необходимость вести себя вежливо и прилично. Мол, ребята при исполнении, и, насколько я по себе знаю, обычно чувство юмора служивые в шкафчике раздевалки оставляют, вместе
с гражданской одеждой.
        Распахиваю дверцу пошире и вежливо здороваюсь с подошедшим «краповиком». Тот кивает в ответ и интересуется целью нашего приезда. Нормально! Отлучились на полтора суток, а нас уже домой пускать не хотят…
        — Дружище, давай поступим так: я сейчас на отрядную «дежурку» выйду, а они с тобой свяжутся и подтвердят  — и личность, и полномочия. У вас же связь есть по-любому…
        Тот только широкими плечами в ответ слегка пожал, мол, валяй, действуй, а мы «поглядим, какой это Сухов».
        Не закрывая дверь, снимаю с крепления микрофон рации.
        — Югра  — Алтаю-11. Югра, Югра  — Алтаю-11.
        «Югра на связи»,  — отзывается дежурная часть Отряда голосом Стаса Сорокина, помдежа Дяди Сани.
        — Югра, я тут на блоке у «Таблетки», прошу связаться со старшим и дать добро на проезд.
        «Алтай-11, тебе заняться больше нечем?»  — Стас, судя по голосу, вымотан не меньше Дяди Сани и трудовым «энтузизизмом» явно не пылает.
        — Югра, это тебе там заняться нечем, а мне точно в лоб КПВТ смотрит. Как принял? Прием.
        «Принял тебя»,  — вздыхает Стас, осознавший, что мой вызов  — вовсе не глупая первоапрельская шутка.
        Буквально через несколько секунд из люка механика-водителя выглянула усатая физиономия лет этак сорока  — сорока пяти. Усатая и с напрочь неуставной, да еще и всклокоченной неопрятной шевелюрой. Обернувшийся на призывный свист «краповик» вернулся к «восьмидесятке» и принял у водителя вытертый светло-оливковый брезентовый шлемофон. Берет свой он при этом снимать не стал, лишь приложил сложенный пополам шлем наушником к правому уху, а «бобышки» ларингофона прижал к горлу пальцами.
        Пока спецназовец общается с «дежуркой», я разглядываю мехвода. Похоже, дефицит специалистов в батальоне серьезный. Хотя конкретно в этом случае  — оно даже к лучшему. Вид у мужика, конечно, ни разу не боевой, даже камуфляж на нем  — не уставная армейская «флора», а какое-то пятнистое недоразумение, что разные грибники, рыбаки и просто огородники по дешевке на рынках покупают. Зато такой, в отличие от пубертатного сопляка, двигатель наверняка знает, как отражение собственного лица в зеркале, до мельчайших подробностей. И водить будет аккуратно. И за состоянием своей «ласточки» следить. Это в атаку ходить мужики в его возрасте, в большинстве своем, не шибко годны. А вот за баранку  — скорее наоборот. Повезло «краповому» с «рулем».
        Спецназовец, завершив разговор, вернул шлемофон патлатому мехводу и снова направился к нам.
        — И чего ваньку валял? Не мог метров за двести на нас выйти и пароль назвать?
        — Мог, наверное,  — развел руками я,  — если б вашу волну знал и пароль до кучи. Я когда вчера уезжал  — еще ничего похожего не было, а оповестить нас, походу, забыли…
        — Тьфу, твою ж душу!  — сплевывает в сердцах «краповик».  — Вот ни черта у нас не меняется, а!
        — Если поменяется, братишка, это будет уже не Россия. Да и заскучаем…
        Мой собеседник лишь белоснежно улыбкой блеснул:
        — Как приедешь, выяснить все не забудь.
        — Да теперь уж точно не забуду,  — серьезно ответил я.  — Ни к чему мне такие приключения. И без них проблем найти можно влегкую.
        — Мне, кстати, Югра о четверых только сказал. А пятый-то у вас кто?
        Надо же, глазастый. Солнце уже заходит, сквозь мутноватые триплексы видны только силуэты внутри салона машины, да и те  — весьма условно. Или Женька из-за моего плеча выглядывала?
        — Пятая. Знакомую в лагере беженцев встретили. Оставлять было неправильно.
        — Согласен, я б тоже не бросил,  — кивает одобрительно мой собеседник.  — А ты ничего, нормальный. Я опасался, что быковать начнешь.
        — С чего бы?  — недоумевающе хмыкаю я.  — Вы тут тоже не для мебели поставлены. Раз останавливаете и проверяете  — значит, приказ такой получили. А у меня все приказы от тех же людей, что и у тебя. Ну и с чего мне бодающегося с воротами барана тут изображать?
        — Точно, нормальный…  — одобрительно тянет «краповик».  — Ну ладно, не буду задерживать. Езжайте!
        — Спасибо,  — шутливо козыряю я ему на прощанье двумя пальцами.  — Ты, кстати, из какого ОСН? «Витязь», «Русь»?
        — Не угадал,  — широко улыбается тот,  — ГСН «Черный скорпион», «сотая» ДОН. Что, из наших?
        — Почти. Софринская бригада, разведка.
        — Младший брат, значит. Тоже неплохо. Бывай, разведка!
        — И тебе счастливо, братишка!..
        Ого! Вот это скорость! Нас всего-то два дня не было, а результаты трудов строительной бригады уже видны, что называется, невооруженным глазом. Между окраинными многоэтажками Пересвета  — натуральный муравейник: мельтешит народ в строительных спецовках, громко тарахтит дизель ярко-желтого катерпиллеровского бульдозера, блестят в лучах уже почти севшего солнца перламутрово-кислотными оттенками кабин китайские грузовики, неторопливо крутит стрелой автокран «Ивановец» на базе старенького МАЗа. И главное  — не зря вся эта суета, ох, не зря. Метров, не соврать, триста вполне себе надежной и прочной на вид бетонной стены между жилыми домами уже поставлено. Высокая такая, основательная  — метров шесть, не меньше. На мощном фундаменте из крупных блоков. Дальше, насколько я могу видеть, пока только площадку разравнивают. Окна первого и второго этажей двух самых ближних к дороге многоэтажек закрыты, будто ставнями, листами толстого железа. Точь-в-точь как витрины «Ростикса» на Триумфальной.
        Работают строители дружно и, несмотря на сгущающиеся сумерки, прерывать свою деятельность явно не собираются. Наоборот, начинают включаться по периметру стройки мощные строительные прожекторы на высоких стойках. Есть у меня подозрение, что у них тут все круглосуточно и посменно. Уж больно они тут все шустрые. Если б с самого утра трудились  — уже подустали бы. А эти  — как заведенные. Да уж, человек, реально осознающий, что именно и зачем он делает,  — страшная сила. Такие горы своротят.
        Нам навстречу неторопливо проезжает отрядный «Тигр», из верхних люков которого явно не для проформы осматриваются вокруг снайпер и пулеметчик. Знакомые, кстати, лица: Коля Терехов и Дима Грузинцев. Оба из моей роты, только из второго взвода. Коротко жму на клаксон, здороваясь. Оба в ответ лишь кивнули, да водитель «Тигра», которого я разглядеть не смог, тоже сигналом СГУ крякнул и, не останавливаясь, дальше покатил. Ну, что сказать, все верно: «…несет службу бодро, ничем не отвлекаясь». Ситуация вокруг такая, что отвлекаться на болтовню действительно не стоит. Сменятся  — в казарме и потреплемся. А пока у них дела куда как важные  — строителей охранять. Встретить, так сказать, во всеоружии, если, не дай бог, приковыляет сейчас на свет из леса со стороны той же «Таблетки» какая-нибудь дохлая мерзость… А то еще и не приковыляет, а скачками примчится…
        Кстати, надо будет попозже не забыть попробовать связаться со Скуратовичем и этот вопрос ему задать… Эти самые мутанты, которые морфы  — они как вообще, к миграциям склонны? Просто если они будут сидеть в брошенных городах и, подобно обычным «деревянным», при отсутствии поблизости пищи прятаться по щелям и «в спящий режим» уходить  — это одно. А вот если у них хватит соображалки и сил сбиваться в «артели» и начать «гастролировать»… Это будет совсем другая история. Причем очень грустная. Я вот специально опытным глазом по стройплощадке зыркнул, пока мимо ехал  — ни одного строителя без кобуры не углядел, каждый при «револьверте». Шучу. Револьверов как раз ни одного не увидал. В основном  — старые, слежавшиеся и толком пока не расправившиеся кирзовые тэтэшные кобуры на поясах. И где набрали столько? Хотя что значит  — где? Да на складах ВВС на «Таблетке». Думаю, в «закромах Родины», если поискать, то и не такое выискать можно.
        Да только против морфов пистолет, даже если это надежный и убойный ТТ,  — не шибко-то поможет. Там и автомат помогает только в руках хорошего и умелого стрелка. Причем желательно  — не одного, а в составе подразделения. А ТТ при нападении морфа  — это так, застрелиться если только. Если успеешь. Думаю, поэтому и катаются наши парни вокруг стройки. И подозреваю  — не одна машина тут крутится, и не по одному маршруту. Да и стационарные посты есть наверняка. Я их просто не высматривал особо… Но, как было в «ДМБ»: «А он есть!»
        В Отряде я первым делом вломился в «аквариум» дежурной части и в максимально мягких «парламентских» (все же девушка рядом стоит) выражениях рассказал Сорокину, кто он есть по этой жизни. Стас типа извинился и даже попытался отбрехиваться, но так, без огонька и задора. Выглядывавшая из-за моего плеча Женька его заинтересовала явно больше, чем все мои претензии. Собственно, я его понимаю: вид у нашей валькирии, несмотря на запятнанную зеленкой щеку и серьезно пострадавший в бою камуфляж (а может, наоборот, благодаря им)  — лихой и воинственный. И я б загляделся, чего врать-то самому себе. Поняв, что еще чуть-чуть  — и Стас, несмотря на отлично заметный хронический недосып, прямо здесь и сейчас начнет строить девушке глазки, я вытряс (образно, понятное дело) из него распечатку с каналами связи с внешними КПП вокруг Пересвета и кодовой таблицей. На прощанье отвесил ему совсем слабенького, символического «леща» за то, что он забыл нас оповестить о столь важных изменениях, и пошел устраивать Женьку.
        Если честно, то сначала я ее подумывал отвезти в Осинники, но, слегка покатав эту мысль в голове, решил  — не надо. Во-первых, девушка может понять неправильно, чего не хотелось бы. Один раз я ее уже обидел, хватит. Во-вторых, как бы не наломала каких дров моя мама… Нет, она женщина золотая, но уж больно последние годы одержима разными безумными идеями на тему женить меня, молодого-красивого, пока я не стал старым, толстым и никому не нужным. Я ж из-за этого и в гости-то заезжать старался пореже и исключительно по делу. Потому как стоило только приехать  — с ходу начинались разговоры о чьих-то замечательных племянницах, дочерях и прочих родственницах и знакомых, близких и не очень. Которые, все как одна, были настоящими «спортсменками, комсомолками и просто красавицами». Какое-то время я старался быть максимально вежливым, но однажды не сдержался и ляпнул что-то вроде: «Чего ж они, все из себя такие замечательные, да в девках-то до сих пор сидят? Не нужны никому?» Мама, помнится, дулась пару месяцев, но потом отошла, и все началось по новой. А тут, получается, сам привез бы девушку, да еще и такую
хорошенькую… Нет, оставлять Женьку наедине с мамой и ее матримониальными «загонами» я что-то опасаюсь. Лучше  — в Отряд. Там верный человек  — сестра Тоня. Она, в отличие от мамы, из моего холостяцкого «социального статуса» трагедии не делает. Опять же по возрасту они друг к другу поближе будут. Тонька, конечно, малость постарше, но не критично. Вот и будут друг друга развлекать.
        Ага, развлекать… Судя по Тониному лицу, вот только развлечений ей сейчас и не хватает для полного счастья. Вид у нее сейчас более чем красноречивый: глаза красные, нос опух… В общем  — плакала, причем явно долго и точно не по пустякам. Ее вообще плакать заставить непросто. Это мы с ней в папу такие. Мама у нас мягкая и сентиментальная, а вот отец  — стальной мужик, настоящая «армейская косточка». Ну и дети в папу уродились. Что я, гоблин непробиваемый, что Тоська… Как тот старый американский фильм назывался  — «Soldier's daughter never cry». Вот это  — точно про нее. «Дочь солдата никогда не плачет». Значит, что-то серьезное. Родителей я видел утром, когда из Осинников уезжал, опять же  — наши во главе с Лиско там сели крепко. Не думаю, что беда оттуда пришла. Значит  — муж.
        Тоня, едва увидев меня, снова задрожала губами. Блин, вот везет мне сегодня на это дело, а! После Женьки плечо «горки» еще не просохло толком. Неужто опять? Нет, собралась.
        — Что стряслось, Тось?
        — Ромка, мать его…
        В общем, с одной стороны, могло быть и хуже  — Роман все-таки жив. Но с другой… Ситуация в Пересвете сейчас по организации предельна близка к какому-нибудь «военному коммунизму». В том смысле, что, как это в американских фильмах и книгах про разновариантные концы света принято формулировать: «Все гражданские права и свободы временно отменены». Переводя на нормальный русский: все работают либо по специальности, либо  — куда направят, питание  — в соответствии с пайком… Ну, в общем, практически как я сам все это в своей докладной командиру Отряда и разрисовывал. И опять же, в строгом соответствии с этим, за любые преступления, тем паче тяжкие и особо тяжкие, карать будут жестоко и незамедлительно, не разводя лишних сантиментов. Понятное дело, что понравился такой порядок далеко не всем. Хотя, врать не буду, я в прошлом, когда исключительно развлечения ради, в качестве «зарядки для мозгов», такую ситуацию пытался спрогнозировать, думал, что будет куда хуже. К счастью  — ошибся. Большинству «диванных выживальщиков» и прочих «клавиатурных Безумных Максов» вполне хватило осознания того, что тот самый
Большой Песец, о котором они так упоенно мечтали и который так красиво расписывали на форумах, наступил на самом деле. А они, вот удивительно, почему-то не превратились из излишне упитанных и одышливых лоботрясов среднего возраста, умеющих только в офисе сидеть да пиво по пятницам с таким же «планктоном» пить, в крепких телом и духом красавцев а-ля молодой Сильвестр Сталлоне или на худой конец Клинт Иствуд. И умение водить любые типы автомобилей не взялось из ниоткуда. И оружие, которое бесплатно выдали сердобольные военные, вызывает лишь некоторое недоумение из серии: «А что вообще с этой штукой делать?»  — и откровенную боязнь, а вовсе не желание пойти и немедленно начать «грабить корованы». Ну да, с настоящим симоновским карабином самостоятельно разобраться  — это совсем не то же самое, что полночи с таким же «специалистом» спорить о преимуществе прогрессивного калибра 7.62 на 51 НАТО над убогим «совковым» 7.62 на 54. Тут в «Википедию» или к Максу Попенкеру не залезешь, «мудрости» взаймы не скопипастишь… Да и где она, та «Википедия»? Интернет уже неделя скоро будет, как накрылся. Хотя
и не обвалился в один миг, а отмирал по частям, на протяжении нескольких дней.
        Беда в том, что далеко не все  — «диванные». Есть и другие. Умные, грамотные, неплохо (а порой и очень даже хорошо) разбирающиеся в оружии и умеющие с ним обращаться. Достаточно толковые и осторожные, чтобы не связываться с криминалом, пока в стране все было нормально. Но внезапно решившие, что настало их время, едва только власть рухнула. Словом, обнаружились такие и в Пересвете. Не сказать, чтобы много, но нашлись. Сначала не борзели и не барагозили, вели себя тихо, приглядывались к ситуации, искали единомышленников. Потом получили оружие и боеприпасы… А затем решили, что порядок в Пересвете, установленный Отрядом, их совершенно не устраивает…
        Хорошо, что наш Львов  — мужик очень опытный и умный. Уж не знаю как (сам, понятно, не присутствовал, а Тоня толком ничего рассказать не смогла), но вчера поздним вечером, когда доморощенные «выживальщики», в стиле революционных балтийских матросов, толпой и бряцая оружием, приперлись к Львову и начали высказывать полковнику свои претензии, все едва не закончилось крупным побоищем. И только благодаря командиру стрельба так и не началась. О чем Батя почти три часа с ними у себя в кабинете беседовал  — бог его знает. Но закончилось все относительно «травоядно». Сильно самостоятельные парни получили от Отряда «безвозмезддо, то есть дадом» полдюжины бронированных «Хантеров» из тех, что мы с парнями пригнали с Пожарской, два бронированных «Урала» «Звезда» и три здоровенных импортных автобуса. В «Уралы» им загрузили продуктов и боеприпасов; сами они погрузили в автобусы семьи, у кого были. И отчалили «жить своим умом» куда-то в сторону федеральной трассы «Холмогоры». По большому счету  — и черт бы с ними! Да вот беда, кто-то из этих клоунов тренировался тут, в Отряде, в одной группе с Тонькиным Романом.
И умудрился крепко прокомпостировать ему мозги. Хотя… черт его знает… возможно, и не пришлось там особенно стараться. Как тот доктор, которого в «Формуле любви» Броневой играл, говаривал: «Голова  — предмет темный, исследованию не подлежит». Кто знает, что у Романа в голове творилось? Может, его и убеждать особо не пришлось? Да, я знал его как вполне нормального, отслужившего в армии парня. Любителя пострелять в карьере за дачами и пивка попить под шашлыки да анекдоты похабные потравить… И что? Полагаю, у какого-нибудь батьки Махно в его повстанческой армии половина была таких же, веселых и жизнерадостных. Что не отменяло всех прочих «прелестей» Гражданской войны вроде виселиц, в которых рядышком могли болтаться и «коммуняки», и «золотопогонники».
        В общем, Рома ушел. И Тоньку с собой звал, причем настойчиво и упорно. Вот только сестра у меня всей этой «романтикой» не соблазнилась и ехать отказалась. Роман попытался было надавить силой. Но пытаться силой заставить сестру бойца ОМОНа делать что-то, чего она делать не желает, причем посреди базы этого самого ОМОНа,  — это… как бы помягче… Не совсем умный вариант поведения это, чего уж там. Даже при условии, что ты ей  — муж, а ее брата рядом нет. Друзья и сослуживцы у брата есть. Много. Очень сильно бить Романа не стали, но за ворота Отряда вышвырнули, как щенка нашкодившего. А Тоська осталась. И пребывает сейчас в весьма растрепанных чувствах…
        Вот ведь блин! А я на нее так рассчитывал. Хотя…
        — Жень, у меня к тебе просьба просто нечеловеческого размера,  — отведя девушку чуть в сторону, шепчу ей я.  — Видишь, что творится? А у меня  — служба, от которой фиг кто освободит. Выручай, будь человеком, а! Побудь рядом и пригляди за ней, пожалуйста.
        Блондинка пристально смотрит на меня снизу вверх, будто ожидая какого-то подвоха. Но какой уж тут подвох: за сестру я переживаю на полном серьезе, без дураков… Да и актерскими способностями бог не обидел, чего уж там…
        Пару секунд помолчав, что-то обдумывая, Женька коротко кивает:
        — Сделаю. Не переживай, «пятнистый».
        — Спасибо, Жень. Пошли тогда знакомиться.
        Антонине тоже уже явно интересно, что за вооруженную до зубов барышню привел старший брат, по глазам вижу.
        — Тось, тут такое дело… Нужно хорошему человечку помочь обустроиться. Поспособствуешь?
        — Грошев, когда я тебе помочь отказывалась?
        — Да как-то не припоминаю таких фактов в своей биографии. Раз так  — знакомьтесь. Тоня  — это Женька, Женька  — это Тоня. Дальше, думаю, сами разберетесь.
        Нет, я понимаю, что такой способ представления  — это хамство. Честное слово, понимаю! Но как представить Женьку сестре, я так и не придумал. «Девушка, которую я спас»? Офигеть, как скромно. «Знакомая»? Ну, в принципе, можно и так, но я суеверный, про «как вы яхту назовете…» помню отлично, и… В общем  — не хотелось бы. Нравится она мне. Очень. Поэтому решил максимально сократить процедуру. Представил вас друг другу? Представил. А дальше вы уж как-нибудь сами выясняйте  — кто, чего и как.
        Угу, не тут-то было. Судя по сестриному прищуру (а он не предвещает вообще ничего хорошего), сейчас огребу я по полной, да еще и на урок хороших манер нарвусь.
        Спас меня хвостатый серый найденыш. Тося даже воздуху для начала отповеди в грудь набрать не успела, как под Женькиным бушлатом завозилось и замяукало это мелкое пушистое чудовище. Видать, выспался и решил осмотреться. Точно, на мордочке, высунувшейся в отворот расстегнутого на три верхние пуговицы бушлата, фраза: «А что здесь, собственно говоря, происходит?»  — аршинными буквами написана. Котенок немного поозирался, зевнул во всю тактическую ширину пасти и снова вопросительно мявкнул. Теперь, наверное, про ужин интересуется. Нет, настоящий омоновец  — выспался и пожрать требует. Усыновлять пора: будет сыном полка, вернее  — Отряда.
        — Ой, а это кто?  — изумленно смотрит на ясноглазого серого «одуванчика» моя сестра.
        — Это? Это опоссум. Знакомьтесь  — дубль два: Тося  — это опоссум, опоссум  — это Тося. И попробуй сказать, животное, что тебе неприятно. Назад в Посад отправлю.
        — Ему очень приятно,  — хихикает Женька.  — Но почему опоссум?
        — Друг у меня был когда-то. У него любые животные, от лабораторной белой мыши до волкодава-«кавказца» включительно  — все были опоссумы. Почему нет? Нормальная классификация, не запутаешься.
        — А звать его как?  — Тоня умиленно разглядывает облизывающуюся мордочку, длинные усы и белую «манишку» на груди.
        Мы с Женькой переглядываемся. Ответить нечего.
        — Черт его знает,  — пожимаю плечами я.  — Пока, думаю, будет: «Эй, как там тебя, животное»… Для начала  — сойдет. А дальше  — будем думать. Но точно  — не Мурзик и не Васька. Зверь героический, ему особенное имя нужно.
        И, словно подтверждая мои слова, «не Мурзик» снова громко мявкнул. Причем утвердительные интонации в голосе слышны были отчетливо. Явно Васькой быть не хочет. С характером парень. Наш человек!


        ИНТЕРМЕДИЯ ПЯТАЯ. ЮРА ПАК
        — Бойся!
        Бам-м-м! Ой, блин, мать твою так! Вроде и не сказать, что громко рвануло это добытое Чугаевым специзделие, а по ушам будто великан сложенными лодочкой ладошами хлопнул. Так ведь и без барабанных перепонок можно остаться. Помнится, был в бригаде у Пети Жмыха в начале девяностых один бычара, так у того любимая выходка была  — при очередном «разводе лохов» какому-нибудь бедолаге вот так по ушам хлопнуть. Вроде и бил-то совсем легонечко, но, зараза, умело. Что-то там получалось связанное с резким перепадом давления… Словом, выбивал он беднягам «перепонные барабанки» на раз. И только дебильно ухмылялся, глядя, как люди от резкой и острой боли корчатся. Тот еще урод… был.
        — Опять «включилась»!  — сплюнул побелочную пыль один из двух накрепко влившихся в команду милицейских сержантов  — Лешка, тот, который с киянкой и клиньями бегал. Хотя почему «бегал»? До сих пор у него битком набитая противогазная сумка за спиной болтается.
        — Чего?  — не понял его слегка оглохший и малость очумевший Пак.
        — Сволочь эта за дверью, говорю, опять «включилась»,  — охотно повторил сержант, да еще и головой в сторону противоположной двери мотнул.
        Теперь Юра и сам услышал равномерное бумканье из-за двери квартиры, расположенной напротив той, которую сейчас пытается взломать старший прапорщик Вова Чугаев. Похоже, там мертвяк в коридоре обосновался. Видимо, в квартире был один, никуда ходить интереса не имел, вот там и отключился, как тот дедушка из «Бобика в гостях у Барбоса»: «…в прихожей, на коврике…». А потом приперлись бравые «квартировзломщики», которые сначала зачистили от нескольких болтавшихся на лестницах и площадках зомби подъезд, а потом начали громко разговаривать и разным инструментом греметь. Вот он (или она, кто ж там знает  — гендерную принадлежность через железную, обтянутую дешевеньким линялым дерматином коричневого цвета дверь определить непросто) и пробудился да начал в дверь долбиться. От большого ума, не иначе: дверь, конечно, фуфло дешевое, но, как ни крути, через двухмиллиметровый лист железа мертвецу не прорваться. А Пак с компанией к нему в гости забредать тоже не собирались. Они здесь немного по другому поводу. Потом зомби колотить перестал. То ли утомился, то ли всю тщетность своих усилий осознал. А теперь снова
это ритмичное «бум-бум, бум-бум»… Видно, подрыв «Ключа» на него так подействовал. Как ни крути, в замкнутом объеме тесноватого подъезда стандартной панельной девятиэтажки жахнул небольшой накладной заряд знатно.
        — Готово,  — обернулся на товарищей Чугаев, ковырявшийся в проделанной специзделием на месте дверного замка дыре с неаккуратными оплавившимися краями.  — Юра, признаю, ты был прав. С меня «банка бодрящего и соленая рыбка, господин капрал»…
        Про банку и рыбку он явно процитировал что-то, это Юра по интонации понял, но опознать цитату не сумел. Может, что-то сугубо ментовское, специфическое?[9 - Фраза про бодрящее и рыбку стянута Чугаевым из повести братьев Стругацких «Парень из преисподней».] Хотя вряд ли, в специфическом у них обычно всякие «расширить и угл?бить в целях дальнейшего недопущения»… В любом случае, похвала матерого милицейского прапора была приятна. Как ни крути  — он, Юра, действительно молодец. Ведь сначала планировалось накладными зарядами дверные петли рвать, благо у таких дверей они снаружи: так по мерам пожарной безопасности положено  — чтоб, если что, пожарные или спасатели могли их «болгаркой» срезать. А Юра скептически хмыкнул и сказал, что сам когда-то эти двери на все жмыховские «явки» заказывал… И, в общем… не то чтобы украл… скажем  — сэкономил. Железо и вмурованные в стену штифты  — надежные и прочные, а вот замки  — так себе. Ну, при условии, что ты на них изнутри смотришь. Снаружи-то  — только серьезного вида стальная пластина личины да довольно крупная замочная скважина. А сам замочек  — так себе,
большой, но простенький, без изысков. Вот и предложил кореец снова сэкономить, на этот раз на «Ключах». Петель-то  — три штуки, а замок один. Чугаев поскреб свой гладко выбритый затылок и согласно рукой махнул, мол, давай попробуем. В крайнем случае, не так уж много теряем  — один накладной заряд. Зато в случае удачи  — вполне ощутимый прибыток.
        «Ключей» Володя достал с запасом  — полтора десятка. Уж чего начальству центра спасения наплел  — бог весть, думается, про необъятной толщины дужки амбарных замков на воротах оптовых складов. Тех самых, которые вот уже полторы недели находила и один за другим чистила их уже вполне спевшаяся и набившая руку на десятке пушкинских и ивантеевских супермаркетов команда. Тем возразить было нечего: самим за крупами и консервами кататься в дальнюю и весьма опасную даль, за пределы относительно обжитого и уже местами уютного периметра бывшего Учебного центра ГИБДД Москвы, почему-то категорически не хотелось. Раз Чугаев говорит, что нужно ему,  — значит, нужно. Продукты ведь находит исправно, и колонны с ними по его наводке в Центр идут одна за другой. Ну и пусть его! Что, в конце концов, такое этот самый «Ключ»? Какая им от него угроза? Не пулемет же крупнокалиберный, не гранатомет… В общем, жмотничать не стали  — выдали. Аккурат после того, как Пак вспомнил и при поддержке товарищей навестил совсем уж удачный складик. Не сильно большой, зато под завязку набитый разными по теперешним временам уж совсем
деликатесами: фруктовыми коктейлями в банках, консервированными крабами да кальмарами и прочей экзотикой. Причем не той, что в любом «Перекрестке» или «Ашане» стояла, а настоящей, которая и раньше была далеко не для всех и за весьма приличные деньги. Вроде настоящего испанского иберийского хамона или вкуснейших рижских маринованных миног. Плюс  — разные стеклянные емкости, объемом от «ноль-пять» до литра из распотрошенных супермаркетов. Даже к Паку после этого богатого подгона руководство Центра в лице Гапонова и Скороходько стало относиться подчеркнуто доброжелательно. Что, впрочем, корейца, прошедшего горнило бандитских войн начала девяностых, не обмануло ни на секунду. Он не просто затылком или спиной, он буквально всей натянутой от напряжения, будто барабан, шкурой своей ощущал нехорошие и холодные взгляды. Пока еще только взгляды. Но Пак был уверен: еще чуть-чуть  — и к взглядам в любое мгновение может добавиться прицельная «галка» оптического прицела или яркая точка лазерного целеуказателя. А то и просто прирезать попытаются втихаря. Хотя  — вряд ли: о том, что Юра, невзирая на комплекцию, мужик
более чем спортивный, недоброжелатели его осведомлены отлично. И рисковать вряд ли станут. Пуля в затылок в нужный момент (причем желательно, чтобы клиент в этот момент был подальше от Центра)  — и все, пишите письма мелким почерком. Если учесть, кто (или все-таки «что»? вот, блин, даже правила русского языка из-за восставших мертвецов в тартарары полетели) и в каких количествах по улицам сейчас бродит  — и часа не пройдет, как опознавать будет просто нечего. До мослов обгрызут, да и сами мослы в разные стороны растащат. Но случится это не сегодня. И даже не завтра. Пока что Пак им нужен. А значит  — есть время подготовиться. Чем он сейчас, собственно, и занима…
        В окружающую реальность Юру вернул несильный, но обидно звонкий подзатыльник.
        — Юра, ау!!!  — Чугаев, будто врач-невропатолог, поводил перед лицом корейца вытянутым вверх указательным пальцем, словно проверяя скорость его реакции.  — Проснись и пой, блин! Ты что, сознание потерял? Раза три тебя позвал  — ноль реакции. Вот, пришлось при помощи грубой физической силы воздействовать. Ты как, не в обиде?
        Милиционер, будто извиняясь, развел руками: мол, так уж вышло, брат, сам виноват.
        — Нормально все,  — смущенно прокашлялся Пак.  — Что-то я внезапно в себя ушел. Но уже вернулся.
        — Скорее вернули!  — хохотнул Чугаев.  — Это хорошо, что вернулся, давай, веди, показывай, что и где. Не весь же пол нам тут вскрывать.
        Широким жестом старший прапорщик распахнул взломанную дверь.
        — Весь и не нужно,  — успокоил милиционера Юра.  — Пошли, покажу, где ломать.
        Глядя, как споро и красиво, буквально в одно движение два милицейских сержанта «взяли в ломы» и подняли целый пласт ламината, Пак только криво усмехнулся. В голове, будто только что пережитая, возникла картинка двухнедельной давности: тяжело стучащее от напряжения и отдающееся острой болью сердце, заливающий глаза пот, скользящая в мокрых руках маленькая монтировка, прихваченная по дороге из его «буханки»… И чувство горького разочарования, когда он увидел, во что превратилось оружие по вине безвестного идиота, напихавшего в автомат и пистолеты вместо нормального консервационного пушсала какой-то неведомой дряни. Которая застыла, намертво залепив все внутренности оружия и отмякла только после нескольких часов купания в бензине. Неужто и тут будет то же самое? В принципе не смертельно, оружие у группы есть, но… не хотелось бы. Несмотря на всю внешнюю благопристойность поведения начальства центра спасения, Юра буквально каким-то верхним чутьем чуял  — грядут серьезные проблемы. И встречать их нужно подготовленным.
        Щелкнул фиксатор складного ножа, чуть слышно треснул под остро отточенным лезвием полиэтилен.
        — Ого!  — складывая нож, присвистнул севший на край открывшегося под полом квартиры тайника напарник сержанта Лешки сержант Данила, охотно откликавшийся на Даньку.  — Нормально так…
        — Что там, Дань?  — подошел поближе кореец.
        — А сам, типа, не в курсе?  — удивленно изогнул бровь Данька.
        — С чего бы?  — по-еврейски, вопросом на вопрос, ответил Пак.  — Я все ж таки не последним человеком в бригаде был, мне тяжелым физическим трудом заниматься «по сроку службы» не положено было. На то быки имелись. Я общее руководство осуществлял.
        — Общее руководство  — это круто!  — хохотнул сзади Володя.  — Стратегия, все дела… Ладно, пошли глянем, что там…
        Тяжелая и широкая ладонь Чугаева легонько подтолкнула Юру вперед.
        — Ни хрена себе!
        — Офигеть!
        Их голоса прозвучали одновременно, а потом в комнате на несколько секунд повисла тишина. Все разглядывали лежащий внутри вспоротого полиэтиленового кокона пулемет ПК. Первым «очнулся» Чугаев.
        — Красиво, я смотрю, вы жили, Юра,  — хмыкнул он, присев на корточки и слегка сдвинув указательным пальцем неаккуратный клок черного полиэтилена.  — Даже номер не вытравили… Твой Жмых что, вообще никого не боялся?
        — А фиг его знает,  — растерянно развел руками бывший «честный коммерсант» и еще более бывший бандит.  — Если честно  — даже не подозревал, что в бригаде пулемет был… Может, личная жмыховская заначка? Ну, типа, на самый-самый крайний случай. Когда уже вообще отступать некуда. Он ведь когда-то реально крутой и лихой мужик был…
        — Когда-то?  — с явным интересом переспросил Володя.  — А потом что?
        — А потом «протух»,  — скривил губы в презрительной ухмылке Пак и буквально в паре фраз пересказал в лицах свой последний телефонный разговор с «видным меценатом и благотворителем».
        — Вот дебил!  — в два голоса вынесли беспощадный вердикт оба сержанта разом.
        — Это каким дерьмом голова должна быть набита, чтоб вот от этого,  — Лешка кивнул в сторону вскрытого тайника,  — в заграницы рвануть? Кто его, дурака, там ждал?
        Данька закивал, соглашаясь с правотой товарища.
        — Зомби его там ждали,  — отмахнулся Пак.  — Точно такие же, что и тут, разве что на лицо черные… Хотя скорее  — серые.
        — С чего это?  — спросил Данька.
        — Фиг знает,  — пожал плечами кореец.  — Читал я где-то, мол, европейцы и азиаты после смерти сначала бледнеют, а потом кожа синюшной становится, а вот негры  — те, типа, сереют.
        — И что, правда?  — Сержант явно вопросом заинтересовался.
        — Да без малейшего понятия, Дань. Ты думаешь, я по жизни дофига дохлых негров видел? Так написано было, а вообще  — кто его знает…
        — Смотрю, интересные ты книги читал,  — хмыкнул Чугаев.  — Так, ладно, сильно задерживаться нам тоже не с руки. Незачем лишнее внимание привлекать. Даня, Леха, ветошь взяли?..
        Увидев короткие кивки в ответ, он продолжил:
        — Значит, приступайте к чистке. Приводите «машиненгевер» в боевое состояние, а мы с Юрой остальное барахло из нычки достанем.
        Сержанты вновь синхронно коротко кивнули и, подхватив сверток с пулеметом, отошли, чтобы не мешать, в сторону. Чугаев с Паком сели на пол на краю тайника и начали один за другим доставать из него покрытые пылью увесистые свертки.
        — Кстати, Володь, а при чем тут: «Бойся»?
        — А…  — смущенно наморщил переносицу старший прапорщик,  — это я в армии еще, от саперов нахватался. Они когда что-то потенциально опасное сделать собираются, обязательно это дело голосом обозначают. Предупреждают…
        — А почему все-таки: «Бойся»?
        — Да как тебе сказать?..  — задумчиво протянул он в ответ.  — Ну не орать же «Fire in the hole!», как американцы… Мало того что для русского уха тарабарщина, так еще и слишком длинно. А предупреждающий окрик должен быть коротким, понятным и емким.
        — А, это вроде как грузчики на том же Черкизоне: «Дорожку!»  — кричат, когда через толпу телегу с товаром волокут?  — припомнил Пак.
        — Угу,  — кивнул Чугаев,  — именно. Громко, емко, произносится быстро и никаких дополнительных пояснений не требует… Так и тут. Иногда еще «Па-а-аберегись!» кричат, слыхал я такой вариант, но мне «Бойся!» почему-то больше нравится. Солиднее выходит, без ненужной легкомысленности. «Бойся!»  — это серьезно. О, вот это я понимаю!
        За разговором они достали и расставили рядом с собой все содержимое тайника, а теперь Володя, ширкнув ножом по светло-коричневому скотчу, обтягивающему пыльный и оплетенный паутиной сверток, влез внутрь.
        — Не знаю, что там насчет лихости, но с головой у твоего, ныне, полагаю, уже покойного… хотя, может, и беспокойного… босса полный порядок был. Обстоятельного человека видно сразу.
        — Это что за кракозябра такая?  — Пак окинул взглядом извлеченную Чугаевым из свертка железяку.
        — Сам ты, Юра, кракозябра. Узкоглазая и бестолковая. Сразу нестроевого видно,  — лишь отмахнулся и горестно вздохнул прапорщик.  — А это  — машинка Ракова. Самое, при работе с пулеметом, наиценнейшее устройство. Она для снаряжения лент, понимаешь?
        — Пока не очень,  — пожал плечами кореец.  — Нет, то, что она для снаряжения,  — это понял. А восторгаться-то чем?
        — А это я тебе потом объясню,  — скорчил зловещую физиономию Володя.  — А вернее, вживую продемонстрирую. Дам тебе четыре звена на двадцать пять патронов и попрошу вручную хотя бы ленту-«сотку» собрать. А потом дам проделать то же самое, но уже при помощи «кракозябры».
        — Может, не стоит? Я и на слово тебе с удовольствием поверю…
        — Нет, не пойдет. Лучше всего доходит на личном опыте  — это всем известно. Вот мы тебе этот опыт и организуем. Но позже… У тебя что?
        Пак приподнял над полом ближайший к нему сверток.
        — Судя по форме и весу  — цинк с патронами.
        — Ты вскрывай давай, а не предположения строй.
        — Хорошо, вскрываю,  — покладисто согласился кореец.
        Плотный полиэтилен расползся под лезвием швейцарского «Венгера», добытого Юрой в торговом павильончике разных туристических сувениров и подарков, что стоял в холле обчищенного ими примерно неделю назад супермаркета. Там много чего было: фонари, фляги, топорики, складные лопаты, но явно опытный в подобных вопросах Чугаев лишь фыркнул презрительно, мол, барахло. А вот швейцарские «складни» оценил: и красные «Викториноксы» и серые «Венгеры». Их выгребли все, что были. Каждый себе выбрал, кому какой больше по душе пришелся, да и про запас набрали. Такие ножики теперь еще не скоро из Швейцарии подвезут. Да и есть ли она теперь, Швейцария? Пока Юра со Светой отсиживались в его доме в «Полянке», телевизор практически не выключался, но ни на одном из каналов новостей о самой нейтральной стране мира Пак так и не увидел. Хотя, может, просто пропустил за какими-нибудь делами? Да нет, вряд ли кому в том аду, что разверзся по всему миру, была в тот момент интересна маленькая Швейцария.
        В разрезе тускло блеснул в солнечном свете, падающем на пол комнаты через большое окно, матово-зеленый бок металлической коробки. Юра перевернул ее крышкой кверху. Ой, блин, а букв-то, а цифири всякой! Но аббревиатура ЛПС и цифры 7,62 видны вполне отчетливо. Не подвела интуиция.
        — Все верно, патроны.
        — Это хорошо,  — радостно осклабился Володя.  — Но маловато: что такое неполные четыре с половиной сотни патронов для ПК, с его-то скорострельностью? На пять-шесть минут плотного огневого контакта от силы…
        — Вова, ты меня прости, конечно, но с кем это ты собрался так плотно «огнеконтактировать»?
        — Пак, ты б не умничал, а?  — с деланой ленцой в голосе протянул Чугаев.  — Заметь, это не мне начальство Центра мечтает голову откусить. Как раз моя светлость на вполне хорошем счету, похоже. Уже подкатывали пару раз с выгодными и заманчивыми предложениями. Очень сладкую жизнь обещали…
        — Например?  — Юре на самом деле было интересно, как же именно выглядит в представлении верхушки Центра спасения эта самая «красивая жизнь». По-хорошему, именно от этого и зависели его дальнейшие планы: то ли пытаться замириться и как-то устраиваться на месте, то ли рвать когти, причем не исключено, что рвать с мясом и шумом-гамом: в смысле, с кровью и пальбой. Уж как получится.
        — У-у-у…  — протянул милиционер,  — такую картинку нарисовали  — закачаешься. Этакий неофеодализм с элементами всяко-разного заманчивого. Мол, есть люди, способные постоять за себя и за других. Они  — белая кость, властители. А есть те, которые сами защититься не могут. Скотинка серая, бесправная. Вот и выходит, что первые  — типа, бояре, а вторые  — как есть холопы. И дело холопов  — на бояр пахать и всячески создавать им комфорт и удобства. А бояре их будут за это защищать…
        — Не, ну а что,  — прикинул не успевший позабыть «период первоначального накопления капитала» в России Пак,  — вполне знакомая ситуация. Есть лоховатые, но нагулявшие жирка «коммерсы», а есть «реальные пацаны». «Коммерс» пашет как Папа Карло и кует деньгу, а «реальные» его стригут и доят. А если вдруг на горизонте появляются другие «реальные», претендующие на жирного лоха,  — забивают с ними «стрелку» и выясняют, кто из них «реальнее» и у кого «кокосы» круче…
        — Ага, как есть крышевание в чистом виде,  — согласился прапорщик.
        — А феодализм-то тут при чем?
        — Так не дорассказал я! Короче, ведь в те же девяностые «коммерс» вполне мог соскочить: уйти из бизнеса совсем, переехать куда-то, в милицию пойти, в конце концов… А куда народу из Центра сейчас податься? Те, кто посмелее да порешительнее, кто в себя верил и на свои силы рассчитывал  — те, еще когда слухи пошли про раздачу оружия на Ярославке в Мытищах, собрались и уехали. Так что большая часть тех, кто остался, самостоятельно выжить не надеются. Ну, вот и решили наши «бугорки», что их такой настрой в народе вполне устраивает, но нужно идти дальше.
        — И сильно дальше?  — Пак уже и сам понял, к чему ведет Чугаев, но хотел убедиться.
        — Да практически до нового крепостного права со всеми вытекающими…
        — Это, в смысле, «на конюшне запорю, быдло свинячье» и право первой ночи?
        — Да хоть до небольшого гарема, если такое желание возникнет. Мол, мы сами по себе  — никто и звать никак, а раз мы их защищаем, то они за это, получается, должны, как земля колхозу…
        — Вот это нормально!  — оживленно присвистнул у них за спиной Данька.
        — Чо там тебе нормально, салага?!  — рыкнул Чугаев.  — Пулемет, что ли, дочистил уже?
        — Почти,  — сразу прижух тот.
        — Вот и работай дальше! И не подслушивай, о чем старшие разговаривают!
        — Зря ты так, Вов,  — перебил Пак прапорщика и, отложив в сторону очередной вскрытый тюк, на этот раз с двумя новенькими пустыми патронными коробами, обернулся к сержантам, корпевшим над пулеметом.
        Им, кстати, повезло. В отличие от первого тайника, тут пулемет был законсервирован не неведомой темно-коричневой гадостью, обозванной самим Юрой «серидолом», а вполне пристойным белесым и полупрозрачным консервационным жиром, который Чугаев, едва глянув, назвал маргагуселином. Оказался тот маргуселин штукой вполне адекватной: не засох, не застыл и снимался вполне нормально. Вот только был он очень жирным, и было его в пулемете много…
        — Ничего там нормального, парни. Только скотство сплошное. Одни, получается, «белые люди», хозяева и повелители, а вторые  — никто и ничто, холопы, быдло и рабы… Ничего не напоминает?
        Данька в ответ лишь плечами недоуменно пожал, зато явно более эрудированный Лешка, оттирая куском тряпки жирные пальцы рук, понимающе закивал:
        — Ага, точно, было что-то такое относительно недавно. И про господ и холопов, и про рабство, и про чью-то там неполноценность… Юберменши, унтерменши… Только там, помнится, поголовье рабов сначала еще и уменьшить планировали в несколько раз, чтоб господские земли не занимали и воздух зря не расходовали. Помнится, очень плохо все для «господ» тогда закончилось.
        — Это ты про фашистов, что ли?  — сообразил Данька.  — Так это ж не то совсем. Те ж, суки, войной пошли  — убивали там, насиловали, силой принуждали…
        — А тут, думаешь, не так все будет?  — пристально вгляделся в лицо сержанта Пак.
        Тот даже поежился под пронизывающим взглядом корейца.
        — А думаешь, так?
        — Ну давай по-простому,  — легонько прихлопнул себя ладонями по коленям Пак,  — подруга есть у тебя?
        — Ну есть.  — Данька явно не понимал, при чем тут его подруга.
        — Вот есть у тебя девушка, она тебе нравится. Может, даже любишь ее. Она хорошая, красивая… И тут  — бац, ты встречаешь еще более красивую и предлагаешь ей третьей быть. Как думаешь, согласится?
        — Да для начала надо бы, чтоб подруга согласилась,  — хохотнул сержант.  — А так  — черт его знает, они разные бывают. Может, и согласится…
        — Мы не про «разных»,  — упрямо гнул свою линию Пак.  — Есть, понятное дело, такие шаболды, что хоть с собакой сношаться будут, лишь бы спать мягко и жрать сладко. Не про таких речь, а про нормальных.
        — Если про нормальных, то вряд ли,  — вздохнул Данька.  — Да и подруга активно возражать будет, вплоть до применения подручных средств…
        — Идем дальше. Не хочешь ты от своей идеи отказаться, подругу избил, чтоб помалкивала, ту, вторую, заставил как-то… Ну, не знаю… Да тоже избил, чего сложности плодить. Как думаешь, родственники  — что девушки твоей, что той, второй  — как к этому отнесутся?
        — Думаю, хреново.  — Веселость из голоса Даньки пропала, он уже явно начал догадываться, к чему ведет хитрый кореец.
        — И я так думаю. Да вот беда  — ты ж теперь не просто Данька-сержант. Ты теперь крутой парень. Автомат и пистолет имеешь, пулемет вон откопал и в порядок привел почти… А главное, речь-то у нас на самом деле не про тебя, нормального и правильного парня, а про урода, который в больной башке своей уже и до холопов, и до гаремов сам додумался. Дальше тебе объяснять нужно?
        — Нет, не нужно,  — отрицательно мотнул головой тот.  — Как раз такая же гнусь и выходит, только масштабы поскромнее. А так  — один в один. Тот, у кого оружие в руках и гниль в башке, будет глумиться над нормальными, но безоружными, как ему захочется…
        — Во-о-от…  — одобрительно протянул Пак.  — А у многих ли штатских в нашем Центре на руках оружие есть?
        Судя по выражению лица, сержант на эту тему раньше даже не задумывался.
        — Да которые с оружием были  — почти все разъехались давно. Остались только те, у кого ничего нету. А зачем им оно вообще? Они и пользоваться не умеют толком. Начудят еще чего. Да и это… мы ж есть.
        — Все верно,  — кивнул Пак.  — Вооруженных на базе мало. Те, что сразу с оружием были или потом в Мытищах у армейцев его получили,  — те почти сразу двинули сами свою жизнь обустраивать. Им сидеть и чьей-то милости ждать, походу, характер не позволял. Остались только безоружные и не шибко решительные. Да, охрана у них, вернее, не у них, а у Центра, есть. Только что за охрана? Ты многих из тех, кто вокруг «бугров» наших хороводится, по прежним временам знал?
        — Ну, не сказать, что многих, но кое-кого  — вполне, в одном УВД служили…
        — И как они тебе в основном?
        Тут Данька всерьез задумался, явно не зная, что ответить. Зато почти не колебался с ответом Чугаев.
        — Да никак. Амебы по большей части. По службе  — нулевые, никчемные. Только и умели, что начальникам гузло зализывать. Понятно, не все, есть и нормальные, правильные. Тот же Доронин из БЭПа или Семенкин из «уголовки». Но мало таких. Почти все нормальные в первые дни легли, когда ни информации толком не было, ни знаний… А эти тогда вперед не лезли, вот и уцелели. Да они, кстати, и сейчас-то в герои не рвутся. Когда кто-то из них с нами за периметр выбирался?
        Сержантам ответить явно нечего. Но они под таким углом ситуацию даже и не рассматривали, по ошарашенным лицам видно… Эх, молодежь…
        — Погоди, Володь, а мы что же?  — с обидой в голосе протянул молчавший все это время Лешка.
        — Ага, и мы,  — согласился Чугаев.  — И ко мне самые гнилые из аморфных уже начали подкатывать с задушевными беседами о планах на будущее. Думаю, еще чуть-чуть  — и к вам подойдут каким-нибудь теплым вечером. А вот на месте нашего азиатского соратника я бы теперь в одиночку гулять поостерегся. Есть мнение, что еще немного  — и может с тобой, Юрок, приключиться внезапный несчастный случай на производстве. Не тому кошаку ты яйца прищемил, не тому…
        — Вы чего, мужики, серьезно?
        Глаза у обоих сержантов, что Лешки, что Данилы, округлились, будто у совят.
        — Никаких шуток,  — грустно усмехнулся Пак.  — Мое мнение полностью с Володиным совпадает. Разве что времени я себе даю чутка побольше. Полагаю, еще неделю-полторы меня трогать не будут: не все «вкусные» склады я показал. А вот потом  — да, или ногу случайно подверну и мертвяку на зуб попаду, или по неосторожности в голову себе при чистке пистолета выстрелю. Трижды…
        — Так, погодите!  — Совсем уже ошалевший от внезапно свалившейся на голову информации Лешка затряс головой.  — И что, вы по этому поводу вообще ничего делать не собираетесь?
        — С чего бы «не собираемся»?  — улыбнулся Чугаев.  — Еще как собираемся. И уже делаем. Причем прямо сейчас делаем…
        — А-а-а…  — сообразил Данила.
        — Ага,  — передразнил его Пак.  — Учтите оба: никакого пулемета и патронов  — не было. И на квартиру эту мы не заезжали  — на складах были, смотрели, что там и как. И, кстати, эта квартира не последняя. Все ясно?
        — Не-а,  — замотал головой Данька.
        — Чего тебе не ясно?  — вздохнул Чугаев.
        — Да про какую такую квартиру мы вообще сейчас разговариваем?  — с невинными глазами выдал сержант.


        Г. ПЕРЕСВЕТ, ЖИЛОЙ ДОМ НА УЛ. ПАРКОВАЯ  — БАЗА ПОДМОСКОВНОГО ОМОНА,
        7 АПРЕЛЯ, СУББОТА, УТРО
        — Где этот блохастый пуфик?!  — От рева нашего Миши задрожали, кажется, даже бетонные плиты потолка. Вернее, нет: все было немного не так. Сначала по коридору мимо кухни, на которой я только было собрался попить чайку, топоча лапами, будто «эскадрон гусар летучих» (странно, он же, зараза, должен быть бесшумным подстерегающим хищником), пронесся серым взъерошенным комком шерсти наш до сих пор безымянный «опоссум». Следом за ним, рыча, будто разъяренный гризли, мчался, потрясая своими блатными «Коркоранами», отдыхавший у нас со вчерашнего вечера Миша. Та-а-ак, походу, «началось в колхозе утро»… Пригласили, называется, боевого товарища немного отдохнуть по-человечески…
        Михаила командир Отряда назначил старшим разведывательной группы  — той, что всю прошлую неделю обшаривала окрестности Сергиева Посада в поисках базы бандитов, часть которых мы так удачно помножили на ноль в прошлую субботу в Осинниках. Каково это  — целую неделю нарез?ть круги по забитому ожившими и сильно оголодавшими покойниками городу  — даже представлять себе не хочу. Я на машине через него один раз проехал, и то чуть в глубокую депрессию пополам с черной меланхолией не впал. А эти демоны бесстрашные  — несколько дней подряд там дневали и ночевали. Да при этом большую часть времени  — пешим порядком (много ли можно разглядеть из машины?) Опять же скрытности, если ты на колесах, получается, практически никакой. И вот вчера под вечер они вернулись: черные от недосыпа, заросшие щетиной, с осунувшимися лицами и запавшими щеками… Но в полном составе и выполнив задачу. Всех парней, едва они вывалились гурьбой из кабинета Львова, разобрала по домам родня, которая, понятное дело, испереживалась за эти дни донельзя. В общем, растащили всех «до дому, до хаты» мгновенно. А Миша  — он, вроде меня,
холостяк  — перекати-поле. Родители  — где-то далеко, ни женой, ни даже постоянной подругой так и не обзавелся, квартира  — съемная, тоже где-то на окраине Посада… Короче, кроме пустого кубрика, некуда идти парню…
        Ну и решили мы с Андреями пригласить его к нам: нормально помыться, поесть домашнего и по-человечески выспаться на «гражданской» кровати, а не на провисшей панцирной сетке казарменной койки…
        А, стоп, я же совсем забыл рассказать! Да, теперь есть уже это самое «к нам». Отцы-командиры покумекали и решили, что во всех домах, которые стали теперь частью почти уже законченной стены вокруг Пересвета, на двух нижних этажах разумно будет расселить гарнизон. А на плоских крышах многоэтажных домов организовать круглосуточные сменные караулы. Чтоб не нужно было бежать в случае угрозы через половину города. Как мне кажется  — вполне разумная мысль. Одно дело  — ломиться куда-то бешеным бизоном, прикидывая, успеешь ли ты к месту прорыва, или тебя еще на подходе нападающие плотным огнем встретят, и совсем другое  — вскочить с дивана по сигналу тревоги, загодя поданному часовым (а на крыше девятиэтажного дома тот, как Машенька из сказки: «Высоко сижу, далеко гляжу»), подхватить лежащий рядом автомат и встать к бойнице, прорубленной в толстом стальном листе, прикрывающем окно снаружи. Совершенно иное время занятия позиций получается.
        Пришлось, правда, Бате немного попотеть, уговаривая на переезд жильцов тех самых квартир, в которых мы сейчас разместились. Обошлось, к счастью, без серьезных проблем: я же говорил уже  — народ в Пересвете живет по большей части не просто адекватный, а еще и некоторое отношение к военно-космическим силам имеющий. Плюс  — весьма не глупый. Быстро сообразив, что оставаться жить в квартире, которая в любой момент может превратиться в крепостной бастион,  — мысль не самая удачная, граждане согласились в конце концов на переезд в дома, расположенные в глубине охраняемого периметра. Бойцы гарнизона, наоборот, въезжали в квартиры, превращенные в ДОТы, вместе с семьями: пока все нормально  — обычные квартиры, разве что солнечный свет в серьезном дефиците. Если начнутся проблемы  — эвакуироваться с первого, максимум второго этажа  — дело недолгое: детей в охапку похватали  — и дай бог ноги. Не те сейчас времена, чтобы за шмотки переживать. Живы будем  — новое привезем откуда-нибудь.
        Врать не буду: равноценного обмена не получилось почти ни у кого. Но это в основном из-за переехавшей в Пересвет в полном составе Софринской бригады и шедшего к ней «в нагрузку» лагеря беженцев. Впрочем, совсем уж кошмарных коммуналок, в духе тех, что с таким смаком описывали Зощенко или Ильф в компании с Петровым, к счастью, не появилось. Самые суровые (и самые частые) варианты  — две большие семьи в квартире-«трешке» или две маленькие в «двушке». Тоже далеко не сахар, но и в очереди в душ полтора-два часа не стоять… Опять же, командир клятвенно пообещал, что после окончательной зачистки Краснозаводска всех подселенцев перевезут туда. Вот чего-чего, а пустого жилья теперь там много. Осталось только мертвяков из тех квартир выбить и более-менее в порядок их привести: проветрить, отмыть, подкрасить…
        Так, к чему я это все тут распедаливаю? Отвлекся, блин… А, ну да! В общем, для нас тоже в «бастионном фонде» местечки нашлись. В двух совмещенных самым варварским способом (просто пробили относительно аккуратное отверстие размером с дверь в капитальной стене) соседних трехкомнатных квартирах разместился весь наш дружный кагал: в одной Буров и Солоха с чадами-домочадцами, во второй  — Тимур со своей Полей, я с Тоней и Женька. В целом  — вполне нормально получилось. Конечно, мне или Тоньке теперь даму или кавалера в гости привести затруднительно, но, думаю, как-нибудь переживем. Сестрень все еще по поводу разрыва с мужем переживает, а мне так и вовсе личную жизнь сейчас обустраивать банально некогда.
        Заселялись, кстати, красиво, в полном соответствии с древними традициями. Короче, первым через порог запустили серого пуховичка, который с полным осознанием своей важной роли сначала немного покочевряжился, посидел, принюхиваясь, на пороге, но потом все же снизошел к нашим мольбам и величаво проследовал внутрь. Котенок, кстати, окончательно определился в выборе хозяина и отдал предпочтение Женьке. Что, в принципе, было вполне логично. К кому еще идти? К Андреям? Так там дети… К Тоське? Этот вариант хитромудрым котейкой явно тоже рассматривался, но… В общем, в комплекте к доброй и готовой часами чесать пузо и за ухом Антонине шел один крупногабаритный и не внушающий доверия тип. В смысле  — я. Нет, кое-какие заслуги этот наглый опоссум за мной все же признавал: типа, из города забрал и время от времени чем-нибудь угощает… Но для окончательного установления доверия котенку этого явно было недостаточно. А Женька оказалась вообще идеальным вариантом: так сказать, молодая, незамужняя, без вредных привычек, да еще и со своей жилплощадью. В общем, не сильно-то долго эта животина и раздумывала. И теперь
безымянное и наглое, но дико симпатичное чудовище проживает в комнате блондинки, время от времени выходя на общую территорию, дабы похвастаться своим шикарным хвостом и так… просто осчастливить нас, недостойных, своим высочайшим присутствием. Правда, от дочки Бурова и Солохиного младшенького благоразумно старается держаться подальше. А то ведь дети  — они такие, без понятий о субординации… И при излишне тесном контакте могут пушистый хвост слегка того… повыщипать. За этими малолетними разбойниками не заржавеет.
        И вот в эту теплую компанию мы и зазвали вчера вечером нашего вернувшегося из рейда сослуживца. Ночевать его определили в занимаемую мной комнату, временно «выселив» Тоню к Женьке, благо у той, помимо небольшой софы, еще и раскладное кресло-кровать имеется. Одну ночь потерпеть можно. Зато хорошему человеку настроение поднимем… Тот предложение принял с радостью. Пока наши дамы совместными усилиями соображали ужин, Мишаня сначала залег в ванной, причем настолько плотно, что ехидный Солоха даже поинтересовался через дверь, не отрастил ли, часом, гость жабры и хвост и не собрался ли уйти через слив в коллектор? Миша нашего острослова даже ответом не удостоил, только ухнул что-то нечленораздельное, но с весьма яркой эмоциональной окраской: мол, отвалите, жалкие смертные, я уже в раю и мне не до вас ни разу. Потом розового и распаренного гостя переодели в мой старый, но чистый маскхалат, благо размер у нас почти одинаковый, разве что Мишка в плечах слегка шире, а в талии, наоборот, немного уже, и посадили за стол. Посидели душевно. Четыре женщины на кухне (если, конечно, не передерутся) способны
сотворить настоящее чудо даже при минимальном наборе продуктов. А у нас и с продуктами все было относительно нормально  — имеет «вольная жизнь» свои преимущества: там притормозили, сям остановились… Да еще Солоха с его национальной скопидомностью. В общем, слегка «обросли жирком», чего уж там. Так что стол получился  — загляденье. Собственно, похоже, что именно за столом они что-то с Женькиным опоссумом и не поделили. По крайней мере мне так кажется. Потому как раньше за котенком подобных вольностей как-то не наблюдалось. А тут  — такой конфуз…
        — А ну, стоять, животное! Догоню  — хуже будет!
        Ага, как же, догнал один такой… Я выглянул в коридор  — интересно же… Как и ожидалось, на шум из своей комнаты выбралась заспанная, и оттого еще более симпатичная Женька. Под защиту которой нашкодивший серый «одуван» и бросился со всех лап. Увидев, что подлый враг на честный бой выходить не желает, а напротив, спрятался за юбку (вернее, полу махрового домашнего халата), Миша остановился и «убавил громкость».
        — Это что тут происходит?  — Голубые глаза из-под длинной челки смотрят сурово и недобро.
        — Вот.  — Михаил обиженно сопит и протягивает вперед свои крутые, но уж больно неприятно теперь пахнущие «пинетки».
        — Ыгы,  — не сдержавшись, гогочу я.  — Как есть  — оскорбление действием!
        Миша укоризненно смотрит на меня. Наверное, именно такой взгляд был у Юлия Цезаря, произносящего: «И ты, Брут!»
        — И что?  — Женька подхватила жмущегося к ее ноге мохнатого хулигана под пузо и устроила у себя на руках.  — Ну, нехорошо вышло, согласна… Хочешь, я тебе их прямо сейчас отстираю? Мыло в доме есть, щетка чистая  — тоже. Просохнут  — будут как новые. Давай сюда!
        — Ну вот еще…  — смутившись, забубнил Миша.  — Еще не хватало, чтоб девушка мои «кирзаки» стирала… Сам справлюсь, не маленький.
        Женька в ответ лишь плечами легонько пожала: мол, сам так сам, мое дело  — предложить.
        — Но тебе, б… б… басмач,  — Миша явно сначала собирался использовать словечко пожестче, но сдержался,  — я этого не забуду!
        — О!  — ткнул я указательным пальцем в потолок.  — А как по мне  — так вполне для этого разбойника подходящее имечко!
        — Басмач?  — удивленно смотрит на меня Женька.
        — А почему нет? Ну, пока маленький и на полноценного Басмача еще не тянет…
        — Это еще как посмотреть,  — легонько встряхнул своими «ароматными» берцами Михаил.
        — Не, все равно не тянет,  — заканчиваю свою мысль я.  — В общем, пока что можно звать просто Басей.
        Женька задумчиво почесала мгновенно сомлевшего кошака за ухом:
        — Что, будешь Басей?
        Котенок приоткрыл правый глаз, обвел всех присутствующих безмятежным взглядом, мявкнул что-то утвердительное и перевернулся на спину, подставив Женьке под руку свое пузо. Мол, черт с вами, согласен даже на Басю… Чеши давай, женщина, не отвлекайся на глупости! И громко, будто маленький дизельный моторчик, заурчал.
        — Ладно, будем считать инцидент исчерпанным,  — негромко кашлянул в кулак Михаил.  — Так, Борис, давай, поднимай свою команду, завтракайте, чаи гоняйте и будьте в готовности. Если меня чуйка не подводит, сегодня будет дело. Думаю, наши отцы-командиры над планами всю ночь корпели. И сто пудов что-нибудь придумали.
        — Блин, брат-разведчик, ну ты хоть намекни, к чему готовиться-то!
        Миша, подлец неблагодарный, и вчера на прямые вопросы ответа так и не дал, и сегодня остался верен себе:
        — К бою готовиться, Боря, к бою. Все как обычно: магазины снарядить, «карамультук» и «револьверт» почистить… Ты сам мужик бывалый, с чего б мне тебя жизни учить.
        — А бой где?
        — В условиях городской застройки, блин. Грошев, прекращай! Я вам еще вчера открытым текстом сказал: все строго по уставу  — приказ будет доведен до личного состава в части, его касающейся. Ты же сам все понимаешь. И если бы в той группе был ты, а не я, то сейчас твоя светлость изображала бы белорусского партизана на допросе. Или я не прав?
        — Да прав, прав,  — отступаюсь я.
        — Чего ж тогда дурака валяешь?
        — Неизвестность терпеть не могу,  — честно сознаюсь я.
        — Понимаю… Сам такой. Но армейский порядок либо соблюдается «от и до», либо это уже не армейский порядок, а черт-те что и розовый бант сбоку. Потерпи, вот соберет командир общее совещание и доведет обстановку…
        Легонько хлопнув меня по плечу, Михаил топает в ванную, откуда через несколько секунд начинает доноситься шум водяной струи и шарканье щетки. Уела-таки Женька парня своим предложением.
        Не успел я вернуться на кухню, как в дверь одновременно попытались просочиться оба Андрея разом. Будь Солоха немного стройнее  — могло получиться. Но  — не свезло, застряли. И, сдав назад, снова вошли, но уже по очереди.
        — Ну что?
        — Опоссум нашкодничал и получил «по совокупности заслуг» подпольную кличку Басмач. Если коротко  — Бася,  — не вставая с табурета, отрапортовал я.
        — Да фиг с ним, с опоссумом! По делу что?
        — По делу: Миша сказал  — все в свое время. Думаю, на постановке задачи от Бати узнаем во всех подробностях.
        — Нет, ну какой же… вредный человек!  — в сердцах выдохнул Солоха, изобразив желание плюнуть на пол и раздосадованно всплеснув руками.
        — Да ладно тебе,  — слегка осаживаю я нашего порой излишне темпераментного украинца.  — Он мне только что все правильно сказал: будь мы на его месте  — точно так же молчали бы.
        Солоха лишь глубоко и протяжно вздохнул в ответ, а Буров согласно кивнул, мол, так и есть.
        — Присаживайтесь, мужчины, чайник вскипел как раз. И молчуна нашего, шибко секретного, из ванной зовите. Чаи гонять эта рожа любит, я по командировкам помню.
        — А чего он там вообще делает?  — вопросительно изогнул бровь Буров.
        — Боты отмывает. Я ж говорю  — котейка накосорезил…
        — Вот блин!  — легонько прихлопнул ладонью по дверному косяку Андрей.  — Так он тогда не Басмач, получается, а Сапер.
        — Не, там все «по малому делу» было. До Сапера откровенно не дотягивает. Опять же, похоже, что быть Басей ему понравилось.
        — Раз так  — пусть будет,  — хором решили Андреи, после чего Буров направился к столу, а Солоха  — за продолжающим плескаться в ванной Михаилом.
        Значит  — будем ждать. Но не просто так, а с пользой для дела. Прав Миша: и оружие лишний раз обиходить не помешает, и магазины патронами набить, и снаряжение подтянуть… Вот всем этим в процессе ожидания и займемся. Но сначала  — чай. Сладкий и крепкий. А к чаю  — сушки и маленькие ванильные пряники, которые опять же неизвестно откуда достал наш хозяйственный хохол. За что ему, впрочем, как всегда, огромное спасибо.
        В Отряде  — натуральный сигнал «Сбор». Вернее, как раз самог? сигнала нету, но народ ведет себя так, будто тот поступил: по кубрикам и коридорам слоняется весь свободный личный состав. «Страшный секрет» о том, что бандитскую базу нашли, в Отряде еще со вчерашнего дня знают все. А слегка осоловелые от перешедшего уже в хроническую стадию недосыпа оперативный дежурный Дядя Саня и его помдеж Стас раскрывали всем интересующимся еще одну «военную тайну». Оказывается, зашедшие вчера вечером в кабинет Бати Раченков и комбат расквартированного в Пересвете батальона вэвэшников подполковник Лапшов так до сих пор из него и не вышли. Похоже, до сих пор там сидят над крупномасштабной картой Посада и окрестностей, литрами заливая в себя крепкий кофе. Оксана, одна из наших отрядных поварих, опять же по большому секрету, рассказала, что помимо доброй полудюжины больших чайников кипятку она туда под утро еще и новую банку растворимого отнесла. А ведь еще вчера утром в тумбочке у Львова почти полная стояла…
        Молодняк наш нервничает: парни нарезают по коридорам круги, будто волки по вольеру в зоопарке. Время от времени сбиваются в небольшие группки, о разной чепухе вполголоса переговариваются, но на лицах и в глазах у всех один и тот же вопрос: «Да когда ж уже?!» Те, что постарше, вроде меня, обоих Андреев или Миши, время ожидания тратят с умом: сидят по кубрикам, бог знает в который раз регулируя и подгоняя стропы разгрузников, подтягивая подтулейки шлемов или полируя промасленной тряпочкой оружие. Стволы идеально чисты у всех уже, наверное, пару часов как, но я, кажется, рассказывал: есть в чистке оружия что-то от медитации, позволяет и время убить, и мозги разгрузить. Вот и чистим. У меня, кстати, наконец-то дошли руки  — провел полную разборку щедро презентованного мне Солохой «Вала», разложил его на покрытом старой ветошью табурете и, вольготно расположившись на своей героически пережившей нашествие детей и их мамочек койке, теперь пытаюсь превратить автомат в новенький самовар. В том смысле, чтоб каждая деталь блестела и сияла.
        — Нет,  — звучно клацнув металлом, поставил на место затвор своего АПС Миша, сидящий на такой же, застеленной темно-синим шерстяным армейским одеялом койке через проход от меня,  — нечего, похоже, тут сейчас высиживать. Даже если прямо сейчас закончат…
        Он выразительно посмотрел на свои старенькие «Командирские», встал с жалобно скрипнувшей панцирной сеткой под его весом кровати и привычным движением загнал «стечкина» в массивную набедренную кобуру.
        — …то все равно сегодня уже ничего не будет. Такого уровня операции ротным проводить не доверят. А весь наш высший комсостав если чего после совещания и захочет  — то исключительно баиньки. Они ж не железные. Особенно Батя, у него вообще возраст… Так что пойду-ка и я, вздремну мальца. Один черт, без нас не начнут. Как понадобимся  — враз поднимут… Слушай, Борь, не сочти за наглость, можно я снова у вас на квартире забазируюсь? А то тут уж больно шумно.
        И впрямь, гул в коридоре стоит отчетливый. Вроде и не орет никто, но гудение от множества голосов стоит  — будто в огромном улье. Нет, если спать очень хочется, а условия для сна совсем не подходящие  — все равно уснуть можно. Плавали, знаем. Но зачем на пустом месте создавать самому себе искусственные проблемы? Есть квартира, в ней  — комната с дверью, а в комнате  — уютная софа…
        — Не вопрос,  — развел руками я.  — Мой дом  — твой дом. Держи ключи.
        Ловко поймав на лету черную кожаную ключницу, Миша вопросительно смотрит на меня.
        — А сам чего? Ведь знаешь же, что я прав…
        — Знаю,  — не стал упираться я.  — «Вал» дочищу и приду. Я тоже думаю, что сегодня уже ничего не будет. Скорее всего, завтра вся движуха начнется.
        — Угу,  — согласно мотнул головой мой собеседник.  — Ближе к вечеру… Ладно, пойду я, а то вроде и спал сегодня долго, но все равно глаза слипаются.
        — Берцы береги!  — не сдержался я.
        Вместо ответа Миша лишь с немой укоризной на меня поглядел, мол, грешно смеяться над человеческой бедой. А потом махнул рукой: дескать, что с тебя, дурака, взять, кроме анализов, и вышел из кубрика в коридор.
        Я еще минут двадцать поелозил тряпочкой по внутренней поверхности ствольной коробки, убирая остатки масла  — мне нагар нафиг не сдался, протер мелкие детали ударно-спускового механизма, а потом неспешно собрал «Вал», что называется, в кучу. Со щелчком поставил на место крышку, вхолостую щелкнул спуском, поднял вверх флажок предохранителя. А потом с удовольствием повертел собранное оружие в руках. Нет, ну до чего же лялечка! Кстати, нужно будет патронами к ней запастись. Есть у меня подозрение, что прежде чем начать бандитское кубло с землей мешать, придется сначала усиленно «бесшумками» поработать.
        Эх, как же, оказывается, все легко и просто было в Чечне! Ну, по сравнению с тем, что теперь творится. А ведь не понимали, не ценили! Тогда к противнику можно было спокойно подкрасться в ночной темноте, не опасаясь, что тебе в задницу вцепится желтыми осклизлыми клыками какая-нибудь напрочь дохлая, но при этом весьма подвижная и смертельно опасная погань. Сейчас же этой мерзостью почти все города забиты под завязку, и Посад  — ни разу не исключение. Одно радует: судя по словам башковитых ребят из «Пламени», тех, что еще до прибытия Скуратовича начали «качать мозговой мышцой» на тему  — что и как с ожившими покойниками обстоит, обычные зомби  — и «деревянные», и «отожранцы»  — к долгим путешествиям не склонны. Если рядом пищи, в смысле, живых людей или какого-нибудь окончательно склеившего ласты мертвеца, нету  — просто забиваются в какой-нибудь темный и сырой угол и, будто медведи, впадают в спячку. Ну, или в анабиоз, если вам сравнения из мира науки ближе. И, судя по всему, проваляться в таком виде могут очень и очень долго. Вот с мутантами, вернее, с этими, как их… с морфами  — пока не совсем
понятно. Их изучать толком даже и не начали и ничего конкретного сказать прямо сейчас не могут. Но тех все-таки меньше, намного меньше. Сколько я за все время в Москве морфов видел? Два «мини-халка» возле Калужской, крысо-собака в офисном центре, разнесенная собровцами в клочья из крупняка тварь на Пожарской… А обычных (вот же ж блин, дожили, я оживших мертвецов уже на «обычных» и «необычных» делить начал!) зомби  — сколько? Не одну тысячу. А может, и на десятки тысяч счет вести уже можно… Что ж, вполне благоприятная для живых выходит статистика. Даже если морфы эти окажутся любителями пошляться где попало, думаю, с ними мы как-нибудь управимся. Вот массовую миграцию миллионов мертвяков из той же Москвы я себе даже представлять не хочу. Страшно. Такую массу ничто не сдержит: ни танки, ни артиллерия, ни авиация. Про обычную «стрелковку» и вовсе говорить нечего. Задавят, завалят грудами тухлого вонючего мяса и все равно  — сметут. И сожрут. И попрут себе дальше. Тут разве что ядерным оружием «санировать» пришлось бы… Да вот только как и где после таких «санаций» самим жить прикажете? Словом, противник
у нас  — вообще не подарок, но могло быть и хуже. И если держаться от крупных городов на расстоянии  — жить вполне можно. Беда в том, что именно в крупный город (а что вы хотели? почти сто шестьдесят тысяч населения было!) нам лезть сейчас и придется. Значит, прежде чем доберемся до бандитов, предстоит сначала прорваться через забитые мертвецами улицы Сергиева Посада. Мертвяки, как я сам всего несколько дней назад видел, уже попрятались и, похоже, в летаргию свою впали. Вот только если мы хоть немного шумнем… «Весело» нам будет, чего уж там. Одним махом и голодную нежить разбудим, и бандосов на уши поставим. И тогда о любых планах можно будет смело забыть, какое уж там вражескую базу штурмом брать! Самим бы при таких раскладах ноги унести… Ну, собственно, вот и добрались мы до того, с чего начали: прежде чем навалимся мы на бандитов, работать придется исключительно «бесшумками». А значит  — что? Ага! Прямо как у Тарантино: «Нужно было брать дробовики!» Значит, необходимо достать патронов. Чем больше  — тем лучше. Да и магазины под них найти. У «Вала» магазины короче, чем у «калаша», всего на два
десятка «маслят». И переснаряжаться в предстоящем бою явно будет некогда. М-да, придется идти на поклон к тыловикам…
        У оружейников наших на складе  — натуральный аншлаг. Весьма просторный и почти всегда пустой «резервный» склад сейчас забит просто под завязку. Штабели ящиков  — под самый потолок, а он тут, к слову, почти два моих роста. Нет, не все, врать не буду. Некоторые ящики стоят и поодиночке, некоторые  — по два или по три друг на друга установлены. Но большая часть  — так, что я до крышки верхнего и не дотянусь толком, разве что слегка подпрыгнув. Проход между этими стопами смотрится этаким узеньким каньоном между могучими скалами.
        — Здоров будь, Алексей!
        — А, Борисяныч, привет,  — вымученно улыбается мне оружейник Лешка Чистяков, оторвавшийся от внушительной стопки бумаги.
        — Ты чего это тут?
        — Ай,  — обреченно отмахивается он,  — не спрашивай. Вы с Пожарской барахла натащили, а мне  — разбирайся теперь…
        — Батя?
        — А кто ж еще? Ты ж его знаешь…
        — Угу,  — сочувствую вслух я.  — «Социализм  — это учет и контроль»…
        Похоже, именно учетом Чистяков сейчас и занимается.
        — Кстати, не такое уж и барахло.  — Я легонько постукиваю мыском ботинка по дощатому, выкрашенному темно-зеленой армейской краской боку большого ящика. Их тут аж целых три стопы под потолок. И на каждом мелом выведено: «7,62-мм АКМС, 10 штук, Минтранс». Вот так вот… Интересно, кому и на кой в Министерстве транспорта автоматы?
        — Не совсем,  — покорно соглашается Лешка, откидывая запоры на очередном ящике, стоящем возле его письменного стола, и поднимая крышку.  — Ага, СР-2М…
        — Чего? Лех, дай глянуть!  — просыпается во мне профессиональное любопытство.
        — Что ты там не видел?  — пожимает плечами Чистяков.  — «Вереск» как «Вереск»…
        — Ничего не видел,  — честно сообщаю я.  — Про «Вихрь», который СР-3, в Интернете читал и картинки смотрел: ничего такой, на «девятку» чем-то похож; а вот «вторые»  — даже не слышал ничего про них толком. Одно только название, и то  — краем уха…
        — Да на, жалко, что ли.  — Алексей протягивает мне пистолет-пулемет, похожий то ли на увеличенный «Каштан», то ли на плод «сумрачного еврейского гения»  — «Узи». Нет, пожалуй, на «Узи» он похож все же больше.
        Та-а-ак, ну-ка, посмотрим… Ага, предохранитель, как и у «Вала»  — сам по себе, а переводчик огня  — отдельно, на пистолетной рукояти, прямо за спусковым крючком. Рукоять затворной рамы  — совсем шпингалетная, малюсенькая, да еще и складывающаяся вверх. Цевье какое-то чудн?е: короткое, горбатое, ребристое да еще и с… кнопкой?! А, понятно, это не просто цевье, но еще и короткая откидывающаяся рукоять. Приклад, похоже, как у того же «Кедра»  — сверху… Ай, твою душу! Ни фига не «как у…»! Вообще ни разу не похоже!
        — Ты чего?  — Оружейник снова поднимает на меня взгляд от бумаг.
        — Да чуть ноготь не сорвал, зараза!  — жалуюсь я и засовываю пострадавший указательный палец в рот.  — Хорошо, когти обрубаю под корень, а то б точно травму на производстве заработал!
        Нет, это какой же дебил такой способ фиксации приклада выдумал? Чтоб у тебя, мил человек, холодильник дома так же открывался! Ё-моё, да к нему ж еще и не приложишься толком, корявый какой-то… С тем же «Бизоном» изготавливаться намного удобнее. Да что «Бизон»? «Калаш», он и есть «калаш», даже если и под пистолетный патрон. Но ведь даже «Кедр»  — и тот ухватистее! А тут и приклад неудобный, и в целом компоновка какая-то… В общем  — совсем фигня выходит, а не изготовка для стрельбы в положении «стоя». Впрочем, может, я просто для этого несуразного «огрызка» слишком крупный? И для кого-то помельче он вполне удобен будет? Не знаю…
        — На, Лех, забери это безобразие. Жуть какая-то. По сравнению с ним даже ПП-2000  — венец удобства и вершина инженерной мысли…
        — Ой, да ладно тебе, «жуть»… Это ты, видать, еще ПП-90 не видел,  — ехидно хмыкает Чистяков.
        — Еще как видел!  — изображаю возмущение я.  — Именно поэтому ни одного ты тут и не найдешь. Хотя ящиков восемь на складах стояло  — своими глазами видел. Битком набитых ящиков. Но  — избави боже от такого счастья. Только пальцев, при складывании отрубленных, нам тут и не хватало! В гробу я тот «девяностый» видел, в белых тапках! Кстати, Ляксей, не возражаешь  — я тут у тебя пошарю малость, покуда ты, как Кощей, над златом чахнешь?
        — Да шарь, жалко, что ли?  — широким жестом обводит склад старшина, мол, все мое  — твое.  — Только не отвлекай. И это… чур, втихаря ничего не тырить!
        — Ты меня за кого держишь, братишка?!  — на сей раз возмущаюсь уже на полном серьезе.
        Насчет «царя Кощея» я, похоже, в самую точку попал. Только вместо «злата» тут  — целые залежи совсем другого металла. На Пожарской глядеть было некогда  — мы с максимальной скоростью сметали все, что было не приколочено гвоздями. Хотя… Было б приколочено  — все равно оторвали бы и уволокли. А вот теперь можно и полюбопытствовать, чего же именно мы себе отхватили…
        Кладовщики на областных складах явно были ответственные: на каждом ящике мелом аккуратными печатными буквами обозначено и что лежит внутри, и в каком количестве. Ну-ка, ну-ка?.. Так, «9А-91 без ПБС, 20 штук», «9А-91 с ПБС, 20 штук», «5,45-мм АКС-74, 10 штук», снова АКМС, на этот раз Сбербанковские… Надо же  — кто только, оказывается, на наших складах свое стреляющее железо не хранил! Целый штабель ящиков с СВД-С, по шесть штук в каждом. Нормально: на улице наших снайперов, походу, КамАЗ с пряниками перевернулся. Какие-то странные черные кейсы, похожие на популярные в конце восьмидесятых «стеклянные» (а вернее, пластиковые) «дипломаты», только длинные и узкие. Нажимаю на кнопочки фиксации замков… Здравствуйте, девочки! ОЦ-14 «Гроза»! Да еще и в полной комплектации, со снайперским прицелом, длинным тонким тубусом глушителя, штурмовой рукоятью, двумя запасными магазинами и блоком подствольника. Надо же, а я думал, их давно с вооружения сняли. Так, «9-мм ТКБ-0216». Аж сорок штук. Интересно, это что за безобразие такое? Хм, а недурно! Совсем не тяжелый короткоствольный матово-черный револьвер довольно
удобно ложится в руку. После легкого нажатия на небольшую кнопку слева на рамке вбок откидывается барабан на шесть гнезд. Ладонью закручиваю его, будто собравшись поиграть в «русскую рулетку», а потом резким движением кисти, со щелчком, возвращаю барабан на место. Блин, прямо этот… Клинт Иствуд.
        — Леш, а это что за зверь?
        — Ну ё-моё, просил же не отвлекать…  — недовольно бурчит Чистяков, но в мою сторону все же оборачивается.  — «Кобальт» это, Боря, вторая модель, на нем же написано… Совместная разработка Стечкина и еще одного… как его? Не помню, на «А» как-то…
        — Прикольный. А патрон под него какой?
        — Да тот же, что и для «макара»,  — ППО или даже «курц» для «семьдесят первого» служебного «ижика», ему без разницы, он почти всеядный.
        — Блин, а прикольный!
        — Прикольный,  — соглашается Леха,  — только дорогой, дороже ИЖ-71, но патронов в нем при этом меньше. И по скорострельности уступает. И по скорости перезарядки… Короче  — у нас с вооружения снят и в частной охране и у инкассаторов не особо прижился… Эти, по бумагам судя, вообще своей очереди на уничтожение ждали…
        Такую прелесть  — и под пресс? Офигеть! Нет, точно, Россия  — страна непуганых идиотов! Оба-на, а это что?
        — Алексей, а тут у тебя что?
        — Где?  — обреченно вздохнул Леха, уже явно смирившийся с тем, что в ближайшие десять  — пятнадцать минут ему поработать точно не дадут.
        — Да вот,  — похлопываю я ладонью по боку ящика, на котором все тем же мелом выведено: «Манлихер, 5 шт.».
        — А сам не видишь? Там же написано  — «Манлихер»,  — терпеливо, будто непонятливому ребенку, отвечает Чистяков.
        — Это я и сам вижу. Только у меня с этим названием одна-единственная ассоциация. Этот, как его? «Манлихер-Каркано». И была эта штука чуть ли не в Первую мировую, а то и раньше…
        — Нет, Борь, это совсем другой «Манлихер». Тут  — «ноль-четвертая»…  — По выражению моего лица Алексей понял, что мне сказанное вообще ни о чем не говорит, и продолжил:  — Австрийская снайперская «эс-эс-джи ноль-четыре», совместная разработка «Манлихера» и «Штайра». Всего несколько штук для ОМСНа закупили. Но кто-то их у «собров» нагло подрезал…
        — Не нарочно,  — буркнул в ответ я.  — Мне этот ящик даже на глаза не попадался, а то бы запомнил.
        «Манлихер», значит? Эх, жаль  — поглядеть нельзя: на этом ящике сверху еще четыре с АКС-74 стоят  — тягать их неохота… О, есть мысль! Стоит «случайно проговориться» про эти самые снайперки в присутствии Уткиных  — и порядок. Они тут сами все раздвинут и растащат, лишь бы добраться. Маньяки, блин. Одна беда  — патрон для этих импортных винтовок наверняка тоже ненашенский… Хотя, если охотничий аналог имеется  — проблем, скорее всего, не будет. В Краснозаводске по охотничьей линии много чего производили. И для «гладкого», и для «шершавого». Уж на полдесятка снайперских винтовок, из которых длинными очередями никто стрелять даже и не предполагает, патронов точно по сусекам наскребут.
        — Блин, Леш, прикольно у тебя тут. Так бы и задержался на подольше…
        Сделав вид, что вовсе не заметил исказившую лицо оружейника гримасу отчаянья, я продолжил:
        — …но я к тебе, собственно, по делу. Не выручишь старого друга?
        Есть! Судя по выражению лица, Чистяков мне сейчас Луну с неба подарить готов, лишь бы я перестал мешать работать и убрался восвояси…
        Домой я возвращался в весьма приподнятом настроении. Леха, святой человек, мало того что не погнал занудного меня со склада каким-нибудь тяжелым дрыном, а наоборот  — по старой дружбе (а что не так? сколько полугодичных командировок на Кавказ мы вместе откатали?) щедро оделил боевого товарища (ну, в смысле, мою наглую рожу) и цинком СП-пятых, и полудюжиной черных пластиковых магазинов. Душевный он все же парень. И не жадный. А главное  — терпение у него ангельское. Другой кто и зашибить мог, благо чем  — имеется, и в преизрядном количестве.
        Вот теперь можно жить! Десять магазинов, матово-черных и ребристых  — это вам не жалкие четыре штуки, что имелись у меня этим утром. С десятком магазинов уже можно воевать. А с четырьмя  — пацаны-срочники склады с просроченной тушенкой в Подмосковье охраняют!.. Охраняли.
        Твою ж в бога душу мать через три коромысла!!! Это ж надо было так замечтаться, чтоб чуть не клюнуть носом в асфальт, запнувшись о натянутый стальной тросик, а! Позор на мои седины! Растяжку проворонил! Причем такую заметную!
        Строго говоря, споткнулся я об оттяжку установленной посреди нашего двора высоченной антенны. Что она там делает? Стоит, блин, чтоб ее! А рядом  — немолодой и какой-то весь полинялый армейский ЗиЛ-131 цвета хаки с кунгом. Мобильный пункт связи. Это нам софринцы его подогнали и развернуть помогли четыре дня назад. Помню я такие агрегаты, еще по своей службе в бригаде помню. Сколько раз на ЗТБ в этот (ну, или точно такой же) кунг батареи от наших ротных «Северков» таскал… Не знаю, что за радиостанция в этой облезлой будке установлена, никогда не интересовался этим вопросом, но при точно такой же антенне наши связисты с Терского хребта в Чечне до Подмосковья «дозванивались» без каких-либо затруднений. Солидная техника, серьезная, пусть и слегка устаревшая. По нашим условиям  — вообще клад. Говорят, за последние дни при помощи этой весьма почтенного возраста «шайтан-машины» уже смогли связаться с базой Тульской ВДД и даже с Питером, вернее  — Кронштадтом. Что весьма радует и дает серьезные надежды на будущее. Это пока все хорошо  — вышел на улицу, потыкал в кнопки спутникового «Иридиума» и спокойно
связался с тем же «Пламенем» или, к примеру, ОДОНом. Все легко и просто; правда, при условии, что номер знаешь. А когда спутники «сдохнут»? Они же, насколько я знаю, постоянно с земли корректируются. На Земле же всем резко стало не до того… Какое-то время полетают, потом начнут орбиты терять. Сначала связь станет хуже, а после и вовсе пропадет. И что тогда? Провода полевого телефона тянуть? Или, будто в девятнадцатом веке, вестовых гонять туда-сюда? Угу, верховых, блин. Вот то-то же…
        Все портило одно обстоятельство: сразу, можно сказать  — с полувзгляда, дико не понравился мне засевший в кунге ЗиЛа «обслуживающий персонал». Служившие при этой машине бойцы-срочники еще в самом начале «песца» подались домой, офицеров-связистов у нас мало… Вот и откопали где-то это чучело нестроевое. Вернее, оно вроде бы само откопалось. В армии чучело никогда не служило, связью интересовалось самостоятельно и, видимо, вполне неплохо в ней понимало, но… Вот не нравится мне этот тип, хоть убейте! Знаете, есть такая странная и лично мне совершенно непонятная категория граждан… Как бы объяснить… Короче, представьте себе этакого заморенного стручка сушеного, ростом примерно метр шестьдесят в прыжке, в очках «на минус двадцать восемь», с коленками толщиной с мое запястье и ручками-веточками, да еще и с длинным сальным хвостом черт знает когда последний раз мытых волос.… Но гордо таскающее на себе «родной» британский DPM с «юнион джеком» на плече, огромные и оттого совсем по-клоунски смотрящиеся на его тонюсеньких ножках ботинки, причем даже не армейские, а вроде каких-нибудь «Гриндерс» или «Доктор
Мартинс», и зеленый берет с кокардой Французского Иностранного легиона… Представили? Короче, классический фрик, городской сумасшедший. Такие мне в московском метро или на улицах Первопрестольной и раньше периодически встречались и ничего, кроме жалостливого недоумения, не вызывали. Странные, ей-богу. Явно уверенные, что, надев на себя все это, они враз станут «крутыми парнями»… Лучше б прогулялись до ближайшего окулиста за контактными линзами и в какой-никакой фитнес-клуб или спортзал сходили. Толку было бы куда больше…
        Словом, заселившийся в центр связи «нестроевой» был как раз из таких. Классический. И, в принципе, относился бы я к нему совершенно ровно: мало, что ли, я чудиков на своем веку видел, но… Как выяснилось, был этот кадр не просто чудиком, а чудиком на редкость высокомерным и заносчивым, да еще и хамоватым. Тоже в чем-то «классика» и в то же самое время  — «клиника». Типичный «непризнанный гений». Этакий пупок Вселенной, окруженный серыми бездарностями. Короче: «Я  — Д’Артаньян на белой лошади, а остальные  — дерьмо под ее копытами». Зашел я, помнится, к нему в первый же вечер, контакты навести, познакомиться… Будто в помоях искупался. Неприязнь у нас с тех пор взаимная. Даже батареи для «Айкома» своего заряжать к связистам на базу Отряда хожу, хотя до нее больше полукилометра. А еще мне не нравится, как он на Женьку смотрит. Очень не нравится.
        Миша не спал, а совсем даже наоборот  — сидел на кухне в компании Тони и Тимуровой Полины, гонял чаи под все те же добытые где-то Солохой пряники и вел с дамами светскую беседу. С Басей они, похоже, если и не помирились, то как минимум заключили договор о нейтралитете  — котенок лежал тут же, на спинке диванчика кухонного уголка, и спокойно подремывал.
        — Всем привет,  — сделал я ручкой чаевничающей компании.  — А Женьку где потеряли?
        — Так умчалась она…  — пожал широкими плечами Миша.
        — Куда это?
        — Так к этому, чахлику патлатому.  — Коллега тоже явно не пылал к «нестроевому» связисту дружескими чувствами.  — Рванула как на свиданку, аж пыль столбом…
        Приглядевшись к моей физиономии, он вдруг коротко хохотнул:
        — Что, увели у тебя девку, брат-разведчик? Шпак гражданский, прямо из стойла увел? Вот это поворот!
        Хлопнув себя ладонями по бедрам, Миша нарочито гнусавым голосом с приблатненными интонациями, да еще и явно специально жутко фальшивя, затянул дурноматом: «Я был батальонный разведчик, а он  — писаришка штабной…»
        Издевается, гад. Явно за не шибко добрую шутку про берцы отыгрывается. И ведь даже не обиделся я на него, но… Все равно  — задел он меня за живое, чего уж там.
        — Упс!  — Миша резко оборвал пение.  — Блин, братан, ты чего это?
        Похоже, что-то такое на моем лице все же проступило, отчего Михаилу надо мной подтрунивать резко расхотелось.
        — Ё-моё… прости, Борь, не сообразил сразу.
        Я в ответ только рукой махнул: мол, ладно, чего уж там. А Миша понимающе развел руками: мол, кто их, женщин, поймет  — и вроде как собрался сказать что-то еще. Но не успел.
        Оглушительно грохнула входная дверь, и в квартиру ворвалось маленькое, но очень злое блондинистое торнадо.
        — Да я!.. Да он!.. Где?! Да где же! А, вот!!! Убью паскуду!!!
        Оба-на! А вот с этого места  — подробнее, пожалуйста! Пора бы нашу малорослую валькирию притормозить, пока глупостей не наделала. Выскочив в коридор, я уже на выходе успел перехватить мчащуюся от своей комнаты в обратном направлении Женьку, гневно потрясающую своим «Кедром».
        — Ты куда это?
        — Не твое дело!  — зло отрезала она и попыталась проскользнуть мимо меня через приоткрытую дверь в подъезд.
        — Не понял… Вольноопределяющаяся Воробьева, стоять!!!
        Рявкнул я так убедительно, что, кажется, по стойке «смирно» замерла не только изумленно вытаращившаяся на меня Женька, но и выглянувший на шум в коридоре младший из Солохиных бандитов. Даже Бася, только что растащенно валявшийся на широком и мягком дерматиновом валике, прыжком перебрался на подоконник и замер там, будто пушистая статуэтка египетской богини Баст, обвив хвостом собранные в кучу лапы. С кухни донеслось удивленное хмыканье Миши. Ага, я и сам офигел. И слово-то какое старорежимное из памяти выкопал  — «вольноопределяющаяся». Кстати, вполне подходит к ее нынешнему статусу: вроде и не гражданская барышня, но и погонов пока нет.
        — Чего?..  — уже с совсем другими интонациями, скорее испуганно, чем зло, пискнула Женька.
        — Не понял! Что отвечает военнослужащий, когда к нему по фамилии обращается старший по возрасту и званию?!  — Так, теперь главное  — не переборщить, а то еще психанет, вспылит… успокаивай ее потом.
        Впрочем, условия, на которых девушку приняли в наш маленький, но дружный коллектив, она, думаю, помнит отлично. Строгая дисциплина и субординация, никаких закидонов. С закидонами  — выход вон там, устраивайся среди прочих беженцев, как сама сможешь и захочешь.
        Женька на мгновение задумалась и, как мне кажется, вспомнив уроки Грушина (а откуда б ей еще подобные знания почерпнуть), слегка вытянулась и четко отрапортовала:
        — Я!
        — Вот,  — спокойным и дружелюбным тоном продолжил я,  — совсем другое дело. А теперь коротко и внятно  — что случилось?
        Ни коротко, ни внятно у Женьки, разумеется, не получилось, уж больно возмущена она была происшедшим. Если отбросить все эмоции и прочие лирические отступления, вышло следующее: «нестроевой», похоже, решил свести с нашей блондинкой близкое знакомство. Наобещал с три короба: и выйти на военных в Иваново, и выяснить судьбу ее семьи, и даже, если все удачно сложится, радиосвязь с родней организовать. Сегодня пригласил «на огонек»… Но вместо обещанного сеанса связи  — полез с руками… М-да… прибью гаденыша. Несмотря на то что он типа ценный специалист. Своими руками курячью шейку сломаю.
        — Достаточно, уже и так все понятно,  — притормозил я кипящую негодованием Женьку.  — Пять нарядов на хозработы вне очереди тебе, Воробьева. Отрабатывать начинаешь немедленно.
        — За что?!  — Обиде девушки явно нет предела. Ну да, она ж типа потерпевшая…
        — За то, что покинула расположение без оружия!  — снова рыкнул я.  — Какого рожна вообще?! Ты что, на курорт приехала? На южный берег Крыма? Нашла время безоружной прогуливаться!
        — Да я ведь только…
        — Ага, на полста метров от дома, туда и назад. А в результате  — нарвалась на упыря. Конченого. И хорошо еще, что живого.
        — Это только пока…  — хмуро буркнула девушка.
        — Забудь!  — Под моим тяжелым взглядом и без того невысокая блондинка вообще в пол вросла.  — Он хоть и погань, но ценный и очень дефицитный специалист. А за тебя, кроме нас да выздоравливающего Николая Николаевича, никто и слова не замолвит. Все понятно?
        Женька согласно мотает челкой.
        — Вот и молодец. А теперь  — дуй наряды отрабатывать.
        — А чего делать-то?
        — К Свете Буровой обратись, она тебе работу отыщет, даже не сомневайся… И чтобы больше без ствола и носа за порог не казала!
        Уже в подъезде, на нижних ступеньках лестницы, меня за плечо ухватил своей крепкой лапищей и развернул к себе лицом Михаил.
        — Далеко лыжи навострил?
        — А то ты сам не понял,  — дернул плечом я, стряхивая его руку.
        — Вот теперь я тебе говорю  — забудь. Ты, блин, лицо, в вопросе заинтересованное. Да еще и на эмоциях сейчас. Накосорезишь, к бабке не ходи.
        — Прощать этому клоуну я тоже не собираюсь…
        — Так никто и не предлагает. С чего это ты взял вообще?  — делает удивленное лицо Миша.  — Но сам  — не лезь. Ты и без того парень горячий, а тут вдобавок за живое задели… И патлатый  — тот еще тип. Он что-нибудь не то ляпнет, ты расстроишься, кулачишкой махнешь… А тот возьмет, да и боты закусит от великого твоего огорчения… Ни к чему оно.
        — И чего делать?
        — Посредника искать,  — терпеливым тоном, будто ребенку несмышленому прописные истины разъясняя, вздыхает Миша.  — Я сейчас сам пройдусь и все гражданину объясню. Я не я буду  — уже через десять, ну, максимум пятнадцать минут он всем сердцем осознает, насколько глубоко был не прав. Не исключаю даже, что в процессе, от глубочайшего раскаяния, в понтовые свои немецкие штаны при этом накидает. И, заметь,  — Миша наставительно ткнул в потолок указательным пальцем,  — все это без всякой дикости вроде ударов кулаком по лицу и прочего рукоприкладства с последующими тяжкими телесными…
        Это да, это Мишаня умеет. Что он, что Тисов Антоша  — два психолога-самоучки. Уж не знаю, откуда набрались (хотя, возможно, просто по жизни такие умельцы), но порой они задержанных чисто «на базарах», одними словами, даже без ора и особых угроз, то в дрожь, то в слезы вгоняли. Я так не умею, врать не буду. Нет, состроить «рабочую рожу», тупую, жестокую и агрессивную, ту самую, которую граждане по незнанию за настоящее лицо бойца ОМОНа принимают,  — это запросто. По-другому  — никак. Особенно если не с обычными штатскими общаешься: с теми-то как раз особых проблем не возникает и спокойно можно говорить по-человечески, с разными «добрый день» и «извините, пожалуйста»… А вот когда «компактной группой» в неполную сотню «голов» против двух-трехтысячной толпы поддатых и недружелюбных футбольных фанатов стоишь… Или какую-нибудь «не имеющую кавказской национальности» ОПГ с автоматом в руках «принимаешь»… Вот тут без «рабочей рожи»  — никуда. Если подобные типы увидят в тебе обычного человека, в лучшем случае  — сопротивление оказывать начнут, а в худшем  — толпой сомнут и растопчут к чертовой матери.
Именно поэтому и должен боец ОМОНа в боевой обстановке выглядеть не человеком, а безумной и кровожадной машиной. Как у американцев: «No doubt, no mercy»  — «Без сомнений, без пощады». Вот такого омоновца все боятся, такому никто не возражает, с таким никто не спорит, и при виде такого все на всякий случай ложатся на пол или выстраиваются вдоль стен, сложив руки на затылке. Такую «рожу» умеет делать каждый, кто в ОМОНе хотя бы год прослужил. Без нее служить не просто тяжко, а практически невозможно. Потому что редко ОМОН по службе со спокойными и доброжелательными людьми общается, все чаще  — с буйными и не шибко адекватными. Но вот так, как Тисов или Миша, тихим и даже доброжелательным голосом запугивать человека до слез… тут не отработанное годами службы умение, а настоящий природный талант нужен. И у Михаила такой талант  — в избытке. И в остальном  — вроде и прав он… Но, блин, это все же моя проблема!
        — И с чего это ты решил, что у тебя оно получится, а у меня нет?
        — А с того, Борь, что для меня она  — просто знакомая девушка. Пусть и симпатичная. С того, что я не влюблен в нее, как пацан-школьник.
        — Да с чего ты взял вообще…
        — Брось, Борь, не нужно мне по ушам ездить. Да в вашем доме уже всем, включая кота вашего… вредителя, все давно понятно и видно. Один ты тупишь…
        А ведь снова он прав. И Женьку я… Хотя… Да нет, ни фига, никаких «хотя»! Моя она! Хрен кому отдам! Пусть «нестроевой» губенки свои назад закатает, а то, не ровен час, грязным и тяжелым ботинком своим наступит! Но если она  — моя, то и разбираться  — тоже мне!
        — Угомонись,  — легонько толкает меня кулаком в грудь Миша,  — все равно мне идти нужно. Я не просто смогу себя в руках держать, а изначально почти никаких эмоций по всей этой ситуации не испытываю. Значит  — кровь мне в голову не ударит, контроль не потеряю железно. А ты, еще раз повторяю,  — сторона заинтересованная. Хоть чуть-чуть увлечешься  — и придется нового связиста искать… Батя тебя под трибунал, конечно, не отдаст… Не должен, по крайней мере… Но я бы проверять не стал. Так что давай не будем создавать проблем на ровном месте. Ты пойдешь домой, к Женьке, а то как бы она не расстроилась и не обиделась. А я  — к «патлатому». И у всех все будет хорошо. Даже у этого дебила, хоть он этого и не поймет, скорее всего. Все, брат-разведчик, не спорь. Просто поверь  — так лучше будет.
        Спорить я не стал, просто крепко пожал ему руку и зашагал по ступенькам лестницы вверх.
        На кухнях Женьки не оказалось: на нашей, в компании снова лениво подремывающего на диванной спинке Баси, заканчивали чаепитие Тоня с Полей, на соседской  — хозяйничала жена Андрея Бурова Светлана, которая, увидев меня, лишь с легкой укоризной головой покачала: мол, что ж ты так накричал на девочку? Покачала и легонько головой в сторону ее комнаты кивнула. Ну да, намек  — прозрачнее некуда. Ё-моё, неужто и вправду обиделась… Фигово будет…
        Постучать в Женькину дверь я не успел  — она ее сама чуть раньше открыла. Наверное, шаги мои услышала.
        — Борь, помоги мне тут, пожалуйста…
        Помочь  — это я завсегда. Главное, извиняться или оправдываться, а еще хуже  — слезы унимать не нужно. Зайдя в комнату, осматриваюсь по сторонам, стараясь угадать предстоящий «фронт работ». Мебель вроде стоит нормально, крупных и ужасно страшных пауков в неярком свете бра тоже не наблюдается. Чем помочь-то?
        За спиной негромко клацает язычком замка дверь. Я оборачиваюсь и понимаю, что Женька стоит прямо у меня за спиной, почти вплотную. И пристально глядит снизу вверх мне прямо в глаза. Так мы и стоим несколько секунд.
        — И чего ты смотришь, шифоньер ты трехстворчатый?  — разбивает повисшую в комнате тишину ее голос.  — Поцелуй уже меня, в конце концов! Господи, и почему все мужики  — такие идиоты?
        Осознав, что я, похоже, действительно самый большой идиот на этом свете, без малейшего усилия подхватываю на руки почти невесомую девушку и целую ее нежные, чуть приоткрытые губы. А потом…
        Да, собственно, какое вообще вам дело до того, что было потом?


        Г. ПЕРЕСВЕТ, ЖИЛОЙ ДОМ НА УЛ. ПАРКОВАЯ,
        8 АПРЕЛЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ  — ВЕЧЕР
        Блин, да что ж у меня так неудачно под спиной в валик свернулось? А черт его знает! Или простыня, или пустой пододеяльник, которым Женька вместо одеяла укрывалась по необычайно теплой для середины весны погоде. Больше вроде нечему. Одежда  — та на полу вся. Но вертеться и поправлять  — не буду, потерплю. Уж больно радость моя удобно устроилась: голова на моем правом плече, рука  — поперек груди, нога, в колене согнутая,  — у меня на пузе. Тревожить не хочу.
        — Колючий…
        Тонкий пальчик осторожно проводит по щеке.
        — М-да? А я думал, барышням брутальная трехдневная щетина нравится…
        — Дурак,  — фыркает Женька куда-то мне в подмышку.  — Во-первых, эти твои заросли на физиономии уже, наверное, неделю как не трехдневные и больше на обувную щетку похожи стали, чем на щетину. Во-вторых, нравится она нам чисто внешне, смотрится красиво. А вот на ощупь  — не очень. Знаешь, какое от нее потом по коже раздражение?
        — Мм?  — Я осторожно потерся щекой об ее щеку.  — Не, не знаю… И какое же?
        — Точно дурак,  — с деланым возмущением пихает она меня кулачком в грудь.  — Сильное. Красное и зудит.
        — Да ладно?  — Я пытаюсь повторить маневр, но встречаю чуть более активное сопротивление, сопровождаемое уже вполне реально возмущенным писком.
        — Ладно, ладно, больше не буду…
        — Вот и не надо,  — насупила носик Женька,  — а то я буду некрасивая. Ой, а это у тебя что?
        Коротко остриженный ноготь легонько касается старого, давно побелевшего, но длинного и неровного шрама на подбородке.
        — Бандитская пуля,  — протяжно и трагично вздыхаю я.
        — А если серьезно?
        — А если серьезно  — фугас. Большой такой. В первую еще кампанию в головном дозоре шли  — и напоролись. Хорошо еще, что БТР под задницами был. А то костей не собрали бы. А так  — просто раскидало нас по окрестным кустам, как кукол…
        На самом деле было все далеко не так просто и радужно: при том подрыве погиб наводчик, остался без ноги мехвод, да и остальным досталось. Я вот, например, в себя пришел только через пару часов, уже на «сортировке» в полевом медпункте. И это еще повезло  — был на голове не стандартный для пехоты СШ-68, а спецназовская «Сфера», которая в момент взрыва на моем многострадальном «чайнике» все же удержалась. Если бы слетела  — так со всего размаху головушкой об асфальт и приложился бы. Думаю, на том бы все для меня и закончилось. А так  — отделался разорванным в мясо подбородком, рваными ранами на виске и затылке (это когда шлем от удара о землю все же сорвало, а меня дальше по дороге еще несколько метров кувырком протащило) и полным ртом мелкого крошева, что еще совсем недавно было пятью моими зубами. Учитывая обстоятельства  — очень легко отделался. Но нужно ли об этом знать Женьке?
        — А это?  — Пальчик девушки чертит по шраму на виске.
        — Тогда же. Ерунда. Оцарапался…
        — А вот это?
        Уродливые шрамы на моей левой голени не заметить сложно.
        — Это уже во вторую. Осколочное. Сразу в госпиталь вывезти не смогли, да и перемотали второпях не шибко аккуратно  — грязь в рану попала, нагноение пошло, пришлось «пилюлькиным» рану чистить.
        Ага, так все и было. Разве что «не сразу в госпиталь»  — это почти четыре дня в полном окружении в разбитой панельной пятиэтажке в Старопромысловском районе. Первые два дня я еще кое-как держался, магазины и ленты пулеметные парням набивал. Потом пошло заражение крови, и в сознание я приходил уже весьма эпизодически. И опять оклемался на ПМП, прямо рок меня в этом плане преследует, но уже на столе у хирурга. Помню, что нога выглядела жутко: черно-бордовая, раздувшаяся, будто колода, вязкая, будто сырая глина. Клянусь, не вру! Своими глазами видел, как медбрат на кожу надавил, а палец в ногу чуть не на две фаланги «утоп». Реально, будто в пластилин. Рана тоже выглядела «аппетитно»: воспаленная, с торчащими из вздувшегося мяса нитками бинта… Хирург мне тогда, помню, посочувствовал еще: мол, зря ты, парень, очнулся, бессознательному мы б тебе ногу-то в два счета отчекрыжили. А теперь как? Воспаление, нога гниет, анестезия не возьмет толком… Больно будет, очень больно. Но я, говорит, постараюсь все побыстрее сделать. Я его за руку схватил, говорю: «Не смей ногу резать, она мне еще пригодится».
Тот свое гнет: что слишком рана грязная и заражение сильное. Не сможешь ты, боец, столько терпеть, пока чистить буду, да и заражение… Все равно не выкарабкаешься, мол, ампутировать нужно, тогда есть шансы. Ну, я ему и сказал, что потерпеть и рискнуть готов, а вот если он мне ногу отчекрыжит  — на первой попавшейся перекладине вздернусь сразу, как только более-менее оклемаюсь. Не знаю, чем именно я его пронял и убедил, но он взялся. За время операции я кожаную офицерскую портупею, что мне санитар вместо капы меж зубов сунул, сжевал чуть не до состояния марлевого бинта. Зато нога при мне осталась. Но это я, пожалуй, Женьке тоже рассказывать не буду.
        — А вот тут?
        Женька чуть-чуть сдвинула закинутую на меня ногу и дотронулась до живота.
        — Это? А это ножом один деятель постарался. Острым таким. Аж до кишок… Да…  — сделал драматическую театральную паузу я.  — Двенадцать лет мне было, аппендицит удаляли…
        Явно ждавшая очередной истории про Чечню и «бандитские пули» Женька только удивленно глазами захлопала, а потом тихонько хихикнула. И снова провела ладонью по моей щеке.
        — Колючий…
        — Повторять не обязательно, намек я и с первого раза понял. Схожу, побреюсь… Попозже…
        Нет, ну а что мне, прямо сейчас в ванную бежать? Да щаз! Тут и поинтереснее дела найдутся…
        Ага, вот за такими интересными делами и провалялись мы весь вчерашний вечер, всю ночь и сегодня чуть не до обеда. И никто даже не попытался нас потревожить. Разве что Бася раза три пробовал прорваться в комнату, с мявом и царапаньем двери. Но  — не подфартило ему…
        Уже ближе к часу дня Женька намекнула, что можно бы и перекусить. Я прислушался к ощущениям и согласился  — действительно, можно. И даже, пожалуй, нужно.
        Натянув штаны от «горки», прямо так, с голым торсом и босиком, дошлепал до кухни. Странно  — нет никого. Только «опоссум» серый на подоконнике с обиженным видом валяется, хвостом раздраженно дергает.
        — Ну, извини, брат,  — развел я руками.  — Так уж «исторически склалося»… Придется, похоже, тебе к Тоньке переезжать. И это… учти, хоть один косой взгляд в сторону моих ботинок  — отвезу назад в Посад и сделаю вид, что мы никогда не встречались. Уяснил?
        Басмач только глаза свои зеленые, с огромными в полутьме кухни круглыми зрачками, презрительно прищурил и отвернулся. Мол, нужны мне были твои берцы, подонок!
        — Что, проводишь среди него индивидуально-воспитательную работу?  — ехидно хмыкает у меня за спиной Солоха.  — Утро доброе, «маленький гигант большого…» Кхм…
        Ну да, когда тебе кулак внушительного размера к лицу подносят, продолжать всякие скабрезные шутки обычно желания не возникает.
        — Ты это, «Петросян», скажи-ка по большому секрету: пожрать есть чего в этом доме? Только посолиднее этих пряников,  — мотнул я головой в сторону стоящей на обеденном столе плетеной вазочки.
        — А то,  — гордо подбоченился Солоха.  — Тушенки дать? Хорошая, белорусская. Гы-гы… Ладно, шутка. В холодильнике все, на верхней полке. А чайник горячий еще, мы сами полчаса как пообедали, а вам новый поставили, как чувствовали.
        В холодильнике  — хорошо. Там лежит вместительный пакет с уже нарезанной колбасой, примерно полубуханкой импортного белого хлеба для тостов, который месяцами умудряется не черстветь и не плесневеть, треугольные дольки плавленого сыра в фольге. В общем  — красотища! Туда же, в пакет, закидываю початую пачку чайных пирамидок (ага, только наш чай имеет такой восхитительный целлюлозно-бумажный привкус) и укладываю две чистых кружки. Свободной рукой беру с подставки еще теплый чайник. Сахар? Блин, я вообще без сахара чай пью, а вот Женька… даже не знаю… Но рафинада все равно нет, а сахарницу с песком тащить не хочется: руки заняты уже, толком не взяться. А ну как просыплю? А, ерунда: если что  — второй заход сделаю!
        — Спасибо, Андрюх!  — от всей души благодарю я.
        — Мне-то за что?  — пожимает плечами он.  — Сестре спасибо скажи, она за тебя переживала. Вот и позаботилась. Говорит, не кастрюлю же супа им туда нести…
        Я представил себе сцену романтического завтрака в постели с участием суповой кастрюли… М-да… Артхаус, мать его: счастливые влюбленные, гремя ложками по эмалированным стенкам, наперегонки черпают борщ. Прикольно! Но, думаю, не шибко подходящий вариант.
        — Ты там это, особо не затягивай,  — кашляет в кулак со смущенным видом Андрей,  — в семнадцать нулей общий сбор в Отряде. Постановка задач, материализация духов и раздача слонов… Ну ты понял.
        — Чего ж непонятного?  — пожимаю плечами я.  — Отцы-командиры все спланировали, теперь пора нам поработать.
        Ногой оттерев в сторонку нахала Басю, попытавшегося пролезть в комнату следом за мной, прикрываю дверь и демонстрирую Женьке свой «улов».
        — А вот и я. Добыл пару мамонтов. Только сахар забыл. Ты как, сильно сладкий любишь?
        Приподнявшись на локтях, Женька, явно видевшая мою схватку с котенком на пороге, милостиво махнула рукой:
        — И без сахара нормально, ты мне лучше бутер побольше сделай.
        — С колбасой или с сыром?  — чисто из хулиганства уточняю я.
        Женька на подначку не ведется и гордо демонстрирует мне кончик розового языка.
        — И того и другого…
        — И можно без хлеба,  — понятливо заканчиваю я.


        Г. СЕРГИЕВ ПОСАД, ОКРЕСТНОСТИ ГОРОДСКОГО РЫНКА «ГЕРМЕС»,
        9 АПРЕЛЯ, ПОНЕДЕЛЬНИК, РАННЕЕ УТРО
        — Алле, Одинаковые, вы как там?
        Да уж, без радиостанции, ставшей за последние пару недель уже практически частью тела, начинаешь чувствовать себя ущербным. Но деваться некуда  — приказ начальства. Станций с шифраторами в Отряде мало, даже «налет» на областные склады тут ситуацию не поправил  — связь всем нужна, связь на всех поровну делили. На открытых же частотах командир в эфир выходить запретил настрого. Лично я сильно сомневаюсь, что у бандитов хоть какая-нибудь служба РЭБ налажена и кто-то сидит и эфир сканером прочесывает, но… совсем исключить такой вариант нельзя. А значит  — будем исходить именно из него. Нет ничего хуже, чем недооценить противника.
        «Нормально…»  — таким же театральным шепотом отвечает мне кто-то из близнецов. В лицо-то я их различаю безошибочно, а вот по голосу, и не просто по голосу, а по шепоту… да в предрассветной темноте… В общем, ясно, что кто-то из Дублей отозвался. Но кто именно  — бог весть. Опять же, на подначку про «одинаковых» не обиделись. Обычно на подобное обращение они меня «одноразовым» дразнят. Ну да: «Я одноразовый человек многоразового использования». Именно такие кричалки молодые бойцы разведки и спецназа перед отбоем в качестве медитации орут во все горло. И я орал… когда-то. Впрочем  — дружелюбный настрой Дублей как раз неудивителен. Я ведь им про лежащие у Чистякова «Манлихеры» информацию все-таки слил, прямо перед постановкой задач. Та еще была картина: бедные Уткины аж извелись и в креслах извозились, пока Батя по схеме окрестностей «Гермеса», на котором, оказывается, банда и окопалась, указкой водил, да народ «озадачивал». Со стороны казалось, что эти «братья-разбойники» не в обитых мягким велюром креслах актового зала сидели, а в разворошенных муравейниках. А едва прозвучала традиционная
для отрядных разводов фраза: «Вольно, разойдись», как братовья подхватили меня под белы руки и повели… хотя нет, скорее поволокли на склад к Чистякову.
        Леха, увидав наше трио: горящие радостным предчувствием физиономии Дублей и мою невозмутимую харю,  — только с глубоким вздохом рукой махнул и посмотрел на меня укоризненно, словно добрый и мудрый Айболит на мелко напакостившего Бармалея. Мол, ну зачем ты, взрослый недобрый дядька, над детьми глумишься? Я лишь плечами недоуменно пожал вместо ответа. Типа, дети чудят  — так какие ко мне-то претензии? А моя светлость вообще практически ни при чем, почти как тот мужик из бородатого анекдота, того самого, в котором: «Сижу я, значит, в тумбочке»…
        Попытка старшины достучаться до близнецов результатов не принесла. Они, будто китайские болванчики, согласно кивали на все его доводы: да, понимаем, к нормальному бою не приведены, ага, согласны, оптика не установлена и еще не пристреляна, точно, таблицы поправок еще составлять… Ага-ага, и патрон редкий… Все осознаем и понимаем, со всем и на все заранее согласны… Но: ДАЙ!!! В общем, плюнул в сердцах Леха, на это безобразие глядючи, с моей помощью вытащил заветный деревянный ящик, извлек из него красивый матово-черный пластиковый кейс с фирменным шильдиком и торжественно вручил старшему из Уткиных, Олегу. Мол, владейте, ироды! Ироды искренне пообещали Чистякову в самом ближайшем будущем буквально златые горы в качестве «калыма» и чуть не вприпрыжку умчались во взводный кубрик осваивать добытое сокровище. Не забыв с детской непосредственностью «совершенно незаметно» прихватить с полок по упаковке тех самых редких «300 Winchester Magnum».
        — Ну и зачем?  — снова с укоризной глянул на меня кладовщик.  — Им сейчас к операции готовиться, а они вместо этого, как думаешь, чем заниматься будут?
        — Они будут заряжаться положительными эмоциями, Алексей,  — не смог сдержать улыбки я,  — а позитивный настрой перед серьезным делом  — штука важная. Опять же, пусть они и ведут себя, словно мальчишки, но в профессионализме им не откажешь. На спецуху они твою «ноль-четвертую» возьмут только тогда, когда до последнего винтика ее изучат и идеально пристреляют. А пока  — пусть порадуются…
        — За патроны  — будешь должен…
        — Как скажете, босс!  — шутливо козырнул я двумя пальцами.  — Любой каприз в пределах разумного! Чего изволите?
        — Я обдумаю,  — с намеком ответил Чистяков.
        Понятно… сдается, обдерет меня старый друг при случае, как липку. Надо заранее подготовиться самому и Одинаковых подготовить. А то нормально выходит: патроны тырить  — это они, а отдуваться  — так сразу я. Не, так дело не пойдет!
        Предчувствия не обманули: на построение через два часа Дубли вышли со своей уже немного потертой СВ-98. Новая, красивая и понтовая игрушка «Манлихер»  — это, конечно, здорово, но в бой лучше идти не с тем, что вроде как навороченнее и круче, а с тем, что лучше знаешь и чем лучше владеешь.
        Мне в предстоящем штурме роль отводилась вполне на первый взгляд несложная: я с «неразлучниками» должен был прикрывать снайперскую пару Дублей, пока те, совместно с остальными снайперами Отряда, будут снимать с крыш ангаров бандитских часовых. Вот только помноженная на реалии воскресшего из мертвых мира, да в темноте хмурого апрельского утра… Совсем иной коленкор выходит. Температура у мертвецов  — «комнатная», в смысле  — окружающей среды, и через тепловизор их, гадов, не увидать. А компактных «ночников» с хорошей, чувствительной матрицей, в Отряде нету. И на складах ГУВД ничего похожего не было. Несколько обнаруженных ночных прицелов НСПУ и приборов ночного видения 1ПН50 не в счет: эти дурынды и весят за полтора кило каждая, и в пользовании… как бы помягче? Не особенно удобны, если коротко и без матерной ругани. Одно радует: Батя на эту тему тоже явно подумал. Поэтому со стороны города наши к «Гермесу», вольготно раскинувшемуся на довольно обширном пустыре на самой городской окраине, впритык к ведущему в сторону Углича и Калязина шоссе, выдвинулись под броней. Мехводы бронетранспортеры вели
«по-боевому»  — в смысле, с закрытыми люками и не включая фар, подсвечивая себе дорогу исключительно инфракрасными прожекторами «Дракон», лучи которых невооруженным взглядом не видны. А на мехводов мы ночной оптики все же наскребли по сусекам. Бандитов мы в этом вопросе не опасались  — те, по данным проведенной Михаилом и его головорезами разведки, предпочитали по ночам освещать пространство вокруг рынка прожекторами. Благо и топливо в запасе у них явно имелось, и охраняемая эфэсбэшниками и вэвэрами Загорская ГАЭС вполне исправно функционировала, снабжая всех оставшихся в живых потребителей электроэнергией. Понятно, что при прежней жизни ее мощностей на всех даже в пределах района не хватило бы… Но сейчас желающих посмотреть телевизор или чайник вскипятить  — куда меньше, чем тех, кому лишь бы схарчить кого-нибудь.
        Сзади и слева, из-за будки АЗС, пару раз негромко пумкнуло, словно кто-то осторожно, без гусарства и фонтана пены, бутылку шампанского открыл.
        — Минус один,  — хрипло шепнул высунувшийся из-за угла Буров.  — Откуда-то с поля приковылял. Посматривайте…
        Блин, это он прав. Пусть с этой стороны рынка и пустырь, на котором, кроме нанесенного ветром мусора и прошлогоднего бурьяна, нету ничего, расслабляться нельзя. Дублям проще  — они на крыше, прикрывающей заправочные колонки, разлеглись со всеми удобствами: туристический коврик, термос с кофе, разве что сигар не хватает. А мы тут, внизу. Уже малость озябшие и начинающие понемногу звереть от ожидания и неизвестности. Как же связи не хватает! И сколько можно ждать? Уже почти пять, самая что ни есть «собачья вахта», когда даже самому дисциплинированному часовому хочется заползти под теплое одеяло и, свернувшись клубочком, «упасть в обморок» на два-три часа. Ну или хотя бы поплотнее укутаться в куртку и, смежив глаза, покемарить стоя. Еще максимум час  — и светать начнет. А рассветы весной стремительные…
        — Борисян…  — слышится сверху шепот.  — Минутная готовность. Дали команду разбирать цели.
        — Минутная готовность, парни,  — дублирую я команду для прикрывающих мой тыл и фланги «неразлучников» и включаю рацию. После первого же выстрела «снайперки» без глушителя все игры в радиомолчание станут уже никому не нужны.
        — Цель  — одиночная, дистанция  — двести тридцать пять,  — бормочет сверху корректировщик Сашка Уткин, давая целеуказание своему брату-стрелку.  — От ориентира «два» вправо  — десять. Огонь по команде… Три… Два…
        Ставлю на предохранитель и закидываю за спину не нужный уже «Вал» и перевешиваю на грудь Тигру. Игра теперь не для нежной и аккуратной малошумной игрушки. Сейчас мы будем прижимать к земле и давить плотностью огня. Так зачем глумиться над тонкой техникой и расходовать зазря редкий боеприпас? Тигра тут все равно лучше справится.
        После того как немного вразнобой, но часто захлопали, роняя бандитских часовых и круша нежное стекло прожекторов, винтовки отрядных снайперов, жму на тангенту.
        — Циркулярно, всем, кто работает с Алтаем-11, огонь!
        Темный пустырь буквально взрывается. Еще бы: каждый третий патрон  — трассирующий. Стену рынка будто струями какого-то фантастического, искрящегося зеленым ливня накрыло. Очереди короткие, по три-четыре патрона, но частые и почти из трех десятков стволов. Уж не знаю, много ли мы реального вреда сейчас бандитам причиняем, но внимание от собирающихся ударить на броне со стороны города основных сил Отряда отвлекаем гарантированно. Правда, противник нам достался, похоже, вполне зубастый. В растерянности «смуглые» пребывали недолго. И вот уже, несмотря на наш шквальный огонь и старания размеренно лупящих по всему, что шевелится, снайперов, и над нашими головами засвистели свинцовые «приветы» от оппонентов. И чем дальше  — тем в большем количестве бойниц на стенах рынка обнаруживается «разумная жизнь». Блин, этак еще чуть-чуть  — и они в контратаку пойдут! Надо бы нашим слегка поторопиться. Как ни крути  — элемент неожиданности уже утерян, а нас тут всего лишь взвод. Посреди пустыря, на котором толковых укрытий  — по пальцам двух рук пересчитать можно.
        «Алтай-11  — Граду-6!»
        Так, это уже вторая радиостанция, на командную волну настроенная, чтоб в общем трепе приказы командиров не затерялись. И меня сейчас руководящий «засадным полком» заместитель командира Отряда подполковник Скворцов вызывает. Отпускаю автомат, который повисает на груди стволом вниз, и протягиваю руку к рации, торчащей из нарукавного кармана «горки»…
        БАЦ!!!
        Ох, мать моя!.. Это что такое было?!
        Пытаюсь сориентироваться во времени и в пространстве. Выходит как-то не очень. Что имеем? Сижу на заднице; не лежу, похоже, только потому, что спиной в заправочную колонку вписался и по ней вниз «стек». В глазах  — темень непроглядная, но при этом  — искры пляшут. Черные. Вдохнуть  — не получается: ощущение такое, будто кто-то очень метко чем-то твердым ткнул прямо в солнечное сплетение. Легкие огнем горят, а диафрагма как «схлопнулась», так назад и не «расхлопнется» никак. И подбородку что-то «нездоровится»…
        Рация продолжает бубнить голосом Скворцова:
        «Алтай-11, Алтай-11, как слышишь? Прием!»
        Погоди ты, тащ полковник, не мешай! Занят я. Сильно. Пытаюсь определить: прямо сейчас я помру или все же небо покопчу еще немного. Грудь судорожно вздымается, пусть и ценой невероятного усилия и острой боли, но мне все же удается пропихнуть в себя немного воздуха. А-а-а, сука-а-а! Больно-то как! Но все-таки дышу… Непослушной рукой пытаюсь ощупать грудь: под бронежилетом вроде сухо, крови нет. Да и ощущения при вдохе хоть и феерические, но вроде не совсем те, что должны быть при простреленном легком. Зато «по бороде» кровянка капает, не сильно, но все же… Пытаясь разобраться, что к чему, оглядываюсь и ощупываюсь, насколько это вообще в такой ситуации возможно.
        А, вот теперь все ясно! Реально: свезло  — так свезло… прилетел мне точно в грудину свинцовый «подарочек». Калибра «семь шестьдесят два на пятьдесят четыре», ага, тот самый, который «Р», ну, в смысле, «рантовый». Или из ПК шальная присвистела, или снайперская  — тогда уже прицельно. Скорее всего  — первое. Снайпер меня наверняка добил бы… Но  — дуракам счастье. Пуля влетела точно в ствольную коробку Тигры. В корпусе  — дыра, ударно-спусковой  — всмятку, отлетевшая крышка ствольной коробки с приличным ускорением вписалась в нижнюю челюсть. И ушиб, судя по наливающейся опухлости, вышел приличный, и рассадило до крови. Не смертельно, вроде глубокого пореза. В общем, учитывая обстоятельства  — обошлось практически без последствий. На такой дистанции, думаю, бронежилет бы меня не спас. Тигра меня, получается, собою прикрыл, а потерявшая скорость и превратившаяся в мятый комок металла пуля просто расплющилась о грудную пластину броника.
        «Алтай-11!..»  — продолжает надрываться рация.
        — На связи Алтай-11.  — Я буквально выдавливаю из груди воздух и слова.
        «Почему не отвечал? Прием».  — Тон у Скворцова недовольный.
        — Дела были,  — срываюсь на хриплый сип, переходящий в болезненный кашель.  — Пулю словил…
        «Живой?»  — Недовольство куда-то мгновенно испарилось.
        — И даже сам ходить могу. Броню не пробило.
        «Уже хорошо! Готовьтесь, мы начинаем. Минутная готовность».
        Давно пора, ё-моё. Как до сих пор только мне одному прилетело  — ума не приложу. Сидим тут посреди пустыря, как тетерева на току, а по нам, похоже, все население бандитской базы лупит из всех стволов.
        «Всем, кто работает с Алтаем-11,  — в укрытие! Как приняли? В укрытие!!!»
        С козырька над заправочными колонками сыпанули вниз, бережно прижимая к себе свои нежные снайперские «приблуды», Уткины. И правильно! Сейчас с противоположной стороны рынка, прямо в тыл отвлекшимся на нас бандитам, вдарят основные силы Отряда. В первую очередь  — из башенных владимировских крупняков. А пуля калибра четырнадцать с половиной миллиметров летит далеко, круша, не разбирая, и кирпичную кладку, и бетонные блоки, и хрупкие человеческие тела. Результаты при попадании в человека у нее, скажем прямо, жутковатые: «Куда руки, куда ноги, куда  — буйна голова»… Так что лучше пока ос?паться в какую-нибудь канаву и притвориться ветошью. Со стороны города басовитой скороговоркой забумкали КПВТ сразу нескольких бронетранспортеров. Сквозь их тяжелый и внушительный грохот многоголосый автоматный перестук почти и не слышен. Все, наши в атаку пошли. А мы пока лежим и «загораем». Основная задача  — не приподнимая сильно высоко голову, смотрим, чтобы никто из бандитов «на рывок» мимо нас не проскочил. Плюс  — вертим «башнями» на предмет мертвяков. Те же «отожранцы» или морфы на такой «фейерверк», скорее
всего, не пойдут  — они уже достаточно ученые и осторожные. А вот с тупых «манекенов»  — вполне станется. Эти только реагируют на громкий шум, а вот степень угрозы оценивать еще не умеют.
        Грохотало на рынке не сказать чтобы долго  — минут примерно десять  — пятнадцать. Зато чрезвычайно активно. Первую пятиминутку, похоже, вообще исключительно «башенной артиллерией» бронетранспортеров работали. Давили наглухо любое не то что сопротивление, а даже попытку шевельнуться. Чуть позже начали густо и часто работать автоматы, время от времени грохотали гранаты. Светошумовые или осколочные  — не знаю, мне отсюда не видно, но лично я бы предпочел работать наступательными. Может, и не сильно гуманно и эстетично, зато, цитируя Лелика из «Бриллиантовой руки»: «Дешево, надежно и практично». Тут тоже понятно  — в здания ворвались, теперь давят тех, кто попытался закрепиться внутри помещений. Мы тоже без дела не сидели: сначала все те же Уткины «притормозили» пытавшийся вырваться через ближние к нам ворота «Хаммер» второй модели. Очень красиво Олег сработал, практически влет. Водитель только и успел, что створки своим понтовым декоративным «кенгурятником» выбить. А потом внедорожник вильнул влево, уткнулся капотом в дно глубокого, наполненного подмерзшей грязевой жижей кювета и заглох. Пытавшихся
выбраться из салона пассажиров задавили сосредоточенным огнем доброго десятка стволов. Тоже практически мгновенно, те и мявкнуть не успели. Потом пришлось чуть-чуть пострелять по подходящим с разных сторон «деревянным» зомби. Как я и предполагал, не успевшие отожраться и набраться хоть какого-то ума мертвецы на грохот выстрелов топали с упорством, достойным лучшего применения. Заодно мы и восставших к тому времени пассажиров «Хаммера» по второму разу угомонили. А вот их поумневших «коллег» и мутировавших морфов нашим немногочисленным имевшим ночную оптику наблюдателям даже увидеть не довелось. И снова будто заноза в мозгу заныла: до какого все же уровня смогут поумнеть эти сволочи? Каких пакостей и подлостей ждать от них хотя бы через месяц? Вон на инструктаже доводили информацию, полученную от соседей из Краснозаводска: уже научились камни кидать и обрезками арматурных прутьев размахивать… Дальше что? Стрельбу освоят? Ага, по-македонски, сразу с двух лап… Ох, не приведи боже!
        Стрельба внутри периметра рынка меж тем понемногу меняла тональность. Уже перестали молотить КПВТ и ПКТ бронетранспортеров, да и гранат больше не слышно. Теперь все больше одиночные  — на добивание. И только изредка  — ожесточенные, но короткие перестрелки: последних попрятавшихся «зачищают».
        «Алтай-11  — Граду-6»,  — снова выходит на меня подполковник Скворцов.
        — На связи.
        «Все, поднимай своих, и давайте к нам. Прибрать тут поможете».
        Помочь  — это мы завсегда. Снова вызываю всех подчиненных мне на время операции архаровцев и даю команду на выдвижение. Опять же, благодаря придурку на «Хаммере» и мастерству Олега Уткина, со способом проникновения тоже мудрить не придется: ведущие на территорию рынка ворота по-прежнему открыты нараспашку. Надо не забыть по дороге этот хромированный «гроб на колесах» проверить. Пассажиров-то мы упокоили, а вот водитель из внедорожника так и не выбрался. Тут уж одно из двух: или Олежек наш ему голову прострелил, или мертвец, подобно своему московскому собрату у мотомагазина на Садовом, из-под ремня безопасности выбраться не смог. Я к Дублям, понятное дело, со всем пиететом и уважением, но, думаю, второй вариант вероятнее.
        Так, ну что? Пошли бойцы? Пошли! Значит  — и мне пора, чтоб не отстать. Закончили там наши внутри или нет  — вопрос отдельный. Но к воротам выдвигаемся развернутой цепью и «перекатом», попарно прикрывая друг друга. Пока один боец короткую, на пять-шесть метров, не больше, перебежку делает  — второй его страхует и, случись что, огнем прикрывает. Потом  — наоборот.
        Влетев сквозь створки ворот на территорию рынка, понял  — можно слегка расслабиться: проломы в противоположной от нас стене надежно перекрыты бортами бронетранспортеров, на самой стене уже заняли позиции снайперы и автоматчики с коллиматорными прицелами. Двор тоже взят под плотный контроль: считай, на каждом углу  — по автоматчику. Одни просто обстановку контролируют, другие пленных бандитов в общую кучу посреди двора сгоняют. Внутри бывших торговых точек, превращенных новыми хозяевами в жилые помещения, и ангаров время от времени еще хлопают выстрелы, но уже исключительно пистолетные. Окончательный контроль. Взмахом руки подзываю Бурова и передаю ему настроенную на командирскую волну радиостанцию.
        — Все, Андрей, принимай командование. Грому-6 доложишь  — и действуй по его указаниям. А я пока пойду в какой-нибудь темный угол и сдохну там нафиг.
        — Что, так все плохо?
        — Ну, кровью вроде не кашляю, но дышу через раз, блин. Каждый выдох  — будто кирпич выхаркиваешь. Отдышаться мне нужно.
        — Ага,  — гыгыкает нарисовавшийся из-за плеча напарника Солоха.  — А еще лучше  — в отпуск. На воды целебные. В Форж!
        — Идите уже,  — отмахиваюсь я от своих «неразлучников».  — Все бы вам над больным начальством петросянить…
        — А как иначе?  — бросает мне на прощанье ехидный хохол.  — Пока начальство в силе  — над ним глумиться чревато. Вот и выждали момент.
        Отдыхать я решил не в гордом одиночестве, а в компании троих перекуривавших неподалеку «щитовых». Парни явно закончили свою во всех смыслах тяжелую работу, их выстегнули из тяжеленных «Гаврил», и теперь они с видимым наслаждением затягиваются табачным дымом, облокотившись на свои бронированные «орудия производства».
        — Вы как, мужчины?  — киваю я на несколько явно свежих вмятин на щитах.
        — Не сказать, чтоб сказочно,  — покачивает головой Игорь Винокуров, «щитовой» второго взвода нашей роты.  — Но у тебя, похоже, все-таки хуже…
        Да уж, раскуроченный Тигра, по-прежнему висящий у меня на груди, внушает уважение.
        — Из чего прилетело?  — аккуратно притрагивается пальцем, обтянутым кожей перчатки, к развороченной ствольной коробке автомата Сашка Уржуйцев, старый мой приятель по чеченским командировкам, служащий во второй роте.
        — А кто ж теперь правду скажет?  — пожимаю плечами я.  — То ли пулемет, то ли «снайперка»… Думаю  — первое.
        — Или тебе крепко свезло и кто-то очень вовремя нахлобучил того снайпера, который тебя добить не успел,  — предполагает Пашка Белоусов, третий из перекуривавших.
        — Или так,  — соглашаюсь я.  — В любом случае  — повезло.
        «Щитовое трио» дружно выражает согласие. Уж кто-кто, а они отлично представляют, что это  — когда в тебя попадает пуля.
        — Борян!!!  — Выглянувший из-за здоровенного ангара, в котором еще совсем недавно торговали турецкими джинсами и китайскими спортивными костюмами, Солоха изо всех сил машет мне руками, привлекая внимание.
        — Блин, Андрей, ну на кой орать-то? Связь тебе на кой вообще?  — укоризненно пеняю я ему.  — Мне в моем состоянии вот только и дел, что за тобой рысачить.
        — Да позывной я себе не выдумаю никак,  — разводит руками Солоха.  — Ну не Хохлом же мне, на самом деле, называться?
        — Да хоть и Хохлом,  — через силу хохотнул я,  — тебе пойдет…
        — Бросай лыбу давить.  — Андрей как-то вдруг разом становится преувеличенно серьезным.  — У меня не сильно радостные новости…
        М-да-а-а… Картинка, конечно, мерзенькая. Привел меня Андрей прямиком к… загону? Вольеру? Черт его знает, как обозвать эту здоровенную клетку. Да и не важно. Важно  — что внутри. А внутри  — зомби. Много, штук тридцать, не меньше. Причем  — неупокоенные. Вполне себе такие, сука, активные: пасти свои осклизлые черно-синие, запекшейся кровью измазанные, щерят, синюшно-бледные грязные руки сквозь частые прутья решетки просунуть пытаются, сипят, по своему обыкновению, тихо, но жутко. На кой они абрекам понадобились  — точно не знаю, но догадка имеется. Скорее всего  — средство устрашения и место казни одновременно. По крайней мере костей под ногами этих мертвецов  — полно. Я, понятно, не ахти какой специалист по анатомии, но ребра, тазовые кости и черепа там однозначно человеческие. Да и окровавленного тряпья среди костяков хватает. Значит  — скармливали мертвецам пленных. Ну или провинившихся в чем-то, шибко строптивых. Опять же, зная некоторые особенности менталитета,  — почти наверняка еще и шоу из этого устраивали. Тьфу, гадость какая!
        — И на кой ты меня сюда приволок, Андрюх?
        — А ты приглядись внимательнее.  — Солоха тычет указательным пальцем в дальний от нас угол клетки.
        Темно там, а солнце еще не встало толком… Присматриваюсь, даже на пару шагов к клетке подхожу… Твою дивизию! Это что ж мне теперь Антонине-то говорить? Соболезнования приносить или совсем наоборот  — хвалить за ум и сообразительность?
        В залитом кровью мертвяке, одетом в пробитый пулей точно посередине груди армейский камуфляж, пусть и с некоторым трудом  — из-за корки свернувшейся крови на бледном и каком-то обвисшем лице  — все же можно опознать Тонькиного мужа Романа. Да уж… Недолго же ты, родственник, своим умом жил… Интересно, а остальные-то ваши «выживальщики» где? Хотя чего уж там врать  — судьба великовозрастных идиотов, внезапно и не совсем понятно на каком основании возомнивших себя Крутыми Уокерами, меня не сильно интересует. Опять же  — вот она, эта самая судьба, стоит в углу клетки и окровавленные зубы скалит. Разве что с?мьи их жалко. Они ведь вместе с семьями из Пересвета отчалили. И что-то подсказывает мне, что ничем хорошим для молодых женщин и маленьких детей знакомство с обитателями «Гермеса» закончиться не могло. И оживший труп мужа моей сестры  — вполне доходчивое тому подтверждение. Негостеприимные были у рынка хозяева.
        — И что мы теперь Тоне скажем?  — горько вздыхает Солоха.
        Он за время совместного проживания мою сестру, похоже, чуть ли не в состав семьи включил. Ну и относится соответственно  — как к взрослой дочери. Периодически это со стороны выглядит весьма забавно, ведь на деле разница между «доней» и «папочкой»  — чуть меньше десяти лет. Но переживает за Тоську Андрей явно искренне.
        — Ничего не скажем, брат,  — упрямо рублю ладонью воздух я.  — Совсем скрыть, понятно, не получится. Не у одних нас глаза есть. А отрядные автобусы  — вон они, на площадке стоят, даже отсюда вижу. И выжившие, думаю, найдутся. Но вот это… Это мы с тобой не видели.
        Пока Андрей задумчиво морщил переносицу, я потянул наружу из набедренной кобуры Старичка. Может, оказался Рома для моей сестры не самым лучшим мужем. Может, совершив самую страшную, ставшую последней в его жизни ошибку, он едва не подвел под удар и ее. Но такого вот омерзительного посмертия он все же не заслуживает. Дистанция тут небольшая, мертвецы в клетке стоят, буравя нас своим нечеловеческим взглядом, будто завороженные, и практически не шевелятся. В общем  — почти как по картонной мишени в тире… Лязгает негромко затвор пистолета, загоняя в патронник девятимиллиметровую свинцовую смерть в медной оболочке, мушка сводится с ц?ликом, палец привычно выбирает свободный ход спускового крючка. Умер ты, Рома, глупо и страшно. Но  — покойся с миром! Мертвец с простреленной головой рухнул бревном, плашмя, на пол клетки, под ноги остальным. «Отряд не заметил потери бойца», в смысле  — остальные зомби на произошедшее вообще никак не отреагировали. Не ученые еще, не пуганые. А в разряд к?рма тело моего незадачливого бывшего родственника для них перейдет минут через пять, не раньше.
        На выстрел из-за угла выскочила, с пистолетами наготове, «щитовая троица». Они, похоже, как из торговых павильонов вышли, так сразу у входа и встали. И «зоопарк» этот не видели. А увидев  — впечатлились. Правда, высказался вслух только Белоусов. Оно и понятно, самый молодой, горячий. Остальные  — поопытнее и посдержаннее: Винокуров скривился и под ноги сплюнул, Уржуйцев прищурился этак… недобро. Не хотел бы я оказаться в шкуре бандита, который первым на Сашкином пути окажется. Да и пятым  — тоже. Ничего приятного такой взгляд им не предвещает.
        — Что думаете?  — на правах самого старшего по возрасту и самого опытного смотрит на нас Игорь.
        — А что тут думать?  — вздыхает Солоха.  — Шестой Град задачу уже поставил  — чистить. Вот чистить и будем.
        — Ладно,  — легонько хлопаю по плечу напарника,  — вы тут… займитесь. А я пойду, продышусь чутка. Грудина ноет  — спасу нет.
        Андрей, снимающий с предохранителя свой ПМ, только головой согласно мотнул. Шуруй, мол, «ранетый», без тебя управимся.
        Сопровождаемый частыми хлопками пистолетных выстрелов, отхожу от воняющего ацетоном и гнилью «вольера» на плотно заставленную машинами асфальтированную площадку. Летом на этом довольно большом «пятаке» стоят временные сборные лотки овощных и фруктовых рядов. Но март для таких торговых точек и раньше был малость «не сезон», а уж теперь  — и подавно. И сейчас большая часть площадки занята машинами, а меньшая  — согнанной в плотную массу и усаженной на карачки толпой пленных.
        Стоянка, к слову, впечатляющая. Сплошные дорогие иностранные внедорожники. «Роверы», «крузеры», «туареги», «экстрейлы» и прочие «инфинити» Эф-Икс и Кью-Икс. Почти новые, сверкающие хромом дисков, радиаторных решеток, кенгурятников и не успевшей потускнеть краской. Этакая автомобильная «ярмарка тщеславия» с поправкой на азиатский и кавказский менталитет. Вот только терзают меня почему-то смутные сомнения по поводу того, что настоящие хозяева этих красавцев сейчас с понурыми рожами и сложенными на затылках ладонями в паре десятков метров от меня отираются. Нет, у некоторых из них вполне могли быть подобные машины. Хурма, гранаты и персики в не избалованном южными фруктами Подмосковье  — товар с советских времен более чем выгодный. Но не у всех же! Вон, в самом первом ряду сидит, глазами больной собаки на меня смотрит, сопливый, лет восемнадцати, шкет золотушный. Тощий как жердь, руки все в не сошедших толком цыпках от постоянного барахтанья в воде… На автомойке, похоже, трудился. Как и сосед его, такой же сопляк, с козлиной бороденкой в четыре волосинки. Да откуда у них может взяться тот же «Хаммер»
или «Рэнглер»? Их «потолок»  — в меру ржавая и с в хлам убитым движком преклонного возраста «восьмерка», рубероидом затонированная и кое-как на «гараж-сервисе» какого-нибудь дальнего родственника восстановленная. Одна на двоих. А тут  — «Рав-4» или «паджеро»… Ну да, уже поверил! Опять же тот факт, что у некоторых машин нет лобового стекла, или дверь водительская заменена на другую, еще даже не перекрашенную под цвет остального кузова, или все же дверь «родная», но вся в характерных пятнах автошпатлевки, будто (хотя какое, в баню, «будто»! так и есть) кто-то пулевые пробоины замазывал,  — тоже в пользу моих подозрений говорит… В общем, сколько народу из-за этих машин полегло  — представлять не хочется. Спасшегося народу, вырвавшегося из лап и зубов оживших мертвецов. И все потому, что вот этому золотушному, получившему в свои корявые лапки автомат, очень хотелось машину. Такую, на которую еще месяц-два назад у него денег никак не нашлось бы. Ур-р-роды, сука! Твари жадные и безжалостные!
        Оп-па!!! А вот этот черный «задранный» «Ленд Крузер» на внедорожной резине «Данлоп» я отлично знаю! И номера эти, и наклейки, на разных аутдорных покатушках хозяином полученные, тоже знаю. И вот эту пристроенную с правой стороны багажника лопату с ярко-оранжевой ручкой. Пару раз я ее у соседа одалживал и свой «Форд» ею из-под сугробов откапывал, пока себе такую же не приобрел. Значит  — не вырвался-таки мой сосед… Ах вы ж гниды!
        — Где хозяин этой машины?  — подойдя к пленным, указываю на «Тойоту».
        Те переглядываются, но молчат.
        — Считаю до трех! И «два»  — уже было!!!
        — Э-э-э, камандир, мой мащина,  — слегка привстает один из пленных, явно пока не сообразивший, к чему это я вообще интересуюсь.
        — Я не об этом спросил,  — внутри меня начинает клокотать что-то очень недоброе.  — Я спросил  — где ее хозяин?!
        Вот теперь до «загорелого», похоже, дошло. Аж физиономия побледнела и глаза забегали.
        — Э-э-э…
        — Где?!!
        ДАНГ!
        Ответить перепуганный кавказец не успел  — рухнул навзничь, забрызгав содержимым своего черепа сразу двух соседей. Вокруг тела мгновенно образовалось пустое пространство.
        — Чего ты к нему пристал, Грошев?  — Тихо подошедший к нам со спины подполковник Скворцов убирает свой АПС в набедренную кобуру.  — Давно вранья и лепета бессвязного не слышал?
        С меня, скорее всего, сейчас аллегорическое изображение Изумления рисовать можно. Разве что нижняя челюсть по мыскам берец с клацаньем не ударила.
        — А-а, Георгий Палыч…
        — Что «Георгий Палыч»?  — недобро, совсем как Сашка Уржуйцев всего несколько минут назад, щурится заместитель командира Отряда.  — Ты со стороны пустыря сюда добирался?
        Оторопело, все еще находясь под впечатлением от произошедшего, киваю вместо ответа.
        — А моя группа  — через детский дом,  — хмурый Скворцов неопределенно машет рукой себе за спину. Примерно там, всего в паре сотен метров от рынка, находится, а вернее  — находился едва ли не единственный на всю Россию интернат для слепоглухих детей… В голове будто выключатель щелкает, и все встает на места: и недобрый тусклый взгляд Скворцова, и его совершенно неожиданный для меня поступок. Детский дом, полный совершенно беззащитных и практически беспомощных детей. Что там может устроить какой-нибудь отмороженный, да при этом пьяный или «вмазанный» ублюдок? Да практически что угодно. На что его больной фантазии хватит. А фантазия у многих из них богатая. Что-то сам видел, что-то  — на трофейных видеокассетах или, в сильно купированном виде, по телевизору. На что же пришлось там сегодня поглядеть Скворцову, уж если даже этого порой излишне, прямо-таки преувеличенно правильного мужика так торкнуло? И представлять не хочу!
        — Тащ полко…
        — Ты, Борис, иди, иди.  — Из-за торгового ангара выходят бойцы, что были в одной с Палычем группе.  — Мы уж тут сами как-нибудь, у нас тут добровольцев  — навалом.
        В толпе пленных, явно расслышавших наш короткий диалог, поднимается пока тихий, но полный смертной тоски вой.
        — Тащ полковник,  — решаюсь все же спросить я,  — тут же не только мужики, но и бабы их, и даже дети… С ними-то как?
        — А чего с ними?  — как-то даже благожелательно переспрашивает Скворцов.  — Ничего с ними, мы ж не звери. Ворота  — вон там. Пусть катятся на все четыре… Правда, машин лишних у нас нет, так что  — пешочком, пешочком…
        Круто! Интересно, когда отсюда вывезут всех освобожденных пленников и все мало-мальски ценное имущество, сколько секунд продержатся против пока еще опасающихся приближаться к рынку зомби семьи этих самых бандитов? Почему секунд? Да потому что на минуты счет точно не пойдет. Уверен.
        С другой стороны… «Дань за двенадцать лет» в Осинниках, «вольер» с мертвецами и кости тех, кого им заживо скормили тут, на рынке… Интернат, который я, слава богу, не видел, но на который, по лицам вижу, нагляделись парни из скворцовской группы… «Да воздастся каждому по делам его». Не нами и не сегодня фраза придумана, но актуальности с тех пор она так и не потеряла.
        Нет, пожалуй, пойду я отсюда. Думаю, они тут, на самом деле, разберутся. Настрой у всех  — примерно такой же, как у меня на Садовом был, когда я «оборотней в погонах» вешал. А вот у меня сейчас того настроя нет. А значит  — без меня справятся.
        Снова подхожу к «щитовому трио», которое, вернувшись к своему «инвентарю», продолжило перекур, и легонько тормошу стоящего спиной ко мне Уржуйцева.
        — Саш, у тебя ножа складного, часом, нет?
        — В твоем возрасте, Борямба, уже свой иметь пора,  — беззлобно подначивает он меня и протягивает маленький швейцарский многофункциональный «складень» с темно-красной пластиковой рукоятью.  — Тебе на кой?
        — Надо,  — коротко отвечаю я и присаживаюсь на уже нагревшиеся под жарким весенним солнышком бетонные ступени торгового павильона. Потом, словно прощаясь, разглядываю изувеченного Тигру. Как ни жаль, но его уже точно не восстановят, с такими повреждениями ни одна мастерская не спасет… Потом стягиваю через голову ремень висящего за спиной «Вала» и кладу легкий, почти игрушечный по весу, аккуратный автомат на колени. Выщелкиваю лезвие «Викторинокса» и, примерившись, начинаю вырезать на коротком шершавом пластиковом цевье «Вала» аккуратные ровные буквы. Т, И, Г, Р. Традиции нужно блюсти.


        ИНТЕРМЕДИЯ ШЕСТАЯ. ЮРА ПАК
        То, что отведенное ему судьбой время стремительно уходит, Пак ощущал буквально шкурой. Шкурой пережившего беспредел девяностых и тогдашние бесконечные пусть и мелкие, но кровавые и жестокие «гангстерские войны» за передел Подмосковья. Уж больно жирным и лакомым куском была Московская область, слишком многие от него себе долю малую урвать пытались. У кого-то это даже получалось, некоторые после этого даже смогли выжить. И вот теперь весь прошлый криминальный опыт и обострившаяся в последние недели чуйка просто в голос вопили: «Дёру! Еще чуть-чуть  — и будет поздно!». «Гвардейцы» Гапонова и Скороходько борзели просто на глазах. Нет, Юры, Светы, прапорщика Володи, его сержантов и их близких это пока не касалось, но вот прочим обитателям Центра спасения приходилось несладко. Для них Центр из спасательного понемногу превращался в нечто совершенно другое, прямо противоположное по смыслу. Конечно, не в концлагерь, но… В общем, хорошего от распоясавшихся «охранничков» гражданские уже не ждали. При этом и бежать им было некуда, и помощи просить не у кого.
        Гапонов из произошедшего в его кабинете выводы явно сделал. Его излишне любвеобильный сынок ни Паку, ни Свете на глаза больше не попадался, но зато поблизости почти всегда отирались пара-тройка бывших бойцов из «бригады» Скороходько или бывших же милиционеров Ивантеевского УВД, которых собрал под себя Гапонов, давно уже оттерший от управления их бывшего начальника. И то правда! А кто он вообще такой? Ну, полковник… Дальше что? Это когда у государства все в ажуре было  — был он властью. И подчиненные приказы исполнять чуть не бегом кидались, и все вокруг побаивались. Потому как за полковником стояла вся государственная система. А теперь? А теперь он просто пожилой и грузный дядька в не шибко удобного покроя форме. Да еще и с алкогольными проблемами. Кто такого сейчас слушать будет и с чего? Слушают теперь того, кто кормит. А кормит всех этих вооруженных архаровцев он, Гапонов. Даст команду  — разорвут они своего бывшего начальничка на лоскуты, благо поводов для не самого к себе лучшего отношения он в свое время давал подчиненным предостаточно. Просто пока Гапонову этот тихий алкоголик не мешает.
        Вели себя соглядатаи тихо, конфликтов не провоцировали, скорее наоборот, лучились фальшивым насквозь дружелюбием, но взгляды у них были, особенно в те моменты, когда они думали, что их не видят… У Юры от тех взглядов, будто у бойцового пса перед дракой, волосы на загривке дыбом вставали, а указательный палец правой руки аж судорогой сводило. Но пока дергаться было рано. С другой стороны, не дай бог момент упустить! Замешкаешься  — и ничто не спасет, даже припрятанный в Юрином микроавтобусе пулемет.
        Все возможные «сливки» Пак с Чугаевым и его сержантами уже сняли: старые схроны жмыховской бригады были вскрыты, оружие из них вычищено, заряжено и аккуратно попрятано в тайниках. Что-то  — за пределами центра спасения, а что-то, как тот же ПК,  — прямо в спешно оборудованных тайниках в Юриной «буханке». Оставалось только выбрать удачный момент, чтобы по-тихому, не привлекая внимания, сграбастать в охапку Свету, Володину семью и подругу Данилы, а там  — дай бог ноги. В УАЗе вполне могли всем кагалом уместиться. Тесновато, конечно, будет, но терпимо  — вещей с собой все равно никто брать не собирался. Только самое необходимое  — документы и оружие. Все остальное теперь вокруг никому не нужное лежит в весьма впечатляющих количествах. Только приди и возьми. Остается только для этого выжить. Ну да, всего ничего…
        Вопрос «Куды бечь?» тоже давно рассмотрен. При первом же его обсуждении Володя сразу предложил единственный, по его мнению, вариант  — в Посад, к омоновцам на базу. Юра, с давних пор испытывавший к парням в сине-серо-черном «городском» камуфляже и шапочках-масках некоторую личную неприязнь, позволил себе усомниться. Мол, а не будет ли на базе ОМОНа той же гнуси, что творилась сейчас вокруг них? Есть ли смысл шило на мыло менять? Но прапорщик уперся рогом.
        — Пойми ты, Юра,  — горячо доказывал он Паку,  — ОМОН  — это совсем другое. Они, конечно, тоже менты, но гнилья среди них, в отличие от обычных наших «управ»  — считай, и нет совсем. Не та структура. Они ж с Кавказа не вылезают. А на войне гнилого да продажного никто рядом терпеть не будет. Там все и воюют вместе и, случись что, подыхать тоже вместе будут. Опять же, я с ними в самый первый день столкнулся. Вместе вьетнамский цех на тонкосуконной фабрике «чистили»…
        Тут Пак навострил уши:
        — Стоп, Вова! Вот отсюда  — подробнее, пожалуйста.
        — А чего подробнее? Кто-то заразился, помер, обратился. А они все  — в одном цеху. И цех снаружи заперт… В результате  — несколько сотен мертвецов. Только тогда обо всем этом и не знал никто… Сначала там старший смены ЧОПа сгинул, успев пострелять немного. Остальные чоповцы в штаны наложили и вызвали нас. А один придурок из наших, не дожидаясь «спецуры», отправил туда нас. Три экипажа ГНР. Я старшим был. Видать, хотел он себе, сука, медальку за успешное руководство повесить…
        — И?..
        — И  — все!  — коротко огрызнулся прапорщик.  — До прибытия ОМОНа из девяти только четверо дожили. И то  — один потом обратился… Если б не омоновцы  — нас бы там точно всех схарчили. И не только тех, кто в цех со мною влез, но и тех, кто на улице стоял: дверь-то входную мы не заперли. Снаружи-то никто еще не в курсе  — что и как, первый день, чтоб его… А потом все, кого до скелета не обгрызли, пошли бы по городу. Оно, конечно, и так вышло  — не сахар ни разу, но только мы, думаю, многим жизни спасли, когда все это кубло спалили… Там же рядом и детские сады, и школы, и больница. Пусть несколько часов  — но подарили людям. А если бы почти полутысячная стая оттуда разом вырвалась  — вот тогда бы совсем нерадостно получилось…
        Володя еще что-то рассказывал: про то, как менты собирали по двору фабрики пустые бутылки и мешали в них самопальный «коктейль Молотова», про то, как обратился и чуть не сожрал прокурорского начальника его умерший подчиненный, про то, как чудом спасенный прокурорский себе в штаны от страха напустил. Но Юра его слушал вполуха, только время от времени хмыкал да поддакивал, делая вид, что ему интересно. У самого же перед глазами стояли переводчик Ваня Донг, безымянный покусанный вьетнамец с окровавленной щекой и прочие «зайцы» из его «трудовой команды». То, что заразиться человек может и через укус животного, они со Светой узнали, еще когда отсиживались в его доме в «Полянке» и смотрели по телевизору все подряд, не выключая. А вьетнамца укусила помойная крыса… Вряд ли совпадение. Кроме «зайцев», никто из работавших на фабрике из цеха не выходил несколько недель. От мысли, что по его вине умерли, причем умерли страшно, почти пятьсот ни в чем не виноватых азиатских работяг, Пака трясло несколько дней. Да и позже до конца так и не отпустило. Мерзкое ощущение.
        Возможно, из-за терзавшего чувства вины, а может  — просто по вечному закону подлости, готовившийся к неприятностям Пак само нападение умудрился проспать. Ну не в прямом смысле, конечно… Словом, в тот момент, когда хлипенькая филенка входной двери в их со Светой кубрик, жалостливо хрустнув на прощанье, сломалась пополам сверху донизу, они сидели за столом и завтракали.
        — Приятного аппетита,  — и без того не самую привлекательную физиономию ввалившегося в комнату Гапонова-младшего окончательно уродовала глумливая ухмылка.  — Сидеть!!!
        Попытавшемуся привстать с табурета корейцу только и осталось, что выполнить команду: против глядящего точно в переносицу милицейского «укорота»  — АКСУ, что небрежно держал в руках Гапонов, шансов не было ни малейших. От слова «совсем».
        — Ага,  — довольно кивнул этот поганец, перехватив безнадежный взгляд Пака, брошенный в сторону лежащей буквально в полутора метрах, на подоконнике, кобуры с ТТ.  — Близок локоть, да, сученок?
        — И что?  — попытался потянуть время Юра, которого когда-то это умение пару раз крепко выручило: пока он «разговоры разговаривал», пудря мозги «оппонентам», на выручку успевала примчаться «тяжелая кавалерия» в лице жмыховских быков.  — Убьешь?
        На этот раз все складывалось совершенно по-иному, не было у Пака за спиной сейчас ни Пети Жмыха, ни его «торпед». А Володя Чугаев  — мужик, без сомнения, крутой и серьезный, да вот беда  — о возникших у товарища проблемах совершенно не осведомленный.
        — А то!  — преувеличенно весело скалясь, согласился незваный гость.  — Вот только на то, что подохнешь быстро и легко, можешь не рассчитывать. А перед этим я тебе еще столько разного посмотреть разрешу…
        Откровенно оценивающий, раздевающий взгляд, который Гапонов бросил на Свету, был настолько красноречив, что Юра чуть не взвыл от отчаянья и бессилия. Ну надо ж было так глупо попасться! И сделать ничего уже не получится. Даже если он сейчас рванет вперед, что толку? Между ним и этой гнидой  — метра три с половиной. Да стол… Нет, тут разве что Джеки Чан справился бы. Да и тот  — после пяти-шести неудавшихся дублей. А у него шанса на вторую попытку просто нет. К пистолету вроде ближе, но там его еще из кобуры достать и патрон в патронник дослать… Нет, без вариантов. И так, и так  — хана, тупо не успеет. Да и Свете от его смерти легче точно не станет. Что же делать? Что?!
        Младший Гапонов хотел сказать еще что-то, но у него за спиной кто-то негромко, но отчетливо хекнул, что-то явственно хрустнуло, будто сухую ветку переломили. Закатившая глаза туша, только что такая самодовольная и вальяжная, неаккуратно завалилась на бок и сползла по стене на пол. Позади Гапонова, за раскуроченной дверью, стоял невысокий парень лет тридцати. Темноволосый, с небольшими ранними залысинами. Кажется, Пак даже несколько раз сталкивался с ним в коридоре… Точно, сосед, живет через пять или шесть комнат от них, даже здоровались несколько раз. В руках парень сжимал изрядно ушатанный, с потемневшими и неоднократно поцарапанными ложем и прикладом, охотничий двуствольный «дробан». Тяжелым металлическим затыльником приклада которого он и приласкал с?ночку по загривку.
        Вот же ж разница менталитетов! Первым делом Пак метнулся к кобуре с пистолетом, а Света  — к «потерпевшему телу», щупать пульс на шее. Медик  — это, похоже, диагноз. Спасший их парень так и стоял в дверях, не сводя с корейца настороженного взгляда. Явно чего-то ждал.
        — Спасибо,  — вооружившись, Юра почувствовал себя намного увереннее.  — Если бы не ты, нам бы точно каюк.
        Спаситель, все так же молча, кивнул и продолжил выжидающе смотреть на корейца.
        — Только влез-то зачем?  — Юра уже оправился от потрясения первых секунд и начал прокачивать в голове ситуацию.  — Тебе ж теперь одни проблемы и никакого прибытка.
        — Сваливать отсюда нужно,  — пожав плечами, ответил парень.  — Ничем хорошим то, что тут уже вовсю началось, точно не кончится. А у меня жена и две дочки… И машины отродясь не было. И вот это барахло с тремя десятками дробовых патронов  — за «гарантию безопасности».
        Двустволка, которой тот слегка встряхнул, как бы подтверждая свои слова, и правда выглядела не лучшим образом. Явно не со склада и не с магазинной стойки, скорее  — из-под дивана или с антресоли какого-нибудь спивающегося бывшего любителя охоты.
        — А у вас  — и микроавтобус, и нормальное оружие,  — продолжил парень.  — И команда какая-никакая. Я вам помог  — теперь ты мне помоги…
        Юра на секунду задумался. Еще четверых седоков его «боливар» ульяновского производства может и не потянуть  — салон не резиновый. Но и бросать этого всем рискнувшего (пусть и не совсем бескорыстно) ради них со Светой мужика он тоже не мог. Спасенные жизни кое к чему обязывают.
        — Так,  — вытаскивая из нагрудного кармана «рабочей» камуфлированной куртки, висящей на вешалке, маленькую ходи-болтайку, скомандовал Пак,  — дуй за своими! Из вещей  — только предметы первой необходимости: документы, лекарства, оружие…
        — Еда?  — Парень нравился Юре все больше. Никакой суеты, никаких лишних метаний.
        — Не нужно. Нам ехать час от силы. Если повезет. Ну а если не повезет  — то нас совсем другое в качестве питания интересовать будет. Все, дуй, времени мало совсем!
        Парень развернулся с явным намерением рвануть в свою комнату, когда Пак бросил ему вслед:
        — Тебя хоть как зовут, спаситель?
        — Рома меня зовут, Матвеев Роман.
        — Все, Роман: бегом, времени совсем в обрез.  — Юра придавил указательным пальцем резиновую кнопку «портативки».  — Чуга  — Паку! Чуга, Чуга  — Паку, на связь!
        «На связи»,  — откликнулся Чугаев буквально через несколько секунд. Рации у них, конечно, слабенькие, но и расстояния тут  — при желании до «вызываемого абонента» и так доораться можно, без применения техники.
        — Чуга, аллюр  — три креста. Как принял?
        Вряд ли кто-то в Центре специально сканировал эфир, но совсем такую возможность, как и просто присутствие рядом постороннего, нежелательного слушателя исключить было нельзя. Поэтому кодовые фразы на самые «острые» ситуации, вроде той, что сложилась прямо сейчас, когда: «Хватай мешки  — вокзал отходит»,  — оговорены уже давно.
        «Принял.  — Голос прапорщика, похоже, слегка осип от волнения. Или это станция хрипит?  — Как скоро?»
        — Час назад.  — Пак чуть не плюнул в сердцах на пол, поглядев в сторону безжизненного тела у стены, возле которого сидела на корточках, проверяя пульс, Света.  — А лучше  — вчера вечером. Пять минут, не больше.
        «Твою ж мать!  — глухо выругалась рация голосом Володи.  — Принял, жди».
        На безмолвный вопрос Юры отошедшая от Гапонова Света, хозяйственно прибравшая его автомат, коротко бросила:
        — Жив. Пока. Его срочно к хирургу нужно, по симптомам похоже на перелом основания черепа.
        — Ага,  — зло оскалился Пак,  — щас все брошу  — и помчусь в «ноль три» звонить. Облезет, падаль. Сдохнет  — туда и дорога. А я еще и «проконтролирую». С плохо скрываемым удовольствием.
        — Постой,  — замерла на полушаге Света, уже закидывавшая на плечо рюкзачок с их невеликими пожитками,  — а он точно один пришел? Нет, сюда  — понятно: не хотел, чтоб кто-то подглядывал. А вообще?
        «Здравая мысль, черт возьми!»  — мелькнуло в голове у Пака. На выходе вполне могут ждать «верные кунаки влюбленного джигита». Впрочем, вряд ли их больше двоих-троих. И проблем они, скорее всего, не ждут…
        — Так, Светик, дуй к Роману, из их окна должен быть виден вход в казарму. Посмотри, что там и как, а потом, со всем тамошним табором  — за мной. Но  — тихо!
        Девушка понятливо кивнула, перекинула через голову ремень трофейной «ксюхи» и бегом метнулась по коридору. Сам же Юра, еще раз взглянув на с?ночку, достал из тяжелого брезентового баула, в котором хранилась «легальная» часть их ставшего за последнее время вполне внушительным арсенала изуродованный тонким рифленым тубусом самодельного глушителя пистолет ПММ. Тоже из старых жмыховских запасов, но объявленный снятым с тела. Пусть бесшумным модернизированный «макаров» был только условно, но при их работенке и такой выходил реальным подспорьем. На полноценные выстрелы зомби буквально толпами сбегались. Даже самые тупые мертвяки уже привыкли к тому, что где стрельба  — там обязательно скоро будет чего пожрать. При любом раскладе будет.
        Пак проверил магазин  — все двенадцать патронов на месте. С тихим щелчком опустился вниз тугой флажок предохранителя, лязгнул сталью затвор. Да, пока что этот хмырь жив… Но надолго ли? А если дуба врежет через пару минут после их ухода? Тут же одни гражданские вокруг. И оружия нет ни у кого…
        «Вот этого тебе Гапонов-старший точно не простит»,  — успел подумать кореец, прежде чем указательный палец выбрал свободный ход спускового крючка. Тихий, вряд ли громче хлопка в ладоши, выстрел. Ставший за последние пару недель привычным, почему-то отдающий чесночной приправой запах сгоревшего пороха. Все. Теперь отступать точно некуда. За любимого сына и наследника (как его хоть звали-то? вот незадача  — всегда наплевать было, а тут вдруг интересно стало) нынешний негласный хозяин Центра его живым через мясорубку прокрутит. И это  — при удачном раскладе.
        Буквально через минуту вернулась Света.
        — Двое,  — доложилась она.  — Оба с автоматами, но расслабленные. Стоят, курят, болтают о чем-то.
        — Рома где?
        — Собираются. Обещал, что за пять минут все успеют.
        «Пять минут, пять минут  — это много или мало?»  — сама по себе всплыла в голове Пака старая песенка. Да уж, вроде и не много совсем, но произойти за пять минут может о-го-го сколько. Вон свежепреставившийся Гапонов-младший тому весьма наглядный и убедительный пример… Еще пять минут назад ощущал себя хозяином положения и радовался жизни. А сейчас он  — просто без малого центнер остывающей падали…
        — Так, Светик, остаешься тут ждать Романа с семьей. Как подтянутся  — спускаешься на первый этаж и ждешь. Я заведу машину и вам посигналю. Двумя короткими. Тогда бегом выбегаете и трамбуетесь в УАЗ. Ну а там  — дай бог ноги! Все, я пошел.
        Не дожидаясь ответа, Пак подхватил баул с оружием и тихо, но быстро «ссыпался» вниз по ступеням. Замерев перед входной дверью, еще раз поправил увесистую брезентовую сумку, которую надел лямками на плечи, на манер рюкзака. Вроде сидит нормально, не соскальзывает и не особенно мешает движениям. Сойдет! Выудил из кармана еще два девятимиллиметровых пистолетных патрона, доснарядил магазин. Двенадцать штук да один уже в стволе  — нормально. Прижавшись ухом к двери и моля всех известных богов о том, чтобы никому прямо сейчас не понадобилось войти в их подъезд с улицы, прислушался. Точно  — расслабленные.
        — Так мы ж с тобой оба  — из внутренних органов,  — долетела до него последняя фраза бородатого анекдота про встречу милиционера и куска дерьма, а потом два мужских голоса громко загоготали. Ну, знать, парни, судьба у вас такая  — отдать концы при хорошем настроении. Не так уж плохо, если вдуматься.
        Словно перед серьезным боем на ринге, Юра несколько раз глубоко вдохнул и резко выдохнул, перехватил поудобнее пистолет, взвел курок большим пальцем и, от души пнув ногой дверь, вывалился наружу.
        Гапоновские «гвардейцы» умерли практически мгновенно, похоже, так и не успев ничего понять. Работал Пак «двойками», в корпус, как учил его когда-то бывший десантник Лохматый.
        — Кореец,  — говорил тогда ему отставной сержант ДШБ,  — никогда не стреляй человеку в голову  — она маленькая и твердая. Всегда стреляй человеку в брюхо  — оно большое и мягкое.
        Два тела, словно кегли в боулинге, рухнули в разные стороны, громыхнули по асфальту автоматы, покатилась, сыпля искрами, выпавшая сигарета.
        Буквально на секунду притормозив, Пак всадил еще по одной пуле в головы. Позже может быть уже некогда, значит, нужно все сделать сразу. Опять же под разгрузочными жилетами и куртками вполне могли оказаться броники. Ну и зачем подобный «сюрприз» за спиной оставлять? «Мертвые в спину не стреляют!»  — учил его много лет назад Лохматый. Жаль, что сказать ему спасибо за науку не получится. Даже если и выжил во всем этом лихой десантник, ставший потом рэкетиром, слишком далеко он сейчас, и шансы встретиться  — даже не нулевые, они скорее отрицательная величина.
        Все, «контроль» проведен, и никаких проблем от покойных уже не будет. Теперь  — к машине. Благо стоит она тут же, рядышком: у торца бывшей курсантской казармы, ставшей теперь общежитием для спасенных.
        Отрегулированный и отлаженный в мастерской автопарка Центра (не те сейчас времена, чтобы на ненадежной машине кататься, эвакуатор теперь не вызвать, попутку не поймать) движок УАЗа схватился сразу и ровно загудел.
        — Чуга  — Паку! Вы где?
        Тянуть больше нельзя: два тела перед казармой видны со всех сторон. Тревогу могут поднять в любую секунду, и тогда вырываться с территории Центра придется уже на танке. Которого, кстати, нет и в ближайшее время  — не предвидится.
        «На связи Чуга,  — тяжело задышал в микрофон рации Володя.  — РВП  — минута».
        — Понял, жду!
        Все, пора забирать Свету и Романа с семьей. Притормозив точно перед подъездом, темно-зеленый УАЗ-«буханка» дважды коротко вякнул клаксоном. Дверь тут же распахнулась, и на улицу выскочил сначала Роман со своим двуствольным недоразумением на изготовку, а потом Света с трофейным «окурком» и молодая женщина с двумя маленькими детьми на руках. Из вещей  — один небольшой рюкзак за плечами у отца семейства, вроде тех, с какими старшеклассники в школу ходят. Молодец Рома, понятливый парень! О, он еще и хозяйственный! Пока Света помогала его жене усаживать детей на откидной скамейке в салоне, сразу за сиденьем Пака, сам Роман подобрал с трупов и оба автомата и даже подсумки с магазинами с поясов сдернул. Определенно, этот парень нравился Юре все больше! Чугаев тоже не подвел: Матвеев еще возился с телами, когда из-за угла, что называется, на рысях вылетела возглавляемая им маленькая колонна  — сам Володя, сержанты Данька и Лешка, ну и, понятно, их чада-домочадцы.
        — Бегом в машину!  — всем разом скомандовал Пак.
        Их запас времени не просто заканчивался. Он уже кончился, а тот факт, что никто до сих пор не поднял тревогу, шел по части «чудеса невероятные». А ведь им не просто с места тронуться нужно, а еще и с территории выехать, а на выезде, между прочим  — КПП и вооруженная охрана.
        — Далеко собрались?  — лениво поинтересовался часовой у выездных ворот.
        Везение у них сегодня  — просто зашкаливает. О происшествии у казармы до сих пор то ли никто не знает, то ли просто не успели бучу поднять. В любом случае  — когти рвать нужно с максимальной скоростью. Желательно  — второй космической, ну, на худой конец, с первой.
        — Куда нужно, туда и собрались,  — огрызнулся вспотевший от волнения Юра.  — Открывай давай!
        — Ты чего это такой нервный сегодня?  — Взгляд у часового стал настороженным.  — И торопливый? Стой спокойно, я сейчас уточню…
        Отойти от машины бдительному караульному не дал Чугаев. На плечо Пака довольно болезненно надавили угловатые сложенные сошки пулемета, а в левую лопатку уперся патронный короб. У часового, точно в переносицу которому уставился раструб пламегасителя ПК, натуральным образом отпала челюсть.
        — Я тебе, паскуда, сейчас прямо в лицо выстрелю,  — негромко, но очень многообещающе рыкнул Чугаев,  — и твои тупые мозги по всему забору расплескаются. Автомат  — на землю, и ворота открывай! Бегом, кому сказано!!!
        «Если он сейчас действительно пальнет,  — как-то отстраненно подумалось Паку,  — то остаток жизни ходить мне глухим на левое ухо. И с ожогом на половину рожи».
        К счастью, проверять готовность прапорщика выстрелить часовой не рискнул. Уронив старенький, с фанерной еще фурнитурой и нескладывающимся прикладом-«веслом» АК-74 себе под ноги, он, не сводя загипнотизированного взгляда с сопровождающего каждое его движение дульного среза пулеметного ствола, боком отступил к караульной будке. Все так же, не отворачиваясь, нащупал на стене серый жестяной короб, прикрывавший переключатель, открыл дверцу и надавил на кнопку. Обшитая металлическим профилем воротина медленно поползла по направляющей рельсе в сторону.
        — Вот и молодец,  — почти ласково похвалил часового Чугаев.  — А теперь еще четыре шага в сторону, лбом в стену упрись и лапы  — на затылок. И не шевелись.
        Часовой в героя играть не захотел: безропотно выполнил все команды и замер у стены. Едва ворота открылись достаточно широко, чтобы сквозь них смог протиснуться микроавтобус, Пак выжал сцепление и рванул вперед. Насколько смог быстро  — с пробуксовкой и черными следами от покрышек на асфальте. И, словно напоминая, что даже самое невероятное везение не может длиться вечно, в тот самый момент, когда «буханка» проскочила ворота, над территорией бывшего Учебного центра ГИБДД поплыл заунывный и протяжный вой тревожной сирены. Отпущенная им судьбой фора закончилась. Теперь все в строгом соответствии с не шибко приличной, но весьма точно отражающей ситуацию поговоркой: «Ноги, ноги  — спасайте… кхм, филей!»
        Груженая машина скорость набирала весьма неохотно, поэтому Юра, не отводя взгляда от дороги, крикнул назад:
        — Володя, погоня будет  — к бабке не ходи! На скорости можем и не уйти, тогда придется отбиваться. Организуй там!..
        — Не вопрос,  — легонько хлопнул его по плечу Чугаев.  — Сейчас сообразим.
        Совместными усилиями обычная разъездная армейская «буханка» была за последние недели превращена в этакую маленькую пародию на ган-трак. Спереди к раме приварили основательный таранный бампер с маленькой электрической лебедкой, прикрытой защитным кожухом из тонкого листа железа. Благодаря проставкам между пружинами подвески и опорными чашками шасси сантиметров на десять увеличился дорожный просвет. В стенках кузова и задних дверях, на месте прежних «глухих» рудиментов, только обозначавших окна, появились небольшие стрелковые бойницы со сдвигающимися вбок заслонками. Были, конечно, и недостатки. Куда ж без них? Чтобы не нагружать и без того не самый мощный двигатель, от дополнительного бронирования пришлось отказаться. С другой стороны  — с людьми воевать на этой «колеснице апокалипсиса» никто и не собирался, а против мертвецов и обычных железных стенок вполне хватало. Словом  — бронетранспортера из «буханки» не вышло. Хотя… Ну, наварили бы они на свой «пепелац» дополнительных стальных листов… И что? Даже сейчас они до сотни разгоняться минут пять будут, уж больно УАЗ  — машина на разгон тяжелая.
Потом, конечно, минут через пять  — семь, они на хорошей дороге сто  — сто десять километров в час держать будут уверенно. А вот навесили бы лишнего железа  — точно не оторвались бы. А так  — шансы имеются. Во-первых, ехать недалеко  — всего-то около полусотни километров, во-вторых, устанавливаемый сейчас Володей в бойнице задней двери пулемет должен сильно охладить пыл преследователей, которые, несомненно, вот-вот появятся. Несмотря на всю свою внешнюю неказистость, их «тачанка с юга» вполне могла за себя постоять.
        Опять же, с Ярославки всегда можно свернуть на то же Красногорское шоссе. А там  — по бетонке и прочим второстепенным дорогам, а то и вовсе по заштатным грунтовкам попетлять зайцем. На масштабную облаву у Гапонова-старшего ни людей, ни транспорта не хватит. Главное  — успеть от Центра уйти подальше незамеченными, чтоб у преследователей головушка поболела на тему, в какую сторону «дичь» рванула. Сторон-то  — много!
        Но, похоже, весь свой лимит удачи беглецы растратили еще на территории бывшей учебки. Не успела «буханка» съехать с эстакады на Ярославское шоссе, как ей на хвост плотно присела машина в гаишном окрасе. Какая именно  — Пак так и не разглядел: преследователям явно сообщили о наличии у беглецов пулемета, и те держались на солидном отдалении. Но и не отставали. А значит  — стряхнуть их наверняка не получится. Со скоростью у «перехватчика» ДПС при любых раскладах куда лучше, чем у трудяги УАЗа. Раз вцепился им в загривок  — теперь не отцепится. И передаст координаты остальным… Встряли!
        — Ну давай, собака, еще хоть метров на сто поближе!  — зло шипит припавший к пулемету Чугаев.
        «Это вряд ли,  — про себя хмыкнул кореец,  — они там тоже не дурнее паровоза и помирать не собираются».
        Володя, по всей видимости, думал о том же, потому что еще несколько секунд спустя дал в сторону машины преследователей несколько коротких, по три-четыре патрона, очередей. Больно долбануло по ушам. По салону поползли сизые клубы дыма, завоняло сгоревшим порохом.
        — Далеко. На ходу  — точно не попаду, только патроны зря пожжем. Юра!
        — Чего?  — тут же отозвался вцепившийся в руль Пак.
        — Не оторвемся,  — сообщил Чугаев то, о чем Пак и без него уже сам догадался.  — Значит, нечего финтить  — дуй напрямую к ОМОНу. Тут и ехать-то  — всего ничего!
        — К ОМОНу  — это куда?!  — не отводя взгляда от дороги, крикнул Пак.  — Я там ни разу не был!
        — До Торбеева озера  — никуда не сворачивай, а прямо перед постом ДПС  — сначала направо, а потом налево, под мост. Дальше пока башку не забивай: если доедем  — покажу, а нет…
        — Понял!  — все так же, не оглядываясь, выдохнул Пак и вдавил в пол педаль газа.
        Еще через пять-шесть минут на хвосте у «буханки» висели уже три легковушки, бывшие еще совсем недавно патрульными автомашинами ДПС, и темно-синий микроавтобус «Фольксваген Транспортер». Разглядев его в зеркале заднего вида, Пак приуныл. Этого «инкассатора» в автомастерской Учебного центра переделывали одновременно с их УАЗом. Что-то вроде бронетранспортера из него делали: убирали из салона все лишнее, зато монтировали на крыше станину под добытый где-то ушлым местным зампотылу крупнокалиберный НСВ «Утес». Вот и сделали, на их головы!
        Понятно, что инкассаторский фургон  — агрегат тяжелый, но установленный на нем турбодизель мог машину до ста семидесяти в час разогнать, а у Юриной «буханки» сто десять  — это предел. Ну ладно, сто двадцать  — и то, если очень повезет. Кроме того, у «Утеса» прицельная дальность однозначно побольше, чем у их ПК. Точных ТТХ этого крупняка Юра не знал, но о том, что эти самые НСВ устанавливали на башнях танков как зенитные,  — и слышал, и читал неоднократно. И разницу между зенитным пулеметом калибра «двенадцать-семь» и единым «семь-шестьдесят два»  — тоже вполне представлял. Выберут отрезок трассы попрямее  — и разберут на запчасти, словно в тире. А они даже огрызнуться в ответ толком не смогут. Твою ж душу!!!
        — Володя, ты «транспортер» углядел?!
        — А то!
        — Не дай ему нас выцелить! Хоть беспокоящий  — но изобрази, чтоб по прямой идти не мог. Прицел ему сбивай!
        — Иди в задницу!  — зло огрызнулся Чугаев.  — А то я сам не знаю! Так, всем: детей хоть чем-нибудь накройте и сами отвернитесь! Гильзы  — они горячие.
        За спиной Пака снова оглушительно громко загрохотал ПК.
        «Транспортер» тоже в долгу не остался  — дульные вспышки Паку в зеркало заднего вида видны были отлично. Спасали пока изрядная дистанция и то, что машину он вел натуральным противолодочным зигзагом, стараясь не залипать надолго во вражеском прицеле.
        Кто знает, как долго они еще играли бы в эти смертельные салочки, если бы… Если бы неподалеку от Голыгино, прямо после здоровенной стелы с гербом Сергиево-Посадского района, что стоит на крутом изгибе дороги, не приключилось то, что обычно принято называть коротким и простым словом «чудо».
        Впереди, с противоположной стороны шоссе, из-за обшитого белым сайдингом магазинчика на АЗС вдруг ярко вспыхнул и забился, заплясал длинный «лисий хвост» дульного пламени. Даже сквозь надсадный рев выжимающего из себя все, что можно, двигателя было отлично слышно, как, басовито гудя, будто огромные и очень рассерженные осы, над крышами машин просвистели яркие огни трассеров. В окружающем трассу лесу посыпались вниз срезанные пулями ветки, с треском переломился примерно посередине и шумно сполз вниз ствол довольно толстой ели.
        Над дорогой разнесся многократно усиленный мощными динамиками голос:
        «Всем стоять!!! Трамвай  — прижаться вправо!!!»


        Г. ПЕРЕСВЕТ  — Г. КРАСНОЗАВОДСК,
        9 АПРЕЛЯ, ПОНЕДЕЛЬНИК, ДЕНЬ  — 10 АПРЕЛЯ, ВТОРНИК, УТРО
        Да что ж это такое, а?! В дверь барабанили так, будто на дворе  — тридцать седьмой год, а я  — самый что ни на есть ужасный «враг народа». Ну а снаружи, соответственно, бравые сотрудники НКВД в синих бриджах и фуражках с малиновыми околышами.
        Едва разлепив глаза, босой и в одних трусах, дошлепал до прихожей, чуть не затоптав сослепу не вовремя вынырнувшего с кухни Басю, и, стараясь не обращать внимания на котячье возмущение (хотя когтями, да по голой щиколотке… зараза мохнатая!), открыл этим, мать их… упорным и настойчивым визитерам.
        — Да чего там у вас стряслось?!
        Оказалось  — отличились соседи-вэвэры из Краснозаводска. Тела, блин, расслабленные. У них, болванов, морф часового прямо с караульной вышки снял. Прямо как матерый разведчик-диверсант. Бойчишка, видать, по старой и вовремя не изжитой привычке прямо на посту прикемарил… Дело, к сожалению, не редкое. Из-за этого порой даже в Чечне периодически и сами гибли, и товарищей боевых под пули подводили. Условный рефлекс  — штука страшная, по себе помню: едва зашел в Ленкомнату и за парту присел  — сознание тут же померкло.
        У очень многих, кто в спокойных местах служил, тот же рефлекс и на караульный пост. Мол, Подмосковье, что тут случиться может? Залез на вышку  — и задремал. А тут  — эта тварь. Как подобралась  — никто не в курсе. Воин с соседней вышки начала не увидел. Углядел, да и то  — боковым зрением, как что-то с вышки вниз сигануло, будто горилла в джунглях. Тревогу поднял, да что толку-то? Брызги крови на вышке, автомат под забором… И все: был человек  — и нет человека. Тут-то и выяснилось, что краснозаводские раздолбаи не только с морфами еще не сталкивались, но и информацию, которую им Батя в порядке обмена опытом подогнал, ни сами не изучили толком, ни, понятное дело, бойцам не довели. Зато почти уже собрались беженцев в зачищенные от мертвецов дома заселять. А тут такой «приятный сюрпризец»… Благо нарисовалась эта тварь до того, как расселение началось. Иначе одним часовым дело точно не закончилось бы. Поняв, что ситуацию не контролируют, краснозаводское начальство закономерно устроило панику пополам с истерикой. Ну, Львов наш прикинул… Кто в Отряде самый «главный по тарелочкам», в смысле  — «эксперт
по мутантам»? Кто четверых (ну, если алкаша-попрыгунчика считать) в Москве приморил? Кто из «Пламени» кучу информации по ним приволок? Ну, собственно, вот все и сложилось! И инициатива, в полном соответствии с древними армейскими заветами, в очередной раз гнусно пристала к инициатору с непристойными намерениями.
        Нас, толком не успевших проспаться после ночного бдения на пустыре и утреннего боя на рынке, подняли «в ружье» и отправили на выручку к соседям. По дороге я аж целую речь сочинил на тему: «Кто такие местные руководители и в каком возрасте их нужно было прибить, чтоб они и сами не мучились и дуростью своей нормальным людям жизнь не портили». И на полном серьезе планировал ее тамошнему командиру выдать, невзирая на чины и звания. Но, глянув на растерянные лица и перепуганные глаза встречавших нас майора и капитана, только рукой на все мысленно махнул. Им сейчас и так кисло, чего уж упавшего-то пинать?
        Ловили мы морфа около суток. А чего удивительного? Мы ж не охотники таежные и не следопыты из книжки Фенимора Купера, которые, засохшую какашку в пальцах растерев, на язык ее попробовав, тут же выдали бы на-гора и что за зверюга, и как давно прошла, и что вчера на ужин ела, и размер сапог, и адрес прописки… Хотя про прописку и сапоги  — это уже малость из другой оперы. В любом случае, мы, выходит, в Отряде по данному направлению наиболее подготовленные… Ага, ха-ха три раза. Просто не повезло нам, что этих тварей в Москве встретили, и повезло  — что живыми после тех встреч остались. В остальном  — такие же профаны, как и все прочие. Какие у морфов повадки? Где они себе лежбища устраивают? Как охотятся? Да кто ж его маму знает!!! Всех сведений  — не сильно многочисленные и разрозненные файлы полковника Пантелеева из «Пламени». Как говорится  — и на том спасибо. Но деваться-то некуда… Пришлось поддерживать реноме суровых и бывалых, с серьезными рожами выслушать, прямо скажем, небогатые вводные, кивнуть и отбыть «на охоту».
        И все-таки нашли мы эту погань! Сначала покатались по городу кругами. Поняли, что бесполезное это дело и бестолковое, а потому решили проявить способности, бойцу ОМОНа совершенно не свойственные, и включить голову. Вычислили гада чисто логически, целый мозговой штурм при этом устроив, совсем как нас психологи на тренингах перед командировками на Кавказ учили.
        Морф  — если можно так выразиться, товар штучный. Для его появления нужны много необратившейся мертвечины и отсутствие конкурентов. Потому как если мертвецов много  — они, «по-братски» поделив необратившийся труп на всех, в лучшем случае отрастят себе клыки да немного в силе и ловкости прибавят, как тот бывший пьянчуга, который нашу тогда еще совсем никчемную и зеленую, будто стручки гороховые, «тамань» (и меня за компанию, чего уж там) чуть не порвал в уютном московском дворике на Ленинском проспекте. На большее им тупо «строительного материала» не хватит. А чтобы выросла здоровенная и по-настоящему крутая тварь, вроде тех, что фсиновский блокпост возле Калужской площади перебили, условия нужны. А где они возьмутся в маленьком Краснозаводске?
        — Морг!  — негромко, но уверенно подытожил наше обсуждение Буров.  — Больше нигде таких «шоколадных» для мутанта условий просто нет.
        Коллегиально «перекурив» это дело и вдоволь почесав в затылках, все согласились с правотой Андрея. Морф  — хищник не стайный. Ситуации, когда они в группы больше трех особей сбивались, если верить данным из «Пламени» и нашим собственным наблюдениям, можно по пальцам одной руки пересчитать. Причем не человеческой, а какой-нибудь черепашки-ниндзя по имени Леонардо[10 - У черепашек-ниндзя, как всем нам известно из одноименных комиксов, мультфильмов и фильмов, по три пальца на руках и по два  — на ногах. Мутанты, что с них взять…]. А так в основном  — типичные «волки-одиночки». И к миграции не склонны. От логова далеко не уходят, «охотничьи угодья» свои вычищают от любых конкурентов. В том числе  — и от обычных восставших мертвецов. Факты охоты морфов на менее «продвинутых» зомби в презентованных нам Пантелеевым файлах подтверждались неоднократно. По всему выходит  — если и есть какие-то другие варианты, то они на ум как-то с ходу не приходят. Ну, «раз доктор сказал  — в морг, значит  — в морг».
        Бывшая городская больница  — старый, по всему видно, довоенной еще постройки и сложной планировки трехэтажный корпус, выкрашенный грязновато-розового колера краской, отыскали не сразу. Вот новая (ну, относительно новая, по сравнению с больницей) поликлиника нашлась быстро. Только морга при поликлинике не было. Зато была станция скорой помощи. Чем подобное заканчивалось в самом начале, думаю, объяснять не нужно… Словом, этот район местные пока зачищать даже и не пытались, только стеной, по нашему примеру, отгородились. Полюбовавшись со стороны на изрядных размеров толпу мертвяков, что сидели, лежали или бесцельно бродили в тени построенной из серого силикатного кирпича четырехэтажной поликлиники, мы решили, что в таком «общежитии» уважающий себя морф жить не станет.
        Зато вокруг стоящей на северо-западной окраине города больницы мертвецов не наблюдалось. Совсем. Что тоже наводило на определенные соображения. И морг нашелся практически сразу. Мы больничный корпус даже до конца объехать по периметру не успели, как увидели на стене темно-синюю табличку с соответствующей надписью. А рядом  — уводящие вниз ступеньки и выломанную дверь в цоколе. Лезть в подвал здания, вокруг которого висел густой трупный смрад и едва ощутимо пробивался также характерный ацетоновый «мертвячий дух», никому совершенно не захотелось. Темно там и страшно. И знакомых нет никого. Опять же, чисто логически, моргов с несколькими входами-выходами, особенно если это морг старой больнички в городке с населением чуть больше тринадцати тысяч, обычно не бывает. Да и сам вид выломанной двери в подвальное помещение, весь косяк которой был заляпан какой-то вонючей мерзостью, весьма тонко намекал: вот тут эта тварь и ходит.
        Мы вернулись на базу к краснозаводским, где рачительный и скопидомный Солоха развернулся во всю ширь, вытребовав с них и сухой паек, и минеральную воду в бутылках, и даже патронов к Тимурову «Печенегу». Те пытались было отбрехаться, но остановить нашего пошедшего в атаку за эти ништяки хохла… это уже что-то из области научной фантастики. Легче атакующего носорога затормозить. Или танк. Или бульдозер катерпиллеровский. Короче, ничего у них не вышло. Не того калибра персоны, чтобы с самим Андреем Солохой тягаться. Изначально мы даже подумывали и людей в усиление попросить, но, поразмыслив, от этой идеи отказались. Сначала ты работаешь на репутацию, потом  — она на тебя. Пока местные морфов боятся  — есть шанс создать о себе мнение как о крутых до невозможности парнях, которым на все плевать и которые, если нужно, бесстрашно хоть к черту в зубы полезут. Зачем? Да просто так, без определенной цели. Просто задел на будущее. Мало ли как потом жизнь сложится… Всегда лучше, чтобы тебя все и повсюду знали и уважали. Или даже слегка побаивались. В Отряде подмоги просить тоже не стали. Если б у Бати лишние
люди были  — он бы сразу их с нами отрядил. Но с людьми сейчас напряженка  — все при деле. И если Львов нас четверых сюда отправил, значит, был уверен  — справимся вчетвером. Подводить Батю не хочется…
        Вернувшись к больнице, встали в полусотне метров от подвала, прижавшись кормой УАЗа к плитам бетонного больничного забора так, чтобы черный провал двери был в секторе обстрела вставленного в амбразуру на лобовом стекле «Печенега». Конечно, Солоха из КПВТ на Калужской выступил мощно. Но установить не то что «Владимирова танковый», а хотя бы тот же «Утес» или «Корд» на нашем «Хантере»  — далеко не как два пальца об асфальт… Переделывать машину нужно будет весьма основательно. Опять же  — нету у нас пока ни «Корда», ни «Утеса». Так что придется обходиться наличными силами и средствами. Думаю, на пятидесяти метрах при коробе-«сотке», в ленте которого через один снаряжены бронебойные и трассирующие… Словом, Тимур из своего пулемета не то что какого-то дохлого бабуина-переростка  — слона пополам распилит. Ну, по крайней мере, мы все на это очень надеемся. А иначе  — какие-то уж больно яркие, но не сильно приятные картинки в памяти возникают: микроавтобус, вскрытый когтями морфов, будто консервная банка, и чуть не пополам разорванный шлем, который, по идее, девятимиллиметровую пулю ПМ или АПС держать
должен… У нашего УАЗа класс бронезащиты, конечно, повыше, но и проверять максимальные способности морфов на своей шкуре почему-то совершенно не хочется.
        Ближе к рассвету, когда все уже основательно озябли в машине с заглушенным двигателем и, понятное дело, не работающей печкой, Гумаров потянулся, хрустнул затекшей шеей и поинтересовался:
        — Может, пожрем чего? А то как-то голодно…
        — А до кустов тебя потом по темноте всем Отрядом провожать?  — ехидно хмыкнул с заднего сиденья Солоха.  — Ну чтобы никто тебя, маленького, не обидел и за задницу не покусал. Или ты прямо в машине гадить надумал?
        Тимур, осознавший, что придется урчать пустым животом дальше, грустно вздохнул:
        — А на кой ты тогда жеванины на целый взвод набрал, изверг?
        — А чего такого?  — притворно изумился Андрей.  — Дают  — бери, бьют  — беги. Вот понадобится  — а у нас есть. Ты это… учись, салага. Или думаешь, что всю жизнь я на тебя завхозом работать буду?
        Наш татарин хотел было что-то ответить, но я, буквально на самой грани слышимости что-то уловив, громко шикнул, заставив всех сидящих в машине не просто замолчать и замереть, но еще и дыхание на всякий случай затаить, прислушиваясь.
        Не померещилось. Сначала что-то зашкрябало по асфальту за забором, а потом… Потом пустым железным ящиком, на который уронили сверху что-то тяжелое, загудел наш УАЗик, закачавшись на рессорах. И как только крыша не промялась? Такая-то туша, да прыжком, со всего размаху! Морф на крыше машины долго не задержался и легко и красиво, можно даже сказать  — грациозно (это при такой-то массе!) спрыгнул на грязный потрескавшийся асфальт и замер, слегка поводя головой из стороны в сторону. Ни дать ни взять  — прислушивается и принюхивается. А тут мы рядом… Так, и чего это Гумаров у пулемета приспал?!
        — Огонь!  — пихаю я Тимура в плечо и врубаю дальний свет, благо на УАЗе это можно сделать и не включая зажигание. Фары у нас хорошие, мощные. Морф, похоже, на какое-то мгновение «потерялся», ослепленный лучами ярких галогеновых ламп. И этого момента Тимуру хватило с лихвой. Я только и успел, что отвернуться к двери и лицо руками прикрыть. Когда показавшаяся бесконечной очередь наконец затихла, в ушах у меня стоял такой перезвон, что казалось, будто все еще скачущие по салону гильзы делают это совершенно бесшумно. Глаза слезились от заполнившего машину облака пороховых газов, в горле стоял липкий сладковатый ком…
        — Твою ж душу…  — с трудом выдохнул я, сам не зная, услышит ли меня хоть кто-то.  — Надо к этому шайтан-агрегату хоть мешок какой-то под гильзы прицепить, что ли…
        — А?!  — Тимур повернулся ко мне лицом, и я понял, что он чувствует себя ничуть не лучше: такие же ошалевшие глаза на закопченной роже.
        — Забей!  — гаркнул я и отмахнулся.  — Не важно!
        По-моему, Тимур меня не столько услышал, сколько по губам прочитал или догадался, но улыбнулся в ответ и согласно закивал: мол, понял.
        — Какая сволочь стреляла?!  — призовым жеребцом заржал позади меня Солоха, пародируя кого-то из персонажей «Особенностей национальной охоты».
        И только Буров, как всегда спокойный и невозмутимый, обвел нас укоризненным взглядом:
        — Машину проветрить нужно срочно, балбесы!
        Морф бесформенной кучей мертвого (причем уже дважды мертвого) мяса лежит посреди двора. Над его основательно разлохмаченной тушей поднимается слабый, но отлично различимый в свете фар дымок  — в теле продолжают тлеть трассеры. До спасительной двери в свое логово он не дотянул метров, наверное, двадцать. Справились!
        — Нет,  — закашлялся Тимур,  — кто куда, а я  — наружу. Дышать тут реально нечем.
        Что такое? Какое-то недоброе предчувствие, та самая интуиция, которой стараются доверять все, кто хоть немного повоевал и остался при этом жив. Будто скрутило меня всего разом на какое-то неуловимое мгновение.
        Едва Гумаров выпрыгнул из машины наружу, как я, с предупреждающим окриком, рванул за ним следом. Потому что в мозгу моем, будто раскаленная игла, застряла одна-единственная мысль:
        «Очень часто они…»
        Не успел… Из-за забора взвилась вверх, будто освободившаяся от гнета пружина, здоровенная, быстрая и явно чертовски опасная туша второго морфа.
        «…действуют парами!!!»
        Дальше все вспоминается будто в слайд-шоу, отдельными статичными, застывшими картинками. И очень отчетливыми звуками. Обернувшийся на мой крик Тимур. Распластавшееся над забором в совершенно фантастическом прыжке тело монстра. Выставленный Гумаровым перед собой в попытке хоть как-то прикрыться разряженный и потому совершенно бесполезный «Печенег». Треск сминаемого, словно пустая пивная банка, патронного короба, бреньканье по асфальту оторванных от ствола сошек…
        Тимур каким-то образом все же умудряется вывернуться из захвата почти сомкнувшихся лап и кувырком через плечо уходит в сторону. Морф тяжело приземляется точно на то место, где только что стоял наш татарин. Отличная реакция спасла Тимуру жизнь. Вот только  — надолго ли? Отчаянно матерясь про себя и как никогда горюя об изувеченном вражеской пулей Тигре, вскидываю на уровень глаз «Бизон» и длинной очередью хлещу свинцом прямо в морду уже развернувшемуся для новой атаки мертвяку. И тут же понимаю  — бесполезно. Эта тварюга, похоже, в паре была старшей. Матерая сволочь! Башку свою морф вперед наклонил, практически прижав внушительных размеров челюсть к груди, и теперь мягкие, без сердечника, пули лишь скользят по лобной кости, уходя в рикошет, или тупо об нее плющатся. Интересно, сколько у него в этой «лобовой броне» сантиметров? Шансов попасть в глаз и хоть какой-то вред нанести  — практически никаких.
        Продолжая давить на спуск, как-то спокойно и отстраненно осознаю  — жить мне осталось аккурат до конца шнекового тубуса-магазина на шестьдесят четыре патрона. Как только мой «Бизон» захлебнется  — меня порвут в мелкие лоскуты. Обидно…
        Голова монстра вдруг судорожно замотылялась на крепкой шее, откуда-то, где у нормального человека находился бы правый висок, несколько раз плеснуло в стороны черными каплями и клочьями какой-то дряни. Передние лапы (назвать их руками язык не поворачивается, лапы  — они лапы и есть, в лучшем случае  — передние конечности) морфа безвольно разъехались в стороны, туша плашмя рухнула на землю, только звучно клацнули немалых размеров клыки, когда его морда подбородком в асфальт вписалась.
        — Хэдшот, сука!!!  — не своим голосом рявкнул у меня за спиной Солоха.  — Больше вы меня врасплох хрен застанете!
        Обернувшись, вижу перекошенное лицо Андрея и мой «Вал» у него в руках. Да уж, патрон у «Вала» тяжелый и мощный, не слабенький пистолетный ППО. Да еще очередью, да практически в упор…
        — Парни,  — поднявшийся с земли сам и подобравший изуродованный «Печенег» Тимур бледен как полотно, но спокоен,  — может, ну его в баню, это проветривание? Поехали домой, а?!


        ЯРОСЛАВСКОЕ ШОССЕ, 14 АПРЕЛЯ, СУББОТА, УТРО
        «Ты там не задремал, дозорный?»  — ворчливым голосом Тисова забубнил наушник радиостанции.
        — Правила радиообмена не нарушаем!  — фыркнул в ответ я.  — Бдю в оба глаза и оба уха, не волнуйся.
        «Ну бди, бди…»  — буркнул Антон в ответ и отключился.
        Нет, я и в самом деле не сплю. Но состояние, чего уж врать, такое… малость осоловелое. Замотался я в последние дни. Сначала штурмовка «Гермеса», во время которой я чудом жив остался и дышал чуть ли не через раз. Опять, как и после рукопашной схватки с морфом в Москве, когда мы Женьку из заточения вызволяли и я серьезно грудную мышцу потянул, спасся исключительно уколами «Диклофенака» и «Эфкамоном». А «Эфкамон»  — штука, безусловно, действенная, но… жгучий, зараза, до невозможности. Любые горчичники по сравнению с ним  — так, плюнуть и растереть. В общем, дышать вроде снова начал нормально, попутно даже здоровенный синячище с груди почти свел… Но  — за все надо платить. Платить пришлось безбожно зудящей и местами даже облезающей кожей и недосыпом. Ночью выспаться не давала чертова мазь, а днем… Днем беготни было, мягко говоря, чуть больше, чем до фига. Чего стоило то же «сафари» возле Краснозаводской больницы, после которого нас еще почти сутки от переизбытка адреналина потряхивало. А отплеваться до конца от привкуса пороховой гари в горле до сих пор не смогли. Потом нас озадачили на присмотр
за рабочими, почти закончившими строительство стены периметра. После этого  — включились в вывоз казавшихся бездонными подземных складов «Таблетки»… Там я, под шумок, новый АКС себе урвал вместо героически павшего Тигры. Тоже конца семидесятых годов выпуска, но судя по «зеркалу» канала ствола и отсутствию клейм о проведенных ремонтах  — толком не стрелявший. Выпустили, пристреляли, пушсалом залили, в ящик уложили  — и на склад. Автомату уже тридцать лет, а он по факту  — муха не сидела. Опять же, вместо положенного отдыха, целый вечер на отрядном стрельбище с ним провозился, две сотни патронов спалил, но зато пристрелял новичка на совесть. Теперь снова можно уверенно в бой идти, а не готовиться к быстрой, но очень неприятной смерти, понимая, что пээмовская пуля «Бизона» твоего противника просто не берет.
        К Грушину в больницу сходили, навестить. Это, врать не буду, Женька уговорила. Сам-то я мужик к сантиментам не склонный. Ну, в больничке человек… И чего? Поправляется ведь. К тому же  — сослуживцы его тоже все тут, в Пересвете. Наши с базы Софринской бригады вывезли всех людей, а сейчас остатки складов тянут. Колонна за колонной, с утра до вечера. Так что вряд ли Николай Николаевич там страдает от недостатка общения. Но  — чего не сделаешь, когда девушка просит… Грушин меня узнал, поздоровался приветливо, но по-настоящему рад был именно Женьке, это было сразу видно. Не буду врать, товарищ старший прапорщик меня здорово удивил. Глядя, как он с Женькой воркует, я едва смех сдерживал  — эвон как замаскировался, старый волчара. Это он «Эухении» сейчас может что угодно изображать, но я настоящего Грушина в бою не раз и не два видел. И отлично знаю, почему его не только непосредственные подчиненные, но и вся бригада заслуженно боится. И даже большая часть штабных откровенно опасаются. Так что, Николай Николаевич, я на театральщину вашу не куплюсь, я не девочка наивная. Видимо, уловив что-то такое у меня
на лице, Грушин, улучив момент, зыркнул на меня своим настоящим взглядом и неодобрительно нахмурился. Блин, вроде давно я уже не пацан девятнадцатилетний, а по спине, вдоль позвоночника, будто шарик ледяной прокатился. Не, не стоит его обижать, не стоит. Пользуясь тем, что Женька сидела на больничном табурете возле койки спиной ко мне, я примирительно выставил перед собой раскрытые ладони и мимикой изобразил самое глубочайшее раскаяние и полное понимание. Мол, не серчайте, тащ старший, я  — могила, хочется вам в Дедушку Мороза поиграть  — бога ради. Грушин, видать, все понял правильно и лишь кивнул благосклонно.
        Женька нашу пантомиму, к счастью, не увидала  — слишком занята была. Аж светясь от удовольствия, рассказывала «дяде Коле» про то, как она удачно «трудоустроилась». Слова Михаила, сказанные им после истории с патлатым связистом  — мол, случись что, за Женьку нашу, кроме нас, никто и не подпишется, крепко запали в душу. И решил я ее по максимуму в омоновский коллектив интегрировать. Своих в Отряде всегда поддержат, за своих всегда вступятся. Осталась сущая мелочь  — сделать Евгению Воробьеву в Отряде своей.
        Решилось все на удивление несложно: после случившегося в Софринской бригаде ночного побоища мозги встали на место практически мгновенно и практически у всех. Нет, некоторое количество совсем уж упертых идейных пацифистов, которым «вера в господа их, Говинду, оружия в руки брать не велит», все же осталось, но было их настолько мало… В общем, та самая статистическая погрешность, исключение, что только подтверждает правило. Остальные же дружно возжелали вооружиться. Чисто с точки зрения матбазы  — проблема отсутствовала как таковая. В бездонных недрах «Таблетки» тех же пистолетов ПМ и ТТ и карабинов Симонова оказалось столько, что хватило бы, при необходимости, на пару дивизий. Но дело было не только в «железе». К сожалению, понятие «штатский с оружием» вовсе не равно понятию «боевая единица». А выдавать необученным «шпакам» пусть и снятые уже с вооружения, но все же вполне серьезные стволы наш Львов желанием не горел. Пришлось организовывать дополнительные обучающие курсы. А где взять для них инструкторов? Да еще таких, что смогут возиться с бестолковыми поначалу гражданскими, будто с детьми малыми,
объяснять, показывать, отвечать на… как бы помягче… не сильно умные вопросы? Бойцы ОМОНа  — парни умелые, но уметь самому и уметь научить других  — это слегка разные вещи. Талант преподавателя дан далеко не каждому. А тут  — наша Женька. После ночного боя за склад РАВ ее в софринском палаточном лагере в лицо разве что грудные дети не знали. И авторитет среди беженцев у нее образовался немалый. Вот и пристроили мы ее инструктором. Женщин обучать. Понятно, что никаким «секретным методикам спецназа» она никого не научит. Так от нее этого и не требуется. А вот объяснить абсолютно «нулевым» новичкам азы обращения с оружием  — на это она была вполне способна. Опять же ей как девушке общий язык найти с прочими барышнями будет куда проще, чем инструктору-мужчине. Кроме того, желающих обучать «бабью группу» среди мужиков тоже особо заметно не было. Словом, сошлось все удачно: Женька при деле, отрядные парни понемногу перестают относиться к ней как к просто «грошевской подруге», временами воспринимают почти на равных. А женщины-беженки понемногу учатся обращаться с оружием. Со всех сторон сплошные плюсы!
Все равно на то, что из Женьки выйдет домохозяйка, я изначально, с момента встречи возле софринской медроты, даже и не рассчитывал.
        Уже прощаясь, Грушин, вроде как в шутку, заявил:
        — Обидишь ее  — лично тебе голову откручу, Грошев.
        Женька засмеялась, я улыбнулся… Вот только я, в отличие от солнышка моего блондинистого, отлично понимал, что не дай бог что  — жалеть я буду сильно, хоть и не долго. Суровый он мужик, слов на ветер не бросающий.
        — Не обижу, Николай Николаевич, любовь у нас.
        — Вот любовь  — это дело хорошее,  — снова врубил он «режим доброго дедушки».  — Коли любовь  — так и женись. И меня на свадьбу пригласить не забудьте.
        — Вот это  — обязательно,  — негромко рассмеялась Женька и чмокнула на прощанье выздоравливающего в щеку.
        Интересно, в уголках глаз пожилого «крапового берета» и правда будто влага блеснула? Да нет, не может быть! Точно говорю  — померещилось мне. Видно, свет упал неудачно.
        За всеми этими делами-хлопотами совершенно незаметно подкралась пересменка нашего опорного пункта на Триумфальной площади. Пришла пора Зиятуллину возвращаться «к родным осинам», а Тисову  — заступать ему на смену. Вчера вечером Антоха подошел ко мне и без долгих предисловий предложил на эти две недели поехать с ним.
        — Борь, тут понимаешь, какое дело,  — сказал он тогда.  — Наша база на Маяковке  — это теперь не просто эвакопункт. Мы там  — все равно что передовой форпост на фронтире…
        Если коротко  — выходило, что база наша теперь  — типа островок относительного спокойствия посреди моря хаоса. И там теперь кто только не бывает: и разные разведгруппы, вроде нас, когда мы «оперативную обстакановку» по области выясняли, из образованных армейцами и милиционерами анклавов, вроде «Пламени» или Дзержинки. И спасательные группы из все тех же «силовиков» и спасателей МЧС, каким-то чудом умудрявшиеся где-то находить выживших и вывозить их из окончательно накрывшейся медным тазом столицы. И «честные мародеры» из числа выживших и начавших обустраивать жизнь в новых условиях штатских. Заезжали порой даже личности с откровенно криминальными физиономиями и повадками… При условии нормального поведения на базе принимали всех, кому нужна была помощь или информация. Понятное дело, при условии соблюдения элементарных правил этакого «этикета фронтира». Из серии: «Ты не целишься в нас, а мы не стреляем в тебя». Почти Дикий Запад, только без лошадей, стетсоновских шляп, прерии, револьверов и винчестеров со скобой Генри… М-да, сравнение получилось почти как в старом анекдоте:
        — Гоги, как танго танцуют, знаищь?
        — Э, канэчна. Лезгинку видел?
        — Да.
        — Уапще не похоже!
        Вот и у нас, выходит: все совсем как на Диком Западе, но совершенно по-другому.
        Забавно, но, по словам Антона, буквально накануне прошлой пересменки, когда вместо него «на хозяйство» заступил Зиятуллин, заезжал к ним на Триумфальную один занятный персонаж. По описанию  — вполне себе впечатляющий «буйвол» с откровенно бандитской рожей. Увидел на «комках» парней шевроны подмосковного ОМОНа, начал интересоваться, мол, не знают ли они такого высоченного лба, что командовал спасательной группой на Ленинском проспекте двадцать первого марта? Получив в ответ расплывчатое: «Может, и знаем. А тебе оно на что?»  — просветлел своей угрюмой рожей и велел при встрече передавать огромный привет от Ивана и его бабушки. Мол, если «правильный мент» тот самый  — то все сам вспомнит и поймет. Я только хмыкнул, «Ванечку-внучка» вспомнив. Надо же, выжил, значит. И людей вытащил. Хороший парень, хоть и бандит. Все-таки  — тесен мир. Впрочем, сейчас он стал в сотни раз теснее, чем еще месяц назад… Сколько в Москве народу проживало, скажем, в начале марта? Миллионов двенадцать? Думаю  — не меньше. И это чисто прописанных. А если принять во внимание тех, кто на работу приехал, кто учился в московских
вузах? Я уж молчу про всевозможных полулегальных и совсем нелегальных трудовых мигрантов с солнечного Юга. Тех вообще пересчитать затруднительно. Неслабая такая общая цифра рисуется… А сколько выбраться из города сумели? Дай бог, если процентов десять. И это в самом лучшем случае. Так что, полагаю, через два-три года мы тут друг друга если и не по именам, то в лицо точно знать будем или хотя бы общих знакомых иметь…
        Так к чему это я? Если коротко, на «точке» нужен был общительный тип, способный наладить контакт если и не абсолютно с кем угодно, то по крайней мере максимально близко к тому. То есть я, известный балабол и «стихийный дипломат»  — самоучка.
        Честно говоря  — ехать поначалу не сильно хотелось: у меня ж вроде только-только нормальная личная жизнь стала налаживаться. И даже Бася, подлец серо-дымчатый, перестал дуться и начал свыкаться с мыслью, что его переезд в комнату Тони  — это явление окончательное. Но и товарищу боевому отказать не мог. Не так уж часто Тисов о чем-то меня просит.
        Окончательную точку в моих размышлениях поставил Солоха. И, по своему обыкновению, свел все душевные терзания к банальному материально-техническому обеспечению.
        — Надо ехать,  — заявил он, обведя взглядом наш маленький и сплоченный экипаж.  — Не знаю, как у кого, а моя мне уже целый список выкатила, чего срочно добыть нужно, пока еще есть такая возможность. Всякие шампуни да кондиционеры… белье еще… по женской части, опять же, разное… Нового не скоро наделают, а за пачкой прокладок до общего склада бегать…
        Парни дружно замотали гривами, выражая Андрею полную поддержку, а потом выжидающе на меня уставились. А я что? Я  — вообще ничего! У меня, между прочим, любимая девушка вообще в армейском камуфляже щеголяет. Спору нет, Женьке он идет. Она у меня девочка такая  — в чем угодно красавица. Но стоит ли этим злоупотреблять?
        Вечером собрали на общей кухне расширенный семейный совет, обдумали все многочисленные «за» и куда более скромные в количестве «против» и вынесли вердикт  — нужно ехать.
        И вот теперь сижу я на своем еще с армейских времен любимом посадочном месте  — на броне над командирским люком БТР, свесив в этот самый люк левую ногу и откинувшись спиной на коническую башню. Щурюсь на яркое и удивительно для середины апреля теплое солнце и усиленно борюсь с коварной дремотой. «Говорящая шапка» танкового шлема сдвинута на затылок, ветерок дует в лицо… Хорошо!
        На подъезде к деревне Голыгино, известной всем пионерам Советского Союза благодаря фильму «Бронзовая птица», из состояния, весьма близкого к нирване, меня вывел пока далекий, но очень характерный  — ни с чем не спутаешь  — и не предвещающий ничего хорошего звук.
        — Колонне  — стоп!  — коротко бросил я в эфир.  — Впереди стрельба. Мы  — на разведку.
        Прикинув варианты, склонился к выглядывающему из открытого «по-походному» люка мехводу, усатому парню, примерно моему ровеснику, пока только в лицо и по имени знакомому, из «трудовых резервов» (в смысле  — из числа гражданских) рекрутированному.
        — Слава, давай шустро вперед. Там справа, сразу за пешеходным мостом  — автозаправка с магазинчиком. А дальше  — крутой поворот влево. И те, кто из-за него вылетят,  — у нас как на ладони будут.
        — Понял,  — покладисто кивнул «руль» и двинул бронетранспортер в указанном направлении.
        Грохот коротких пулеметных очередей быстро приближался. Кто бы там за кем ни гнался  — скоро будут здесь. Вот и глянем, кто такие.
        — Андрей,  — чуть придавив к гландам «бобышки» ларингофонов, вызываю я устроившегося за штурвалами наводки башенной «спарки» КПВТ-ПКТ Солоху.  — По моей команде  — очередь патронов на восемь поверх голов. Не зацепи, но пусть задумаются. А потом будем разбираться, кто там за красных, а кто  — за большевиков.
        — А если приборзеют?  — резонно интересуется тот.
        — Тогда  — дербань борзых на запчасти.
        Добавлять  — мол, стрелять только в случае крайней необходимости и прочее «на провокации не поддаваться»  — я не стал. Солоха  — мужик взрослый и серьезный. Про такое он и сам все отлично знает и понимает. Так зачем ненужными разъяснениями обижать человека?
        Едва наша «восьмидесятка» укрылась за обшитой белым сайдингом будкой магазинчика при АЗС, из-за поворота, надсадно ревя движком, вылетела защитного цвета уазовская «буханка». Ну да: «Погоня! Какой детективный сюжет обходится без нее? Один  — убегает, другой  — догоняет»… С убегающим определились. Через считаные секунды появились и преследователи  — три милицейского окраса легковушки, судя по сине-бело-красным «люстрам»  — ДПС, и темно-синий, кажется, инкассаторский, микроавтобус с крупнокалиберным пулеметом на крыше.
        Думаю, еще месяц-полтора назад в такой ситуации я в выборе стороны не сомневался бы ни секунды. Но это было тогда. А сейчас, после двух московских ментов в банде, собиравшейся штурмовать склады на Пожарской, после повешенных по моему приказу насильников на Садовом, после расстрелянного в Осинниках ПАЗа с эмблемой посадской вневедомственной охраны на борту… В общем, теперь само наличие внешних атрибутов милиции не говорило ровным счетом ни о чем.
        Скользнув в люк, я снял с крючка-держателя микрофон СГУ, мощные колонки которого были закреплены с обеих сторон на башне. Эта придумка здорово выручала нас во время спасательной операции в Москве в первые дни, поможет и сейчас. Натянув шлем потуже и прикрывшись люком (работающий прямо над головой КПВТ  — это вам не фунт изюма), скомандовал Андрею:
        — Давай!
        Хорошая все же штука  — пулемет калибра четырнадцать с половиной миллиметров. Уж если даже меня, готового к происходящему, впечатлило… Думаю, «на том конце провода» сейчас на всякий случай даже дышать перестали.
        — Всем стоять!!!  — рыкнул я в микрофон.  — Трамвай  — прижаться вправо!!!
        Приоткрыв люк, обозреваю окрестности. Стоят, родимые. И те и другие. На крыше «инкассатора» грустно поник «хоботом» НСВ. Пулеметчик, видимо решив, что мы сейчас будем кого-нибудь убивать без разбора, счел за лучшее спрятаться в дающем хоть какую-то иллюзию безопасности нутре бронемашины, а не изображать из себя поясную мишень. Может, и правильно?..
        — Все, Слав, двинули,  — легонько пихаю я нашего «мазутянина» в плечо.  — Андрей, ты только не спи там!
        — Не учи отца, салага,  — сквозь зубы цедит сзади Солоха, не отрываясь при этом от панорамы прицела.
        Ну, погнали разбираться  — кто там «из ху».
        Бэтр неспешно и плавно выехал на шоссе и, подъехав к «буханке», замер у отбойника, негромко пыхтя выхлопом на холостых оборотах. Сменив «шайтан-шапку» на шлем, откидываю люк и, подтянувшись, словно на брусьях, выталкиваю себя наружу.
        Врать не буду  — страшновато. Кто там, в этих машинах, что в УАЗе, что в «перехватчиках» и «инкассаторе»? Что у них в головах? Сейчас резанут по мне, молодому-красивому, короткой, патронов этак на двадцать, очередью… И все  — пишите письма мелким почерком. Солоха за меня, конечно, жестоко отомстит, да вот беда  — мне оно будет уже глубоко безразлично. Но, похоже, солидный диаметр раструба КПВТ убедил всех вести себя тихо и вежливо. Ладно, пора идти общаться.
        — Эй, там, на «перехватчиках»! Старшего сюда, одного! И без глупостей!
        Среди «догоняльщиков»  — легкое замешательство. То ли старшего выбирают, то ли решают, не пора ли ноги в руки… Нет, благоразумие берет верх. Даже на хорошей милицейской «Субару» с крупнокалиберной пулей наперегонки бегать никто не рискнул. Едут.
        Прямо с брони шагаю сначала на обшарпанный белый металлический отбойник, а уже с него  — спрыгиваю на асфальт. Мужики за лобовым стеклом УАЗа сидят смирно, руки держат на виду, не дергаются. Да и на лицах у них  — скорее облегчение, чем страх. Интересный «звоночек». Так, а в салоне что?
        Ох, как тут все интересно! И удивительно знакомое лицо в обнимку с пулеметом маячит. Обернувшись к очень вовремя подъехавшему старшему преследователей, с ходу интересуюсь:
        — И как это все понимать?
        — Было велено догнать и вернуть,  — хмуро отвечает седой коротко стриженный мужик лет сорока пяти, сидящий за рулем.
        — Кто велел?
        — Старший.
        Какой общительный дяденька. Мне из него что, каждое слово клещами тянуть? Кстати, уже интересно: те, кто убегал, увидев нас, явно обрадовались, а вот преследователи, хоть на милицейской технике катаются, нам точно не сильно рады.
        — А старший кто?
        — Да какое тебе дело вообще?  — вспылил седой и экспрессивно всплеснул руками.
        Ага, на правой руке три татуированных «перстня»… Вопрос по принадлежности дяденьки снимается  — такие татуировки не у ментов, а у нашего подотчетного контингента в чести.
        — Да так,  — цыкаю зубом и сплевываю под ноги,  — не люблю, когда при мне по людям стреляют.
        — Ты не знаешь, кто они и что натворили.  — Седой «уркан» уже явно взял себя в руки.
        — Что натворили  — не знаю,  — легко согласился я.  — Только тут в машине четверо детей и пять молодых женщин. Их обязательно ловить при помощи «Утеса»?
        Седому ответить явно нечего.
        — А еще я знаю одного из них,  — киваю я в сторону «буханки».  — Кстати, Володя, привет! Рад, что ты все еще жив.
        — Взаимно, Борис,  — доносится из УАЗа голос моего знакомца Владимира Чугаева, с которым мы пересеклись в Ивантеевке. Вместе на тонкосуконной фабрике с мертвецами воевали, еще толком не успев понять, что к чему.
        — Но они…  — пытается что-то сказать седой.
        — Что они? Застрелили Кеннеди? Сбросили бомбу на Хиросиму? Тут понимаешь, какое дело… Мне наплевать,  — обрываю я его.  — Главная проблема в том, что ему я верю. А тебе — нет.
        Произнося последнюю фразу, я демонстративно выставил вперед правую ладонь и пошевелил растопыренными пальцами.
        «Расписной» скривился, будто сочный лимон разжевал. Ага, мой «тонкий» намек явно понят.
        — Все, славно побеседовали, но  — пора вам,  — хмуро смотрю я на седого.
        — Зря.  — Взгляд его ничуть не жизнерадостнее.  — Зря ты в это влез.
        — Давай уж я как-нибудь сам решу.
        — Еще встретимся,  — зло бросил он мне, разворачивая машину.  — Земля  — она круглая.
        — На твоем месте я бы нашей второй встречи не искал,  — снова сплевываю я.  — Сегодня ты  — парламентер, а вот в следующий раз так легко не уйдешь. А теперь  — проваливай.
        Инкассаторский микроавтобус и две легковушки дали «полный назад» еще до того, как «Субару» седого до них доехала. Видимо, по рации связался. М-да, вот и завели новых знакомых. Аккурат из той категории, к которым спиной лучше не поворачиваться. Узнать бы еще  — где такие красавцы обитают. Ну чтобы если и заезжать на огонек, то только так, как мы «Гермес» давеча навестили. Впрочем, кто они и откуда  — мы скоро узнаем. Тот же Чугаев и расскажет.
        — Ну что, Володя,  — возвращаюсь я к по-прежнему распахнутой настежь двери «буханки».  — Рассказывай, где это ты с такими замечательными людьми встретился и чего с ними не поделил.
        Чугаев только собирается что-то сказать, как в кармане сидящего возле водителя молодого парня в серой милицейской пэпээске с сержантскими лычками на погонах начинает играть музыка. Чистый детский голосок громко запевает:
        — Далеко! Далеко-о-о!
        Ускакала в поле молодая ло-о-ошадь.
        Так легко, так легко-о-о,
        Не догонишь, не поймаешь, не возьмешь…

        И было это настолько неожиданно и настолько не соответствовало ситуации, что и я, и Володя, и даже сидящий за рулем УАЗа мужик восточной внешности заржали в голос. И сквозь наш хохот почти не слышны были попытки сержанта оправдаться:
        — Ну чего вы? Будильник это! Я ж не знал, что такая фигня получится, выспаться хотел сегодня…


        ИНТЕРМЕДИЯ СЕДЬМАЯ. ЮРА ПАК
        Когда прямо по курсу микроавтобуса, буквально в паре сотен метров впереди, внезапно засверкал жутким «аленьким цветочком» крупнокалиберный пулемет, а над крышей «буханки» с противным свистом просквозила очередь «трассеров», Юре резко стало неуютно. Первая мысль была: «Все, зажали!» И стало на душе как-то… нет, не страшно. Скорее  — обидно и как-то беспомощно, что ли… Вот вроде бы и оружие есть, и парни надежные рядом, и какая-никакая техника… А все равно  — бессмысленно и бесполезно оно. Потому что броню БТР им пробить нечем, а уйти на трассе, где с одной стороны  — прочный металлический отбойник, а с другой  — крутой склон кювета и лес стеной, не получится. До чего же глупо вышло!
        Однако вместо того чтобы превратить их УАЗ в груду металлолома, бэтр, ограничившись всего одной, пусть и длинной очередью, вдруг «заговорил человеческим голосом». Услышав, что именно рыкнул в микрофон упрятанный под броней бронетранспортера старший машины, Юра не смог сдержать нервного смешка. Озвученный питерским переводчиком фильм про путешествие хоббитов он пересматривал буквально после Нового года и отлично помнил и эту фразу, и обстоятельства, при которых ее там произнесли. Если сразу на поражение не лупят, да еще и шутят  — значит, не так уж все плохо и шанс выжить имеется.
        После того как старший выбрался из люка и не предусматривающим возражений тоном потребовал старшего из догонявших их «гапоновских», стало окончательно ясно: эта «третья сила»  — пока нейтральная. Похоже, прежде чем наказывать кого попало, решили сперва разобраться как-нибудь. Учитывая обстоятельства  — далеко не худший из возможных вариантов. В «буханке» женщины и дети. У нормального военного на рефлексах вбито  — гражданских, особенно таких, нужно защищать. Сейчас, конечно, у многих в головах понятия слегка переменились, но не у всех же… Один тот факт, что неведомые вояки пытаются разобраться в ситуации, уже сильно в их пользу говорит. Броня скатилась с невысокого пригорка и замерла по ту сторону отбойника, практически напротив УАЗа. Спрыгнувший с бронетранспортера широкоплечий молодой мужик в выгоревшей «горке» и туго набитой разгрузке чем-то напомнил Паку Лохматого. Такой же спокойный и уверенный, но при этом  — будто сжатая пружина. В любой момент готовый начать действовать.
        Незнакомец походя мазнул по замершим и старающимся даже не шевелиться (ну его, от греха, еще сочтет попытку высморкаться жестом агрессии  — и каюк) Паку и Даньке вроде и коротким, но внимательным, оценивающим взглядом. Как-то даже по-хозяйски распахнул боковую дверь УАЗа и… Пак был парнем тертым и жизнью битым, много повидавшим. Он отлично понял  — военный явно кого-то в салоне «буханки» узнал и очень этой встречей удивлен. Осталось немного: выяснить  — обрадован он ею или, наоборот, расстроен. От этого сейчас зависит слишком многое.
        А парняга в «горке» тем временем обернулся к подъехавшему на «гаишной» «Субару» Блондину  — правой руке предпринимателя Скороходько еще с тех времен, когда он был рэкетиром Скороходом.
        — И как это все понимать?  — под «этим всем» он явно имеет в виду женщин и детвору в салоне. И в голосе его не слышно ни капли приязни.
        Да, седой отставной бандит в этой ситуации  — явно не самый лучший кандидат на ведение переговоров. Сначала грубит, потом быковать пытается. А ведь сразу видно: парню в «горке» все эти понты абсолютно по барабану.
        О, он еще и Чугаева, оказывается, знает! Вообще отлично! Борис, значит? Ну пусть будет Борис… Интересно, откуда он с Володей знаком? В спецназе ГРУ срочку служили вместе? Вряд ли  — Володя явно старше парня, годиков на пять-шесть… Тоже мент? Да еще в такой крутой снаряге… О, понятно; похоже  — на ловца и зверь бежит. Хотя у них скорее наоборот вышло  — видимо, подфартило им налететь на бронетранспортер тех самых омоновцев из Пересвета, до которых они так надеялись добраться.
        А широкоплечему Борису, похоже, общаться с Блондином надоело. Он открытым текстом дал тому понять, что бандитам не верит (как хорошо, что из их компании знаком он именно с Чугаевым, а не с самим Юрой, например), и вежливо отправил седого восвояси. Вежливый, а ведь мог и матом послать. Блондин хорошего отношения не понял и попытался напоследок поугрожать, намекая на возможные последствия. Наивный, как девочка с Чукотки! Бойцы ОМОНа таких, как Жмых и Скороход (а уж про «торпед» их  — и говорить нечего), и в прежние времена не боялись, а уж теперь… Словом, Пак был серьезно удивлен, когда омоновец не только Блондину в хрюсло не пробил, но даже и не выругался опять. Только довольно резко отбрил: мол, если еще раз увижу  — пристрелю к чертовой матери. А сегодня ты вроде как парламентер, поэтому останешься жив. Блондин, видать, и сам сообразил, что палку перегнул, и молча сорвал свою «Субару» с места.
        Омоновец же совершенно спокойно, даже равнодушно, развернулся к гапоновским спиной и снова заглянул в «буханку».
        — Ну что, Володя,  — укоризненно смотрит он на Чугаева.  — Рассказывай, где это ты с такими замечательными людьми встретился и чего с ними не поделил.
        Ответить прапорщику не дал внезапно сработавший в кармане сержанта Даньки мобильный. Пронзительный детский голосок затянул уже изрядно надоевший Паку популярный мотивчик про «ускакавшую молодую лошадь, которую не поймаешь, не возьмешь». И был он настолько не к месту, что всех внезапно пробило на «ха-ха». Психологическая разрядка…
        Отсмеявшись и утерев выступившие на глазах слезы, омоновец вопросительно поглядел на Чугаева.
        — Тут сложно все, Борь,  — потер тот бритый затылок широкой ладонью.  — И серьезно.
        — Очень?  — Взгляд у омоновца стал пристальнее.
        — Более чем,  — не стал скрывать Чугаев.  — Труп между нами…
        — Покойник  — это веский повод,  — понимающе кивает Борис.  — И, по размаху погони судя, труп этот  — кого надо труп…
        Вместо ответа Володя лишь вздыхает и разводит руками. Но Борис, похоже, мужик настырный. Его такой «ответ» явно не устраивает. В принципе Юра с ним даже согласен: если уж влез ради друга в какой-то мутный «блудняк», то хотя бы информации по нему иметь нужно как можно больше. Но Чугаев ситуацией полностью не владеет, особенно по поводу обстоятельств, при которых сегодня утром труп нарисовался… Значит, придется вступать в разговор самому Юре. Ну, он и вступил. Рассказал коротко, но обо всем. И о том, что за люди сейчас при власти в бывшем Учебном центре столичного ГИБДД, и о том, что за порядки они там сейчас устанавливают. Ну а после общего экскурса  — и конкретно их со Светой проблему описал. И саму проблему, и чем все сегодня утром закончилось.
        Омоновец, судя по выражению лица, в рассказ сначала не особенно верил. Да вот только народу в «буханке» уж больно много. И опровергать Юрины слова что-то никто не рвется. Несколько секунд помолчав, Борис вызывает по рации какого-то Антона. Похоже, несмотря на бравый вид, он все же не главный. И сам, «в одно лицо», решения принимать не может. Откуда-то из-под пешеходной эстакады на окраине Голыгино подкатил светло-серый бронированный «Урал», из кабины которого выпрыгнул еще один персонаж. Одетый не в «горку», кстати, а в стандартный омоновский сине-серый камуфляж. И тоже такой… колоритный. Ростом слегка пониже Бориса, зато в плечах еще шире. Глыба, а не человек.
        Пришлось Паку свою историю повторять сначала. Антон, тоже с ходу признавший Чугаева и явно встрече обрадовавшийся, выслушал, задумался на несколько секунд и принял решение:
        — Так, Борян: твоя «бабалайка» спутниковая жива еще?
        — А то,  — немного хвастливо отвечает тот и вытаскивает на свет божий из какого-то подсумка (а их на его разгрузке  — как шариков на новогодней елке, и все явно не пустуют) крупную трубку с длинной, гнутой вбок антенной. Богато живут в ОМОНе! Хотя это скорее уже примета нового времени.
        Антон отошел в сторонку, некоторое время с кем-то негромко общался (Пак и рад бы подслушать, да только перезвон в ушах после пулеметной пальбы начисто его этой возможности лишил).
        — Договорился я насчет вас,  — сообщил омоновец, возвращая спутниковый телефон владельцу, но глядя при этом на компанию в «буханке».  — С ходу рая на земле не обещаю, с «особистами» вам пообщаться придется плотно. Но если все сказанное подтвердится  — устроитесь и будете жить не хуже других. Сами до Пересвета доберетесь?
        — А чего тут осталось-то?  — улыбнулся здорово обнадеженный словами знакомого Чугаев.
        — Тоже верно. Если что  — в Осинниках, что рядом с Торбеевкой, наш пост. И ополчение тамошнее  — нормальные мужики. Понадобится  — помогут.
        — Надеюсь, не понадобится,  — теперь улыбнулся уже сам Юра.  — Хватит с нас на сегодня приключений.
        Как и обещал Антон, «особисты» крутили и вертели их всех долго и умело, почти до самого вечера. Одно Пака радовало: еще по дороге он решил говорить только чистую правду. О чем бы ни спросили. Если поймают на лжи и за ворота выставят  — куда теперь податься? Назад в Ивантеевку? Ну да, Гапонов-старший его там уже ждет с распростертыми объятиями. Решение оказалось верным. Сейчас, спустя почти шесть часов после начала «собеседования», Юра в глубине души отлично понимал: попытайся он хоть в чем-то слукавить  — давно бы уже в показаниях запутался. Что ж ему за собеседник такой достался? Явно не из милицейских следаков, с этими кореец еще в девяностые наобщался. А тут  — совсем другая школа, совсем другой уровень. Не выше, не ниже. Просто другой совершенно. Будто птичку с рыбкой сравнивать  — общей отправной точки для сравнения не найти.
        Уже когда «особист» складывал в жиденькую стопочку листы писчей бумаги, на которых в ходе разговора с Юрой очень часто делал какие-то ему одному понятные пометки, Пак все же рискнул задать столь интересовавший его вопрос. Мол, мил человек, ты чьих же будешь, такой дотошный? Ведь явно не из милицейских.
        Собеседник лишь по-доброму прищурился.
        — Ну да, ну да, со «смежниками» нашими вам, Юрий, дело иметь приходилось не раз… Ну, коль так интересно… Начальник отдела контрразведки Софринской бригады полковник Фоминых.
        Вот оно даже как! Про армейских контрразведчиков Юра еще в детстве великолепную книжку читал  — «Момент истины». Очень, помнится, проникся. Потом кое-что о них слышал уже от Лохматого. Может, и не столь красиво с литературной точки зрения, зато очень красочно. А тут, значит, целый полковник…
        — Товарищ полковник, разрешите еще вопрос задать,  — «наглеть так наглеть»,  — решился Пак.
        — Ну попробуйте,  — иронично изогнул бровь Фоминых.
        — Что теперь с нами?
        В глазах «особиста» мелькнуло понимание.
        — Да ничего, собственно. Претензий у нас к вам нет. На вопросы вы отвечали честно; если и приврали, то в какой-нибудь совершенно незначительной мелочи. И то вряд ли. Рассказ ваш у нас недоверия не вызывает  — в курсе мы уже о вашем «паноптикуме» из других источников. Разве что конкретики было куда меньше. Так что… выделят вам жилье. Пока, наверное, на отдельные квартиры рассчитывать не стоит, поначалу придется пожить с подселением. Пристроитесь к делу. Подругу вашу, с ее-то специальностью дипломированной медсестры из травмпункта, в нашу больничку с руками оторвут, да еще и хлебом-солью встретят. Мало у нас осталось квалифицированных медиков, все наперечет. Прапорщику Чугаеву и сержантам его, думаю, над определением своего места в жизни тоже долго думать не придется. Матвеев ваш, оказывается, учитель. Тоже очень нужная профессия в новых реалиях. Дети  — это будущее, а без надежды на будущее все наши барахтанья  — пустая трата сил и времени, проще сразу лапки сложить и на дно уйти. А вы… Думаю, такому крученому-верченому и бывалому тоже дело найдется. При условии, что к старым делишкам не потянет…
        — Нет,  — уверенно рубанул ладонью воздух Пак.  — Старая жизнь осталась «до». Начинаю с чистого листа!
        — Судя по показаниям ваших спутников,  — улыбнулся контрразведчик,  — неплохо начинаете. Главное  — продолжать в том же духе. Все, не смею больше задерживать. Друзья ваши уже все в коридоре ждут, это мы с вами что-то засиделись… Поднимитесь сейчас на третий этаж, в кабинет с табличкой «Комендант», вас там куда-нибудь на ночевку устроят. А с утра  — начнете вживаться.
        — Спасибо,  — искренне поблагодарил полковника Юра.
        Тот лишь благосклонно кивнул вместо ответа.
        — Товарищ полковник,  — решил еще раз снахальничать Пак,  — разрешите еще вопрос? Самый последний.
        Приняв заинтересованный взгляд за разрешение, он продолжил.
        — А с этими-то теперь что? Ну, с Гапоновым, Скороходом… в смысле, Скороходько. Прочими их «красавцами»?
        Прежде чем ответить, контрразведчик на несколько секунд задумался, будто прикидывая, стоит ли вообще давать ответ.
        — А с ними, Юрий, мы будем решать. Не сегодня и, боюсь, даже не завтра. Но будем. И очень скоро.
        Уже выходя из кабинета, Пак вдруг понял: он полковнику безоговорочно поверил. Если такой человек сказал, что будут разбираться, значит  — разберутся. И, сдается ему, что результаты окопавшимся в Учебном центре в Ивантеевке сильно не понравятся. Только вряд ли кто-то поинтересуется их мнением.
        Впрочем, какое Паку до них теперь дело? У него теперь других хлопот полно: нужно врастать в новую жизнь на новом месте…


        Г. МОСКВА, ТРИУМФАЛЬНАЯ ПЛОЩАДЬ,
        24 АПРЕЛЯ, ВТОРНИК, УТРО
        Одиннадцатый день дежурства… Острота и новизна впечатлений давно смазались, служба стала рутиной. Опасной, напряженной, но… В общем, все как обычно на войне. Есть у меня один знакомый в Северной столице, городе-герое Санкт-Петербурге, так вот он сам хоть и не воевал, но очень правильно сказал однажды: «На войне бои  — от силы пять процентов времени, все остальное  — монотонный, пусть и тяжелый, быт». Хотя, как ни крути,  — есть чего вспомнить.
        К Гаркуше и прочим окопавшимся в Спецакадемии эфэсбэшникам в гости заезжали. С парнями из «Лидера» один очень перспективный склад разной медицины зачистили от мертвецов и вывезли. Впрочем, тут хвастать (ну, кроме весьма и весьма богатого улова) особо нечем. Начинаю я любить глухие окраинные московские промзоны: жилых домов рядом нет, народу на территории было совсем мало (а значит, и мертвецов  — всего ничего). Правда, дохлые собаки, чтоб их! Но  — справились. Добытое с бойцами спецназа МЧС поделили поровну. Хорошие парни, понравилось мне с ними работать. Вот буквально только что уехал от нас их старший: заезжал по поводу дальнейшего взаимодействия договариваться. У них с личным составом напряженка, слишком многих в первые пару дней потеряли. Зато объектов с разными «вкусностями» на примете  — огромное количество. У нас же, можно сказать, строго наоборот. Люди имеются, а вот куда податься  — мы в московских реалиях не сильны. Вот и выходит, что нашли друг друга.
        А еще с разрешения Тисова прокатились мы по разным торговым точкам с целью личного обогащения. Сначала хотели отпроситься чисто нашим экипажем, но стоило народу узнать о цели готовящейся операции… Жены-то не только у Андреев есть, про подруг  — и говорить нечего. И все мужикам своим, как выяснилось, понемногу мозги клевали. Но мужчины в ОМОНе суровые и брутальные, признаться друзьям, что нужно для жены прокладок и лифчиков набрать  — стремно. Одни мы пофигисты. Или просто допекли нас сильнее всех: большинству наших ведь только с родной женой на эту тему общаться приходилось, а у нас  — целый женсовет на кухне, полноценное пехотное отделение. А стоило нам раскрыть карты  — дальше будто плотину прорвало. Катались по разным женским «лабазам» два дня, посменно. Набили четыре полных грузовика клеенчатыми сумками типа «мечта оккупанта», с какими «челноки» в девяностые в тот же Китай гоняли. Теперь есть надежда, что хоть на какое-то время наши барышни нас в покое оставят.
        — Ух ты, Борис, смотри, какие красавцы едут!  — окликнул меня дежурящий у окна на третьем этаже Буров.
        Интересно, чего это он там углядел? Подхожу к обустроенному в окне наблюдательному пункту. Хм, а и правда  — недурно. И «буханка» выглядит достойно: приподнятая, на серьезной внедорожной резине, с солидного вида кенгурятником да еще и с крупной антенной на крыше. Она у них что, вместо КШМ? С другой стороны  — почему бы и нет? Но в самое сердце сразил меня их «газон». Вот это, называется, поработали так поработали! Из обычного грузовика «Садко» с будкой-кунгом сотворили… Блин, даже не знаю, с чем сравнить. Больше всего на сильно «возмужавший» джип похоже. Вроде наших омоновских «Тигров», но раза в два крупнее. Будку, похоже, с кабиной объединили. Таранный бампер и кенгурин  — тоже в наличии. И свежевыкрашенные камуфляжные борта новой краской блестят. Не машина  — загляденье. Этакий транспорт для дальних рейдов. У кого-то в этой команде руки явно из нужного места растут.
        Оба-на, а лицо-то у выбравшегося на крышу кунга парняги мне знакомо. Это же «Серега-на», приятель Пантелеева из «Пламени». «Партизан», он же «народный мститель». Интересно, с чем пожаловал?
        Парень явно не робкого десятка: глянув на пулеметную точку и снайпера, не выпускающих его из прицелов ни на миг, только широко улыбнулся и рукой помахал. Здрасте, мол.
        — Мир вам, люди добрые!  — донеслось с улицы.
        — И тебе того же,  — проявил радушие Буров.
        — Я тут с вопросом к вам,  — продолжил «партизан».  — По рекомендации мужиков, что на Малой Никитской раньше сидели да откочевали оттуда. В курсе?
        — Ага,  — кивнул Андрей.  — Общались с такими, даже в гости заскакивали. А что хотели?
        С бывшими «олигархами» из «Газстроя» мы на самом деле некоторое время весьма плотно контактировали. А потом, когда их морфы донимать начали, помогли собраться и конвоем в сторону «Пламени» отправили. Сначала, правда, свои услуги в качестве «охотников за привидениями», в смысле  — за морфами, предлагали (благо опыта в этом деле у нас все больше). Потом, когда газстроевские, поразмыслив, решили, что в Москве оставаться все же не хотят  — к себе звали. Но старший их решил, что Пересвет далековато. Опять же в «Пламени» у него какие-то знакомцы были… Мы, собственно, навязываться не стали  — вольному воля. Но ребята и правда были неплохие.
        — У нас тут гуманитарная мародерка намечается. Но в стремном месте.
        Хм, интересно. Гуманитарная  — это куда? Похоже, Андрея этот момент тоже озадачил, и он напрямую поинтересовался: мол, что имеете в виду?
        Оказалось  — компьютерные хард-диски с базой Технической библиотеки на Кузнецком Мосту. А чего? Молодцы парни. Все верно сообразили. Сейчас в очень многих вопросах технических знаний будет сильно не хватать: те, кто знали  — умерли, кто выжил  — не знают. А эта библиотека, как я понимаю  — многие тысячи томов  — описания принципов работы и чертежи чего угодно. От паровоза братьев Черепановых до атомного реактора. И это  — чисто на мой, профанский, взгляд. Думаю, люди поумнее меня еще не одну сотню выгодных моментов от посещения такого заведения найдут.
        Пока я размышляю, Андрей выясняет, чего, собственно, «партизаны» хотят от нас. Оказалось  — поддержкой заручиться, чисто на всякий пожарный. Мол, сами мы, конечно, с усами, но… мало ли как жизнь сложится. Тоже понятно. Мертвецы сейчас более-менее угомонились, толпами по улицам уже не слоняются (что, кстати, нам всего четыре дня назад при выносе всяких «Диких орхидей» и прочих «Милавиц» здорово на руку сыграло). Но вот если их переполошить… В толпе в несколько сотен, а то и тысяч голов, случись что, может и «Садко» увязнуть. Все ж таки грузовик  — не танк. У нас, правда, танка тоже в наличии не имеется, зато при помощи КПВТ мы в любой толпе такую просеку организуем  — хоть пешком после этого прогуливайся безо всякой опаски.
        Андрей незаметно скосил глаза на меня. Я одобрительно кивнул. Почему бы и не помочь людям в хорошем и правильном деле? Буров сообщает «партизану» Сергею, что мы, в принципе, совсем не против. Готовы даже бэтр на выручку пригнать, если нужно будет. Но вот вопрос: а какая нам с этого выгода? Это на него, видно, пример скопидомного тезки плохо подействовал, не иначе…
        Сергей, по-моему, вопросом сильно озадачен.
        — Не знаю,  — отвечает он.  — Техническая библиотека, книжки всякие. Нужно что?
        — Не, книжка у меня уже есть,  — хохочет Буров, явно изображая прапорщика из анекдота на схожую тематику.  — Так как «караул» кричать будешь?
        — У нас «сто пятьдесят девятая» есть,  — сообщает ему собеседник.  — Свяжемся?
        Молодцы, «длинной» связью армейского образца разжились. Большинство «честных мародеров» гражданскими «си-би» пользуются, вроде тех, что у водителей-дальнобойщиков и таксистов были. Впрочем, это им наверняка Пантелеев подсобил. Он, я же помню, к этому самому «Сереге-на» относится с теплотой. Видно, связывает их что-то в прошлом… Воевали вместе? Кто знает, все возможно…
        Андрюху я отпустил связь налаживать, а сам за него дежурить остался. Связист он с армейских еще времен грамотный, разберется. А я пока тут постою, на солнышке погреюсь да за округой пригляжу.
        Вернулся Андрей довольно быстро, минут через десять.
        — Красивая…  — прямо с порога задумчиво заявил он, едва войдя.
        — Чего?  — оторопело уставился на него я.
        — Девчушка, говорю, на связи у них в «буханке» сидит… Красавица! Хоть сейчас на какую-нибудь журнальную обложку.
        — Андрюх, в себя приди. Ты ж вроде женатый мужик…
        — Да я не о том,  — все с тем же глубокомысленным лицом продолжает Буров.  — Я про красоту… Ну, с чисто эстетической точки зрения…
        — С чисто эстетической,  — подпускаю я в голос иронии,  — я тебя могу в Третьяковку свозить. Заберешь там себе эту… Венеру Милосскую. Или Афродиту Таврическую, они обе  — что надо барышни. И любуйся на них, сколько влезет! Заметь, совершенно без опасений получить по башке от любящей супруги.
        — Да ну тебя, Грошев!  — отмахивается Андрей.  — Приземленный ты человек, нет в тебе чувства прекрасного!
        — Все у меня есть,  — не соглашаюсь я.  — Просто, в отличие от некоторых, я на чужое прекрасное стараюсь особо пристально не заглядываться. Во избежание…
        Буров в ответ лишь обреченно вздыхает и головой качает неодобрительно. Еще один «эстет из города Санкт-Петербурга». Сначала Уткины со своими милл-дотами серостью безлошадной дразнили, теперь этот… ценитель прекрасного. Ну и фиг с вами, дорогие мои. У меня Женька есть, а потому чужие красавицы  — без надобности.
        Оставив Андрея достаивать законную смену, двигаюсь в кубрик. Бывший конференц-зал «Интерфакса» здорово изменился за прошедшие недели. Пропали кое-как сложенные из спинок и сидений сломанных кресел самодельные лежаки. Теперь на сером ворсе ковролина рядком стоят обычные армейские двухъярусные койки, застеленные темно-синими шерстяными армейскими же одеялами. А вот объявление о необходимости стирать носки и оставлять снаружи берцы  — по-прежнему висит на стене. Послушно (порядок есть порядок), стягиваю свои «пинетки» и ставлю их у стены. Носки у меня свежие, буквально три часа как надетые, так что постирушкой вечером займусь. А пока  — покемарю малость, если уж выпала такая возможность. В кубаре я не один: в дальнем от меня углу, рядом с окнами, закрытыми самодельными ставнями из толстого железа, дрыхнут, негромко похрапывая, четверо парней из ночной караульной смены. Чуть ближе, через ряд коек, полусидя «медитирует» с уже почти вывалившейся из рук книжкой Женька Вальмонт. Услышав мои шаги, он было встрепенулся, но я жестом показал: спи, не дергайся. Все верно  — правильный воин в свободное
от службы время спит всегда, когда не ест. Потому как не знает, какой фортель и когда именно выкинет злодейка-судьба и когда в следующий раз удастся прилечь на койку или зажевать чего-нибудь вкусного. Есть я сейчас уже не хочу  — позавтракал плотно, а вот покемарить  — это мы сейчас устроим. Растянувшись на скрипнувшей койке прямо поверх одеяла, смежил веки. Отбой в войсках спецназа!..
        — Борян, подъем!
        Такие команды, особенно если они отданы пусть и негромким голосом, но с соответствующими интонациями, игнорировать не стоит. Рывком сажусь и вопросительно смотрю на замершего рядом Тимура. Тот взгляд понимает правильно.
        — Нарвались-таки наши гуманитарные мародеры. Помощи просят. Срочно. Антон сказал  — тебе старшим группы ехать.
        Я молча головой мотнул, мол, понял. Вот же ж блин! Кузнецкий Мост, самый центр города. А мертвецы с самых первых дней, будто их магнитом тянуло, именно в центр и перли. Кстати, поэтому у нас так относительно легко получалось разные склады да небольшие магазины ближе к окраинам чистить  — зомби там было немного. Ну, понятно, по сравнению с центром города немного. Разве что возле крупных гипермаркетов их тоже было полно. Но туда не совались уже мы: для выноса какого-нибудь, по-импортному выражаясь, молла наших двух взводов хватить не могло в принципе. Там народу потребуется не меньше пары полноценных мотострелковых рот. И это исключительно бойцов, не считая грузчиков и водителей. А вот в районе Кузнецкого Моста мертвяков сейчас многие тысячи. Они, правда, последнюю примерно неделю попрятались по темным и сырым местам: подвалам, подъездам, аркам проходных дворов  — и в какое-то подобие медвежьей зимней спячки впали, Как наш связист Андрей Баранов сказал: «В спящий режим ушли». Вот-вот, похоже.
        Но если команда «Сереги-на» просит помощи, да еще и срочной,  — значит, это осиное гнездо они уже разворошили… Ладно, делать нечего, пообещали  — будем выручать.
        — Дежурное отделение поднимай!
        — Уже.  — Довольный собой Тимур широко улыбнулся.  — Слава «коробку» греет, Солоха  — в башне уже. Угрюмцев  — в спасательной «хозяйке», тоже прогревает.
        Все верно. В кузове  — сам Гумаров, Буров, я и Вальмонт. Нормально. И с «хозяйкой»  — новеньким двухосным светло-бежевым «Уралом», который еще в первые дни добыли в каком-то автохозяйстве, все верно придумали. «Хозяйка» у нас хорошая, до ума доведенная: окна кабины прикрыли решетками, борта и без того высокого кузова на полтора метра нарастили, бойницы в бортах прорезали, а вот крышу над кузовом делать не стали. Так проще людей из окон снимать  — никакой возни с люками и переживаний, что кто-то застрянет. Нет, понятно, что всегда остается опасность нарваться на наглого морфа… Но тут уж  — зевалом не щелкай, и все будет «оки-доки».
        Так, если этого Серегу… Как же его фамилия-то? Ведь называл ее Пантелеев… Крамской? Кравцов? Крамцов! Точно, Крамцов он. Так вот, если он и люди его все еще живы  — значит, либо на верхних этажах зданий засели, либо  — вообще на крышах. На улице их уже давно бы сожрали. Но дома там старой постройки, высоченные…
        На ходу подхватываю с крючка вешалки свою РПС, торопливо обуваюсь. По дороге к лестнице забегаю к нашим связистам.
        — Связь с «гуманитариями» есть?
        — Есть,  — успокаивает Баранов.  — Устойчивая.
        — Запроси  — есть ли у них с собой веревки. Скажи, снимать их будем сверху, сразу в кузов.
        — Понял, сделаю.
        — И сразу мне сообщи. Если у них веревок нет  — придется срочно что-то еще выдумывать. Иначе  — или сожрут их, или они сами в лепешку расшибутся.
        Уже забираясь в кузов «Урала», соображаю, что забыл в кубрике свой шлем. Вот же ж твою душу! Склеротик! Без ЗШ как-то враз неуютно становится… Ладно, возвращаться некогда, понадеемся на русский авось. На ощупь вытаскиваю из-под спутникового «Иридиума», по-прежнему лежащего в мародерке, скрученный черный берет, слегка его встряхиваю и натягиваю на голову. Пижон, согласен. Но запасного шлема в кузове нет, а с непокрытой головой  — как-то непривычно. Пусть уж так…
        «Алтай-11  — Бугру,  — вышел на меня по «короткой» связи Баранов.  — Прием!»
        — На связи Алтай.
        «Есть у них тросы. И спускаться по ним они умеют».
        — Принял.
        А у самого  — будто гора с плеч. По очереди протягиваю руку стоящим внизу у опущенного пока борта Гумарову и Вальмонту  — Буров уже в кузове, раньше меня успел. С лязгом встали в гнезда стальные щеколды поднятого борта, а я несколько раз несильно грохнул кулаком по задней стенке кабины. Трогай!
        До оговоренной точки встречи с «партизанами»  — ресторана «Елки-Палки», что стоит в самом начале Кузнецкого Моста, прямо на пересечении с Неглинной, доехали быстро. Пару преграждавших путь заторов из остовов расстрелянных неизвестно кем, неизвестно когда и неизвестно по какому поводу машин, почти не снижая скорости, разметал идущий перед нами БТР. Ну да  — четырнадцать тонн массы, да на скорости… чего вы хотели?
        Горе-мародеров я увидал сразу, едва «Урал» вырулил с Петровки на площадь перед ЦУМом. Вон они, на крыше, прямо над зеленой ресторанной вывеской. Четверо. За спинами  — здоровенные рюкзаки. Заняты тем, что разматывают и крепят к трубам и коробам вентиляционной вытяжки тросы, по которым будут падать в наши нежные объятья. И кажется, вроде среди них одна девушка. Надеюсь, не та, что так Бурову глянулась. Впрочем, та вроде на связи в «буханке» сидеть должна. И хотя «партизаны» руками изо всех сил приветственно не машут, но видеть нас определенно рады, даже отсюда понятно.
        М-да, а нормально они тут пошумели! Нет, не скажу, что толпа мертвецов уж совсем стеной стоит, но и редкой ее не назвать: видно  — не все еще «проснулись» и из нор своих повылазили. Стоп! А это что еще такое? Среди пьяно шатающихся зомби прямо у входа в эти самые «Елки», пусть и смутно, но все же видна гипертрофированная и корявая, но все равно хищная, опасная фигура. Морф! Вот это уже  — совсем не есть хорошо. Надо бы…
        Вызвать сидящего в креслице наводчика бронетранспортера Солоху я не успел. Он, похоже, и сам все отлично видит и понимает. Слегка довернув башню, Андрей ударил по прижавшемуся к земле силуэту. В морфа с ходу не попал, зато в толпе мертвецов «просеку» расчистил  — будто опытный косарь отлично отбитой косой-«литовкой» на утреннем лугу махнул. Морф попытался было слинять. Угу, два раз?… Помнится, я совсем недавно размышлял о тщетности попыток соревноваться в скорости с крупнокалиберной пулей. Вот и в этот раз, что называется, за явным преимуществом, снова победила она. От сбитого прямо в прыжке хищника только клочья кровавые полетели. Какая живучая тварь! Похоже, одной из пуль морфу перебило позвоночник, но он некоторое время продолжает скрести лапами по асфальту. Второго морфа, чего уж греха таить  — проворонили. Откуда он выскочил  — я не увидел, разглядел только горбатую спину и по-бабуиньи длинные передние лапы. Пущенная вслед автоматная очередь только без толку каменную пыль из фасада Центрального универмага выбила: морф шустро нырнул в выбитую витрину и был таков. Ладно, тварь, живи. Искать
тебя мы туда не полезем  — других дел полно.
        А «коробочка» наша меж тем, прекратив огонь, пошла практически вплотную к стене, вдоль фасада ресторана, сбивая уцелевших при обстреле мертвецов и заминая их под колеса. Ох, Слава, твою ж маму с ратуши! Ты чего ж творишь? Где мы теперь от всей этой гнилой требухи бэтр отмывать будем? Если только найти какой-нибудь пологий парапет да в Москва-реке ополоснуться, благо БТР-80  — машина плавающая.
        Следом за «восьмидесяткой» наш «Урал» подруливает к стене и останавливается. Сверху в кузов падают альпинистские веревки. Две штуки. Еще одна оказывается на крыше грузовика, а последняя, четвертая  — вообще на тротуаре, хотя и совсем рядом с бампером нашей «хозяйки».
        — Тимур, Женёк,  — взглядом указываю как раз на нее.  — Прикройте человека и, если нужно, влезть помогите.
        Крамцов, конечно, молодчина  — этого не отнять. Не успели подошвы его берец грохнуть по доскам кузова, как он сразу же рванул смотреть, что там с его четвертым товарищем. Но тот уже лез в кузов, волоча за собой распущенную бухту альпинистского троса. Вот ведь плюшкины, блин! Тут бы никому на зуб не попасть, а они  — за свои «шнурки»!
        — Снимаем веревки!  — скомандовал свежеспасенный Сергей, едва увидев своего напарника, которого назвал Лехой.
        Нет, точно  — крохоборы!
        — Все целы?  — спросил я минут через пять, когда «партизаны» уселись на лавках вдоль бортов и смотали свои тросы, а грузовик свернул с Петровки на Садовое кольцо.
        — Целы,  — кивнул Крамцов.  — Потерь нет, раненых нет, если только в штаны накидавшие.
        — Вам бы по шее накидать,  — неодобрительно качаю головой я.  — В центре города уже затишье давно, а вы всю нежить перебудили. Докажи мне, что нам вообще стоило за вами сюда прорываться, жечь соляру и гадить колеса. Хоть какой-нибудь аргумент подкинь.
        Сергей легонько похлопал ладонью по своему внушительных размеров туго набитому рюкзаку, который он практически сразу снял со спины и аккуратно задвинул под лавку.
        — Вот тут вся Техническая библиотека. Чертежи, технологии, технические условия тысяч всевозможных производств, которые людям еще понадобятся. Некоторые уже забыты, потому что их заменили другими технологиями, а теперь им самое время возрождаться. Некоторые просто были засекречены, а носители таких секретов, возможно, по улицам теперь бродят с гнилыми харями…
        М-да, как я и предполагал совсем недавно  — знающий и понимающий человек причин найдет куда больше, чем я.
        — Ну, аргумент. Может, и не зря мы к вам катились… только вот что надо сказать?
        — Мм… менты  — козлы?  — с самой серьезной рожей выдает этот наглец.
        — Ну ты нахал!  — В голос захохотал я.  — От козла слышу, «спасибо» бы сказал. Но «поляну» ты накроешь, на все два взвода. Понял?
        — Не вопрос,  — легко соглашается тот.
        — Ну раз не вопрос, то думай, когда подъедешь с напитками и закусками. Будем ждать,  — легонько хлопнул я его по плечу и указал на вырулившие из переулка «Садко» и «буханку».  — Вон ваши едут, кстати  — в обход прорвались.


        Г. МОСКВА, ТРИУМФАЛЬНАЯ ПЛОЩАДЬ,
        26 АПРЕЛЯ, ЧЕТВЕРГ, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР
        «Серега-на» оказался парнем обязательным и честным. Во второй половине дня, ближе к вечеру, и он, и троица его сотоварищей, которых мы с крыши «Елок-Палок» сняли, снова появились на нашей городской базе. Тимур им на прощанье «тоненько» намекнул: мол, мы тут сменами службу несем, и в субботу у нас как раз пересменка, домой поедем. «Крамцов энд компани» намек поняли правильно, тянуть с накрытием «поляны» не стали и в четверг вернулись. Понятное дело, не с пустыми руками.
        Расположиться сначала хотели на первом этаже, в «Ростиксе» или «Иль-Патио», но Тисов идею забраковал. Слишком большие там залы, свечками не осветить, а генератор подключать  — по мнению Антона, повод не настолько важный. Ну да, здоровенный «Rigas Dizelis», что стоит под навесом во внутреннем дворе, мы только в случае реальной необходимости теперь включаем. В остальное время  — режим экономии. Стеариновых свечей на каком-то хозяйственном складе еще в смену Зиятуллина взяли несколько грузовиков. Большую часть, понятное дело, в Пересвет отправили, но и тут оставили вполне достаточно. В итоге разместились в бывшем малом зале совещаний все того же многострадального «Интерфакса». Сдвинули столы, стащили со всего здания стулья, зажгли свечи. Вальмонт откуда-то небольшой, но громкий филипсовский бумбокс на батарейках выудил. Надо же, какой раритет… и где достал? Впрочем, что значит  — «где»? Скорее всего, тут и стоял, в каком-нибудь офисе на полке или в шкафу много лет, пыль собирал. А теперь вот  — сгодился.
        Антоха для виду поворчал немного (да и то, чтобы гости не увидели и не обиделись ненароком) и дал добро на «слегка расслабиться» для всех, кроме дежурной смены. Понятно, что не как тот Штирлиц из анекдота  — мордой в салат, но и не ставшие давно притчей во языцех «сто грамм наркомовских». Короче, употреблял каждый в меру желания и способностей, благо (спасибо Сергею и товарищам его) было и что в рюмку плеснуть, и чем закусить это дело. Сразу видно служивого человека. С пониманием парень. Знает, что простава  — это не просто пьянка, а в какой-то мере  — высокое искусство. Бравенько сидим, артельно! С шутками-прибаутками, тостами и анекдотами. Особой популярностью пользуется раз, наверное, уже в шестой исполняемая на бис Вальмонтом история про «ментов  — козлов». Актерским даром Женёк не обделен, и пересказанная им в лицах сценка каждый раз вызывает громовой хохот подвыпивших уже парней.
        Вот разве что настрой самого Крамцова мне как-то не сильно нравится. Нет, не подумайте плохо: отличный парень, в общении легкий, без лишних понтов, но… Гляжу я на него, и такое ощущение, что гнетет его что-то. Давит со страшной силой. Все мы, выжившие, пережили за этот месяц такого, что не в каждом ночном кошмаре привидится, но у Сергея, как мне кажется  — случай особый. Он, конечно, бодрится, но груз у парня на сердце не просто немалый, скорее  — чудовищный. Что ж с ним такое приключиться могло? Впрочем, не мое это дело  — в чужих тайнах ворошиться. «Каждому достанет своей заботы», так, вроде, в одной старой книге написано? Крамцов производит впечатление крепкого парня, думаю  — сдюжит, справится.
        Ближе к полуночи, когда в не особенно просторном зале становится душновато, выхожу на крышу, к пулеметному гнезду  — свежим воздухом подышать.
        Темная, без единого пятнышка света, громада мертвой Москвы вызывает тоску. Именно тоску, жалость. В первый день  — я отлично помню это ощущение  — город просто фонтанировал ужасом, болью и диким, животным страхом смерти. Было в этом что-то настолько жуткое, почти мистическое, что волосы под шлемом шевелились и сердце сбоило. Агония многомиллионного города. От созерцания подобного и поседеть недолго. Теперь же Москва умерла окончательно. И ее «труп» страха больше не вызывает. Только жалость, горечь и сожаление. Был огромный город  — и вышел весь. Как вышла вся наша прошлая жизнь. Но не вышли мы сами. Мы, люди, все еще живы. Нам нанесли страшной силы удар, нас почти смяли и раздавили. Но мы не сломались, мы выжили и будем жить дальше.
        Внизу, наискосок через улицу, от памятника Маяковскому куда-то в сторону Театра сатиры, неспешно култыхает по своим непонятным нам делам одинокий мертвец. Весь какой-то оборванный и покрытый коркой давно засохшей грязи. И вот это  — новая вершина пищевой пирамиды? Да ну в баню! Вы шутите?! Вот это жалкое, хоть и опасное, чучело?! Ой, да ладно вам! Не дождетесь, «дорогие мои мертвяки». Может, и были вы когда-то людьми; хорошими ли, плохими  — уже не важно. Но сейчас вы  — просто ходячие трупы, пусть и смертоносные, но нелепые пародии на людей. А я  — человек. И фиг я вам свое место на земле уступлю. Я тут жить буду. Долго и счастливо. Женьку замуж позову, а Грушина посаженым отцом на свадьбу приглашу. И пусть только попробует отказаться! У меня тут будет свой дом, тут мои дети и внуки расти и взрослеть будут. Это  — моя земля!
        — Что, прости?  — услышав за спиной голос Крамцова, я осознал, что произнес последнюю фразу вслух.
        Сергей, видимо тоже вышедший из духоты на свежий ветерок, понял, что случайно подслушал ему не предназначавшееся, и немного смутился. Мне тоже малость неудобно: разговоры с самим собой вслух  — это чуждо имиджу крутого парня из спецназа МВД. Но почему-то мне кажется, что Крамцов все поймет правильно. И я уже громче повторяю:
        — Не сковырнут эти дохлые твари меня отсюда. Это моя земля!

        Глоссарий

        «ВАЛ»  — разработанный специально для спецподразделений МО, МВД и ФСБ России АС «Вал», калибра 9 мм (под патрон 9х39 мм). Является «бесшумным», а вернее, малошумным оружием для проведения специальных операций.
        «ВОВЧИКИ»  — прозвище боевиков-исламистов (произошло от слова «ваххабиты») в ходе гражданской войны в Таджикистане в 1992 —1997 гг.; «ЮРЧИКИ»  — сторонники Народного фронта Таджикистана, антагонисты «вовчиков».
        «ВОЛНА»  — мобильная (устанавливаемая на автомобиле) радиостанция «Волна-201», состоящая на вооружении МВД России.
        «ГАВРИЛА» (сленг)  — пуленепробиваемый штурмовой щит «Забор-М». Весит 41 кг и обеспечивает защиту от автоматных пуль калибра 5,45 и 7,62 мм. Из-за большого веса «Забор-М» не просто носят в руках, он прочно монтируется на груди сотрудника спецподразделения при помощи особых креплений.
        «ДИКАЯ ОРХИДЕЯ», «МИЛАВИЦА»  — известные компании, торгующие женским бельем.
        «ИСТОРИК»  — шифровальный блок к радиостанциям советского и российского производства.
        «КОРКОРАН»  — американская фирма, производящая довольно дорогие, но весьма удобные и качественные армейские берцы.
        «КРЕМОНА»  — чешская компания, производитель неплохих и при этом вполне бюджетных гитар.
        «КРЫСИНЫЙ ВОЛК»  — старый, еще времен парусного флота, морской способ борьбы с грызунами на корабле. Нескольких пойманных крыс сажают в бочку и оставляют так на некоторое время. Когда голод становится нестерпимым, крысы начинают убивать и поедать самых слабых. Через несколько дней в бочке остается только одна крыса  — самая сильная и злобная. Ее выпускают на волю. Такая крыса  — «крысиный волк»  — уже не ест ничего, кроме других крыс, и постепенно изводит все поголовье грызунов на корабле.
        «ЛИДЕР»  — центр по проведению спасательных операций особого риска МЧС России. Собственное спецподразделение МЧС, предназначенное для проведения спасательных операций в особо опасных условиях, например в зоне военного конфликта.
        «МУЖИК» (армейск. сленг)  — Орден Мужества.
        «СЕВЕРОК» и «АРБАЛЕТ» («Северок-К» и Р-163-1КМ «Арбалет»)  — весьма легкие и компактные носимые армейские УКВ-радиостанции, обеспечивающие при своих небольших габаритах устойчивую и защищенную от перехвата противником радиосвязь на весьма приличных дистанциях. Постепенно заменяют в войсках носимые радиостанции более старых поколений, но пока ими экипированы в основном разведывательные подразделения и армейский спецназ.
        «СЕМЬ-ДВА», «СЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЙ», «СЕМЬДЕСЯТДВОЙКА» (армейск. сленг)  — танк Т-72.
        «СОБАЧНИК»  — небольшой грузовой отсек позади задних сидений УАЗа.
        «СФЕРА» (СТШ-81  — специальный титановый шлем образца 1981 года)  — шлем, состоявший в 1990-х гг. на вооружении спецподразделений МВД и ВВ МВД.
        «ХМУРЫЙ» (жарг.)  — героин.
        «ЧЕРМЕНСКИЙ КРУГ»  — крупный блокпост на трассе М29 «Кавказ», расположенный на административной границе Ингушетии и Северной Осетии.
        «ШТУРМ» (9А-91, он же «ДЕВЯТКА»)  — малогабаритный автомат под 9х39 мм патроны СП-5, СП-6 и ПАБ-9, состоящий на вооружении спецподразделений МО и МВД.
        «ЭФКАМОН»  — «разогревающая» мазь, улучшающая кровообращение и снимающая болевые ощущения.
        DPM  — камуфляж вооруженных сил Великобритании, очень популярен во всем мире и имеет множество клонов (например, состоявшая на момент действий книги «на вооружении» спецподразделений МВД России «кукла»)
        БОДРЯНКА (армейск. сленг)  — бодрствующая смена караула.
        БЭП (ОБЭП)  — отдел по борьбе с экономическими преступлениями.
        БЭХА (армейск. сленг)  — БМП, боевая машина пехоты.
        ВДД  — воздушно-десантная дивизия.
        ВХОД «КРЮЧКОМ»  — один из применяемых спецподразделениями МВД России способов т. н. динамического входа в помещение, внутри которого находится или может находиться преступник.
        ГАН-ТРАК  — самодельная боевая машина на базе грузовика. Впервые «засветились» в армии США во время войны во Вьетнаме. Широко используются практически во всех военных конфликтах последних десятилетий.
        ГРУППНИК  — командир отдельной группы (по численности примерно равной взводу) в подразделениях специального назначения.
        ДИКЛОФЕНАК  — лекарственный препарат (в виде таблеток или внутримышечных инъекций), обладающий сильным противовоспалительным, анальгезирующим и жаропонижающим действием.
        ДОН-100  — расквартированная в Ростове-на-Дону «сотая» дивизия оперативного назначения ВВ МВД России.
        ДОС  — дом офицерского состава, жилые дома на территории войсковых частей, в которых проживают офицеры и их семьи.
        ДОТ  — долговременная огневая точка.
        ЗИП  — запчасти, инструмент, принадлежности.
        ЗТБ  — пункт зарядки топливных батарей, место, где связисты заряжают батареи для носимых радиостанций.
        КАРЛ ЛЬЮИС  — Фредерик Карлтон Льюис, американский легкоатлет, девятикратный олимпийский чемпион в беге на спринтерские дистанции.
        КШМ  — командно-штабная машина. Смонтированный на шасси грузовика или бронетранспортера передвижной штаб и узел связи.
        МАНГРУППА  — маневренная группа, своего рода группа быстрого реагирования на бронетехнике.
        МБ  — меры безопасности.
        МОЛЛ  — крупный торговый центр.
        НВФ  — незаконное вооруженное формирование.
        ОЗМ  — противопехотная выпрыгивающая мина ОЗМ-72 (осколочная заградительная мина). Радиус сплошного поражения  — 25 м, снаряжена 2400 готовыми поражающими элементами.
        ОСН  — отряд специального назначения ВВ МВД России. В отличие от ГСН (групп специального назначения), являются отдельными подразделениями, а не входят в состав полков, бригад или дивизий внутренних войск.
        300 WINCHESTER MAGNUM  — распространенный на Западе охотничий и армейский патрон высокой мощности.
        ПГО  — ПГО-7, прицел гранатометный оптический.
        ПЕРВОНАЧАЛКА  — курс первоначального обучения молодого сотрудника милиции на базе учебных центров МВД. Продолжается в среднем около полугода. За это время будущий милиционер получает основные знания и навыки, необходимые в службе: законодательная база, физическая и огневая подготовка, боевые приемы борьбы и задержания правонарушителей. Сотрудники ОМОНа проходят обучение в тех же учебных центрах, что и остальные, но для них формируют т. н. спецкурсы с понятной спецификой.
        ПИНЖНАК (он же «ПИДЖАК»)  — офицер, получивший лейтенантские погоны на военной кафедре какого-либо гражданского вуза. В большинстве своем строго соответствуют армейскому о них присловью: «В мирное время опасен, в военное  — бесполезен».
        ПМП  — полковой медицинский пункт, полевой госпиталь крупного воинского соединения в зоне боевых действий.
        ПОДВЕСНАЯ  — еще одно название ременно-плечевых систем (РПС).
        ППД  — пункт постоянной дислокации, основная база воинской части.
        ПРОФЕССОР НИМНУЛ  — персонаж диснеевского мультсериала «Чип и Дейл спешат на помощь», сумасшедший ученый, мечтающий о мировом господстве.
        ПЭПЭЭСКА (милиц. жарг.)  — патрульная форма сотрудников ППС.
        РАСПОЛАГА (армейск. сленг)  — казарма, расположение.
        РВП  — расчетное время прибытия.
        РЕПШНУР  — применяемый в альпинизме и скалолазании тонкий (от 4 до 8 мм) и чрезвычайно прочный шнур в оплетке.
        СВ-98  — российская снайперская винтовка калибра 7,62 мм (под патрон 7,62х54R), постепенно заменяющая в спецподразделениях МВД, ФСБ и МО винтовку СВД.
        СЕКРЕТ  — скрытый и замаскированный пост охраны и наблюдения.
        СЕМНАДЦАТЬ НУЛЕЙ (армейск. жарг.)  — время 17:00.
        СИЗО  — следственный изолятор.
        СКЛЕЙКА  — армейская карта. Называется так, потому что склеивается из отдельных листов небольшого размера.
        СЛУЖБА РЭБ  — подразделение радиоэлектронной борьбы, занимающееся прослушиванием эфира и радиоперехватом.
        СП-5  — снайперский патрон калибра 9х39 мм для бесшумных (вернее  — малошумных) автоматов «Вал», 9А-91 и снайперских винтовок «Винторез» и ВСК-94.
        СПЕЦУХА (арм. сленг)  — спецоперация.
        СШ-68  — стальной шлем образца 1968 года. Самая обыкновенная армейская каска. Хотя в данном случае слово «каска» употребляется неправильно. Каски  — они у строителей или шахтеров. У военных  — шлемы.
        ТПУ  — танковое переговорное устройство.
        УРСН  — учебная рота специального назначения. Так изначально, в конце 1980-х  — начале 1990-х гг., назывались спецподразделения ВВ МВД России. Позже были переформированы и поделены на ГСН  — группы специального назначения  — и разведывательные роты.
        ХОДИ-БОЛТАЙКА (от англ. walkie-talkie)  — портативная радиостанция.
        ХОЛЕРНЫЕ БУНТЫ  — крестьянские волнения в Российской империи в 1831 —1832 гг., в ходе которых неграмотные и испуганные эпидемией холеры крестьяне громили больницы и госпитали, нападали на медиков и полицейских, пытавшихся организовать карантинные мероприятия.
        ЦАРАНДОЙ  — местное ополчение в Демократической Республике Афганистан времен Афганской войны 1979 —1989 гг. В Советской, а позже в Российской армии  — синоним понятия «неорганизованная вооруженная толпа, не имеющая никакой боевой ценности».
        ЦГВВ  — Центральный госпиталь внутренних войск МВД России, расположенный на территории ОДОН в Реутове.
        ШОУ «ЯМАТО»  — всемирно известное шоу японских барабанщиков.
        ЩИТОВОЙ  — сотрудник спецподразделения, несущий на себе во время штурма здания специальный пуленепробиваемый щит и прикрывающий им остальную штурмовую группу.

        notes


        Сноски


        1

        Неписаное армейское правило: если нижестоящий по званию обращается к подполковнику, к которому относится с уважением, то приставка «под» в звании опускается.  — Здесь и далее примеч. авт.

        2

        Производимый на Ижевском оружейном заводе ПП-9 «Клин» конструкционно почти не отличается от ковровского ПП-91 «Кедр». Разница лишь в устройстве патронника, так как «Клин» разрабатывался чуть позже и изначально предназначался под более мощный 9-мм патрон ПММ (в настоящее время снятый с вооружения). Кроме того, часть «Клинов» имеет резьбу для ПБС.

        3

        Грушин прав: до подписания в ноябре 2012 г. приказа МВД России об утверждении нового наставления по огневой подготовке «Курс стрельб-2012» такого пункта в мерах безопасности при обращении с огнестрельным оружием действительно прописано не было.

        4

        История про гранатометчика Гарина и его «гиперболоид»  — подлинная.

        5

        Вообще-то Евгения находится в плену ошибочных стереотипов. Баньши  — персонажи ирландских легенд: призрачные женщины, которые, согласно поверьям, появляются возле дома человека, обреченного на смерть, при этом издавая громкие вопли и завывая. Их не интересует человеческая кровь, они просто предвестники смерти. Но Голливуд и компьютерные игры уже сделали свое черное дело, создав относительно безвредным ирландским призракам совсем иную и куда более зловещую славу.

        6

        Эмблема Московского округа внутренних войск МВД  — стилизованное изображение белого сокола на черном треугольном щите. Между своими эту «птичку» военнослужащие в шутку называют «белым попугаем».

        7

        При Советском Союзе ОДОН (Отдельная дивизия особого назначения ВВ МВД) называлась ОМСДОН (Отдельная мотострелковая дивизия особого назначения) им. Ф. Э. Дзержинского или просто  — дивизия Дзержинского.

        8

        Полное официальное название Софринской бригады ВВ МВД  — 21-я Софринская Отдельная бригада оперативного назначения внутренних войск МВД России. Сокращенно  — 21-я ОБрОН.

        9

        Фраза про бодрящее и рыбку стянута Чугаевым из повести братьев Стругацких «Парень из преисподней».

        10

        У черепашек-ниндзя, как всем нам известно из одноименных комиксов, мультфильмов и фильмов, по три пальца на руках и по два  — на ногах. Мутанты, что с них взять…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к