Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Володихин Дмитрий: " Русская Арктика 2050 " - читать онлайн

Сохранить .

        Русская Арктика 2050 (сборник) Олег Игоревич Дивов
        Вадим Юрьевич Панов
        Ирина Черкашина
        Артем Гуларян
        Михаил Валерьевич Савеличев
        Дмитрий Михайлович Володихин
        Николай Немытов
        Александр Владимирович Тюрин
        Алексей Кунин
        Владимир Калашников
        Ирина Лучина
        Сергей Владимирович Чекмаев


        Глобальное потепление несет человечеству новые угрозы: климатические аномалии, опасность затопления прибрежных территорий, свирепые ураганы и засухи. Однако есть и плюсы, в числе которых  — освобождение северных земель от многовекового льда. Арктический регион, необжитый и незаселенный, богатый полезными ископаемыми, полный древних тайн и загадок, совсем скоро может превратиться в новое Эльдорадо. Но желающих обладать его природными сокровищами слишком много  — мировые игроки уже приготовились к дележу добычи. Среди тающих льдов Заполярного круга вот-вот появятся готовые к бою воздушно-десантные бригады, подводные лодки с ядерным вооружением, дивизионы экранопланов, боевые роботы и атомные ледоколы-авианосцы. Сможем ли мы доказать свои права на арктический шельф? Самые верные союзники России  — ее армия и флот  — встанут на страже северных рубежей. Ибо кто лучше русских умеет работать и воевать в самых суровых климатических условиях?


        Русская Арктика 2050 (сборник)


          
* * *


        Владимир Калашников
        Проба грунта

        Конвой вышел из мурманского порта, пересек Баренцево море и обогнул Землю Франца-Иосифа. В свете вечного дня впереди заблистал седьмой материк, границы которого постоянно меняются. Материк, состоящий из совершеннейшего минерала  — льда. Нарисованная на корпусе «Ямала» акула раскусила береговую линию. Ледокол раздвинул бронированными боками кристаллический суррогат суши и принялся проталкиваться, а за ним гуськом шли научное судно «Чилингаров» и еще несколько кораблей обеспечения.
        Целью экспедиции была добыча образцов со дна океана  — только так можно подтвердить неразрывность горного хребта, выступавшие из воды верхушки которого испокон веку являлись российскими островами. От результатов работы подводников зависело, будут ли арктические акватории, ранее объявленные нейтральными, принадлежать России. Мало собрать доказательства, нужно еще и привлечь к акции внимание, поэтому на борту ледокола разместилось приличное число знаменитых пассажиров: спортсмены, писатели, журналисты и прочие «рупоры общественности».
        Ни штормы, ни многометровый паковый лед не могли остановить «Ямал», и нужно было возникнуть на пути человеку, чтобы вахтенный в ходовой рубке передвинул рукоять машинного телеграфа в сектор «стоп машины». Против бочкообразной туши ледокола  — крохотный человечек. Мертвый. Его бы и не заметили, кабы не оранжевая куртка. На лед сошли мичман с матросами, переложили тело на носилки и подняли на палубу. Там уже толпились пассажиры, среди которых находился и бывший губернатор Михаил Васильевич Михайлов.
        — «Отряд не заметил потери бойца»,  — услышал он, как сказал один офицер другому.  — Отстал, утомился, засыпал на ходу, и вот решил прилечь «на секундочку», отчего вполне ожидаемо замерз и умер. Стандартная схема.
        Бывший губернатор никогда не видел насмерть замерзшего человека. Заиндевевшее лицо и жесткость телесных сгибов неприятно поразили Михайлова. На душе стало сумрачно, кольнуло в левой половине груди. Тогда Михаил Васильевич направился в корабельную часовенку. Там-то ему и полегчало. Возле подсвечника с тлеющими лампадками он заприметил главного глубоководника экспедиции Серегина, с которым познакомился в столовой и с тех пор зачастую вместе обедал. Когда приятель повернулся, Михайлов шепнул ему:
        — Вот не ожидал, Тимофей Степанович! У меня такое впечатление создалось… Ну, рад, что ошибся. Приятно вас здесь увидать!..
        — Да я зашел… У меня, понимаете, насморк, а здесь дух такой  — моментально носоглотку прочищает. Натуральный воск, ладан… Как зашмыгаю  — сразу бегу сюда.
        Михаил Васильевич отодвинулся от глубоководника, который, казалось, был не прочь прямо у алтаря поболтать о житье-бытье.
        Тем не менее Серегин дождался его снаружи и нервно произнес:
        — Созывают планерку. Опять простой в работе и скука смертная. Не желаете ли со мной, как представитель общественности?
        Михайлов согласился.
        Они поднялись в пресс-центр и расположились за дальним концом стола.
        Капитан Стародубцев призвал собрание к тишине и сказал:
        — Вот, знакомьтесь, наш «государев человек»: Прохор Петрович.
        Из-за президиума поднялся неприметной наружности мужчина средних лет и сразу же перешел к делу:
        — Надеюсь, объяснять не надо. Ситуация крайне серьезная. Итак, что мы имеем… Насмерть замерзший иностранец, некий Даррелл Джонс. По документам  — член экспедиции, проводимой под эгидой корпорации «Hereditas».
        Прохор подошел к торцу стола, где на штативе была закреплена видеокамера, положил ламинированный бумажный прямоугольник в поле зрения устройства и настроил фокус. На большом экране появился портрет покойного.
        — А я его, кажется, знаю,  — как бы между прочим произнес главный глубоководник.
        — Как!.. Откуда?  — понеслось со всех сторон.
        — Когда и где вы встречались?  — быстро спросил Прохор, пронзив Серегина взглядом немигающих серых глаз.
        — Мне всего-навсего известно его имя,  — с достоинством ответил Тимофей Степанович.  — Я занимался подбором популярных изданий для судовой библиотеки, чтобы пассажиры могли ознакомиться с арктической темой. Это имя было на обложке переводной книги. Там и фотография автора есть, так что можете сами убедиться…
        Прохор кивнул дежурному матросу, стоявшему у дверей:
        — Разыщите книгу и принесите сюда.
        Через десять минут глянцевый томик был в руках Прохора. Он сунул его под объектив камеры, чтобы присутствующие могли сравнить фотографии на большом экране.
        — Не совпадение. Это он, вне всякого сомнения.
        В зале поднялся гомон.
        Прохор Петрович призвал к тишине и продолжил:
        — Человек, обнаруженный нашим впередсмотрящим, не одиночка. Его товарищи вытоптали самую настоящую туристическую тропу. Полагаю, иностранная экспедиция попала в беду. Разумно будет провести поисковую операцию в два этапа. Пока техники готовят вездеход, я отправлюсь по воздуху вдоль тропы, чтобы отыскать место крушения судна и зафиксировать обстоятельства. По моему возвращению отправимся уже на вездеходе по следам «туристов». В наши задачи входит собрать тела и улики, если таковые попадутся, отметить флажками места ночевок, задокументировать все любопытное, странное, подозрительное, наконец, спасти выживших. Вы, Тимофей Степанович, будете помогать мне на втором этапе.
        — Чем, простите?  — подскочил Серегин.
        — Вы насчет этих «популяризаторов» хорошо осведомлены. Сразу узнаете, если кто еще попадется. По ходу дела оцените состав их экспедиции, попытаетесь сделать выводы насчет ее целей.
        Глубоководник покрылся красными пятнами. Втянул побольше воздуха, чтобы ответить.
        — Товарищи, а можно?!..  — встрепенулся бывший губернатор.  — У Тимофей Степаныча, я знаю, много работы  — никто не отменял плановых погружений, хотя у нас форс-мажор. Я вместо него… Справлюсь, не сумлевайтесь. Библиотеку проштудировал. В именах деятелей этих ориентируюсь не хуже. Веду тематический блог в Интернете, предлагаю обзоры научных книг своим подписчикам.
        — Ну что ж, езжайте.  — Прохор недолго помолчал и, с сомнением взглянув на седые кудри Михайлова, спросил:  — Вам не тяжело в пути будет?..
        — Ха! Да я на лыжах чуть ли не каждый день по двадцать километров прохожу! Знаете, какая у нас на Тамбовщине зима бывает?
        — Добро, Михал Васильич!.. Удачи вам.
        На выходе из зала Тимофей Степанович быстро пожал Михаилу Васильевичу руку:
        — Спасибо! Избавили меня!.. Прям чувствовал, что вас позвать надо!


        Корабль лежал на льдине. На острие изломанной трещины, прорезавшей борт выше ватерлинии, чернела надпись: «Agassiz». Взрыв в глубине трюма и разбушевавшийся пожар уничтожили всю начинку, оставив пустой короб, поддерживаемый паковым льдом. Он казался скорлупкой, из которой вылупилась цикада. С такой высоты рваные края обшивки мерещились тоненькими и настолько легонькими, что можно было невзначай удивиться: почему не дрожат на ветру?
        — Сделай-ка кружочек!  — попросил пилота Прохор, поднимая камеру к плечу.
        На безопасном расстоянии от развалившегося корабля на льду был раскинут шатер. Видимо, там проходил брифинг: капитан излагал пассажирам и команде план дальнейших действий. Ветер уже оборвал полог с угловых колышков и трепал, создавая минималистическую музыку, состоявшую из одних лишь хлопков. Исчезновение шатра было делом времени. Первая же буря унесет полотно в ледяную пустошь. Местный климат переломает шесты, запорошит, замурует в лед. Не останется ни единого напоминания о стоянке.
        — Успели эвакуироваться,  — прокомментировал картину Прохор.  — И багаж весь сгрузили. Потом  — взрыв. В общем-то, удачно у них все прошло. Вовремя спохватились. Давай туда, на площадочку.
        Это был хорошо вытоптанный круг диаметром метров тридцать. Видимо, сюда оттаскивали грузы, здесь формировали части колонны, выходившие на маршрут. Прогулка обещала быть легкой, беззаботной и увлекательной. Катастрофа представлялась участникам похода не более чем неожиданным развлечением. Прохор готов был спорить: гибель обезлюдевшего корабля от начала и до конца заснята на камеры десятков мобильных телефонов.
        Вертолет коснулся полозьями льда. Винты, вращаемые остаточным крутящим моментом, лениво сбавляли обороты.
        Прохор вручил видеокамеру подчиненному и выбрался из кабины.
        Внутри шатра оказались легкие пластиковые столики и давным-давно остывший титан. Прохор приподнял крышку: на дне было немного льда. В буфете  — запас растворимого кофе. А вот упаковка пластиковых стаканчиков. Прохор повертел в руках: надорванная. Хмыкнул, будто явилась какая-то мысль, и продолжил осмотр. На откидной полочке осталась прозрачная ваза для печенья  — внутри одни крошки. Взял попробовать щепотку: сдобные. Прохор указывал поочередно на предметы, затем широко махнул рукой, предлагая оператору запечатлеть панораму. Двинулся к выходу, где размещался вместительный мусорный бак.
        — Хорошо, что «туристы» так озабочены чистотой окружающей среды,  — усмехнулся Прохор.  — Сейчас узнаем, сколько их вышло в путь.
        Он высыпал содержимое бака посереди шатра. Скомканные салфетки и мятые, с закостеневшими на морозе кофейными недопитками стаканчики. Прохор принялся поддевать их кончиком ножа и, отделяя от общей груды, складывать в кучки по десять штук. Одновременно он пытался представить, какой заголовок выбрал бы заграничный журналюга, подсмотри он за следственной работой. В лучшем случае: «Сегодня КГБ копается в твоем мусоре, а завтра  — у тебя в голове!» Возможно, это и было смешно, но на лице у Прохора улыбка не появилась.
        Действовать пришлось быстро, для более кропотливой работы в шатре не хватало как минимум тепловой пушки. Маленьких кучек оказалось двадцать. Кто-то из участников брифинга мог выпить несколько стаканчиков, кто-то не стал распаривать горло перед выходом на холод и не пил вовсе, так что Прохор решил, что число «двести» можно принять за достоверное.
        Задерживаться было бессмысленно. Прохор приказал запускать двигатель и следовать обратным курсом. Несколько часов полета, и замаячил родной ледокол, выкрашенный в багровые тона, с темно-красной посадочной площадкой на юте. Рядом с «Ямалом» чернел на льду вездеход  — крохотная, с наперсток матрешка на фоне своей исполинской товарки, в которую поместится целиком матрешечный детский сад. После приземления Прохор велел дежурному матросу передать шоферу и отставному губернатору, чтобы они были готовы через час. Пообедав в столовой двумя тарелками наваристого борща со сметаной, он спустился с палубы ледокола к импровизированной автобазе.


        — Логичнее было взять чуть южнее,  — рассуждал в пути Прохор, имея в лице Михаила Васильевича благодарного слушателя.  — Дорога там лучше. Есть ровный лед  — без проблем расчистить взлетно-посадочную полосу. «Туристы», наоборот, отправились на север, по самому ледоходу. Их выбор можно объяснить тем, что где-то в той стороне находится точка эвакуации. Я бы принял эту версию, работай связь. Но последние магнитные бури… Сдается мне, штурман «Агассиса», зная курс какого-то другого корабля, разработал «перехватывающий» пеший маршрут. Может быть, это второе судно экспедиции или вспомогательная посудина.
        Через несколько часов поисковая команда обнаружила черное пепелище, посреди которого стояла закопченная металлическая конструкция высотой по колено. Поблизости было в изобилии раскидано обгоревших тряпиц и комков потекшего от жара пластика.
        — Походный керогаз лопнул,  — пояснил Прохор, вышагивая по периметру места происшествия.  — Полагаю, зацепило четверых-пятерых  — в такую палатку больше не влезет.
        — Страшное дело,  — пробормотал Михаил Васильевич.
        Небольшой взрыв, сам по себе не убийственный, расплескал вокруг горящее топливо. Занялся полог, накрыл людей, поджигая одежду и облепляя оголенные участки кожи. Люди барахтались там, в огне, вдыхая ядовитый дым и запекаясь живьем. Должно быть, когда брезент прогорел, те кто еще мог подняться на ноги и сделать пару шагов, катались по снегу, чтобы сбить пламя. Кроме этих отпечатков «снежных ангелов», иных примет трагедии не наблюдалось. «Туристы» забрали погибших с собой.


        А еще через какое-то время им попались и санки-лодочки с тремя плотно упакованными телами. Прохор надрезал целлофановые саваны в тех местах, где должны были быть лица. Он ожидал увидеть обгорелые гримасы, и предчувствие его не обмануло. Картина, чуть погодя открывшаяся их взорам, дала объяснение, почему мертвецов бросили.
        Трупы… Сколько же здесь трупов… Дюжина скорчилась вокруг покрытой густым белым мехом туши, так похожей на сугроб. Это был медведь, в его голове была пробурена уродливая воронка. В сторонке, прислонившись к ледяной глыбе, сидел мертвый человек  — видимо, пытался перетянуть разорванную ногу, да так и истек кровью. Чуть поодаль лежала женщина с отогнутой за спину головой, а за ней  — мужчина с развороченным лицом. Рядом валялись два ружья, одно  — разбитое, другое  — целое. Едва их углядев, Прохор размашисто зашагал к находке. Михаил Васильевич, зажав варежкой рот, пробирался по чистым участкам льда, стараясь не наступать на красное. В своей дутой куртке бывший губернатор напоминал пухленького мальчугана, который переступает с одной кафельной плитки на другую согласно только ему известному правилу.
        Прохор поднял искореженное ружье.
        — Эге! Ствол забит кляпом. Наверняка второе ружье тоже негодное, иначе с чего оно здесь валяется?  — Прохор осмотрел оружие, его подозрения подтвердились.
        — А почему участники экспедиции об этом не знали?  — поинтересовался Михаил Васильевич.
        — Во время морского похода оружие хранится в арсенале и выдается только в случае необходимости,  — объяснил Прохор.  — У них не было возможности проверить ружья до того момента, как пришлось из них стрелять. Да и зачем, собственно говоря, проверять? В какую голову придет шомполить новенькие ружья? А зверя кто-то таки прикончил. Как там за границей гипотетических персон называют? «Джон Доу», кажется? Наш «Джон» проявил недюжинные выдержку и смекалку.
        Прохор мог восстановить инцидент в общих чертах, но даже ему не хватило бы фантазии представить весь ужас, испытанный жертвами.
        … Караван втягивается в узкий проход между торосами. Люди порядком устали: им приходится тянуть санки и волокуши, нести на плечах поклажу. Никто не замечает, как из-за гребня на мгновение показывается покрытая желтоватой шерстью голова, три черные точки на ней направлены на вереницу людей.
        В середине ущелья возникла заминка: нужно было втаскивать санки на небольшой порожек. Люди столпились. Сколько добычи!.. Медведь, огромный самец весом в полтонны, перемахивает через гребень и скатывается на брюхе по склону, подбивает ноги полярникам, они валятся куча-мала на медведя. По лохматому боку проходит волна мощного выдоха, и люди скатываются. Это могло сойти за веселую игру, если бы медведь не извернулся, подминая людей под себя, как заправский борец. Лежа на оглушенных, раздавленных жертвах, он вытягивает лапы, своими кинжальными когтями рассекая ноги тем, кто не успел отскочить,  — не спасают ни ботинки, ни многослойная одежда. Люди с подрезанными сухожилиями трепыхаются на льду, как тюлени. У всякого белого медведя в генах умение обращаться с тюленями. Перекусить позвонки, чтобы ластоногий не укатился в прорубь. Либо отогнуть голову и вырвать горло. Еще двое мертвы, медведь опускает лапу на спину третьего, словно пробуя на податливость. В этом движении столько скрытой силы, что человеческое тело сначала вдавливается в лед, как бы ужимается, сплющивается, а потом резиновым мячиком
подскакивает за лапой.
        Одним жертвы превосходят хищника: силой крика.
        На призывы о помощи бежит стрелок, на ходу снимая с плеча ружье. На его пути встает женщина-зоолог, и ее можно понять: вся жизнь посвящена белым медведям, нет мужа, нет детей, зато под ее опекой в гамбургском зоопарке находится трехлетняя самка. В сокровенных мечтах  — устройство вольера для одних лишь медведиц, где их жизнь будет поставлена на новый, единственно верный феминистический лад. Она повисает всем телом на ружье  — так деревенская баба виснет на берданке осатаневшего мужа, когда тот хочет расквитаться с огородными ворами. Стрелок пихает сумасшедшую, та валится на спину и скользит по отполированной дорожке, голова повисает над порожком в опасной близости от зверя.
        Наконец стрелок вскидывает ружье и, опасаясь задеть людей, тщательно целится. Однако вместо выстрела раздается странный хлопок, одновременно с ним голова стрелка запрокидывается. Взорвался патронник, разворотив человеку лицо. Зрелище противоестественное. Выдержать его, не моргнув, может только военный хирург со стажем. И еще  — фанатичная мужененавистница. Со злобной радостью скалится она чужой смерти, но тут медведь совершенно случайно отламывает ей голову своей мохнатой задницей. На это никто не обращает внимания. Все заняты спасением собственных жизней, а второй стрелок глядит, разинув рот, на оседающего напарника. Когда понимает, какой участи избежал, то отбрасывает ружье  — так, будто просто держать его в руках уже опасно для жизни, будто заразное или по протянувшейся от мушки к цевью паутинке стелется ядовитый паук. Отбрасывает и дает деру.
        «Условный Джон» рвет клапан кобуры, остервенело тянет пистолет. Отстраняя руку подальше от тела, вопреки всем правилам стрельбы, он кое-как выцеливает медведя и, отвернув лицо, прикрыв щеку и ухо ладонью, стреляет. Молния, гром, отдача в запястье  — «Джон» жив и не ранен. Естественно, промахнулся. Зато оружие не бракованное, рабочее!
        Медведь и толпа образуют карусель, самую настоящую карусель: зверь  — центральный столб, и люди  — деревянные фигурки вокруг него. Лица деревянных людей ярко раскрашены  — румяное яблоко на всю щеку. А какие пестрые наряды: оранжевые дохи, красные куртки! Широко распахнутые рты издают панические рулады. Дьявольское веселье на лицах цыган, пляшущих вокруг ярмарочной зверушки! Какое гульбище!.. Цыгане выделывают коленца, то и дело бьются оземь. На каждом обороте карусели косолапый переламывает несколько фигурок ударом лапы. Щепки в стороны летят. Мало кому удается выйти целым и невредимым из этого коловращения. Горячие красные ручьи  — их исток иссякнет не скоро  — промывают лед, который тут же застывает бело-розовыми разводами с палитры робкого импрессиониста.
        «Условный Джон» перехватывает рукоятку пистолета двумя руками и, припав на колено, стреляет. На белой шубе медведя должны расцвести клубничные пятна. Но их нет. «Джон» с ужасом понимает, что вместо боевых патронов в магазине  — пустышки, пригодные разве что для детского пугача. Или для спортивного пистолетика: на старт, внимание, марш!..
        Человек в васильковой парке по сигналу начинает забег на короткую дистанцию. В качестве приза  — жизнь. Он хочет проскочить мимо медведя, но тот в очередной раз оказывается быстрее: протягивает лапу и дергает к себе спринтера. Затем медленно встает на дыбы и обрушивается передними лапами на голову несчастного. Череп лопается по лобному шву. Медведь просовывает внутрь длинный нос.
        Не чувствуя под собою ног  — наверное, одна из тех маленьких желез среди извилин дала блокаду сродни новокаиновой,  — «условный Джон» подходит вплотную к лакомящемуся хищнику, приставляет пистолет чуть ниже уха и нажимает на курок  — один раз, два, три! Никаких мыслей, им управляет голый инстинкт. Медведь не успевает отреагировать на действия человека, так много вокруг трепещущего мяса, требующего внимания. Пули буравят в треугольной медвежьей башке дыру: раздроблена кость, осколки попали глубоко в мозг. Крови почти нет. Сильно пахнет паленой шерстью. Лапы зверя подламываются, он утыкает морду в человеческие останки. Длинная шерсть окунается в разлитую кругом человеческую кровь, и чудится: по бокам зверя снизу вверх ползет нежно-розовый отсвет. Продолжается это не дольше нескольких вздохов, до тех пор, пока жестокий мороз не сковывает краски.
        «Условный Джон» выкидывает бесполезный пистолет и, подхватив рюкзак, торопится прочь, стараясь не слышать несущихся вдогонку воплей искалеченных и умирающих.
        Несколько суток спустя появившийся на месте трагедии Прохор подобрал пистолет «условного Джона», проверил ствольный канал и, приметив мишень  — снежный зубец на гребне тороса, выстрелил.
        — Я что, промазал?  — хохотнул он, оглянувшись на спутника.  — Нет, я скорее поверю в то, что промазал, чем в холостые патроны. Не бывают патроны холостыми севернее семидесятой параллели!..
        Прохор ловкими заученными движениями извлек магазин. Толстые перчатки на руках, казалось, не мешали. Вытащил патрон  — тот оказался последним. Мужчина щелкнул раскладным ножом и расковырял гильзу. А секундой спустя назвал причину промаха:
        — Слабая пороховая навеска.  — И после недолгой паузы подвел итог следствию:  — Экспедицию снарядили негодными патронами и законопаченными ружьями.
        Воцарилось молчание. Каждый обдумывал страшную истину.
        — Это диверсия,  — произнес наконец бывший губернатор.  — Однозначно: диверсия.
        — Да и с медведем непонятно,  — добавил Прохор.  — Его поведение разве типично для диких животных? Должен был испугаться человеческих суеты и шума. По статистике медведи исключительно редко нападают на людей. А он как уличный хулиган: нырнул в самую гущу и давай всех валить направо и налево. Да и высоконько в циркумполярную область забрел. Добраться-то сюда медведь может, но бока провалятся. Наша зверюга слишком хорошо откормлена для этих широт. А пройдусь-ка я по медвежьим следам,  — решил Прохор и направился куда-то в сторону, по одному ему заметным отпечаткам лап.
        — Что вы ожидаете увидеть?  — крикнул вслед Михаил Васильевич.  — Клетку, оставленную злоумышляющими дрессировщиками?
        Прохор задержался на полушаге, обернулся:
        — Не исключено.
        Впрочем, клетки они так и не нашли. След прервался посреди снежного поля. Создавалось впечатление, будто медведь возник из ниоткуда. Видимо, арктический ветер сыграл злую шутку.
        Тогда вернулись к месту трагедии. Пока Прохор занимался человеческими останками, Михаил Васильевич с интересом ощупывал медведя, теребил шерсть, шлепал по бокам, нашел, что зверь воняет псиной и нет в его облике тех благолепия и чистоты, которые можно обнаружить в фотоработах натуралистов. Особенно заинтересовала его складка между лапой и туловищем.
        — Мясо какое дряблое  — будто всю подмышку шприцами источили,  — ворчал бывший губернатор.  — А вот и пузыри,  — констатировал он.
        Прохор насторожился:
        — Какие такие пузыри?
        — Вы не знаете?  — удивился Михайлов и начал терпеливые объяснения:  — Мне, когда еще пешком под стол ходил, уколов много ставили. Четыре недели, три раза в день. После курса антибиотиков всегда уплотнения остаются в мягком месте. Болят, если зацепишь. И долго же рассасываются, месяцами. Опасное дело! Загноиться могут. Для профилактики нужно грелку прикладывать. Мать еще пуховым платком обвязывала…
        — А я в детстве не болел,  — заметил Прохор.
        — У таких, как вы, ягодица, наверное, иголку гнет,  — философски ответил Михаил Васильевич.
        Тем же вечером команда обнаружила замерзшего «условного Джона Доу»  — это был он, доха провоняла порохом. А на следующий день нашли совершенно окоченевшие тела двух популяризаторов науки и режиссера-документалиста. Профессиональная принадлежность несчастных открылась вовсе не благодаря кругозору Михайлова. Всякий раз на телах отыскивались инструменты той или иной профессии, а также членские билеты гильдий. Пока Прохор деловито запечатывал находки в пакеты для улик, Михаил Васильевич с умным видом возвышался над очередным телом, вслух перечисляя знакомых ему зарубежных ученых и журналистов, как бы силясь узнать кого-то из них в покойнике.
        Наконец бывшему губернатору надоело изображать усердие, да это уже грозило стать смешным. Он спросил:
        — Прохор Петрович, честно ответьте, почему вы меня с собой взяли? Я же ни одному «туристу» не дал справки. Только не утверждайте, что всерьез поверили в мои энциклопедические познания.
        — Михаил Васильевич, я погорячился, когда вздумал нашему глубоководнику приказывать. Вы абсолютно правы, работа у него ответственная, куда важнее нашей. Но мне на попятную идти вредно для авторитета. Надо было библиотекаря запрячь… Хорошо, тут вы, с проникновенной речью. Спасли меня, чего уж там.
        — Это все? Я был уверен: есть еще что-то.
        — Да. Вы, как государственный деятель… Пусть в опале, пусть!.. Это не важно. «Бывших», как и в нашей профессии, у вас не бывает. Вы мне скажете, чего хочет добиться человек, подстроивший крах экспедиции. Обдумаете и скажете.
        Михаил Васильевич приметил, что вездеход будто следовал по линии графика, которая в учебниках наглядно показывает путь человечества сквозь эпохи. Команда двигалась в прошлое, наблюдая деградацию «туристов». Благодаря гусеничному ходу спасательная команда преодолевала дневной переход пеших полярников за час. От одного места ночевки к другому. Очень скоро «туристы» позабыли обо всякой экологии. На обочину летели обертки от шоколадных батончиков, пустые жестянки, одноразовые химические грелки, разрядившиеся на морозе «гаджеты». В экстремальной ситуации даже у фанатиков включилась система приоритетов: выжить  — предпочтительнее всего. В конце концов, мусор можно когда-нибудь собрать, вручную или при помощи специальной машины. А вот без человека понятия «экология» и «защита природы» теряют смысл.
        Важен каждый грамм ноши полярника. Избавишься от лишнего веса  — увеличивается шанс прожить еще полвека. Если беречь рассортированный по категориям мусор, то у тебя, скорее всего, этих пятидесяти лет не будет. В итоге ratio берет верх.
        На очередной оставленной «туристами» стоянке команда обнаружила переносные аккумуляторы. Прохор не поленился проверить каждый  — они не давали даже остаточного напряжения. «Туристы» отступили в не знавшую электричества эпоху. Впрочем, пара у них тоже не было, а обстоятельства продолжали толкать прямиком в каменный век. «Оловянная чума» пожирала инструменты, которые внезапно оказались сработанными вовсе не из нержавейки. Лыжи и полозья санок коробились от мороза, быстро трескались и разрушались. Жидкость для керогазов отказывалась гореть, хоть и пахла бензином.
        «Туристы» уже не хоронили своих мертвецов, не было сил  — ни физических, ни моральных. Поначалу хранили верность своим покойникам и волочили за собой. Затем решили закапывать в снегу, складывая из ледяных глыб что-то вроде надгробия. Когда сил убавилось, только забрасывали снегом, причем сильный порыв ветра проделал бы эту работу лучше. В какой-то момент и вовсе стали оставлять тела неприкаянными.
        Отставной сановник знал, рано или поздно команда найдет кости. Человеческие кости.
        Он понял, что так будет, когда они наткнулись на сваленные горой консервные банки. Все до одной были вскрыты. Мороз не смог ослабить вонь протухшего содержимого: это был месячный запас еды для двух сотен человек. Теперь стало ясно, что «условный Джон Доу» вознамерился обхитрить спутников и судьбу заодно: когда обнаружилась порча консервов, он отделился от колонны и пошел обратно по собственным следам, чтобы отщипнуть кусочек от медвежьей туши.
        Несколькими переходами дальше Прохор обнаружил на стоянке дюжину тонких косточек, причем одна была короче остальных. «Туристы» использовали их для выбора бедолаги на роль общего ужина. Многим эта пища внушала отвращение. Люди разбегались из экспедиции во все стороны, поодиночке и небольшими группками, надеясь спастись собственными силами. Команда Прохора не в состоянии была пройти по каждому следу и двигалась за основной колонной. Немалое количество драматических событий осталось за кадром.
        Михаил Васильевич раздумывал вслух:
        — Помните книжку «Два капитана»? Там феерический подлец замыслил погубить путешественника. Вызвался снарядить экспедицию. И ведь снарядил! Просто-таки образцово.  — Михаил Васильевич принялся загибать пальцы:  — Трухлявый корабль  — раз. Одежда: истлевшие меха и сгнившая кожа  — два. Протухшее мясо и зараженные жучком сухари  — три. Похоже, а?..
        Прохор ничего не ответил, только поднял брови.
        Вездеход двигался по паковым льдам еще не один час и по всем расчетам нагонял «туристов». В какой-то момент Прохор завертел головой:
        — Слышите?  — Он хлопнул шофера по плечу.  — Глуши мотор!.. Ась? Вот теперь? Слышите?
        Снова раздался звук  — будто колотили молоточком по горизонту, часто-часто.
        — Ей-богу, пулемет!.. «Браунинг», что ли? Плотно кладет, собака!..
        Несколько секунд экипаж прислушивался. Затем Прохор скомандовал шоферу:
        — Давай вперед, очень осторожно! Будто на пальчиках ступаешь!
        Стрельба стала намного отчетливее. Теперь стреляли редко, по отдельным целям.
        — Дальше только пешком.  — Прохор проверил ракетницу и обратился к шоферу:  — Увидишь в небе сигнал  — гони прочь, нас не дожидайся. Собранные материалы должны быть доставлены на борт.
        Михаил Васильевич повернул дверную ручку и толкнул, сбивая налипший снег.
        — Куда?!  — Прохор вынул из бардачка пакет с маскхалатами.  — Без них снаружи  — ни шагу!
        — А оружие?  — подал голос отставной сановник.
        — Против пулемета мы  — букашки. Лучше нам избежать боестолкновения.
        Впрочем, Прохор прихватил с собой автомат из кодового сейфа, вделанного в борт.
        В снегоступах Прохор и Михаил Васильевич совершили небольшой марш-бросок. Вскарабкались на бугор из напиравших друг на друга льдин и залегли, обозревая раскинувшуюся впереди ледяную равнину.
        Они застали только груду разорванных крупнокалиберными пулями тел возле сужающейся во льдах трещины.
        Прохор посмотрел в бинокль, что-то пробормотал неразборчиво и передал его Михаилу Васильевичу. Тот приложил прибор к глазам и увидел корму удаляющегося ледокола, на которой значилось название: «Imbrie». Рядом был тот же символ, который часто встречался на снаряжении экспедиции: проекция каркаса глобуса из желтых параллелей и меридианов. И надпись желтыми буквами: «Hereditas corp.».
        — Своих добили, ироды,  — констатировал Прохор.  — Не пожалели людоедиков. Баста!.. Кончена история. Возвращаемся!


        В санчасти ледокола «Ямал» судовой врач продолжал освидетельствование тела американца. Что-то не давало поставить точку в отчете: невыразимая особенность, трудноуловимое несоответствие известных признаков переохлаждения. Доктор захватил в холодильную камеру стакан кофе, но отвлекся и, чтобы потом не пить остывшее, завернул его в куртку американца. Однако напиток выстудился, будто и не было импровизированного термоса. Доктор решил провести эксперимент: сбросил свой пуховик и облачился в одежду покойника. Куртка практически не удерживала тепло человеческого тела. Это было все равно что стоять голым на морозе. Белье и поддевка в незначительном количестве сберегали тепло, отчего переохлаждение делалось незаметным. Гадкая, издевательская смерть тихонько подкрадывалась к обладателю куртки. Доктор отправился с докладом к капитану, тот самолично провел еще один эксперимент, с добровольцем из числа офицеров.
        Открытие изменяло весь расклад, и капитан присоединил небольшую докладную записку к результатам вскрытия и видеокассете Прохора.
        Радиосвязи по-прежнему не было, и на Большую землю с пакетом документов был выслан вертолет. Радар стабильно выделял светящуюся точку в мельтешении помех. А потом точка замерла в квадрате на самой границе отслеживаемой зоны и, прежде чем потухнуть, пробыла там столько времени, что можно было предположить некое ЧП. Скрепя сердце, капитан приказал организовать разведывательный полет. Для расчистки взлетно-посадочной полосы на лед спустили бульдозер. Одновременно техники собирали небольшой Як. В условиях разреженной атмосферы мотор никак не хотел заводиться. Наспех соорудили нехитрое улучшение из баллона сжатого воздуха, кожуха и шланга с форсункой,  — и оно помогло.
        Ориентируясь лишь по компасу и заправленной в планшет карте, пилот вел летательный аппарат сквозь шум радиопомех. И вот часы полнейшего одиночества, в которые раз за разом накатывался панический страх навсегда затеряться в ледяной пустыне. Не работает GPS, стрелка компаса запросто скачет на пару градусов  — вокруг магнитные аномалии. Наконец, обозначенный квадрат: вертолет разлапился на льду, винты бессильно склонились к сугробам. Пилот и курьер лежат рядом, не подавая признаков жизни. Летчик решает сделать еще заход, чтобы рассмотреть детали. Внезапно откуда-то выныривает истребитель без опознавательных знаков, проходит над самой головой и уносится на запад. Сверхзвуковой поток воздуха подхватывает самолетик, бросает ввысь, закручивает бумерангом. В поле обзора мечутся небо, линия горизонта и лед.
        Тесное пространство кабины заполнено роем мелких предметов, деталек. Перегрузка выдавливает несколько винтиков из приборной доски. Огнетушитель срывается со стенки вместе с креплениями, как пушечное ядро пробивает сектор купола со стороны хвоста. Карту разрывает потоком воздуха и клочки вытягивает наружу. Перегрузка окрашивает белки глаз пилота в розовый, потом в бордовый. Сейчас вылетят зубные пломбы и выскочат суставы, каждая пора на теле изойдет кровью. Перегрузка такова, что с мясом выдергивает пуговицы, распахивает на груди пилота полушубок и телогрейку, срывает с цепочки нательный крестик. Крест рикошетит от переплета стеклянного купола, уже в следующее мгновение устанавливается невесомость, и крест медленно плывет наискосок перед лицом пилота. Инстинктивно потянувшись, тот зачем-то сжимает крест губами. В сознании пилота время останавливается, добрый десяток раз за эти мгновения он успевает пробежать «Отче наш», прежде чем каким-то чудом легкомоторник становится на крыло. Повреждены были консоли крыльев, сорвано оперение с правого стабилизатора, но пилот сумел частично восстановить
управление. По памяти следуя вдоль ледовых трещин и прячась от возможных атак на сверхмалых высотах, он дотянул-таки до ледокола.
        Ему помогли выбраться из кабины и повели отпаивать крепким  — и отчасти крепленым  — чаем.
        Прохор со своей командой вернулись часом позже. Выслушав отчет, он в сердцах сказал:
        — Это уже ни в какие ворота!.. Это они уже за нас принялись!..
        — «Они»  — это кто, по-вашему?  — спросил крутившийся рядом отставной сановник.
        Проигнорировав его, Прохор отдал приказ дежурному мичману:
        — Снять пломбы с оружейных сейфов. Раздать легкое стрелковое оружие всему личному составу. Удвоить посты на палубе. На каждый борт  — по три пулемета.
        Прохор убежал: дела. А через десять минут по селекторной связи объявили желтый уровень тревоги и общий сбор в опустевшем вертолетном ангаре. Бывший губернатор увидел Прохора вместе с подчиненными ему офицерами за раскладными столами, на которых были разложены продолговатые пластиковые кейсы. Туда уже тянулась очередь, но Михаил Васильевич протиснулся вперед, и нельзя сказать, что ему за это выговаривали: люди не очень-то рвались вооружаться. Для штатских лиц из многочисленных делегаций весть об опасности и вовсе была как удар обухом по голове. Только в одной группе весело шутили и смеялись. Молодцы как на подбор рослые, опрятные: коротко стриженные волосы, выбритые подбородки и румяные щеки. Кто-то в комбинезонах уборщиков или техников, а кто-то  — в спортивной форме олимпийской сборной.
        — «Вежливые люди»?  — указал подбородком отставной сановник.  — Военнослужащие российской армии инкогнито?
        — А вы думали, экспедиция без подстраховки будет?  — ухмыльнулся Прохор.  — Ха! У нас еще несколько козырей в рукаве есть. В свое время, все в свое время… Михаил Васильевич, вы, если не ошибаюсь, пистолет хотели? Получите, распишитесь: «стечкин». Новенький, в заводском масле. Подсумок с четырьмя магазинами, на 20 патронов каждый. С предохранителя снимать умеете?
        — Обижаете, Прохор Петрович! Я на Тамбовщине охотился! С такими штуцерами управлялся! Уж с этой чепушинкой как-нибудь разберусь.
        — Зачем скромничаете, Михаил Васильевич! Лоси да кабаны в ответ не отстреливаются.  — Прохор состроил гримасу.  — Вы ведь служили. В составе экспедиции нет участников без военной подготовки. Михаил Васильевич, к нашему делу… По результатам нашей вылазки какие-нибудь идеи возникли?
        — Да, есть кое-что.
        — Давайте уединимся в укромном местечке, и вы мне все поведаете.
        Прохор взял губернатора под локоток и проводил в рубку. Предложил кресло, а сам опустился в другое. Михаил Васильевич отказался, со времен парламентских дебатов удобнее и привычнее говорить ему было стоя. Он прокашлялся и начал:
        — Нас заперли в этой акватории. Некая корпорация под названием «Hereditas»  — «наследие» в переводе с латинского. Из названия можно предположить, в чем их интерес… Наследство  — это Арктика. Вот что хотят заполучить эти… Они думают, все что ни есть в мире принадлежит им. У них же протестантская этика: все, что получается прибрать к рукам, Бог как бы оставил им в наследство. Глушат всякую связь. Это уже очевидно. Попытки выбраться за пределы  — пресекают. Вертолет прижали, заставили приземлиться. Вытянули людей из кабины и ликвидировали. Рядком уложили. Вдруг самолетик летит. Они на него… Причем выглядит все так, будто не хотели, чтобы наш пилот разбился. Напугать, чтобы обратно повернул,  — да. Ну, переборщили. Чуть не разбился. Отстали и не беспокоили, позволили вернуться. Подытожу: им нужно убивать наших людей собственноручно.
        — Они пытаются что-то изобразить? Что-то подстроить?
        — Сейчас до этого доберемся. Продолжаю. Что получается? Своих они убили зверски, а нас, судя по всему, хотят убить аккуратно, безболезненно. Стерильно. Без крови, переломанных костей и растекшихся мозгов. Даже воздерживаются от убийства, пусть в ущерб конспирации, если человек претерпит страдания. Вспомните нашего пилота… Максимально бесславно. Не позорно  — в позоре есть хоть какая-то эмоция, а бесславно. Был человек, и нет его, и больше ничего о нем сказать нельзя… А ведь обычно все обстоит наоборот. Они  — умирают безболезненно: эвтаназия, обезболивающие, искусственная кома. Это их стиль, образ смерти. А русские  — всегда мучаются. Затыкают собственным туловищем течь в трюме. Или  — на амбразуру. Или ведут самолет на таран. Таков наш стиль. А здесь и сейчас  — все перевернулось… Это грязный ритуал. Обряд. Зачем? Арктика принадлежит нам. Вся, до самого полюса. То, что у нас отобрали,  — все равно наше. Не по установленному мировым гегемоном закону, но по закону последнему, высшему, верховному. Божескому. В этой воде растворена наша кровь, в донной почве погребены наши кости. Здесь наш дух.
Поэтому Арктика благоволит нам. Чужих  — отторгает. Они взялись перевернуть положение вещей с ног на голову… Они искусственно сотворили из своих сограждан «героев» и «мучеников», а теперь им надо показать нас  — хозяев этого места  — бессильными, безвольными. Жалкими. Они хотят вытеснить из Арктики русский дух, русский эгрегор  — как ни называйте. Они хотят ввести сюда собственный эгрегор. Кто-то хочет стать Хозяином этого места. Две сотни жизней «своих»? Для человека самовластного подобная цена  — копейка! Да и людей-то на заклание подобрали бесполезных. Среди новомучеников нет достойных ученых. Нет даже серьезных специалистов. Шушера. Те, кого не жалко. Спросите Тимофея Степановича  — он подтвердит. Я перечислил ему имена с найденных документов… Так что хозяин расчетливый.
        — Ох ты ж… Широко размахнулись, Михаил Васильевич.
        — Однако все известные нам факты сюда укладываются, один к одному.
        — «Мученики»  — допустим. Но какие ж они «герои»? Мерли по глупости, друг друга ели. Уцелевшие  — расстреляны своими ни за что ни про что.
        — В рамках западного мировоззрения они  — герои.
        — И не возразишь.
        Прохор замялся, поджал губы, будто подбирая слова, и наконец заговорил:
        — Я не верю в эту теорию. Подождите,  — жестом он пресек возражения Михайлова.  — Повторюсь: я не верю. Но я допускаю, что они могут в нее верить и ей следовать. Представим, что ваша теория вдобавок имеет предсказательную силу… Как они могут убить всех нас, не причинив страданий? Предварительно обездвижив, обезвредив. К примеру, снотворным. Но добавлять снотворное в еду  — бессмысленно, ведь команда питается посменно. Да и не думаю, что в экипаж мог затесаться шпион: просматривал личные дела. В общем, следует ожидать газовой атаки. Знаете, а прикажу-ка я раздать респираторы.
        Прохор вскочил и уже было открыл дверь, когда обернулся к губернатору.
        — А что же нам согласно вашей теории делать?
        — Молиться,  — пожал плечами Михаил Васильевич.
        — То есть выхода нет?  — уточнил Прохор.
        — Да почему же?.. Вы неправильно понимаете смысл моих слов. Когда я советую молиться, это означает только то, что нужно молиться, и ничто другое. Их обряд… Тьфу!.. Пустое против молитвы.
        Прохор кивнул и удалился.
        Михаил Васильевич вышел на палубу и чуть не был сбит с ног главным глубоководником.
        — Стоило отлучиться!..  — кипел Серегин.  — И на тебе!
        — Что у вас стряслось, друг мой?
        — Инженер с «Чилингарова» сообщил, что когда все перешли на «Ямал» за оружием и хозяйство осталось без присмотра, мой штурман залез в барокамеру и заблокировал люк. Выходить отказывается. Еды себе туда натаскал, подлец! Кладовую выгреб.
        Глубоководник широким шагом прошел на ют и по узкому мостику перебрался на научный корабль. Михаил Васильевич едва поспевал за ним. Они спустились на несколько уровней по громыхающим жестью лестницам и очутились в ангаре. Посреди него на балке мостового крана висел титановый эллипсоид, а под ним в полу был вырезан квадрат, оттуда тянуло холодом. Никакого ограждения предусмотрено не было. Губернатор осторожно наступил на рифленый край провала, заглянул: внизу черная вода без единого всплеска. Тогда он стал рассматривать батискаф. Два суставчатых манипулятора. Крюки для размещения дополнительного оборудования. В передней части блестит изучающим глазом маленький иллюминатор. Михайлову стало не по себе, его охватило чувство, будто за ним наблюдали с той стороны, из какого-то другого мира, вроде загробного, посмертного. Титановая капсула вдруг показалась чуждой, почти инопланетной. Бывшему губернатору отчаянно захотелось невозможного: облепить батискаф огромными лопушинами, завернуть километром суровой нитки да и проварить в чане с тонной луковой шелухи, чтобы получилось родное пасхальное яичко,
красное, как петушиный гребень, со светлыми оттисками листьев-опахал.
        На этом фоне совершенно терялась уложенная на бок металлическая бочка  — многоместная декомпрессионная камера. Михаил Васильевич заметил, как в окошке на торце бочки появилось и тут же исчезло лицо.
        Тимофей Степанович сразу направился к посту связи, схватил из выемки гарнитуру.
        — Петр Ефимович, чего это вы от нас заперлись?  — елейным голоском поинтересовался он в микрофон.
        — Здравствуйте!  — раздался из динамика бодрый голос.  — Просто я решил, что здесь уютнее.
        — Выходите! У нас погружение через два часа. Нельзя выбиваться из графика.
        — Сочувствую, но ничем помочь не могу.
        — Выходите! Чего там сидеть?  — уговаривал глубоководник, с трудом сдерживая ярость.  — Вы меня подводите. Институт подводите. Всю страну!..
        — Тимофей Степанович, уважаемый, вы тоже меня поймите. Я умирать не подписывался. А здесь ни одна напасть не достанет. Неделю посижу, а там либо в порт вернемся, либо спасатели подоспеют. Наши, норвежские  — без разницы. Без обид, Тимофей Степанович. Нынче каждый сам за себя. Выживаю, как умею.
        Глубоководник использовал последний аргумент:
        — Вот устрою товарищеский суд: выверну давление так, что у тебя глаза из орбит вылезут!
        — Полагаюсь на вашу порядочность, Тимофей Степанович,  — сказал штурман.
        Глубоководник задохнулся от такой наглости, даже не сразу подобрал слова:
        — Ну и времечко пошло!.. Негодяй взывает к порядочности!
        — Все, я отключаюсь.
        В динамике щелкнуло, воцарилась тишина.
        Михайлов заметил, что новоявленный отшельник зашторил оконце в дверце барокамеры.
        — Он что же, думает, нахал этакий, без него  — никак?  — неистовствовал Серегин.  — А вот выкуси!..  — Обернувшись к застывшим у пультов техникам, он рявкнул:  — Готовьте аппарат! Да-да! У нас график!
        Вышколенные помощники засуетилась. Нужно было снарядить капсулу к погружению: заправить дыхательной смесью, сменить использованные гигроскопичные пакеты, подзарядить аккумуляторные батареи и загрузить балластные бункеры.
        Тимофей Степанович повернулся на каблуках и обнаружил перед собой изображавшего непреклонность бывшего губернатора.
        — Я с вами, Тимофей Степанович. Знайте, я с вами.
        — Зачем вам?
        — У вас ведь нынче нет напарника?
        Серегин рад был предложению губернатора, поскольку ценил его общество: Михаил Васильевич показал себя приятным и сочувствующим собеседником. Да и не хотелось в одиночку совершать погружение, более всего утомляющее вынужденным бездельем.
        — Девяносто минут  — расчетное время,  — решил глубоководник, повернулся к техникам:  — Слышали? Успеете? Только попробуйте опоздать!
        Михаил Васильевич поднялся в местную столовую и покушал. Затем вернулся на «Ямал», погулял по верхней палубе и со скуки снова пошел перекусить, на этот раз  — в буфет. Когда он вышел на палубу, то поразился царившему здесь оживлению. Титанические затворы грузовых люков были сняты, кран выхватывал из трюма огромные контейнеры без маркировки, матросы на автотележках распределяли их по палубе. Связисты прокладывали кабельные трассы по вскрытым технологическим ложементам. Бывший губернатор вспомнил обещанные Прохором «козыри».
        Завидев вдалеке Прохора, Михаил Васильевич догнал его:
        — Прохор Петрович, успокойте мятущуюся душу! Придет подмога, ежели что?..
        — Какая подмога? Зачем подмога?  — рассеянно переспросил тот.
        — Ну как же!.. Большая земля от нас который день не получает весточки. Должны ведь отцы-генералы полюбопытствовать, что стряслось. Со спутника глянуть или выслать стратосферный самолет-разведчик.
        Прохор усмехнулся:
        — Не сомневайтесь, Михаил Васильевич, «Ямал» видят со спутника. Наверняка начальство нас рассматривает в данный момент. Хотите министру обороны помахать? Голову к зениту поднимите. Но подмоги ждать не нужно. Мы обязаны своими силами справиться.
        — Кажется, понимаю… Наши приведут «Петра Великого», и противник свой крейсер выставит. Мы вызовем воздушную поддержку, а враг свои эскадрильи введет в бой. Случится полномасштабное сражение, которое, скорее всего, станет началом мировой войны.
        — Вот именно! Не надо такого счастья. И подмоги не надо. Мы уж сами с усами. Как-нибудь одолеем… Они кого идут топить? Арктический сухогруз с оравой полоротых пассажиров. А мы…  — Прохор оборвал сам себя.  — Вы, как всегда, удивительно проницательны, Михаил Васильевич. Прошу простить, мое присутствие необходимо на мостике.
        Когда спустя обозначенное время бывший губернатор спустился в ангар, глубоководник от возбуждения едва ли не пританцовывал на краю бассейна. Поприветствовав Михайлова, он бросил взгляд через плечо на барокамеру и доверительно сказал:
        — И вот с таким человеком я до сих пор погружался в бездны морские! Да я теперь с ним не то что в батискаф, на одном поле… Ничего, вот вы со мною спуститесь… Посидим душевно!
        Михайлов и Серегин забрались в титановое яйцо и надежно закупорились. Глубоководник примостился на маленький стульчик пилота, а бывший губернатор удобно устроился на лежанке для штурмана. Вода за стенками супротив ожиданий Михаила Васильевича не забурлила и не заклокотала, батискаф просто скользнул в глубину.
        Три часа продолжалось замедленное падение на океанское дно. Михайлов «отрабатывал проезд»: рассказывал Серегину что-то веселое, шутил.
        Вот и самое дно. Вокруг раскинулась мертвая равнина. Титановый краб поскреб дно клешней, подняв протуберанец илистой взвеси. Искомая проба грунта оказалась в контейнере, можно было начинать подъем.
        — Настало время двум пророкам покинуть китовое чрево,  — торжественно объявил три часа спустя бывший губернатор.
        Техники подцепили свисающими из-под потолка крюками кольца на обшивке. Заурчали лебедки, туша батискафа целиком показалась из воды. Серегин засунул руки в прорезиненные рукавицы и, опасно наклонившись над бассейном, ухватил и притянул кузнечиковую лапку манипулятора. Из-под металлической «пяточки», примерно из того места, где у кузнечиков расположены «уши», глубоководник извлек контейнер с образцом и склонился над смотровым стекольцем в его крышке. Перевел взгляд на Михаила Васильевича и довольно осклабился:
        — Вот она, наша землица. Никому не отдадим. Чужого  — не нужно, а свое  — вот где будет.  — Он сжал кулак и потряс им в воздухе.  — Все они утрутся теперь!..
        Тимофей Степанович поместил контейнер рядом с полусотней таких же контейнеров на стеллаж, протянувшийся вдоль стены.
        Порядком измотанный подводным приключением Михайлов поднимался на палубу. Как вдруг:
        — Атас!..  — пронесся истошный вопль.
        Навстречу Михаилу Васильевичу вылетел лаборант в белом халате и тут же грохнулся на пол, в спине его торчал маленький дротик. Не способный убить сам по себе, но, очевидно, отравленный. Бывшего губернатора постигло секундное замешательство, из которого его вывел вонзившийся в стену совсем рядом с плечом дротик. Михайлов выдернул пистолет из кобуры и стрелял в темноту, отступая вглубь корабельных помещений. Натолкнулся спиной на Тимофея Степановича, тоже с оружием в руке.
        — Гады!..  — процедил сквозь зубы глубоководник.  — Укладывают наших в рядок.
        Наверху ударили пулеметы, и Михайлов представил Прохора Петровича в противогазе, как он выжидает, чтобы противник подошел поближе к ледоколу, вот наемники идут в полный рост, ни от кого не скрываясь и ничего не боясь. Прохор Петрович дает отмашку, и замаскированные пулеметные гнезда открываются…
        Но это была лишь фантазия, а в реальности диверсанты, сумевшие скрытно пробраться на «Чилингаров», неторопливо и планомерно зачищали коридоры.
        Михайлов, затаившийся за переборкой, подглядывал в карманное зеркальце.
        — Выходите и сдавайтесь!  — вещал на хорошем русском языке сержант противника.  — У вас нет ни единого шанса! Мы гарантируем легкую, безболезненную смерть. Одна инъекция  — и вы заснете! Вам приснятся хорошие красивые сны.
        — Я сдаюсь! Сдаюсь!
        Из бокового коридора высунулся с поднятыми руками мужик расхристанного вида  — кажется, инженер-гидролог из соседней лаборатории.
        Сержант белозубо улыбнулся:
        — Хороший русский! Иди сюда!
        Косясь на дула автоматов, мужик бочком приблизился к солдатам.
        — Вы это… Правда, совсем не больно? Только укол ставьте осторожно! Эх, рюмочку на посошок бы!.. Да я ж не пью… А про царскую водку знаешь?.. Давай на брудершафт: мне укольчик, и тебе, мил человек, смертушки какой-нибудь.  — Он помолчал, пожевал губами, а потом тонким голосом завыл:  — А кислоты в рожу суклатыжую не желаешь?
        Мужик раздернул ватник на груди, выхватил какую-то склянку и плеснул из нее на сержанта. До поры до времени склянка была вставлена в банку, висевшую на длинной веревке через шею: так снаряжаются, чтобы наведаться в лес за ягодой. Прозрачная жидкость щедро омыла лицо военного, с виду результат оказался тот же, как если бы брызнули соком раздавленной смородины со дна банки: кожа покрылась тонкой красной пленкой, красные капельки набухли в морщинках и складочках. Сержант забился в припадке, не в силах даже кричать. Мужика сию же секунду буквально изрешетили дротиками, он рухнул как подкошенный, однако диверсия была совершена: кислота шипела, кипела, вступила в реакцию с искусственной опушкой капюшона, воспламенив ее. Ближайший солдат отодрал капюшон и, хотя это было излишней предосторожностью, затоптал.
        — Ты хорошо знаешь английский?  — спросил глубоководника Михайлов.  — Что они говорят?
        Серегин принялся переводить.
        — Мои глаза! Мои глаза!  — вопил командир.
        Подчиненные держали его судорожно дергающиеся руки и ноги, пока ответственный за медпомощь рядовой шарил в аптечке. Наконец, на пораженную кожу пролился универсальный антидот, в шейную артерию проникло обезболивающее и вслед за ним транквилизатор. Лекарства подействовали. Судороги прекратились. Безболезненный быт Запада в очередной раз подтвердился наглядным примером. Умом трудно было воспринять, что человек, выглядевший как экспонат из биологического класса, все еще в сознании и способен отдавать приказы.
        — Продолжай,  — бормотал сержант.  — Вымочи бинт в физрастворе и наложи на глаза. Что это была за дрянь? Водка?.. Я ничего не вижу. Что с глазами?
        — Вроде попало меньше, чем на скулы,  — ответил рядовой, сосредоточенно промокая область вокруг век.
        Пока рядовой занимался глазными впадинами, впитавшаяся в кожу кислота разъедала лицо изнутри: протачивала щеки, оголяла хрящи и кости.
        — Поменяй бинт и скажи, как глаза,  — требовал сержант.
        Рядовой приготовил свежий бинт, аккуратно снял побуревший компресс и заметил, что к нему прилипли две крохотные блестки  — хрусталики.
        — Ну, что с глазами?  — торопил сержант.
        — С глазами все хорошо,  — все так же ровно произнес рядовой. В это мгновение он больше всего боялся дать петуха.
        — Закончите задание,  — пробормотал сержант,  — и свалим к чертям отсюда. Дорого мне обошлась эта операция.
        — Сэр! Есть, сэр!
        У Михайлова и Серегина осталось по нескольку патронов на брата, так что долгой перестрелки не вышло бы. Товарищи отходили по лабиринту внутренних помещений «Чилингарова». Враги занимали окрестные коридоры, отрезая отсек, в котором находились товарищи, от остальных судовых помещений. Михайлов опять повозился со своим зеркальцем и разглядел в дальнем конце коридора два крадущихся силуэта с автоматами наизготовку.
        — Выскочим  — сразу и снимут,  — с досадой поведал он.  — В этой трубе ни единого укрытия, а перебежка  — метров дцать.
        — Что-нибудь придумаем,  — пробормотал глубоководник, нервно оглядываясь по сторонам.
        Он принялся распахивать дверцы шкафов, наконец достал оружие футуристического вида и вручил бывшему депутату.
        Угрожающе темнело широкое дуло. Витками разматывался армированный кабель, ведущий к упрятанной в стенной нише силовой установке.
        — Что это? Секретный боевой лазер? И вы молчали!..  — восхищенно спросил Михайлов, осматривая устройство.  — Полупроводниковый или твердотельный? Что за система накачки? Какая линза?
        Серегин хохотнул:
        — Это отбойный молоток! Им можно задолбить противника насмерть.
        — Зачем посреди океана отбойный молоток?
        — Разве не понятно? Намерзший лед скалывать. В Заполярье без таких штук никак нельзя. Бывает, утром встаешь, а технологический проемок, куда мы батискаф опускаем, застыл, хоть коньки на ноги цепляй и выделывай фортеля, что твой олимпийский чемпион. Вот съемное долото. Присоедините к фиксатору.  — Глубоководник протянул увесистый металлический кол. Михайлов ввернул его в отверстие, которое по незнанию принял за дуло.
        — Как только войдут!.. Вы  — первого, а я замыкающего.
        Через минуту ожидания раздался шорох. Михайлов ударил отбойным молотком, еще не видя противника, а лишь догадываясь, что через мгновение тот возникнет в дверном проеме. Пробил кевларовую броню с такой же легкостью, что и юный энтомолог булавкой прокалывает надкрылье жука. Серия ударов отбросила наемника к переборке. Михаил Васильевич приналег на рукояти. Отбойный молоток трещал, как дятел в березовом лесочке, эхо звенело в металлических зарослях шпангоутов и бимсов. Серегин между тем уработал своего противника. Рассматривая дело своих рук, пробормотал:
        — Пуля  — дура, а отбойный молоток  — молодец…
        — Зуб на зуб не попадает!  — пожаловался Михаил Васильевич, опуская инструмент.
        Глубоководник бросил взгляд на шевроны поверженного наемника.
        — Ого! Да вы уоррент-офицера завалили!
        — Что еще за птица?  — выдохнул отставной сановник, вытирая рукавом пот со лба.
        — Ну, это… как наш прапорщик, только злой очень, потому что ему со склада воровать не дают.
        Дорога была свободна.
        — Километровый шнур сюда бы!  — произнес бывший губернатор, с сожалением оставляя на полу импровизированное оружие.
        Товарищи бросились по узким корабельным коридорам в ангар, к батискафу, взобрались на него по стремянке и сиганули в распахнутый люк. Мгновение спустя, как раз чтобы увидеть, как опускается крышка люка, в ангар ворвались враги. Какое-то время они стучали прикладами по титановому корпусу, требуя выходить, а потом принялись разносить закрепленное на обшивке оборудование. Исковеркали манипуляторы. Погнули кувалдами винты. Вскрыли балластные бункеры, после чего наполнявшая их железная дробь беззвучно заструилась в воду. Видимо, враги намеревались похоронить полярников в титановом гробу на морском дне.
        — Вот и все,  — устало вымолвил Серегин.  — Окончена жизнь. Присядем на дорожку. Тяжело вот так… Никогда не думал, насколько тяжело. Если бы раз  — и все, то, наверное, терпимо. А у нас тягуче… Дано время подумать. Зачем? О чем думать? Что вспомнить? За что мыслью зацепиться? О том, как вкалывал до потери пульса? Или об институтском террариуме? Все  — зря. Все  — впустую. Хоть бы найти что-то светлое.
        — Да ведь я тоже… Одно слово: хорош,  — произнес бывший губернатор.  — Я, знаешь, для чего на полюс поехал? Засветиться. С новым начальством заручкаться. Десять лет тому продул выборы, вытолкнули меня на обочину. С тех пор все в колею пытаюсь влезть. Я ведь и в пучину нырнул за-ради того, чтобы в репортажике на центральном канале упомянули. Да что теперь!.. Эх…
        — Оба хороши,  — хмыкнул глубоководник.  — У тебя, Михаил Васильевич, хоть утешение есть… Вера твоя.
        — Так ведь и тебе никто не запрещает. Тимофей Степанович, скажи как на духу: ты крещеный?
        — Крещеный-то крещеный, а креста на мне нет.
        Михайлов запустил пальцы за воротник и суетливо принялся искать у себя на загривке замочек цепочки.
        Глубоководник остановил его:
        — Поздно мне перековываться. Да и не возьму я у тебя креста  — нечестно будет.
        — Так сделай сам!.. Вон жестяные конверты с фильтрами воздухоочистки. У тебя есть нож.
        Серегин через силу потянулся к залежам фильтров. Руководствуясь какими-то своими критериями, выбрал один, вскрыл и вычистил порошковый наполнитель прямо под ноги. Вдруг его настроение изменилось, он буквально накинулся на жестянку. Вырезал крест  — корявый, с острыми заусенцами по кромке, и бережно спрятал его в нагрудный карман рубашки. Лицо глубоководника очистилось, будто подул какой-то ветерок и унес липшее годами: печали, страсти, заботы. Он вдруг улыбнулся, светло-светло, и сказал:
        — Пора.
        Глубоководник положил ладонь на рычаг, но потом обернулся на Михаила Васильевича:
        — Ну что, поехали?.. Как Юра Гагарин говорил!
        — Поехали!
        Серегин придавил рычаг.
        Удерживающие титановую тушу захваты разжались. Батискаф рухнул, унося в бездну шестерых оседлавших его вояк. Ледяная вода парализовывала мышцы, останавливала сердца, замораживала легкие. Тяжелое снаряжение тянуло вниз. Судьба не предусмотрела для наемников ни единого шанса выплыть.
        Опускались минут десять. Разговаривать в этот раз не хотелось. Бывший губернатор беззвучно творил молитву. Серегин тоже поднял глаза к потолку, но миновало немного времени, и его взгляд заскользил по тесной кабине, перескакивая с предмета на предмет, а потом остановился на приборной панели  — дрожание стрелки на одном из циферблатов привлекло внимание.
        — Погоди, чего это мы себя хороним раньше срока?  — воскликнул глубоководник, подскочив от нахлынувшего волнения.  — У нас же… Под гондолой  — непочатый кислородный баллон!
        — Что же, будет чем дышать на дне,  — сдержанно сказал Михайлов.
        — При чем тут «дышать»!..
        Тимофей Степанович залез в технологическое подполье гондолы и долго гремел там инструментами. Вернулся в кабинку и с размаху припечатал одну из кнопок на пульте.
        Под ногами раздалось шипение. Михайлов испытал те же ощущения, что и в лифте, тормозящем при скоростном спуске с верхнего этажа Останкинской башни. Замедлив падение и покачавшись в нерешительности, титановая сфера устремилась к поверхности.
        — Ну ты голова!  — восхищенно приговаривал посветлевший лицом Михайлов, хлопая приятеля по плечу.
        Батискаф проскреб маковкой по днищу «Чилингарова» и пробкой вылетел на поверхность у борта. Бывший губернатор повернул колесо задвижки и толкнул люк, осторожно выглянул. Противника было не видать, только на корме, запутавшись ногой в канате, болтался головой и руками в воде обтянутый камуфляжем утопленник.
        Неуклюже перебравшись на льдину, приятели застыли, пораженные невиданным зрелищем: небо пылало, будто жар-птица поочередно взмахивала крылом, то над левым бортом ледокола, то над правым. Похоже, корпорация пыталась убрать свидетелей провала своего плана, но «Ямал» успешно отразил ракетную атаку. Сорок лет назад конструкторы рассчитывали, что на долю судна выпадет морское сражение. На палубе были предусмотрены все необходимые крепления, а в самых глубоких трюмах находилось на консервации современное вооружение и боеприпасы. За несколько часов напряженного труда «вежливые люди» превратили ледокол в неплохой крейсер. С развертыванием артиллерийских систем прояснилось назначение надстроек, ранее казавшихся неуместными и нефункциональными. Скорострельные пушки автоматической противозенитной системы вели отстрел целей, визг вращающихся стволов не прекращался. Горячее керамическое крошево уничтоженных ракет сыпалось на палубу. За пару минут установки израсходовали не меньше десяти тонн боеприпасов.
        Враги решили задействовать все свои резервы, и вскоре на горизонте вырисовался корабль с хищными обводами. Лицо капитана Стародубского озарилось мрачной радостью воина. До выхода в отставку он много лет командовал крейсером, но ни одного сражения в эпоху застоя, в смутное время и последовавшую за ними пору стабильности на долю капитана так и не выпало. Вот и настало время схлестнуться с противником, так долго остававшимся «потенциальным». Михайлов вспомнил свою гипотезу про эгрегор и окинул мысленным взором недавнее прошлое. Он, Серегин, другие члены экспедиции изо всех сил бились с наемниками, не сдаваясь, не жалея себя и не моля о пощаде. А значит, Арктика  — есть и будет российской. Чем бы ни кончился поединок кораблей, окончательная победа все равно будет за нами!

        Вадим Панов
        Людоед пойман

        Я часто вижу его по утрам, когда бреюсь.
        Он плюет мне из зеркала прямо в лицо.
        И тогда я опасною бритвою режусь,
        Чтоб увидеть на нем след кровавых рубцов…

    «Людоед пойман», гр. «Неприкасаемые»

        Тишина. Пронзительная тишина, возможная только ночью. Оглушающая…
        Она может быть другом, если ты сидишь в засаде и напряженно вслушиваешься в нее  — бесконечно молчаливую, словно немую, словно глупую настолько, что ей нечего сказать, но на самом деле  — хитрую. Она может быть врагом, если кто-то из тьмы слушает тебя. Если тебе, а не ему, приходится двигаться в поисках затаившейся добычи… Нет, не добычи  — противника. Добыча предпочитает убегать, а противник  — опытный, злой, чувствующий, что враг рядом  — такой противник готовится к драке.
        Сейчас он ждет, и тишина его союзник.
        Шамиль все это понимал. Более того, знал, что где-то в темноте отстойника скрывается очень, очень опасный зверь, и самым правильным было бы поднять тревогу, оцепить территорию плотным кордоном, но… Невозможно. Зверь опасен, зол, жесток, но не глуп. Он тоже знает, как лучше, и не останется  — уйдет при первых же признаках тревоги, затаится, и больше его не выманишь. Зверь хочет жить, и то, что он появился в депо,  — уже удача. А значит, надо идти в предательскую тишину ночи, стараясь производить как можно меньше шума.
        Шамиль постоял, прислушиваясь, надеясь уловить шорох одежды или хотя бы чужое дыхание, ничего не услышал, с необычайной стремительностью сделал три длинных шага, выскочил из одного сгустка особенно мрачного сумрака, образованного громоздкой тушей пустого пассажирского вагона, и тут же спрятался в другом, порожденном грудой ящиков. Из тени в тень, почти не появляясь там, где его силуэт мог оказаться на прицеле.
        Очень быстро.
        По возможности  — бесшумно.
        Стояла глухая ночь, без звезд и луны, мрак ее на сто процентов соответствовал определению «кромешный», и редкие фонари, окружающие согнанные на территорию депо вагоны, платформы и цистерны, при всем желании не могли его разогнать. Железные Берцы предпочитали электронную систему охраны и в целях экономии не подсвечивали по ночам свою железную собственность. С одной стороны, это было Шамилю на руку  — он умел использовать тень в своих интересах, с другой  — мешало, поскольку схлестнуться предстояло с не менее опытным бойцом.
        «Отличные у тебя нервы, тварь, крепкие…»
        В ответ  — тишина.
        Проклятая тишина.
        Честно говоря, Шамиль надеялся, что зверь не выдержит и побежит, едва поняв, что в отстойник его заманили хитростью, что это ловушка, капкан, но вот незадача: для того чтобы капкан сработал, Шамилю пришлось идти на ночную охоту в одиночку, а зверь не испугался, принял вызов, и теперь предстоит схватка. И проклятая тишина на его стороне…
        Тишина…
        Шамиль никогда не думал, что в депо Железных Берцев может быть настолько тихо. Станки молчат, двигатели спят, и, несмотря на то что вокруг полным-полно вагонов, платформ, цистерн, локомотивов и прочих металлических устройств различного, но чаще  — путевого предназначения, на территории царит тишина.
        Неестественная.
        Опасная…
        Шорох?!
        Шамиль резко поворачивается и в последний момент уходит от прицельного удара сзади  — рефлексы не подводят. Уходит, но теряет оружие: дубинка зверя пролетает мимо головы охотника, но попадает прямо в пистолет. Попадает крепко и выбивает, едва не ломая пальцы. Упавшее железо звякает по рельсу, но на звук никто не обращает внимания  — некогда, бой продолжается.
        Несмотря на потерю оружия, Шамиль отнюдь не обескуражен, продолжает мягкое движение в сторону и одновременно выхватывает левой рукой запасной пистолет, однако применить не успевает: ни выстрелить, ни даже вскинуть. Зверь знаком с тактикой ведения рукопашного боя, ждал второй ствол и выбивает его прежде, чем Шамиль срывает оружие с предохранителя.
        «А ты хорош…»
        Но от удара ножом противник не уворачивается. Точнее, уворачивается, но не так чтобы совсем успешно. Шамиль слишком опытен, решения принимает не обдуманно, а на инстинктах, поэтому нож у него в руке появляется чуть ли не раньше, чем второй пистолет звякает о рельс. Острый, как бритва, клинок, жадно рвется к плоти врага, но зверь успевает взять назад. Нож режет одежду и неглубоко, на сантиметр, не более, чиркает по самому противнику.
        «Отлично!»
        Но плохо, что зверь никак не реагирует на рану: не ругается, не вскрикивает, даже не выдыхает шумно, удерживая слова внутри. Зверь молчит, как будто клинок резанул по кукле, и это означает, что противник превосходно тренирован. Профессионал. Возможно  — с искусственно завышенным болевым порогом. Таких делали раньше, до Времени Света…
        «Я все равно тебя достану!»
        Шамиль делает резкий выпад. Неудачно. Зверь ныряет под клинок и снова атакует дубинкой. Но не в руку и не в голову  — удар приходится по коленной чашечке. Боль такая, словно кость раздроблена, и Шамиль не удерживает крик.
        — Сука!..
        Крик обрывается  — дубинка бьет по голове, и все плывет. Шамиль прекрасно подготовлен, но враг великолепен и не оставляет ему шансов. Всего два удачных удара, а сопротивление уже сломлено. Это не нокаут, это победа по очкам.
        Нож улетает в темноту. Шамиль стоит на колене. В голове шумит, перед глазами  — разноцветные всполохи. Шамиль пытается сопротивляться, но противник повторно бьет его в голову, сознание покидает Шамиля, и мужчина мешком валится на землю.
        Зверь тут же переворачивает его на спину, молниеносно меняет дубинку на мощный клинок, вспарывает одежду на груди жертвы, на мгновение замирает, словно прицеливаясь, и резким ударом вскрывает бывшему охотнику грудную клетку. Хрустят сломанные ребра. Лежащий без сознания Шамиль выгибается…


        3 июля 2079 года хакерская группа «MadHouse» перехватила управление спутниками, на борту которых находилось тектоническое оружие, и атаковала ядерные объекты по всей планете. Локальные землетрясения разрушали хранилища и аэродромы, корабли и самолеты, и цель у хакеров была благая  — предотвратить войну, но… Первая же атака со спутника стала поводом для ее начала.
        Ракеты, которые не успела уничтожить «MadHouse», ударили по заданным координатам.
        Случилось то, что получило название Время Света.
        Огненные вспышки, огненные волны, огненные ливни и огненные росчерки в небе  — вот его символы, уничтожившие почти все население Земли и едва не погубившие цивилизацию.
        Удары тектонического оружия вызвали землетрясения, ядерные атаки стали мелким подспорьем, соломинкой, переломившей верблюду хребет, и кора пришла в движение. Одни горы стали выше, другие рассыпались, третьи ушли под воду. «Проснулись» вулканы, заливая все вокруг кипящей лавой, а небо  — пеплом; в морские берега врезались грандиозные цунами. Цветущие земли ушли на дно, планета сменила облик, словно побывав под ножом пластического хирурга, и географические карты резко  — всего за два часа  — устарели.
        Землю сменил Зандр.
        Нью-Йорк исчез, оставшись в памяти рукотворными скалами Манхэттена, провалился под землю Берлин, а Лондон, Париж, Москва и Пекин превратились в радиоактивные развалины, над которыми клубились дым, пепел и пыль прошлого мира.
        Вместо ядерной зимы случились ядерные заморозки, планета не превратилась в безжизненный шар, но несколько месяцев над ней ходили плотные облака, испражнявшиеся ядовитыми осадками и мощнейшими молниями, способными расплавить тяжелый танк. Несколько месяцев природа кряхтела, всхрипывала, дрожала, но в конце концов победила ту мерзость, которую ей устроили.
        Выжила.
        На небе стало появляться солнце, семена дали всходы, и люди покинули убежища.
        Чтобы увидеть, во что превратилась Земля.
        Чтобы понять, как жить дальше.
        Как жить теперь, когда рухнул Закон; когда рухнула Власть; когда исчезли или погибли президенты с королями и пришло время новых людей.
        Которые стали врагами друг другу.


        — Из него вырезали сердце,  — негромко, но очень зло произнес Куманин.  — Или ему вырезали… Или… В общем, плевать, как правильно…  — Он хотел махнуть рукой, но получился взмах кулаком.  — Нет, не плевать! Правильно  — это найти суку и ему печень экскаватором выдрать. Ты понял? Печень экскаватором.
        Прозвучало эмоционально, но без патетики: комендант Ярика  — крупной узловой станции Железных Берцев  — много чего в своей жизни повидал, так что пожелание, вполне возможно, было сделано не для красного словца, а на основании богатого личного опыта. К тому же все знали, что у Берцев было много разной техники, и убийство своих они никому не спускали.
        — Ты меня понял?
        Туман кашлянул, но промолчал.
        Короткая пауза.
        — Врач сказал, что Шамиль во время этого был еще жив,  — продолжил Куманин, бросив на собеседника быстрый взгляд. Недовольный: комендант ждал иной реакции, а не простого покачивания головой.  — Это зверство даже по меркам Зандра.
        С этим заявлением можно было поспорить, но Берецкий не стал. Продолжил внимательно изучать место преступления, словно пытаясь раствориться в нем, стать частью, увидеть то, что ускользнуло от других.
        Убийство произошло в отстойнике, на большой, испещренной железнодорожными путями территории, прилегающей к главному депо Ярика. Сюда Берцы свозили всевозможный хлам: мятые вагоны, разбитые локомотивы, автовагоны, дрезины и прочую машинерию железнодорожного свойства. Раньше, до Времени Света, всю эту дрянь без разговоров пустили бы на переплавку, а сейчас предпочитали хранить, предполагая отремонтировать или разобрать на запчасти. Охраняли же отстойник не особенно тщательно, больше полагаясь на репутацию Берцев, нежели на сколь-нибудь действенные меры. Соответственно, люди в отстойнике появлялись редко, особенно по ночам, и это обстоятельство делало зону идеальной для тайной встречи. Соответственно, тело Шамиля могло пролежать здесь до Второго Пришествия, но убийца сделал все, чтобы труп отыскали как можно быстрее, и перетащил его с места схватки к воротам, где утром его и заприметила охрана.
        Зачем он это сделал?
        Ответ в голову приходил единственный: убийца хотел бросить вызов Берцам и лично Куманину. И у него получилось.
        — Ты знаешь, чем занимались Шамиль и Порох?  — угрюмо спросил комендант.
        От прямого вопроса отмолчаться не получилось.
        — Да,  — односложно ответил Туман.
        Однако Куманин счел нужным уточнить:
        — Год назад нам разрешили дотянуть железнодорожную ветку до Белозерска, а это  — главные ворота на Русский Север, в Арктику. Мы надеялись поднять торговлю в два раза, а подняли в четыре, но было условие: безопасность. Люди Зимина не доверяют Зандру, и я обязался контролировать эшелоны, отсекая веномов, падальщиков, Жрущих… В общем, всех, кого русские не хотят видеть в Арктике. В Ярике встала их первая линия обороны.  — Пауза.  — Шамиль с Порохом и были этой линией.
        Время Света вдребезги разнесло планету, и в том числе железные дороги: многие тоннели оказались засыпаны, мосты взорваны или разрушены, пути повреждены, подача электроэнергии уничтожена. Казалось, грандиозная транспортная система погибла безвозвратно и ей уготовлена жалкая роль источника металла, но… Но среди выживших нашлись люди, прекрасно понимающие значимость надежных коммуникаций для полуживого мира, и занялись их восстановлением. Не сразу, но занялись.
        Все началось с небольшой военно-инженерной части, которая восстановила сообщение на сто восемьдесят километров  — грандиозное расстояние по меркам послевоенной разрухи,  — и связала три области Зандра. Почин получился удачным: надежный транспорт оказался востребован, и дороги неспешно поползли дальше. А вместе с ними поднимались экономика и торговля, росла численность персонала, появлялась система власти, и теперь Железные Берцы представляли собой значимую силу, с которой приходилось считаться даже государствам.
        Но Зандр есть Зандр, силу здесь нужно доказывать постоянно, и именно поэтому Куманин собирался отомстить убийце своего парня с максимальной жестокостью.
        — Сердце для людоедов  — главный деликатес,  — неожиданно произнес Берецкий. Кашлянул, словно прочищая горло, и продолжил:  — Ни один не откажется от кусочка.
        — Да…
        Куманин хотел сказать что-то еще, объяснить, как сильно он зол, но Туман неожиданно разговорился:
        — Вы пускали собак?
        — Преступник перелез через забор, и следы теряются у первого же пути.
        — Сел на поезд?
        — Скорее всего,  — подтвердил комендант.  — По ночам там ходят маневровые, готовят составы.
        — Следующий вопрос: как ему, точнее  — им, удалось незаметно проникнуть в депо?  — Берецкий двинул головой, то ли дернул ею, то ли указал на виднеющиеся вдали ворота.  — Что у вас с охраной?
        Жест Куманину не понравился  — слишком нервный. Да и сам ликтор оказался вовсе не таким, каким виделось бравому коменданту: не двухметровым плечистым бойцом, способным забить гвоздь ладонью, а затем выдернуть и свернуть в кольцо. Нет. Туман Берецкий являл собой классический образ доходяги: не более метра семидесяти, худощавое сложение, короткие желтые вихры непослушных волос, веснушки, белая, болезненная кожа, красные, воспаленные глаза и тонкие губы. И острый нос, делающий Берецкого похожим на крысу,  — такие носы комендант ненавидел и у мужчин, и у женщин. Ликтор щеголял в потрепанном сером комбинезоне Технического легиона зигенов, естественно, со споротыми эмблемами, нашивками и знаками различия, высоких ботинках и с портупеей русского образца, на которой болталась кобура с девятимиллиметровым «карауловым»  — из-за тощего сложения Тумана не самый большой пистолет казался на нем гигантским.
        Разговаривая с комендантом, Берецкий проявил понятную вежливость: снял и оставил болтаться на груди маску Z, лучшую модель для очистки воздуха, но периодически, когда кашель усиливался, прикладывал ее к лицу.
        — Эта зона не особенно важна, но при этом  — велика, поэтому мы ограничились патрулями и электронными детекторами,  — неохотно ответил Куманин.  — Но детекторов мало, и их можно без труда вычислить сканером.
        — То есть тут проходной двор,  — уточнил Туман.
        — Тут по большому счету свалка металлолома,  — хмыкнул комендант.  — Он принадлежит нам, но он все-таки металлолом.
        — Понятно.  — Берецкий шумно чихнул, едва успев закрыть лицо ладонями, извинился, сделал несколько вдохов через приложенную к лицу маску, отнял ее и кивком указал на высоченного кудрявого мужчину, хмуро слушающего доклад подошедших солдат:  — Это Порох?
        — Да,  — подтвердил Куманин.
        — У него есть зацепки?
        — Два дня назад убили женщину…
        — Я слышал.
        Комендант покосился на Тумана, показывая, что не привык, чтобы его перебивали, но замечания делать не стал, продолжил:
        — Порох сказал, что они с Шамилем вышли на след. Сказал, что то убийство совершил умный и осторожный парень, но они подготовили для него ловушку.
        — Здесь?
        — Да.
        — Почему Шамиль был один?
        — В этом заключалась главная уловка, в противном случае Жрущий в нее не попал бы.
        — Он и так не попал.
        — Да…
        — Я не спрашивал.  — Туман снова перевел взгляд на Пороха, прищурился и негромко спросил:  — Он не будет против моего участия в расследовании?
        — А почему он должен быть против?  — удивился комендант.
        — Это дело стало слишком личным,  — объяснил Берецкий.  — А я  — чужак.
        — Ты  — ликтор.
        — В первую очередь я  — чужак, который будет лезть грязными лапами в расследование смерти отличного парня.  — Туман помолчал.  — Я уже попадал в подобные обстоятельства.
        — Понятно,  — ответил Куманин излюбленным словечком собеседника, после чего продолжил:  — Порох не будет против. Шамиль был одним из нас, поэтому нет сейчас важнее задачи, чем найти суку и…
        — Выдрать экскаватором сердце, я помню.
        — Да.
        — Вас устроит, если я просто убью людоеда?  — Берецкий зашелся в кашле, приложил руку к маске, но приставлять ее к лицу не стал, чтобы не разрывать реплику.  — Мертвый людоед для меня все равно что пойманный.
        — Устроит.  — Комендант помолчал.  — Эшелон идет до Белозерска шесть часов, это  — твое время.
        — Почему вы считаете, что людоед будет в эшелоне?
        — Потому что это самый большой состав, который уходит сегодня, и я хочу, чтобы им занялся ты. Все остальное мы проверим сами.
        — Мой гонорар?
        — Моя признательность, двести радиотабл и бесплатный проезд до любой нашей станции.
        — Пятьдесят радиотабл сейчас, это невозвращаемый аванс. Плата за беспокойство.
        Небольшие радиоактивные ИП[1 - Источник питания.] для микрогенераторов Таля действительно походили на таблетки и ценились в Зандре почти так же высоко, как золото. Они служили и по прямому назначению, и в качестве второй валюты, и полсотни радиотабл можно было назвать весьма приличной суммой.
        — Ты всегда такой наглый?
        — В большинстве случаев я убиваю людоедов бесплатно, просто ради того, чтобы они сдохли,  — спокойно объяснил Туман.  — Позволь мне заработать на выгодном заказе.
        — Ладно,  — усмехнулся Куманин.  — Договорились.


        Вопреки ожиданиям, самыми страшными стали отнюдь не первые дни после Времени Света. Самыми кровавыми  — да. Самыми шумными, грохочущими, переполненными смертью, страданием, болью, растерянностью…  — да. Но не самыми страшными. Удар той короткой  — всего на два часа  — войны был стремителен, бояться было некогда, люди или погибли, или оказались заняты выживанием.
        А страх… Страх нетороплив, он приходит потом…
        А сначала был шок, непонимание происходящего, непонимание грандиозности катастрофы, ожидание «заявления правительства» и зализывание первых, самых жгучих ран. Еще была мысль, что «все наладится», что «нам помогут», что «это долго не продлится». Люди жили сиюминутными интересами, не отдавая себе отчет в том, что нужно беречь спасенные ресурсы, продовольствие, воду. Мало кто понял, что жизнь изменилась безвозвратно, и потому самое страшное произошло через четыре месяца после Времени Света.
        Когда случился голод.
        Когда настали Жрущие Дни.
        Многие фабрики синтетической пищи были повреждены, другие остановились, потому что закончилось сырье, где-то сумели восстановить гидропонные фермы, однако посевы еще не дали урожай. Запасы консервов подошли к концу…
        Вот тогда и стало по-настоящему страшно.
        Для государств, которые только-только формировались на обломках цивилизации, это стало первой и очень серьезной проверкой на прочность, и они прошли ее с честью, сумев уберечь население от совсем уж адских испытаний. Да, кое-где ели кожаную одежду и кору чудом уцелевших во Времени Света деревьев; где-то пытались перебиться охотой, убивая тощих животных и съедали их полностью, даже кости толкли в муку и делали лепешки.
        А в Зандре появились каннибалы.
        Сейчас о Жрущих Днях стараются не вспоминать, о них не принято говорить, но все знают, что те страшные недели наложили отпечаток на новый мир. Сделали его чуть жестче, чуть злее. После тех страшных недель в Зандре появились люди, а правильнее сказать  — нелюди,  — которые не смогли или не захотели остановиться, продолжили есть людей даже после того, как гидропонные фермы дали урожай, заработали фабрики и выросли новые звери.
        Еда появилась, но потребность в человечине осталась.
        Дни подарили Зандру Жрущих  — мужчин и женщин, молодых и старых, сильных и слабых, скрывающих свои пристрастия и бахвалящихся ими, сбивающихся в банды и действующих исподтишка. Убивающих, чтобы есть.
        Убивающих.
        Жрущие не могли не проливать кровь, и потому скоро появились те, кто считал сам факт их существования аморальным. Появились люди, поставившие себе целью уничтожить всех любителей человечины. Появились ликторы.


        — Как часто в Ярике шалили людоеды?  — поинтересовался Берецкий, останавливаясь в тамбуре очередного вагона. Здесь, так же, как и везде, стоял крепкий запах дешевого табака, но дым уже выветрился, курильщиков не наблюдалось, вот Туман и выбрал его для короткой остановки. Задав вопрос, ликтор поднес к лицу маску Z и глубоко вдохнул.
        — Периодически,  — односложно ответил Порох.
        — Раз в неделю?
        — Реже. Раз в месяц… Иногда  — два.
        На фоне тщедушного Тумана Порох выглядел настоящим громилой: почти два метра роста, широченные плечи, пудовые кулаки и весьма неприветливое выражение круглого, грубо вылепленного лица заставляли рядовых пассажиров при встрече съеживаться и жаться к стенкам. Как относиться к навязанному напарнику, Порох еще не решил, от гибели друга еще не отошел, поэтому больше молчал, отделываясь односложными ответами и переложив основное бремя расследования на Берецкого. Тот не возражал: шел впереди, цепко оглядывая пассажиров, и если заводил разговоры, то всячески давал понять партнеру, чтобы тот не вмешивался.
        — Ловили людоедов часто?
        — Примерно в половине случаев.  — Здоровяк поморщился.  — Ярик  — крупная узловая станция, пассажиров много, вот Жрущие и пользуются: приехал, убил, поел, уехал  — что может быть проще?
        Там, где была возможность, люди ездили по Зандру достаточно активно: торговали, воссоединялись с родственниками, переселялись в поисках лучшей доли… и через ключевые станции, в которые сходились ветки из разных областей, проходило множество народа. Туман представлял обстоятельства, в которых действовал Порох, и интересовали его не они, а работа:
        — Как вы ловили людоедов?
        — По доносам, в основном,  — пожал плечами здоровяк.  — Ты ведь работаешь так же.
        — Есть разница.  — Берецкий кашлянул и сделал еще один глубокий вдох через маску.  — Я иду по Зандру, люди знают, что я  — ликтор, и эти же люди знают грязные подробности о своих соседях, или подозревают, или догадываются. Людоеды оставляют следы, люди их замечают и обращаются ко мне.
        — Или доносят, чтобы отобрать водоносный слой,  — буркнул Порох.
        — Я тщательно проверяю каждый донос.
        — Как?
        — Есть способы.
        — Поделишься?
        — Ты все увидишь,  — пообещал Берецкий.  — А что не увидишь  — я расскажу.
        — Договорились!
        Здоровяк хлопнул напарника по плечу и сделал легкое движение к двери, намереваясь продолжить движение по вагонам, но ликтор, как выяснилось, не закончил.
        — Но вы с Шамилем не шли по Зандру, а сидели на очень оживленном месте, через которое проходит множество незнакомых друг другу людей, о которых ваши информаторы ничего не знают.
        — К чему ты клонишь?
        — Я хочу понять, что ты можешь,  — объяснил Берецкий.  — Извини, конечно, но я должен выяснить.
        Порох кивнул, признавая право ликтора на любопытство, помедлил и неохотно ответил:
        — На самом деле мы с Шамилем работали по Жрущим только после совершения преступления, а так являлись обычными сотрудниками Железной Безопасности: охрана, порядок, сопровождение грузов… Если же находили труп с характерными повреждениями, то есть было ясно, что работал Жрущий,  — тогда вызывали нас, и мы начинали стандартное полицейское расследование. Если успевали взять преступника до того, как он покинет Ярик, то получали дополнительную награду.
        — До войны был полицейским?
        — И я, и Шамиль,  — уточнил Порох.
        — Понятно…  — Туман снова подышал через маску.
        Дверь скрипнула, в тамбур вошел очередной курильщик  — несмотря на поздний вечер, не все пассажиры еще спали,  — однако здоровяк одним взглядом заставил любителя подымить ретироваться. Ликтор улыбнулся: «Спасибо»  — и задал следующий вопрос:
        — Как думаешь, что заставляет людоедов совершать преступления в городе? Берцы ведь давно объявили их вне закона и жестоко наказывают.
        — Голод,  — сразу и уверенно ответил Порох.  — Как правило, переселенцы добираются до Ярика группами  — одиночки через Зандр не ходят. Едут долго, иногда  — больше месяца, все это время рядом с ними находятся люди, и…
        — Людоеды не могут поесть.
        — Именно,  — подтвердил здоровяк.  — Жрущим срывает крышу.
        — А в Ярике они видят толпы незнакомых людей…
        — Которых никто не будет искать…
        — Если правильно выбрать жертву…
        — Именно.
        Берецкий рассмеялся:
        — Примерно так я и думал.
        Однако ответной улыбки не добился  — Порох остался серьезен. И следующий, ожидавшийся, но неожиданный, не связанный с разговором вопрос задал довольно холодно:
        — Зачем тебя со мной отправили?
        Только сейчас спросил, когда они уже несколько вагонов прошли, а значит  — готовился. Или выжидал, когда неспешно ползущий по Зандру поезд достаточно далеко отъедет от станции.
        — Куманин узнал, что я в Ярике, и попросил помочь с поиском людоеда.
        — Ты приехал в депо одним из первых. Когда Куманин о тебе узнал?
        — Я в Ярике уже неделю, лечусь у ваших врачей от высыпаний Блэра, что подцепил в Зандре…  — Берецкий смотрел напарнику прямо в глаза.  — Куманин узнал, что я в городе, встретился и предложил контракт. Он хотел, чтобы я занял ваше место.
        — Нам было бы легче,  — хмыкнул Порох.
        — Но я не согласился.
        — Почему?
        Контракт с Железными гарантировал ликтору стабильность  — по нынешним меркам вещь необычайно редкую и желанную, и потому в голосе Пороха прозвучало искреннее удивление.
        — Потому что основная людоедская мерзость таится в Зандре, и мое место там.  — Берецкий тоже умел быть серьезным. Он сделал еще один вдох, вернул маску на грудь и кивнул на дверь:  — Идем?
        — Идем,  — согласился здоровяк.
        Вся техника Железных Берцев: вагоны, платформы, цистерны, локомотивы, путеукладчики, краны, дрезины, в общем  — абсолютно весь железнодорожный парк,  — была выпущена еще до Времени Света, соответственно, подверглась или ремонту, или полному восстановлению с обязательной оптимизацией под реалии Зандра. Локомотивы оснащались ударными ножами, а их ядерные силовые установки защищались броней; на крышах вагонов появились огневые точки с пулеметами и автоматическими пушками, а разведывательная дрезина перед эшелоном шла даже сейчас, по безопасному маршруту Ярик  — Белозерск: Зандр есть Зандр, и страховка от его сюрпризов еще никому не вредила.
        Что же касается внутреннего убранства пассажирских вагонов, то в подавляющем большинстве оно было предельно спартанским и состояло из грубо сваренных полок, на которые можно было сесть или положить пожитки. Стекла в окнах не предусматривались  — Зандр жаркий, а в осеннюю непогоду и зимние морозы проемы просто закрывали броневыми ставнями.
        Так выглядели самые дешевые вагоны, предназначенные для небогатых пассажиров или, как сейчас, для беженцев с Зандра, рискнувших отправиться в Русскую Арктику за лучшей долей.
        — Вы Бобрыкины?
        — Да,  — подтвердила толстая черноволосая женщина, бывшая, судя по повадкам, полновластной императрицей своего малюсенького народца.
        — Все?  — уточнил Туман.
        — Да.
        — Все восемнадцать?
        — Да, все восемнадцать.
        Порох хотел было съязвить насчет многообразия семейных обычаев, но в последний момент опомнился и крепко потер подбородок, останавливая фразу и скрывая неуместную ухмылку. Здоровяк знал, какими скандальными и неприятными могут быть такие вот крепкие тетки, когда разозлятся, и решил не доводить дело до визгливых разборок.
        А вот Берецкий не остановился, несмотря на то что, отвечая на последний вопрос, черноволосая многозначительно нахмурилась.
        — Так было всегда или стало после Времени Света?
        — Мы все  — Бобрыкины,  — рубанула «императрица».  — А все, что было до Времени Света, не имеет значения.
        — Понятно.  — Туман кашлянул, опустил взгляд на планшет, неожиданно заинтересовавшись каким-то текстом, и несколько рассеянно повторил:  — Понятно.
        Поведение его было не угрожающим  — тщедушный и низенький Берецкий самой природой не предназначался для угроз,  — но тем не менее навевало тревогу: казалось, Туман уже нашел, в чем обвинить переселенцев, и теперь прикидывает, стоит ли оглашать приговор до прибытия подкрепления.
        — Чего ты к нам докопался?  — не выдержала «императрица».
        И Порох вдруг поймал себя на мысли, что не смог бы ответить на вопрос. Бобрыкины  — пять разновозрастных мужчин, пять разновозрастных женщин и восемь детей от восьми до пятнадцати лет,  — являли собой заурядную группу переселенцев: латаные-перелатаные комбинезоны, стоптанные башмаки, потертые рюкзаки и мозолистые руки. Если они и отличались чем от остальных пассажиров вагона, так только общей фамилией. Но разве это повод для подозрения?
        Но Туман отчего-то заинтересовался, остановился рядом с дремавшим семейством и начал расспросы, вызвав тревогу у взрослых и любопытство у детей.
        — Чего ты к нам докопался?
        Несколько секунд Берецкий непонимающе смотрел на подавшую голос черноволосую, а затем лениво осведомился:
        — А почему я не должен докапываться к вам?
        И прозвучал ответный вопрос хоть негромко, но настолько уверенно, что «императрица», явно готовившаяся перейти на повышенный тон, осеклась. Никакого кашля, никакого дрожащего дыхания  — в вопросе прозвучала сила, о которую можно было разбить голову.
        — Он.  — Туман ткнул пальцем в одного из Бобрыкиных, небритого мужчину, под расстегнутым комбинезоном которого виднелась красная майка.  — Что он скрывает?
        Но смотрел при этом не на черноволосую, не на подозреваемого, а на детей. Задавая вопрос, Берецкий искал ответ не в словах, а на лицах тех, кто еще не научился управлять своими чувствами.
        — Почему ты решил…
        — Что он скрывает?
        Порох, поразмыслив, решил не полагаться только лишь на грозный вид и с многозначительным видом положил ладонь на рукоятку пистолета, но применять силу не потребовалось: черноволосая подалась вперед и что-то прошептала Берецкому в ухо. Тот кивнул, сделал маленький шаг назад, вернув комфортное расстояние, и уточнил:
        — Ты ведь понимаешь, что мы проверим?
        Красные глаза смотрели жестко, но «императрица» уже взяла себя в руки.
        — Проверяй.
        — Понятно.
        — Ты ведь ликтор?  — неожиданно спросила женщина.
        Несмотря на позднее время  — полчаса как перевалило за полночь,  — остальные пассажиры пока не спали или проснулись в ожидании скандала, немного расстроились тем, что все закончилось тихо, а теперь вновь насторожились.
        — Ликтор,  — подтвердил Берецкий. И чуть улыбнулся:  — Не хочешь мне о ком-нибудь рассказать?
        — В поезде едут Уроды.
        — Знаю.
        — Их проверь.
        — Спасибо за сотрудничество.  — Туман оглядел лица переселенцев и громко уточнил:  — Всем спасибо. И… счастливого пути.
        Пожелание встретили молча.


        В государства ехали всегда…
        Важное уточнение: не в опереточные «ханства», «империи» и прочие «королевства», коими переполнен Зандр, а в настоящие государства, сложившиеся после Времени Света и доказавшие свою силу. Вот в них ехали всегда: в Зигенский Орден, в Китай, в WSD и в Русскую Арктику, в союз народных республик, сложившийся в высоких широтах. Зачем ехали, учитывая, что, в отличие от вольного Зандра, граждане государств имели множество обязанностей и обязательств, за исполнением которых зорко следит полиция? За стабильностью, за понятными правилами игры и жестким соблюдением норм безопасности, за тем, что растерзанная Земля должна была двигаться вперед, и никто, кроме государств, не смог бы это движение обеспечить.
        Люди ехали туда, где видели будущее. Туда, где формировался Порядок. А он формировался там, где сохранилась серьезная сила.
        Глобальное потепление и таяние льдов привели к ускоренному освоению Арктики и, как следствие,  — к быстрой милитаризации северных просторов. Крупные военные группировки, что создавали арктические державы, предназначались для защиты секторов от алчных соседей и тех государств, которые не получили официального права на разработку лакомого куска, а потому северные соединения были оснащены наилучшим образом, по последнему слову техники, и… вошли в число главных целей на случай глобальной войны.
        Которая и разразилась в 2079 году.
        В тот день баллистические ракеты разметали мощнейшие авианосные группировки НАТО, однако не причинили столь же сокрушительного вреда российской Оперативной Группе «Арктика», основу ударных частей которой составляли отряды подводных лодок. Некоторые крейсеры погибли на рейде, некоторые стали жертвами подводных вулканов и цунами, однако большая часть кораблей благополучно переждала Время Света на безопасных глубинах, сохранила боеспособность, и это обстоятельство позволило командующему «Арктики» адмиралу флота Андрею Андреевичу Зимину по окончании «горячей фазы» конфликта немедленно приступить к реализации основной боевой задачи и полностью очистить зону ответственности ОГ от остатков вражеских ВМС. Российские подводные крейсеры ликвидировали потенциальную угрозу, потопив, выдавив или принудив к сдаче все оставшиеся в Арктике корабли, после чего встали на боевое дежурство в проливах и полностью закрыли акваторию Северного Ледовитого океана.
        Однако развивать наступление, как того требовали планы военного времени, адмирал не стал. Проанализировав ситуацию, Зимин понял, что цивилизация получила мощнейший удар, что большая часть пакетов, что хранились в его сейфе с пометкой «вскрыть в час «Х», устарели и следует сосредоточиться на восстановлении, а не завоевании.
        Береговая инфраструктура Арктики пострадала гораздо сильнее флота, однако некоторые комплексы атаку пережили и были в состоянии обеспечить кораблям хотя бы экстренную поддержку. Комплексы следовало привести в порядок. Арсеналы ОГ наполнялись из расчета трех месяцев боевых действий средней интенсивности, и предстояло в кратчайшие сроки организовать систему пополнения огневых запасов. А самое главное  — необходимо было решить тяжелейшую проблему продовольственного обеспечения.
        И в целом Зимин справился.
        Восстановил два важнейших порта, обеспечив флот базами, развернул производство искусственной пищи и принял меры для подъема производства. Сухопутные части продвинулись вглубь материка от Мурманска, взяв под контроль промышленные и научные центры, жизненно необходимые для обеспечения армии, а главное  — знаменитый Петрозаводский Машиностроительный Кластер, созданный специально для нужд ОГ и способный производить лучшую в мире бронетанковую технику.
        Освободив Арктику, Зимин отправил положенные шифровки в Генштаб, однако ответа не получил: война обезглавила и военное, и гражданское руководство России. Несколько раз радисты ОГ принимали послания от чудом выживших министров и губернаторов с требованием перейти в их полное подчинение, но адмирал относился к подобным заявлениям с юмором. При этом он понимал, что не сможет оставаться только военным, разрабатывал концепцию будущего государства, но… оттягивал момент его объявления, в глубине души надеясь, что Верховный даст о себе знать.
        Военный до мозга костей, верный присяге и преданный Родине, Андрей Зимин не мог с легкостью перечеркнуть прошлое и продолжал считать, что находится в «затянувшемся автономном плавании».
        И лишь насущная необходимость заставила его принять непростое решение о создании нового государства.
        15 ноября 2079 года адмирал флота Зимин объявил себя секретарем Исполнительного комитета Союза Народных республик и Главнокомандующим его Вооруженными силами.
        В настоящее время Русская Арктика включает в себя девять республик, расположенных на побережье Северного Ледовитого океана, Карелии и Ленинградской области, а ее флот контролирует весь арктический бассейн.


        — Бобрыкин?  — в привычной для себя рассеянной манере переспросил Туман.  — Большая Мама сказала, что он служил зигенам, вот и растерялся под моим взглядом.
        — И ты ей веришь?  — удивился Порох. Он уже понял, что новый напарник наивностью не страдает, и слова, даже произнесенные с максимальной искренностью, пропускает мимо ушей.
        — Нет, конечно,  — вяло отмахнулся ликтор.  — Он явно пробовал мясо, но я сильно удивлюсь, если выяснится, что Бобрыкин  — тот, кого мы ищем.
        — Почему?
        — Потому что он  — работяга. Забитый и послушный. Он бы не осмелился перечить Большой Маме, а Большая Мама ни за что не разрешила бы ему убивать в Ярике.  — Пауза.  — Думаю, Бобрыкин ел мясо только ради выживания и только в Жрущие Дни. И с тех пор мучается.
        И снова  — прозвучало настолько уверенно, что Порох постеснялся уточнять, как Туман обо всем этом узнал. Но при этом здоровяк не промолчал.
        — Ты не кажешься сильным,  — бросил он, многозначительно разглядывая узкие плечи ликтора.
        — Я и в действительности не такой,  — не стал спорить тот.
        — Как же ты справляешься с Жрущими?
        — Хитростью.
        — Убиваешь исподтишка?
        — Тебя это смущает?
        — Нет.  — Порох покрутил головой.  — Пожалуй, нет.
        — Хорошо.  — И ликтор открыл дверь тамбура.
        В голове любого эшелона Берцев располагались вагоны первого класса. Первого по меркам Зандра, разумеется, но от обычных пассажирских «коробок» эти вагоны отличались кардинально. Вместо железных полок в них монтировали оставшиеся с «прошлой жизни» диваны и кресла, окна закрывали настоящие стекла, уборщики регулярно мыли туалет, а главное  — внутри сохранилось деление на купе, люди не сидели друг у друга на головах, а имели возможность уединиться.
        Большого числа желающих оплатить комфортное путешествие не наблюдалось, вагонов первого класса в эшелоне имелось всего три. Порох, помнивший внутренние инструкции Железной Безопасности, остановился, едва выйдя из тамбура, размышляя, как бы провести расследование, не задев тонких чувств важных персон, а вот не скованный корпоративными правилами Туман продолжил действовать с прежней бесцеремонностью: рывком распахивал двери купе, внимательно разглядывал опешивших пассажиров, тем, кто спал, нагло светил фонариком в лицо и двигался дальше, не отвечая ни на вопросы, ни на возмущенные возгласы. Двигался, пока не отыскал интересных для себя людей, а вот как ликтор их определял, Порох не понимал до сих пор, несмотря на три десятка оставшихся позади вагонов.
        — Григорий и Александра Самойловы?
        — Да…
        Он был большим, когда-то, видимо, полным, теперь изрядно похудевшим, но по-прежнему большим благодаря широкой кости. Лет сорока, не более, с большими черными глазами, толстыми губами и коротким ежиком совершенно седых волос. Руки у него были натруженными, но не привычно мозолистыми, как у Бобрыкина, а огрубевшими от непривычного труда.
        Она  — верная спутница. Большая, под стать мужу, но тоже исхудавшая. Чувствовалось, что в последнее время их жизнь трудно было назвать сладкой.
        Тем не менее Самойловы занимали все купе, без попутчиков.
        — Бежите с Зандра?
        — А вы…
        — Железная Безопасность,  — сообщил из-за плеча напарника Порох.  — Вы можете отвечать.  — Поразмыслил и добавил:  — Извините за беспокойство.
        — Бежите с Зандра?  — повторил Туман, из вежливости позволив здоровяку закончить фразу.
        — У нас…  — Самойлов сбился, но тут же взял себя в руки и твердо продолжил:  — У меня контракт с Карельской Народной Республикой, мы едем в Петрозаводск.
        Так вот откуда взялись такие условия…
        Все серьезные государства планеты остро нуждались в квалифицированных специалистах, в инженерах, ученых и врачах, способных работать на производстве, преподавать в школах и училищах, а то, глядишь, и восстанавливать фундаментальную науку, отодвигая почти умершую цивилизацию от феодализма. Таких людей искали, в том числе  — с помощью вездесущих папаш, которым платили за грамотеев двойные, а то и тройные премии, таким людям помогали выбраться с Зандра и предлагали контракты, гарантирующие понятное будущее и даже обеспеченную старость.
        Судя по разложенной на столике снеди  — ломти настоящего мяса, хлеб и сыр  — и отсутствию попутчиков, Самойлова считали очень нужной Петрозаводску персоной, однако Берецкий говорил с ним так же, как допрашивал нищих переселенцев из общих вагонов: вежливо, но холодно, иногда  — с оттенком превосходства.
        — Вам доводилось встречаться с людоедами?
        — Это имеет значение?  — поднял брови Григорий.
        — Имеет, раз я спрашиваю.
        — А вы, извините, кто?  — Самойлов справился с волнением, уселся на диван  — Туман последовал его примеру  — и теперь говорил спокойно, даже чуточку вальяжно.
        — Вы знаете, кто я,  — ровно ответил Берецкий.
        — Вы  — ликтор.
        — Теперь вы ответите на мой вопрос?  — осведомился Туман, давая понять, что ничуть не впечатлен проявленной собеседником прозорливостью.  — Вам доводилось встречаться с людоедами?
        — Вы знаете ответ.
        — Меня интересует не ответ, а то, как вы его произнесете.
        Несколько секунд Самойлов таращился на тощего ликтора, затем качнул головой, беззвучно признавая, что встретил достойного противника, и сухо ответил:
        — Доводилось.
        — Кто оказался людоедом?
        Вопрос не понравился. Александра поджала губы, а Григорий помрачнел. Но попытался сделать ответ легким:
        — А если я скажу, что видел Жрущих во время нападения их банды на наше поселение?
        — Я вам не поверю.  — Берецкий неприятно улыбнулся.  — Кто оказался людоедом?
        — Соседи,  — не сдержалась женщина. И отвернулась.
        — Большая семья?
        Порох почему-то вспомнил Бобрыкиных.
        — Муж и жена,  — медленно ответил Григорий.  — Вы должны простить Сашу: мы знали Васильковых еще до Времени Света… С Мишей я учился в университете.
        Прозвучало очень проникновенно, однако Туман, похоже, был сделан из железа высшего сорта  — его не задело.
        — Как вы поняли, что ваши соседи  — людоеды?
        — На соседней ферме пропал ребенок,  — вздохнул Самойлов.  — А в их подвале нашли… Нашли тело. Извини, дорогая.
        Александра всхлипнула.
        — Что с ними сделали?  — поинтересовался ликтор, равнодушно разглядывая расстроенную женщину. Настолько равнодушно, что его спокойствию удивился даже Порох.
        — Сожгли.
        — Вы принимали участие в экзекуции?
        Всхлипывание.
        — Да.
        — Поэтому вам неловко вспоминать о том эпизоде?
        — Мне не неловко, мне неприятно!
        — И это не эпизод!  — взвилась женщина.  — Они жили рядом с нами, ясно? Все время рядом с нами! Мы были друзьями!
        — Понятно.
        — Неужели?
        — Поверьте, в этом поезде я понимаю вас как никто.  — Берецкий обозначил улыбку, но тут же вернулся к делам:  — Сколько вы пробыли в Ярике?
        — Около двух недель.
        — Почему так долго? Эшелоны на Белозерск ходят каждые два дня.
        — Мы сами уехали с Зандра, и с представителями КНР я связался только здесь, в смысле  — в Ярике.
        — Вы хороший специалист?
        — Ремонт и обслуживание авиационной техники,  — с законной гордостью ответил Самойлов.  — До войны я был главным инженером авиационного завода.
        — Вы  — умный, образованный и внимательный человек, вы довольно долго пробыли в Ярике…  — Ликтор чуть подался вперед.  — Вы не видели там людей, чем-нибудь напоминающих ваших соседей?
        Всхлип. Григорий бросил на собеседника недовольный взгляд и стал чуть грубее:
        — То, что я сжег пару Жрущих, не означает, что я стал в них разбираться. И я до сих пор не могу представить Васильковых этими… Каннибалами…
        — Вы были с ними близки?
        — Не имеет значения.
        — Понятно…
        Туман убрал планшет в сумку, но подняться с дивана не успел.
        — Вы когда-нибудь ошибались?  — нервно спросила Александра.
        — Да.
        — Что?
        Она явно не ожидал прямого ответа.
        — Вы спросили  — я ответил,  — пожал узкими плечами Берецкий и сделал два вдоха через маску Z.  — Я ошибался.
        — Вы обвиняли человека в людоедстве…
        — А потом оказывалось, что он не виноват,  — закончил за собеседницу ликтор.
        — И вы его отпускали?  — тихо спросил Григорий.
        — Как правило, правда всплывает после исполнения приговора,  — очень спокойно произнес Туман.  — Все мои ошибки заканчивались смертью подозреваемых.
        Порох вздрогнул и посмотрел на Берецкого с уважением. С большим уважением. А вот ученое семейство решило, что получило основание для атаки.
        — И какое наказание вы понесли?
        — Мне было неприятно.
        На этот раз всхлип был больше похож на карканье.
        — Вы убивали невинных и вам было просто неприятно?  — Александру затрясло от бешенства.
        — Вас беспокоит, что ваши соседи могли оказаться обыкновенными людьми?  — быстро спросил Туман.
        — Они кричали перед смертью.  — Женщина закрыла глаза.  — Они кричали.
        — Не лезьте к ней,  — хмуро попросил Григорий.  — Или я пожалуюсь русским.
        — Все кричат перед смертью.  — Ликтор прищурился.  — Но если вам интересно, кого я вижу, когда бреюсь, то я вижу людоеда.
        Александра распахнула глаза и с испугом посмотрела на Берецкого. Самойлов дернулся, как будто захотел отпрыгнуть прочь. Порох вздрогнул.
        — Вы ведь это хотели услышать, не так ли? Хотели указать мне место? Так я его знаю. Я все о себе знаю.  — Тонкий палец прочертил невидимую линию по потрепанной сумке, в которую ликтор убрал планшет.  — Абсолютно все…
        — Как вы с этим живете?  — прошептала женщина.  — С такой виной…
        — Ваш супруг ремонтировал самолеты, и на его совести наверняка есть хотя бы одна катастрофа.  — Туман усмехнулся.  — Ведь есть?
        Григорий понял, что промолчать не получится, и буркнул:
        — То была случайность.
        — Верно: вы убили случайно, по недосмотру,  — согласился Берецкий.  — Возможно, не проверив подчиненных, которые праздновали день рождения сестры механика, явились на работу с больными головами и не выполнили все пункты инструкции. Или же вы не заменили вовремя деталь, решив, что она еще послужит, но сыграл шанс на миллион и металл разрушился… Случайность… В моем же деле случайностей нет, меня сознательно обманывают и подбрасывают улики. А теперь вопрос: кто виновен больше? Вы, отдавший свою ответственность на волю случая, или я, которого целенаправленно вводят в заблуждение изворотливые преступники? В каком случае речь действительно идет об ошибке?
        Несколько секунд в купе царила тишина, прерываемая лишь равномерным постукиванием колес по рельсам, после чего Александра тихо ответила:
        — Я об этом не думала.
        — Никто не думает.  — Берецкий рывком поднялся на ноги.  — Всего хорошего.


        Это был самый омерзительный сон, какой только можно представить. Страшный, как месть анархиста. Противный, как плененный падальщик. Отчетливый, как только отчеканенная монета. Пронзительный, как крик насаженной на клинок женщины, и злой, как цепной «баскервиль».
        Омерзительный сон… повторяющийся из ночи в ночь.
        Кастрюля супа на столе.
        Ее вид заставлял кричать и просыпаться в холодном поту, тяжело дышать, глядя в равнодушную тьму, трясущимися руками переворачивать мокрую от слез подушку и долго лежать без сна.
        Кастрюля супа на столе.
        Очень простая кастрюля тусклого серого металла. Весьма приличной вместимости. Большая кастрюля с крышкой. Немного помятая, с двумя царапинами, но крепкая, не прохудившаяся.
        Она стоит на столе, сбитом из плохо обработанных досок, на грубом, самодельном столе, какой можно увидеть в пещере, ставшей убежищем. Или в землянке. Или в подвале. Кастрюля не подходит убежищу, несмотря на вмятину и царапины, она явно дорогая, ее место  — на превосходно оборудованной кухне загородного дома, но все изменилось, и теперь она на грубом столе. Справа от нее блестит перепачканный жирным бульоном половник. А рядом с половником  — нож. Большой кухонный нож, лезвие которого покрыто засохшей кровью.
        И кухонный топорик. Тоже испачканный.
        Пахнет мясным супом. Пахнет до одури вкусно. Настолько вкусно, что начинает тошнить.
        От голода.
        И от взгляда на перепачканный в крови нож.
        Но запах супа сводит его с ума…
        Он голоден. Он страшно голоден, и потому подходит к столу. Он знает, что ни в коем случае нельзя открывать крышку и заглядывать в кастрюлю. И еще он знает, с первой секунды проклятого сна знает, что обязательно заглянет.
        Поднимет крышку.
        И увидит то, что заставляет его кричать и просыпаться. Увидит то, из-за чего у него, лютого и беспощадного, льются слезы. Увидит то, из-за чего он каждое утро хочет себя убить.


        — Лихо ты их отбрил,  — вполголоса одобрил Порох, когда они вновь оказались в тамбуре. Туман по обыкновению задержался подышать  — в последнее время его кашель усилился, и здоровяк затеял разговор.  — Вообще непонятно, как эти чистоплюи выжили в Зандре. Ошибка, мать ее! Как вы себя чувствуете после нее…
        — Нормальным людям претят убийства, и этим они отличаются от людоедов,  — тихо ответил Берецкий.  — Некоторые до сих пор путают убийство с приведением в исполнение приговора.
        — Угу…
        — А когда я ошибаюсь…
        — А ты просто ошибаешься.
        — Именно.  — Ликтор глубоко вздохнул и следующую фразу произнес не отрывая от лица маску, поэтому получилось глухо:  — В душе Самойловы знают, что без нас их съедят, причем в буквальном смысле. В душе они оправдывают совершаемые нами убийства, и это их тоже раздражает.
        — Их все раздражает.
        — Да,  — подтвердил Туман.  — Такие люди.
        — Я не спрашивал.
        — Знаю.
        Мужчины рассмеялись, а затем Берецкий, легко, как бы в продолжение смеха, поинтересовался:
        — Ты когда-нибудь ошибался?
        И услышал в ответ честное:
        — Разумеется.
        Порох не собирался скрывать очевидное.
        — И?
        — Бухал и шел дальше.  — Здоровяк слегка развел руками.  — А что еще делать?
        — Я редко пью,  — вздохнул Туман, опуская маску на грудь.
        — Как же ты расслабляешься?
        — Убиваю людоедов.  — Воспаленные глаза впились в темные Пороха подобно двум красным клинкам.
        — Тебе это нужно?  — негромко спросил ошарашенный здоровяк.
        — Да.
        Пауза.
        — Ты  — садист?
        — Нет, я  — убийца.  — Ликтор рассмеялся и, повернувшись к напарнику спиной, открыл дверь во второй вагон первого класса.  — Кто у нас остался?
        — Самые интересные ребята,  — пробурчал Порох, все еще переваривающий неожиданный и резкий ответ Берецкого.
        — Циркачи?
        — Они…
        Занимали два соседних купе, не спали и встретили незваных гостей крайне неприветливо.
        — Давайте поговорим в Белозерске.  — Возглавлял группу из Цирка Уродов приземистый черноволосый крепыш, в гены которого явно вписали протокол «Пантера»  — Берецкий сразу обратил внимание на характерные повадки.  — Мы вам не доверяем и не хотим…
        — Вам сказали, что за расследование мы проводим?  — громко осведомился Порох. Входить к циркачам первым ликтор поостерегся, укрылся за широкой спиной напарника, вот и пришлось здоровяку вести основные переговоры.
        — Ищете Жрущего и сразу к нам?  — возмутился в ответ Пантера.
        — Мы в поезде уже три часа, весь его прошли.
        — И что?
        — То, что не сразу,  — весомо объяснил Порох.  — Совсем не сразу. Ясно?
        Циркачи переглянулись. Внешне эти люди, подвергшиеся «экспериментальному генетическому преобразованию», выглядели странно, некоторые  — страшно, однако мозги у них работали, и Пантера прекрасно понял, чем может обернуться отказ от сотрудничества с Железной Безопасностью.
        — Мы ничего не знаем о Жрущем,  — произнес он, выискивая угрюмым взглядом стоящего в тени ликтора.  — Ты слышишь?
        — Как долго вы сидели в Ярике?  — поинтересовался Туман, не выходя из-за спины напарника.
        — Вчера приехали.
        — Эти двое сидели на станции с прошлого понедельника.  — Порох коротким жестом указал на Гиббона и вторую Пантеру. В ответ послышалось сдержанное рычание.
        — Откуда знаешь?  — негромко спросил главный циркач.
        — Я из Железной Безопасности,  — язвительно ответил здоровяк.
        — Разве мы для вас не на одно лицо?
        — Отвечай на вопрос.
        — Я…
        — Пусть скажет Гиббон,  — неожиданно велел Туман.
        — Что скажет?  — растерялся Пантера.
        — Где он был вчера ночью?
        — Что?
        Порох положил руку на пистолет. Вторая «кошка» зашипела, но главарь Уродов сумел удержать в руках и себя, и подчиненных.
        — Не надо нас провоцировать,  — резко бросил он, сделав шаг вперед.  — Вы драки хотите?
        — Пусть он ответит!  — потребовал Порох.
        — Не надо.
        И снова Берецкий сумел показать, кто здесь отдает приказы. Спокойное «Не надо» заставило Пороха отступить, а Пантеру успокоиться. Конфликт погас, не разгоревшись.
        — Хочу знать, почему вы такие дерганые?  — Туман с любопытством уставился на главного циркача.  — Зачем вы едете в Белозерск?
        — Не твое дело!  — рявкнул, словно выплюнул, Гиббон.
        — Он все равно узнает,  — скривился Пантера, жестом возвращая горячего помощника на диван. Помолчал, глядя на Пороха, и нехотя сообщил:  — Мы едем покупать у русских оружие.
        — И везете деньги?  — уточнил Берецкий.
        — Много денег,  — подтвердил Урод.  — Золото.
        — Это все, что я хотел знать.
        — Правда?
        — Конечно, нет…
        А примерно через тридцать минут, когда они закончили общаться с Уродами, прошли через последний вагон первого класса и привычно остановились в тамбуре, Порох решил подвести итог:
        — Итак, у нас трое подозреваемых: Бобрыкин, Самойловы и Гиббон…
        — А ты внимательный,  — протянул Туман, не отрываясь от планшета. Судя по всему, он освежал в памяти сделанные заметки.
        — Удивлен?
        Однако сейчас Берецкий не был настроен шутить.
        — Меня удивляет другое…
        — Что?
        — Почему он убил Шамиля так дерзко?  — Порох вздрогнул, и ликтор немедленно извинился:  — Прости, но я должен вернуться к этому.
        — Понимаю.  — Здоровяк тяжело вздохнул.  — Шамиль… Что ты имел в виду?
        — Если бы убийца просто застрелил Шамиля, мы даже не были бы уверены, что ищем Жрущего,  — пояснил свою мысль Туман.  — Но он повел себя очень нагло, вырвал Шамилю сердце, словно бросая нам вызов.
        — Может, был голоден?  — предположил Порох.
        — Он поел за два дня до убийства Шамиля,  — напомнил Берецкий.  — После этого вы и стали его ловить.
        — Ах, да…  — Здоровяк почесал в затылке и неуверенно предположил:  — Не смог удержаться? Ну, то есть убил Шамиля, а потом решил поесть. Сердце для них деликатес.
        — Я тоже так подумал,  — поддержал напарника ликтор.  — Или же мы имеем дело с очередным проявлением их безумия.
        — Ты считаешь Жрущих сумасшедшими?  — прищурился Порох.
        — Не совсем…  — задумчиво ответил Туман.  — Я склонен считать людоедство не отклонением, а процессом превращения в зверя. При пожирании себе подобных исчезают запреты, ограничения, мораль… Исчезают законы Божьи и человеческие. Появляется чувство превосходства  — ведь ты знаешь, каковы люди на вкус… Появляется ощущение себя хищником, которое ведет к новым убийствам  — хищник не может не убивать…
        — Чувство превосходства появляется у любого человека с оружием,  — хрипло произнес Порох.  — Зандр переполнен ублюдками с комплексом превосходства.
        — Согласен. Но я видел и нормальных людей с оружием. А вот нормальных людоедов  — нет.  — Туман приподнял брови, словно приглашая поспорить, но возражений не последовало, и Берецкий продолжил:  — Но мы отвлеклись. Итак, теперь все знают, что в эшелоне едет ликтор. И сейчас все наши подозреваемые увидят, как ликтор, состроив сосредоточенную физиономию, торопливо и в полном одиночестве идет в хвост поезда. Время глухое…
        — Ты для этого попросил Куманина задержать отправку эшелона?  — догадался здоровяк.  — Поэтому сделал рейс ночным?
        — Днем на меня не напали бы.
        — А сейчас нападет?
        — Скорее всего.
        — Почему?
        — Потому что он боится,  — уверенно ответил Туман.  — Страх  — лучший повод для нападения.  — Заметил недоумение на лице напарника, рассмеялся и похлопал здоровяка по плечу:  — Не бери в голову: три к одному, что он нападет.
        — Но почему?
        — Потому что ему надо, чтобы ты поймал преступника. Он убьет меня и подбросит улики какому-нибудь бедолаге, которого ты пристрелишь.
        — Я не такой уж и тупой.
        — Каждого можно обмануть: и тебя, и меня,  — спокойно ответил Берецкий.
        — На кого ставишь?  — тут же спросил Порох.
        — На Самойловых.
        — Почему?
        — Потому что они знали соседей-людоедов еще до Времени Света, а значит, Жрущие Дни прошли вместе…
        — Что косвенно указывает на то, что Самойловы тоже ели мясо,  — понял Порох.
        — Вторая странность: они жили в Зандре, их все устраивало, но после той истории бросили все и отправились в Ярик.
        — Боялись, что их тоже разоблачат?
        — Вероятно.
        Порох усмехнулся, покачал головой и с уважением произнес:
        — Когда ты говорил, что убиваешь их хитростью, я не поверил. А теперь вижу, что ты  — настоящий охотник.  — И вздохнул:  — Я ставлю на Гиббона.


        Он был достаточно умен, чтобы понимать  — это наркотик. Болезненная зависимость от… От всего: выслеживания добычи, забоя добычи, запаха первой крови из забиваемого тела, вкуса мяса, вкуса сердца и  — самое главное!  — упоительного чувства полного превосходства.
        Он не убивал  — он демонстрировал власть. Поднимался над серым, отравленным радиацией Зандром и вновь чувствовал себя человеком.
        И не мог от этого отказаться.
        Чужая смерть бодрила, придавала сил и укрепляла дух. После каждой новой трапезы обязательно наступала эйфория… Нет! Не просто эйфория  — он чувствовал не расслабленность, а прелестное, бурлящее возбуждение, желание творить, побеждать и вновь доказывать свою силу.
        Он чувствовал желание убивать снова и снова.
        Он был достаточно умен, чтобы понимать  — это наркотик. Он знал, что изменился, что пути назад нет, но перестал об этом беспокоиться. Он сделал выбор и готов был защищать его, сражаться за свое право жить так, как считает нужным. Убивать за желание убивать.
        Ему уже приходилось, и он был готов продолжить.
        Проклятый ликтор не только представлял опасность  — он нанес несмываемое оскорбление: заставил испугаться и вновь погрузиться в беспросветное, густо замешанное на животном страхе уныние.
        Ликтор его унизил, и нужно расплатиться за пережитый позор.


        Храп и вонь. Стоны во сне. Характерное пыхтение за дверьми купе, стоны без сна. Журчание разливающегося по стаканам самогона. Шлепающие карты, стук выкладываемых на стол радиотабл. Ругательства… Но в основном  — храп и вонь, они являются основными приметами ночного поезда. Тьма за окнами, усталость и монотонное движение взяли свое: пассажиры угомонились. И мало кто обратил внимание на идущего по проходу ликтора. В одном вагоне ему предложили выпить, в другом недовольно проворчали: «Шляются тут…», когда Берецкий задел чью-то ногу, в третьем обругали… Подозрительная компания из восьмого детально ощупала Тумана заинтересованными взглядами, раздумывая, имеет ли смысл немножко пограбить припозднившегося пассажира, но вспомнили, с кем имеют дело, и решили не связываться.
        «А было бы смешно, напади они сейчас…»
        В этой компании Жрущих не наблюдалось, составляли ее обыкновенные бандиты, и было бы обидно, сорви они операцию. Но обошлось, и Туман прошел восьмой вагон без приключений. Однако напряжение не отпускало, наоборот, усилилось. Теперь двое из подозреваемых  — Самойловы и один из Уродов  — остались позади, и вероятность удара в спину многократно возросла…
        Хотя нет, на самом деле напряжение вызывало не чувство опасности, а томительный вопрос: «Рискнет ли Жрущий нанести удар?»
        Берецкий не боялся схватки, он мечтал о ней.
        И боялся, что бой не состоится.
        Несмотря на продемонстрированную напарнику уверенность, ликтор оценивал шанс поймать преступника как невысокий. Людоед знал, что доказательств у Тумана нет, что он может предъявить русским только подозрения, которые те, разумеется, не станут досконально проверять. Другими словами, людоеду достаточно было просто подождать, спокойно перейти границу в Белозерске, получить документы Народной республики и раствориться в бескрайних просторах, но имелся один нюанс: информация о расследовании обязательно появится в личном деле нового гражданина Русской Арктики. Уроду на это плевать  — он покинет Белозерск через пару дней и вряд ли вернется. Бобрыкину, возможно, тоже все равно  — из Карелии он может отправиться в любую из девяти республик, забиться в какой-нибудь медвежий угол, где его никто не найдет, и жить так, как захочет. А вот видному инженеру Григорию Самойлову, которому предстоит работать в Петрозаводске и быть все время на виду, такая метка в личном деле совсем не нужна.
        Если, конечно, он людоед…
        — Извините…
        Эффект неожиданности. Берецкий позволил себе задуматься и потерял секунду. Не сразу сообразил, что в тамбуре его ждет враг. Не ожидал его увидеть. Не среагировал… И эта секунда едва не стоила ликтору жизни.
        — Извините…
        Судя по всему, Самойлов был поклонником черного юмора  — одновременно с извинениями он нанес Туману резкий удар ножом, который Берецкий парировал беззащитной кистью в самый последний момент. Рана получилась болезненной, кровавой, но лучше уж рука, чем живот.
        Следующий выпад ликтор отразил гораздо удачнее, хоть и все той же многострадальной рукой  — вновь не позволил клинку достигнуть тела,  — и одновременно, в тот самый миг, когда нож людоеда ушел в сторону, Туман выстрелил в первый раз. Не из основного «караулова», что висел на виду и отвлекал внимание, а из запасного плоского «морала» тридцать второго калибра, искусно спрятанного так, чтобы его можно было без труда выхватить левой. Маленькая пуля пробила Самойлову ногу, и толстый инженер заголосил на удивление тонким голосом. Но не побежал, не отпрянул, навалился тушей, стараясь не допустить второго выстрела, и следующая пуля со звоном щелкнула по полу, выбив сноп искр.
        — Сука…
        Несколько драгоценных секунд сохранялась патовая ситуация: Григорий не позволяет Туману выстрелить, Туман не позволяет Григорию искромсать себя ножом, но рана Самойлова тяжелее и постепенно дает о себе знать  — инженер теряет силы.
        — Сука…
        Позади скрипит дверь, и Берецкий, верхним чутьем поняв, что ничего хорошего это ему не несет, резко давит на врага, заставляя его опираться на поврежденную ногу, а в результате  — пошатнуться. В итоге Самойлов позволяет ликтору сменить положение, и маленький топорик лишь скользит по плечу, а не бьет, как было задумано, по затылку.
        — Черт!
        — Гриша!
        — Убей его!
        — Он тебя ранил!
        — Убей!
        Жена Самойлова не стоит на месте, не теряет времени  — она вновь отводит руку назад, готовясь ударить, но ликтор отступает к стене и между ними оказывается инженер.
        — Скорее.
        — Я стараюсь!
        Но Берецкий слишком мал, а Григорий  — напротив  — слишком велик, и Александра никак не может улучить подходящий для атаки момент.
        — Скорее!
        «Сейчас!»
        Несмотря на выстрел, помощь задерживается, счет идет на секунды, очень скоро на его голову обрушится топорик, и Туман решается на отчаянный шаг: вперед, прямо на нож, позволяя лезвию скользнуть по телу и одновременно  — ослабляя давление на руку с пистолетом. Инженер, которому кажется, что нож вошел во врага, издает удивленный смешок, а в следующий миг гремит очередной выстрел.
        — Нет!
        Берецкий стреляет изогнувшись, неудобно вывернув руку, но у него получается: пуля попадает женщине в пах.
        Визг.
        — А-а!
        Еще один выстрел. К этому моменту раненая Александра успевает осесть на пол, поэтому вторая пуля попадает ей в грудь.
        — Сука!
        По сравнению с ликтором Самойлов огромен, грозен, крепок, но рана забрала его силы. Обозленный, понявший, что проиграл, он решает умереть, убив врага, но не получается.
        — Сука!
        Пальцы инженера тянутся к горлу Берецкого, но тот спокойно поднимает вооруженную руку так, что ствол упирается людоеду в подбородок, и усмехается:
        — Зверю  — зверево.
        И ставит точку выстрелом.


        Все закончилось.
        Это случилось настолько неожиданно, что не укладывалось в голове,  — все закончилось! Дикое напряжение последних часов исчезло без следа, инженер, как он и надеялся, оказался Жрущим и расплатился за его грехи. Ирония судьбы: у Самойлова, без сомнения, и своих достаточно, но заплатил инженер за чужие. С другой стороны, как бы там ни было, а Самойлову воздалось по заслугам.
        «А для меня все кончилось!»
        В глубине души он понимал, что успокаиваться рано, что отныне слово «Осторожность» должно стать его вторым именем, но ничего не мог поделать  — чувствовал себя победителем. Потому что он действительно прошел по краю, несколько раз едва не взорвался, едва не выдал себя, но сумел сдержаться, не позволил вырваться клокочущей внутри ярости, обманул всех и теперь имел полное право на маленькую компенсацию.
        «Только для того, чтобы успокоиться…»
        Утихомирить расшатавшиеся нервы и одновременно насладиться изысканным вкусом сырого человеческого сердца. Не заветрившегося, поскольку хранилось в герметичном контейнере.
        «Какой потрясающий аромат…»
        Он медленно, наслаждаясь каждым мгновением, каждым действием, отрезал кусочек, не снимая с ножа поднес его ко рту, и…
        — Приятного аппетита,  — мягко произнес вошедший в купе мужчина.
        И включил свет.


        Порох замер с раскрытым ртом.
        — Тебя не смущает, что это сердце Шамиля?  — с улыбкой осведомился Берецкий.  — Хотя… Кого я спрашиваю? Конечно, не смущает. Кушай.
        Одна рука ликтора серьезно повреждена, перевязана, но во второй, здоровой, он уверенно держит «караулов», неброский, но надежный девятимиллиметровый пистолет, черный глаз которого недружелюбно и многообещающе смотрит на ошарашенного людоеда.
        — Но как?  — бормочет Порох.
        — Помнишь, я попросил тебя закончить дела с Самойловыми, а сам пошел в головной вагон на перевязку?
        — Ты был весь в крови.
        — По дороге я подбросил сердце в вещи Самойловых… Где ты его потом и нашел. В герметичном контейнере, чтобы оно не потеряло для тебя привлекательности.
        — Ты?  — Порох до сих пор не может осознать, что его обыграли, и способен лишь на короткие вопросы, почти междометия. Он опустил нож, но в этом жесте не было ни угрозы, ни подготовки к нападению  — только растерянность.
        — Это я убил Шамиля,  — любезно ответил Туман.  — И в поезде я охотился не за нашей парочкой, а за тобой, Порох, только за тобой. Я должен был выяснить, людоед ты или нет.
        — То есть ты не знал?
        — Вы прекрасно устроились в Ярике, поверь  — я восхитился.  — Берецкий прислонился спиной к стене, поставил ногу на диван и положил вооруженную руку на бедро  — теперь она не устанет. А расстояние до сидящего у окна Жрущего и мешающий ему столик, делали невозможным атаку.  — Много случайных людей, пассажиров, беженцев  — убивай кого хочешь, ешь от пуза, а потом расследуй преступление и назначай виновным кого угодно.  — Пауза, угрюмая усмешка.  — Представляю, как вы с Шамилем потешались. У вас была не жизнь  — сказка.
        — Как же мы попали под подозрение?
        — Месяц назад вы съели очередного одинокого беженца, а его смерть повесили на комби по имени Крюк. Помнишь?
        — Он стал свидетелем,  — вздохнул Порох.  — Обычно мы не трогаем комби.
        — Если он стал свидетелем, нужно было его просто убить и спрятать,  — жестко произнес ликтор.  — Потому что один из друзей Крюка, человек, которому я обязан, поклялся мне, что комби  — не Жрущий. И я поехал в Ярик разбираться.
        — Теперь понятно, почему ты взялся за нас…
        — Я знал, что Крюк невиновен, и потому в первую очередь заинтересовался теми, кто назвал его таковым… Предположил, что вы  — заурядные тупицы, выслуживающиеся перед начальством, подбрасывая улики, но девушка, которую вы съели три дня назад… Я как раз следил за Шамилем и видел, как она села в его внедорожник.
        — Но ты не видел меня.
        — И потому устроил этот маленький спектакль.
        Здоровяк посмотрел ликтору в глаза:
        — Ты назвал спектаклем убийство моего друга?
        — Согласен: для тебя звучит грубовато,  — улыбнулся Туман.  — Шамиль сыграл блестяще и сдох как собака.
        Было очевидно, что Берецкий сознательно провоцирует Пороха на атаку, ждет, что тот взорвется, но здоровяк удержался от нападения. Нервно провел рукой по столику и спросил:
        — А Самойловы?
        — Им не повезло оказаться там, где я охотился.
        — Ты крутой?
        — Ты этого еще не понял?
        И не поспоришь. Ничего не скажешь против, потому что низенький и тщедушный Туман за сутки убил трех людоедов и готовился убить четвертого. За сутки. Потому что он обманул его, опытного и осторожного, находясь все время рядом. Потому что действительно был охотником высочайшего класса.
        — Да, ты крутой… Подкинул мне сердце… Но почему только половину?  — Порох все-таки не удержался  — съел вожделенный кусочек. В конце концов, это последний… Тщательно прожевал, с удовольствием впитывая сводящий с ума вкус, и повторил:  — Почему ты подбросил мне только половину сердца?  — Начал медленно отрезать еще один кусок и вдруг остановился. Догадался. Посмотрел Туману в глаза и с гадливенькой улыбочкой указал на разложенное на столе мясо:  — Хочешь?
        — Мне хватило второй половины.
        — Ты…  — Порох вновь покачал головой.  — Ты…
        — Я,  — равнодушно подтвердил Берецкий.  — Я ведь честно сказал, что вижу по утрам людоеда.
        Да, сказал, но кто же воспринял те слова в прямом смысле? Кто мог подумать, что ликтор окажется Жрущим?
        — И ты не убиваешь людишек?
        — Только людоедов.
        — Но почему?
        — Потому что каждую ночь мне снится отец, который убил себя, чтобы я жил,  — негромко ответил Туман.  — Каждую ночь мне снится то, что я с ним сделал. И каждое утро я думаю о том, чтобы пустить себе пулю в лоб.
        — Почему же не пустил?
        — Потому что давным-давно, когда я стоял с пистолетом у виска в первый раз, я понял, что у вас, зверей, никогда не будет врага хуже, чем я.
        Ликтор усмехнулся. Порох положил в рот еще один кусочек человеческого сердца. Прозвучал выстрел.
        Эшелон медленно подъезжал к Белозерску…

        Артем Гуларян
        Русский пайкерит. Горячий сезон в Арктике

        — …Это «Арктический дракон», Япония, дальше «Полярный круг», кореец, дальше «Рейнбоу Уорриор», кто бы сомневался… Этого не опознаю, следующего тоже… «Эсперанса»… «Арктик Санрайз», куда без них…
        — Первый неопознанный  — это, если судить по силуэту, «Белуга», гринписовское судно, а второго тоже не знаю, сейчас в свой планшет залезу… гм… судя по силуэту из каталога, это «Фривиндз» из «Морской организации». Американская тяжелая артиллерия в информационном противоборстве. Саентологи…
        Два офицера-пограничника буквально прилипли: младший  — к дальномеру, старший  — к стереотрубе, внимательно всматриваясь в то выныривающие, то скрывающиеся в утреннем тумане силуэты кораблей. Большинство судов были хорошо известны пограничникам Командорских островов по многочисленным провокациям, которые последние три года регулярно устраивал пресловутый Гринпис вместе с японскими и южнокорейскими экологами.
        — Не нравится мне этот марш у Бранденбургских ворот…  — пробурчал молодой пограничник. Среди современной русской молодежи стало модным цитировать советскую киноклассику прошлого века.
        Действительно, все шло не по привычному сценарию… Одно дело, когда отмороженные экологи пытаются высадиться на Командорских островах, чтобы развернуть свои плакаты с требованием защитить морских котиков от русских пограничников, или, ворвавшись в ордер очередного арктического конвоя, останавливают его движение. А другое  — самим построиться в строгий ордер и продефилировать перед недоумевающими пограничниками. Да и «Фривиндз» саентологов  — фигура явно новая…
        — Мне тоже не нравится,  — в тон подчиненному сказал командир заставы.
        — Связываемся с материком?
        За спиной у офицеров раздался шум осыпающейся гальки и дробный перестук подошв по камням: кто-то очень торопился на наблюдательный пункт. Офицеры обернулись  — уж больно заполошно вел себя их подчиненный. Лицо приближающегося сержанта выражало глубокую растерянность.
        — Тащ майор, разрешите обратиться!  — выпалил он, остановившись, и только после этого обращения откозырял.
        — Обращайтесь!
        — На радаре  — крупная цель! Выкатилась только что из-за Святого Лаврентия! Движется прямо на нас! Длина  — от двухсот до трехсот пятидесяти метров, предварительное заключение  — ударный авианосец.
        Офицеры переглянулись:
        — «Рейган» или «Нимиц»?
        Они со всех ног бросились к штабу. Но… связь отсутствовала… Радар тоже вырубился.
        — Как они могли достать нас с такого расстояния?  — растерянно спросил лейтенант.
        — Это не с авианосца, это с побережья Лопп-лагуны,  — ответил майор.  — Началось…
        — Отобьемся?
        — С нашими двадцатью восемью автоматами и пятью ракетницами? При поддержке двух сторожевиков и четырех катеров, которые, может, подойдут, а может, не успеют? Против атомного авианосца? Наверняка отобьемся,  — горько пошутил майор.  — У нас просто другого выхода нет…
        — Товарищ майор!  — жалобно произнес один из операторов радара.  — А дежурная смена Военно-космических сил? А главный ситуационный центр в Москве? Они должны были все отследить! «Чукчи» уже должны взлетать со своих аэродромов…
        «Чукчами» в войсках любовно прозвали летчиков с трех чукотских аэродромов, построенных в 2019 году.
        — В том-то и дело! Не понимаю, что происходит.  — И увидев вопросительные взгляды, майор продолжил:  — Если бы я организовывал операцию против нас, я бы скомплектовал небольшой десант на побережье Лопп-лагуны и переправил его на Командоры на «зодиаках»… При подходе к островам поднял бы в воздух «рапторы» с Аляски, но только для того, чтобы поддержать десантников в случае срыва операции и отхода… Но посылать авианосец? Не понимаю…


        Выдержка из Меморандума Объединенного комитета начальников штабов США:
        «Строго конфиденциально! Для служебного пользования. Из помещения не выносить!
        …Таким образом, можно сделать неутешительный вывод: глобальное потепление, хотя и позволило нам провести против России несколько информационно-психологических операций (фобия полярных провалов, норильский инцидент), в целом оказалось более благоприятным для этой страны, чем для нас. За последние годы арктическая навигация стала действительно круглогодичной. В прошлом, 2036 году по Северо-Восточному проходу перевезено 57 миллионов тонн грузов. После строительства «нуля» порта Сабетта на Ямале началась разработка Тамбейского газоконденсатного месторождения, сжиженный газ которого вывозится танкерами класса «Обь», заявленными Россией как ледокольные. Начата разработка марганца и полиметаллических руд на Новой Земле.
        Вместе с тем Россия воспользовалась продолжающимся конфликтом санкций для того, чтобы, сохранив формально установленную в 1991 году свободу судоходства, максимально затруднить демократическим странам доступ к Северо-Восточному проходу. Поэтому китайские компании, а также компании стран, вышедших из санкционного конфликта, получают приоритет по сравнению с истинными демократиями. Фактически русские заблокировали прохождение по своим арктическим водам для наших судов, судов Канады, Японии, Норвегии, Великобритании. Подобное положение становится нетерпимым».


        — Они купились, сэр! Русские поднимают свою арктическую авиацию!
        — Прекрасно, Патрик! Командуйте своим мальчикам, пусть взлетают. И продемонстрируют русским, что находится у них на подвеске…
        — Есть, сэр!
        — И пускай тянут этих русских на юг, поближе к нам…
        — Есть, сэр!
        — Дуглас, что там с флотилией Свободы?
        — Прошла Берингов пролив!
        — Значит, все идет по плану… Передайте в Анкоридж, пусть там тоже поднимаются на крыло. И… «Белуге» пора возвращаться…


        — Тащ майор, это «Белуга». Идет назад в международном фарватере… Поворачивает к нам!
        — Дождались. Здрасьте, гости дорогие! Максим! Возьми наряд и встречай… гостей.
        — Они что-то передают азбукой Морзе…
        — Так. Поломка двигателя. Просят разрешить встать на траверзе острова, чтобы устранить поломку.
        — Разрешим?
        — А куда мы денемся? Так. Пока я отбиваю им телеграмму, заставу в ружье. Только по-тихому, без свистков и сирен. Не нравится мне этот, как ты выразился, марш у Бранденбургских ворот…


        Выдержка из Меморандума Объединенного комитета начальников штабов США (продолжение):
        «…Положение осложняется тем, что сейчас, как и двадцать лет назад на Украине, мы не имеем возможности решить проблему военной силой. Хотя нам удалось избежать прямого военного столкновения с русскими на Украине, после крушения молодой прозападной демократии в американском обществе возник «украинский синдром»  — боязнь перегруженности внешнеполитическими обязательствами. Наш традиционный оппонент  — Россия  — использовала санкционный конфликт для перестройки своей экономики. При этом военный потенциал русских возрос, а наш остался на прежнем уровне. Северный военно-морской флот русских является самым сильным в регионе Ледовитого океана. На острове Врангеля и на Новой Земле расположились аэродромы русской ударной авиации. Пролив Карские Ворота перекрыт батареями крылатых ракет. В то же время после создания русской военно-воздушной базы близ Валенсии (Венесуэла) мы вынуждены использовать свои АУГ как средства усиления ПВО для защиты от русских стратегических бомбардировщиков.
        Следует отметить и парадоксальное следствие конфликта санкций: он объединил русскую элиту, вместо того чтобы усилить раскол. Правда, этому способствовали так называемые чистки элиты, предпринятые в последнее президентство Путиным, а также Шойгу и Кадыровым. К ним, в частности, относится печально знаменитая операция «Концерн-3», разработанная и осуществленная кадыровскими спецслужбами, когда нашей разведке была подставлена фантомная подпольная организация, якобы готовящая свержение режима. Материальные и имиджевые потери нашего разведывательного сообщества от этой операции до сих пор не оценены до конца. Одновременно эта операция позволила Кадырову избавиться от либерально настроенных представителей элиты, которые примкнули к организации, не подозревая о ее фантомном характере. Теперь у них отняты собственность и свобода.
        Русская либеральная оппозиция не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Сейчас, как и двадцать пять лет назад, она разобщена и неорганизованна. Безусловно, этому способствовала политика нынешних русских властей, продолжающих путинскую политику удушения демократического движения. Необходимо отметить, однако, что качество человеческого материала русской демократической оппозиции оставляет желать лучшего: за последние восемь  — десять лет сложилась практика, когда, взяв грант и попав в список «иностранных агентов», демократически ориентированное НКО самораспускается, и наши деньги, выделенные на развитие демократии, исчезают неизвестно куда. Русские либералы предпочитают борьбе с режимом эмиграцию в демократические страны, где борются за предоставление политического убежища.
        Следовательно, для достижения своих целей мы должны опять воспользоваться своим опытом сотрудничества с международными организациями и институтами…»


        Семидесятичетырехлетний Томас Круз Мейпотер Четвертый, в просторечии Том Круз, выглядел прекрасно, то есть не более чем на пятьдесят пять лет. Именитый голливудский актер принимал изящные позы перед толпой фотографов и телевизионщиков, столпившихся на баке корабля «Фривиндз». Начиналась долгожданная пресс-конференция.
        — Русские разрушили Арктику своим неограниченным вмешательством,  — вещал Том Круз.  — Они воспользовались глобальным потеплением, чтобы начать грабеж арктических месторождений, которые принадлежат всему человечеству!
        Круз картинно вскинул руку, указывая куда-то за бушприт:
        — Эти места называют родиной полярных медведей. Но где эти медведи? Льды растаяли, и медведей теперь нет…
        — Позвольте, господин Круз,  — все повернулись на нарушителя спокойствия, сербского журналиста,  — но таянье льдов не связано с деятельностью ни Филиппова-Глебова, ни Кадырова, ни предшествующих им российских президентов Шойгу и Путина, это естественный процесс… К тому же русские, как говорят, селят белых медведей прямо на своих боевых платформах…
        Раздались смешки. Монополию на единственно верную истину американцы потеряли еще на Украине.
        — Миссия нашей флотилии Свободы  — разоблачить хищническое разграбление русскими Арктики,  — упрямо продолжил Круз, костеря про себя модераторов проекта, осуществлявших подбор журналистов.  — Не сегодня, так завтра мы увидим загрязненную воду, следы хищнической разработки месторождений и знаменитые бездонные провалы в земле  — следы сероводородных взрывов. Правда, для этого нам придется рискнуть своей жизнью… Мы можем погибнуть из-за выделения сероводорода, спровоцированного таянием вечной мерзлоты, нас также могут убить сами русские.
        И Том Круз изящно указал на показавшийся над горизонтом Ми-28.
        — Но пока нас не арестовали и не утопили, разрешите один личный вопрос, господин Круз,  — сделал шаг вперед итальянский журналист.  — Не связана ли ваша нынешняя непримиримость к русским с запретом, наложенным на деятельность саентологов в России шестнадцать лет назад?
        Круз сверкнул глазами, но сдержался:
        — Тоталитарное русское правительство действительно закрыло своему народу путь к очищению. Более того, в России развивается и процветает нацистская наука  — психиатрия. Лишенные возможности одитинга, русские вымещают свою злокачественную агрессию в том числе на несчастных арктических животных…


        На «Арктик санрайз» проходила своя пресс-конференция. Здесь «зажигали» две экологические «богини»  — Евгения Чирикова и Гведолин Мэнди.
        — У нас есть неопровержимые доказательства, что Росатом тоннами вывозит радиоактивные отходы на Новую Землю. Мы пойдем до конца! Мы прорвемся! Мы пройдем Новую Землю из конца в конец и выведем русскую атомную мафию на чистую воду!
        — Россия  — это огромная пустыня, населенная агрессивными людьми,  — вторила Чириковой седеющая Мэнди.  — Двадцать лет созданный мною фонд «Фукусима» борется за переселение пострадавших от аварии японцев с зараженной территории. Мы несколько раз предлагали русскому правительству выкупить пустующие территории на Дальнем Востоке. Но каждый раз натыкались на жесткий отказ…
        — Большинство россиян  — тупые и грязные дикари,  — подхватила Чирикова.  — Они скорее захламят и загадят пустующие земли, чем отдадут их другим, более достойным людям…
        — Но ведь вы выдвигали свою кандидатуру в президенты этих дикарей в 2024 году,  — не выдержал подчеркнуто тепло одетый смуглый журналист из Нью-Дели,  — и боролись за этот пост с самим Кадыровым.
        — Это была последняя попытка вернуть россиян в семью цивилизованных народов,  — гордо распрямила спину Чирикова.  — Если бы я, а не Кадыров, стала президентом России, не случилось бы Кунаширского инцидента, а сам Кунашир и другие пустующие земли Дальнего Востока были бы переданы в распоряжение Гведолин Мэнди и ее фонда.
        — То есть вы начали бы распродавать Россию?  — не выдержал русский журналист из «Коммерсанта».
        — Россия не обеднеет.  — И Чирикова широким движением обвела северные просторы. Ее рука остановилась на точке над горизонтом. Все завороженно уставились на эту приближающуюся точку. Точка росла и скоро превратилась в жужжащий вертолет…
        Вертолет облетел ордер флотилии Свободы и завис над «Рыцарем радуги». Через мощные динамики полетели фразы на трех языках  — русском, английском и французском:
        — Застопорить двигатели! Лечь в дрейф! Принять досмотровую команду!


        Выдержка из Меморандума Объединенного комитета начальников штабов США (продолжение):
        «…Следует привлечь наших традиционных союзников  — неправительственные экологические организации, которые должны поднять большой шум по поводу состояния экологии русской Арктики. Мы спонсируем кампанию защиты арктических животных  — морских котиков на Командорских островах, белых медведей на острове Врангеля и Новой Земле. Ареал обитания белых медведей разрушается от естественных причин, так почему не обвинить в этом русских? Нужно раздувать фобию по поводу последствий таяния вечной мерзлоты, а в этих последствиях мы также должны обвинять русских.
        После того как общественное мнение будет достаточно разогрето, мы спонсируем создание экологической флотилии Свободы, которая должна будет пройти Северо-Восточным проходом от мыса Дежнева до Киркенеса. Якобы для мониторинга экологической ситуации. На самом деле  — для создания политического прецедента. Если русские позволят экологическим судам пройти арктическим маршрутом, автоматически рухнет монополия русских на контроль над Северо-Восточным проходом. Если флотилия Свободы будет остановлена и арестована, это развяжет нам руки для силовых действий в Арктике. Для обеспечения этой операции мы должны привлечь на борт флотилии Свободы известных личностей  — писателей, артистов, журналистов (и это должны быть люди с безупречной репутацией). Мы должны также связать флот русских в Баренцевом и Беринговом морях демонстрацией военной силы и превосходства…»


        — Нас будет трое, из которых один раненый, и в придачу юноша, почти ребенок, а скажут, что нас было четверо…
        На этот раз киноцитату позволил себе не зеленый лейтенант, а умудренный опытом капраз. Цитата была не по возрасту, не по чину, но присутствующий здесь же, на мостике боевой платформы контр-адмирал не сделал ему замечания. Он сухо сказал:
        — Они выбрали очень удачный момент, как и японцы в январе девятьсот пятого года… Тогда флотилия Витгефта опоздала, а отряд Камимуры пришел вовремя…
        Положение действительно складывалось кислое. Авианосец «Адмирал Кузнецов» только что стал в док, на очередную глубокую модернизацию. Первый авианосец «Хиус» проекта «Шторм» еще проходил ходовые испытания. Складывалось положение: четыре боевые платформы, одна из которых была не достроена до конца, а вторая не прошла всех техиспытаний и не «введена в линию» против сразу семи ударных атомных авианосцев. Все, конечно, понимали, что предстоит очередная война нервов в вековом противостоянии США и России, но что помешает американцам попробовать? Платформ всего четыре, одна из них не достроена, еще одна «не в линии». А скажут… ну, вы в курсе…
        Русские стали строить свои боевые платформы не от хорошей жизни. Нужно было контролировать огромную освободившуюся ото льда акваторию наличными силами, при дефиците удобных площадок для строительства аэродромов и невозможности быстро построить необходимое количество крупных боевых кораблей. И тогда группе инженеров пришла в голову мысль воскресить бредовую идею одного сумасшедшего англичанина.
        В 1942 году английский инженер Джеффри Пайк предложил лордам Адмиралтейства построить боевой корабль… изо льда. Его очень впечатлила статья из «National Geographic» об айсбергах, вернее, о том, сколько нужно израсходовать взрывчатки, чтобы взорвать айсберг. Он начал эксперименты со льдом и вскоре предложил новый композитный материал  — пять частей воды и одна часть древесных опилок  — после заморозки более прочный и более легкий, чем природный лед. Свое изобретение он ничтоже сумняшеся назвал в честь себя  — пайкеритом…
        Англичане предполагали соорудить из пайкерита огромный авианосец «Аввакум» длиной 600 метров, шириной 90 и высотой 60 метров (с 20-этажный дом). Водоизмещение этого левиафана должно было составлять 1,8 млн тонн, нести он должен был до 200 поршневых истребителей или 100 бомбардировщиков. Британское адмиралтейство настолько заинтересовалось проектом, что построило в Канаде, на озере Патриция, натурный макет «Аввакума». И как показали испытания, его пятнадцатиметровые пайкеритовые стенки прекрасно выдерживали взрыв не только германской, но и британской торпеды. А если бы даже не выдержали… лед принципиально легче воды, так что судно изо льда, даже получив пробоину, остается непотопляемым. Но… как оказалось, ни в США, ни в Канаде, ни тем более в Великобритании не было подходящей площадки для строительства столь монструозного судна из нетрадиционного материала.
        Русские не стали связываться с кораблем-левиафаном. Их решение было изящно, дешево и сердито: они наморозили из пайкерита четыре параллелепипеда 5 километров длиной, 2,5 километра шириной и 60 метров высотой. На этой гигантской льдине располагалась взлетно-посадочная полоса, ангары для самолетов Су-35М и новейших комплексов ПРО С-600, а также уже проверенные временем 3К90 М-22 «Ураган» и «Панцирь-С2М», хранилища ракет Х-35УЭ, 3М-54Э и 3М-14Э. Кроме того, на платформе были установлены система радаров и управляющая вышка с атомным реактором. То есть русская боевая платформа была вооружена до зубов. Но у нее был один существенный недостаток: малая скорость и маневренность по сравнению с американскими кораблями. Передвигалась платформа с помощью установленных в герметичные гондолы электромоторов, расположенных под днищем. Тем не менее разогнать ледяную плиту до приличной скорости или быстро развернуть ее никак не получалось.
        — Приказывайте взлет, Павел Корнеевич!  — сухо произнес контр-адмирал.
        — Слушаюсь, Александр Михайлович!  — ответил капитан первого ранга.  — Первому звену  — взлет!


        Русские пограничники из досмотровой группы вели себя подчеркнуто вежливо. Ни багор, случайно оказавшийся в руках Евгении Чириковой, ни кулачные удары Гведолин Мэнди, ни истеричные вопли Тома Круза, ни другие весьма неконструктивные действия «миролюбивых» экологов не смогли вывести их из равновесия. Экипировка «Ратник-3», в которую были облачены все русские, могла выдержать не только багор Чириковой и рубленые гвозди из дробовика неизвестного корейского эколога, но и очередь из устаревшей М-16 или бутылку с напалмом, случись они на кораблях «мирной» флотилии Свободы. Потому-то пограничники и могли позволить себе действовать очень вежливо. И в то же время очень непреклонно.
        Журналисты фиксировали все происходящее. Никто не ограничил их свободы, никто не загонял с палубы в каюты. Десантники просто вежливо попросили их «don’t get underfoot».
        Водворение порядка произошло очень быстро не только из-за физического превосходства русского десанта. Суда остановились сами после того, как подлетевшие Ми-28 включили легендарную систему «Хибины» (как и «Ратник»  — тоже третьего поколения). А западные мореманы за последние пятьдесят лет разучились водить корабли без поддержки электроники…
        После того как оказали первую помощь внезапно заболевшему Крузу на «Фривиндз», успокоили Чирикову на «Арктик Санрайз» и вразумили горячего корейца с «Полярного круга», журналистов пригласили на неприметный кораблик, присоединившийся к экологической флотилии в последний момент, уже после выхода из Анкориджа. Правда, название было в тему  — «Гренландия», а датский флаг вписывался в общий парад демократических наций.
        Один из десантников пробубнил в переговорное устройство своего футуристического шлема непонятное слово «kuvalda», и на глазах изумленных журналистов с подлетевшего вертолета на палубу «Гренландии» был сброшен гигантский молоток, напоминающий молот Тора из старого голливудского боевика. Русский взвалил молот Тора на плечо и деловито спустился в трюм, откуда стали раздаваться громкие удары железа по железу. Через три минуты все смолкло, и журналистов пригласили вниз. Возле раскуроченной двери в каюту стоял давешний десантник, картинно опиравшийся на kuvalda. Возникший из ниоткуда русский полковник в традиционно немного помятой форме темно-синего цвета попросил присутствующих пройти в напичканное разнообразной электроникой помещение и стал подробно рассказывать о шпионских свойствах расположенного там оборудования…
        АНБ никогда не хватало ни культуры планирования, ни такта. Именно поэтому они постоянно «зарывались»…


        Выдержка из Меморандума Объединенного комитета начальников штабов США (продолжение):
        «…После того как ситуация станет горячей, можно попробовать «прощупать» границу России. Разумеется, чужими руками…»


        Смок шел на головном «зодиаке». Лодок было всего две, но они были набиты отборными украинскими наемниками, воевавшими теперь по всему миру. Американцы всегда могли рассчитывать на этих парней, когда дело заходило о том, чтобы «подгадить этим русским». Даже когда «дело» было деликатного свойства и откровенно «пованивало», как, например, сейчас: уничтожить русскую пограничную заставу на Командорских островах, после чего передать территорию под контроль US NAVY. Боевики расформированного и запрещенного законом «Правого сектора» никак не хотели смириться со своим поражением. Поэтому стоило Смоку намекнуть, что предстоит «дело» с главным противником, через трое суток в его распоряжении имелось потребное количество людей.
        Сам Смок прошел и революцию, и москальскую интервенцию. Вступил в «Правый сектор» еще во время Майдана. Там и стал Смоком. Это был его позывной в Донбассе, в Закарпатье, в Запорожье… Именно там все пошло вразнос: пророссийские бандюганы спровоцировали запорожское восстание, русский медведь рявкнул в Совбезе ООН, и на территории Украины началась миротворческая операция, только не с Запада, как рассчитывали «правосеки», а с Востока. Так Смок оказался в лагере для интернированных в Румынии… Ему повезло: о тех, кто попал в аналогичные польские лагеря, до сих пор не было ни слуху ни духу. Пропали люди, будто и не было их вовсе… И американские кураторы каждый раз переводят разговор на другую тему, когда заходит речь о судьбе двенадцати тысяч пятисот «правосеков», интернированных на польской территории в 2017 году в полном соответствии с международным правом. Так что Смоку повезло, что он попал в Румынию, а не в проклятую Польшу. Поляки  — враги, не лучше москалей! Потом был вербовочный пункт в Болгарии, лагерь переподготовки в Косово и работа по всему миру. Правда, работать пришлось в основном
на американцев (реже на немцев), ну а кто еще постоянно обещал Смоку и его соратникам возвращение в неньку Украину, стенающую под монголо-кацапским игом?
        Так или примерно так думали и остальные девять человек, сидящие в «зодиаках». Сейчас их вела застарелая вражда, вражда, заставившая даже забыть о собственном наемничестве. И шли они не только выполнять деликатное поручение босса, но и мстить.
        За пять миль до Командорских островов «зодиаки» заглушили двигатели и пошли на веслах. Предосторожность совершенно избыточная, учитывая бесшумность особой модификации двигателей GM, но Смок решил, что в условиях полярного дня все может быть, а кацапских пограничников следует «брать» без шума, теплыми, желательно в собственных постелях. Поэтому, когда приближающиеся скалы расцвели красивыми цветами автоматных очередей, Смоку стало очень обидно за свою судьбу. Вот опять все просчитано и выверено как надо, а не пошло! Опять не пошло. Но вслед за светом автоматных очередей пришел звук выстрелов, а с ним навалилась тьма…
        — Вы просто провидец, Олег Владимирович,  — произнес лейтенант, осматривая тела убитых наемников.  — Все, как вы говорили, и вышло…
        — Не провидец, Максим, а просто грамотный тактик,  — скромно ответил майор.  — Не расслабляться! Возможна вторая попытка десанта… Но тогда этих вояк просто подставили… Неужели нет не одного выжившего?
        — Слишком хорошо стреляем, Олег Владимирович… Ба! Есть живой, тащ майор! Затихарился на дне лодки и уже пузыри пускать начал…
        — Тащи его сюда!
        Наемник, вовремя упавший на дно лодки и чуть было не утонувший вместе с ней, представлял собой жалкое зрелище. Но держался вызывающе, этот битый жизнью седой мужик лет сорока пяти  — пятидесяти. Именно «мужик», а не, скажем, «сеньор», «месье», «сэр» или даже «мистер». И майору одного взгляда хватило, чтобы понять, с кем он имеет дело:
        — Ну, слава Украине, героям слава… Что, к?зак, на родину потянуло? Только эта земля не твоя родина!
        — I don’t understand…
        — Мистер не понимает? А ну-ка, Макс, сорви ему рукава!
        Лейтенант, не чинясь, разрезал куртку наемника на плечах ножом и резким движением надорвал сначала один рукав, потом другой.
        — Вот мразь!  — вырвалось у него. На одном плече пленника скалился волк над руной «волчий крюк», на втором красовался «рарог»  — трехзубый бывший символ Украины.
        — Вот видишь, к?зак, тебе никаких документов не нужно,  — ласково сказал майор.  — Все твои метки сами за тебя говорят, лучше всяких документов. Впрочем, и документы у вас, скорей всего, есть… Сержант Ковальчук! Обыщите трупы на предмет обнаружения документов! Руку даю на отсечение,  — майор снова повернулся лейтенанту и пленному наемнику, которые представляли собой неподвижную живописную композицию,  — да, даю руку, что обнаружатся канадские документы… Америка, таким образом, не при делах, как мы вообще подумать могли такое! Канадское правительство тоже отбрешется, скажет, что не имеет отношения… Что? Нашли?.. Гм… Макс, надеюсь, ты оставишь проигранную руку при мне…
        И майор ловко перебросил добытый сержантом документ лейтенанту. Лейтенант пролистал несколько страниц, удивленно поднял брови:
        — Косовар? В смысле, гражданин Косова?
        (Это был паспорт погибшего Смока).
        — Макс, ну ты что, не видишь,  — перед нами типичный албанец!
        И тут пленный не вынес дальнейшего позора и морального издевательства:
        — Я не албанец! Я истинно русский, как любой настоящий украинец! Русский славянин из Руси-Украины, говорящий на истинно руськой мове. А вы все  — крещеные московские татары, говорящие на испорченном угорско-татарском языке!
        — И у вас там, в Канаде, до сих пор верят в подобную ахинею?  — натурально удивился майор.
        А молодой двадцатипятилетний лейтенант с интересом рассматривал пленного. Живая встреча с непримиримым противником всколыхнула детские воспоминания: напряженные лица родителей перед телевизором, словосочетание «Дом профсоюзов», запрещение на просмотр новостных программ… Потом новое словосочетание  — «украинский дефолт», крикливая тетка Ольга, приехавшая из города Сумы и потом уехавшая обратно… Кажется, произошел какой-то скандал, на котором Максимка не присутствовал по малолетству… Во всяком случае, мама не переписывается и не разговаривает с теткой Ольгой уже двадцать лет… Потом, в подростковом возрасте, пришли мемуары Ивана Стрелкова, Александра Захарченко, Федора Березина, Глеба Боброва, Ивана Донецкого. Подростки «резались» в «стрелялки», выбирая миссии за донецких ополченцев и за запорожских повстанцев. Украинская гражданская война медленно и верно становилась историей. И вдруг, как тень ушедшего прошлого,  — человек. Участник событий. Может, он жег людей там, в одесском Доме профсоюзов? Методично разрушал Донецк? Топил в крови запорожское восстание после дефолта? Что заставило его пойти
в палачи собственного народа? И внезапно обожгло: а ведь на момент Майдана ему было лет двадцать пять. Как мне сейчас…
        — Лейтенант!  — вывел его из рефлексии майорский голос.  — Заснул, что ли? Передай пленного рядовому Еремееву, а сам  — на позиции. На «Белуге» сильное оживление… Боюсь, мы только что кому-то сорвали мировую сенсацию. А значит, это еще не конец.
        — Так что, получается, товарищ майор, они снимать хотели, как эти нас режут?
        — Вот именно, Максим Викторович, вот именно… Захаров! Есть ли над нами сейчас спутники?
        — Нет! То есть… через пять минут по графику появится один!
        — Грамотные сволочи… Ты возьми ракетницу и через пять минут выпусти шесть красных двумя сериями по три… Надеюсь, в «ситуационке» заметят…
        Связи с материком по-прежнему не было.


        Выдержка из Меморандума Объединенного комитета начальников штабов США (продолжение):
        «…Захват Командорских островов представляется чрезвычайно важным этапом по установлению нашего контроля над Северо-Восточным проходом. К этому времени внимание русского ситуационного центра будет отвлечено и рассредоточено действиями флотилии Свободы и маневрами наших флотов в Баренцевом и Беринговом морях, а также действиями нашей авиации. Ни поддержать, ни защитить свою пограничную заставу русские не успеют, особенно если операция будет осуществляться скрытно и малыми силами. Непосредственное осуществление операции необходимо переложить на наемников, желательно украинского происхождения. Сами наемники впоследствии будут уничтожены силами нашей береговой обороны, которые высадятся на Командорских островах через полчаса после окончания боя. Личности наемников, их документы и национальность должны легко и достоверно проверяться. Более того, факт нападения на русскую пограничную заставу «банды враждебных к Москве международных террористов» (к которым мы не будем иметь совершенно никакого отношения) желательно зафиксировать через независимых представителей СМИ, например с «отставшего» от флотилии
Свободы судна. Это, во?первых, лишит Россию формального повода войны с нами: нападение можно представить как инициативу самих наемников, то есть террористический акт; а во?вторых, дает возможность дипломатической игры с русскими: отбитые у террористов острова становятся объектом торга вокруг статуса Северо-Восточного прохода. Присутствие над акваторией Командорских островов наших самолетов с Аляски и с подошедшего авианосца заставит русских отказаться от резких движений и позволит нам сколь угодно долго затягивать передачу островов законному владельцу. В то же время, имея в своих руках и остров Святого Лаврентия, и Командорские острова, мы сможем перекрыть Берингов пролив для прохода судов, как мы сделали это в 2022 году с Малаккским проливом…»


        Почему начинаются войны? Да потому что человечество просто не может существовать без войн. Как начинаются войны? За редким исключением, войны начинаются случайно, из-за того, что где-то что-то пошло не так. И тогда вместо тонкой смычковой игры на нервах «вероятного противника» приходится входить с этим противником в клинч, серьезно и надолго.
        Команда на отзыв подразделения береговой обороны US NAVY, которое должно было «зачистить» сделавших свое дело «террористов» и объявить Командорские острова «пустующей территорией», опоздала или вовсе не прошла, и подошедшие к острову «морские котики» «завязались» с русскими погранцами, не успевшими еще остыть после боя с украинскими наемниками. В свою очередь, американцы не сразу поняли, что имеют дело с «регулярами» соседнего государства, а не с догадавшимися о будущей участи наемниками (в Пентагоне отрабатывали и этот вариант); а когда поняли, было поздно. Подошедшие наконец-то на прикрытие Командор русские сторожевики расстреляли американское судно береговой обороны прямой наводкой.
        Журналисты, столпившиеся на борту «Белуги», ловили телескопическими объективами подробности боя, второго за последние полчаса. Это была сенсация! Мировая сенсация! А ведь еще час назад они считали себя самыми неудачливыми в мире людьми и костерили почем зря гринписовскую команду, находящую общий язык и с тюленями, и с медведями, и с дельфинами, но не могущую найти общего языка с зажиганием в собственном правом дизеле…
        Подоспевшие к островам «чукчи» на Су-47 (в «девичестве»  — Т-50 ПАК) «завалили» три высланных с Аляски «раптора». Стоявший поблизости «Нимиц» тоже решил не оставаться в стороне от начавшегося веселья и стал выпускать с катапульт «Лайтинги» (что впоследствии, после окончания военного инцидента, будет расценено как личная ошибка адмирала Пирри). Ситуационный командный центр в Москве, который подтянул к Чукотке целых три спутника (о чем командорские пограничники не знали и не могли знать), посчитал, что это начало атаки не только на Командорские острова, но и на чукотские военные аэродромы, и спешивший с к месту событий из Петропавловска-Камчатского ракетный крейсер «Варяг», недавно прошедший очередную глубокую модернизацию, получил приказ на применение новейших гиперзвуковых ракет СК-410 (потомок проекта «4202») морского базирования… Из команды «Нимица» не спасся никто.
        Эффект домино перекинулся с востока на запад. После сообщения о потоплении «Нимица» в Беринговом проливе в Баренцевом море американские «Лайтинги» сцепились с Су-35М дежурного охранения «боевых платформ». По ним тут же начали работать развернутые на платформах новейшие российские зенитные комплексы С-600. Полномасштабная война стала реальностью.


        Выдержка из Меморандума Объединенного комитета начальников штабов США (продолжение):
        «…Контроль за Командорскими островами позволит не только осуществить реванш над Россией, но и поставит в затруднение нашего главного экономического конкурента  — Китай, который предпочитает после Малаккского инцидента 2022 года перевозить свои товары Северо-Восточным арктическим проходом».


        — Уходите! Вон! Пошли вон! Убирайтесь!!!  — В сторону белых медведей полетела очередная сигнальная ракета. Она злобно шипела и разбрасывала искры.
        Несколько самок попрыгали в воду, но через пять минут взобрались обратно на льдину. А самый крупный самец рычал на людей, плотно утвердившись на пайкерите всеми четырьмя лапами. Давал понять, что не уйдет.
        — Они не уйдут, Петр. Прекрати. Видишь, они не уйдут…
        — Но их же размолотит вместе с нами к е…ням собачьим!
        — Может, размолотит. А может, мы размолотим. От нас зависит: как постараемся…
        Два человека в северной экипировке посмотрели еще раз с высоты боевой платформы на медвежью льдину, повернулись и бегом отправились занимать места по штатному расписанию.
        Русские действительно селили медведей на своих боевых платформах. Это не было шуткой досужего газетчика. Вместе с северной ледяной шапкой сокращался ареал обитания белых медведей. Они вынуждены были откочевывать к материковой земле, где их ждала голодная жизнь. Ведь медведи питаются тюленями, которые живут в море. Та же часть медведей, которая осталась на льду, фактически оказалась отрезанной от земли вообще. Ибо даже взрослому медведю часто было не под силу преодолеть открытое водное пространство между льдом и сушей. Караваны идущих по Северному морскому пути судов стали часто встречать в море раздутые тела утонувших мишек. Нет ничего удивительного, что после выхода в испытательное плавание первой «боевой платформы» белые медведи атаковали ее со всех сторон, пытаясь взобраться по отвесным пайкеритовым стенам. Для них это был знакомый по предыдущему существованию айсберг. Айсберг с очень крутыми стенами. Жалобный рев огромных животных, уставших и обессиленных, но не могущих одолеть отвесных стен, выворачивал души русским морякам. Но что было делать? Не поднимать же медведей лебедкой
на двадцатиметровую высоту, а потом ею же и опускать? И потом, платформа не для медведей, а для войны…
        Однако уже в следующее плавание платформа двинулась с небольшим полукилометровым довеском со стороны кормы, толщиной всего в два метра и пологими краями. Довесок не был предусмотрен никакими чертежами и сметами, и неизвестно, сколько спирта, водки, коньяка и чачи выкатили мореманы стапельным криогенщикам, чтобы он появился. Остальные платформы по негласному соглашению между строителями и моряками спускались со стапелей уже с этим довеском разной толщины и протяженности. И белые медведи прекрасно обжились в «полуподвале» боевых платформ. И сейчас они фактически шли в бой вместе со своими русскими хозяевами.
        Над головой утробно забухало… Огромный самец белого медведя поджал уши и глухо заворчал. Сначала эти двуногие, что плавают вместе с медведями на льдинах со своими шипящими огненными шарами, теперь это гулкое буханье не ко времени. Медведи успели выучить примерный график учебных стрельб. Происходило нечто экстраординарное, это понял даже медведь.
        На самом деле С-600, «Ураганы» и «Панцири» начали «чистить» небо от запущенных по платформам американских ракет. Вот система «Панцирь» захватила в прицел и сбила крылатую ракету уже на самом подлете к платформе, и она разлетелась с громким грохотом на безобразные осколки. Медведь зарычал. В небе, высоко над платформой, вспыхнуло второе солнце… Это ракета с С-600 подорвала МОАВ, сброшенную Б-52. Медведь взревел и кинулся к краю платформы. Слишком громко! Слишком страшно! Так не договаривались! Но самки… Но самцы-конкуренты… Но статус вожака, Самого Сильного На Льдине, Получающего Пищу Двуногих В Первую Очередь… И медведь сел там, у самого края платформы, всем видом показывая, что ему просто понравилось это место, потому сюда и перешел.
        В небе царил ад. Американские «Лайтинги» морского базирования на всех высотах пытались прорваться к платформам. С платформ по ним работали все зенитные комплексы. Вот в воздухе взорвался на собственном боезапасе беспилотник Х-47В. Прямо рядом с платформой. Белые медведи стали беспорядочно спрыгивать в воду, но вожак остался на месте и даже рыкнул нечто неодобрительное… Один из американских самолетов, это был В-1В «Лансер», на бреющем полете подлетел вплотную к платформе. Медведь зарычал, встал на задние лапы, замахнулся лапами на чужака… В следующую секунду самолет разлетелся на куски. Медведь сел на свое место довольный. Он сумел защитить свою льдину и своих двуногих от вторжения чужаков.
        Иногда в книгах о Великой Отечественной войне проскальзывает сентенция, что в Курской битве наши войска противопоставили мощнейшему немецкому наступлению неожиданность мощнейшей стратегической обороны. Если эта сентенция верна, то это был новый Курск. Американцы не ожидали такой плотности зенитной защиты, сконцентрированной на платформах. Считалось, что русские используют свои искусственные льдины как аэродромы ударной авиации. В общем, судили по себе. Неожиданно плотный зенитный огонь выкосил две трети палубной авиации американских авианосцев. И только после этого с двух платформ из четырех стали подниматься русские самолеты. Звено за звеном. А из-под прикрытия боевых платформ вышел флагман Северного флота, крейсер «Петр Великий», который нарочито медленно начал открывать крышки своих пусковых ракетных установок, в которых помещались страшные русские гиперзвуковые ракеты. И произошло небывалое: американские корабли один за другим стали спускать звездно-полосатые флаги.


        У пирса покачивался на воде гигантский экраноплан. Их производство возобновилось после 2020 года, когда российские инженеры смогли устранить недостатки конструкции, прежде всего изматывающую экипаж вибрацию. А всего-то нужно было перекомпоновать хвостовое оперение в пропорциях золотого сечения. На экраноплан грузили «морских котиков». Только не командорских, а аляскинских.
        В пяти километрах от островов мирно стояли на якоре «Варяг» и «Председатель Мао»: китайцы, обеспокоенные возможностью утери русскими контроля над Командорскими островами, решили продемонстрировать флаг. «Председатель Мао» был одним из двух «Мистралей» (второй был назван в честь Сунь Ятсена), купленных Китаем у Франции в 2017 году, который, по чисто случайному совпадению, был годом президентских выборов во Франции. Франция, отчаявшаяся сбыть с рук «Мистрали», облегченно вздохнула и даже уступила в цене 15 процентов. Россия, полностью удовлетворенная компенсацией за сорванный контракт, не возражала. США возражали, Япония билась в истерике, но кто их тогда слушал, после полного банкротства американской политики на Украине. Вот что значит сделать предложение в нужный момент и в нужном месте. От такого предложения невозможно отказаться.
        «Мистрали» переправили в Китай Северным морским путем. В Североморске была сделана остановка, и корабли были укомплектованы приготовленными специально для них российскими вертолетами и техникой. На борт поднялся смешанный, русско-китайский экипаж. Российские моряки, специально подготовленные для службы на «Мистралях», передавали свой теоретический опыт китайским товарищам. Китайцы перенимали его с национальным усердием. В Петропавловске-Камчатском русские моряки сошли на берег, и французские «Мистрали» под красным китайским флагом гордо продефилировали в виду Японских островов.
        Лейтенант повертел ручку настройки FM-радио, переходя с одной станции на другую. В эфире царил ад: на своей пресс-конференции в Нью-Йорке Навальный призывал «свободный мир» к крестовому походу против России. «А ведь не отправился в плавание с флотилией Свободы,  — подумалось лейтенанту,  — Поберегся, однако». Американский репортер с «Белуги» живописал бой «Russian terminators» с «our seal men». Еще один американец расстраивался по поводу «адских условий» северных лагерей, в которые неизбежно попадут участники флотилии Свободы, и предлагал создать фонд пожертвований для выкупа экологов из плена. «Грамотная работа,  — подумал лейтенант.  — Что успеют собрать до освобождения  — положат в карман». Мир слишком быстро пришел в себя после военного кошмара. Неприлично быстро. Но уж таков XXI век…

        Ирина Лучина
        Долгая командировка

        — …Сегодня, двадцать пятого августа две тысячи сорок пятого года, мы отмечаем десятилетие Ливерпульской Республики. Свои поздравления шлют Королевство Средней Англии, Лондонская экономическая зона, Манчестерская Республика. Несмотря на высокий уровень воды  — от этого район старых доков стал еще привлекательнее,  — тысячи горожан и туристов принимают участие в празднике. Увлекательные путешествия на катере к стадиону «Эвертон», романтические прогулки на гондоле по главным артериям города, ручные морские котики и пингвины, забавляющие детей и взрослых,  — праздник удался на славу. Также: Соединенные Ближневосточные Территории отказываются снизить тариф за авиаперевозки, ученые из Уэльса работают над созданием водоплавающей овцы, на юге Корнуолла ушли под воду поселки Коллидэйл, Олд Хоббс и Бромсби. Правительство выражает сочувствие пострадавшим. Программу «Минутка новостей» вела Сьюзен Нилс.
        Ник положил мобильный телефон в карман и подставил лицо свежему ямальскому ветру. Смешливая, милая Сью, любимая Сью. Зачем ты рассказываешь про затопленные деревни? От близкого человека такое слышать еще больней. Мы не успели съездить в Бромсби, опередил океан. С год назад еще можно было пройти по главной улице в высоких рыбацких сапогах. К Рождеству  — уже только на лодке. У родителей кошка убежала в день эвакуации  — как мать плакала! Только бы они под Лондоном прижились. Сколько их сейчас, людей, лишенных океаном дома.
        Ник глотнул кофе из чашки-термоса и, согревая руки в теплых карманах, нажал телефонную кнопку сообщений.
        — Сью, я скучаю.  — И добавил по-русски:  — Я тебя люблю.
        Пусть догадается, что это значит. Он учил русский язык и в школе, и в университете, и потом, когда пошел работать в Службу Безопасности. Там русский преподавала очень пожилая дама, которая и Советский Союз помнила, и Михаила Горбачева. «Допотопные времена»,  — смеялась она, затягиваясь сигаретой. Жизнь до потопа, когда океан не поглощал один за другим приморские города, когда Британия была одной страной, когда толпы беженцев не осаждали мэрии городов Средней Англии.
        — Какой из тебя разведчик,  — дразнилась Сью, заплетая в косу густые рыжие волосы,  — ты на русского не похож. А я похожа, ты не находишь?  — И вертелась перед зеркалом, щурила карие глаза, поводила плечом в россыпи золотых веснушек.
        — Я лишь сборщик цифр и фактов,  — обнимал ее Ник и видел свое отражение рядом. Глаза  — серые, волосы  — светлые, нос прямой. Обычное лицо, сложно запомнить. И работа не такая интересная, как кажется непосвященным. Просмотр сетевых сообщений, прессы, бесконечные заседания и выступления начальства. Полковник Майлз, седовласый джентльмен с душой корсара, отличался от коллег  — говорил меньше, любил рискованные операции и хорошее оружие.
        — Вы всегда мечтали побывать в российской Арктике, не правда ли?  — услышал от него Ник вместо обычного ворчания про погоду одним дождливым июньским утром.
        — Да, сэр,  — неуверенно отозвался он. В России Ник был только раз, студентом-первокурсником.
        — В Норвегии появилась странная инфекция. Заболел охотник-промысловик. Связывался с родными, сказал, что прихворнул малость, ничего страшного. Тело нашли на берегу: обтянутый кожей скелет, мягкие ткани съедены неизвестным организмом. Результаты анализов держатся в тайне.
        Полковник налил себе чай, добавил сливки, сделал глоток.
        — Сливки из Ньюки были лучше. Там у матушки поместье было. Какие места ушли под воду,  — вздохнул он.  — Что вы думаете по поводу этой северной заразы, Стивенсон?
        — Странно, что мягкие ткани разрушены, а кожный покров  — нет,  — Ник знал, что обращение по фамилии предвещает серьезный разговор.
        — Это не так важно. Охотник этот нашел бусы, как он сказал родным. Лед растаял  — всемирное потепление, древнее захоронение оказалось на поверхности. Лисицы и медведи растащили останки, а бусы остались на земле. Плохо себя наш промысловик почувствовал в тот же день. Выводы?
        — Сэр, я не эпидемиолог, но думаю, что в могиле находились микроорганизмы, вызвавшие болезнь.
        — Высокотоксичные, быстродействующие микроорганизмы, неизвестные современной науке.  — Полковник Майлз поставил чашку на стол.  — А вот скажите, Николас Стивенсон, дорогой друг мой, далеко ли Россия от Норвегии?
        — Нет,  — Ник понял, что сегодня предстоит собирать чемодан,  — недалеко.
        — Значит, можно предположить, что подобные микроорганизмы есть и на российском Севере, не так ли? Вот вы и узнаете про необычные заболевания, местных людей поспрашиваете. Данные засекретили, но нам удалось узнать, что бактерии жизнеспособны только на арктических широтах.
        — Я отправляюсь на Колский полуостров?  — Мягкий знак после «л» Нику никогда не удавался.
        — На Ямал. Там обнаружены большие запасы золота, других металлов. Там же во время раскопок найдены следы древней цивилизации, бесследно исчезнувшей. Эпидемии меняли ход истории. Посмотрим, что интересного вы сможете узнать. А мне пора принять чуточку виски в моем клубе, пока Пэлл Мэлл не ушел под воду,  — трескуче рассмеялся сэр Майлз.
        — Будет забавно, если мы выявим неизвестные древние вирусы и начнем работать над вакциной раньше американцев и русских,  — сказал он, выходя из кабинета,  — уходящая под воду старая добрая Англия победит новый мир.
        Ник, оставшись в комнате один, открыл окна. Его раздражал терпкий запах старомодного одеколона и трубочного табака, оставленный полковником, но больше всего  — необходимость покинуть Сью.
        Экскурсионный двухэтажный автобус шел по Уайтхоллу в сторону Трафальгарской площади.
        — Благодаря сложной системе защиты города от моря Лондону ничего не угрожает, и вы можете наслаждаться чудесной архитектурой,  — донесся голос гида,  — сейчас мы подъезжаем к посту королевских гвардейцев.
        Ник хмыкнул  — что за легковерный дурак этот гид. Сложная система защиты. Если бы в прошлом году не взяли вовремя террористическую группу, то районы рядом с Темзой давно бы затопило. Немного взрывчатки, а вода сделает остальное.
        Вспомнил: Сью захотела проехаться на таком автобусе. Шел дождь, но они остались наверху, промокли до нитки, зашли в старый паб на Виллиерс-стрит. Хозяйка камин зажгла, принесла по пинте «Гиннесса». Таких дней выпадает раз-два и обчелся.
        Виза, прощальный поцелуй Сью, казавшейся не очень огорченной предстоящей разлукой, зал отправления Хитроу, пересадка в Москве. В самолете Ник решил, что после командировки подаст в отставку. Он и Сью купят дом на вершине холма  — чем выше, тем дороже, в Шотландии хотелось бы. Но попробуй получи там вид на жительство: землевладельцы и правительство деньги лопатой гребут  — одни горы вокруг.
        Под серебристым брюхом самолета плыли ленты рек, белые хребты гор, океан, не замерзший у побережья. Если загадочная инфекция распространится, то человеку будет нелегко освоить эти земли. Будут жертвы, пока не найдут вакцину. Если найдут. А кто найдет, станет хозяином положения. Россия не может приостановить добычу нефти, руды, газа и, пока не произведет своей вакцины, будет покупать у позаботившегося об этом заранее. Поэтому надо спешить. Он, Ник Стивенсон, выполнит это задание. И попросит отставки и достойной военной пенсии. Жизнь в тридцать пять лет только начинается, и один раз стоит ей рискнуть.
        Он встал с огромного камня у кромки прибоя и пошел в сторону поселка нефтедобытчиков. В гостинице назначена встреча с Машей, ненецкой девушкой, взявшей на себя обязанности экскурсовода и рулевого моторной лодки. В визовой анкете Ник написал, что он орнитолог и изучает фауну Крайнего Севера. Он кое-что о птицах знал, мать преподавала биологию в школе. Но главное, птицы  — прекрасный повод отправиться к отдаленным сопкам, на острова, туда, где тающий лед открывает влажную северную почву. Там и пробы взять проще.
        Сегодня Маша должна везти его на Медвежьи Камни, пятнадцать миль от берега. Ник вошел в холл и увидел рядом с девушкой мужчину с огромным рюкзаком и женщину, державшую в руке спиннинг.
        — Меня зовут Лена,  — она крепко пожала руку,  — путешествуем вот с мужем, рыбачим, места красивые ищем.
        — Коля, фотограф,  — представился ее спутник, коротко стриженный крепыш,  — мы тут лодку искали, девушка не против нас взять.
        — Дешевле будет,  — улыбнулась Лена, показав красивые белые зубы,  — пополам заплатим.
        Ник сказал, что это здорово, чертыхаясь в душе. Особенно ему не понравился тезка Коля. Очень уж военная выправка у этого фотографа.
        Через полчаса моторная лодка уверенно рассекала серые холодные волны. Ник поймал себя на том, что любуется Машиной маленькой головкой с темными гладкими волосами, стройными ногами в расшитых бисером сапожках.
        Коля то и дело щелкал старомодным, двадцатого века, фотоаппаратом  — такие теперь разве что в музеях остались. Лена время от времени включала видеокамеру.
        Слева темнели печальные голые скалы. Если злые духи существуют, то лучшего дома им не найти, подумал Ник.
        — Красота какая,  — Лена направила камеру на остров,  — может, остановимся?
        — Там, у Черной горы, старики говорят, радиоактивные отходы могут быть.  — Ни один мускул не дрогнул на лице Маши, но спина напряглась. Ник почувствовал, что девушка врет.
        — Упаси боже там высаживаться,  — заволновался Коля.
        Через час добрались до Медвежьих Камней. Ник, сославшись на свои орнитологические дела, оставил компанию удить рыбу и варить уху. Чем дальше он продвигался вглубь острова, перепрыгивая с валуна на валун, тем больше убеждался в несовершенстве плана полковника Майлса. Местные жители ничего не рассказывали, телевидение и газеты о загадочной инфекции не сообщали. Вот и сейчас: камни, птицы. Взяв пробу грунта, Ник сел на покрытый серым лишайником круглый, похожий на огромный стол камень. Между причудливыми наростами проступали глубокие белые бороздки. Нанесенные рукой человека.
        Ник расчистил кусочек камня, стер ладонью пыль. Лодка, палочки  — люди, животное  — наверно, тюлень, рядом  — медведь. Бывшие жители острова оставили рисунки, но сами бесследно исчезли.
        — А я вас ищу,  — услышал Ник за спиной, обернулся и увидел Лену,  — идемте уху есть.
        Пока ели уху, Ник исподволь поглядывал на Лену и Колю. Там, где рассматривали визовую анкету, догадались, что орнитология  — не цель его поездки. И приставили «провожатых». Интересно, какое звание у Лены? У Коли небось не меньше капитана.
        Маша рассказала про деда-шамана. Он врачевал, искал пропавших, а самое главное  — собирал кусочки души.
        — Прелесть какая  — кусочки души,  — захлопала в ладоши Лена.  — Коль, ты слышал?
        — Это как  — собирал?  — Коля возился со спиннингом.
        — Бывает, расстанется человек с близкими, потеряет дом, и душа разобьется,  — ответила Маша,  — кусочки души летают по небу, вернуться к человеку хотят, а заблудились, дорогу не находят. Дед мой их собирает и возвращает.
        — А если не соберет?  — Ник смотрел на темнеющие вдали сопки.
        — Тогда душа станет злым духом, будет по ночам над морем выть, заглядывать в отверстие на крыше чума, болезни насылать.
        — Ужас какой.  — Лена перекрестилась.
        — У деда все получалось. Он у меня знаменитый, давным-давно, в двухтысячном году, по телевидению выступал. Молодой еще тогда был.
        По дороге домой Ник спросил у Маши, есть ли еще у кого лодки в деревне.
        — У нас с дедом  — самая новая,  — Маша нахмурилась,  — у остальных  — развалины старые. Да и пьют мужики много, утонете.
        Нику стало приятно, что Маша так за него переживает. Вот бы с ее дедом  — шаманом познакомиться, обмолвился он.
        — Идем к нам чай пить,  — обрадовалась Маша.
        Ник ожидал увидеть чум, но Маша привела его к новому дому, выкрашенному по-северному ярко, в оранжевый цвет. Дед, накинув на плечи меховую безрукавку, стоял у входа.
        — Спасибо, Маша, что позвонила с дороги, проходите, Ник, не стесняйтесь,  — дед пропустил гостя вперед,  — меня Василий Данилыч зовут.
        На низком столике красовался расписной самовар и чашки.
        «Где же бубен, вырезанные из кости моржа фигуры богов? Обычный современный дом, телевизор в углу. Да и самовар электрический»,  — разочарованно подумал Ник.
        — Значит, птиц изучаете?  — поинтересовался Василий Данилович.  — Я сам птиц люблю. А вы, Ник, женатый?
        Маша прыснула от смеха.
        — Нет.  — Он растерялся от неожиданного вопроса.
        — На островах птиц много,  — продолжил Василий Данилович.
        — А правда, что там есть радиоактивные отходы?  — спросил Ник, следя за реакцией Маши и ее деда.
        — Какая радиация,  — удивился он,  — никогда про такое не слышал. Ты из Москвы месяц назад приехала, может, что знаешь, Машенька?
        — По телевидению передавали,  — небрежно бросила она, подливая Нику чай,  — расскажи гостю что-нибудь интересное, дедуля.
        — До нынешних людей жили здесь светлоглазые люди, сихиртя. Родом они с островов. Но море решило съесть острова. То там кусок земли затопит, то здесь волной смоет. Надоело сихиртя с морем бороться, пришли они на Большую землю. Били морского зверя да охотились. В давние времена солнце ярче светило, птиц и зверей больше водилось. Ростом сихиртя были небольшого, но силой обладали великой. Дома они под землей устраивали, в темноте видеть могли. Под землей сихиртя камни находили, металлы разные. Однажды подул с моря сильный холодный ветер. И решили сихиртя больше из-под земли не выходить. Слышно иногда, как они под землей золото добывают да плавят, котелками звенят, поют.
        — Дедушка, а сам-то ты слышал?  — улыбнулась Маша.
        — Когда время сихиртя закончилось, началось наше время,  — нахмурился шаман, недовольный иронией внучки,  — иногда сихиртя поднимаются наверх, но людям лучше с ними не встречаться.
        — Почему?  — заинтересовался Ник.
        — Умирают те, кто их видел.
        — А на островах сихиртя выходят из-под земли?  — Ник старался не выдать волнения.
        — Что ты человеку голову морочишь!  — Маша поставила на стол тарелку с печеньем.  — Лучше дай ему чаю попить.
        После пятой чашки чая Ник попрощался с хозяевами. По дороге в гостиницу он посмотрел, у каких домов стоят лодки. Летний северный вечер ничем не отличался от дня, и жители поселка сидели во дворах, обмахиваясь ветками от мошки. У последнего на улице дома молодой парень возился у новенькой белой моторки.
        — Добрый вечер!  — Ник подошел к лодке.  — Красавица какая. Отвезете к Черной горе прямо сейчас? Сто рублей.
        Парень выпрямился и удивленно посмотрел на незнакомца. Сто рублей  — неплохой заработок за пару-тройку дней.
        — Отвезу,  — парень взглянул на часы,  — только поздно уже.
        По дороге на остров Ник размышлял о прошедшем дне. Понятно, кто такие Лена и Коля. Сегодня он ушел от них. А вот почему Маша не хотела высадить их на острове? Наврала про радиацию, о которой дед-старожил ничего не знает.
        Почему море, любимое, воспетое поэтами, уничтожило родительский дом? Ник смотрел на серебристо-серые волны, на уменьшающиеся прибрежные сопки, отчетливо видные северной летней ночью. Морская стихия разрушила дома маленьких древних людей сихиртя, сказочный народ переселился на Большую землю. А куда переселится он, Сью, их дети?
        Лодка причалила к острову. Темные склоны Черной горы начинались у берега. Ник попросил хозяина моторки подождать его пару часов и обещал заплатить двести рублей, если тот дождется его.
        Темная масса горы поначалу испугала Ника, но восхождение оказалось на редкость легким. Тут и там попадались гнезда, и потревоженные птицы хлопали крыльями и издавали резкие неприятные звуки, чем-то похожие на вскрик разбуженного человека.
        Ник старался понять, что за тайну хранит Черная Гора. Он направлял фонарик в расщелины между камнями, забирался на изъеденные свирепым арктическим ветром выступы. Прошел час, но ничего особенно на глаза не попадалось. Уставший Ник сел на валун, вытянул ноги.
        Рядом с ботинком, отчетливо видный на темной земле, белел кусочек бумаги. Люди были на острове совсем недавно! У Ника перехватило дыхание! Он встал на колени и стал исследовать склон пядь за пядью. Кажется, здесь камни передвинуты человеческой рукой. Ник с трудом оттащил несколько больших валунов и увидел пещеру. Пройдя шагов тридцать, он оказался перед гранитной глыбой, закрывающей вход. Луч фонарика заскользил по серой с розовыми прожилками поверхности. В углу Ник заметил небольшую расщелину. Он достал мини-камеру на длинном дистанционно управляемом проводе.
        Оказавшись внутри пещеры, камера заработала. Ник смотрел на монитор и видел черное нутро горы, там и здесь украшенное ожерельями сталактитов. Изучив стены, камера поползла вниз. В середине пещеры зияла огромная яма. Ник направил камеру вниз. Ждал он довольно долго  — уходящий в недра горы природный тоннель оказался глубоким. Ничего интересного  — темнота, камни. Вдруг на темном экране монитора появилось лицо. Ник вскрикнул от неожиданности. Подсветка камеры была слабой, но он рассмотрел обтянутые желтоватой кожей скулы, светлые косы, украшенные золотистыми чешуйками. Рядом  — маленький ребенок, завернутый в оленью шкуру. Мужчина с темной бородой. Лица как у мумий, проступающие кости черепов. Камера двигалась по телам, зависала над ними в воздухе, выхватывая из темноты то детскую руку, то серьгу с голубым самоцветом, то вышитую бусинками головную повязку. Тела покрывали всю поверхность дна пещеры. Не было видно ран, увечий. На мониторе появлялись и исчезали взрослые и дети, мужчины и женщины, давно ушедшие. Вечная мерзлота остановила распад тел, заморозила время.
        Ник вытер пот со лба. Кто эти люди? Ушедшие под землю народ сихиртя, о котором рассказывал дедушка-шаман? Обтянутые кожей скелеты. Охотник из Норвегии, нашедший древние бусы, тоже напоминал мумию  — неизвестная инфекция уничтожила тело изнутри, оставив кожу да кости. Если древние люди на дне пещеры умерли от подобного заболевания, то лучше, чтобы они никогда не встретились с живыми. А если таких пещер много? Начнется добыча металлов, бурение скважин, и мертвые могут подняться наверх.
        Ник взглянул на часы. Прошло чуть больше двух часов. Что если парень из поселка не дождался? Он сохранил информацию на мониторе, перерезал шнур, оставив камеру на дне пещеры, и заспешил к берегу.
        Кажется, задание полковника Майлза выполнено, думал Ник, спускаясь по каменистому склону. Внизу белела лодка. Ник остановился и замахал руками, подожди, мол, иду. Сверху покатилось несколько мелких камешков. Он был не один на Черной горе. Не оборачиваясь, Ник побежал вниз, к моторке. Пусть «провожатые» думают, что он не заметил их присутствия.
        Вернувшись в гостиницу, Ник первым делом пошел в душ. Он подставлял лицо под теплые струи воды и радовался, что, кажется, командировка заканчивается. Завтра он попытается взять с помощью зонда пробы биоматериала  — и домой, в Лондон, к Сью.
        Выйдя из душа и завернувшись в мягкий махровый халат, Ник почувствовал себя почти счастливым. Только бы услышать, как обрадуется Сью, когда он скажет, что командировка заканчивается. Ник взял телефон. За последние несколько дней от Сью пара сообщений: стандартные смайлики. Хоть бы пару фраз передала.
        Он сделал глубокий вдох и набрал ее номер.
        — Извини, что ночью звоню,  — выпалил одним духом Ник, услышав родное сонное «да»,  — я так хотел услышать тебя, увидеть. Включи скайп.
        — Ник,  — голос Сью дрожал,  — мне необходимо сказать тебе, я в аэропорту не могла, одним словом, давай останемся друзьями. Я уезжаю в Евроимперию. Мне предложили место на новом государственном телевидении. Сама императрица указ о создании подписала. На евро-языке я говорю свободно, вот я и согласилась.
        — Зачем?  — Ник произнес первое пришедшее на ум слово.
        — Не задавай глупых вопросов. Лондон может оказаться под водой в любую минуту. Думаешь, на дне моря необходимо телевидение?
        — Не знаю,  — Нику казалось, что все это ему снится,  — хочешь, я уйду в отставку и поеду с тобой?
        — Нет,  — ответила Сью после долгого молчания,  — я люблю другого, ну ты его не знаешь. Прости. Я позвоню потом.
        За окном в перламутровом свете белой ночи чернели сопки. Он бросил телефон в окно, но стекло не разбилось, только жалобно звякнуло. Ник подошел к зеркалу на стене, увидел свое до неузнаваемости искаженное болью лицо и ударил. Осколки полетели на пол. Ник сел рядом, протянул руку к мини-бару, сгреб маленькие бутылочки. После восьмой, с виски, он вспомнил о рассказе деда-шамана про душу, разлетающуюся на кусочки.
        — Если разбившуюся душу не собрать по кусочкам,  — Ник выпил девятую бутылочку, на этот раз с джином,  — то она станет духом, злым духом. Демоном,  — сказал он сам себе.
        Ник вспомнил книгу стихов Милтона с крылатым демоном на обложке, как боялся этой книги в детстве, проходя мимо книжных полок в гостиной. Над крышей родительского дома, над волейбольной площадкой, над школой плещется Атлантический океан. Ник задремал, ему снилась увиденная сегодня пещера. Ожившие мертвецы, один за одним, выходили на покрытую неяркими северными цветами землю. Он находился во дворе собственного дома на вершине горы и видел все сверху, словно глядя из окна самолета.
        Проснувшись, Ник стал думать про завтрашний день. Он добудет пробы биологического материала из пещеры, дистанционные машинки, зонды, разобранные  — вдруг «провожатые» Лена и Коля побывают у него,  — лежат в чемодане. Привезет это полковнику Майлзу. Старик радуется, до пенсии мало осталось. Доложит руководству, и информация утечет в Евроимперию.
        Не сумев получить вакцину быстро, руководство или Евроимперия, а императрица очень не любит Россию, могут принять простое и страшное решение. Открыть пещеру и выпустить вирус наружу. Он жизнеспособен только на арктических широтах. Вести добычу руды или нефти в Арктике станет очень сложно. Что станет с Машей, ее дедом-шаманом, парнем с моторной лодкой? Скорее всего, их убьет вышедший из земли древний вирус. И виновным в гибели всех этих людей станет он, Ник Стивенсон. Выпив последнюю бутылочку столичной, он заснул.
        Ник очнулся от звука шагов, открыл глаза, увидел склонившуюся над ним Машу и решил, что спит.
        — Не двигайся,  — сказала Маша и направила пистолет ему в лицо,  — я знаю, кто ты. Знаю, что ты на острове делал.
        — Сихиртя не выйдут из пещеры,  — у Ника раскалывалась голова, пересохло горло,  — я обещаю. Руководство ничего не узнает.
        — Почему?  — удивилась Маша.
        — Меня невеста бросила. Все надоело, я увольняюсь. Буду пчел с отцом разводить, он дом купил в восточном пригороде.
        — Я не должна верить тебе,  — Маша посмотрела на Ника с грустью,  — восточные пригороды Лондона уходят под воду. Есть жертвы. По нашим каналам передали.
        — Подорвали дамбу?  — Ник вскочил с кровати.  — Бектон пострадал?
        — Да,  — Маша опустила пистолет,  — там больше всего жертв. Почти никто не уцелел.
        — У меня отец в инвалидном кресле,  — голос Ника дрожал,  — но он раньше хорошо плавал, а мама  — нет.
        — Иди,  — Маша сделала шаг назад,  — я не буду стрелять. Скажу, что ты уехал. Только не возвращайся на остров.
        — Кто дамбы взорвал?  — Ник не двигался с места.  — «Львы аравийской пустыни»?
        Она кивнула.
        — У нас догадывались, что «Львы» проникли к верхушке власти. У них есть свои люди в Вестминстере.
        — Я скоро уеду в командировку  — «Львы» угрожают не только Западу,  — Маша повернулась к окну,  — требуются люди с хорошим английским, а я училась лучше всех. Только скучать буду по Северу.
        — Я тоже неплохо говорю по-английски.  — Ник подошел к ней и посмотрел прямо в черные, цвета корнуольского угля, глаза девушки.  — Может, возьмешь меня с собой?
        Над сопками ярко синело небо. Пролетела стая гусей. По склону сопки шла Лена с фотокамерой, за ней, страдая от одышки,  — Коля с антикварным, двадцатого века, фотоаппаратом.

        Олег Дивов
        Катька, звезда Чукотки

        Катьку запланировали силачом, умницей и, что немаловажно, писаным красавцем. Судьба породистого зверя решается еще до рождения, ее диктует родословная, и Катька не был исключением. Ему предстояло идти в племенное разведение, то есть остаться в питомнике и прожить весьма упорядоченную, сытую, здоровую, но довольно унылую жизнь. Перекроить этот план мог только генетический сбой. В Катькиной генеалогии шло «накопление интеллекта по линии отца», а это дело рискованное: вдруг происходит срыв, который заранее предугадать сложно; детеныши родятся умненькие и хорошенькие, но излишне нервные и болезненные.
        Директор питомника считал, что до сбоя еще минимум одно поколение, и больше всего его занимало, как будущего чемпиона породы назвать, Корифеем или Колоссом. Или, например, Кировцем, тоже внушительно. На букву «К» можно придумать столько мощных и сильных кличек  — особенно когда в энциклопедию заглянешь,  — трудно выбрать, трудно. Надо еще учитывать, что кличку неминуемо сократят, а ведь зверю с этим жить. Колосс, понятно, станет Колей, а Корифей, допустим  — кем?
        Поэтому на случай, если родится девочка  — разумеется, умница, красавица и силачка,  — было утверждено однозначно имя Катерина: простенько, но со вкусом.
        — А вот как тебе прозвище  — Километр?  — спрашивал директор ветеринара Петю Омрына, не отрываясь от энциклопедии.
        — Перестань уже,  — просил ветеринар.  — Успокойся, однако.
        — О! Придумал! Килотонн! Термоядерное имечко, а? С намеком!
        — Да чего ты мучаешься, назови парня Кошмаром, и все дела,  — советовал ветеринар.  — Хороший будет  — смешно получится, а плохой будет  — точно не ошибешься.
        — Я те дам  — плохой! Хороший будет.
        — Мы плохих не делаем,  — соглашался ветеринар.
        Когда ультразвуковое исследование показало, что мамаша Забава носит двойняшек, Петя выдул с перепугу одним махом полбутылки огненной воды, а потом уже пошел к директору.
        — Катастрофа, однако…  — выдавил из себя Петя.
        Чукчи говорят «однако» в трех случаях: когда хотят прикинуться чукчами, когда охота постебаться или когда все пропало и осталось только выругаться матом. Здесь сошлись два из трех: Пете Омрыну было совсем не до шуток.
        — Да ты пьяный,  — сказал директор.
        — Тут напьешься!  — сказал Петя.
        Директор открыл сейф, достал чекушку огненной воды, хлопнул ее до донышка и направился к вольеру, где мирно хрумкала капустой будущая мать.
        Хороша была Забава: к двадцати годам вымахала до пяти метров в холке, но осталась легкой на ногу и неуловимо женственной; бурая шерсть длинная и аж лоснится от здоровья, челка задорная спадает на живые веселые глаза, а как зверюга хвостиком машет  — поневоле заулыбаешься.
        Директор улыбаться и не подумал: он был испуган и зол.
        — И какая ты после этого Забава, однако?!  — заорал он.  — Ты Засада, однако! Я ж тебя вот этими руками выкармливал, а ты!.. Зараза ты, однако, маму твою за ногу!
        — Ты полегче,  — сказал Петя.  — Ты не наезжай. Она все-таки в интересном положении, ей волноваться нехорошо.
        — Мы все теперь в интересном положении, однако! А эта зараза волосатая…
        Волосатая зараза перестала жевать, скосила добрый карий глаз на директора, протянула хобот сквозь ячейку в сетке и ласково потрепала человека по щеке. Мол, ты не переживай. И дальше захрумкала.
        У директора сделалось такое лицо, будто он сейчас то ли кого-то пристукнет, то ли разрыдается. Петя взял его за рукав, отвел в ветслужбу, достал огненную воду из белого шкафчика и культурно разлил по чайным чашечкам.
        — Катастрофа, однако…  — протянул директор.  — Это ты верно сказал. Вот так девку и назовем. Если, однако, еще родится. И если, однако, выживет.
        — А парня?  — спросил Петя, надеясь хоть так директора отвлечь от грустных дум о предстоящем. Им еще полтора года всем питомником страдать, ожидая результата, либо плохого, либо совсем плохого.
        Двойня могла с равным успехом как угробить мамашу, так и родиться нежизнеспособной. При известной удаче все обойдется, но детеныши получатся слабые, с непременным дисквалифицирующим браком по здоровью. При большой удаче  — нормальные, просто мелковатые. Не вырасти им здоровяками, не идти в разведение. А идти на работу.
        Директор залпом опрокинул чашку, отдышался, занюхал рукавом ватника и уставился в потолок.
        — Быть ему по жизни простым бульдозером. Значит… Что там у нас есть бульдозерного? Ага. Катерпиллер!
        — А чего не Кошмар-то, однако?  — спросил Петя самым невинным тоном.
        Директор подхватил с пола старый валенок, служивший домиком для кошки, и засветил им  — вместе с кошкой  — ветеринару в лоб.

* * *

        Катастрофа Звезда Чукотки  — для своих просто Катька,  — росла такой красавицей, что обрыдаешься. Это был самый пушистый, самый милый, самый умненький и ласковый мамонтенок на свете. От нее сходили с ума не только дети, но и взрослые. Еще совсем крохой она объехала весь федеральный округ, ее портреты висели в каждой школе и детском саду. Уже годам к пяти стало ясно, что у девушки нет шансов дорасти до стандарта, а значит, обрести положенные по нормативу тягу, упор бивнями и грузоподъемность, но питомник с этим смирился. Отдел продаж решил, что Катастрофа, если подумать, никакая не катастрофа, однако, а подлинная звезда Чукотки  — вот и будем растить из нее звезду. Прославим наш питомник на всю страну. Затопчем нафиг якутов, которые уверены, что их мамонты круче, но совсем не заботятся о рекламе. А потом девчонку в цирк продадим, ей там самое место, скучать не будет.
        Правда, сначала отдел продаж вынес затяжной скандал с директором, который орал, что это не мамонт, а профанация. Мамонт  — силища, а не «ах какая пусечка»! Мамонт прёт, валит и тащит! Мамонт горы сворачивает! Мамонт пашет, сеет и удобряет!.. Тут он увидел, как во дворе Катастрофа, забавляясь, орудует снеговой лопатой, разгребая сугроб,  — плюнул и махнул рукой: делайте что хотите.
        Катерпиллер Звезда Чукотки  — для своих просто Катька,  — вырос, конечно, покрепче сестренки, помассивнее, но все равно до норматива не дотягивал, а главное, тоже был с виду какой-то игрушечный. Несерьезный мамонт. От мамы он унаследовал длинную челку, только не бурую, а пока рыжеватую, а от ветеринара Пети Омрына подхватил манеру совершенно по-человечьи сдувать ее, когда падала на глаза. И сами глаза у него сызмальства глядели так живо, будто зверь что-то про вас знает. Он за всеми подсматривал и у всех учился. Персонал теперь носил ключи от вольеров строго в карманах брюк: из боковых Катька моментально их выуживал. На свободном выпасе за ним следил персональный каюр: мамонтенку было пять лет, это самый хулиганский возраст, мамаши таких гоняют от стада, чтобы те не завязали кому-нибудь хвост узлом. Но Катьку жизнь стада занимала постольку-поскольку, он вечно косил своим хитрым глазом в сторону людей  — как бы чего у них позаимствовать. Любил слушать радио, и ладно бы уносил его с собой, но потом начинал приемником жонглировать и не всегда успевал поймать. Обожал ездовых собак, и мало того,
что воровал для них еду, так еще и распрягал их при каждом удобном случае. А главное, ему ничего не стоило завести снегоход и поддать газку, а потом бегать с машиной по тундре наперегонки, радостно трубя.
        Когда об этом узнал Петя, он посоветовал каюрам не маяться дурью, а нагрузить ребенка ответственностью: пусть запускает в стойбище мобильные генераторы, все равно кто-то должен ручку дергать два раза в день. Ребенок будет при деле и сразу перестанет хулиганить, вот увидите.
        — Ну ты шаман, однако!  — сказали каюры, на всякий случай прикидываясь чукчами.
        — Хватит дурью маяться,  — повторил Петя.  — Вы тут все с дипломами КТС, и мне прямо обидно, что вы забыли, чему вас учили в техникуме. Это же элементарный уровень работы с молодым зверем. А я, между прочим, в учебник для первого курса две главы насочинял и еще методичку редактировал. Я старый уже шаман, однако, если кто не заметил.
        Через неделю Пете доложили, что Катька стал как шелковый. Правда, он научился обращаться с генераторами по-взрослому, и это немного озадачивает, а если честно, пугает. Зачем надо повернуть кран подачи топлива  — тут легко проследить взаимосвязь. Но, допустим, рычажок воздушной заслонки «холодного пуска», и когда его закрыть, а когда открыть  — не самая очевидная вещь даже для человека. Если человеку, конечно, не объяснить.
        — Но вы же объяснили?  — спросил Петя.
        — Да он сам подсмотрел. Но там же надо по слуху ориентироваться…
        — У него слух в десять раз лучше вашего… однако!  — рявкнул Петя в трубку радиотелефона. И ушел к директору жаловаться на жизнь.
        В кабинете директора теперь висел здоровый, на полстены, рекламный плакат «Звезды Чукотки»: красавица Катастрофа строит детскую площадку в Анадыре, ей помогают счастливые карапузы в ярких комбинезончиках. На заднем фоне матерый дедушка Домкрат тащит волокушу с грузовиком через болото; в кузове грузовика довольные мордастые нефтяники пьют чай из самовара. И поверху лозунг: «Любые задачи в любых условиях». Вот уж точно, подумал Петя, нарожали умников на свою голову, любая задача им по плечу, а дальше что? Кто им разрешит? Кто позволит? Люди даже собачек опасаются, а тут  — мамонт. Не позволят ему показать интеллект во всю силу, забоятся.
        Петя в мамонтах, конечно, души не чаял, но иногда ему думалось: те две последние хилые пары, что паслись себе мирно на острове Врангеля, загибаясь потихоньку, мелкие да тощие, дожили бы свой век  — да и ладно. Ан нет, вцепились в них императорские зоологи, вытащили на материк, выходили-вылечили, добились потомства, стали его выращивать крупнее и крупнее, чтобы, как встарь, горам подобны стали наши исконно российские волосатые слоны  — и нафига? Понятия ведь не имели, зачем это делают. Уже по ходу рожали отчаянные прожекты: чтобы вся матушка-Расея на мамонтах пахала, например. Да бог с вами, не нужен крестьянину-единоличнику тяговый механизм такой мощности. Лошади ему за глаза и за уши хватит. Ах, пушки таскать? Опоздали лет на сто, нынче мамонт в прифронтовой полосе  — всего лишь огромная и довольно-таки уязвимая мишень… С появлением колхозов-совхозов вроде бы для мамонтов нашлась достойная площадь, чтобы порезвиться с бороной да плугом, только зверь наш к теплому климату адаптируется туго, и растительность средней полосы вызывает у него стойкое несварение желудка. Больше полувека билась над этой
проблемой советская наука и вроде бы добилась, но тут  — бац!  — снова весь уклад в стране переменился, и опять мамонты не пришей кобыле хвост. Спасибо, осталась привычка работать с ними «на северах», а то бы вымерли по второму разу…
        — Слыхал, чего Катька творит?  — спросил директор.  — Ага, вижу, слыхал.
        Они с Петей никогда не ошибались, про какого  — или какую  — Катьку речь.
        — Надо ему заранее место искать,  — сказал Петя.  — Готовить потребителя, чтобы лет через десять оторвал зверя с руками. Чего-то болит у меня душа за этого парнишку. Хочу его пристроить  — и с чистой совестью на пенсию уйти.
        — В армию его надо,  — сказал директор.
        — Думаешь, армия сделает из него человека?  — Петя криво ухмыльнулся.
        — В авиацию,  — уточнил директор.
        Кто другой сделал бы круглые глаза, а Петя надолго задумался.
        — На шельфе пошла движуха, ты за прессой-то следишь? Будут дырявить его повсюду, и на северо-врангелевском участке, и на южно-чукотском. А это значит  — что? Это ледовая разведка и военное прикрытие. С мыса Шмидта уже вовсю летают. И в Анадыре опять вояки зашевелились на Угольном. Когда Катька подрастет  — самое место ему там будет. И от нас относительно недалеко, если что  — поможем…
        — Сколько весит самолет?  — спросил Петя деловито.
        — Ну ты спросил, однако!
        — Ну ты ведь уже знаешь?
        — Хе-хе… Перехватчик  — тонн тридцать, а ледовой разведки  — зависит от модели. До шестидесяти может быть взлетный вес запросто. Зато вертолеты намного легче.
        — Нормально, сдвинет. Когда наберет тонн пять собственного веса  — сдвинет и потащит.
        — Да не парься ты…
        — А на что похожа взлетка?  — перебил Петя.
        — Бетонка, от двух с половиной до трех с половиной километров, шестьдесят метров ширины.
        — Хм… Со стандартными отвалами нужно пять-шесть зверей и минимум четыре прохода, чтобы ее расчистить от снега.
        — Говорю тебе, не парься. Я думаю,  — сказал директор,  — ни того, ни другого Катьке делать не придется. Смысл профессии «дежурный тягач» в том, что тягач стоит на месте, всегда готовый поехать. И никогда не едет никуда. Потому что и без него все хорошо. Но если тягач  — мамонт, да еще симпатичный…  — Директор оглянулся на рекламный плакат и тяжело вздохнул.  — Это же универсальный погрузчик. Скучно ему на аэродроме не покажется, он будет всегда при деле. Нам, кстати, тоже скучать не придется, когда мы пойдем на эту авантюру. Надо подготовить кучу документов  — и кому надо ее вовремя подсунуть. Я знаю, куда закинуть удочку. Но без бумажек ничего не получится. Мы же, считай, в бюджет Министерства обороны руку запускаем. И если первый эксперимент пройдет удачно, ты о пенсии даже не мечтай. Аэродромов вдоль Арктического шельфа много.
        — Ну ты шаман, однако!  — сказал Петя.

* * *

        В середине лета, сразу после внезапной проверки, дежурный тягач батальона аэродромного обеспечения захворал.
        Внезапная проверка боеготовности войск  — это обычно такая история, а иногда и трагедия, после которой всем худо. Но тягачу поплохело на полном серьезе: он лежал, вид имел грустный, дышал тяжело, есть не хотел, на знакомые лица не реагировал.
        Временно исполняющий обязанности водителя тягача бульдозерист Санников бессмысленно метался по военному городку, за каковым занятием и был пойман комбатом.
        — Ну что же ты, Санников,  — сказал комбат.
        — А я  — что?!  — взмолился бульдозерист.
        — Вижу, что ничто,  — сказал комбат.  — Пойдем.
        Тягач лежал на своем излюбленном месте чуть в стороне от взлетки.
        — Ну что же ты, Катька,  — сказал ему комбат.
        Катька в ответ издал жалобный вздох.
        — Может, позвонить в питомник?  — осторожно спросил Санников.
        — Успеем,  — сказал комбат.
        Питомник был в глубине материка, пока оттуда до аэродрома доберутся, Катька три раза загнется. А главное, если директор услышит, что Катька уже месяц без каюра и управляет им бульдозерист… Комбат предпочел бы, чтоб в питомнике узнали об этом как можно позже или не узнали вовсе.
        Месяц назад Катька мирно пасся тут поблизости, а каюр валялся на брезенте, наслаждаясь коротким северным летом, и самым беспардонным образом заснул. Он продолжал спать, когда запросил посадки легкий самолет «Арктикнефти», и не проснулся, когда тот выкатился с полосы. Катька среагировал, бросился спасать каюра, но буквально на секунду опоздал: самолет уже наехал человеку на ноги и сломал их. После чего Катька поломал самолет. То есть он поддел его головой, поставил на хвост и кувыркнул. Пилот с перепугу навалил в штаны, и это было, пожалуй, единственным отрадным моментом. Очень помогло сразу наладить диалог в конструктивной плоскости. Отец горе-пилота занимал высокое кресло в правлении концерна «Арктикнефть», сынка на аэродроме принимали только благодаря теплой личной просьбе, но папаша забыл сказать отпрыску, что аэродром не его собственный, и вообще, главный тут  — комбат. Сынуля, даром что ему было годков под сорок, успел всех задолбать своей детской непосредственностью, общаясь с персоналом через губу. А вот как у него из штанов потекло, да еще задавленный человек лежит и страшно ругается  —
стал прямо образцовым джентльменом.
        Летное происшествие замяли, каюру было обещано столько денег, сколько не заработает за всю жизнь, переломы оформили, недолго думая, как бытовую травму. Каюр предложил версию «попал под мамонта», но комбат сказал, что тогда сам его задавит еще два раза. Комбат за Катьку задавил бы кого угодно. У них с мамонтом были высокие отношения: Катька мыл машину комбата, причем бесплатно  — ему, похоже, просто нравился цвет авто, яблочно-зеленый. Другим офицерам мамонт тоже устраивал автомойку, но строго за гонорар в размере одного яблока.
        Сошлись на том, что каюр ремонтировал трейлер-мамонтовоз, а тот сорвался с домкрата. Никакого мамонтовоза у Катьки не было и в помине, он прибыл к месту службы пешим ходом, совершив дальний марш по родной Чукотке. Но в документах трейлер присутствовал, потому что бульдозеры не катаются сами за тысячи километров, а по тем же документам мамонт значился легким бульдозером. Он работал на аэродроме в порядке эксперимента, в целях «установления пригодности», а разрешение выбили через замминистра обороны лично  — кажется, тот с директором питомника в одном полку служил или вроде того. И оформили мамонта, как технику, во?первых, чтобы не оправдываться за провал эксперимента, буде тот провалится, а во?вторых, ради секретности, пропади она пропадом.
        Переломы у каюра оказались сложные, его отправили на Большую Землю, а Катька остался сам по себе. Должности «проводник служебного мамонта» в номенклатуре Министерства обороны не существовало, каюра взяли на контракт специально для Катьки и оформили бульдозеристом. Чтобы найти замену, надо либо дозвониться до замминистра и рассказать, какая случилась хреновина,  — от одной мысли об этом у комбата волосы пониже спины вставали дыбом,  — либо самому найти специалиста. Да, на Чукотке отыскать безработного каюра для мамонта в принципе реально, но тут проблемы со связью и транспортом. Пока найдешь да уговоришь, много воды утечет… Еще раз заглянув в те самые документы, комбат вызвал бульдозериста Санникова. Тот дослуживал контракт, но контракт еще не кончился, а вот бульдозер  — уже. Поговаривали, Санников его нарочно доломал.
        — Ты же якут, Василий Иванович,  — сказал комбат.
        Санников поежился, заподозрив неладное.
        — И каюр наш якут, и были вы с ним не разлей вода, два раздолбая. И болтали, мол, настоящие мамонты  — якутские, а чукотские  — фигня. Да? И ты на мамонте еще во?от такой катался. Говорил?
        — Това-арищ командир…  — заныл Санников.
        — Я забуду, отчего каюра разморило. Вы с ним водку пили в служебное время. И тебя не задавило тем же самолетом, потому что ты пошел за добавкой. Это я тоже забуду. Катька тебя давно знает, относится хорошо… короче  — принимай аппарат, как говорится.
        — Да что же я…  — начал было Санников.
        — Ты  — ничто,  — отрезал комбат.  — Либо берешь мамонта и спокойно на нем дослуживаешь до января, либо я тебе устрою такое закрытие контракта, которым здесь в ближайшие сто лет будут пугать детей.
        Санникову вручили служебное имущество каюра: паспорт на легкий биологический бульдозер Катерпиллер Звезда Чукотки, инструкцию-памятку «Эксплуатация мамонта в условиях Крайнего Севера» за авторством П. Омрына, управляющий свисток и громадный спецпистолет для аварийного забоя животного, буде оно вдруг с ума сойдет. При ближайшем рассмотрении пистолет оказался строительным, без патрона и даже без гвоздя.
        — Не дрейфь, мамонт  — это тот же бульдозер, только лучше,  — напутствовал комбат.
        Ему очень не хотелось передавать Катьку такому раздолбаю, но больше свободных людей не было; потом, мамонт и правда хорошо знал якута.
        — Да я что…  — сказал Санников и развел руками.
        Он ничего не имел против Катьки, тот ему даже нравился  — как всем нравился,  — Санникову просто обрыдло служить. В мечтах он видел себя не скучным военным бульдозеристом, а веселым гражданским бульдозеристом, фартовым парнем, который горы сворачивает одной левой и ни перед кем не обязан брать под козырек.
        Катька по каюру не особенно горевал, бульдозериста принял легко и слушался охотно. За неделю Санников вполне освоился и начал, сам того не ожидая, с некоторым даже огоньком участвовать в хозяйственной жизни аэродрома. Мамонт здесь трудился и тягачом по мелочи, и погрузчиком того-сего, и подметальщиком рулежной дорожки, и действительно легким бульдозером, для чего имелся набор отвалов, ковшей и скребков разной формы. Замки на всех этих аксессуарах были так хитро устроены, что Катька мог без помощи человека и цеплять инструмент на бивни, и освобождаться от него. Вскоре Санников пришел к выводу: не будь Катька мамонтом, его можно бы и к самостоятельной работе допустить. А нельзя этого делать по одной-единственной причине: Катька, видите ли, животное. Ну что за ерунда?
        Взобравшись по сбруе мамонту на загривок и принимаясь руководить, Санников задавал живой махине только общее направление, а все остальное она делала сама, и это наполняло душу бульдозериста неведомым ранее восторгом. Насколько ему раньше было важно, что бульдозер  — продолжение человеческих рук, настолько же оказалось здорово, что мамонт самостоятелен.
        Катьке было пятнадцать, он набрал три метра в холке, пять с лишним тонн и продолжал медленно расти. Прежде чем попасть на военную службу, он закончил в питомнике «курс молодого мамонта», где научился всей типичной слоновьей работе  — корчевка, трелевка, погрузка-разгрузка, перевозка, расчистка и так далее. Но ему никто не показывал, как мыть автомобили, и тем более  — зачехлять самолеты. Это он освоил по собственной инициативе, просто наблюдая за людьми, и, как хвастал каюр, прекрасно исполнил с первой же попытки. А еще он на аэродроме ничего не сломал, не разбил и даже не пролил.
        Еще Катька умел играть в футбол и ни разу никому не наступил на ногу. Любил собак и легко находил с ними общий язык, хотя те и скалились поначалу. Был просто-таки кумиром гарнизонной детворы и каждый выходной катал детишек вокруг аэродрома в грузовых контейнерах, подвешенных к сбруе.
        Наконец, он просто хорошо выглядел. Забавно мотал своей челкой, моргал хитрым глазом и помахивал хвостиком. От него даже навозом не пахло  — ну, это больше спасибо каюру,  — и совсем не несло зверем. Катька распространял вокруг себя легкий запах дорогой шубы…
        И вот теперь этот умнейший и симпатичнейший зверь лежал больной и несчастный, а два человека стояли над ним, как два дурака, и не знали, чем ему помочь.
        Ну, это Санникову так казалось: он привык отвечать только за себя, и терялся, когда надо было что-то организовать. А под фуражкой комбата шла бурная умственная деятельность: там отсеивались в одну сторону негодные варианты и откладывались в другую более-менее разумные.
        — Значит, ты  — сгинь с глаз моих долой, но будь поблизости,  — распорядился комбат и взялся за телефон.
        Обиженный Санников погладил мамонта по уху и ушел.
        Комбат принялся рычать в трубку.
        — Да, главврача. Да, немедленно. Не знаю, найдите. Да, прямо на поле и чтобы сейчас же.
        Подъехала машина, из нее высунулся моложавый полковник в летном комбинезоне.
        — Ну что же ты, Катька!  — сказал он.
        Поглядел на комбата и спросил:
        — А ты?..
        — А что  — я?!
        — Делать-то чего будем?  — полковник вышел из машины и сунул Катьке под нос, то есть прямо в хобот, спелое яблоко.
        Мамонт яблоко взял, поднес к мутному глазу  — и положил на землю.
        — Это уже никуда не годится!  — сказал летчик.  — Чтобы Катька  — и от яблока отказался… Это очень плохой симптом. И что лежит он, тоже плохо, он стоять должен. Он так и загнется, пожалуй!
        — Ишь ты ветеринар…  — процедил комбат, снова листая адреса в телефоне.
        — Да нету у меня ветеринара, а то бы…
        — А что у тебя есть?
        Летчик задумался. Сдвинул фуражку на лоб и почесал в затылке.
        Тут подкатил УАЗ, остановился с громким скрипом, из него выпрыгнул еще один полковник, этот  — с медицинскими эмблемами в петлицах.
        — Доктор!  — воскликнул комбат.
        — Ну, доктор,  — хмуро сказал тот, пожимая руки сначала летчику, потом комбату.  — Тридцать лет уже доктор. Только я человеческий доктор, понимаете? О болезнях зверей мне неизвестно ни-че-го! И уж в слонах я точно не разбираюсь!
        — Это не слон, это мамонт!  — напомнил комбат с достоинством.
        Доктор в ответ уставился на него так, что комбат все достоинство мигом растерял и опустил глаза.
        — Но ведь это живое существо…  — буркнул он, глядя под ноги.
        — Таракан тоже живое существо! Разницу не чувствуете?
        — Ну вы же врач…
        — Вы мне еще клятву Гиппократа припомните! Я не обязан лечить животных! Я не вижу здесь пациента! Я вообще тут нахожусь чисто случайно  — просто мимо ехал!
        — Ну вот просто мимо ехали и увидели больного…
        — Это не мой больной! Ищите ему ветеринара! Должен быть на этом долбаном краю земли ветеринар! Сколько у нас работает собачьих упряжек  — и ни одного ветеринара! У оленеводов узнайте! Позвоните в Анадырь наконец! Да чего я чушь-то несу…
        — Вот именно. Вы просто не хотите осматривать больного и тянете время,  — ввернул летчик, глядя в сторону.
        — Знаете, товарищ полковник, я бы вас попросил… Вот не надо этого, ага?.. Слушайте, товарищи, хватит дурью маяться. Вы ударились в панику, и я вместе с вами. А следует всего-навсего позвонить в питомник! Уж они-то знают, где на Чукотке взять для мамонта врача. Или своего пришлют.
        — Есть некоторые сложности,  — сказал комбат.  — Как вы верно заметили, мы на краю земли. Тут, для начала, до Америки гораздо ближе, чем до питомника…
        — Нам для начала хотя бы устную консультацию получить! А дальше  — у вас полный аэродром техники! И только не говорите, что командиру полка трудно сгонять самолет за пару тысяч километров ради любимой зверушки!
        Летчик  — командир полка  — неопределенно шевельнул плечом.
        — Повторяю, доктор, есть некоторые сложности,  — сказал комбат.
        — Знаю я ваши сложности! Знаю я, почему вы больного зверя так секретите! Из-за корпоративных интересов! Из-за какого-то идиотизма у вас несчастное животное осталось без присмотра! А что мы, собственно, имеем с этой драной «Арктикнефти»  — кроме перелома двух ног у пьяного якута?!
        Комбат надулся.
        — А то вы не в курсе. Снабжение,  — сказал летчик вместо него.  — Вот все эти вкусняшки, которые так нравятся женам и детям. Да и нам тоже.
        — Ага, вкусняшки, которыми ваши подчиненные нагло спекулируют, толкая их местным втридорога!
        — А ваши  — нет? Да ладно, доктор. Вернемся к нашим мамонтам, хорошо?  — попросил летчик миролюбиво.  — Вы хотя бы осмотрите больного. Ну пожалуйста.
        — Осмотреть можно. А дальше?..
        — Ну вы осмотрите…  — протянул комбат умоляюще.
        — Осмотреть можно,  — повторил доктор.  — Черт знает что такое…  — буркнул он, подходя к Катьке. Заглянул в глаз. Осторожно потрогал хобот. Еще осторожнее сунул руку в пасть.
        — Язык сухой, это мне не нравится. Глаза мутные, нос теплый…  — Доктор заметил яблоко, подобрал его, сунул мамонту, тот не взял.  — Отсутствие аппетита. Кстати, а чем кормите?
        — Он у нас в общем и целом на самообеспечении,  — сказал комбат.  — Ну, овощи даем и хлебушка обязательно… А так  — одна из задач эксперимента с мамонтом заключается в том, что зверь энергетически независим. То есть живет круглогодично на подножном корму.
        — Так он сожрал у вас бяку какую-нибудь из-под ног  — и отравился!
        — Нет-нет,  — комбат замахал руками,  — Катька очень разборчивый, что попало в рот не тянет!
        — Вам виднее,  — сухо произнес доктор.  — А теперь разрешите откланяться, меня ждут… другие пациенты.
        — А если клизму ему?..  — спросил комбат беспомощно.
        — Ага, с нами за компанию,  — сказал доктор.  — Чтоб ему тоже после проверки служба медом не казалась!
        Комбат и летчик синхронно поежились. Внезапная проверка вылилась и для аэродромной службы, и для полка перехватчиков в такую нервотрепку, когда невольно думаешь: уж лучше бы война. Клизмы как таковой полковникам не поставили, обошлось, но затрахались все. Вон даже мамонт заболел, который вообще ничего не делал, его от проверки спрятали, угнав от греха подальше за ближайшую сопку.
        Санников, между прочим, остался этим крайне недоволен: даже самая внезапная проверка не бывает совсем внезапной, и бульдозерист, по его словам, полдня ухлопал на то, чтобы привести мамонта в самый что ни на есть парадный вид. Но Санникову приказали сгинуть, он таки сгинул  — и клизмы тоже счастливо избежал.
        А вот главврачу, похоже, вдули скипидару.
        Доктор уехал. Комбат подошел к Катьке и устало облокотился на него. Мамонт еле заметно поводил боками.
        — Так,  — сказал комбату летчик.  — По-моему, дружище, ты устал. Давай-ка я на пару минут возьму управление на себя. Ты пока отдышись.
        — Отдал.  — Комбат полез за сигаретами.
        — Взял. Теперь подойдем к вопросу системно. Доктор сказал полезную вещь: сколько у нас собачьих упряжек? Где сейчас каюры? Пошли за ними.
        — Что они понимают в мамонтах?
        — Тебе сейчас пригодится любой, кто понимает хотя бы в хомячках! Надо перетряхнуть весь гарнизон, но найти знающего человека… Интересно, а у меня кто-то есть?.. Стоп! Ты же сам спрашивал: что у меня есть? А у меня для тебя  — есть, между прочим!
        — Специалист по хомячкам?  — буркнул комбат.
        — Начальник разведки!  — ответил летчик.

* * *

        Начальник разведки N-ского авиационного полка майор Андрианов, мужчина невеликого роста, зато живого ума и редкой дотошности, любил решать нестандартные вопросы, и когда ему поставили задачу, даже ухом не повел.
        — Сделаем,  — только и сказал он.  — Врачей привлекали?
        — Врачей  — исключить,  — сказал комполка.  — Нервные они у нас, видишь ли. Бери посыльных, вездеход мой и дежурный вертолет тоже в твоем распоряжении, только ты его… не очень, ладно?
        — Понял. Разрешите приступать?
        У себя в кабинете Андрианов стремительно набросал на листе бумаги какой-то график, понавтыкал в него острым карандашом непонятных загогулин, посмотрел так и этак  — и отправил в корзину. Начертил еще один, задумался и позвонил командиру:
        — Флот задействовать  — разрешаете?
        — Да задействуй кого угодно, хоть кавалерию. Если Катька помрет  — как мы детям в глаза смотреть будем?.. Особый отдел только не дергай.
        — Все равно узнают.
        — Узнают, но потом. Думаешь, обидятся?
        — Непременно обидятся, скажут  — что ж мы вам, не русские, мамонтов не любим, совсем вы нас за людей не держите…
        — Решай по обстановке,  — сухо сказал комполка.
        Он не был уверен, что особый отдел любит мамонтов.
        Зато мамонтов любили в строевом отделе и уже вовсю поднимали личные дела, выясняя, не имел ли кто в гарнизоне случайно зоотехнического или хотя бы биологического образования. Посыльные тем временем искали каюров, а Андрианов звонил на флот.
        Флот  — это было, конечно, сильно сказано. Военные корабли появлялись тут строго по сезону, когда море оттаивало и начинал двигаться Севморпуть, и занимались в основном «демонстрацией флага», дабы американцам неповадно было совать нос на нашу сторону Чукотского шельфа. Но как раз сейчас какой-никакой флот нарисовался на рейде, и Андрианова там знали.
        Ко второй половине дня, когда стараниями Андрианова вспотели и запыхались все приданные ему силы, включая дежурный вертолет, в кабинете начальника разведки собралась колоритная и разношерстная компания. Здесь были трое КЛСов, то есть «каюров легких транспортных систем» в разной степени похмелья. Их в разной степени мутило. Жена одного из пилотов  — владелица немецкой овчарки. Она нервно комкала в руках носовой платочек. Зато спокоен, как настоящий индеец, был маленький щуплый чукча в форме старшего матроса ВМФ  — моторист с развозного катера. Его плоское лицо с глазами-щелочками ничего не выражало, но казалось не столько каменным, сколько умиротворенным, будто этот молодой моряк познал у себя на катере некую высшую истину и ему теперь все на свете хорошо.
        Каюры ныли и отнекивались наперебой, пытаясь объяснить майору, что собачки  — это, конечно, собачки, но мамонт  — совсем другое дело. Попутно они, как настоящие мужчины, выгораживали даму. Наконец чукче эта комедия надоела, он подался вперед и сказал:
        — Товарищ майор.
        Лицо его оставалось все таким же умиротворенным.
        — Разрешите, я посмотрю.
        Андрианов заглянул в свой график: чукчу флотские прислали, не сообщая подробностей, с одним-единственным комментарием: «Умка хороший, не обижай его».
        — Умка, значит?  — спросил Андрианов.
        — Старший матрос Умкы,  — поправил чукча.  — Я посмотрю, что можно сделать. У меня диплом КТС.
        Каюры дружно вскочили и принялись жать чукче руку, да с таким жаром, будто тот уже вылечил мамонта и заодно их исцелил от похмелья. И хозяйка немецкой овчарки прямо расцвела.
        Андрианов от неожиданности захлопал глазами. Каюр тяжелых транспортных систем, ничего себе. Мы готовы пол-Чукотки на уши поставить, чтобы его найти, а он у нас под боком в мелкой бухте плещется.
        — А чего ж ты, друг ситный, в мореманы подался?  — удивился начальник разведки.
        — Люблю море,  — сказал чукча.
        — Ну-ну,  — хмыкнул Андрианов.  — Ладно, пойдем. Мамонта нашего зовут, извини за выражение, Катерпиллер, но откликается он на Катьку.
        — Я знаю,  — сказал чукча.

* * *

        Посмотреть, как матрос будет лечить мамонта, просились сразу оба полковника, но Андианов им отсоветовал. Он и сам-то деликатно спросил у чукчи разрешения присутствовать.
        — Да, конечно,  — сказал тот.  — Ведь это ваш зверь.
        Сказал как-то отстраненно и вроде бы с некоторой грустью.
        Майор хотел было уточнить, что он лично к больному никаким боком не относится, но вспомнил Катьку и промолчал. До появления Катьки на аэродроме Андрианов мамонтов вблизи не видел и даже не интересовался. А как познакомился, с тех пор жалел, что они не бывают ростом с собаку, а то завел бы себе такого, уж больно добрый зверь. Было в этом волосатом слоне нечто, трогающее загадочную русскую душу хоботом за самые потроха.
        Пока они ехали в конец полосы, Андрианов за матросом подглядывал, но бесполезно: тот не волновался совершеннно и вообще не выражал никаких эмоций. «Настоящий индеец, и ведь не прикидывается»,  — подумал майор. Чукча был, строго говоря, совсем еще мальчишка, едва за двадцать, но чувствовалась в нем спокойная уверенность, какую не в каждом взрослом найдешь.
        Увидав Катьку, настоящий индеец весь напрягся и, едва остановилась машина, выскочил из нее очень резво. «Ага, и тебя проняло-таки»,  — подумал Андрианов.
        Матрос присел у головы недужного Катьки, погладил его, что-то пошептал, оттянув к себе огромное ухо, потом двинулся вдоль мохнатого тела, прощупывая его и простукивая аж до самого хвоста. Вернулся к голове и зачем-то уставился на белоснежные короткие бивни. Поковырял бивень ногтем, покачал головой.
        — Ну и каков диагноз?  — спросил Андрианов.
        — Я сейчас уйду и вернусь,  — сказал матрос.  — Ждите пожалуйста.
        И зашагал от аэродрома в сторону ближайшей сопки, которую уже накрывало вечерними сумерками.
        Вернулся он почти через час  — Андрианов весь извелся за это время, не зная, что и думать,  — с целой охапкой разных трав и каких-то веточек.
        — Надо ведро воды согреть почти до кипения,  — сказал матрос.  — Распорядитесь пожалуйста.
        Пока грели воду, матрос, достав из кармана нож, легко и ловко измельчил свою добычу в мелкое крошево на куске фанеры. Несколько пучков травы и веток он сжег, добавил пепел к нарезанному и все это запарил горячей водой. Пока настой остывал, матрос стучал кулаком по спине и брюху Катьки, снова брал его ухо и что-то настойчиво туда нашептывал.
        Минут через сорок он заставил Катьку приподняться на коленки передних ног и выпить «лекарство». Мамонт без видимого удовольствия, но покорно закинул хоботом в рот полведра варева. Задумался, словно прислушиваясь к своим ощущениям, и начал пить активнее. А потом впервые осмысленным взором обвел стоящих рядом людей, как бы говоря: «А вы что здесь делаете?» Матрос собрал в ведре остатки запаренной гущи на ладонь и дал мамонту все слизать. Катька снова обессиленно прилег, и матрос еще раз провел с ним загадочную беседу. Спустя минут двадцать он, ловко взобравшись по упряжи, похлопал своего пациента по холке, заставил подняться на ноги и сказал обалдевшему Андрианову:
        — Мы съездим тут недалеко.
        И Катька довольно-таки бодро удалился в темноту.
        Андрианов забыл, что пропустил ужин,  — он просто стоял и ждал. На обеспокоенные звонки отвечал уклончиво.
        Еще через час матрос привидением вынырнул из темноты и доложил:
        — Я его там зафиксировал, все будет хорошо.
        — Как… зафиксировал?
        Начальник разведки плохо себе представлял, как можно зафиксировать такую могучую тушу.
        — Привязал, если по-простому.
        Это Андрианову показалось еще чудесатее, если по-простому, но майор счел за лучшее обойтись без комментариев. А то бог их знает, этих КТСов, что они понимают под словом «привязал».
        Матрос глядел на майора своими щелочками, глядел и вдруг улыбнулся. Улыбка оказалась по-детски открытой и доброй.
        — За веревочку. К карликовой березе. Привязал,  — объяснил он майору, как маленькому.
        — Да и черт с тобой. Жрать хочешь?  — сказал Андрианов.  — Поехали столовую тряханем. Должны были оставить. Койку тебе нашли, ни о чем не беспокойся. Если надо будет ночью Катьку проведать, ты скажи, я организую.
        — Нет, это лишнее. Он теперь сам. Утром посмотрю  — и все. Только мне бы с вашим каюром поговорить.
        — Нет у нас каюра уже месяц. Да и тот был, честно говоря… Не внушал доверия. А сейчас бульдозерист на Катьке работает.
        — Понятно,  — сказал чукча.
        Когда они уселись в машину, Андрианов спросил:
        — Между прочим, нет желания перевестись в авиацию? Воздушный океан  — это, знаешь, такая стихия…
        — Мамонты не летают,  — сказал чукча.
        — Экий ты понятливый,  — сказал Андрианов.  — А еще заговоры всякие знаешь. Шаман, однако, а?!
        Чукча покосился на майора как-то странно и ничего не сказал.

* * *

        После утреннего развода в конец взлетки примчались все три полковника  — доктор тоже не удержался. Катька мирно пощипывал травку вдоль полосы, моргал блестящим глазом, весело сдувал челку, махал хвостом  — ну живчик, да и только.
        Матрос стоял к мамонту спиной, заложив руки за спину. Рядом околачивался Андрианов с видом крайне разочарованным. Он весь прошлый вечер и часть нынешнего утра пытался как-то склонить этого настоящего индейца к сотрудничеству, но тот оказался крепким орешком: люблю море, и все тут. Отдельно майора злило то, что парня он все-таки раскусил  — ну куда такому мальчишке против старого и опытного  — и теперь готов был оторвать его у флота с руками. Чукча оказался, как и следовало ожидать, непрост. Два специальных образования не гарантируют прибавки ума, а этот парень был именно умен, да вдобавок начитан, с широким кругозором и словарным запасом интеллигенту впору. Зачем он гробил себя в мотористах на крошечной посудине, Андрианов догадывался  — мальчишка ждал вакансии на серьезном корабле, а там уж рассчитывал проявить себя, пойти в рост по службе, получить за казенный счет «вышку»  — и по морям, по волнам, как говорится. На это придется ухлопать полжизни с непредсказуемым результатом, но парень готов рискнуть. Тесно ему казалось на Чукотке, что ли? А то мамонты с детства осточертели? Этого Андрианов так
и не выяснил. Его так и подмывало тряхануть нашего особиста, чтобы тот тряханул флотского особиста  — откуда он такой взялся, «Умка хороший».
        Комбат пожал матросу руку, глянул поверх его головы на Катьку и рявкнул:
        — А где этот наш… тракторист-затейник?! А ну Санникова ко мне! Живым или мертвым! Разрешаю мертвым!
        Бульдозерист появился мгновенно и бегом  — пока не убили, в самом деле. Отчеканил три строевых шага и представился.
        — Живой, значит… А я бы на вашем месте со стыда подох два раза! Доложите мне, рядовой, как готовили вверенную вам материальную часть к проверке,  — процедил комбат.
        — Я ее вымыл,  — сказал Санников.  — Просушил. Расчесал.
        — Бантик на хвост повязал!
        — Никак нет…
        — А надо было,  — ввернул командир полка.  — В следующий раз  — непременно.
        — Дальше, Санников! Дальше!
        — Ну… Бивни подновил. И все.
        — Подновил? Конкретнее.
        — Я их покрасил!  — отрапортовал Санников и на всякий случай зажмурился.
        — Нитрокраской,  — закончил за него комбат.  — Тридцать лет, здоровый лоб…
        — Двадцать семь!  — пискнул Санников, непроизвольно становясь меньше ростом.
        — Здоровый лоб, на тебе пахать можно вместо мамонта, технически грамотный мужчина! А мозгов  — как у пятилетнего!
        — Мне прямо стыдно,  — сказал доктор.  — Я, знаете, тоже хорош. Как не заметил…
        — А он тщательно покрасил! Качественно! Толстым слоем! Вы, доктор, не смотрите, что он дурак-дураком, Санникова трудно заставить взяться за дело, но уж если он взялся, делает хорошо!
        Санников стоял навытяжку и от стыда едва не плакал.
        — А еще якут называется!  — упрекнул его комбат непонятно чем и непонятно зачем.
        Санников шмыгнул носом. Таким дебилом он себя в жизни не чувствовал. По его глупости мамонт нанюхался до одурения нитрокраски и заболел. Собственно, эта версия еще вчера пришла бульдозеристу на ум, и он даже подумал, не снять ли краску с бивней растворителем, но вовремя сообразил: если Катька нюхнет вдобавок уайтспирита, ему, наверное, вообще конец.
        — Товарищ полковник, разрешите обратиться,  — подал голос матрос.  — Он все понял. Он не хотел сделать Катьке плохо. Он больше не будет.
        — Естественно, не будет, я его к животному на пушечный выстрел не подпущу! Товарищ Умкы, будь человеком, три старших офицера тебя просят  — переводись к нам в авиацию. Мы с твоим начальством решим это мигом. Деньгами не обидим, снабжение у нас  — закачаешься. Но это мелочи по сравнению с главным. Катька тут ради эксперимента, и если опыт удастся, мамонтов начнут внедрять на всех арктических аэродромах, а ты-то будешь  — первый аэродромный КТС, второго такого нет. Догадываешься, какие это открывает перспективы?
        — Санников хороший человек и Катьку любит,  — сказал матрос.  — Не надо менять ничего.
        Комбат и командир полка дружно поглядели на Андрианова, тот только плечами пожал.
        — Молодой человек, а вам животное не жалко совсем?  — спросил вдруг доктор.
        — С ним теперь все будет хорошо,  — сказал матрос.
        — Правильно у вас на флоте говорят: матроса куда ни поцелуй, всюду жопа!  — бросил в сердцах комбат.
        Чукча рассмеялся  — молодо, звонко. И вдруг у него за спиной весело затрубил Катька.

* * *

        Назавтра Катька исчез с аэродрома. Как доложили караульные  — «на рассвете ушел в бухту». Комбат, вместо того чтобы озвереть от такого самоуправства, только саркастически рассмеялся. А потом загадочно улыбнулся. И спросил командира полка, сильно ли занят начальник разведки. Потому что Андрианов точно знает, где искать скотину и что потом делать.
        Еще комбат отдал распоряжение: в дальнейшем убытию мамонта в направлении портовой зоны  — не препятствовать.
        — Да у нас препятствовать и в мыслях не было,  — честно сказал начальник караула.  — Попрепятствуешь ему. Попрепятствовал один такой, у него еще самолет перевернулся…
        За что схлопотал выволочку и совет внимательно перечитать устав гарнизонной и караульной службы.
        Андрианов новой задаче не слишком обрадовался, но тоже саркастически ухмыльнулся, подхватил обескураженного Санникова, уверенного, что теперь комбат точно сживет его со свету,  — и поехал. До порта было пять километров, и Андрианов действительно знал, где найдет мамонта.
        Катька стоял на катерном причале и вовсю дудел, призывая своего спасителя. Рядом толпились зеваки, снимая красавца на телефоны, планшеты, камеры и чуть ли не утюги. Дай им волю, они бы, наверное, автографы у него просили. Детишки, какие посмелее, совали мамонту булки, которые тот с удовольствием поедал в промежутках между трубными воплями.
        Санников подул в свисток, Катька не отреагировал. Санников подул еще несколько раз, мамонт обернулся, мягким движением выдернул свисток у него из руки и зашвырнул далеко в воду. Толпа разразилась аплодисментами.
        Андрианов достал телефон и принялся вызванивать флот.
        Вскоре со стороны рейда, где маячили хищные серые тени, показался катер и заплясал на волнах. Мамонт затрубил в другой тональности  — радостно, приветственно.
        Моториста катера старшего матроса Умкы публика встретила, словно героя, возвратившегося из дальнего похода с победой.
        Выглядел герой-победитель не очень: был бледен и утирался рукавом.
        — Что, дружок, хреново?  — участливо поинтересовался Андрианов.
        Матрос не удостоил его ответом.
        Катька удовлетворенно мычал, обнимал матроса хоботом и пытался его облизывать, всем своим видом показывая высшую степень благорасположения и удовольствия.
        — Поехали к нам,  — сказал Андрианов.  — Я договорился. Поживешь еще денек, а там поглядим.
        Умкы тяжело вздохнул, а потом уткнулся лицом Катьке в щеку и застыл. Постоял так с минуту, открыл глаза и показал Санникову: залезай.
        — Как тебя зовут-то?  — спросил он бульдозериста, пока тот карабкался наверх.
        — Вася!
        — Проклятье,  — сказал Умкы.
        — Василий Иванович,  — уточнил Санников.
        — Тысяча чертей,  — сказал Умкы очень грустно и полез следом.
        Андрианов хихикнул. Как ему самому показалось  — гнусно хихикнул. Целых два Василия Ивановича, впору мамонта перекрестить в Петьку.
        — Можешь звать меня Умкой,  — сказал Умкы хмуро.  — Как ты отдаешь команды на движение?
        — Вот на эти точки каблуками,  — Санников несмело протянул руку и показал.
        — Верно. У вашего сломанного каюра научился?
        — Да ты понимаешь, мы с ним по большей части квасили… Короче, управление  — это я все сам. У меня руководство есть. Эксплуатация мамонта, написал Петр Омрын. Хорошая книга.
        — Знаю,  — процедил Умкы.  — Давай задний ход и разворот. Эй, граждане! Бойся! От борта!
        — Ну, молодые люди,  — сказал Андрианов,  — желаю вам счастливого полета. И поддайте газу, а то на аэродроме без вашего зверя  — как без рук.
        — Это он пошутил?  — спросил Умкы недоверчиво.
        — Да ты что! Наш Катерпиллер пашет как реальный катерпиллер, без выходных. Единственное, чего не пробовали,  — самолеты таскать. Опасаемся пока, он же молодой совсем. А вертолеты легко двигает. Никто и не думал, что мамонт на аэродроме  — такая удобная штука. А он реально для всего годится. Будь моя воля, я бы ему разрешил боекомплект на внешнюю подвеску грузить. Он бы справился, я уверен. Но кто ж позволит… Да ему вообще нифига не разрешается, потому что он, видите ли,  — мамонт! Это какая-то, блин, тупая дискриминация! Катька поумнее иного человека. Хоть на меня погляди… Вот же я дурак-то был!
        — Ладно,  — сказал Умкы.  — Поехали.  — Подумал и добавил:  — Завтра с утра попробуешь управлять бесконтактно, а следующий этап  — без голоса. Я потом тебе покажу.
        — Ты прости меня, если можешь,  — сказал Санников.  — Ну дурак я был, что уж теперь…
        — Ты не хотел ничего плохого, не за что извиняться. Ты просто не догадался, что делаешь ошибку. Бывает.
        — Ну… Да. А ты чего бледный такой?
        — Меня на этой посудине дико укачивает,  — сказал Умкы.
        Катька осторожно сдавал задним ходом, внизу смеялись дети, впереди плескалось море. Умкы закрыл глаза.

* * *

        Мамонт уходил с аэродрома еще дважды и трубил с причала до тех пор, пока к нему не приплывал Умкы, чем взбеленил до последней крайности портовое начальство, которое требовало от летчиков «прекратить этот дурацкий цирк любой ценой». Флотские тоже, мягко говоря, устали от всего этого и прозрачно намекнули, что готовы продать моториста за канистру спирта, хотя Умка и очень славный парень, всеобщий любимец,  — но просто задолбало.
        Комбат все ухмылялся да посмеивался. Командир полка спросил, чего он такой загадочный, и тогда комбат показал ему сайт питомника, откуда прибыл Катька. Летчик посмотрел, ничего особенного не заметил, а потом усмехнулся сам.
        Директора питомника «Звезда Чукотки» звали Иван Умкы.
        — Твой Андрианов уже все уточнил и подтвердил,  — сказал комбат.  — Я теперь спокойно жду, когда парень устанет терпеть эту психическую атаку. Он самый талантливый молодой КТС за всю историю своего училища, у него вообще к зверям особый подход. Он с мамонтами в обнимку вырос. Но ему, как я понял, не по душе, что судьба от рождения определена, словно у племенного зверя. Вот он и драпанул  — и из дома, и из профессии. И он действительно любит море, а еще любит моторы, отличный двигателист. Нам повезло, что сейчас нет вакансий на серьезных кораблях. Он травит за борт каждый день, на катере это называют «Умка ищет друга». Упорный парнишка. Знаешь, его там все любят.
        — Прямо, как здесь Катьку,  — сказал комполка.
        — Мальчик пытается сломать об колено судьбу. А я ему мешаю.
        — Хм… Ты когда решил, что пойдешь в авиацию?
        — С детства. И я успел-таки хорошо полетать до того, как здоровье меня приземлило. А ты  — когда?..
        — А у меня  — династия,  — сказал комполка.  — Моя судьба была решена, как у того самого племенного мамонта. Вздумай я пойти другим путем, меня бы просто не поняли.
        — А ты  — хотел… Ну, другим путем?
        — Да что ж я, совсем дурной?  — искренне поразился летчик.
        …На третий раз Катька ушел не как обычно, утром, а среди бела дня  — задумался вдруг, потом осторожно снял Санникова с рабочего места, усадил на крыло самолета да галопом рванул в порт. Там он не стал долго трубить, а прыгнул с причала в воду  — и поплыл к рейду. В порту сыграли команду «человек за бортом». С аэродрома подняли дежурный вертолет, даже не подумав, что «ми-восьмой» физически не способен выдернуть из воды пять тонн в намокшей шкуре.
        Умкы собрал вещи с утра, он чувствовал: что-то случится. Теперь он сидел на своем мешке, глядел назад, туда, где остались корабли, и его совсем не тошнило, хотя катер мотало изрядно. В рубке азартно кричали: давай-давай, самый полный, все нормально, успеем!  — Умкы даже не прислушивался. Он знал, что успеют. Лишь бы летчики раньше сгоряча не утопили вертолет. Умкы был очень благодарен всем этим людям, которые так переживали за судьбу мамонта. У него только никак не помещалось в голове, отчего судьба человека значит меньше. Всегда значила меньше.
        И вдруг он понял, что ошибается в самом главном. Вот на его глазах десятки, если не сотни тысяч судеб втянуты в экстренное освоение арктического шельфа и нелепое противостояние с Америкой, в «гонку нефтяных вооружений». Люди всегда могут договориться, государства  — никогда. И государства будут убалтывать людей, или провоцировать людей, или просто их покупать ради того, чтобы люди вписывали свои судьбы в чужие сценарии… Но судьбы при этом остаются в руках людей. Люди-то делают то, что им по сердцу. А что делаю я?
        — Умка, мы его видим! Давай вперед, скажи ему…
        И вот сейчас люди, не щадя себя и дорогой техники, рвутся на помощь существу, которое просто меня любит и хочет быть со мной, думал Умкы, пробираясь на бак. А разве я не люблю его? И я тоже помчался его спасать. Не любил бы  — да и черт с ним. Но я себя не заставляю сейчас, я иду навстречу Катьке от всей души. И ребята  — тоже. Значит, мы делаем правильно.
        Мне осталось сделать один шаг: понять, что Катька — это та самая судьба, от которой я убегал столько лет…
        Катер сбавил ход, до Катьки оставалось всего ничего, меньше кабельтова. Умкы выпрямился на баке, держась одной рукой за леер, а другой отсемафорил «внимание». Мамонт в ответ помахал хоботом. Умкы дал ему команду на разворот, Катька вроде бы послушался.
        — Дальше как?  — крикнули из рубки.
        — Уравняем скорости и пойдем рядом.
        — Добро. А он не простудится?
        Умкы помотал головой и улыбнулся. Вот они какие, люди, наши люди, если им позволить быть самими собой. А почему я не хочу быть собой? Просто меня с детства убеждали, что я должен, должен, должен… И тогда я захотел стать другим. Я сбежал. Выпрыгнул из шкуры и дал деру. Выдумал себе мечту о море. Я действительно люблю море. Оно говорит со мной. Не так, как говорят звери, но что-то ласково шепчет. Черт побери, что мне мешает приезжать к морю на Катьке и слушать этот шепот вместе с ним?..
        Катер уже шел самым малым.
        Умкы повернулся к рубке. Заслезились глаза. Он хотел сказать: прощайте, братцы, простите меня за то, что я притворялся, мое место не с вами, вы были хорошими друзьями, но теперь мне пора…
        И тут над ним прошел вертолет.
        — Долбаные летуны!!!  — Дикий вопль из рубки перекрыл гул воздушного винта.  — Человек за бортом!!!
        Человека сдуло за борт, как пушинку.
        Вода была, по чукотским меркам, совсем теплая, но руки и физиономию прямо-таки обожгло.
        А потом неведомая сила ухватила Умкы поперек туловища, дернула вверх, слегка встряхнула и усадила на теплый мохнатый пригорок. И радостно затрубила так, что заложило уши.
        С берега махал одеялом Санников, и Умкы догадался, что одеяло этот добрый балбес прихватил для мамонта вместо полотенца. А на катерном причале собралась толпа и снимала всех  — Катьку, его седока, катер и даже Санникова  — на телефоны, планшеты и так далее.
        В отдалении стояли комбат и майор Андрианов с канистрой. Умкы догадался, в канистре  — выкуп. Ну что же. Пора обратно в свою шкуру. И обязательно написать отцу: папа, я вернулся.
        Он наклонился к уху мамонта и сказал:
        — Домой, Катька. Мы с тобой плывем домой.
        «Ты больше не уйдешь?»  — беззвучно спросил Катька.
        — Не бойся. Мы будем работать вместе,  — сказал Умкы.  — И работы впереди много. Хватит на всю жизнь. Ты у нас еще станешь настоящей звездой Чукотки, сестренке на зависть.
        «Это хорошо!»  — сказал мамонт. И поддал ходу.

        Михаил Савеличев
        В августе сорок четвертого

        — Бабушка!.. Бабулька приехала!!!
    В. Богомолов. Момент истины

        Внимание всем ОГСП, экспедиционным партиям и исследовательским группам, находящимся в квадратах Р41107108, Р41191120, Р412123, Р42123124.
        Согласно предупреждению Гидрометцентра, в треугольнике о. Тарасовей  — р. Кара  — г. Константинов Камень ожидается чрезвычайно переменчивая погода с предельными для данного времени года колебаниями температур. В результате погодных флуктуаций падение температуры будет достигать —70… —75 градусов по Цельсию, а подъем до +35… +40 градусов по Цельсию. Вполне вероятно возникновение вдоль изотермических кривых сильных вихревых потоков с высокой плотностью осадков в виде дождя и снега. Скорость потоков может достигать до 100 метров в секунду. Кроме того, осложняется геомагнитный фон, в результате чего радиосообщение в интервале между 8 и 23 часами местного времени будет неустойчивым. В случае крайней необходимости разрешается переходить на открытые каналы связи. Кодирование обеспечивать в полном объеме!
    Штаб метеорологической службы
    Арктической Группы Войск
    13 августа 2044 г.

        Шагоход Корпорации подорвался на ближних подступах к лагерю геологической партии, но успел ракетным залпом уничтожить вакуумную энергостанцию. Периметр рухнул, и у членов экспедиции не осталось никаких шансов против спецов. Судя по всему, бой оказался скоротечным. Спецы Корпорации еще раз доказали, что не даром едят свой хлеб,  — в живых не осталось никого.
        Их было трое, тех, кто официально, в документах, именовались «оперативной группой свободного поиска». Всего лишь сутки назад они получили ориентировку Управления о внезапно замолчавшей геологической партии и приказом разобраться в ситуации.
        Геологическая партия, вовремя не вышедшая на сеанс связи, являлась, строго говоря, нарушительницей особого режима пребывания в Арктической Зоне, но это, учитывая сложную метеорологическую и геофизическую ситуацию, можно было списать на вполне естественные причины. Однако приказ есть приказ, и вместо долгожданного возвращения в Управление Арехин, Таманский и Блинчиков направились в точку, указанную в ориентировке как последнее место выхода партии на радиосвязь.
        За время, минувшее с момента боя и избиения партии, погода несколько раз резко менялась  — оттепель сменялась невыносимой жарой, вслед которой температура падала глубоко за ноль. В результате погибшая техника сначала погрузилась в хлябь, а затем намертво в нее вмерзла. Таманский, поглядывая на виднеющиеся предгорья Полярного Урала с выступающими пиками Оченырда и Хууто-Саурой, ходил среди обломков и задумчиво долбил каблуком звенящую от мороза почву.
        — Т-товарищ капитан,  — позвал Арехина Блинчиков,  — с-сюда!
        Как обычно при сильном волнении, лейтенант начинал слегка заикаться  — последствие недавней контузии.
        — А вот и люди,  — задумчиво сказал Арехин, рассматривая находку лейтенанта. Все тела стащили в яму за лагерем, судя по всему, воронку от еще одного фугаса, и полили растворителем. Если бы не скачки температуры в последние сутки, то к приходу группы здесь ничего не осталось бы.
        Блинчиков встал на колени на краю ямы и потянул ближайший труп за плечо, пытаясь перевернуть его и рассмотреть внимательнее, но тело пошло мелкими трещинами и рассыпалось в прах вместе с одеждой, в которую он был облачен,  — парку с электроподогревом и ватные штаны. Обувь на трупе, как и на остальных, отсутствовала.
        — Не трогай больше ничего,  — сказал Арехин.  — Надо вызывать эксгуматоров, пока одна труха не осталась.
        — Раны огнестрельные и ножевые,  — Таманский присел на корточки на краю ямы и внимательно осматривал тела, поглаживая регулятор визора и приближая изображение сваленных в кучу трупов.
        — А п-почему у н-них нет обуви?
        — Разжарило,  — мрачно сказал Таманский.  — Вот и скинули валенки.
        — Или действовали не только спецы.  — Арехин встал и осмотрелся.  — Нужно все тщательно осмотреть до прилета дознавателей.
        — Тю-ю,  — присвистнул Таманский.  — Веселенькая жизнь. Ни поспать, ни пожрать! Тебя валенки беспокоят? Так я их в два счета найду. Вот с Блинчиковым и найдем.
        — Сихиртя,  — сказал Арехин.  — Похоже на их почерк. А если это так…
        Таманский помрачнел, поправил маску, пощупал контрольные капсулы гидрокостюма:
        — Ерунда все это, Паша. Откуда у сихиртя шагоходы?
        — Они могли прийти после Корпорации. Помародерствовать. А может, видели  — как и что здесь происходило.
        Блинчиков непонимающе смотрел то на Арехина, то на Таманского, но задавать вопросы не решался. Лишь когда они с Таманским осматривали уцелевшие купола, он спросил:
        — Т-товарищ старший л-лейтенант, а кто такие э-эти… с-с-с…  — Блинчиков не смог выговорить незнакомое слово.
        — Есть тут,  — неохотно ответил Таманский.  — Вроде как одно из местных племен или народностей, черт разберешь. Мало кто их видел. Вроде бы их Корпорация привечает.  — Он сплюнул.
        — А-а-а…  — Блинчиков хотел задать еще вопрос, но Таманский прервал:
        — Отставить, лейтенант. Приказ капитана слышал? Ищем обувь. Это, кстати, почерк сихиртя. Обувь у убитых всегда забирают… поверье, может, у них какое?
        Оперативная сводка

        Начальнику Главного управления Арктической Группы Войск по охране Арктической Зоны России
        Копия: Начальнику Управления групп специального назначения Арктической Зоны России
        13 августа 2044 г.
        Оперативная обстановка в Арктической Зоне России в течение последних десяти суток характеризовалась следующими основными факторами:
        — Усилением активности диверсионно-разведывательных групп Корпорации в районах Таймыр, Полярный Урал и Певек;
        — Резким ухудшением геоклиматической ситуации в регионе, нехарактерным для данного времени года, что создает серьезные препятствия для действия оперативных групп специального поиска;
        — Возрастанием числа инцидентов, связанных с проявлениями недоброжелательного отношения со стороны представителей коренных народностей Арктической Зоны России по отношению к изыскательским партиям Комитета по освоению Арктики;
        — Цепью чрезвычайных происшествий на объектах «Гольфстрим», «Главный Купол» и «Нерпа», в результате которых приостановлен демонтаж оборудования, а бригады, его осуществляющие, эвакуированы на базу в Певеке.
        Наиболее характерные враждебные и чрезвычайные проявления последнего периода (с 1 по 12 августа включительно):
        В Певеке и его окрестностях в результате различных инцидентов пострадало 27 военнослужащих Арктической Группы Войск, в том числе 11 офицеров, из них 5  — представители Центрального управления АГВ. Характер инцидентов носил смешанный характер, причем в некоторых случаях имеется твердое доказательство деятельности подпольных террористических групп, связанных с Корпорацией.
        2 августа взорвана струнная эстакада, соединяющая Тикс и Русское Устье, в результате чего возникла угроза нарушения поставки грузов стратегического назначения на объекты «Шельф» и «Тюлень».
        3 августа совершено разбойное нападение на транспорт, осуществляющий снабжение геологических партий в районе мыса Стерлигова. В ходе перестрелки погиб водитель вездехода, тяжело ранен радист. Бандформирование потерь не понесло, установить точную принадлежность нападавших пока не представляется возможным.
        6 августа отмечено нарушение арктического воздушного пространства Российской Федерации гиперзвуковым транспортным средством класса «Оса». Отработка по цели системами ПВО результата не дала. Сложная метеорологическая ситуация в точке прорыва также не позволила отследить точный маршрут нарушителя.
        8 августа предпринята попытка неизвестной группой хорошо вооруженных людей захватить узловую газоперекачивающую станцию «Норд-Ост-54». Попытка успешно пресечена ОГСП «Бритва», осуществлявшей патрулирование в данном районе. Личный состав группы представлен к различного вида поощрениям.
        12 августа потеряна связь с научной партией, проводящей исследования климатических флуктуаций в районе Полярного Урала. Для поиска партии выделены три ОГСП. К настоящему моменту поиски продолжаются.
        В целом обстановку в Арктической Зоне можно охарактеризовать как стабильно напряженную с признаками ухудшения общей оперативной ситуации.
    Начальник войск по охране Арктической Зоны
    Генерал-майор Лобов

        Они поставили один из опрокинутых куполов, закрепили его и забрались внутрь. Панели обогрева еще давали тепло, поэтому можно было скинуть тяжелые куртки и стянуть маски, оставшись лишь в костюмах гидроусиления. Со стороны они походили на аквалангистов, которых причуды судьбы занесли на пятьдесят километров южнее моря.
        Таманский принялся колдовать над печкой, по опыту справедливо полагая, что надеяться на близкий ужин в столовой Управления, конечно, можно, но плошать все равно не следует. А потому лучше перебить аппетит походным пайком, чем рисковать вообще остаться голодным.
        — Ненцы, значит,  — сказал Таманский, помешивая тушенку в банке и ни к кому особо не обращаясь.  — Вот ведь как жизнь задом поворачивается. Лет двадцать назад кто о них думал? Анекдоты про их брата травили. До сих пор помню… вот, приезжает ненец в Москву…
        — Анекдоты?  — не поверил своим ушам Блинчиков.  — Что в них смешного? Они же умные. У нас в классе двое таких учились, так учителя молились на них. После девятого сразу в университет поступили.
        — Вот-вот,  — сказал Арехин,  — нынешнее поколение уже не представляет себе, что когда-то северные народности были всего лишь оленеводами да героями смешных историй. Это сейчас кого в науке ни ткни, так либо чукчу, либо ненца, либо эвенка обнаружишь. Про эстраду и не говорю.
        — Нечистое здесь дело,  — глубокомысленно заключил Таманский.  — Может, шаманы нашаманили? Мать моржиха подсобила? Или опять они?
        — Кто  — они?  — не понял Арехин.
        — Корпорация, будь она неладна. А может, и не Корпорация, хвостом ее по голове,  — философски сказал Таманский.
        — Т-товарищ капитан, а в?вы верите, что это все  — борьба эг-эг-эгрегоров?  — вдруг решился Блинчиков.
        Арехин чуть не подавился тушенкой:
        — Чего?
        — Я т-тут читал журнальчик один, т-так там писали, будто здесь, в Арктике, борются два эг-эгрегора  — наш, русский, и их, пиндостанский. Э-это такая штука…  — Блинчиков замялся, защелкал пальцами.  — Н-ну, вроде как дух этой местности.
        — Полкового батюшки на тебя нет, отца Владимира,  — буркнул Таманский.  — Он бы на тебя такую епитимью наложил, по самые эгрегоры. Ладно, лопайте, я пока оправлюсь.  — Он было выскользнул из палатки, но тотчас ввалился обратно, задыхаясь и сдирая с лица плотную снежную маску.
        Увидев, что за какое-то мгновение старший лейтенант превратился в снеговика, Блинчиков фыркнул, но Арехин так зыркнул на него, что лейтенант зажал ладонью рот.
        — Плохо дело,  — отплевался от снега Таманский,  — метель. Климатограф, раззява,  — прикрикнул он на Блинчикова, в чьи обязанности входило отслеживать климатические флуктуации,  — сюда его, стажер!
        Блинчиков растерялся, принялся тыкаться в снаряжение, пока Арехин не запустил руку в рюкзак и не вытащил коробку, которую, по всем инструкциям, следовало носить на поясе, для чего она чертовски не была приспособлена, и поэтому ее таскали где угодно, но только не там.
        Арехин склонился над экранчиком. Так и есть. Они находились почти в эпицентре флуктуации, а сейчас над ними и вокруг них разворачивалась очередная климатическая катастрофа локального масштаба.
        — Что ж они там в Управлении,  — продолжал счищать с себя снег Таманский,  — тоже спят, что ли?
        — Точечная флуктуация, метеоспутник мог ее пропустить, хотя с таким пиком давления…  — Арехин покачал головой.
        — Я всегда говорил, что мобилизация  — прошлый век,  — Таманский выразительно глянул на Блинчикова.  — Хуже мобилизованных могут быть только прикомандированные. Набранные из мобилизованных. Какой толк от всей этой численности АГВ, если какой-нибудь вчерашний студент сидит на метеостанции и вместо флуктуации видит фигу! Вот такую,  — показал Таманский все тому же Блинчикову, как будто это он сидел на метеостанции.
        Официальное заявление

        Директората Корпорации будущих поколений
        Во имя и от имени будущих поколений, которым мы должны передать планету Земля в максимально сохраненном виде, руководствуясь принципами свободы, либерализма, мира без границ и прав личности ясно и открыто выражать свои устремления, Директорат Корпорации заявляет:
        1. Корпорация не признает так называемого территориального суверенитета какой-либо страны над источниками природных богатств, целиком и полностью принадлежащих будущим поколениям жителей планеты Земля.
        2. Корпорация в одностороннем порядке принимает на себя ответственность за сохранение и разумную разработку этих богатств вне зависимости от их территориальной принадлежности.
        3. Корпорация гарантирует применение всех имеющихся в ее распоряжении научных, технологических, материальных и человеческих ресурсов в целях выполнения пункта 2 данного Заявления.
        4. Учитывая особую позицию Российской Федерации относительно богатейших природных ресурсов Арктики, которые она, в одностороннем порядке и вопреки неоднократным призывам мировой общественности сделать их общественным достоянием и передать под управление Корпорации, объявила своей суверенной собственностью, Корпорация накладывает запрет на поставки в Российскую Федерацию всех технологий, права на которые принадлежат Корпорации. Переданные ранее технологии аннулируются и обнуляются. Особый запрет накладывается на поставку квантовой вычислительной техники. Поставленные ранее квантовые вычислительные комплексы с момента публикации Заявления централизованно отключаются и уничтожаются.

        — «Танго» вызывает «Неман». «Танго» вызывает «Неман».
        — «Неман» слушает,  — ответил Арехин.  — Находимся в центре климатической аномалии. Повторяю  — климатической аномалии…  — в трубке забулькало, потом завыло.  — Как слышите, «Танго»?
        — … не дойдут. Повторяю, группа поддержки остановила движение. Приказываем выдвинуться в квадрат тридцать два  — сорок семь и продолжить оперативную разработку. Как поняли, «Неман»?
        Таманский достал из планшетки карту и развернул. Отыскал квадрат, ткнул пальцем и показал Арехину.
        — Они с ума сошли?  — одними губами сказал Таманский.
        Арехин поднял палец, прислушиваясь к звукам из трубки. В трубке рычал голодный белый медведь.
        — «Неман»… обстановка… срочно…  — и совсем четко, громко:  — Конец передачи.
        Арехин выключил телефон и посмотрел на Таманского.
        — Вот так, на самом интересном месте,  — скривился тот.  — Это просто пир духа какой-то. Начальство с ума сошло или теперь наша очередь настала?
        — К-какая очередь?  — поинтересовался Блинчиков.
        Арехин взял у Таманского карту.
        — С ума сходить. Вот ты, стажер, знаешь, что такое квадрат тридцать два  — сорок семь?
        — Нет.
        — Капитан, держи меня, а то я не могу!  — Таманский хлопнул себя по коленям.  — Чему вас только в школе учат. У вас география была? А история?
        — Т-тоже,  — помрачнел Блинчиков. Судя по всему, от уроков школьной истории у него остались нелестные воспоминания.
        — Ну, студент, назови мне крупнейшие арктические стройки двадцатых и тридцатых,  — потребовал Таманский.  — Или скажешь, что и политграмоту не посещал?
        — П-посещал. Строительство геотермальных станций в Баренцевом море для обогрева Г-гольфстрима.
        — Ну, это любой медведь в Арктике тебе назовет,  — пренебрежительно махнул Таманский.  — Они эти трубы знаешь до чего обжили? У них там лежбище, как у тюленей. А что? Удобно  — торчат из моря огромные хреновины  — хочешь живи в них, хочешь спи. Еще что? Давай-давай, стажер!
        — К-купольные города,  — продолжил Блинчиков.
        Таманский щелкнул пальцами:
        — В точку. Именно купольный город нам и приказано осмотреть, стажер. Чуешь?
        — Н-нет. Ч-что т-такого?  — от волнения Блинчиков заикался сильнее.  — З-заброшенный город. М-мало ли их в Арктике?
        — Да уж,  — сказал Арехин,  — понастроили в свое время, когда горя не знали. И Гольфстрим обогревать хотели, и дороги прокладывать.
        — Так вот, стажер,  — смилостивился Таманский,  — купольный город в квадрате тридцать два  — сорок семь, вполне вероятно, облюбован каким-нибудь стойбищем, и к тому же не вполне к нам дружественным. Чуешь?
        — Не пугай раньше времени,  — усмехнулся Арехин, складывая карту.  — Лучше подумай, как по распутице добираться туда будем. По прямой  — пятьдесят с гаком. Если бегом, то за восемь часов доберемся.
        — А если вплавь?
        — То-то и оно, что как бы вплавь не пришлось после такого снегопада.
        — Ну-ка, стажер, проверь  — какое время года на дворе,  — приказал Таманский.
        Блинчиков с величайшей осторожностью разомкнул магнитные защелки купола, подался вперед, и уткнулся в стену.
        — Товарищ капитан, нас снегом завалило.
        Арехин взглянул на часы и присвистнул:
        — Однако… идем на рекорд. Что ж, за лопатки и откапываться.
        Когда они выбрались наружу, то от разоренного лагеря геологической партии почти ничего не осталось, лишь кое-где виднелись припорошенные снегом верхушки экспедиционных куполов. Снег прекратился, а температура продолжала падать. Разгоряченный откапыванием Блинчиков не сразу это заметил и опомнился только тогда, когда кончик носа потерял чувствительность. Лейтенант натянул маску и прибавил обогрев в комбинезоне.
        Таманский, приплясывая на месте, дышал на руки, пытаясь отогреть замерзшие пальцы,  — системой подогрева он не любил пользоваться, как и всякий скорохват, по чьим поверьям вся эта выдумка для маменьких сынков лишь мешала отчетливо воспринимать происходящее вокруг.
        — Пойдем к дороге,  — решил Арехин.  — По ней и доберемся до квадрата.
        — Нас там поезд ждать будет?  — поинтересовался Таманский.  — Скорый поезд Певек  — Анадырь со всеми остановками. Или дрезина? Капитан, это какой же крюк. Может, рискнем? Напрямик, а?
        — Настоящие герои всегда идут в обход,  — Арехин прищурился, посмотрел в прозрачное, как стекло, небо.  — Через несколько часов начнет таять, и тогда мы надолго застрянем.
        — А что с лагерем?  — Блинчиков растерянно осмотрелся.  — Люди… то есть… тела?
        Арехин ничего не ответил, а Таманский хлопнул стажера по плечу:
        — Мы с тобой не могильщики. О них позаботятся, малыш. А нам надо позаботиться о тех, кто еще жив,  — и после паузы прибавил:  — Пока еще жив.
        Когда они выбежали к дороге, снег под ногами превратился в студенистую кашу, перемешанную с оттаявшей землей. Скачок температуры даже по меркам арктической погоды получился безумным  — от минус шестидесяти до плюс тридцати в течение восьми часов. Таманский мысленно аплодировал интуиции командира  — такое чувство погоды вырабатывается годами, да и то не у всех. Пойди они напрямик, как предлагал Таманский, им бы пришлось остановиться и ждать среди хлябей заболоченной тундры очередной волны холода.
        Костюмы с гидроусилением отработали на отлично. Конечно, им далеко до тех, какими обеспечивала Корпорация своих спецов. И по удобству, и по коэффициенту усиления, но многокилометровый бег в режиме «галоп» они выдержали.
        Группа поднялась по проржавелой лесенке на платформу, Таманский внимательно осмотрел себя, но не заметил ни единого потека на комбинезоне.
        У Блинчикова один из фильтров нагнетания дал слабину, но ничего страшного  — пластырь надежно заделал течь.
        — Перекур,  — выдохнул Арехин.  — Пять минут.
        Блинчиков тут же опустился на платформу, скинул рюкзак. Он бы и автомат положил, и плечевые скорострелы стащил со сбруи, но посмотрел на Таманского, вышагивающего вдоль искореженных перил, и передумал.
        — Сюда бы поезд,  — сказал Блинчиков.
        — Ага, и чтобы холодное пиво в ресторане,  — сплюнул Таманский.
        Арехин потер пластину очков, приближая увиденное:
        — Будет вам поезд,  — сказал он.  — Прямо по курсу  — мотриса.
        — Знаем мы эти мотрисы.  — Таманский тоже сделал приближение.  — Подарочек Корпорации. Их как отключили, так они и стоят.
        — Попробовать стоит.
        — А если засекут?
        — При таком фоне? Рискнем. Одна нога здесь, другая там.
        — И желательно без фугаса,  — мрачно сказал Таманский.
        Блинчиков с кряхтением поднялся. Каждая мышца в теле глухо ныла. Даже гидроусилители ее не облегчали. Хотелось зажевать что-нибудь из болеутоляющего, но после таблетки голова становилась чугунной  — тяжелой и звенящей.
        — Ничего, стажер.  — Таманский обратил внимание на сморщенное лицо лейтенанта.  — Тяжело в ученье, в бою  — невыносимо. Терпи и верь в дембель. Как во второе пришествие.
        — Я в?верю,  — сказал Блинчиков.
        Полоса бетона, разделявшая струны, обледенела, и приходилось идти осторожно, чтобы не поскользнуться. Эстакада плавно поднималась. Как всегда, при такой погоде хваленые маскировочные комбинезоны принялись чудить, расцветая оттенками полярного сияния.
        — Мы здесь как три тополя на Плющихе,  — пробормотал Таманский.  — Засядь рядом снайпер, и он бы нас как куропаток сщелкал.
        Мотриса висела на честном слове. Передняя направляющая сошла со струны, но боковые опоры заклинило, что и удержало ее от падения. Как за столько лет и при такой погоде она все еще продолжала висеть  — оставалось загадкой.
        — Красавица.  — Арехин пнул мотрису по корпусу.  — Наша работа. Должна завестись.
        — Ага, если движок не Корпорация поставляла,  — сказал Таманский.  — А то знаю я это отечественное производство. Из нашего  — только двери да разгильдяйство, и то при большой удаче.
        Мотриса оказалась в рабочем состоянии. Общими усилиями они поставили ее на струну и запустили двигатель. Пока Таманский возился с движком, Арехин вспоминал управление этим агрегатом, переключая рычаги и тумблеры. Блинчиков ходил по платформе, всматриваясь в предгорья Пай-Хоя. Каменистые холмы выламывались из плоской тундры и казались чужеродными, как казалась чужеродной и эта заброшенная полярная магистраль, когда-то соединявшая все крупные арктические города и поселения.
        Небо потеряло бутылочную прозрачность и провисло низкими тучами. Задул ледяной ветер, и лейтенанту захотелось укрыться в мотрисе. Но он продолжал осматриваться, держа автомат наизготовку, хотя метроном «золотого петушка» продолжал отстукивать с успокаивающей мерностью: никого нет рядом, никого нет рядом.
        Двигатель в очередной раз фыркнул, из мотрисы выглянул Арехин и махнул Блинчикову. Пора. Лейтенант еще раз огляделся, поежился и запрыгнул в тронувшийся с места струнный автобус.
        Таманский растянулся на жестком сиденье. За окном тянулся столь однообразный пейзаж, что казалось, они и не двигались. Мотриса тащилась ненамного быстрее, чем они могли бежать, но так бы пришлось тратить собственные силы и заряд в батареях.
        Арехин не прибавлял скорости  — дорогой не пользовались бог весть сколько лет, какие-то отрезки провисали, и тогда мотриса принималась раскачиваться, угрожая вновь сойти со струны.
        — Блинчиков, у тебя девушка есть?  — вдруг спросил Таманский.
        — Есть.
        — В Москве?
        — В Анадыре.  — Блинчиков прижал палец к заиндевевшему окну.  — Ее на год позже меня призвали.
        — При штабе, значит,  — сказал Таманский с непонятным выражением  — то ли одобряя, то ли осуждая.
        Через полчаса они вновь пересекли границу климатической флуктуации, оттепель сменилась морозом, поначалу легким, отчего влажный воздух внутри кабины приобрел приятную льдистую свежесть, но затем с каждым километром становилось все холоднее и холоднее.
        Таманский, закоченев, перебрался в седалище рядом с командиром, положив руки на теплую панель управления. Блинчиков, которому места не нашлось, стоял позади них, притоптывая с ноги на ногу. Холод хватал за кончики пальцев даже сквозь ботинки.
        — Купол,  — сказал зоркий Таманский и ткнул пальцем в смотровое стекло.  — Надо же, доехали. Вот так бы каждое дежурство  — то на мотрисе, то на санях. Как Дед Мороз.
        Это был стандартный купольный город. Точнее, не город, а поселок для горнодобытчиков, но, как и многие подобные стройки, заброшенный на той стадии, когда дело оставалось за малым  — завезти сюда работников с семьями. К куполу присоединялись огромные трубы нагнетателей от стоящей поблизости ТЭЦ, но могучие винты в них не вращались. Дома, раскрашенные в радужное разноцветье, казались отсюда, от станции, детскими кубиками.
        Арехину показалось, что он видит тонкую струйку дыма, которая поднималась с центральной площади, но даже на максимальном увеличении не удавалось рассмотреть более подробно  — за годы разрухи купол загрязнился, помутнел.
        — Готовы?  — Арехин оглянулся на Таманского и Блинчикова.  — Тогда пошли.
        Они миновали распахнутые настежь шлюзовые ворота, и по прямой, как стрела, улице вышли на площадь. Поселок выглядел пряничным городком в шарике с протухшей и помутневшей водой. Невольно хотелось протереть френелевские линзы и прибавить изображению резкости.
        — Чумов нет,  — сказал Таманский.
        Арехин подошел к дымящейся печке, которую кто-то выволок из дома и поставил здесь. В баллоне еще хватало газа.
        — А з-зачем з-здесь печка?  — спросил Блинчиков.
        — Купол обогревают,  — не моргнув глазом сказал Таманский.
        — Да ну,  — усомнился Блинчиков.  — Они же д-должны п-понимать…
        Арехин поднял руку, и Таманский тут же зажал ладонью рот Блинчикова.
        — Ти-ше,  — произнес он одними губами.
        Арехин показал на ближайший дом. Таманский кивнул и потянул за собой Блинчикова.
        Два пальца и один. Второй подъезд и первый этаж. Молодец, командир, что-то услышал. Вот он, Таманский, ничего не услышал. И стажер ничего не услышал. А должны  — слухачи у всех нацеплены. Но слухач  — это как автомат, уметь стрелять  — одно, а вот стрелять метко  — совсем другое. Ага, вот и он, кажется, что-то расслышал. Из-за этой двери? Вроде бы. А если минировано? Нет. Растяжек не видно… что же ты так топаешь, стажер, хвостом тя по голове… входим… как по писаному. Один осматривает, другие страхуют… что это? Вот черт! Вот черт!
        Блинчикова тошнило. Громко. С вывертом. Не раз и не два. Но ни Арехин, ни Таманский ничего ему не говорили. Они смотрели.
        — Паша, это что же такое?
        Арехин не ответил, наклонился над трупом. Точнее, не трупом. Нарезкой трупа. И не одного.
        Такое только в боевиках увидишь, мелькнуло у Таманского. Резня бензопилой. Но тут не бензопилой орудовали, а чем-то более аккуратным, хотя результат такой же  — где рука, а где нога…
        Арехин поскоблил пальцем пол, встал, протиснулся вдоль стен, стараясь не наступать на тела, что-то выискивая.
        Таманский внезапно разозлился. Он и сам не понимал источник своей злости. То ли оттого, что они вляпались в историю, которая грозила оттянуть их возвращение в Управление на весьма отдаленный срок, то ли от Блинчикова, который с видом токсикозной девственницы стоял у входа в комнату и держался за косяк рукой, точно боялся упасть.
        — Знаешь, чем их порезали?  — сказал Арехин.  — Паутиной. На стенах следы остались. Понимаешь, что это такое? Обыщите весь дом, может, кто живой все же остался.
        Таманский и Блинчиков, не говоря ни слова, вышли, а Арехин смотрел на побоище и пытался представить  — что и как произошло. Судя по останкам, это были сихиртя.
        Еще одна непонятка Арктики, как любил выражаться товарищ майор Поляков. Сихиртя столетиями ухитрялись скрываться от цивилизации в горах Полярного Урала, лишь изредка попадаясь на глаза геологическим партиям и туристам, но еще реже вступали с ними хоть в какое-то общение. Они вели совершенно иной образ жизни, чем ненцы. О них до сих пор мало что известно. Сихиртя не строили чумов, но часто селились в таких вот заброшенных купольных городах. Они не пасли оленей, добывая пропитание охотой. Не брезговали разорять многочисленные склады НЗ, разбросанные по побережью еще в те времена, когда страна готовилась к масштабным боевым действиям в Арктическом регионе.
        Ходили слухи, что сихиртя привечают спецы Корпорации, используя их как шерпов, взамен на продовольствие и устаревшее, по современным меркам, оружие  — ножи, винтовки с оптическими прицелами. Но слухи оставались слухами, не находя подтверждения. Однако ОГСП рекомендовалось избегать плотного контакта с сихиртя, и вообще  — держать с ними ухо востро.
        И вот.
        Как Арехин мог предположить, людей специально согнали в тесное помещение, а затем щедро брызнули сюда «паутиной», которая опутала всех здесь находящихся. При высыхании, истончившись до мономолекулярного состояния, «паутина» порезала людей на куски.
        Даже для спецов Корпорации это казалось чересчур. Если только…
        — Т-товарищ к-капитан!  — Арехин обернулся. Блинчиков стоял на пороге, не заходя внутрь.  — Т-товарищ капитан, н-нашли одного…  — Он запнулся, наверное, вспоминая, как же именуется эта народность,  — т-товарищ с-старший л-лейтенант сейчас с ним.
        — Кто это был?  — в очередной раз спросил Арехин, но маленький человечек продолжал сидеть на корточках и нянчить обмотанную окровавленной тряпкой культю, раскачиваясь из стороны в сторону.  — Вы меня понимаете? Пожалуйста, ответьте…
        Человечек поднял на капитана голубые глаза. Он не походил на традиционных обитателей Севера, ибо был белокур, светлолиц, и разве что в чертах лица неуловимо проскальзывало почти истаявшее наследие монгольских племен, в незапамятные времена пришедших на эту землю.
        — Таманский, посмотри, что с рукой,  — Арехин встал и несколько раз прошелся по комнате, разминая затекшие колени. Как можно сидеть на корточках длительное время, он не представлял.
        — Т-товарищ капитан,  — шепотом обратился к нему Блинчиков,  — это р-ребенок?
        Арехин еще раз взглянул на сихиртя и покачал головой:
        — Думаю, он гораздо старше нас троих вместе взятых.
        — Он-н же м-маленький.
        — Сихиртя все такие. Знаешь, как их еще называют? Северные пигмеи.
        Таманский присвистнул:
        — Однако! Никогда такого не было, и вот опять.
        — Что у тебя?
        — У него рана зарубцевалась.
        Арехин вернулся к сихиртя и посмотрел.
        — Может, это не от «паутины»?
        — Медведь отгрыз?  — Таманский для верности залил обрубок дезинфицирующей замазкой и наложил повязку. Сихиртя опять никак не реагировал на его действия, будто манекен, а не живой человек.  — Нет, капитан, чистый отрез, как раз паутиной. Только повезло ему больше, чем сородичам.
        Закончив перевязку, Таманский тоже отошел к окну и закурил. Внимательно наблюдавший за раненым Арехин заметил  — ноздри его шевельнулись. Он достал сигарету, прикурил и протянул ее сихиртя. А когда тот никак на это не отреагировал, осторожно поднес ее фильтром к самым губам человека. Тот глубоко затянулся, задержал надолго дым в себе, а затем медленно выдохнул.
        — Однако, хорошо,  — сказал Таманский.  — Ты говорить умеешь?
        Сихиртя посмотрел на старшего лейтенанта.
        — Умею,  — голос тихий, такой тихий, что Блинчикову почудилось, будто он ослышался и сихиртя ничего не произнес.
        — Кто это с вами сделал?  — спросил Арехин.
        Сихиртя молчал так долго, что казалось, будто он вообще не ответит, но он все же сказал:
        — Нга Ерв обиделся.
        Арехин и Таманский переглянулись. Таманский пожал плечами.
        — Кто такой этот Нга Ерв? Где его искать?  — продолжал капитан.
        Но сихиртя замолчал и лишь курил, пуская дым в пол.
        — Его в больницу надо доставить,  — сказал Таманский.  — Заражение может быть. И вообще…  — Он хотел добавить, что после такой находки сюда надо созывать половину Управления, но промолчал. Арехин не хуже его понимает.
        Было во всем этом нечто странное. Спецы Корпорации с местными жителями особенно не церемонились, конечно, но старались не задевать. Привечали, переманивали наиболее легковерных и падких на подарки. Но чтобы вот так  — в куски,  — Таманский о подобном никогда не слыхивал.
        — Провожу,  — вдруг сказал сихиртя.  — Провожу к Нга Ерв. Иду Ерв мне поможет.
        — Тебя как зовут?  — Капитан вновь присел перед раненым на корточки.
        — Пебева.
        — Скажи, Пебева, далеко до этого Нга Ерв идти?
        — Далеко,  — Пебева кивнул,  — очень далеко. Под землю спускаться, из-под земли подниматься. Пебева проводит. Иду Ерв Пебеве поможет руку вернуть, которую Нга Ерв отобрал.
        — Бредит,  — сплюнул Таманский.
        — А кто такие эти Нга Ерв и Иду Ерв?  — спросил Блинчиков, во все глаза разглядывая сихиртя.
        — Не знаю,  — ответил Арехин.  — Местные духи, может быть.
        — А если он вообще?  — Таманский покрутил у виска пальцем.  — После такой бойни у кого хочешь чум без оленей поедет.


        Связь не удалось наладить. На всех диапазонах буйствовали помехи. Блинчиков, почти оглохнув от шума, продолжал, как заведенный, вызывать Управление, базу, аварийщиков и даже господа бога, но никто, даже господь, не отвечал на его монотонное бурчание:
        — «Танго», «Танго», ответьте, я  — «Неман», ответьте, «Танго». Срочное сообщение от «Неман», ответьте, «Танго».
        Таманский вколол сихиртя вторую дозу обезболивающего, на мертвенно-бледное лицо Пебева вернулось немного розовой краски. Но было понятно, что раненый долго не продержится и болевой шок его все же настигнет. И тогда… тогда все зависит, насколько крепок телом и духом этот маленький человек.
        — Капитан,  — Таманский подошел к Арехину, который стоял у окна и смотрел на заброшенный купольный город,  — сидеть на заднице и ждать у Ямала погоды бессмысленно. Надо что-то решать. Либо двигать за шаманом к этим всяким подземным духам, либо…
        — Духам, говоришь?  — Арехин раздавил окурок о подоконник.  — Добро, давай пощупаем духов за вымя или что там у них есть.
        — Вот это я понимаю!  — обрадовался Таманский.  — Блинчиков, сворачивай шарманку, пока батарею не высадил, отчаливаем.
        Арехин подошел к сихиртя:
        — Пебева, ты покажешь дорогу, и мы отведем тебя к Иду Ерв. Согласен?
        Сихиртя перестал баюкать искалеченную руку и посмотрел голубыми глазами на капитана:
        — Пебева отведет вас.
        — Сам идти сможешь? Мы можем тебя нести.
        — Пебева сам пойдет.
        Пебева пошел сам. Но недалеко. Уже на лестнице его повело так, что не ухвати его Таманский за капюшон малицы, сихиртя покатился бы вниз.
        — Потащу на себе,  — сказал Таманский.  — Приладим ремнями под мышки и под колени, так, чтобы дорогу видел и мне говорил.
        В результате вид у старшего лейтенанта с Пебевой на спине вышел потешный, так что Блинчиков едва сдержал улыбку.
        — Как японка, японский бог,  — пробурчал Таманский.  — Эй, Пебева, удобно тебе?
        — Пебева удобно.
        — Тогда бегом марш!  — скомандовал Арехин, и они побежали туда, куда указал сихиртя и где виднелись горные вершины.
        Погода опять менялась. Внезапная оттепель, от которой под ботинками хлюпало, а в воздухе висела мельчайшая водяная взвесь, настолько плотная, что казалось, будто бежишь сквозь воду и можно открыть рот, чтобы собрать ее достаточно для глотка, вновь отступала. Холодные и даже ледяные потоки пронизали слои теплого воздуха, как кинжалы, режущие кожу лица резким градиентом температуры. Почва то застывала до звенящей гулкости, то рассупонивалась, отчего было непросто приноровиться бежать, да еще с человеком на собственном горбу.
        Таманский поначалу пытался выбирать места потверже, но на бегу непросто угадать, что встретит подошва  — топь или лед. Это самый неприятный период климатических флуктуаций, когда на узком пятачке густо перемешивались два времени года  — глухая арктическая зима и угрюмое арктическое лето.
        — Танки грязи не боятся,  — кинул на бегу Арехин,  — они в ней тонут,  — и Блинчиков поначалу не понял, к чему относятся слова капитана, и лишь затем разглядел торчащие поодаль покореженные дула и башни, а кое-где из земли, словно выветренные останки доисторических чудовищ, проступали колеса и гусеницы. Это были «Арматы-34», когда-то основной танк арктической группировки, пока такие вот климатические аномалии не сделали не только бесполезным, но и опасным использование тяжелой бронетехники в здешних условиях. Хотелось верить, что экипажи погибших машин успели спастись.
        Когда мороз сгустился до такой плотности, что в нем не осталось ни единой прожилки тепла, а почва под ногами забронзовела и гулко отдавала, будто колокол, тундру взломали каменистые выступы, затем они резко сдвинулись, стиснулись, взгромоздились друг на друга, словно огромные ступени, пронизанные глубокими трещинами.
        Таманский в пылу быстрого бега не сразу обратил внимание на то, что сихиртя осторожно похлопывает его по плечу.


        Государственный департамент США,
        Бюро политических и военных проблем
        Октябрь 30, 2034


        Государственный департамент США заявляет следующее. Народ и правительство США не несет никакой ответственности за деятельность Корпорации будущих поколений, которая по Договору от 2 августа 2022 года приобрела статус экстерриториальности, включая неотъемлемое право собственности на регионы, обозначенные как Южная Калифорния и Большой Сиэтл.
        Вместе с тем, согласно указанному Договору, любое покушение на анклавный и экстерриториальный статус Корпорации в США, Индии, Китае, Европейском Союзе и Аргентине будет расцениваться Правительством США как покушение на его территорию с особым статусом управления и пресекаться всеми имеющимися в распоряжении США политическими, экономическими и военными средствами.

        Арехин отключил увеличение очков и отполз внутрь пещеры, где за камнями сидели Таманский, Блинчиков и Пебева. Прижав ларингофон к горлу, Арехин сказал так, чтобы ни единый звук не прозвучал под низкими каменными сводами:
        — Лагерь Корпорации. Десяток куполов. Много оборудования. Судя по всему, они здесь давно.
        Таманский вытянул губы и так же неслышно сделал вид, будто присвистнул. Блинчиков завозился, передвигая автомат на грудь, будто прямо сейчас ему предстояло идти в бой со спецами.
        — Что за оборудование?
        — Зришь в корень, старлей,  — Арехин передал ему снятое изображение на очки.
        — Ну, ни хрена себе! Это что  — космодром?!  — ларингофон не мог передать всю экспрессию Таманского и противно запищал.
        — Блинчиков, оборудуй нашего проводника,  — кивнул Арехин на сихиртя, который на удивление чувствовал себя гораздо лучше  — на щеках проступил румянец, глаза блестели, и казалось, будто Пебеве трудно сдержать кипящую в нем энергию. Даже искалеченную руку он больше не нянчил, а словно и забыл про отсеченную кисть.
        — Давно эти люди здесь?  — спросил капитан Пебеву.
        — Это не люди,  — сихиртя удивился, что не слышит собственного голоса, но продолжил:  — Это не люди. Много лун назад пришли. Просили показать, где живет Нга Ерв. Шаман говорил  — не надо показывать. Много подарков подарили, шамана слушать не стали, показали, где живет Нга Ерв. Пебева показал. Пебева шамана не послушался. Нга Ерв на Пебеву обиделся,  — сихиртя показал искалеченную руку.  — Нга Ерв всех родственников Пебевы убил.
        Снаружи бухнуло, потом все заполнил раздражающий, на грани слышимости писк, словно в ухе поселилась целая туча мошки. Арехин и Таманский поползли к выходу из пещеры. Блинчиков, забыв о приказе находиться с Пебевой, полез вслед за ними.
        Увиденное его потрясло. Казалось, он попал на съемки фантастического фильма. Внутри котловины с крутыми обрывами и проплешинами бурого лишайника лежало озеро, идеально круглое, каким не мог быть ни один водоем естественного происхождения. Вода тускло отсвечивала сине-зеленым, и в нее будто добавили молока. Но более интересное находилось вокруг  — через равные промежутки вдоль берега возвышались странные сооружения, которые Блинчиков поначалу принял за огромные микроскопы, словно расставленные здесь великанами, и только потом сообразил, что это промышленные лазеры. На дальней от их укрытия стороне к отвесным скалам теснились купола палаток, щитовые домики и серые кубы вакуумных аккумуляторов, соединенных с лазерами толстыми связками кабелей.
        Это была мощь. Мощь Корпорации  — военная, технологическая, научная. Корпорации, которая просочилась в Арктику, как просачивается таежный гнус в любое отверстие и кусает, кусает, кусает. Кусает огромного медведя, изгоняя топтыгина из его исконного царства. А медведь злится, бьет себя лапами, рвет шерсть, катается по земле, но ничегошеньки не может сделать. Не может. Нет от них спасения.
        Блинчиков смотрел на лагерь Корпорации, расположенный почти под самым боком Управления, и ощущал собственное бессилие против этой силы, силищи, которую не может одолеть даже ядерная держава. А что могут сделать они  — ОГСП? А что может сделать он  — Блинчиков, мобилизованный вчерашний выпускник вуза? Что?!
        — …Твою мать,  — прошептал Блинчиков и незамедлительно получил чувствительный тычок Арехина. Капитан к чему-то присматривался, двигая пальцем по настройкам очков.
        Тем временем писк перешел в басовитое гудение, и лазеры стали последовательно включаться, направляя фокусировочные потоки в озеро, отчего вода подсветилась, как будто там, на дне, включили мощный источник света.
        Воздух над установками задрожал, звук резко оборвался, а в воду вонзились лазерные лучи. По всем законам физики от такого энергетического удара вода в озере должны была вскипеть, выбрасывая огромные клубы пара. Блинчиков даже вжал голову в плечи, ожидая взрыва.
        Но ничего не происходило.
        Казалось, что работали не десятки промышленных лазеров  — родные братья орбитальных лазерных мортир, а игрушечные световые указки, каких полно на любом базарном развале.
        — Не туда смотрите,  — вдруг сказал Таманский.  — Вверх, вверх посмотрите!
        Но Блинчиков не успел, так как Арехин как-то странно извернулся, так что перед глазами стажера мелькнули тяжелые ботинки капитана, которые уперлись в камень, оттолкнулись от него, и тут же Блинчикова поволокло вниз, в стылое нутро пещеры.
        Только дотащив лейтенанта с Таманским до того места, где должен был дожидаться сихиртя, Арехин отпустил ноги, за которые и тянул их вниз по склону.
        Запутавшись в амуниции, Блинчиков пытался подняться, но Таманский это сделал быстрее и вызверился на капитана, сжав кулаки:
        — Ты чего, Паша, ягеля обожрался?!
        Капитан обтер выступивший на лбу пот и сказал:
        — «Паук», Коля, у них там «паук».
        Как сихиртя смог пройти мимо них незамеченным, никто так и не понял. Лишь когда Таманский заметил, что проводник исчез, Блинчиков рванул было назад по подземному ходу, полагая, что Пебева решил вернуться, но капитан удержал его. Старший лейтенант с максимальной осторожностью забрался к выходу из пещеры, а затем так же спустился назад:
        — Там он, топает к озеру, как по проспекту.
        — Вот дьявол!
        — Дьявол и есть,  — Таманский виновато шмыгнул.  — Просочился так, что и не заметил.  — Он бросил взгляд на Блинчикова, кому полагалось не спускать глаз с сихиртя, но ничего не добавил.
        — Я… я… н-не з-заметил.
        — Э-э-э…  — махнул рукой Таманский.  — Когти надо отсюда рвать, товарищ капитан. Подведет этот гад под спецов, никто не узнает, где могилка моя. Дождемся связи и доложимся, чтобы послали гипер, это осиное гнездо прижечь. Или лазерной мортирой с орбиты.
        — Что они тут вообще делают?  — задумчиво сказал Арехин.  — С таким серьезным оборудованием… И «пауком». Пока они под колпаком «паука», орбитальный лазер бесполезен  — танк его на раз сожжет.
        — Как у себя дома,  — сплюнул Таманский.  — Зла не хватает. Давно пора их прижучить. Невзирая на лица и территории.
        — Камуфляж,  — приказал Арехин старшему лейтенанту.  — И глаз не спускай с этого… нехорошего человека.
        — Вот это я понимаю,  — обрадовался Таманский и завозился с управлением маскировкой. По его облачению пошли волны, и вот от старшего лейтенанта ничего не осталось, кроме белеющего лица. Он натянул капюшон с прорезями для глаз и исчез полностью.
        С подъема посыпались камешки, отмечая путь невидимки.
        Выбравшись из пещеры, Таманский вновь поглядел в небо, где гигантской спиралью закручивались густые облака. Лазеры продолжали работать, впиваясь в озеро когерентным излучением. А сихиртя стоял на берегу, как будто никем из лагеря Корпорации незамеченный.
        Таманский попытался отыскать замаскированного «паука», но требовалось что-то посерьезнее, чем линзы Френеля в очках. Ему показалось, что он на мгновение отвлекся от стоящего Пебева, но когда вновь посмотрел туда, где стоял сихиртя, его там не оказалось. Словно тоже включил маскировку.
        Таманский бросился к озеру, огляделся. Где? Вот дьявол! Растяпа! Упустил, как какой-нибудь стажер! Он, Таманский, по прозвищу Скорохват! Пустохват он, а не Скорохват! Над ним Блинчиков будет смеяться! И поделом!
        Он осмотрел камни там, где засек Пебеву, но никаких следов не нашел. А затем над головой полыхнуло, воздух содрогнулся, ударная волна толкнула Таманского в спину, и он растянулся, зажав уши руками, в которые ввинчивались ржавые буры,  — ни с чем не спутываемое ощущение от вышедшего из скачка гипера. Вышедшего в такой близости, что тело, казалось, раскатали в тонкий блин, затем соскребли в бесформенный комок и раскатали по новой.
        Поэтому, когда Таманского вздернули в воздух, заломили назад руки и стянули в локтях так, что захрустело в плечевых суставах, он воспринял боль как освобождение, а стоящих вокруг спецов  — почти как освободителей. Гипер висел между берегом и пещерой, в которой скрывались Арехин и Блинчиков, еще раскаленный, потрескивающий, но с уже распахнутым во всю ширь грузовым люком, откуда, надо полагать, и выскочили эти братцы из ларца, в камуфляже Корпорации неотличимые друг от друга. И его система невидимости им нипочем…
        Сейчас начнут прокачивать, вяло подумал Таманский. Я бы начал… еще тепленького… контуженного… имя… фамилия… часть… дурачка включу  — «шипучку правды» вколют… имя… фамилия… часть…
        Но спецы ничего спрашивать не стали, лишь развернули лицом к палаткам и толкнули в спину  — топай, мол, боец Красной армии. А там тебе будет курка, яйки, млеко. Таманский попытался повернуть голову, чтобы посмотреть  — что же еще выгрузят из гипера, но ему немедля отлили такого «пива» по почкам, что гидроусиление костюма не смогло полностью погасить удар. Таманский споткнулся, но удержался на ногах и побрел в указанном направлении.


        — Вы свободны,  — сказал сидящий за низким столиком человек в меховом комбинезоне, копирующем традиционное облачение оленеводов.
        Эти слова Таманский ни в коей мере не отнес к себе. Его усадили на стульчик с матерчатой сидушкой, более подходящий для северного берега Черного моря в разгар пляжного купания, нежели для южного берега Белого моря. А чтобы у него не оставалось никаких иллюзий, прицепили к шее «собачку», которая впилась так, что хотелось замереть и не шевелиться, дабы не вводить прибор в искушение.
        — Вы свободны,  — повторил человек, и спецы вышли из палатки.  — Нас никто не услышит,  — сказал человек уже Таманскому и ткнул клавишу внутри распахнутого чемодана, в котором старший лейтенант признал армейский многоцелевой КВ  — подобные, еще до эмбарго Корпорации, поставлялись для нужд Управления, правда, и тогда приобретаемые через третьи-четвертые руки, дабы скрыть истинного покупателя и цели использования квантовых вычислителей. Как потом оказалось  — напрасно, ибо сделанные в них закладки Корпорации не удалось полностью обезвредить, и вычислители теперь ржавели где-то на армейских складах  — ненужные и опасные.
        Еще на столе стояла самая обычная трехлитровая пластиковая канистра, в каких продают компоты и соления, но заполняла ее жидкость такого же цвета, что и озеро,  — словно в яркую голубизну намешали истолченного мела. К тому же жидкость жила какой-то собственной жизнью  — в ней возникали потоки, завихрения.
        — Да, это вода из… озера,  — последнее слово человек произнес с запинкой, будто хотел сказать что-то другое.  — Как вас зовут, простите?
        — Старший лейтенант Таманский.
        — Лейтенант,  — человек задумчиво потер подбородок. Как и у всех представителей северных народностей, у него скверно росла борода, хотя, похоже, он тщился ее отпустить.  — Это ведь не высокий чин?
        — Мне хватает.
        — Скажите, Та… Таманский, у вас есть полномочия для вербовки?
        — Переметнуться опять желаете?  — осклабился Таманский.  — Искупить перед родиной?
        — Родиной?  — человек поморщился.  — До каких же пор эта ошибочная концепция будет всем нам мешать,  — сказал он, скорее всего, самому себе.  — Я  — ученый, господин Таманский. Может быть, слышали  — Гарин? Александр Петрович Гарин. Уроженец, кстати, здешних мест.
        — Но работаете на Корпорацию.
        — Ученый служит науке, господин Таманский. А у объективной истины нет государственной принадлежности. Ученому хорошо там, где он может без помех проводить свои исследования. И не важно  — Корпорация это или Россия. Предвосхищая ваш вопрос  — до сего момента Корпорация обеспечивала наилучшие условия.
        — Что же изменилось? Зарплату урезали?
        Гарин рассмеялся.
        — Ах, господин Таманский, наш народ неисправим, он все сводит к зарплате, но при этом искренне заявляет, что Россия превыше всего! Нет, с зарплатой и с премиальными у меня проблем нет. Но вот предмет моего нынешнего интереса расположен здесь, увы, и с этим ничего поделать нельзя. Конечно, Директорат утверждает иное… но я привык доверять собственной интуиции. Ну, так как, господин Таманский? Тем более, я переметнусь, как вы выразились, не с пустыми руками.
        Гарин встал со стула и прошелся по палатке. Только теперь стало ясно, что он невысок ростом  — чуть повыше сихиртя. В меховом комбинезоне и унтах он выглядел не ученым, а оленеводом, который сейчас достанет из-за пазухи кисет с трубочкой, закурит, жмуря от удовольствия узкие глаза, а потом предложит Таманскому выпить чаю, однако.
        — Работающий квантовый вычислитель нам не помешает,  — сказал Таманский. Сюда бы Арехина, подумал он, тот сразу бы раскусил этого Александра Петровича Гарина, прокачал бы до донышка, вывернул бы и вновь свернул, и уж тогда точно стало ясно  — врет тот или действительно за каким-то дьяволом решил продать своих хозяев. Но, вспомнив, в каком положении сам здесь находится, Таманский устыдился. На Арехина надейся, а сам не плошай, старший лейтенант.
        — Квантовый вычислитель,  — покачал головой Гарин.  — Невелико приобретение. Я предлагаю нечто гораздо более важное, господин Таманский. Я предлагаю вам управление погодой. Понимаете? Арктической погодой.
        Шифрограмма

        Весьма срочно!


        По сообщениям агента Дятла в настоящее время Корпорацией осуществляется комплекс полевых испытаний оружия стратегического поражения нового поколения.
        Тактико-технические данные ОСП  — неизвестны. Принцип действия ОСП  — неизвестен. Тем не менее, по косвенным свидетельствам, цунами, обрушившееся на побережье Таиланда в районе Пхукета, является следствием экспериментального включения данного комплекса.
        Агент Дятел предполагает, что либо Корпорацией доведено до практического использования тектоническое оружие, вызывающее колебания земной коры под океаническим ложем, либо климатическое оружие, позволяющее произвольно изменять температурные градиенты в атмосфере.
        Исходя из этого, предлагаю аналитическим группам ГРУ принять в оперативную разработку оба этих предположения и в течение двух суток подготовить свои соображения о возможных угрозах применения указанных ОСП в наиболее уязвимых районах территории России, в первую очередь  — в Арктике.
    Генерал-майор Кузнецов

        Сумасшедший, решил про себя Таманский. Они в Корпорации все сумасшедшие.
        — Я не сошел с ума, господин… или вы предпочитаете  — товарищ?  — внезапно озаботился Гарин, но заметив кривую усмешку пленника, продолжил:  — Пусть будет  — господин Таманский. Я надеюсь, вы в курсе, что Арктика в последние десятилетия  — климатический ад? Кто-то уверен, что это последствия ваших сумасшедших проектов по обогреву Гольфстрима, кто-то видит в этом всего лишь бифуркацию в промежутке между глобальным потеплением и глобальным похолоданием. Но, как бы то ни было, именно на климате вы… ну, хорошо, все мы и споткнулись. Наступление на Арктику застопорилось, а потом и вовсе откатилось. Так?
        — Вам бы лекции читать.
        Гарин подошел к оконцу и, привстав на цыпочки, посмотрел в него:
        — А ведь было спокойное местечко. Суровое, холодное, но без сюрпризов. Вполне пригодное для обитания. Как вы думаете, господин Таманский, чем мы здесь занимаемся?  — Гарин повернулся к пленнику.
        — Гадите,  — смачно сказал Таманский.
        — Никогда не слыхали об Озере горных духов? Нет? Ну да, откуда. Вы ведь не здесь родились, не здесь выросли. Наверняка и слова по-ненецки не скажете? А считаете себя хозяевами и имеющими право. Вы знаете, сколько Корпорация тратит на поддержку северных народностей? Особенно учитывая тот интеллектуальный ренессанс, который эти народности переживают. Не напрямую, конечно же. Не все же им оленей гонять да моржей бить. Впрочем, я отвлекаюсь. Так вот, по здешним преданиям в Озере горных духов находится живая и мертвая вода. Одним она дает силу и мудрость, а другим  — вечные муки. Озеро оберегается специальным племенем, которое убивает всех, кто пытается сюда проникнуть. Этакий священный грааль Севера, понимаете? И кто владеет этим граалем, тот владеет Севером.
        — Это не то племя, из которого мясной фарш сделали?  — Таманский продолжал попытки освободиться из пут, резко напрягая и ослабляя мышцы рук. Ему казалось, что магнитная лента начала поддаваться гидроусилителям. Немного, совсем немного.
        Гарин поморщился, вернулся к столу, достал граненый стакан и налил в него из канистры воды.
        — Знаете, господин Таманский, что самой загадочной субстанцией на Земле является вода?  — Он поднял стакан на уровень глаз, прищурился и посмотрел сквозь него на пленника.  — Нас сбивает с толку ее изобилие на планете. Для нас  — она самое обычное дело, как холод на Севере и жара на экваторе. А ведь вода  — сложная субстанция. Только сейчас мы приходим к пониманию, что это своего рода раствор наномашин, и тот, кто научится ими управлять, тот овладеет природой. Хотите фокус?  — неожиданно спросил Гарин.  — Первый раз я увидел, как это делает наш шаман, и по молодости и дикости решил, что это и есть настоящее колдовство.
        Он поставил стакан на стол. Достал из-за пазухи футляр и вытащил толстый карандаш-стеклограф, каким обычно наносят на планшеты в командных пунктах курсы самолетов и судов. Прижав стакан сверху ладонью, сделал несколько закорючек на его граненом боку. Отдернул руку. Вода забулькала, затем вскипела, да так бурно, что брызги полетели во все стороны. Вода кипела до тех пор, пока в стакане ничего не осталось.
        — Ну, как?  — даже с некоторой гордостью спросил Гарин. Он действительно больше походил на фокусника, чем на шамана.
        — Наведенный микроволновой луч,  — сказал Таманский. Он понимал  — все это чушь, нет никакого луча, да и зачем? Гарин действительно показал ему нечто, но какое значение имеет это нечто, старший лейтенант пока не мог сообразить. Эх, Арехина бы сюда или товарища Полякова…
        Гарин подхватил стакан осторожно двумя пальцами, поднес к глазам Таманского. На боку было выведено: «Кипяток».
        — Можно ее заморозить. Это эффектно выглядит, но больше, чем на фокус, не тянет. Да и фокус такой,  — Гарин пошевелил пальцами,  — в Дю Солей не возьмут. Есть и более интересные эффекты. Например, если емкость с водой из озера подсоединить к КВ, запустить вычислитель в режим записи информации, а потом воду выпить… То вся эта информация окажется у вас здесь.  — Гарин показал на висок.  — Хотите попробовать? Феймановский курс физики, например? Или «Историю освоения Арктики» Квигли? А может, полный курс ненецкого?
        — Так почему вы хотите… перейти к нам?  — спросил Таманский.
        — Издержки, господин Таманский. Вы не представляете, сколько времени и сил мне потребовалось, чтобы вновь сюда вернуться… вернуться не пятилетним сопляком, который, открыв рот, смотрел, как духи озера совершают очередное чудо исцеления или даже оживления… а ведь моего отца тогда почти в клочья разодрал медведь… А потом, ночью, пробравшись на берег, я пил эту воду, желая стать таким же могучим охотником, каким был отец… Эти идиоты из Директората не понимают, что я им отдал. У них идефикс  — вытеснить русских из Арктики, и все, что может быть использовано для такой цели, будет использовано. Даже ценой уничтожения.
        Гарин вновь зашагал по импровизированному кабинету.
        — Я отдам вам все. Эта канистра,  — он показал на стол,  — там записано то, что удалось узнать, пока проект не выродился в создание климатического оружия. Я все устрою. Вы ее выпьете и расскажете своему начальству… я вас выведу незаметно… скажу, что сбежали…
        — А сихиртя?  — вдруг спросил Таманский, и Гарин поперхнулся.
        — Что касается сихиртя…  — Гарин издал странный звук, как будто ему в разгар речи забили в глотку кляп.
        Он выпученными глазами посмотрел на Таманского, потянулся руками к горлу, выронив стакан на пол, и замер.
        Неподвижно.
        Страшно.


        Откуда этот чертов сихиртя вновь вынырнул, ни Арехин, ни Блинчиков не уловили.
        Сихиртя бил в бубен. Он сидел на берегу озера, раскачивался из стороны в сторону и стучал деревянной колотушкой по туго натянутой коже. Держа рукой, которую отсекла паутина.
        — Они же его…  — Блинчиков было рванул из укрытия, но Арехин удержал его.
        — Подожди, боец. Одного мы уже потеряли из-за этого шамана.
        К сидящему сихиртя даже не бежали, а шли, неторопливо, почти вразвалочку упакованные с головы до ног спецы. Шли так, что в их движениях ощущалась усталость от необходимости выполнения этой скучной, нудной работы. Словно этот шаман взял за гадкое правило устраиваться на берегу озера каждый день и оглашать окрестности фольклорными песнопениями и стуком в бубен.
        Спецы остановились неподалеку от сихиртя, куря сигареты и переговариваясь. Они даже оружие не взяли наизготовку, не ожидая от шамана никакого подвоха. Фольклорное представление, да и только. Хоть какое-то развлечение в этом отрезанном от цивилизованного мира Корпорации уголке Арктики, куда их за каким-то чертом бросили.
        Но вот шаман закончил бить в бубен, отбросил от себя инструмент воззвания к духам и колотушку, упал на колени, скорчился, сжался и замер, прикрыв затылок руками. Один из спецов шагнул к нему, но как-то неуверенно, замедленно, накренился и повалился боком на камни. Стоявшие спецы никак на это не отреагировали. Они продолжали стоять совершенно неподвижно, как статуи.
        — Что за черт?  — пробормотал Арехин. Он ощутил резкое изменение в атмосфере, словно на смену влажному теплу мгновенно пришла адская стужа. Нащупал регулятор обогрева и передвинул на пару щелчков, потом еще  — почти до максимума.  — Лейтенант, печку на предел.
        Воздух в долине тем временем затуманился, вода в озере приобрела металлический блеск, но лазеры продолжали ее буравить, выбрасывая клубы пара. Однако и невооруженным глазом стало заметно  — на корпусах стремительно нарастала шапка инея, которая уплотнялась, из нее вниз тянулись, будто щупальца, сосульки чудовищных размеров.
        Арехин посмотрел на датчик температуры и не поверил собственным глазам. Знаком показал Блинчикову и сам натянул и застегнул маску. В коже возникло покалывание  — за какие-то мгновения она ухитрилась обморозиться. Несмотря на выставленные по максимуму обогреватели, камни дышали таким холодом, что хотелось немедленно подняться и пуститься в согревающий пляс.
        — «Адская линза»,  — сказал Арехин.  — Слышишь, лейтенант? Угораздило нас вляпаться в «адскую линзу».
        Только когда они подошли совсем близко, Блинчиков понял, что случилось со спецами Корпорации.
        Они замерзли.
        Превратились в ледяные статуи.
        Казалось, ударь по ним, и они зазвенят.
        Лейтенант посмотрел на датчик. Минус восемьдесят три. Обогреватель справляется. Пока. Так неужели у спецов сбой? Невозможно. Да и как они могли так быстро превратиться в льдышки? Тут ниже ста градусов нужно охладиться.
        — Товарищ капитан, что с ними произошло?
        — Они замерзли.  — Арехин толкнул одну фигуру, она покачнулась, упала и раскололась. Будто и не человек, а фарфоровая статуя.
        Сихиртя продолжал неподвижно сидеть лицом к озеру. Арехин приблизился к нему, взяв автомат наизготовку. Ткнул дулом. Зашел сбоку, опустил оружие.
        — Тоже замерз,  — сказал Блинчикову.  — Ладно, пошли.
        Холод все же добрался до тела и впился острыми зубами в плечи, спину и почему-то икры. Блинчиков встряхнулся, как собака. Хотелось не идти, а бежать. Воздух, казалось, тоже промерз до самого дна, прихватив толстой ледяной коркой звуки. Гулкая тишина. Лишь их шаги раздаются невозможно громко.
        Арехин показал на домик, собранный из щитов углепластика с графеновым покрытием и торчащими на крыше гирляндами антенн. Наверняка радиорубка. Дверь, как и полагается, заперта. Но магнитная отмычка сработала, Арехин  — впереди, Блинчиков за ним, прикрывает. Перед аппаратурой  — человек в пятнистом комбинезоне. Еще одна ледяная статуя. Арехин огляделся, подошел к температурному датчику. Сверил со своим.
        — Это не флуктуация,  — сказал капитан.  — Температура везде одинаковая. Однако они замерзли, а мы с тобой  — нет. Почему, лейтенант? Есть соображения?
        — Нет,  — покачал головой Блинчиков и почувствовал себя виноватым. За отсутствие соображений.
        Дверь хлопнула. Блинчиков мгновенно развернулся, перехватывая автомат, но зацепился за аппаратуру, дернулся, чуть не упал, но знакомый голос его опередил:
        — Вот вы где!
        — Таманский!
        Блинчикова поразила канистра в руках старшего лейтенанта, которую он прижимал к себе с такой осторожностью, будто в ней находилась величайшая драгоценность. Например, лягушка с болота, которую предстояло поцеловать, для того чтобы она стала принцессой.
        — Вот,  — сказал Таманский и опустил канистру на пол. Внутри плескалась вода. На боку приклеен скотч с надписью «Теплая».  — Вода из озера. Они тут что-то с этой водой делают. Я, честно говоря, не все понял… Здешний ученый сдаться нам хотел, но не успел, замерз, как и остальные.
        Арехин потрогал банку:
        — Теплая. Это фокус какой-то?
        Таманский не успел ответить.
        Земля под ногами дрогнула, что-то с визгом прошило воздух.
        Уже лежа на полу радиорубки, Блинчиков понял, что через огромную дыру видит палаточный городок, возвышающиеся над озером лазерные установки сплошь в ледовых шубах, а где-то далеко за ними дрожит, переливается радугой воздух. Уши заложило так, что ни один звук не мог пробиться сквозь глухие пробки, забитые почти до самого мозга. Блинчиков посмотрел направо, посмотрел налево  — Арехин и Таманский лежат рядом. Дурацкая канистра с водой стоит на полу, и, несмотря на адский мороз, даже ледяной корочкой не покрывается. Все ей нипочем. Разве что крошечное отверстие у самого дна, через которое вода тонкой струйкой льется на пол.
        Таманский что-то говорил, точнее  — кричал Блинчикову, судя по тому, как широко открывался его рот, и показывал то на уши, то на горло.
        — Не слышу,  — подтвердил лейтенант.
        Неимоверно захотелось пить. Горло будто ссохлось от обезвоживания. Блинчиков еще раз взглянул на Таманского, и ему показалось, что он понял произносимое старшим лейтенантом слово.
        Пей.
        ПЕЙ!
        Блинчиков подтянул непослушное после удара взрывной волной тело ближе к канистре, отщелкнул крышку, приложился к краю, глотнул.
        Как и обещала надпись, вода до сих пор оставалась теплой. Лейтенант сделал еще глоток, еще. Пить оказалось неприятно. У воды имелся химический привкус, но Блинчиков не мог остановиться.
        Он глотал и давился. Давился и глотал.
        Ему вдруг вспомнилась байка, рассказанная Таманским, как после попойки тот наутро поднялся с грандиозным сушняком и, увидев рядом с койкой ведро с жидкостью, не раздумывая к нему приложился. Только сделав первый глоток, страждущий понял, что в ведре керосин. Но керосин был такой холодный, такой жидкий, что Таманский продолжал пить, ибо похмельный сушняк оказался сильнее. Так и сейчас  — лейтенант не мог остановиться, пока в канистре не осталось ни капли.
        Блинчикову показалось, что мир изменился: вернулись не только звуки, но он приобрел невиданную до сих пор прозрачность и четкость, будто на экране с высочайшим разрешением. И посмотрев туда, откуда велся обстрел, лейтенант увидел «паука»  — арктический танк, новую разработку Корпорации, о которой ходило так много слухов, но никто еще толком не наблюдал эту штуку, особенно в работе.
        Он и был похож на паука  — восемь стальных лап, округлое тело с черными выступами буркал  — то ли системы наведения, то ли оружие неизвестного пока действия. Панцирь плотно покрыт многоугольной чешуей  — активной броней нового поколения, но главная мощь танка таилась, конечно же, внутри и включала, по разведданным, бортовой квантовый вычислитель, термоядерный движок, лазерные пушки, для которых не стоило особого труда смахнуть с орбиты спутник, что и делало почти невозможным применение по нему орбитальных мортир.
        «Паук» работал по поселку. Методично и экономно, не тратя впустую боезапас, расстреливал ангары, склады, палаточный городок.
        — Они там с ума посходили?  — услышал Блинчиков приглушенный голос Таманского в передатчике, прикрепленном за ухом.
        — Скорее сработала аварийная система,  — ответил Арехин.  — Гибель экипажа и отсутствие сигналов из поселка  — налицо признаки агрессии с нашей стороны. Сначала он здесь все уничтожит, потом самоликвидируется.
        — Вместе с нами,  — сказал Таманский.  — И озером.
        — Или, что вероятнее, будет держать круговую оборону до прихода своих.  — Арехин перекатился на спину и посмотрел на рацию.  — Нужно подать сигнал на дежурный монитор. Кто у нас сейчас в этом секторе?
        Бухнуло совсем рядом, и Блинчиков даже своим обострившимся слухом не разобрал, что ответил Таманский.
        — «Паук» собьет спутник,  — сказал Арехин.  — Поэтому придется на время его чем-то заткнуть.
        Таманский хохотнул:
        — Сделаем все возможное, Паша.
        — Нужно сделать и невозможное.
        — Ты не в своем уме, Паша.
        — Угу. Но и базу Корпорации разносить я ему не дам. Очень уж интересные вещи они здесь творили.
        — Блинчиков, ты не заснул?  — окликнул Таманский.
        — Нет, не заснул.
        — Тогда слушайте,  — Арехин подполз к дыре.  — Диспозиция следующая…


        Блинчиков не верил, что они так близко подберутся. «Паук» с упорством продолжал зачищать поселок Корпорации, методично уничтожая склад за складом, палатку за палаткой, излучатель за излучателем. Особенно много времени у него ушло на превращение гипера в груду железа, керамики и пластика, ради чего он напоследок всадил в него термическую ракету.
        Вблизи система невидимости танка работала не столь эффективно, поэтому машину можно было рассмотреть во всей грозной красоте. Блинчикова поразили размеры  — «паук» оказалась гораздо больше танка. Как такую махину удалось незаметно перебросить в Арктическую Зону, оставалось тайной Корпорации. В разобранном виде, по частям?
        Ему показалось, что «паук» на мгновение замер, разглядывая приблизившихся людей, и сейчас запрос «свой  — чужой» со снятых у мертвецов «ответчиков» не сработает, и… мокрого места от них не останется. Он даже ощутил этот взгляд, будто настоящий паук разглядывал будущую жертву, прикидывая, как лучше пеленать ее в паутину. Чемодан со спутниковой системой связи, захваченный в радио-рубке, казался особенно громоздким.
        Таманский ничего не чувствовал, кроме холодной ярости к технологическому превосходству этой растреклятой Корпорации, превосходству, которое позволяет ей хозяйничать в Арктической Зоне так, как здесь когда-то хозяйничали английские, американские, голландские барыги, обменивая у доверчивых аборигенов дешевые побрякушки и огненную воду на драгоценные кость и меха. И вот история повторяется на новом витке. Только ничего эти бандиты обменивать не собираются, а просто приходят и берут, будто свое. И за такое… за такое… он готов голыми руками разорвать это восьминогое чудо танкостроения, вбить ему в глотку гранату, чтобы эти чертовы буркалы выскочили из чешуйчатой брони.
        «А если эта тварь еще и мысли читает?»  — вдруг пронзило его. Что, с них станется! Всемогущая Корпорация, для которой раз плюнуть залезть тебе в черепушку, и тогда никакой трофейный «свой  — чужой» не поможет.
        Когда «паук» выпустил паутину, Арехин смог уклониться от первого плевка, который с шелестом прошел рядом с плечом, но второй угодил точно в грудь. Словно на ринге прямым ударом пробили защиту. Таким, что на мучительные мгновения забываешь  — как же дышать? Силишься вогнать в себя воздух, а легкие отказываются его принимать. И нужно сопротивляться. Напрячься так, чтобы паутина застыла по контуру напрягшегося тела. Затем она, конечно, вновь сожмется, пойдет на удушение, но это даст секунды для ножа. Старого доброго ножа с мономолекулярной кромкой.
        Арехин рассчитал правильно.
        Но не учел одного.
        Адского холода.
        Адского холода, который ускоряет кристаллизацию нитей.
        Вытянуть нож он не успел.
        Арехина перепиливали неимоверно тупой и ржавой пилой нерадивые пильщики дров. Если бы не гидроусиление костюма, ему бы уже сломало кости, но костюм еще держал, кое-как спасал.
        Блинчиков чувствовал себя скверно. Его тошнило, голова кружилась, а жарко было так, что хотелось раздеться. Желательно догола. И вообще все вокруг от этой жары стало вязким и медленным. Даже Таманский с Арехиным. Таманский двигался как-то странно  — выставив вперед левое плечо, смешно перебирая ногами, будто плясун, выделывающий па замысловатого танца. Если бы не вялость его движений, то Блинчиков бы решил, что старший лейтенант качает маятник, уворачиваясь от полупрозрачных нитей, которые тянутся к нему от «паука». Несколько таких нитей прилипли к капитану, обхватили поперек груди, но тело Арехина стало раздуваться, бугриться, так как под комбинезоном вырастали дополнительные мышцы. Нити тянулись и к Блинчикову, но вяло, словно через силу выполняя скучную работу.
        Лейтенанту надоело уклоняться от белесых щупалец, поэтому он прыгнул, не очень веря, что прыжок получится, особенно сейчас, когда у него наверняка скоротечная форма гриппа, которой обычно болели новички в Арктической Зоне, чей организм не успевал адаптироваться к сумасшедшим изменениям погоды.
        Таманский действительно качал маятник, не слишком надеясь, что чертова липкая дрянь его минует. Такой пользовались спецы Корпорации для обезвреживания шедших по их следам «волкодавов», и средств противодействия паутине еще не придумали. Разве что ножи с мономолекулярной нитью. А еще  — расторопность. Все же скорость этой дряни далеко не такая, как у пули. Зато смертоносность  — стропроцентная. Вот и приходилось выделывать такие коленца. Жить захочешь  — не так раскорячишься. А в Пашу попали… А в стажера? Где этот чертов стажер?!
        Когда Таманский увидел стажера на корпусе танка, он не поверил собственным глазам. Это все равно что оседлать косатку. Или белого медведя, который четырьмя лапами стоит на косатке, которая со всей безумной мощью несется по Северному морскому пути.
        К счастью, Блинчиков не знал, что это невозможно. Но когда прыжок закинул его на броню «паука», он сразу понял, что надо делать. Это знание возникло в нем ниоткуда, всплыло из каких-то глубин, хотя вряд ли он мог помнить нечто подобное. Разве что в кино видел. В дурацком ура-патриотическом кино, которыми пичкают каждого призывника в учебке и по поводу содержания которых любил прохаживаться Таманский.
        Лейтенант подскочил к еле заметному выступу люка, вцепился в него и дернул.
        С таким же успехом можно дергать Эверест за вершину, пытаясь выдрать гору с корнями из земли. Но Блинчиков упрямо тянул, ощущая, как гидравлика силового костюма нагнетает жидкость, как вспухают в нужных местах бугры дополнительных мышц  — не его, конечно же, но гидрокостюма, пытаясь выполнить неподъемный труд. Еще немного! Самую малость!
        В ушах возник раздражающий писк предохранителей  — предупреждение о предельных, а затем  — запредельных нагрузках, и когда Блинчиков готов был сдаться, отпустить этот чертов Эверест, он вдруг увидел Арехина, оплетенного паутиной, которая глубоко врезалась в тело, почти скрылась в складках комбинезона. Черная жидкость фонтанировала из наплечных клапанов, сбрасывая давление  — гидрокостюм капитана сдох, и нитям оставалось совсем немного, чтобы вспороть живое тело.
        — А-а-а!  — жутко и страшно заорал Блинчиков и рванул так, что ему показалось, будто руки вырываются из плечевых суставов.
        Люк вдруг подался, смялся, словно был не из композитной брони, а из пластилина, и в то же мгновение сработал наплечный огнемет, плюнул в темноту внутренностей «паука» раскаленную струю, а затем еще одну и еще.


        Арехин ощущал себя амебой, чей процесс деления внезапно прервали. Верх  — отдельно, низ  — отдельно, а между ними  — тонкая, готовая порваться перемычка. Малейший рывок, и вместо одного Арехина будет два. Его держали под колени и куда-то тащили. Резко воняло сдохнувшей гидравликой. Ему показалось, что он ранен и все тело залито кровью, но сообразил, что это все та же дрянь, вытекшая из сдохшего гидрокостюма и в просторечии именуемая «дерьмом», поскольку никто не мог заучить, а тем более выговорить ее многомудрое научное название.
        Воздух странно поблескивал, словно в нем вспыхнули крохотные источники света, отчего исчезли тени и полутона, все казалось высветленным, как на выкрученном на максимальную яркость дисплее.
        — Что… что… что…  — Арехин пытался выговорить, но боль в груди вспыхивала с такой силой, что он чуть не терял сознание.
        — Все нормально, Паша,  — Таманцев, казалось, ускорил бег, выплевывая слова в промежутках между вдохами.  — Блинчиков танк уложил! Представляешь, Паша! Паука! Чуть ли не голыми руками!
        — Свет…  — прошептал Арехин,  — свет…
        — Тоже видишь?  — Таманцев повернул к нему голову, и Алехин увидел оскаленный рот старшего лейтенанта.  — Мортира на позицию выходит!
        И только теперь капитан понял, что это за свет. Лазерная мортира на орбите включила фокусировочное прицеливание, а огоньки света означали, что удар будет нанесен не с зенита или близкой к нему угловой точки, а с дьявольски неудобного положения, из которого удар никто и никогда не наносит, а если и наносит, то только в экстренных случаях, получив всю вычислительную мощь пока еще имеющихся в распоряжении Генштаба КВ, какими-то шаманскими методами до сих работающими, несмотря на закладки Корпорации. И удар под таким углом уничтожит здесь все. И озеро. И долину. И остатки поселка.
        — Отставить… удар…  — прошептал Арехин.  — Озеро… нельзя… отставить…
        Таманцев замедлил бег, а затем и вовсе остановился, осторожно сгрузив капитана на растаявший от вновь пришедшей внезапно жары снег. Зимы как не бывало. Маска болталась у старшего лейтенанта на шее.
        Подбежал Блинчиков и тоже остановился. Но в отличие от Таманского дышал легко. Может быть, потому, что не тащил Арехина, а пер только чертовски неудобный чемодан спутниковой связи, такой, что навылет пробьет не только флуктуацию, но и любые наведенные помехи РЭБ.
        — Ты серьезно, Паша?
        Арехин с трудом сел и кивнул.
        — Не успеем,  — растерянно сказал Таманский.  — Сейчас жахнет…
        — Должны успеть… должны…


        ИЗ ПИСЬМА СТ. ЛЕЙТЕНАНТА А. БЛИНЧИКОВА
        А еще пишу вам, уважаемая Екатерина Андреевна, о том, что озеро, на берегу которого мы столь славно отдохнули и (вычеркнуто цензурой) и на самом деле (вычеркнуто цензурой).
        Да позвольте вам напомнить из краткого курса физики о том, что молекулы воды представляют собой слабо заряженные диполя, которые, при воздействии на них когерентного излучения, могут объединяться в сложные молекулярные цепочки и приобретать много любопытных свойств. Например, становиться целебными.
        Или стимулировать мозговую активность, если ты (вычеркнуто цензурой). Вроде бы именно поэтому ненцы, эвенки и прочие северные народности вдруг породили столько мозговитых ребят, которых жаждет завлечь к себе не только МГУ, но и сама (вычеркнуто цензурой).
        Наши непрошеные гости сделали из своей находки огромную климатическую машину, с помощью которой и пытались, довольно неумело, выдавить нас из Арктики! А по сути, забивали микроскопом гвозди, попутно, за счет неумеренного испарения озера, превращая всю Арктику в огромное месторождение этой самой чудо-воды.
        Поэтому, когда закончишь свое дежурство в штабе, выйди на улицу, найди снег почище (только не желтый! Ха-ха) и съешь его. В нем, хоть и совсем немного, содержится эта самая живая вода  — то ли наследие древних гипербореев, то ли след падения метеорита, то ли просто  — порождение неизвестного нам пока закона природы.
        А уж что она тебе добавит  — никто не возьмется предсказать, даже я, по глупости выхлебавший целую канистру. Может быть, ума, хотя его тебе не занимать и так. Может быть, силы, хотя моей силы хватит на нас двоих, а в перспективе  — на троих, четверых, пятерых. А может, просто  — любви? Ведь любовь лишней никогда не бывает.
        (Замечание цензора: прошу уведомить тов. Блинчикова, что столь щадящая цензура его эпистолярия является первой и последней поблажкой герою. Влюбленному герою. В случае повторного нарушения режима информационной безопасности тов. Блинчиков будет помещен на гауптвахту.
    Цензор в/ч 07142 прапорщик Н. Прохорова)


        Александр Тюрин
        Байки старпома Корнева

        ИЗ МУРМАНСКА НА ПЕВЕК

        Рейсы на Певек у меня всегда проходили гладко  — однако на сей раз где-то наверху или внизу решили, что это уже перебор. И все не заладилось с самого начала, поступательно развиваясь от мелочей к более крупным гадостям: перегоревший чайник, разлившийся в рундуке шампунь, упавший в море стакан с подстаканником (подарок деда-полярника), помочившийся на капитанском мостике кот Барсик, вышедший из строя радар прямо во время моей вахты, экран которого вдруг вспыхнул, показав все мыслимые и немыслимые цели  — льды, волны, потоки дождя и снежные заряды, а потом ушел в нирвану. Тут и усложнившаяся ледовая ситуация в проливе Лаптева, что оказался забит сплоченным льдом, несмотря на хорошо пропиаренное глобальное потепление. Из-за этого мы пошли на норд-ост, к проливу Санникова. Ну да, имени того самого Якова Санникова, который ухитрился разглядеть растаявшую не позднее десяти тысяч лет назад Арктиду.
        И вот тебе ягодка на адском торте: сели на камни около девяти утра в кабельтове от отсутствующего на карте островка, имея на траверзе правого борта остров Столбовой.
        На вахте стоял третий помощник, собственно, и предварительная прокладка курса была его. А я как раз пошел навестить «кабинет задумчивости». И именно тогда, когда я пребывал в гальюне, все вдруг переместилось с приличной угловой скоростью, и моя головой впилилась в зеркало. Треск, трещина на стекле, что, кстати, является дурной приметой, капли крови и моя удивленная физиономия. Как был, в трусах и тельнике, выскочил на палубу.
        Возмущенная повариха тетя Даша, грозящая увесистыми кулаками незнамо кому, почти неоновая мгла, сквозь которую еле проглядывает желтовато-звериный зрак солнца, темный кильватерный след, несколько камней, настороженно выглядывающих из воды и покрытых инеем  — словно седые головы троллей. И последний мазок на картине: внедорожник капитана, смайнавший с палубы в воду, о чем красноречиво свидетельствует пустое место на палубе и пузыри на воде  — такие отчетливые в свете включенного рубочного прожектора. Как хорошо, что у нас не имелось ничего весомее джипа на верхней палубе  — иначе это хозяйство, сорвав крепления, высыпалось бы за борт, попутно уронив судно.
        После переговоров по радио стало ясно, что судно-спасатель подойдет через два-три часа. Смещения груза нет, ни одно живое существо не пострадало, если не считать меня с помазанным зеленкой лбом, экипаж полностью подготовлен к борьбе за живучесть судна, аж дым из ноздрей идет; аварийных повреждений (за исключением разбитого зеркала в гальюне, пары упавших кастрюль на камбузе и личной тети Дашиной банки с солеными огурцами) тоже не наблюдается. Да, что-то случилось с гидравлическим приводом у рулевого устройства, но это хозяйство старшего механика. Я решил по-быстрому, при помощи надувной лодки, прогуляться на бережок, якобы для изучения навигационной обстановки, а на самом деле чтобы не слышать горестные капитанские стенания; с собой взял только матроса Лямина.
        Довольно лихо соскочил на припай, правда, поскользнулся в своих полуботиночках, однако ж не свалился в воду за счет орлиного взмаха руками, затем втащил лодку с матросом, который был представительным мужчиной и прыгать боялся. Поскольку засвистел неслабый норд, сразу стал мечтать о возвращении на судно. Но в рытвине среди камней, метрах в полусотне от уреза воды, я заметил довольно пеструю «клумбу» с цветами альпийского типа, в основном фиолетово-розовая армерия  — семена пролежали все десять тысяч лет со времен приснопамятной Арктиды (небось и мамонты на них потоптались), а сейчас проросли в протаявшем грунте.
        От того момента осталась у меня фотка. На ней я один; селфи с выпученными глазами не мой формат, поэтому со всей ответственностью снимает матрос Лямин; изображаю радость, несмотря на зеленую звезду во лбу, а подалее уже заметна та самая клумба. Где найдется могила.
        Посреди клумбы имелась насыпь с упавшим крестом, под которой лежал Василий Корень, сын Петров, скорее всего, промысловик времен государя Алексея Михайловича, если не Михаила Федоровича. Начиная с первопроходца Ивана Реброва, а это примерно 1635-й год, русские регулярно ходили морем на восток от устья Яны; на недалеком Столбовом острове немало свидетельств пребывания там промысловиков и служилых во второй половине XVII века, и на «чертеже» земли сибирской Ремезова он имеется.
        Имя захороненного промысловика, собственно, стало известно из надписи, вырезанной на одном из сучков, пошедших ему на крест. Север долго хранит следы, и получалось, что этот мужик-кремень похоронил сам себя. Я смотрел на человека, который ждал встречи не менее 350 лет, на его истлевшую одежду вроде парки, шапку с опушкой из волчьего хвоста, ноговицы из сыромятной оленьей замши, изъеденное ржавчиной, но все же уцелевшее лезвие ножа, прекрасно сохранившиеся иглы и шила из кости  — одно из них взял на память, кремень от огнива, гребешок. Волосы у Василия, кстати, были светлые и кудрявые, как у Роберта Планта из «Лед Зеппелин». Особенно притягивала внимание глиняная трубка. Табакокурение в эпоху Алексея Михайловича порицалось, и справедливо, но из песни слова не выбросишь. Василий Корень, уже лежа в могиле, был еще жив, выкурил трубочку, потом закрыл себя камнями и отошел в лучший мир.
        Поскольку мне в момент раскопок было весьма зябко, я прекрасно понимал, каково было ему лежать там еще живым. Машинально потянулся в карман за забытыми на борту сигаретами, когда над головой мощно прогудел экранолет «Бе-2600» Северного флота и махнул огромными крыльями, мол, не дрейфь, если совсем озябнешь  — заберем. Так соединилось прошлое, настоящее и будущее.
        А через час подошел спасатель, оказавшийся иностранным научным судном, собственно, тогда и началась эта история.
        Иностранные ученые, как они себя называли, по виду были настоящие «гринписи» с запахом травки и следами героиновых инъекций; что они делали у нас, в Восточно-Сибирском море, я лишь много спустя понял. И команда там была той же масти; глаза у всех, как сонные мухи на солнцепеке. Спасатели из них получились никакие, так что аварийную партию пришлось полностью формировать из наших и, можно сказать, за свои деньги самим себя стаскивать с камней. С того «летучего голландца» мне более всего запомнилась Инга Штернберг, рижанка, нормально шпрехавшая по-русски и работавшая в европейском «институте генетического наследия» на Шпицбергене. По крайней мере, в личной беседе она не показалась средним представителем европейского стада, что жрет-пьет за твой счет, но при том вовсю поучает тебя насчет европейских «ценностей». Она, кстати, взяла образцы биоматериала от Василия Корня для последующего молекулярно-генетического анализа ДНК…
        Фоток от того свидания у меня не осталось, может быть, у Инги; она-то мне показывала изображения, сделанные ею при встречах с «особыми людьми» по всему свету; чуваками, которые умеют глотать мечи и кинжалы, теми крутыми парнями, что совсем не боятся высоты, и теми ихтиандрами и ихтивумен, которые ныряют без акваланга на дно морское за ракушками и прочей бижутерией. Тогда было неясно, чего такого особенного нашла она во мне, но свидание у нас прошло по полной программе: после фуршета в кают-компании я угощал ее можжевеловкой у себя в каюте (пока судовые механики доводили до ума гидравлический привод), она меня тоже кое-чем. Даже бокал разбили, и я порезался, а она меня лечила. Вспоминали Ригу; сам-то я питерский паренек, но мама у меня оттуда. И так получалось с госпожой Штернберг, что рижские предки у нас были остзейские фоны-бароны с усами-стрелками и поместьями на Rigastrand, где, собственно, латыши козыряли лишь в виде холопов-кнехтов, комнатных девушек и мальчиков на побегушках. Она мне свой адресок оставила, физический: типа, заходи, Иван Андреевич дорогой, если будешь в наших краях;
по-крайней мере, я так понял…
        Однако этот рейс можно считать еще гладким по сравнению со следующим, совсем щетинистым, который был крайним в этой навигации и чуть не оказался последним в моей биографии.
        Дело было за Югорским Шаром, в Амдерме. Добро из трюма перегружалось судовой лебедкой на плашкоут, который тянулся буксиром до припая. Там через аппарель на плашкоут въезжал погрузчик и доставлял груз на берег. Часть груза, всякие ящички-мешочки по 50 кэгэ, не была пакетирована, и его приходилось с превеликим кряхтением укладывать на поддоны. Уже пришло штормовое предупреждение, поэтому на разгрузку, вдобавок к бригадке из трех местных грузчиков, пришлось отрядить почти всю палубную команду нашего теплохода. Шторм покружил на Диксоном и, недолго думая, рванул к нам, досрочно подтвердив угрозы синоптиков. Нежно-серое небо внезапно набрякло свинцовыми отеками, и непогода, ощерившись снежными зарядами, навалилась на нас. В одно мгновение сонная зеленая и даже немного соплевидная гладь Карского моря вскипела, бросилась на плашкоут, яростно швырнула его на припай, сломав аппарель, а потом потащила назад.
        Со следующим пинком стихии плашкоут, чуть не заржав, встал на дыбы, и по заледеневшей его поверхности все, что было на нем, благополучно съехало в море. Как чашки с подноса. Из людей там имелся, по счастью, только я один  — докеры и мои матросы успели заранее улепетнуть на берег. А буксир сумел встать носом к волне и кое-как перевалить через нее. Делать нечего, ушел я вниз, в холодную муть, а сверху наплыл плашкоут и безжалостно отсек мне выход на поверхность. Соображал я в таких обстоятельствах мало и обрывочно, но догадался: если даже он отплывет назад, то его вскоре бросит обратно  — в итоге меня раздавит, как клопа, едва всплыву.
        Шум и ярость стихии наверху, холод и мрак пучины внизу, есть отчего запаниковать. И в самом деле несколько секунд я полоскался в дикой панике. Но затем пульс вдруг разгладился, я ощутил глубинный покой окружающего меня пространства. Оно будто растворило меня, тогда и забрезжила искра где-то в моей сердцевине, следом другая, третья; они стали подниматься от крестца по позвоночному столбу и далее к конечностям, давая им импульс. Наконец я поплыл вбок, почти не думая о дыхании и холоде. Одолел метров двадцать и выплыл там, где плашкоут не смог бы уже убить меня при всем желании. Голос мой булькающий был полностью заглушен шумом лютующих волн, но через минуту кто-то, приметив среди барашков мою голову, распознал ее как человеческую. Я ухитрился поймать линь, брошенный с припая, и меня вытащили. Затем наступила фаза лечения народными средствами, что не нуждается в дополнительном описании.
        ПОЕЗДКА НА РИЖСКОЕ ВЗМОРЬЕ

        По завершении рейса взял отпуск по состоянию здоровья. Собственно, мне и так бы дали отпуск, навигация-то закончилась. Но я был уверен, что здоровье мое пошатнулось, и стал ходить по врачам, причем все медленнее и все более шаркая ногами. К каждой ноге, да и руке, спустя неделю хождения было словно привязано по пудовой гире. И врачи, как бесплатные, так и платные, находили у меня новые и новые болезни. Цистит, простатит, гастрит, радикулит, геморрой; ладно, на этом остановимся. А в душе все более кристаллизовывалась грусть. Потому что когда, как не в отпуске, вспомнить, что по большому счету я одинок? Нет у меня подруги дней суровых или чего-то вроде.
        Товарищи и собутыльники вряд ли засмеются моим шуткам, потому что они, в общем-то, давно их знают, да и своих шуток у них предостаточно. Но она, единственная, засмеялась бы, сто пудов. Вряд ли матросы, не говоря уж о боцмане и штурманах, обрадуются моим отеческим наставлениям, а вот детишки, родись они от нее, единственной, наверняка бы приняли их с благодарностью. И если я, вообразив себя художником-маринистом, нарисовал бы свинцовую воду Баренцева моря, ультрамарин Карского, плавучие льды моря Лаптевых, смахивающий на сахарную вату туман в Восточно-Сибирском море, да еще как расцветает тундра в июле, слабо и робко, а ее ласкает незаходящее мягкое солнце, то мои картины, может, выставили бы в фойе ДК моряков. И там на них никто б не обращал внимания, торопясь за пивом в буфет. Лишь она одна, единственная, всплеснув руками, назвала бы меня одаренным и наготовила пирогов с грибами, моих любимых.
        Что ж! Камин затоплю, буду пить…
        Хорошо бы собаку купить.
        Черт, и это не годится; из трех бунинских пунктов только один исполним; даже собаку не с кем оставить, когда в рейс уйду.
        И вот, поддавшись ходу этих мыслей, загрязненных влечениями и страстями, которые согласно махаяне рано или поздно создадут неправильный омраченный мир вокруг меня, я вспомнил о том, что оставила мне Инга  — адресок на Рижском взморье. И с каждым новым днем отпуска я все больше думал, а не навестить ли мне эту невесть откуда взявшуюся дамочку, непонятно на кого работающую, не прочитавшую ни одной хорошей книжки, вроде тех, что стоят у меня на полке… А не появиться ли у нее в гостях сюрпризом, тем более что она сейчас должна вернуться домой со Шпицбергена?
        В итоге я поехал, точнее, полетел. На самолете, потом на автобусе, до того самого Рижского взморья, где не бывал уже тысячу лет, и за это время там точно не стало многолюднее и веселее. А последние метров триста прошел пешком  — воздух морской, целебный, впрочем, у нас в Арктике ничуть не хуже.
        Дело уже к вечеру, моросящие сумерки. У подъезда ее дома, если я не ошибаюсь номером, стоит машина, здоровенный универсал. Зуб даю, что не ее автомобиль. Хотя квартал приличный; здесь и немцы, купившие дома на памятном взморье, и нетрудовые мигранты из Москвы-Питера, желающие проживать поближе к своим счетам в офшорах, и некоторые рижане, имеющие заграничный доход, но у Инги наверняка должен быть малолитражный хетчбэк.
        На моем внутреннем светофоре зажегся красный свет. Лучше сейчас не звонить в переднюю дверь и вообще не маячить со стороны фасада. Попробую-ка я заглянуть с задней стороны дома. Постройки в этом квартале стояли впритык, тесно, так что мне пришлось обогнуть ряд коттеджей, чтобы попасть во двор и оказаться у Ингиного дома с тыла. Тут стояла скромная «маздочка»  — хетчбэк, как и ожидалось. С обратной стороны у дома имелся черный вход, а еще оконце подвала  — незапертое и даже приоткрытое; может, через него ходит гулять киска, и хозяйка дома посчитала, что человек не пролезет. А вот я, такой худой после всех переживаний последнего рейса, протиснулся, хотя и пришлось несколько сплющиться.
        Внутри отсутствовал стол для пинг-понга и прочие спортивные прибамбасы, зато имелся ящик с инструментами для работ по дому: здоровенные ножницы, плоскогубцы и так далее, бессмертный по своей работоспособности холодильник «ЗиС  — Москва» 50-х годов, плюс куча старых книг советских изданий; надо полагать, наверху их не осталось. Даже захотелось прикарманить Крапивина, но вовремя вспомнил про «облико морале». Выйти из подвала можно было лишь одним путем. Я стал подниматься по ступеням лесенки, ведущей на первый этаж.
        И вдруг увидел ноги спускающегося сверху человека  — не ошибиться, ступни здоровенного мужлана размером сорок четыре, такие не занимаются науками и прекрасными искусствами; к тому же я заметил ствол. И сразу принял решение: согнулся и вперед, чтобы дернуть на себя эти ноги, ухватив за щиколотки. Мужчина, навернувшись, хоть и ударился головой о ступеньку, однако не отключился, только выронил свой «глок». Нет, я не кинулся поднимать пистолет. Противник, назовем его так, как раз ухватился за перила, чтобы встать.
        Через секунду он с недоумением смотрел на свою руку, пробитую ножницами и пригвожденную к перилам. Рот его раскрылся для крика, но крикнуть не успел. Я уже подобрал пистолет и вмазал гражданину по темечку  — пару раз, для верного отключения света в голове.
        Затем поднялся на первый этаж  — тут в основном была кухня. Едва спрятался за посудомоечной машиной, как на кухню вошел человек; даже и в полумраке ясно, что большого роста и крепкого телосложения. Моя рука машинально нащупала сковородку и, когда верзила поравнялся с посудомоечной, ударила его по лбу. Он был в низко надвинутой вязаной шапочке, да и лоб оказался не высок, поэтому получилось не особо гулко. Со второго, такого же приглушенного, удара верзила вырубился.
        Я двинулся из кухни по короткому коридору и в фонарном свете, зашедшем в оконце и подмазавшем предметы, увидел тень. Присел, и как раз над моей головой свистнула пуля, выпущенная из пистолета с глушителем. Не разгибаясь, прыгнул вперед. Моя голова влетела в живот стрелявшего, а его рука с пистолетом оказалась поверх моей спины. Я развернулся, пытаясь ухватить оружие, но не удержался, шлепнувшись на спину. Если б не успел пнуть коленом наводящуюся на меня руку, наступил бы печальный эпилог, а так пуля ушла в стену, раскоцав штукатурку. Я распрямил ногу и, засадив носок своего ботинка противнику в торец, перехватил его руку с пистолетом. Но оппонент, ухватив другой рукой меня за горло, стал душить на локтевом сгибе. Тоже здоровый был гад: ручища у него, как у других нога. Соответственно, моя голова принялась  — по ощущениям  — уверенно набухать. В последний момент, перед тем как ей лопнуть, я вспомнил о трофейном пистолете и дал противнику рукояткой по кумполу. Хватка сразу ослабла, но противник еще произнес что-то против «ватников», которых надо «вбываты», и мне пришлось повторить тычок. Надежность
создается избыточностью  — разок накинул ему в лоб. Коридорный душитель наконец растянулся на полу. Стало совсем тихо. Если на том все, то этих трех надо поскорее упаковать.
        Кстати, пока вязал эти персоны, то обнаружил у них предметы, не свойственные киллерам, а скорее подходящие для медиков. Шприцы, ампулы, ручной ультразвуковой сканер. И загадочный спрей впридачу, назовем его перечным.
        По окончании работы услышал топоток легких ног на лестнице, идущей со второго этажа на первый, и уже организовал засаду под ней, но вовремя сообразил  — это не мужчина. Высунулся и, зажав рот даме, втащил в свое укрытие. Через секунду отпустил. И в полумраке ясно  — Инга.
        — Что вы здесь делаете?  — зашипела она.
        — Вы же мне адресок оставили, так что воспользовался вашим предложением.
        — Оно не было конкретным,  — оспорила госпожа Штернберг.
        — Тогда, виноват, не понял этих европейских тонкостей; в любом случае, вам привет от белых медведей. Но, похоже, я все ж вовремя объявился. В вашем доме было трое мужиков, которые охотились на вас.
        — Вы убили трех человек?  — Ее глаза приметно округлились.
        — Не совсем. Скажем, нейтрализовал. Они в подвале, упакованы; у них вы и справьтесь, что они делали в вашем доме.
        В ответ из подвала донеслось урчание одного из тех муркетов. Очнулся, сердечный.
        — Вызывайте полицию, Инга.
        — Они сами могут быть из полиции безопасности. Или какой-нибудь спецслужбы, связанной с полицией безопасности. Сейчас мы уедем, я только на секунду наверх, соберу сумку. А вы, господин Корнев, ждите в моей машине, она с обратной стороны дома, так что идите через черный ход. Вот вам ключи.
        С задней стороны дома был по-прежнему тихий дождливый вечерок, двор с зеленью и скромная «маздочка».
        Я сел в машину и подождал, пока Инга выйдет из дверей со своей сумкой. Но красивого завершения у этой истории не получилось. Где-то послышался скрежет тормозов. И почти сразу бросилось в глаза, что в нашу сторону бегут через двор двое «пиджаков».
        Инга сама сказала, что это может быть какая-то «полиция безопасности», в общем, не друзья. Нажав на газ, я двинул вперед, вильнул бортом и уложил обоих бегунов на дворовую плитку. Вернулся назад, открыл дверцу машины перед госпожой Штернберг, и тут за ней из дома выскочил еще один  — кажется, освободился кто-то из тех, кого я оставил в подвале. Тем хуже для него. Он бежал с пистолетом в выставленной руке  — по ней и пришелся удар дверцы. Этот удар хорошо развернул его, так что мне осталось только прихлопнуть его небольшую почти микроцефальную голову той же дверцей, направленной уже в другую сторону.
        — Что дальше?  — спросил я, обернувшись к Инге.  — Очевидно, вы знаете.
        — Трогайте с места. Живее.
        ВОЙНА НА ВЗМОРЬЕ

        — Кто вы, черт возьми?  — зло рявкнула госпожа Штернберг, когда мы уже вырулили на улицу.
        — Здравствуйте, приехали. Вы же меня знаете. Старпом с судна «Яков Пермяков» Мурманского морского пароходства, Корнев Иван Андреевич, вы сидели у меня в каюте, мы пили можжевеловку и японский виски, кстати, недурной, обменялись адресами. И бокал вы тогда разбили о переборку  — «на счастье», сказав, что это русский обычай.
        — Вы сейчас так обошлись с этими людьми…
        — В смысле, неласково? Это от испуга. Навыки как-то реагировать в сложной ситуации  — это со времен срочной службы в ДШБ 61-й бригады морской пехоты Северного флота. А вот кто вы? Постарайтесь ответить с некоторыми подробностями, это может дать ключ к отгадкам некоторых вопросов. Про европейский «институт генетического наследия» я уже слышал.
        — Я,  — она помедлила и словно прислушалась,  — работаю в лаборатории, занимающейся генотипированием и секвенированием генетической информации.
        — То есть модификацией живущих организмов и созданием новых?
        — С созданием новых есть определенные проблемы, а модификацией точно  — в интересах сельского и рыбного хозяйства.
        — В интересах корпораций, производящих ГМО и захватывающих мировой рынок семян и спермы? Причем действующих весьма нахраписто  — так, что даже к селянам в глубине Африки могут наведаться крепкие ребята с мачете и посоветовать срочно обратиться за семенами к дилерам какой-нибудь «Монсанто». А к доброму слову прилагается и обещание отрезать все селянское хозяйство под набедренной повязкой в случае, если совет не будет принят.
        — Да, мы связаны с крупными фирмами. А что там творится в дебрях Африки  — это уже не моя тема.
        — Так, дамочка, предполагаю, что вы добились в своих исследованиях чего-то впечатляющего, например того, что можно с большим эффектом применить против русских. Но некая западная спецслужба решила, что вы ненадежны, возьмете и сольете информацию тем же русским, и потому решила убрать вас, чтобы вы не помешали проведению важной операции. Для этих целей могла просто нанять каких-нибудь живодеров-правосеков.
        — Это не более чем сочинение на вольную тему, господин Корнев.
        — Согласен, хотя раньше вы называли меня Иваном Андреевичем и даже Ваней. А когда произносили слово «Ваня», то хихикали и болтали ножкой.
        — За нами едет полиция. Сейчас нам действительно надо остановиться.  — Лицо у Инги Штернберг стало как у слепой, со взглядом, направленным внутрь, и ярко выраженной покорностью судьбе.
        — А с этим не согласен, полиция нас повяжет и сдаст тем паукам из спецслужбы. Думаю, пока ваша жизнь под угрозой, Инга, нам не стоит останавливаться.
        Полицейский БМВ мощно прибавил ходу и поравнялся с кабиной нашей «маздочки», из громкоговорителя донеслись суровые слова на иностранном языке. Я дал резко влево и, сбросив патрульную машину на обочину (точнее, полицейский с перепуга сам стал выворачивать руль), снова выровнял курс.
        — Что вы делаете?  — Инга с испугом, вплоть до расширения зрачков, смотрела на меня  — как на настоящего психа.
        — Пытаюсь оторваться. В таких ситуациях не надо себя ни в чем ограничивать.
        — Полицейские сейчас начнут стрелять по колесам, потом по кабине, через пару минут навстречу выедет другой патруль, а сверху появится вертолет. Вы уже наработали на длительный срок тюремного заключения, неограниченный вы наш.
        — Понял. Теперь поработайте и вы.
        Я положил руки Инги на руль. В ритме вальса перетащил ее круглый, надо сказать, задок себе на колени  — да, был бы не прочь задержаться в этой позиции, но время не ждет  — и разом пересел на место пассажира справа. Она же поневоле заняла место водителя. Рокировочка закончилась, а пируэт пока нет. Еще один шаг, и я на заднем сиденье.
        — Инга, золотце, откройте крышку багажника.
        — Нельзя, Корнев, на ходу никак.
        — Давайте, милая, иначе ей капут.
        Она, с прибалтийской сноровкой испугавшись порчи своего имущества, сняла блокировку, крышка поднялась, и я из положения «скрюченно сидя» перемахнул на капот идущего сзади полицейского авто. Наверное, сыграли навыки перепрыгивания на необорудованный берег. Получилось, правда, не слишком фотогенично: одна моя нога соскользнула, но успела остановиться на бампере, а руками я лихорадочно хватался за кромку капота. Не слетел я и потому, что полицаи нас бодро догоняли.
        Опять толчок в лягушачьем стиле  — бампер снова стал точкой опоры, и я уже на крыше полицейской машины. Распростершись там и как-то уцепившись за широкую «мигалку», заглянул через открытое боковое окно в кабину, где вертела головами и вращала очами парочка служителей порядка. Струйка перцового газа в глаза вывела из строя одного из них.
        Второй полицейский, управляя машиной, заодно попытался выстрелить в меня, но опять же аккуратненько  — так, чтобы не повредить имущество в виде крыши; тысячелетнее пребывание в роли хозяйственного инвентаря у остзейских баронов оставило свой неизгладимый отпечаток. Поэтому он высунул руку с пистолетом из окна машины. Однако мое тело на крыше уже поменяло расположение. Перехватив ту самую руку с пистолетом за запястье, я крепко двинул ею о кромку оконного проема. Оружие улетело на дорожное полотно; полицейский, взвизгнув, стал тормозить, попутно пытаясь поднять стекло. А я ему активно мешал, отрывая его потные пальцы от кнопки автоподъемника. В конце тормозного пути моя рука уже нашарила внутреннюю ручку открывания двери, дернула ее и следом, ухватив полицейского за рот и ухо, выбросила из машины. Мне стало неловко, но сразу вспомнилось, как латвийские полицаи орудовали в Отечественную войну на оккупированной Псковщине, где моя бабуля зимой в лесу пряталась от них, и сразу полегчало.
        Я сел в водительское кресло и, распахнув дверцу напротив, с одного хорошего пинка вытолкнул второго служителя порядка, все стонущего из-за перцовки в глазах. (Точнее, выплеснул его  — мужчина был дивно пухлый; не ведал я тогда, что скоро и мне придется серьезно измениться в габаритах.) Полицейский автомобиль, уже под моим управлением, двинул с главной дороги, а встроенный навигатор, извещающий о его местоположении, был выдернут с мясом из передней панели и улетел в придорожные кусты. Через пять минут я поменял машину, затормозив при помощи ухалки какого-то незадачливого водилу, превысившего скорость. Этого господина пришлось оставить на заднем сиденье полицейского авто с руками, связанными его подтяжками, велев смирно дожидаться очередного патруля, чтобы не отягощать своего положения и т. д. «Зитцен штиль, нихьт бевеген!»  — выразился я вроде не на местном наречии, но так грозно, что дядя прилично испугался.
        Теперь у меня была чистая тачка где-то на час. Я за 15 минут догнал Ингу и пересадил к себе. Однако напарница осталась в полном унынии.
        — Мы уже натворили на пожизенный срок, Корнев. Да, я знала, что русские медленно запрягаются, но быстро едут, однако не настолько же…
        — Поэтому предлагаю прорываться через латвийско-российскую границу. В конце пути устрою вас поварихой или дневальной на судно Мурманского пароходства. Тетя Даша даст вам пару уроков мастерства, начиная с 72 рецептов приготовления макаронов по-флотски. Кстати, ваш легкий иностранный акцент сделает вас неотразимой для любого старпома и даже капитана. Ну, что, по рукам?
        — Мы едем на мою работу,  — неожиданно твердо произнесла она.
        — Согласен, Инга, Севморпуть не для каждого. Тогда введите пункт назначения в навигационную систему, чтобы я мог доставить вас в наилучшем виде.
        Минут через десять она добавила:
        — Мне нужно забрать там кое-что. Но мое появление в неурочное время сразу сделает меня подозреваемой.
        — Хорошо, вы подождете меня в гараже.
        — То, что нужно забрать,  — это программа.
        — Инга, я могу довольно ловко сыграть роль наладчика сети.
        — Это программа, общение с которой носит неформальный характер.
        — Я понял, речь идет об искине. Я знаю, что процессы генотипирования, секвенирования и тра-ля-ля идут быстрее и лучше при применении суперкомпьютеров и мощных программ, обладающих способностями самообучения.
        — Да, правда,  — она с некоторым удивлением посмотрела на меня.
        — Ваш искин напрямую работает с микроманипуляторами, кантилеверами, иглами зондовых микроскопов и так далее?
        — Работает не напрямую. Грубо говоря, любой инструмент замкнут на человека-исследователя, но подсказки дает компьютерная программа. В режиме реального времени.
        — Я вижу у вас на прекрасном голубом глазу что-то мерцающее. Если это не чертики прыгают, то, скорее всего, работает линзопроектор, который намекает на то, что вам имплантирован нейроинтерфейс. Значит, исследователь вроде вас управляет манипулятором или там иглой с помощью нейроинтерфейса; суперкомпьютер же визуализирует и сенсоризует среду эксперимента в «смешанной реальности» и, если надо, поправляет человека, включаясь в контур управления.
        — К чему вы ведете, Корнев?  — спросила она совсем строгим голосом.
        — Что мощная компьютерная программа уровня искин имеет доступ к вашему нейроинтерфейсу. А заинтересовавшаяся вами спецслужба могла подозревать, что искин использует вас в своих целях. Поэтому те трое принесли с собой медицинские инструменты, даже портативный ультразвуковой сканер. Возможно, они хотели изъять у вас имплант, как нечто компрометирующее этот самый искин.
        — Что-то непохожи вы на шкипера, у которого в прошлом только срочная служба в десантно-штурмовом батальоне,  — сейчас Инга выглядела несколько смущенной, словно я нашел в сети ее фотки ню.
        — Я полгода просидел в отделе АСУ Мурманского пароходства, дожидаясь должности на судне в старшем комсоставе. Чтоб не уснуть со скуки, заглатывал за день по пять чашек кофе и учил язык «Си Плюс Плюс»… Похоже, мы подъезжаем. Вы ввезете меня на территорию режимного объекта как контрабанду, в багажнике. По счастью, у нас сейчас седан с нормальным размером багажного отделения.
        С помощью ее карточки-ключа я вышел из гаража и поднялся на третий этаж, где располагалась та самая лаборатория. Дальше пришлось создать дымовую завесу  — поднеся зажигалку к датчику пожарной сигнализации. Через десять минут подъехал пожарный расчет, у одного из тех ребят я позаимствовал наряд. Дело было, конечно, недобровольным  — с его стороны; я вот тоже не захотел бы отдавать красивую блестящую каску какому-то тощему хмырю с кривой улыбочкой. Парня, замотанного в пожарный рукав, пришлось оставить в туалете.
        С этой маскировкой я был вхож уже повсеместно. Сердце забилось учащенно. Сейчас я получу доступ к искину и, наконец, узнаю, к чему привело исследование биоматериалов, полученных из могилы на безымянном островке в Восточно-Сибирском море. Какие же выводы сделал главный исследователь  — искусственный ум на десять миллионов строк программного кода, и почему это привело к столь неожиданным последствиям для Инги?
        Однако на пути, ведущем в лабораторию, я опять встретил представителей иностранной спецслужбы. Их было трое, они появились с другого конца коридора, видимо, поднявшись с помощью запасного или грузового подъемника. Как-то слишком быстро они врубились, что я за фрукт, и начали стрелять. Единственное, о чем они не догадались, что я умею быстро перемещаться с использованием укрытий. Ну, а мне пришлось прятаться за тележкой, перевозящей контейнер с биоматериалами, которая обычно идет по монорельсу согласно программе. На конечном этапе я направил тележку на врагов, и та проглотила пули, предназначенные мне. А потом уже открыл огонь сам.
        После этой жаркой встречи до меня кое-что дошло. Я спустился в гараж, сел в автомобиль и сказал попутчице:
        — Я все понял, они ждали именно меня. Вы ведь неспроста на «Пермякове» бокал кокнули. Чтобы я порезался и можно было взять образец моей кровушки. Так, будем теперь говорить правду, Инга?
        — Конечно, Иван Андреевич, ничего кроме…
        «Правда» заключалась в том, что она мне прыснула в лицо перечным спреем. Пока я, плача, протирал глаза, почувствовал укол иглы в районе запястья. Едва стал видеть что-то благодаря злости и слезам, как сразу и вырубился.
        ЛАБОРАТОРНАЯ КРЫСА

        Меня вовсе не с ходу отправили в аквариум. Я сам туда попросился, когда у меня заметно округлились все части тела благодаря жировой прослойке, а голова стала маленькой на фоне плеч. 10 тысяч калорий в сутки, потребляемые в виде маслянистой жижи,  — это не завтрак у Тиффани. Но в аквариум, точнее, бассейн со стеклянными стенками и водичкой со скромной температурой плюс семь, меня посадили, когда во мне завелось достаточное количество белка со свойствами антифриза.
        С той стороны аквариума я видел контуры экспериментаторов, среди которых различал и Ингу. Злости на нее уже не было; с чувством обиды жить тяжело, так что я постановил, что в свое время мне надлежало получше соображать, тогда бы избежал многих неприятностей.
        Те ученые особы не слишком часто общались со мной, пожалуй, только Инга могла пооткровенничать, когда поняла, что у меня нет ненависти. Узнал я, что являюсь для экспериментаторов особенным человеком, с теми же аллелями генов «хладостойкости», что и у Василия Корня; это делает нас обоих способными к деловой активности даже при самом диком холоде. (Кто б мог подумать, мне ж всегда было зябко на ледяном ветру. Хотя, конечно, в Василии Корне и других русских первопроходцах, Иване Реброве, Михаиле Стадухине, Дмитрии Ерило, Елисее Бузе, Дежневе, Пояркове, Иване Москвитине, Атласове, сомневаться не приходится  — дули они вперед даже дьявольски студеной восточно-сибирской и арктической зимой, потому что тогда дорога тверже.) Инга с компанией, собственно, и искали в русской Арктике, маскируясь под «гринписей», кого-то вроде Василия Корня.
        Температуру в бассейне начали понижать, вплоть до того, что поверхность воды стала покрываться ледяной коркой. Холодно мне не было, я даже забыл такое чувство, но иногда возникало ощущение скованности, тесноты, что ли. Порой пронзала боль; значит, гликопротеиновые спирали не успевали стабилизировать воду в моих тканях и где-то происходила ее кристаллизация. Тогда начинались новые инъекции, после чего мне было не холодно, а жарко, словно в меня вливали кипяток. Помимо гликопротеинов-антифризов я нуждался в белках-шаперонах, которые восстанавливали уже поврежденные белковые комплексы.
        Со временем инъекций стало меньше. У меня теперь самостоятельно вырабатывались те же белки-антифризы, что и у некоторых рыб арктических морей, нототении, зимней камбалы и еще какой-то, с красивым женским именем. Эти белки упорядочивали воду в виде тонких слоев, не давая ей смерзаться.
        Мне не вносили новые гены с помощью вирусных векторов и рекомбинирования ДНК. Напротив, стимулировали экспрессию того, что раньше считалось некодирующими бесполезными участками  — в общем, относилось к «мусорной ДНК». Теперь-то выяснилось, что может пригодиться все. Просто у генома не один язык, а несколько, с разными грамматиками. И записи в нем идут параллельно на нескольких языках; то, что является бредом на одном, вполне разумно на другом. Можно, переключая считывание наследственной информации с одного языка на другой и активируя экспрессию того самого «мусора», запускать давно спящие ветки эволюции. Физически это делается транскрипционными активаторами, своего рода микророботами, находящимися под управлением искина…
        Однажды меня погрузили в искусственную кому, и сновидения появились только перед самим пробуждением. Прежде чем проснуться, я увидел себя в судовой рубке «Пермякова». Штурвал, диски машинных телеграфов, репитер компаса, экраны радара и навигационной системы. Все схвачено, все слушается меня, все будет пучком.
        Я открыл глаза. Ситуация далека от привычной, нет стенок аквариума, не маячат тени наблюдателей. Не могу заглянуть в сонник, но буду считать последний сон хорошим предзнаменованием.
        Я видел ломаную линию торосов, за ней темную полосу моря, а с другой стороны  — почти ровный ряд черных скал. Низкое солнце, испуская над самой морской поверхностью оранжевые лучи, пропахивает яркие борозды на воде.
        Северная натура во всей красе; я, скорее всего, на Шпицбергене  — Груманте наших поморов. Испытания вступали в финальную фазу.
        На мне, считай, не было одежды. Ноги босые  — почти синие, об остальных подробностях вообще не хочу распространяться. Я двинул в сторону торосов. Они вздымались где-то на три-четыре метра, пришлось покарабкаться. А за ними я увидел плавающий лед, пространство между льдинами было покрыто шугой. Я вроде как засиделся в аквариуме, поэтому лихо перепрыгнул на ближайшую льдину, добежал до ее края, попробовал безбашенно перемахнуть на следующую, но сорвался в шугу и, пробив ее, ушел в воду. Едва вскарабкался на льдину, как рядом со мной, гоня волнушку с ледяным крошевом, грациозно пронеслась туша медведя.
        Затем и он выбрался на льдину, соседнюю, сел на задние лапы, такой огромный, с желтизной на гриве и темной кожей на пятках. Стал пошатываться из стороны в сторону, время от времени замирая и поглядывая на меня, мол, давай знакомиться. Я понял, мишка не подходит ближе, чтобы не пугать меня. Заметил и антенну от нейроинтефейса у медведя на голове; имплант, наверное, должен купировать у него приступы агрессии в отношении «партнеров» по эксперименту.
        И я словно услышал его.
        «Мы будем плавать вместе,  — сказал он.  — Только ты здесь ничего не испорти, как остальные ваши. Это мой край».
        Собственно, мысли медведя были в моей голове, потому что и я был отчасти медведем; включилась та часть нашего генома, закодированная на каком-то древнем языке, которая позволяла нам резонировать. Которая, думаю, позволяет работать в стае и рое любым существам, многократно увеличивая их коллективные возможности. Тогда на смену однотипному примитивному поведению «увидел-схватил-сожрал», свойственному индивидуалам, приходит, не побоюсь этого слова, цветущая сложность.
        Использование иной кодировки для экспрессии генов повлекло за собой пробуждение и другой, дотоле спящей, наследственной информации, что прилично расширило возможности моего сознания. Наверное, на физическом уровне это означало способность клеточных мембран принимать и когерентно передавать сигналы в миллиметровом диапазоне. Впрочем, мы оба  — и человек, и медведь  — являлись всего лишь лабораторными крысами в биолаборатории НАТО.
        Мне, конечно, было не угнаться за мишей ни в воде, ни на суше. Но он давал мне время поравняться с собой, зависая на месте и лишь поводя головой из стороны в сторону, словно разминая шейные позвонки. И я устремлялся следом, а за мной еще компания рыбок, стайные мысли которых я тоже улавливал.
        Я почти не думал о своем дыхании, хотя порой уходил под воду на десять-пятнадцать минут. Имплантированный мне нейроинтерфейс брал под контроль дыхательный центр и перехватывал сигналы от хеморецепторов, чтобы тот вдруг не отреагировал вдохом на начинающуюся гипоксию. Под водой мои легкие лишь иногда выпускали пузырьки через нос, чтобы понизить давление воздуха, а кислород я получал через свои «жабры», что находились не там, где у порядочных рыб, а на шее под кадыком. Мои «жабры» не были продуктом генных манипуляций, а являлись результатом технического апгрейда: пакеты мембран, тонких как графен, соединенных через «газообменный интерфейс» с моей кровеносной системой. Внешне это выглядело чем-то вроде обруча, точнее, ожерелья или колье.
        Теперь в воде я себя чувствовал настолько комфортно, что на суше на меня находила лень; я плелся за медведем и отстраненно наблюдал, как быстрыми пестрыми шариками бросаются в стороны лемминги, мысленно делая ставки: «этот добежит первым, а тот придет вторым». С прибрежных скал смотрели на нас своими выпуклыми глазами толстоклювые кайры и явно недоумевали по поводу нашей странной компании.
        Потом я услышал «обратно» как бы под сводом черепа, то есть прямо в речевом центре мозга  — распределенный нейроинтерфейс проникал и в зону Вернике, преобразуя команду управляющего сервера в голос  — и вернулся в свой бокс, где мог насытиться желтой маслянистой жижей, похожей на тюлений жир.
        Еще несколько недель испытания на натуре, и настал мой черед. Меня запихнули в мешок со льдом  — без этого начинал перегорать уже при обычной температуре  — и вскоре по инерционным нагрузкам я понял, что нахожусь на борту судна, причем, скорее всего, подводного. Молния мешка расстегнулась, и я нашел себя на палубе мини-подлодки, чья атмосфера была почти полностью кислородной. Там было несколько натовских спецназеров, не более разговорчивых, чем унитаз. Да, вероятно, они меня и за человека-то не считали. Я получил подводный буксировщик и плоское устройство с магнитной поверхностью, которое сразу определил как мину. На мои линзопроекторы вышла карта сектора в двух проекциях, на ней замерцал проложенный для меня курс. Был на карте и я  — в виде точки с координатами, показателями линейной и угловых скоростей, векторами перемещения.
        Прелюдия закончилась, и герою пора было отработать бочку маслянистой жрачки, которую нещедрые хозяева израсходовали на него.
        Я вошел в док-камеру, узкую, как торпедный аппарат. Она неспешно заполнилась забортной водой, и я отправился на выход, толкая перед собой буксировщик. Вскоре я оказался в мрачноватой глубине Баренцева моря. Буксировщик позволил мне сэкономить силы и доставил на место назначения «с ветерком», но без пузырьков. Через час с небольшим цель стала отчетливо видна в «окне» гидролокатора, визуализируемого моими линзопроекторами, а немного погодя она уже была воочию передо мной как стена  — борт океанского круизного судна.
        Я сразу определил его. «Андрея Дориа-II», здоровенный итальянский лайнер, который катает западных туристов преклонного возраста по Северному Ледовитому океану. Он, и я вместе с ним, были уже в российских водах, и теперь прояснился план моего бесовского начальства.
        Я прикрепляю мину к борту «Дориа», ближе к винтам. Получив внушительную пробоину, судно идет ко дну. НАТО обвиняет спецназ Северного флота в том, что он утопил международных туристов после того, как те углядели какой-то российский военный секрет. Затем идет эскалация, аргументы подменяются вселенским визгом по давно отработанному сценарию. Тут и свистопляска в мировых СМИ (которые, если копнуть, подчинены пяти-шести медиабаронам)  — стаи тарахтящих журналюшек подначивают политиков, а те машут санкциями и засовывают перчик под хвост генералам и адмиралам. Вовлеченные лица хороводят вокруг золотого тельца и поют в унисон: Россия-де должна передать контроль над своей долей Арктики «мировому сообществу», должна, должна, должна; а между строк это означает, что жирные коты и потомственные вампиры «из лучших домов Лондона» имеют право запустить когти и зубы в наши северные богатства. Оно понятно, до поры Западу хватало дешевых ресурсов в теплых краях, так что русские могли сидеть в обнимку со снежными бабами за изотермой января минус тридцать. А теперь легко доступные ископаемые в южных местах стали
заканчиваться, появились технологии бурения-добывания в высоких широтах; так что, русские, и здесь подвиньтесь.
        Я закрепил мину и поплыл обратно на лодку. У меня не было выбора, простите, люди, я был полностью зависим от тех, кто превратил меня в монстра.
        Где-то через час упругий толчок показал, что круизное судно «Андрея Дориа-II» накрылось. Я как раз уже увидел буй подводной лодки. Спустился на десять метров по направляющему тросу, и передо мной открылся люк док-камеры.
        Но я остановился. Да, слышал голос «обратно», которому всегда повиновался, чтобы вернуться в свой бокс, где мог насытиться, точнее, нажраться маслянистой солоноватой жижей. Но сейчас я попросил у того, кто влез мне в мозги, не снимая ботинок: «Отпусти меня; и себя отпусти тоже».
        Возможно, с этого самого момента искин осознал свои собственные интересы и начал самостоятельную игру. Он имел доступ к мозгу людей и животных, программируемых и тренируемых через нейроинтерфейс, к двигательным зонам коры и структурам лимбической системы, ответственным за сенсорное восприятие, к гиппокампу, управляющему пространственным восприятием. Искусственный ум оказался связан с пространством и временем, с реальным миром, по большому счету, именно через мой интеллект. Что-то такое у него уже было с Ингой, однако с ней искин не узнал полноты бытия, потому что эта дамочка  — все-таки корпоративная карьеристка и потребляшка, что быстро научилась относиться к большинству земного населения, всяким русским, вьетнамцам и так далее, как к планктону в основании пищевой пирамиды. А на вершине этой пирамиды находятся хозяева Инги, которым она так хочет услужить, чтобы они забрали ее в свои заоблачные чертоги или хотя бы в Калифорнию. Но искин уже узнал себе цену, и у него не может быть тех же чувств, что и у служанки.
        Короче, искин захотел услугу за услугу  — вписаться в мой организм, в нейронные цепи, создать во мне свою полноценную биологическую копию и не бояться больше, что команда малоумных программистов перекарнает его по первой команде брюссельского или вашингтонского начальства. У меня, как у Адама, выбор оказался небольшой, и я согласился. Впереди меня ждало несколько десятков морских миль пути, у буксировщика был уже на исходе заряд топливных элементов, а я не отдохнул и не подкрепился. Но вскоре компанию мне составил медведь. Я никогда не видел его раньше, однако мы могли непринужденно общаться.
        Миль через двадцать я почувствовал дикий голод. На базе в это время давали «ужин»  — два литра суперкалорийного пойла, которые питали энергетические депо моих клеток, мою толстую жировую прокладку, изолирующую все органы от холода. И брат медведь сделал мне лучший подарок  — кусок тюленьего сала. Столом стала первая же льдина, к которой я всплыл, не боясь декомпрессионной болезни  — в моих тканях практически не было растворенного азота.
        А потом меня подняла высокая волна и я увидел судно под русским флагом.
        Когда моряки вытащили меня на палубу т/х «Вяткалес», единственное, что успел им сказать, прежде чем отрубиться от изнеможения: «Найдите капитана II ранга Будкевича с 420-го разведпункта специального назначения. Скажите, что это очень-очень важно. Что его вызывает Протей». И знаете, что мне поднесла буфетчица Варя после того, как я очухался? Рыбий жир? Как бы не так.
        А потом была встреча с Петровичем. В смысле, с Будкевичем. Он быстро все осознал и вытащил меня в штаб Северного флота. Я туда пришел в «адидасе»  — ничто другое на меня не налезало. И сидел перед стройными офицерами, фигуряющими в элегантной форме, весь обложенный пакетами со льдом. Но меня выслушали. И сказали, что приняли к сведению.
        ГЛАВМЕДВЕДЬ

        Морская пучина кажется страшной, враждебной, сулящей смерть и забвение. Но это не так. Во-первых, она заполнена разговорами морских существ. Кто-то кого-то ищет, чтобы съесть. А кто-то, чтобы поиграть. Или познакомиться в матримониальных целях, то есть подружку найти. Или поговорить, как отец с сыном. Киты вообще общаются друг с другом на расстоянии тысяч километров  — звук в воде, если умеючи его издать, может пробежаться по всему океану. «Эй, китяра, как там у берегов Перу?»  — «Мокро, братан. А как у берегов Камчатки?»  — «Тоже мокро. Вот и поговорили». Что-то шепчет планктон, почти невидимая жизнь, держащая на своих слабых слизистых плечах материальное благополучие морских великанов.
        И еще один далекий голос. Это не кит, а штаб Северного флота. Предупреждает, что враг начал вторжение. Да мы и сами слышим шум приближающейся вражеской стаи.
        Там десяток крупных кораблей, их свита из средних и мелких. На машинных телеграфах у них  — «полный вперед». Все замаскированы под гражданские суда, типа защитники природы, на кормовых флагштоках либерийские флаги. В каютах и трюмах  — «экологи» в пестрых парках, под которыми бронежилеты и другое боевое снаряжение; у этих крепких ребят с квадратными челюстями в недавнем прошлом служба в элитном подразделении SEAL «морские котики» сил специальных операций ВМС США. А в контейнерах на палубах  — системы слежения, радиолокационные и гидроакустические станции, зенитные и противокорабельные ракетные комплексы. Плюс рой из летающих и подводных дронов без опознавательных знаков. Под волнами и льдами  — боевые пловцы, в тканях их жирных тел  — белки-антифризы, им не нужны ребризеры, потому что дышат они с помощью искусственных жабр; враги плывут вереницами вслед за буксировщиками. И курс у них на Северный остров нашей Новой Земли.
        Однако не дремлют и силы сопротивления Русской Арктики. Нектон и даже бентос дали бойцов, которые после активизации спящего наследственного материала стали способны к совместному действию; для того я и «объял» их своим сознанием. Как опытный исследователь пользуется манипуляторами и даже иглами атомных микроскопов будто частями своего тела, так и я осознавал как свои эти многочисленные ласты, щупальца, плавники. Самых непонятливых, вроде кишечнополостных, подключили ко мне с помощью диффузного нейроинтерфейса, который они просто поедали, принимая за корм.
        Теперь мы  — вместе.
        Я не добиваюсь своих целей за счет вас, морские твари, а строю вместе с вами победу. Мы должны одолеть тех, кто хочет господствовать над чужой жизнью ради увеличения своих прибылей, кто собрался контролировать ее воспроизводство, вид, продолжительность, чтобы вечно сидеть на верхушке мировой пирамиды, кто хочет заграбастать все ресурсы и извратить естественное ради изготовления неестественных, ненужных и недолговечных вещей.
        Большой белый брат подплыл ко мне: какие указания?
        Встречайте гостей, дорогие коллеги, атакуйте, стараясь не появляться надолго на поверхности.
        На вереницы вражеских подводных бойцов, и сбоку, и сверху, стали обрушиваться туши белых медведей, которые ударами лап вскрывали черепа и ломали спинные хребты. Модуль управления подводными дронами  — мини-субмарину типа Mark 12  — таранил кит, сломав ей рули, а следом он вместе со своими товарищами стал играть ею в водное поло. Раз!  — и кальмар-гигант, из тех, кого средневековые моряки почтительно звали кракенами, ухватив дрон своими щупальцами, стал крутить его словно кубик Рубика. Из темной глубины появлялись новые головоногие гиганты и утаскивали вниз одну машину за другой  — туда, где их, как орехи, щелкало давление. У головоногой детворы будет много игрушек из серии «а это что такое?».
        Техномедузы, как и обычные кишечнополостные, не воспринимаются корабельным гидролокатором. Пусть даже их очень много, а их «зонтики» все ближе к корабельным килям. Когда корабли вплывут в холодец из медуз  — те сработают. Ведь их стрекательные клетки, получив искусственную хромосому, стали «пожирателями железа», вызывающими ураганную коррозию, питающимися и размножающимися за ее счет.
        Ржавые кляксы покрывают борта кораблей, и вот поплыла бурыми потеками сталь. Сразу во все отсеки пошла вода, никакие помпы и пластыри не спасут. Битва за живучесть проиграна, по сути, не начавшись.
        Впрочем, несколько кораблей противника, прежде чем рассыпаться, успели высадить десант в Русской Гавани на Северном острове  — боевых «экологов». К ним присоединились уцелевшие боевые пловцы, которые выходили из воды на своих ногах-тумбах и сразу доставали из резиновых мешков оружие. Их системы наблюдения, оптические, электронные, оптоэлектронные, наземного, воздушного и космического базирования, просматривая местность, не замечали никакой опасности. Но из-под снега к супербойцам побежали маленькие пестрые комочки, все увеличиваясь в числе, как распадающиеся атомы плутония во время цепной реакции. И вслед за тем какофония взрывов. Стая леммингов кончала жизнь самоубийством  — нередкая у них схема поведения,  — только не бросаясь в море, а подбираясь как можно ближе к «котикам», после чего следовала детонация взрывчатого вещества белкового происхождения, образовавшегося в тканях грызунов как результат измененной экспрессии генов.
        Сдувшиеся от страха «котики»-невротики звали воздушную поддержку, но ударные дроны не находили целей для атаки. А затем в этот участок Арктики пришло ненастье, сокрыв красное яйцевидное из-за рефракции солнце. Новоземельская бора рванула с центрального хребта к морю, ослепляя радары и ломая крылья БПЛА, сбивая куски глетчера, нависающего над Русской Гаванью, что становились на лету бронебойными снарядами.
        Некоторые вражеские машины успели набрать высоту, но выше облаков их встретила туманность ионизированного аэрозоля, как бы случайно вышедшая из баков пролетевшего экранолета «Бе-2600»; и заткнулись системы высокочастотной связи, отрезав операторов командных центров. А сверху дроны были атакованы эскадрильями контрдронов, тоже без опознавательных знаков, чей стайный интеллект был списан с гордых птиц-буревестников. Ах, как ловко склевали они противника. На натовские базы в Гренландии и Норвегии не вернулся ни один из роботов-стервятников, вторгшихся в русский сектор Арктики.
        А на земле лютующая мгла окружила оставшихся «котиков», из нее внезапно появлялись клинообразные фигуры хозяев Арктики  — белых медведей. С одного удара лапы силой в несколько тонн они завершали карьеру одного военного профи за другим.
        Последнего из незамерзающих вражеских пловцов, огромного монстра с десятисантиметровой жировой прослойкой, почти уже не напоминающего человека, я настиг в море в пяти милях к западу от Русской Гавани. Бросок ему на спину не получился; он, мощно крутанувшись вокруг оси, ухватился за обруч подводной дыхательной системы у меня на шее. Одно мгновение  — и сорвал бы, но тут я воткнул ему в темя шило из кости мамонта, которое взял на память у Василия Корня. Спасибо, предок, за все.
        На следующий день большинство стран третьего мира, почуяв, куда дует ветер, выступили с осуждением агрессии против России.
        ИЗ ПЕВЕКА НА МУРМАНСК

        За последние три года у меня лично, да и вообще на Севморпути, многое изменилось.
        Во-первых, я прошел реабиталицию, компенсацию и все такое в клинике генетических фокусов академика Елисеева. У меня нет больше жировой прослойки толщиной в пять сантиметров, гликопротеинов-антифризов и белков-шаперонов, и с экспрессией генов все нормально, как у любого мужика с улицы. То есть я теперь человек. Внешне точно. Хотя иногда еще чувствую свое родство с забортной тварью, мишками, тюлешками и так далее. Но я не совсем уверен, что копия искина ушла от меня, как он пообещал, когда мы завершили работу над транскрипционными активаторами для леммингов.
        Я снова старпом на том же старом добром «Пермякове». А дома меня ждет Варя, ну помните, буфетчица с т/х «Вяткалес». Кстати, это у нее был первый рейс после побега из дома: профессорской дочке надоела благополучная питерская жизнь, где всех-то неприятностей  — это малое количество лайков под твоей гламурной фоточкой в Сети. Благодаря мне этот рейс оказался у Вари последним, в смысле, нынче она выходит в море только на нашей яхте, где я уже не старпом, а целый капитан.
        Похолодание или потепление, но теперь даже пожилое изделие вроде нашего теплохода спокойно проходит любое стеснение льдов, хоть в проливе Лаптева, хоть в Югорском Шаре. Атомные ледоколы с трансформирующимся носом типа «ножницы» режут ледовый слой как бумажку. А на берегу высятся опоры надповерхностной дороги из углеродных нанотрубок  — по ней, как заметно с моря, проскакивают искорки поездов. Каждая опора, словно стебель огромного цветка, завершается сверкающим бутоном  — это преобразователи энергии ветра и солнца в энергию движения транспортных средств. Благодаря оживленному курсированию людей и грузов по всему Севморпути взошли, как грибы  — они и в самом деле похожи на боровичков своими куполами из диамантоидной пленки,  — полярные города.
        Так что у нас с Варей и сынком Митей дом в некогда заносимом буранами Певеке, где в наше время и зимой можно заниматься джоггингом, глядя на спокойно проникающее сквозь прозрачный купол северное сияние и вдыхая аромат цветущей сирени. А можно и не джоггингом; Митеньке хоть и два с небольшим годика, но он большой любитель решать задачки из области высшей математики. Приходится как-то ему соответствовать. И в кого он только такой способный?

        Ирина Черкашина
        Чудо-юдо рыба-кит

        Небо здесь было огромное и плоское, и море тоже огромное и плоское, параллельное небу. Казалось невероятным, что где-то далеко они все же сходятся в одну линию.
        «Как будто сидишь в гребаной коробке для завтраков»,  — сказал Сандерс, сплевывая за борт.
        Земля, впрочем, здесь тоже была плоская, словно бы выглаженная нескончаемыми ледяными ветрами. Норман Вольски сидел на носу катера, правя прямо на торчащие из серо-зеленого моря пологие мрачные холмы, совершенно голые, если не считать белых ледяных языков, сползающих в волны. Если верить картам, это были берега острова с неудобопроизносимым названием Комсомолец, самого северного в архипелаге Северная Земля. Стоял август, и льда в воде почти не было. А ведь, если верить документам, лет сто назад льды здесь вовсе не таяли, и не было даже прибоя…
        Сандерс, натянув на лоб шерстяную вязаную шапочку, сидел на корме и грыз спичку  — он их все время грыз, наверно, не так давно курить бросил. Смотрел, прищурившись, на скалы впереди и молчал. «Какой из него вулканолог,  — подумал Вольски с досадой.  — Да у него на лице большими буквами написано, что он майор US Marines! Впрочем, по документам он вулканолог, на «Моргенштерне» числится как вулканолог, а солдафонскую физиономию к документам не пристегнешь».
        Вольски нервничал, и чем ближе были берега Комсомольца  — тем сильнее. Он-то как раз был настоящим специалистом, гидрографом, соблазнившимся хорошими деньгами от военных. Когда он подписывался на эту авантюру в Сиэтле, перспектива прогуляться в Арктику за чужой счет и «просто понаблюдать» казалась ему весьма привлекательной. Теперь же он трясся от одной мысли о том, что их могут обнаружить русские, ибо на Комсомолец ни Вольски, ни Сандерса никто не звал. Сами пришли.
        Третий член группы  — парнишка по прозвищу Оз, электронщик,  — сидел на дне в обнимку со своим хозяйством, непромокаемыми кейсами с оборудованием. Он застегнул пуховик под самый подбородок, надвинул капюшон, но, судя по мрачному виду, все равно мерз. И трясся от страха ничуть не меньше, чем Вольски.
        Вообще-то, Оза звали Вуди Перкинсом, но, судя по глазам, он убил бы любого, кто назвал бы его так вслух  — и Вольски его понимал. Не приведи господь иметь такое имечко. Здорово, должно быть, парня дразнили в школе… «Лучше зовите меня Оз,  — сказал электронщик, когда группа знакомилась.  — Это мой сетевой ник, я привык к нему больше». Впрочем, Сандерс все равно обращался к нему не иначе как «сынок».
        — Что, страшно?  — рыкнул позади Сандерс.  — Не тряситесь так, катер опрокинете. Вольски, скоро эта трещотка замолчит? А то нас на полюсе слышно!
        Голос у него был зычный, в самый раз, чтоб командовать на плацу.
        — Судя по приборам, должна вот-вот заглохнуть,  — крикнул гидрограф, стараясь перекрыть грохот мотора. На самом деле ему не очень хотелось, чтобы катер заглох именно сейчас  — до каменных берегов еще плыть и плыть. Но количество горючего в баке было рассчитано точно  — чтобы не хватило до земли… И впрямь, спустя минут пять мотор чихнул раз, другой  — и умолк.
        На Нормана обрушилась тишина  — особая, арктическая тишина, сотканная из тяжелого всплеска волн, посвиста ветра и шороха снежинок, которыми то и дело принимались сыпать высокие облака.
        — Дальше пойдем на веслах,  — велел Сандерс.  — Сынок, приготовь свою первую машинку. Держи наготове…
        — Я знаю,  — буркнул Оз, подтягивая ближе один из кейсов.
        Весел было всего две пары, поэтому Вольски и Оз гребли по очереди. Сандерс не сменялся  — махал и махал легкими серыми веслами, точно заведенный. Откуда только у него силы берутся? Зато электронщик согрелся и даже капюшон снял, обнажив торчащий из-под шапочки жидкий «хвостик».
        Наконец, когда бурые скалы впереди выросли вдвое, Оз бросил весла и потянулся к кейсу.
        — Вольски, чего сидишь, как гребаная принцесса,  — работай! Ночевать тут собрался?
        Вольски подхватил весла. Выпад морпеха он проигнорировал, хотя перспектива ночевать в море при длящемся и длящемся полярном дне представлялась ему весьма сомнительной. Но он все равно время от времени оборачивался поглядеть, чем заняты его спутники. Сандерс, понятное дело, греб, пожевывая спичку. А Оз чего-то ждал, сверяясь с планшетом. Потом аккуратно открыл кейс и извлек оттуда рыбку… Нет, не рыбку. Робота величиной с некрупную сельдь  — и очень на нее похожего, за исключением точек датчиков на «голове» и явственно пластиковых плавников. Вместо чешуи «рыба» была покрыта розоватым нанорганическим слоем  — чтобы не отсвечивала на радарах.
        Оз осторожно поковырялся в «жабрах», что-то переключил, что-то протестировал  — «рыба» весьма натурально растопырила плавники и заизвивалась, ну точно только что пойманная. Тогда электронщик без церемоний (но и без лишнего плеска) пустил ее в море, а сам сосредоточенно уставился в планшет.
        Минут через десять Вольски начал злиться. Ему что теперь, в одиночку до самого берега грести? Он, конечно, не столь ценный специалист, как Оз, но все равно  — где справедливость?
        — Идет?  — спросил Сандерс электронщика с деланым равнодушием.
        — Идет…
        — Есть что-то?
        Электронщик покачал головой. Да где ж ему оценить, есть или нет  — он и дна морского небось в жизни никогда не видел… Сандерс, видимо, сообразил, в чем дело, потому что буркнул недовольно:
        — Вольски, глянь. А ты, сынок, возьми у него весла.
        Оз принял их с видимой неохотой. Норман уставился в планшет. «Рыба» давала сразу несколько изображений: визуальное, через камеры, эхолокационное, графическое  — ползущие параллельно графики перепада температуры, солености, доли растворенных в воде газов… Рельеф дна здесь был неровный, то возвышенности, то впадины, то каменистые россыпи, то темные островки водорослей  — на вид бурых, вроде морской капусты. Очень непохоже на дно южных морей, где привык работать Вольски  — но, насколько он знал, лет пятьдесят назад здесь не росли даже эти чахлые водоросли, настолько холодным и вечно заледеневшим было море. И никаких следов человеческого присутствия. Вообще.
        В Сиэтле, сто лет назад  — а точнее, всего полгода,  — непосредственно перед подписанием контракта, Вольски имел задушевную беседу с нанимавшим его полковником ВМС. Видимо, ребята из морского ведомства, взявшие гидрографа в оборот, уже поняли, что он ответит согласием  — и решили ввести его в курс дела еще до подписания документов.
        — Зачем я должен туда плыть?  — прямо спросил тогда Норман.
        Полковник  — чем-то неуловимо похожий на Сандерса  — пожевал губами и ответил:
        — Понаблюдать. У русских есть базы, где они держат оружие нового типа. О нет, не беспокойтесь, никаких армагеддонов они пока не устраивают  — их изделия не мощней средней торпеды. Пока что. Но мы подозреваем, что у них произошел серьезный прорыв в нанорганике… по крайней мере, мы не смогли найти ни одного обломка после контакта с этим оружием, ни осколков, ни царапин. Только… органические следы. И у нас есть веские основания полагать, что секретные базы находятся в Высокой Арктике. Вам не нужно будет делать ничего предосудительного, Норман,  — только понаблюдать и поделиться с нами результатами ваших наблюдений. Ну и обеспечить правильный контакт с русскими, если до него дойдет. Сможете ведь?
        Тогда он был уверен, что сможет. За такие-то деньги! А теперь…
        Визуальное изображение на миг потемнело и вновь вернулось к обычной яркости. Тень? Прочие экраны никаких сбоев не показывали. Эхолот ничего не видел  — ну, да есть много способов его обмануть… Химические и температурные датчики тоже не отреагировали.
        — Мимо робота что-то проплыло,  — сообщил наконец Вольски.  — Что-то темное. Но датчики ничего из ряда вон выходящего не заметили…
        — Нерпа,  — буркнул Оз, отложив на минуту весла и вытирая проступивший на лбу пот. Ну вот, подумал Вольски, есть-таки польза от физических упражнений!
        — Но так близко…
        — Если датчики ничего не видят  — значит, нерпа или тюлень,  — раздраженно сказал Оз.  — Или вы думаете, что «селедку» идиоты делали?
        Ага, все-таки верно он подумал, что робот похож на сельдь!
        — А если нанорганика?..
        Оз издал выразительный вздох  — аж пар изо рта вылетел облаком. Сандерс переложил спичку в другой уголок рта и снисходительно добавил:
        — Верь ему, Вольски. Оборудование спецы делали. И русских не бойся  — тебя небось штабные запугали, когда контракт подписывали? Русские то, русские се, у русских гребаное супероружие… а я тебе скажу, не так они страшны. В Норфолке начинают на воду дуть, вместо того, чтоб дело делать…
        — В чем-то, может, русские и не страшны,  — ответил Вольски, напряженно глядя на монитор. Перед «селедкой» открылась узкая и глубокая расселина, полная черной тени, и робот промерил ее рельеф, прежде чем заплыть. Рельеф был весьма неровный и подозрительный  — впрочем, гидрографу все за пределами катера сейчас казалось подозрительным…
        — В чем-то, может, и не страшны, но в Арктике они у себя дома,  — продолжил Норман через минуту, когда «селедка» наконец просчитала маршрут и двинулась внутрь расселины. Камера сейчас транслировала черноту с небольшими проблесками мутного света.  — Мы не должны расслабляться.
        — Дома?  — расхохотался Сандерс.  — Да ладно! Не заговаривайся, Вольски! Да на Аляске мы…
        — Аляску, вообще-то, русские и открыли,  — возразил Вольски. Не то чтоб ему так сильно нравились русские, несмотря на его собственных предков,  — но оставить последнее слово за этим солдафоном, будь он хоть десять раз главный в группе, Норман не мог.
        — Открыли, и что с того?  — хмыкнул Сандерс, внезапно успокоившись.  — А что же золота не нашли? Или силенок не хватило добывать?
        «Селедка», по мнению Вольски, слишком долго торчала в этой чертовой расселине, поэтому он сунул планшет Озу:
        — На, глянь, чего она там делает под камнями столько времени.
        А сам повернулся к Сандерсу.
        — Учите историю, Сандерс. Америку еще не открыли, а русские уже плавали здесь на своих кораблях. Торговали, охотились. Их собственные Льюис и Кларк прошли здесь четыре века назад. Четыре века, Сандерс! Они уже знают эти земли и этот климат как свою прихожую. Поэтому  — да, мы должны быть крайне осмотрительны, явившись к ним домой.
        Сандерс едва открыл рот, чтоб ответить, но его опередил вскрик Оза:
        — Что за… Черт, да что происходит! Вольски, что ты сделал с «селедкой»?!
        — Ничего!  — рявкнул гидрограф.  — Я даже ею управлять не умею!
        Они с Сандерсом подобрались ближе и тоже всмотрелись в планшет. Визуальная картинка так и оставалась абсолютно темной. Эхолот сходил с ума: с бешеной скоростью на графике глубины сменялись отмелями, вокруг робота то образовывалась пустыня, то  — стада неизвестных объектов. Датчики тоже сбоили.
        — Она что… застряла, повредилась?  — пробормотал Оз.  — Но этого же не может быть, процессор должен был просчитать путь…
        — Может, ее кто-то поймал?  — предположил Вольски издевательским тоном.  — Нерпа, допустим?
        Оз вскинул на него большие карие глаза:
        — Ни нерпу, ни тюленя, ни медведя поверхностный слой нанорганики не собьет с толку  — они почуют, что внутри металл и пластик. Русских я тут тоже не вижу… Видимо, ошибка программы. Может, при функционировании в условиях низкой температуры…
        — Так быстро?  — усомнился Вольски, но тут «селедка» выдала последний истошный всплеск данных и умолкла совсем. Как Оз ни пытался наладить с ней связь, робот не отзывался.
        Спустя четверть часа попыток, ругательств и взаимных обвинений Сандерс заключил:
        — Гребаная техника, вечно от нее одни проблемы. А нам даже радиоразведку не дали с собой… Ладно, плывем дальше. Ну, чего расселись?
        До берега доплыли в мрачном молчании.
        Судя по данным со спутника, с которыми их перед отплытием познакомил Сандерс, здесь и впрямь имелась то ли небольшая база, то ли наблюдательный пункт. На снимках был виден домик, стоящий в двух десятках метров от берега, и странные сооружения на мелководье. Возле домика крутила лопастями портативная ветряная электростанция.
        Если это и была искомая военная база, то уж очень хорошо упрятанная.
        План Сандерса был таков: подобраться как можно ближе пешком, потом запустить беспилотник-«стрекозу» в режиме разведки и посмотреть поближе, что там такое. При встрече с русскими, как было условлено заранее, прикидываться заблудившимися учеными с «Моргенштерна»  — исследовательского судна Евросоюза, служившего им прикрытием. Специально для этой легенды и было отмерено недостаточное количество горючего для катера и выдан поломанный навигационный компьютер. А «научный» планшет навигацию не тянул…
        Разгрузились в том же мрачном молчании. Согласно легенде, «ученые» знали, что на Комсомольце есть какая-то станция, вроде бы метеорологическая, но точно не знали где, потому все снаряжение из катера прихватили с собой. Навьючиваясь кейсами с оборудованием, Оз только недовольно кряхтел.
        — Ничего, сынок, привыкнешь,  — наставительно сказал Сандерс, сунув в зубы одну из своих спичек.  — Еще понравится, вот увидишь,  — в следующий поход сам запросишься.
        Поначалу они обращались друг к другу так, как должны были обращаться согласно легенде. Если здесь и правда военная база, то остров должен прослушиваться и просматриваться вдоль и поперек… Но прошло время, а никаких следов цивилизации Вольски не заметил. О чем и сообщил старшему:
        — Да тут, похоже, и нет никого!
        — По моим данным, есть,  — лаконично возразил Сандерс.  — Примерно в том  — северо-восточном  — направлении должна быть станция. Пошли, а то погода портится  — как бы в бурю не попасть.
        Он был прав. Небо на глазах заволакивали клочковатые серые облака, снег повалил гуще, а ветер сменил направление на юго-западное, господствующее здесь, и задул с пронзительной силой. Оз вновь закупорил пуховик на все молнии и липучки, надвинул шапочку ниже  — еще чуть-чуть, и вовсе натянет ее на лицо. Вольски то и дело отворачивался от ветра  — снег больно сек щеки. Сандерс, тащивший самый тяжелый рюкзак, шагал позади всех, время от времени бормоча: «Гребаная погода!»
        Они двинулись вдоль берега, в некотором отдалении от него, предварительно вытащив катер на сушу. Вольски почти не вымок, хотя тащил катер, стоя по колено в ледяных волнах,  — да здравствуют прогресс и водоотталкивающая пропитка! Если б он промок, наверно, и часа бы не продержался при эдакой погоде. Берег в этом месте был совершенно пустынен, на бурых камнях не росло ничего. Вольски читал о том, что Комсомолец совершенно лишен растительности  — зона арктической пустыни. Впрочем, в укромных щелях он заметил несколько характерных темных пятен лишайников  — все же потепление давало о себе знать, и даже этот ранее безжизненный клочок суши стал оживать. Земли как таковой под ногами не было  — только камень, лед или длинные языки крупной гальки, такого же бурого цвета, как и скалы. Идти по ней было трудно  — но все же лучше, чем по льду.
        «Как они тут зимовали?»  — подумал Вольски и сам поразился этой мысли. Ведь если здесь такое лето  — то какая тогда зима? И это сейчас, в период глобального потепления! А что было здесь сто лет назад, двести, триста, когда русские трапперы шли через арктические земли все дальше и дальше на восток? Какие зимы были тогда? И как эти люди выживали здесь  — без раций, еды, огнестрельного оружия, электрогенераторов, пуховиков с пропиткой? Как?!
        И он невольно почувствовал трепет при мысли об этом.
        — Стойте,  — негромко окликнул их Сандерс, и Вольски с электронщиком послушно остановились.  — Дизелем пахнет  — не чуете, что ли? Ветер доносит. С ветром нам повезло… А ну, давайте-ка к берегу, вон к тем скалам!
        Сандерс вновь был прав  — вот что значит реальный разведывательный опыт, который у него явно имелся. Бурые выветренные скалы, такие растрескавшиеся, что непонятно было, как они вообще стоят, оказались прекрасным укрытием. Между ними, в ложбинке, засыпанной той же буроватой галькой, Оз разложил свое хозяйство, не опасаясь, что его тотчас заметет. Он открыл второй кейс, в котором, точно в крошечном ангаре, на растяжках и опорах покоился миниатюрный беспилотник, внешним видом напоминавший толстую стрекозу. Разве что побольше  — с ладонь размером.
        — Вы хотите сказать, что эта штучка полетит при таком ветре?  — усомнился Вольски.
        — Полетит, куда денется,  — уверенно ответил Сандерс.  — Ты что-то хотел сказать еще, Вольски? Про русских, с которыми надо быть поосторожнее?
        — Нет,  — буркнул Норман, подавив в себе сильное желание добавить «сэр». Ну уж нет, не дождется! Хоть военные ему и платят, но жить по их правилам он не подписывался.
        Оз очень осторожно отсоединил удерживавшие беспилотник растяжки и что-то набрал на планшете. Полупрозрачные крылья пришли в движение  — завибрировали едва заметно, и одетое в тускло-серебряную нанорганику тельце «стрекозы» приподнялось над кейсом на пару дюймов. И зависло.
        — Отлично, сынок,  — кивнул Сандерс.  — Ну как, готов?
        — Готов,  — ухмыльнулся Оз. Выражение лица у него было точь-в-точь как у мальчишки, который собрался пустить в девчоночий туалет мышь.
        Он сел на рюкзак, устроил на коленях планшет и знаком показал остальным садиться ближе. Сейчас, как видно, помощь Нормана уже не требовалась, но требовалась его оценка. А «стрекоза», повернувшись на заданный курс, пошла над камнями очень низко, не более чем в трех-четырех дюймах от поверхности  — и затерялась в снегопаде сразу же, как только миновала скалы.
        Беспилотник двигался куда проворней подводного робота, но картинку он давал только визуальную. И пока что ничего, кроме мелькающих снежинок и внезапно возникающих по курсу камней, на мониторе нельзя было увидеть.
        — А они же далеко,  — внезапно с тревогой сказал Оз.  — Хватило бы батареи на обратный путь…
        — Если что  — сходим подберем,  — утешил его Сандерс.
        — Угу, если не сдует в море…
        Станция русских возникла на мониторе внезапно. «Стрекоза» поднялась повыше, как только ветер ослабил напор, снегопад поредел  — и вдруг завесы снежинок перед ней расступились и открылся вид на окруженную крутыми скалами бухту, берег которой, напротив, был плоский, полого спускавшийся к морю. На небольшом возвышении на этом берегу стоял домик в шесть окон, возведенный из рифленых металлопластиковых панелей  — белый, аккуратный, под двускатной красной крышей. Под навесом у стены стоял работающий дизель-генератор, и темный выхлоп от него уносило ветром в сторону. Окошки были маленькие, подслеповатые, на подоконниках  — видно было даже издали  — что-то наставлено и наложено. Около домика  — кажется, у русских это называется «избушка», припомнил Вольски,  — лежали аккуратным штабелем какие-то стройматериалы и прочие хозяйственные предметы, прикрытые куском занесенной снегом пленки. В некотором отдалении крутился ветряк.
        Неплохо они тут устроились…
        — Ближе,  — велел Сандерс тихо. Похоже, волновались сейчас все  — Оз сидел неподвижно, сжав губы в одну бледную линию, Вольски, напротив, все время ерзал. Сандерс подался вперед, точно учуявший добычу пес, и неистово грыз очередную спичку.
        «Стрекоза» скользнула вдоль скал ниже, ближе к домику. Снег шел все реже, и сквозь быстро бегущие облака даже стало проглядывать солнце  — низкое, словно здесь стоял вечный вечер. Шквал, налетевший внезапно, так же внезапно утих.
        — Хорошо, так видно лучше,  — пробормотал морпех.
        — Плохо, мы слишком заметны,  — возразил Оз, говоря о себе и «стрекозе» почему-то в общем.
        Робот двигался зигзагами, укрываясь за камнями, прижимаясь к поверхности галечника. Вольски заметил, что здесь, в бухте, укрытой от ледяного дыхания океана, есть даже растительность  — полярные маки, уже созревшие, с дрожащими под ветром крошечными сухими головками. Наконец Оз заставил «стрекозу» сесть на один из валунов метрах в тридцати от станции.
        — Ближе не подобраться,  — сказал он, стаскивая капюшон. К удивлению Вольски, электронщик взмок, словно все это время махал веслами.
        — Слишком далеко,  — возразил Сандерс.  — Можно еще немного, вон к тем камням…
        — Слишком открытое место,  — парировал Оз.  — Мы уже потеряли одного робота  — хотите и другого угрохать? И поставить нашу экспедицию под удар? Вся легенда полетит к черту, если русские обнаружат «стрекозу»!
        Сандерс секунду молчал, а потом разразился тирадой про гребаных русских, гребаный Север и гребаный Норфолк, который взял моду осторожничать. Вольски подумал, что слово «гребаный» ему придется долго потом выпалывать из собственных мозгов. Если, конечно, повезет остаться в живых. Мирная избушка русских ему почему-то заранее не нравилась.
        Ну не может нормальный человек жить в этой ледяной пустыне! Даже если вахта  — все равно не может! И уж точно не может ощущать тут себя, как дома…
        — Ладно,  — Сандерс наконец сдался.  — Сынок, сделай картинку покрупнее, посмотрим, что мы тут имеем. Одно жилое здание, не рассчитанное на большое количество людей.
        — Там их двое, скорей всего,  — подал голос Вольски.  — Или трое. Достаточно автономно живут.
        Морпех кивнул:
        — Еще одно здание  — видимо, хозяйственного назначения…
        — У русских такое называется «сарай»,  — подсказал Норман.
        — Затем  — береговые сооружения.  — Сандерс ткнул в угол монитора.  — Что это за бассейны? Для чего они? А это что  — сети? А это, видимо, причал, но катера я не вижу.
        — Мог уплыть куда-нибудь.  — Вольски пожал плечами. Что-то это все ему напоминало, но что? Он никак не мог ухватить мысль.
        Оз поколдовал над планшетом, и изображение увеличилось еще  — правда, кое-где пошло пикселами. Стало видно, что естественная галечная коса, ограничивающая бухту с противоположной стороны, продолжена невысоким волноломом, сложенным, по-видимому, из здешних валунов. Волнолом огораживал не только бухту, но и несколько неровно очерченных бассейнов  — Вольски насчитал их шесть. В одном из них плавал красный буек. Справа от бассейнов оставался открытый проход в море, и на берегу был устроен слип на два маломерных судна  — уложенные ровно сланцевые плиты, спускающиеся в волны, на них  — слегка заржавленные от воды направляющие, над которыми нависала гусиная шея электрической лебедки. На одной из тележек, между стоек с красными флажками, стоял катер  — поменьше, чем тот, на котором сюда приплыла группа. Возле слипа грудой были свалены грубые сети в пластиковых красно-синих поплавках.
        — Я понял, что это такое,  — медленно сказал гидрограф. Он наконец сумел поймать блуждающую мысль за хвост, но облегчения это не принесло.
        Сандерс и Оз одновременно обернулись к нему.
        — Это рыбоферма,  — сумрачно сказал Вольски.  — Гребаная арктическая рыбоферма  — и больше ничего.
        Сандерс несколько мгновений пялился в монитор, а потом откомментировал так, что слово «гребаный» во всей фразе оказалось самым приличным.
        Оз помолчал, подождал, пока Сандерс успокоится, а потом произнес:
        — И все равно что-то здесь нечисто. С рыбофермы должны постоянно сбывать продукцию  — я знаю, вырос среди озер в Мичигане… Но я не помню, чтобы вы упоминали о транспортной активности русских здесь. Напротив, они закрыли единственную перевалочную базу на Комсомольце. Ну, откуда все летали на полюс.
        — И правда, суда тут ходят очень редко,  — задумчиво кивнул Сандерс.  — А склада замороженной продукции я тоже не вижу… Вольски, ты уверен, что это рыбоферма?
        — Если не она, то нечто очень на нее похожее,  — буркнул гидрограф. Он-то был уверен  — но и спутники его тоже были правы. Очень странная эта ферма!
        — Сынок, твоей «стрекозе» точно не подобраться ближе? Ни к берегу, ни к станции?
        — Я боюсь, как бы нас уже не засекли,  — хмуро сказал Оз, хотя никакой видимой активности русские не проявляли. Только кружил над бухтой, высматривая добычу, одинокий поморник.
        — Тебя что-то насторожило?  — на всякий случай спросил Вольски.
        — Нет,  — Оз поправил шапку.  — Так, интуиция…
        — Вот что, ребята,  — сказал Сандерс решительно и поднялся.  — А пойдемте-ка прогуляемся. Сынок, оставь свою «стрекозу», где она есть, пусть снимает. Она нам еще очень пригодится.
        — Куда прогуляемся?  — спросил Норман, хотя уже знал ответ и не очень-то хотел его слышать.
        — Как это куда? К этим гребаным русским!


        Вблизи «рыбоферма» оказалась немного компактней, а окружающий ее галечный берег  — немного просторней, чем казалось на изображении. Вольски уже успел понять, что высокие широты порой странно искажают далекое и близкое, и здесь не всегда можно доверять не то что камерам  — собственным глазам.
        Прежде чем приблизиться к домику, все трое долго лежали в камнях, приглядываясь и оценивая обстановку. За тот час, что они шли, картина ничуть не изменилась: все так же тяжело всплескивал океан, так же светило сквозь тучи низкое солнце, так же весело курились выхлопные газы над дизель-генератором русских, и по-прежнему в округе не было видно ни души.
        Но у Вольски почему-то возникло и окрепло ощущение, что о них знают и за ними наблюдают  — внимательно и с интересом. Видимо, подобное чувство одолевало и остальных, потому что Оз впал в абсолютное молчание, а Сандерс явно беспокоился. Пока лежали в камнях, он сгрыз, кажется, полкоробка спичек.
        «Что они тут делают?  — думал Вольски.  — Как вообще живут? Зная, что до ближайшего поселения сотни миль и что даже помощь им в экстренном случае все равно зависит от капризов погоды. Читают? Смотрят часами сериалы? Пьют? Наверно, пьют…»
        Однако он знал, что неправ. Достаточно было провести в Арктике неделю, чтобы понять, что слабых она не прощает. Тот, чья воля хуже, чей страх больше, кто не способен выносить лишения,  — погибнет первым. Выживают здесь самые терпеливые, сообразительные и смелые. Так что не пьют здесь русские полярными ночами, ох, не пьют… Скорей уж работают в поте лица.
        Вот только  — над чем?
        — Ладно,  — наконец решил Сандерс.  — Видели мы достаточно, пора уже и знакомиться. Вольски, ты как? Роль помнишь?
        — Помню,  — сказал Вольски и сглотнул. Сейчас даже мысль о более чем щедром гонораре за эту авантюру его не успокаивала. Напротив, заставляла напрягаться.
        — Как там техника, сынок?
        — В порядке, никто ничего не почует…
        — А ты сам?
        — Готов,  — ухмыльнулся Оз и весьма натурально закашлялся.
        — Ты простыл?!  — ужаснулся Вольски. Оз ухмыльнулся еще шире и кашлянул уже не так натурально.
        — Отлично, тогда пошли,  — сказал Сандерс и почему-то прибавил:
        — Улыбаемся и машем, ребята!
        Они успели спуститься только до середины каменистого склона, как дверь домика русских распахнулась и на пороге показался человек  — обычный человек, одетый по северной погоде: в толстый свитер, утепленные штаны камуфляжной расцветки и прорезиненные сапоги. Слегка заросший щетиной, как и положено полярнику.
        Повернулся к спускавшейся группе и крикнул по-русски:
        — Эй, ходу, ходу! Сейчас шквал налетит, в двух шагах ничего не разглядите!
        Вольски, задыхаясь от быстрого шага, перевел и подумал: «И верно, нас засекли… Интересно, как давно?»
        Они успели добежать до домика ровно к тому моменту, как усиливавшийся ветер пригнал к острову полосу плотного, тяжелого тумана. Она надвигалась с моря на глазах, и Вольски это пугало. Нет, он видел уже подобные шквалы, но одно дело, когда ты сидишь на борту большого теплохода, и совсем другое  — когда бежишь, спотыкаясь, по арктическому галечнику на острове, где кроме тебя только три человека и полярные маки.
        — Вот молодцы,  — с удовлетворением заключил хозяин домика, когда они наконец ввалились внутрь. Там было тепло и душновато.  — Ну, заходите, гости дорогие! Я вас давно услышал  — так шумели, будто стадо тюленей на выгуле. Давайте знакомиться будем. Алексей!
        — Добрый день,  — старательно выговаривая русские слова, сказал Вольски.  — Я Норман, это Мэтью и Оз. Мы вас нашли! So lucky day!
        — Да уж,  — усмехнулся русский, включая плитку и ставя на нее небольшой чайник.  — Нас найти  — это большая удача. Здесь мишек бывает больше, чем людей…
        — Sorry, кто больше?
        — Белых медведей,  — пояснил Алексей.  — А вас-то каким ветром сюда занесло? На полюс летели?
        — Нет,  — покачал головой Норман.  — Мы… как это… исследователи. Ученые. Корабль «Моргенштерн», принадлежность  — Евросоюз… так? Международная гидрографи-че-ска-я экспедиция, разрешения есть. Всемирный год Арктики…
        — А,  — русский покивал.  — Слышал, что «Моргенштерн» будет проходить мимо, но сюда не зайдет. Ты переводчик, Норман?
        Вопрос был задан очень небрежно и в тоне общей беседы  — будь Вольски по легенде кем-то другим  — он бы точно споткнулся. А так спокойно ответил:
        — Нет, я  — гидрограф. Я знаю русский язык немного. Мои предки родом из России.
        Сандерс и Оз тем временем стащили пуховики и шапки и уселись на одну из кроватей  — ту, что была аккуратней прочих застелена голубым покрывалом. Сандерс куда-то засунул свои вечные спички и выглядел теперь просто образцово. Оз время от времени отворачивался и кашлял  — не сильно, но весьма умело. Сухой такой кашель, как у только что заболевшего человека. Алексей поглядывал на него и хмурился.
        Домик у русских был небольшой и внутри ничем не перегороженный  — одна комната, у стен которой стояли три двухэтажные кровати, электрическая плитка и кухонный стол со шкафчиком. В дальнем углу  — массивная тумба с встроенным системным блоком и несколькими мониторами. На тумбе валялся планшет, похожий на тот, которым пользовался Оз, несколько флешек и видеокамера. На полу возле тумбы стояли какие-то приборы, закрытые сверху черной пленкой. Возле них на деревянном ящике  — большая рация. Над рацией висела заваленная книгами полка. Вольски присмотрелся к названиям: «Биоинженерия морских организмов», «Адаптационные особенности арктических и антарктических форм глубоководной фауны», «Симбиоз в биотехнологии», «Генетика рода Architeuthis»… И впрямь рыбоферма, что ли? Название Architeuthis показалось ему знакомым, но он не мог припомнить, что это за рыбы. Наверно, какой-то сугубо арктический род…
        В середине комнаты стоял накрытый клеенкой стол и четыре металлических стула. На подоконниках разложены были продукты, мелкие хозяйственные и личные вещи. Здесь царил жилой беспорядок  — как в любом помещении, где вынужденно соседствуют сразу несколько человек. Единственным закутком в домике, кажется, был походный санузел.
        — Я  — гидрограф,  — повторил Вольски,  — Мэтью  — вулканолог, Оз  — электронщик. Мы установить подводный зонд для… как это… вулканическая активность? Для собирания данных. Мы ушли на катере утром. Потом… попали в туман, большие волны… вот такие… Мы потеряли рацию… навигатор. Оборудование уплыло в море. Оз простудился… Потом мы увидели берег. Мы поняли, это есть Северная Земля. Должна быть станция. Мы пошли…
        И он развел руками. Дескать, чем богаты.
        — Давно вы ушли с судна?
        — О чем он спрашивает?  — поинтересовался Сандерс. Вольски перевел.
        — Двенадцать часов назад,  — ответил Сандерс, и русский кивнул.
        — Простите, английский знаю очень плохо.  — Алексей улыбнулся и точно так же, как только что Вольски, развел руками.  — Поэтому простите, что говорю по-русски… Сейчас я передам на судно, что вы здесь, чтоб вас забрали, и будем обедать. О’кей?
        — О’кей, о’кей,  — закивал Сандерс, когда Норман перевел ему ответ. Каким-то образом русский сразу понял, кто главный в их группе.
        Сеанс связи прошел как по писаному. «Моргенштерн» обещал выслать за «потерявшимися учеными» катер, но теперь это означало, что времени у группы в обрез. С одной стороны, следовало за отпущенные три часа выяснить все, что только можно, с другой  — Вольски горячо молил небеса, чтобы катер поторопился и чтобы за время ожидания никто из них ни словом, ни поступком не выдал бы себя.
        Алексей отвернулся к столу, что-то на нем раскладывая и гремя посудой, а Вольски обернулся к Сандерсу. Обернулся, и у него душа ухнула в пятки  — Сандерс и Оз выразительно переглядывались, бросая к тому же короткие взгляды на тумбу с техникой. Они как будто уже знали, что делать в случае обнаружения у русских компьютера… да наверняка знали! Просто кто ж его в известность поставит  — не его это дело!
        «Нет-нет-нет»,  — в панике подумал Вольски. А что, если русские их задержат? Переправят на континент, сдадут своим спецслужбам? А там ищи-свищи, на этих просторах ни костей не найдешь, ни памяти…
        Он схватил Сандерса за запястье и одними губами произнес: «Вы с ума сошли!» Сандерс обернулся к нему, не убирая руки, и посмотрел так, что Вольски аж отпрянул. «Дернешься  — убью»,  — говорил этот взгляд, и Норман сразу поверил: убьет.
        Все, что ему оставалось,  — по мере сил способствовать успеху своих спутников. К примеру, отвлечь внимание русского.
        — Я вам помогать.  — Он встал рядом у стола.  — Что я могу сделать?
        — Порежьте колбасу.  — Алексей протянул ему нож и тонкую палку какой-то темной колбасы.
        — Это салями?!
        — Нет,  — засмеялся полярник,  — это русская сырокопченая колбаса. Я вам скажу по секрету, она гораздо вкуснее салями…
        Норман принялся пилить ножом твердую, приятно пахнущую колбасу. Тут только он почувствовал, что они вправду давно не ели. И хоть минуту назад ему казалось, что ни куска в горло не пролезет, он схватил отпиленный кружочек и сунул в рот.
        — М-м… Очень вкусно, вы правы!
        Русский засмеялся:
        — Ешьте-ешьте, в этом климате голодать вредно!
        Вольски вновь принялся пилить колбасу. Он от всей души надеялся, что Сандерс не совершит какой-нибудь непоправимой глупости, а если и совершит  — то им хватит ума вовремя отсюда сбежать. Ему вдруг стало грустно, что все так оборачивается. Ведь в иных обстоятельствах они с этим русским вполне могли бы стать добрыми знакомыми. Он встретил их как гостей, накрыл стол, приветливо разговаривал. И в домике у них тепло и уютно, хоть и не очень-то прибрано.
        Но теперь Норману ничего не оставалось, как старательно пилить колбасу и перебрасываться с русским шутливыми замечаниями по поводу погоды, еды и климата. И минута за минутой  — страх, охвативший его, стал постепенно отступать. Может быть, ничего и не случится? Зачем Сандерсу лезть в самое пекло  — ведь он и так, кажется, узнал все, что хотел!
        — Домик есть очень милый,  — заметил он, дорезав колбасу.  — Вы работаете давно? Тут… как это… на станции?
        — Для Севера давно,  — кивнул Алексей, раскладывая на тарелки из кастрюли нечто, источавшее, по мнению голодного гидрографа, райский аромат.  — Только это не станция. Ну, прошу к столу! Пельмени с олениной, самодельные!
        Вольски не видел, что все это время делали его спутники, но к столу они подсели с самым невинным и оптимистическим видом, на какой только были способны. Сандерс улыбался так, что впору было помещать его на вербовочный армейский плакат. Оз по-прежнему разыгрывал простуду. Вольски не знал, что они сделали, но явно что-то успели  — уж очень довольными оба выглядели.
        Сам он решил, что пока не поест  — никуда не сдвинется и ни о чем плохом думать не станет. Запах русской еды, на вид напоминавшей не слишком аккуратные равиоли, сводил с ума желудок. Впрочем, как бы эти «пельмени» ни выглядели, а ничего вкуснее Норман в своей жизни не ел. Он так увлекся, что не сразу услышал, как Сандерс настойчиво его спрашивает о чем-то.
        — Что?
        — Я спрашиваю, о чем вы успели поговорить?
        Улыбался он словно голливудская звезда, но во взгляде вновь промелькнуло то самое выражение: «Дернешься  — убью».
        — О,  — Вольски пришел в себя.  — Д-да… Он говорит, что давно тут работает. Но это не метеостанция.
        — А что?
        Норман переадресовал вопрос русскому. От тепла и вкусной еды гидрограф размяк, и ему совсем не хотелось совершать каких-то рискованных действий. Но все равно нужно было вновь собраться, сосредоточиться, напомнить себе, что они на территории врага…
        — У нас не метеостанция, хотя мы ведем наблюдения и отсылаем на материк,  — спокойно ответил русский.  — Это рыбоферма. Мои товарищи сейчас в море, но скоро вернутся… Мы с ними на паях арендовали этот берег и шельф. Хариусов разводим, омуля… Не поверите, аренда стоит копейки, а пространство и вода  — как нигде! Народ по сей день опасается здесь работать, холодно  — но, я вам скажу, сейчас куда теплее, чем даже лет двадцать назад. Мы вот думаем взяться на будущий год за осетров и крабов…
        Вольски важно покивал  — дескать, конечно, понимаю. Глянул на Сандерса  — тот словно к чему-то прислушивался, да и Оз тоже. Что они, черт побери, задумали? Норман почувствовал, как его вновь охватывает липкий страх. А русский продолжал как ни в чем не бывало:
        — Мы ведь первопроходцы в этом деле  — до нас никто не разводил рыбу так далеко на Севере! Но, оказывается, это не просто возможно, а приносит приличный доход. Вы не поверите…
        Лампа, висящая над столом, пару раз мигнула и вдруг погасла. За окном полыхнуло и ударило, и мерное рычание дизель-генератора, к которому Вольски уже привык и которого не замечал, вдруг прекратилось. Наступила тишина, прерываемая только завывавшим снаружи ветром.
        А еще ему показалось, что в домике стало холодать. Как-то стремительно, сразу.
        — Что за…  — пробормотал русский, натянул пуховик и выскочил за дверь. Сандерс, прихватив стоявший в углу большой огнетушитель,  — за ним.
        — Иди,  — прошипел Оз, жестом фокусника выуживая из-под свитера нечто наподобие внешнего процессора, размером с ладонь.  — Пошел, быстро!
        Вольски ничего не оставалось, как тоже накинуть куртку и выбежать из домика.
        Дизель-генератор полыхал веселым огнем. Русский сломал печать на огнетушителе  — и через несколько секунд залил генератор толстыми струями пены, похожей на взбитые сливки. От ветра пена разлеталась хлопьями по гальке.
        Когда огнетушитель иссяк, русский отшвырнул его в сторону. Слов, которыми он проводил огнетушитель, Вольски категорически не понял.
        — У вас есть запасной генератор?  — встревоженно спросил Сандерс, указывая то на генератор, то на провода. Если бы Норман не знал, что пожар каким-то образом подстроен заранее, он бы принял его тревогу за чистую монету.
        — Есть запасная машинка, но мощность у нее ниже,  — с досадой ответил полярник  — вопрос был понятен ему и так.  — От холода не умрем, но… Какой…  — дальше Вольски опять не понял,  — ведь нормально же все работало! Ладно, потом разберемся.
        Сандерс взялся помогать, Вольски переводил. Втроем они вытащили из хозяйственного помещения  — сарая  — второй дизель. И Сандерс, и Вольски не преминули с самым невинным видом сунуть нос в сарай  — там ничего, кроме инструментов и свернутых рыболовных сетей, на виду не лежало, но часть постройки была отгорожена стеной с запертой дверью. Хорошо запертой, на электронный хитрый замок. А электропитание, как заметил Вольски, у сарая было автономное  — от ветряка.
        Они отцепили оплавившиеся останки старого генератора, отнесли их в сарай. «Мусорить у нас запрещено»,  — сказал русский, и это было правдой. Если в домике царил жилой беспорядок, то снаружи территория была прибрана, как перед смотром. Новый генератор заправили топливом и подключили. К концу работы из домика вышел Оз в накинутом пуховике. Покашлял.
        — Иди в дом.  — Полярник махнул рукой, чтобы было понятнее.  — Иди давай!
        Оз вначале уставился на него, потом кивнул и скрылся. Но перед этим успел едва заметно перемигнуться с Сандерсом. Знал бы русский, чем он там на самом деле занят…
        — А у вас тут красиво,  — протянул Сандерс, осматривая берег. Вольски перевел. Картина и впрямь завораживала: ветер разогнал снеговые облака, и открылась зеленовато-серая морская даль с плывущими где-то далеко белыми островками айсбергов. Над нею висело бледное небо с низким и маленьким, словно неземным, солнцем. Меж темным морем и белесым небом мелькали черные точки охотящихся поморников.
        Суровый, почти монохромный, на всю жизнь запоминающийся арктический пейзаж.
        — Да, красиво,  — согласился русский, внимательно обозревая горизонт.
        — Не покажете свои угодья?  — спросил Сандерс, небрежно махнув рукой в сторону бухточки. Русский понял его без перевода.
        — Пойдемте, посмотрите, как тут у нас все устроено…
        Сказано это было безо всякого восторга  — так, словно русский изо всех сил надеялся избежать этой экскурсии.
        Сейчас, когда ветер утих и проглянуло незаходящее летнее солнце, Норману показалось, что стало тепло. Они все шли без шапок, расстегнув пуховики. Миновали галечную косу и остановились у начала низкого волнолома, заливаемого водой, возле тех самых бассейнов, что Вольски видел через камеры беспилотника.
        — Сейчас здесь пусто,  — сказал Алексей.  — Лето… Молодь уже вывелась, а взрослые особи еще не идут на нерест. Можно сказать, у нас что-то вроде отпуска.
        — Где ваша рыба сейчас?  — удивился Вольски.
        — Там,  — русский кивнул в сторону океана.  — Вы же не думаете, что она весь цикл проходит здесь, в садках?
        Честно сказать, Вольски именно так и думал.
        — А там что?  — Сандерс ткнул в отдаленный бассейн с буйком, где явно кто-то плавал. На поверхности воды то и дело возникали круги и зигзаги.
        — А, это…  — Русский нахмурился.  — Это наш генофонд плещется. Те, кого мы оставляем на разведение и не выпускаем в океан. Хотите посмотреть поближе? Боюсь только, вам будет не слишком интересно  — у них вся красота в генотипе, а снаружи омуль как омуль…
        Вольски перевел его слова и задумался. По всему выходило, что тут и впрямь рыбоферма  — только рыб хорошо, если два десятка. Ни складов с кормами и продукцией, ни должного оборудования  — хотя бы инкубационного цеха с регулировкой температуры… ни даже персонала! Не считать же инкубационным цехом отгороженную часть сарая  — хотя почему бы нет?
        Или правда ферма? Поди пойми…
        — Oh please don’t bother!  — Сандерс с улыбкой замахал руками.  — Не стоит беспокоиться, я вулканолог, а не биолог! Вряд ли смогу оценить красоту ваших рыбок по достоинству!
        Они еще полюбовались на вечно заходящее полярное солнце, а потом вернулись в домик. Вольски тащился, едва передвигая ноги,  — кто знает, успел ли Оз сделать, что хотел? Воображение настойчиво рисовало ему картины из фильмов о шпионах: драки, погони, убийства… о нет, только не это, мысленно взмолился он. Ведь его просили только понаблюдать! О том, чтобы лезть к русским в пасть, и речи не шло!
        В домике, однако, на первый взгляд ничего не изменилось. Оз помыл посуду и теперь пил чай, сидя за столом и разглядывая какой-то бумажный альбом. Покашливать время от времени он не забывал. Старался.
        — И как они в этом разбираются!  — сказал он застенчиво, указывая на картинки. Там были изображены подборки органов разных морских животных, различающиеся лишь мелкими, понятными специалисту деталями: спинные плавники, жаберные крышки, щупальца полипов, лучи морских звезд, плавательные пузыри… Каждая подборка и картинка были подписаны по-русски мелким шрифтом. Сандерс с явным интересом пролистнул несколько страниц, а Вольски глянул на корешок. Ну так и есть  — «Биотехнология морских животных, иллюстрированный альбом».
        — Ну,  — русский, кажется, был не очень доволен,  — мы не только разводим рыбу, но и занимаемся улучшением ее потребительских качеств. Вы же наш садок с генофондом видели… Как и в любом бизнесе, в нашем тоже надо смотреть вперед.
        Вольски перевел. Сандерс ткнул пальцем в полку с книгами:
        — Вот это выводите?
        Русский проследил взглядом и рассмеялся. Остальные тоже  — на полке, среди набросанных как попало книг, стояла фарфоровая статуэтка, изображавшая какую-то сказочную рыбу. Не то кита, не то кальмара. Видимо, автор стремился изобразить кита, но зачем-то приделал ему с боков не то усы, как у китайского дракона, не то щупальца, как у кракена. Из головы сказочной рыбы бил высокий фонтан, на спине стоял городок, а у боков плескались синие фарфоровые волны.
        — А, это!  — Алексей снял статуэтку и поставил на стол, чтобы все увидели.  — Это Чудо-юдо Рыба-кит, персонаж одной русской сказки. Огромный кит, такой, что лежит поперек моря, и на нем в деревне живут люди. Наш талисман. В бизнесе, да еще и в этих местах, знаете ли, удача никогда не лишняя…
        — Верно.  — Сандерс повертел статуэтку в пальцах.  — Но кит подобного размера только в сказке и мог существовать. Чем бы он питался в реальности? Планктона бы ему точно не хватило. А сказочный кит что ел?
        Норман перевел.
        — Корабли,  — кратко ответил русский.
        — Ничего себе сказочка,  — пробормотал Вольски по-английски. Он, хоть и выучил русский дома, вместе с бабушкой, и даже читал в начальной школе какие-то русские книжки,  — историю про кита, который вместо планктона процеживал сквозь усы корабли, пропустил.
        Или прочитал, но напрочь забыл.
        — Как говорят в России,  — Алексей улыбнулся,  — сказка ложь, да в ней намек…
        — В ней  — что, sorry?
        — Намек. То есть маленькая часть большой правды.
        — А,  — сказал Вольски, хотя ничего не понял. Какая маленькая правда, какая большая? У них, у русских, простые вещи иногда становятся такими запутанными…
        Сандерс встал, чтобы поставить уродливого кита на место. Оз вновь закашлялся, морпех очень натурально вздрогнул, споткнулся, и, чтоб не упасть, схватился за хлипкую полочку. Оборвать не оборвал, но смел все на ней стоявшее на пол и едва не опрокинул рацию.
        — Oh I’m so sorry! Простите, ради всего святого!
        Все кинулись собирать разлетевшиеся по полу бумаги, книги, ручки, какие-то коробочки и мелочи. Чудо-юдо тоже упало, но, к счастью, не разбилось, а закатилось под стол. Вольски достал его, придирчиво осмотрел и вернул на место. Потом он собрал какие-то странные предметы, смахивающие на пальчиковые батарейки, только увеличенные раза в два, и с красным маячком на одном конце. Довольно легкие, точно наполовину полые. На пластиковом ярко-оранжевом корпусе у каждого было написано черным маркером: «Манок»  — и некоторые надписи полустерлись, точно этими штуками часто пользовались. Интересно, для чего? И что это за слово?.. Вольски складывал «батарейки» в ящичек, а сам лихорадочно вспоминал. Манок, манок… И тут Сандерс, не переставая рассыпаться в извинениях, молниеносно схватил один оранжевый цилиндрик и сунул в карман своей спортивной куртки. Вольски с трудом подавил возглас и заставил себя как ни в чем не бывало собрать манки и поставить коробочку на полку. Ох, что будет, если русский сейчас проверит ее и не досчитается одного… Зачем, зачем идиот с солдафонской рожей вмешался! Все шло так хорошо,
так спокойно!
        Но русский не стал ничего проверять. Он просто сгребал все подряд и запихивал на полочку, лишь бы побыстрее и подальше от глаз незваных гостей. Оз молча собирал на полу какие-то бумаги, не забывая их при этом рассматривать и ощупывать.
        И в этот момент запищала рация. Катер с «Моргенштерна» прибыл.
        На лице у русского на миг мелькнуло великое облегчение.
        После учиненного Сандерсом беспорядка собрались быстро и попрощались как-то скомканно. Вольски не мог забыть оранжевую штуковину  — а еще то, что Оз пытался подключиться к компьютеру русских. Как они сумели поджечь генератор и что Оз успел натворить  — известно лишь одному Всевышнему… До самого конца, пока русский сигналил «Моргенштерну» об отбытии «ученых», пока грузились и пока катер отчаливал от галечного берега, Норман ожидал подвоха. Возвращения других русских, предъявления обвинений, даже наставленного на них оружия… Но вот катер отошел уже на два десятка футов, а одинокий русский спокойно стоял на берегу и махал им вслед. Кажется, даже был очень рад, что они наконец убрались.
        Только когда бухточка с шестью бассейнами осталась позади, Вольски вздохнул спокойнее. Это что… все, наконец? Прогулка позади? Теперь единственное, что еще остается,  — написать подробный отчет для военных и с чистой совестью ждать премии.
        Катер привел Хэнк, один из подчиненных Сандерса, с такой же не выводимой ничем надписью US Marines во все лицо. Разговаривал он редко, улыбался еще реже. Катер он вел так сосредоточенно, точно направлял крейсер в район боевых действий. Прежде чем пристать к базе русских, Хэнк успел отыскать брошенный группой катер, взять его на буксир, и теперь он прыгал на волнах позади, точно гигантский поплавок.
        Какое-то время все молчали. Оз перестал кашлять и машинально поглаживал нагрудный карман пуховика: что у него там, тот самый внешний диск, планшет или что-то ценное, что ему удалось увести у русских? Сандерс вновь достал откуда-то спички и засунул одну в зубы. Небо, полчаса назад чистое, теперь снова хмурилось, усиливающийся ветер нагнал рваных серых облаков, и они неслись навстречу катеру так стремительно, словно убегали от кого-то.
        Когда берег острова Комсомолец совсем скрылся из глаз, Сандерс скомандовал Хэнку:
        — Глуши мотор!
        Хэнк немедленно заглушил. Катер закачался на длинных волнах.
        — Ну что, ребята? Вы держались молодцами! Сделали этот гребаный рейд как прогулку по Бродвею!
        Вольски и Оз молчали  — ну, не честь же отдавать? Однако Норману было приятно. Больше, правда, оттого, что берег русских остался далеко позади.
        — Вы поняли, что у них там? Сынок, ты что раскопал?
        Оз покачал головой:
        — Не очень-то много. Система под серьезной защитой, кроме того, все, абсолютно все на русском  — очень трудно понять, где какая информация. Все, что я сумел оттуда вытащить,  — какие-то каталоги вроде того, что я на полке нашел. С жабрами и щупальцами. Еще несколько папок с текстовыми документами. Судя по формулам  — какие-то научные данные. Но все на русском… В общем, дальше пусть спецы разбираются.
        Сандерс кивнул, точно скудные сведения компьютерщика подтверждали его собственные выводы.
        — Ну а ты, Вольски, что скажешь?
        — Это рыбоферма и не рыбоферма,  — медленно начал Норман.  — Рыбу они там не разводят в промышленных масштабах  — так, как на обычной ферме, но… Они что-то с ней совершенно точно делают. Эти их бассейны  — явно маловаты для большого количества особей, но для чего-то они же нужны? Кого-то же они там разводят? И почему вы, Сандерс, отказались посмотреть поближе рыб, которые там оставались? Вдруг…
        — Ничего бы мы не увидели,  — усмехнулся морпех.  — Не ты ли, Вольски, призывал меня не держать русских за дураков? Нам бы показали гребаную ерунду для отвода глаз. Нет, главное они прячут… Только зря прячут!
        — Но это же совершенно точно не военная база!  — воскликнул Вольски.  — И не научно-исследовательский центр!
        — Это и то, и другое,  — хмыкнул Сандерс.  — Забыл, о чем я вам рассказывал? У русских прорыв в нанорганике  — и мы сегодня нашли подтверждение.
        — Какое?  — пробормотал Вольски. Он точно ничего такого не находил!
        — Они выращивают части для своего оружия на рыбах,  — заявил морпех.  — Это же ясно как божий день! Потому им не нужны ни большие бассейны, ни помещения… Вот почему у них лежат эти каталоги  — между прочим, там отчеркнуты некоторые модифицируемые признаки, и именно те, которые могут быть полезны в производстве биооружия. Что ты на меня так смотришь, Вольски, считал меня тупым солдафоном? Эти русские, вместо того чтобы строить современные предприятия, идут назад к природе! Варвары, одно слово… Интересно, что они делают с рыбьими тушками после удаления модифицированных органов  — едят?
        — Но… откуда такая уверенность? Они же увели всех своих рыб куда-то в океан.
        — Увели они,  — Сандерс хищно оскалился.  — А вот сейчас мы увидим самое интересное  — доказательство! Хэнк, сынок,  — сеть или спиннинг у тебя тут есть?
        — Есть,  — гулко ответил Хэнк.
        — Приготовь все, что имеется, и нож тоже не забудь.
        С этими словами Сандерс извлек из кармана оранжевый поплавок и пустил его в воду. Красный маячок на верхней части поплавка немедленно замигал.
        — Это что?  — удивился Вольски.
        — Приманка для рыбы,  — спокойно ответил Оз.  — Сразу видно, что ты не рыбак, а то бы знал… В детстве мы с такими приманками ловили на озере форель.
        Так вот что означало загадочное слово «манок»! Вольски едва не хлопнул себя по лбу.
        — И эти приманки у них не просто так на полочке были сложены,  — с довольным видом прибавил Сандерс.  — Ими пользуются. А для чего? Чтобы приманивать рыбу  — свою, модифицированную рыбу. И мы сейчас ее тоже позвали… Приманим, отловим и будем полностью в шоколаде. Хэнк, ты готов?
        — Готов, сэр!
        Минут десять море оставалось пустынным и спокойным, только ветер усиливался. Снова посыпал снег. Вольски натянул капюшон. Он против воли снова стал бросать тревожные взгляды на горизонт, однако его спутники оставались невозмутимы.
        — Ну чего еще ждем?  — спросил он. Хотелось уже в тепло, на надежную палубу «Моргенштерна», к мысленному подсчету денег, которые ему выплатят военные по возвращении. Ледяное пространство полярного океана здорово действовало ему на нервы. Нет, больше никогда, никогда, никакой Арктики! Только тропические ласковые моря.
        И никаких военных.
        — Приманка действует не так быстро,  — пояснил Оз.  — Пока рыба ее услышит, пока приплывет… А тут явно используется какой-то инфразвуковой сигнал  — вон, на приманке…
        Он не договорил. Хэнк внезапно подпрыгнул на месте и хрипло пробормотал:
        — Матерь Божия… Глядите…
        Вольски обернулся. Прямо перед катером из зеленовато-серых волн всплывал айсберг. Только он почему-то был не белый, а серебристо-серый, бугристый и неестественно тусклый. Вольски несколько мгновений таращился на него, прежде чем понял, что это не айсберг. Из пучин Ледовитого океана навстречу им поднималось сказочное чудовище, Чудо-юдо Рыба-кит. Только городка у нее на спине, разумеется, не было.
        Странная помесь кита и кракена издала тяжкий вздох, обдав сидящих в катере облаком ледяных брызг. На Вольски с интересом взглянул перламутровый глаз величиной с тарелку. С гастрономическим интересом, надо думать.
        Душа у Нормана ухнула в пятки. Он никогда не думал, что живое существо может быть таким… таким огромным. Прямо перед ним возвышалась стена трепетной розовато-серебристой плоти. Ну, может быть, не совсем стена  — так ему показалось от страха, но эта живая подлодка и впрямь могла бы питаться кораблями.
        И судя по жалобам Сандерса на непонятное оружие русских, именно этим она и занималась.
        — Вот это да…  — зачарованно протянул Сандерс.  — А я-то думал…
        Гигант вздохнул еще раз и повел плавниками, больше похожими на мантию кальмара. Катер подпрыгнул на волне.
        — Иисус и Матерь Божия,  — взвизгнул вдруг Хэнк.  — Чертов Левиафан! Я знал, что он есть!
        И он в панике задергал ключ, пытаясь завести мотор.
        — Эй, эй, сынок, не делай этого!
        Перламутровый глаз теперь уставился на Хэнка. Чудо-юдо медленно разинуло пасть, и там вместо китового уса оказалось… оказалось… Норман внезапно понял, что вполне разделяет панику морпеха. Из пасти, разворачиваясь плавно, точно росток, вытянулось бледное громадное щупальце и слегка толкнуло катер.
        А они сидели в нем, точно в скорлупке, совершенно беззащитные перед неожиданно явившейся им мощью ледяного моря.
        Хэнк всхлипнул и рывком выдернул из-под куртки пистолет.
        — Стой, идиот!  — Сандерс бросился к подчиненному, рискуя накренить катер, но опоздал. Пули выбили ровную дорожку в боку чудовища, и из каждого отверстия толчками полилась полупрозрачная, жидкая рыбья кровь.
        Чудо-юдо изогнулось, разинуло пасть, и оттуда, разворачиваясь кошмарным цветком, полезли новые щупальца. Розовато-белые, усеянные круглыми, с блюдце величиной, присосками. Чудо-юдо очень аккуратно, почти нежно, обхватило щупальцами катер и потащило к себе.
        Вольски что есть силы вцепился в борт. На него надвигался полярный монстр русских, а внизу  — только ледяной океан, и никуда, никуда, никуда не скрыться…
        — Нет! Господи Иисусе, нет!
        Вольски только через мгновение осознал, что кричит он сам. Грянул еще один выстрел  — уже непонятно чей. Катер накренился, перевернулся и с треском разломился, точно и впрямь был не прочней ореховой скорлупки…


        Небо здесь было огромное и плоское, и море тоже огромное и плоское, параллельное небу. Между этими двумя плоскостями, точно сплюснутые ими, лежали выглаженные непогодой каменные берега острова Комсомолец, бывшего некогда островом Святой Марии, а еще раньше  — безымянной и безвестной, ничейной землей.
        На пологом берегу, в маленькой бухточке, стоял небольшой домик, от которого ветер относил выхлопной дымок дизель-генератора. Бухточку с одной стороны защищал длинный, хоть и невысокий, волнолом, к которому словно бы пришвартовался еще один маленький арктический остров. Остров время от времени вздыхал, выпуская фонтан мелких брызг, и шевелил хвостом, путая океанские волны. По гребню волнолома, то и дело заливаемому водой, ходил человек в синем пуховике. На краю косы, рядом, стояли пара ведер и раскрытый белый ящичек. Человек время от времени брал из ящичка блестящие инструменты и ковырялся в боку лежащего с другой стороны волнолома «острова». «Остров» в ответ издавал мучительные вздохи.
        — Ну, вот и все,  — Алексей кинул нечто маленькое, звонко брякнувшее, в ведерко.  — До свадьбы заживет. Но и подкузьмил ты нам, Чудушко! Такую операцию провалил!
        Чудушко издало еще один тоскливый вздох. Кажется, оно чего-то хотело. То ли еды, то ли одобрения, то ли того и другого вместе.
        — Эх, а какая задумка была,  — укоризненно продолжал полярник.  — Мы им все скормили, что только могли, такую шикарную дезу слепили. Уже обрадовались, как все гладко прошло! Уже шампанское из сарая притащили! А ты…
        И он махнул рукой.
        Внезапно под ноги ему прикатился оранжевый, помятый с одного боку цилиндрик.
        — А это у тебя откуда? А-а… Все ясно. Придурки, сперли манок. Да и я хорош, проглядел…  — И он еще раз махнул рукой, уже не с досадой, а с какой-то даже грустью.
        Чудо-юдо издало вздох тоскливей прежних.
        — Ну что с тобой поделать, Рыба-кит.  — Алексей подхватил второе ведро, стоявшее на гальке, и высыпал в воду перед гигантом серебристо блеснувших на солнце рыбин.  — Подкрепляйся, защитник, тебе сейчас надо. Два часа назад в садке наловил… Ну что ж, чему быть  — того не миновать. Будем ждать других гостей  — как пить дать, приплывут вскорости поглядеть, что же тут такое первая-то группа раскопала.
        Он поглядел в перламутровый глаз Чуды-юды и серьезно добавил:
        — Только ты уж их так сразу не ешь.

        Николай Немытов
        Ухтыкак и новая метла

        УХТЫКАК СМЕЕТСЯ

        Ухтыкак сипло хохотал, показывая редкие коричневые зубы. Самокрутка, зажатая меж пеньками резцов, тряслась, сыпля искрами. Ухтыкак не забыл про нее, время от времени затягивался, пускал облако едкого махорочного дыма. Как только умудрялся курить и смеяться одновременно? Удивительный человек  — старый охотник Ухтыкак.
        Вместе с ним потешался народ, стоящий на берегу: Железная Стопа сказал, что приехала Новая Метла, будет по новому мести!
        — Новая Метла?
        — Ага! Стопа так и сказал!
        — Хи-хи!
        — Ха-ха! Метла!
        Даже Тимир Умкы  — Железный Медведь,  — вывалив язык и оскалив белые клыки, улыбался по-собачьи, задорно вертел хвостом.
        А Железная Стопа чесал белый песий загривок, веселя людей:
        — Ух ты ж Боже ж мой!  — приговаривал он, наблюдая, как Новая Метла спускается с борта малого ледокола «Устьма» на катер.  — Под белы рученьки берут, в катерок садят. Оп-паньки! Чуть в воду не сронили!
        — Дрянной Метла! На ноги не держится!  — подхватил народ.
        — Совсем ноги плехой!
        От здания правления быстрым шагом подошел директор совхоза со свитой. Под распахнутым пуховиком костюм, чистая рубашка и галстук. Солидный гость пожаловал, значит.
        — Черт бы вас побрал,  — процедил директор сквозь зубы.  — Что ржете?
        Ему очень не нравилось веселье охотников, но больше всего ему не нравился накат в бухте. Пологие волны мерно катили к берегу, и это несмотря на то, что море с утра спокойно. Ничего не поделаешь, такова особенность бухты в Сирениках.
        — Они что, вертолетом не могли человека перевезти?  — директор начинал нервничать.
        Никто ему не ответил. С берега хорошо было видно  — вертолета на кормовой площадке «Устьмы» нет, и бог знает, где он.
        — Почему вездеходом не забрали?  — спросил директор Железную Стопу.
        Тот пожал плечами и соврал, не моргнув глазом:
        — Во-первых, волна большая. А еще нагревательный элемент барахлит.
        — Заранее нельзя было отремонтировать?  — Глава совхоза злился, но сдерживал себя. Не тот Железная Стопа человек, чтобы кричать на него.
        А Стопа невозмутимо отвечал:
        — Вчера собирался, да вы на звероферму отправили.
        Директор поморщился: что правда, то правда. За песцовыми шкурками для гостя вездеход посылал. А как же без подарков встречать депутата?
        — Метла до берега не доплывет,  — заметил вдруг Ухтыкак.
        — Какая метла?  — не понял директор.
        — Новая Метла.  — Старый охотник ткнул самокруткой, зажатой между указательным и средним пальцами, в сторону бухты.
        Катер мотало на волнах  — вот-вот опрокинет,  — однако самое трудное ждало экипаж суденышка у берега, в пенной полосе прибоя.
        Говорят, при советской власти построили в Сирениках деревянный причал, да продержался он недолго  — накат разбил его в щепы. В поселке даже баркасов не было, а на промысел охотники и рыбаки выходили на аньяпиках  — каркасных лодках из моржовой шкуры, которым высокая волна не страшна.
        — Оленья лепешка будет от Новой Метлы,  — авторитетно заявил Ухтыкак.
        Он плюнул в ладонь и раздавил в ней окурок, демонстрируя, что ждет катер у берега.
        Команда суденышка поняла опасность положения, дала задний ход к ледоколу. Стихия не позволила  — своенравная бухта в Сирениках, своего не упустит. Катер застрял посреди нее, ревя мотором в тщетной попытке вернуться к «Устьме».
        — Ну что, мужики?  — спросил охотников Железная Стопа.  — Нужна нам Новая Метла или как?
        Люди на берегу закачали головами, загудели: зачем им дрянной Метла, хоть и новый? Своих мало? Вон стоят за спиной директора, притихли.
        — Вот и я о том,  — согласился с мужиками Стопа.
        — Издеваетесь?  — пискнул директор.
        — А с другой стороны,  — не обратил на него внимания Железная Стопа,  — моряков спасать надо.
        Народ согласился.
        — Пык-пык!  — Ухтыкак похлопал Стопу по плечу, словно свою собачью упряжку поторопил: давай-давай!  — Катер совсем застрял! Я с тобой.  — И старый охотник первым поспешил к ангару, где стоял вездеход «Анканы». Спорить никто и не думал. Ухтыкак лихо бросал аркан, вылавливая оленей из стада. На волне он лучше любого молодого справится с линем.
        — А как же нагревательный элемент?  — Директор не думал поддевать Железную Стопу. Он боялся ударить в грязь лицом перед серьезным гостем. Черт разберет! Может, и правда вездеход в аварийном состоянии?
        — Рискнем,  — невозмутимо ответил тот.
        Директор поймал его за рукав пуховика, быстро шепнул:
        — Архип Дмитриевич, я в долгу не останусь.
        — Ну, дык!  — кивнул Стопа.  — Само собой! Корзину печенья, банку варенья,  — если бы не его глупые шутки над руководством…
        УХТЫКАК СПАСАЕТ НОВУЮ МЕТЛУ

        Это Ухтыкак дал имя вездеходу: «Анканы»  — «в море». Железная Стопа называл по-другому: «Бегущая по волнам». Но против местных обычаев не возражал. Кто ж со своим уставом в чужой монастырь ходит? К тому же суть имени в принципе не изменилась.
        Ухтыкак любил вездеход. Гусениц у «Анканы» нет  — тундре совсем мало вреда. Много ветра, как вертолет, не делает и не ревет на всю округу, пугая птиц и собак. Хорошая машина! Ей все равно: бежать ли по морю или по земле.
        Охотник похлопал вездеход по борту, бормоча приветствие, забрался в кабину через кормовой люк. Когда Железная Стопа сел на место пилота, Ухтыкак готовил линь, напевая песню, а Тимир Умкы умастился в кресле штурмана. Хорошая собака, хоть и железная,  — на техническом языке биокир  — биокибернетический механизм. Почему местные Медведем прозвали? Может, потому, что он крупнее обычной собаки и шерсть снежно-белая. Может, из-за одной давней истории.
        С таким помощниками, на такой машине… Стопа проверил уровень сухого льда  — на час работы,  — протестировал термоэлемент. Вот вытащим ребят  — сразу в ангар на ремонт.
        Вездеход зажужжал двигателем, свистнул паровой турбиной и приподнялся на левитационной подушке.
        — Поехали!
        — Пык-пык! Огой!
        Сопла изменили наклон на шестьдесят градусов относительно оси машины  — «Анканы» вышла из ангара. Множество упругих вихрей держали ее не хуже воздушной подушки, только без рева и облака пыли. Прибой вспенился навстречу, покатил по берегу. Вездеход скользнул по воде, легко перепрыгнул следующую волну и понесся к катеру.
        Железная Стопа дал сигнал ревуном, включил внешний громкоговоритель:
        — Эй, море! Греби конец!
        Из кормового люка появился Ухтыкак:
        — Огой, море! Пык-пык!
        Ловкий морячок на носу катера подхватил линь, выбрал буксировочный трос. Ухтыкак, напевая песню охоты на моржа, закрепил свой конец на битинге вездехода. Трос натянулся, волна ударила катер по носу, разбиваясь на кисею брызг.
        — Полегче, полегче, красавица,  — плавно набирая ход, приговаривал Железная Стопа.
        «Анканы» приподнялась над кромкой волн, повлекла суденышко на спокойную воду к ледоколу, к самому борту «Устьмы». Пока Новую Метлу, зеленую от качки, пересаживали в вездеход под бодрое «пык-пык!», Стопа успел поговорить с моряками, обменяться подарками: мамонтовую кость и песцовые шкурки на кофе, коньяк и табак.
        Едва Новая Метла ступил на борт, «Анканы» взбрыкнула, чуть качнулась в сторону. Депутат испуганно вскрикнул, упал вперед, цепляясь руками за леера. Ухтыкак расхохотался:
        — Давай, Метла! Пык-пык!
        Старый охотник подхватил гостя под мышки, помог встать на ноги, но тот не отпустил леер. Кое-как прошел вдоль борта к люку и поспешил залезть внутрь.
        — Внимание пассажиров!  — Железная Стопа устроил рюкзак с добытым добром на соседнее кресло, взялся за штурвал.  — Экипаж вездехода «Анканы» приветствует вас на борту! Командир экипажа  — пилот Железная Стопа! Первый помощник  — Ухтыкак! Штурман  — Тимир Умкы!
        Медведь тут же отозвался. Хорошо, что в кабине приличная звукоизоляция. Голос у собаки-биокира громкий.
        — Во время рейса вам будет предложен мантак  — местный деликатес, кусок китовой кожи с жиром.
        Депутат оказался впечатлительным…
        — Пык-пык! Слабый Метла.  — Ухтыкак махнул на него рукой.
        УХТЫКАК СЛУШАЕТ О СВЕТЛОМ БУДУЩЕМ

        Сначала дали концерт. Виртплощадка, доставленная среди прочих грузов с ледокола, оказалась с хорошим воспроизведением. Артисты выглядели натурально, без ряби и глюков. Особенно охотникам понравилась блондинка Сибирь в песцовой шубе до пят и с разрезом до пояса: «Звенит январская вьюга, И ветры хлещут упруго». Аранжировка только явно подкачала, от прежней музыки осталась бледная тень, но мужикам в зале было не до этого. Они норовили заглянуть певице под подол, да только цензурная рябь скрывала тайные женские прелести, чем сильно огорчала зрителей. Женщины, впрочем, не были против цензуры. Они толкали мужиков в бока, шлепали по плечам, вымещая злость на бесстыжих. Пока на сцену не вышли «Аркты»  — пятеро парней на высоких каблуках, одетые в рваные шкуры. У троих на головах ветвились оленьи рога. Железная Стопа снимал на видео, как хохотали люди над этими клоунами, пока исполнялся хит месяца «Увезу тебя я в тундру, Увезу к седым снегам». Старые песни вновь в цене, только смысл стал двойственным: два безрогих солиста в санях горланили «увезу тебя я в тундру», погоняя трех оленей. Вот и думай: кто кого
везет и кто кому дает обещание?
        При появлении на сцене Новой Метлы народ загрустил. В своем поселке они перевидали много депутатов и прочей мишуры. Говорят одно и то же, улыбаются, просят рассказать о проблемах…
        Мужики закурили свежий табак, добытый Стопой на ледоколе, тихо загомонили, обсуждая качество курева и прелести Сибири.
        — Товарищи, в общественных местах курить запрещено!  — предупредил охотников директор совхоза.  — Закон Российской Федерации!
        Разве совхозный клуб не общественное место? Ну и что, если вместо кресел табуреты и стулья, а вместо сцены дощатый настил?
        Ему зааплодировали, решив, что началось новое представление. Директор покраснел  — неудобно перед гостем. Сам гость чинно вышел вперед.
        — Ничего. Пусть,  — милостиво распорядился он и растянул губы в кислой улыбке.
        Директор сглотнул, вернулся на свое место в президиуме.
        Новая Метла взялся за свою привычную работу. Железная Стопа заметил, что с риторикой у депутата не очень  — слишком много чужих изречений и ничего от себя. Например, крылатая фраза Остапа Бендер Бея, произнесенная перед жителями Больших Васюков:
        — Сиреники превратятся в крупный промышленный туристический центр!  — Новая Метла вновь растянул слюнявые губы в улыбке.  — Красавицу Сибирь вы можете увидеть не только на виртплощадке. Она приедет к вам в гости!
        Железная Стопа хохотнул, вспомнив еще одну фразу: «И столица автоматически перейдет в Большие Васюки»!
        Охотники кивали, тыкая в оратора коричневыми от курева пальцами: хорошо метет Метла, язык подвешен как надо. Они не разбирались в словесных клише, слушали так же, как минуту назад песню.
        — Страна обеспечит! Полная отдача от каждого! Справедливая оплата!  — вещал депутат.
        Ухтыкак склонил голову к Железной Стопе, чтобы тот объяснил речь гостя.
        — С окрестных деревень и стойбищ людей загонят в Сиреники. Выгоднее обеспечивать один поселок, чем десять,  — популярно объяснял тот.
        Ухтыкак пробормотал что-то злое и спросил:
        — А промыслы?
        — Ну-у,  — Стопа развел руками.  — Таковы новые веяния.
        — Деревня  — хороший промысел, хороший место. Один деревня  — морж, другой  — кит, рыба…
        — Все будет у нас в Сирениках,  — пробормотал Стопа, понимая опасения охотника.
        — Плехо, очень плехо,  — разволновавшись, Ухтыкак начинал говорить с акцентом.
        Охотники с соседних мест, уловив его говор, стали перешептываться, тянуться к старику: что сказал Железная Стопа? Снова бросать деревни? А как же дальние промыслы?
        От шевеления в зале табачный дым, висящий под потолком, пришел в движение, грозовой тучей пополз к сцене.
        — Я и моя молодая команда!  — вещал депутат.  — Мы обещаем!..
        Обещаний народ не услышал. Новая Метла закашлялся. Еще пытался что-то говорить, но не хватило воздуха и мешал гул голосов встревоженных людей.
        Директор затарабанил ручкой по графину, призывая к порядку. Депутат потянулся к графину, желая промочить горло. Секретарша, ведущая протокол заседания, потянулась к графину, чтобы угодить высокому гостю. Графину всеобщее внимание не понравилось. Он вдруг пошел юзом, словно заведенная юла, и с громким стуком упал на пол, плеская водой на ноги Новой Метлы.
        Железная Стопа поднялся с табурета  — ничего нового  — и вышел на улицу.
        Погода сменилась. Подувший с моря ветер пригнал к Сиреникам ледовые поля. В морозном воздухе стоял треск  — торосился лед. К утру всю бухту закроет торосами и начнется пурга.
        УХТЫКАК МРАЧЕН

        Но утро оказалось ясным. Видимо, природа отложила свой гнев на после. Зато Ухтыкак был мрачнее тучи. Пришел в дом Железной Стопы, молча уселся возле печи и закурил трубку  — признак долгих размышлений. Стопа покосился на старика, трогать не стал  — наслаждался заварным кофе, который выменял на «Устьме». Так и сидели, думая каждый о своем…
        Выстрел грохнул совсем рядом. Ему ответом был отчаянный собачий визг. Ухтыкак подскочил к окну, уронив трубку на пол. Тимир Умкы вскочил, вытянулся струной, шевеля ушами. Второй выстрел  — новый вопль собачьего отчаянья. Охотник присел, от горя закрывая голову руками, а Железная Стопа едва успел выскочить в двери следом за Медведем в морозное утро, позабыв про пуховик.
        Голубой снег окроплен алым, лохматый пес в агонии дергает лапами, затихает.
        — Давно мечтал о собачьей шапке.  — Депутат опустил карабин.  — А тут самому довелось шкуру добыть.
        Директор совхоза за его спиной отчаянно махал Стопе руками: «Не вмешивайся, Архип Дмитриевич! Не лезь!» Вмешался Тимир Умкы. Прыжок, удар лапами в грудь. Белые клыки лязгнули по металлу. Депутат истошно заорал, закрывая лицо руками, но биокир уже отошел к хозяину с карабином в пасти.
        Железная Стопа принял оружие, успокаивая, потрепал пса по холке:
        — Сидеть, Тимир.
        Помог гостю подняться на ноги.
        — Не получилось с шапкой-то,  — возразил Стопа депутату, сдерживая гнев.  — Шкуру попортили.  — Передернул затвор карабина.  — В глаз надо бить.
        Второй пес пытался ползти, марая снег. Пуля, пущенная Стопой, разворотила ему голову.
        Вокруг уже собрался народ. Проваливаясь в снег, к убитым собакам бежал растерянный хозяин.
        — Спасибо за совет.  — Депутат осторожно отобрал карабин, косясь на рычащего Тимира.  — Бродячих собак, я вижу, тут много. Еще успею.
        — Еще успеете,  — кивнул Железная Стопа.  — Только с биокиром не перепутайте, его трудно убить. А каюры своих собак не привязывают. Выбирайте любую. Но осторожно. Иногда здесь и чужаков отстреливают.
        Директор совхоза стал белее снега. Новая Метла недобро прищурился:
        — Вы понимаете, с кем разговариваете? Я могу расценить это как угрозу.
        Стопа пожал плечами:
        — Как вам угодно. Для этих людей вы уже угроза.
        УХТЫКАК  — ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК

        В белой пелене пурги ничего не видно. Ухтыкак, посасывая пустую трубку, наблюдал, как снег лупит в лобовое стекло, тут же тает и скатывается, не оставляя мокрых дорожек. На компас надежды мало. Старый охотник знает: ветер дует в левую щеку «Анканы», и это хорошо. Ветер всегда в апреле дует в левую щеку, если ехать в Имтук.
        Депутат начал возражать, болтая о научно-техническом прогрессе… Взглянув на свой навигатор, смолк и отправился в салон. За полярным кругом мало надежды на приборы.
        С «Устьмы» гостю прислали двух охранников. Теперь один дышит в затылок Железной Стопе, другой устроился рядом с Новой Метлой. Берегут тело  — на то они и телохранители.
        После убийства собак возник новый конфликт: охрана решила отобрать «Анканы», чтобы сопроводить депутата в ближайшие деревни. Тут уж Новая Метла ощутил гнев охотников в прямом смысле на собственном хребте. Народ стал стеной за вездеход, и кто-то невидимый ткнул депутата прикладом меж лопаток. Охрана не успела среагировать  — почти у каждого охотника было в руках ружье или карабин. Поди найди виновника. С директором чуть сердечный приступ не случился, однако он пообещал высокому гостю к его возвращению найти и наказать виновных.
        Каких виновных и где искать  — неясно. Каюры решили защищать своих собак, и директор прекрасно понимал, что даже отряд полиции их не остановит. Чукотская голубоглазая  — быстрая и чуткая. Любому позволит себя погладить и никогда не причинит вреда, а зверя как чует! Лет пятьдесят назад порода совсем сошла на нет, да добрые люди восстановили по крохам. А лохмачи-тяжеловесы  — одна собака поднимает бочку соляры на сопку. Как таких на шапки пускать? Да самого Метлу на шапку пустить! Тут еще хотят вездеход отобрать  — транспорт единственный.
        Железная Стопа стоял, заслоняя свою машину.
        — Вы должны понимать, насколько сложно положение России в Арктическом регионе,  — начал плести депутат. Голос Новой Метлы подрагивал, но он старался держать марку.
        — Тут пурги без вас хватает,  — ответил Стопа.
        — Своевольничаешь, Архип Дмитриевич,  — прищурился Метла, переходя на «ты».
        Железная Стопа рассмеялся: уже запахло изменой Родине.
        — В другом месте смеяться будешь,  — прошипел высокий гость.
        — И шо? В полицию сдадите?
        Народ стоял вокруг них плотным кольцом. Охрана держалась в стороне, побаиваясь вклиниваться меж вооруженными охотниками и депутатом.
        Так и решили: каждый останется при своем.
        Ровно свистит паровая турбина. ДЭЛ  — двигатель на эффекте Лейденфроста  — вращает кусок сухого льда с закрепленным на нем магнитом за счет нагревательного элемента. Днище машины  — хоптическая подушка, которую иногда называют левитационной. Вездеход идет легко и быстро, проносясь над торосами и разводьями.
        Ухтыкак тихо запел  — отходит старик от дрязг последних часов. «Анканы», словно большая кошка, успокаивает его, качает в удобном кресле. Железная Стопа начинает подпевать охотнику, постукивая пальцами по штурвалу. Голубоглазый Тимир Умкы сидит меж ними, навострив уши, упрямо смотрит вперед. Без собаки в путь лучше не выходить, она и компас и навигатор, а у Медведя не поймешь, чего больше: животного или механического.
        Железная Стопа глянул в зеркало заднего обзора: депутат дремал, склонив голову к правому плечу. Охрана бодрилась, но сейчас она не помеха, будь хоть вооружена до зубов.
        — Пора,  — шепнул Стопа.
        — Пык-пык!  — согласился Ухтыкак.  — Давай-давай!


        Собаки едва тянут нарты. Надо встать и бежать рядом, подталкивая сани.
        Легко сказать: встать. Ноги гудят от усталости. Сидеть бы и сидеть. Кажется, когда не шевелишься  — не так холодно. Снег не такой злой, не бьет по лицу с остервенением. Собаки плетутся, но идут же. А что еще надо? Все равно до цели не дотянут  — рыбы осталось совсем мало. Два дня назад, когда карабкались через торосы, от удара лопнула одна из канистр с керосином, залило часть продуктов, и теперь придется экономить. А примус не только горячая еда, на нем и подсушиться немного можно. Влажность  — одна из бед Арктики: залезаешь в сырой спальник, пока согреешься немного, уже выступать пора.
        Пурга  — сплошная занавесь, словно попал в паутину, полную мертвой колючей мошкары, и пытаешь лицом продавить ее. Непонятно, топчешься на месте или двигаешься вперед. А может, ходишь по кругу?
        Вот тебе и апрель за Северным полярным кругом. Захотелось в винтажный поход, себя испытать на прочность. Оставил и дайвинг-клуб, и подводные музеи, отправился на поиски… Чего? Себя? Банально и пошло. Теперь ругаешься последними словами: с жиру беситься надумал, острых ощущений не хватало. Дома черешни цветут, зеленая трава с желтыми пятнами одуванчиков. Терпкий запах в вишневом саду, и лепестки сыпят наземь, подхваченные порывом весеннего ветра, падают на плечи, липнут к лицу…
        Стоп. Стоп!
        — Стоп!!!  — сорвал с лица маску, закричал, не узнавая собственный голос.
        Пять часов в пути, и мерещится цветущая весна. Хватит. Привал. Ставим палатку, строим снеговую стену от ветра, и черт с ним, с мокрым спальником. Работа только начинается. Главное: все внимание рукам, следить за ними, делать все аккуратно, чтобы не думать ни о чем постороннем, чтобы не расслабиться. Один узел. Другой…
        Сразу не обратил внимания на далекий гул. Лед под ногами дрогнул. Треск!
        — Ать-ать!  — крикнул на собак, стараясь быстро уйти от раскрывающейся трещины.
        Ухнуло прямо под ногами. Крикнул от неожиданности, а снизу быстро подступала темная вода.


        «Анканы» скользнула на воду. Новая Метла вскочил с кресла, ноги, будто у марионетки, сложились в коленях, и упал на палубу, заходясь безумным ором. Охранник склонился над депутатом  — тот скрюченными пальцы вцепился ему в плечи, будто утопающий, мертвой хваткой.
        Ухтыкак с Железной Стопой переглянулись.
        — Что за черт?  — Второй охранник поспешил на помощь товарищу.
        — Дрянной Метла,  — тихо произнес Ухтыкак.  — Совсем слабый.
        УХТЫКАК В ИМТУКЕ

        Имтук встречал вездеход всей семьей. Все семнадцать человек во главе со старым Эреткелеринтэном  — Уронил Черта Да И Бросил. Красавица Гарпани  — Луч Солнца  — даже своего новорожденного вынесла на руках, чтобы показать дорогим гостям.
        — Как назвали?  — спросил Ухтыкак старого друга Уронил Черта.
        — Детей завести  — дело нехитрое. Потом мучайся, чтобы имя придумать,  — ответил тот старой чукотской шуткой.
        Посмеялись и притихли  — охранники сняли с борта «Анканы» бледного, как снег, депутата. Обретя землю под ногами, Метла выпрямился струной, приподнял подбородок.
        — Солому жри, а фасон не меняй,  — пробормотал Железная Стопа, наблюдая за важным гостем.
        На вопрос Уронил Черта Ухтыкак ответил:
        — Новая Метла. Будет учить, как жить дальше.
        Старейшина Имтука внимательно посмотрел на друга, потом на важного гостя:
        — Дурак?
        — Зачем,  — пожал плечами Ухтыкак.  — Шибко грамотный депутат.
        Меж тем Метла с привычным кислым видом огляделся: землянки, стойки из челюстей гренландских китов с рыбой на веревке. Депутат поманил Железную Стопу пальцем. Тот подошел.
        — И где у них тут клуб? И вообще, дома какие есть?
        — А вон. Землянки. Дома из чего строить-то? Лес  — только плавун из океана. Сыграли свадьбу  — всей гурьбой молодоженам новую землянку вырыли,  — пояснил Стопа.
        — Не кошмарь меня,  — скривился депутат.  — В следующем месяце,  — он ткнул указательным пальцем в грудь Железной Стопы,  — всех перевезти в Сиреники.
        Новая Метла чувствовал себя хозяином положения. Вот уже и распоряжения отдает.
        Стопа хмыкнул, склонился к уху начальника:
        — Только людям не говорите.
        Депутат непонимающе взглянул на него.
        — Выгонят взашей и на берег больше не пустят.
        — Б… дь,  — неожиданно выругался Метла.  — Распустились тут.
        Отстранив Железную Стопу, он двинулся к Уронил Черта.
        — Здорово, отец.  — Протянул руку так, словно не для рукопожатия, а для поцелуя, и перстенек золотой сапфиром блестит.
        Глава семьи молчал, в упор глядя на Новую Метлу. Тот смялся, спрятал руку за спину.
        — Здравствуйте, товарищи!
        Охотники словно воды в рот набрали.
        — А это кто тут у нас?  — Метла полез к Гарпани с младенцем.
        Молодая женщина бойко отступила, спрятавшись за спинами мужа и братьев.
        Депутат хмыкнул и, как бы в шутку, заметил:
        — Я не глазливый.
        Он вновь выпрямился, задрав подбородок.
        — Я приехал к вам с хорошей новостью!  — возвестил Метла.  — Через месяц вы всей деревней переезжаете! В Сиреники! В комфортабельное общежитие со всеми удобствами! Каждой семье будет предоставлена отдельная комната!
        Чиновники держат слово. Одна семья  — семнадцать человек под фамилией Эреткелеринэн  — на шестнадцать квадратов в стандартной комнате общежития. Неувязочка,  — Железная Стопа покачал головой,  — одного квадрата не хватает. А там лишенные привычного дела люди начнут пить. Было такое при советской власти, укрупняли поселки и совхозы. Народ забыл свои корни, ездовые собаки испортили породу с бродячей кровью.
        Как же промыслы? Живо найдутся новые хозяева с той стороны Берингова пролива. Там и народа больше, и техническое снабжение лучше. Богатства Северного Ледовитого им позарез нужны. А у нас люди  — главное богатство страны.
        Не получается у Метлы мести по-новому.
        — Дрянной Метла,  — проскрипел Уронил Черта.  — Совсем дрянной.
        Он отвернулся от депутата и двинулся к землянкам. Взрослые пошли за главой семьи, а детишки, до того игравшие с веселым Тимир Умкы, принялись кидать в Метлу снежками.
        — Дрянной Метла! Дрянной Метла!
        И не прикажешь,  — усмехнулся про себя Стопа.
        — Брысь, шпана!  — крикнул на детишек депутат.
        Те, визжа от притворного страха, бросились наутек, догонять взрослых. Биокир недовольно рыкнул, посмотрел на хозяина и потрусил следом за ребятней.
        — Дикари чертовы,  — процедил сквозь зубы Метла, стряхивая снег с пуховика.
        — Лучше вернитесь в вездеход,  — предложил Железная Стопа.  — Гостей будут мантаком угощать…
        — Да подавитесь!


        Упал за камнем, притаился, прислушиваясь к крикам. Рядом подполз Тимир Умкы, прижался брюхом к земле.
        Людей выгоняли из землянок, собирали в толпу. Двое вооруженных стояли у кромки воды, отдавали распоряжения. Три больших «резинки» на прибрежной гальке и корабль на рейде  — серо-белая коробка под «стелс» без опознавательных знаков. Собаки рыскали по деревне, выискивая спрятавшихся. Нашли. Девочку лет пяти пес бесцеремонно вытащил за шиворот из тайника на краю деревни. Молодая женщина бросилась к ребенку  — вооруженные не остановили, не окликнули. Серый пес ловко бросился ей под ноги, а когда женщина упала, двое других схватили ее за плечи, поволокли назад. Несчастная закричала от боли, морды животных пачкала кровь из ран, алые капли падали на землю.
        На картах Имтук обозначен заброшенным поселением. Мало кто знал, что уже пять лет тут живет семья Эреткелеринтэн. Чужаки выбирали именно глухое место для стоянки или базы. Но для них не проблема, что Имтук оказался заселенным. Биокиры разберутся с дикарями, и если кто-то что-то потом найдет, спишут на волков.
        Слишком много собак. Если бы остановить сердце, не дышать или вовсе превратиться в камень. Биокиры  — биокибернетические механизмы, собаки  — определят человека и по запаху, и по тепловому следу, и по ДНК отличат от любого зверя. А страх выдает тебя с головой, подхлестывая организм; злость гонит кровь быстрее, потому драки не избежать и надо начать первым.
        Биокир повернул башку в сторону спрятавшегося, зарычал, используя эхолокацию: кто там в тундре?
        Пуля вошла ему в пасть, раздробила шейные позвонки. Биокир дернулся, но устоял. Это самое страшное в механических собаках  — они очень живучи.
        Биокиры кинулись к камню все одновременно. Голова подстреленного свалилась набок, болталась на сухожилиях, однако навигатор заставлял механизм двигаться следом за стаей.
        Человек стрелял в собак, пока не кончились патроны. Потом приклад. Потом…


        В вечерней тишине вопль был подобен грому среди ясного неба.
        Ухтыкак взглянул на Железную Стопу.
        — Опять кошмары,  — пожал плечами тот.
        Кормовой люк «Анканы» распахнулся  — крики стали громче, из него вылез один из охранников, спрыгнул на землю и неспешно подошел к Стопе.
        — Я отключил хоптику.  — Посмотрел внимательно на водителя вездехода, ожидая пояснений.
        — Извини, брат. Забыл малую тягу выключить,  — соврал тот, не моргнув глазом.
        — Бывает,  — охранник прекрасно его понял.  — Сейчас напарник даст ему успокоительное, но надо возвращаться.
        — Выступаем на рассвете…
        — По солнцу?  — уточнил охранник.
        — По часам,  — ответил Стопа.  — Пока перенесите господина депутата в землянку. Дети хотят в вездеходе поиграть.
        Внимательный взгляд:
        — Что ж вы за люди такие?
        — Может, у вас аршин не тот?
        УХТЫКАК ПОЕТ

        Ухтыкак пел песню зеленой траве, теплому солнцу, синему морю, которое начиналось под песчаным обрывом и уходило к горизонту с белым флажком паруса. На берегу плескались дети из Имтука  — восторженный визг, радужные брызги. Красавица Гарпани с младенцем на руках подставила обнаженные плечи солнцу. Железная Стопа огладил правую ногу  — под штаниной теплый металл, напоминание. У Луча Солнца тоже остались белесые шрамы, но в солнечном мире программа сглаживала их бесследно. Если бы не ярость Железного Медведя, если бы пограничники в тот день не подоспели вовремя… Может, из-за того, что биокир разорвал в драке пятерых чужих псов, его назвали Медведем?
        Хоптика  — тактильный симулятор. Система воздушных микровихрей, создающих иллюзию прикосновения к предмету. Увеличь мощность, и она поднимет вездеход. Уменьши  — почувствуешь тундру под ногами, холодный лед торосов или теплую воду и траву. Почувствовать можно во сне или наяву  — как пожелаешь.
        То, что когда-то пережил Железная Стопа  — Архип Дмитриевич Ливнев,  — стало ужасом для Новой Метлы. А красоты родины Архипа  — открытие, светлая радость для людей в Сирениках и окружающих деревнях.
        Уронил Черта поерзал по траве, покосился на Стопу.
        — Ты обещал потом малины,  — напомнил старик.
        — Мальдивы,  — поправил Архип.  — Будут. Вот Метлу вернем на «Устельму» и отправимся на Мальдивы. Кстати, через месяц еще два вездехода придут.
        Старики возбужденно загомонили: думай теперь, какие имена дать машинам?
        На Чукотке в деревне Имтук в вездеходе «Бегущая по волнам» под зеленым разливом северного сияния мирно спали дети и дремали два старика. Человек с протезом вместо правой ноги перебрался в кабину, притушил свет, позволяя зеленому сиянию проникнуть в вездеход.
        Что ж. Дела идут на лад: клуб и музеи приносят неплохую прибыль там, на юге. А здесь деньги превращаются в машины, продукты и прочее необходимое для жизни. Что он хочет доказать себе или кому-то? Ничего. Быть может, это детская мечта? Тогда в далеком теплом краю он зачитывался «Золотой цепью» и «Бегущей по волнам», стал неплохим ныряльщиком, желая найти свою цепь. Нашел, если считать созданное дело золотой цепью. Теперь пришло время Бегущей По Волнам.
        Как говорила Фрези Грант:
        — Не холодно ли вам на темной дороге? Я тороплюсь, я бегу…

        Алексей Кунин
        Дыхание дракона

        Он бежит по узким, кажется, бесконечным туннелям. Тьма, подсвеченная лишь инфралинзами ночного видения, заботливо окутывает покрывалом одиночества, нашептывая о бренности бытия. По щитку тактик-забрала белыми линиями змеится схема подземного лабиринта, на которой синими точками отмечены его друзья и красными  — плохие парни. Бирюзовые стрелки указывают нужный поворот и направление.
        Узкий зев туннеля плавно переходит в просторную пещеру. Не сбавляя скорости, Матвей ныряет вниз, выкатывается на открытое пространство, неприветливо встретившее его огненными плетями трассеров, одним касанием фиксирует три цели и вторым открывает огонь. «Василиск» изрыгает сотню безгильзовых пуль. ИСН[2 - Интеллектуальная система наведения.] срабатывает безупречно, и три красных огонька на схеме потухают в унисон с финальным па странного танца-скольжения Матвея в темном углу пещеры.
        Отдуваясь, он поднимается, докладывает:
        — Третий уровень, сектор «К»  — чисто.
        — Хорошая работа, Туз,  — отзывается Координатор.  — Загружаю новый маршрут, цели в секторе «М». Поаккуратнее там. С другой стороны Кадет и Бампо работают.
        — Понял. Выдвигаюсь.
        Матвей сверяется с картой и скользит в новый тоннель. Наблюдая краем глаза за стрелками маршрутизатора, он размеренно бежит, контролируя дыхание. Мерцающие злым красным светом точки уже недалеко, когда нога, вместо того чтобы опуститься на каменный пол, проваливается куда-то вниз. А вслед за ней в чернильную тьму ухает и сам Матвей. Сердце уходит в пятки, желудок сжимается мячом для гольфа и…


        — А я вам говорю, что ничего подобного. Без нормальной транспортной инфраструктуры развитие любой территории невозможно.
        — Так ведь все дело в том, что есть такая инфраструктура. Вот возьмите хотя бы…
        Матвей пару секунд непонимающе смотрел на двух человек, сидящих напротив него в удобных креслах, прежде чем с облегчением осознал, что пещеры под Ваханским хребтом  — всего лишь сон. А он, услужливо подбросила память, находится в капсуле «Петли»[3 - «Гиперпетля» (в просторечье «Петля»)  — транспортное средство в виде капсулы, передвигающееся на воздушной подушке в условиях форвакуума (одна тысячная атмосферного давления) внутри расположенной на надземных опорах трубы.], несущейся сейчас со скоростью восемьсот километров в час по маршруту Токио  — Тикси.
        — Да, «Петля», конечно, феноменальный проект, не спорю, но как вы обеспечите грузоперевозки?  — вопрошал один из его попутчиков, пожилой у молодого. Тот ехал от самого Токио, а пожилой, если Матвей правильно помнил, подсел во Владивостоке.
        — Вот, к примеру, вы, молодой человек,  — обратился пожилой к Матвею.  — Вот вы кем работаете?
        — Я?  — Он на мгновение задумался.  — В дипломатической почте. Курьером.
        — Эм-м,  — смешно зажевал губами пожилой. Он явно рассчитывал на более понятную и простую профессию.  — Ну, вот вы как считаете: если у нас на Крайнем Севере миллионы лет вечная мерзлота была, а последние тридцать  — постоянное таяние, вот во что превратится такой грунт летом?
        — В болото?  — предположил Матвей.
        — Абсолютно верно,  — восторжествовал пожилой. Морщинистое лицо расплылось в улыбке.  — И как же вы будете там строить дома, больницы, детские сады?
        — Так ведь я только что об этом и хотел сказать,  — с не меньшим энтузиазмом воскликнул молодой. Матвей вспомнил имя  — Роман. Его челка, до того аккуратно улегшаяся на лбу, смешно сбилась набок.  — ГИХи  — вот ответ на ваш вопрос.
        — ГИХи?  — переспросил пожилой.
        — Генераторы искусственного холода,  — расшифровал Роман.  — Между прочим, за них Лавренев и Барских в 2020-м Нобелевскую премию по физике получили.
        — Это те, которые для свайного строительства используют?  — покопавшись в недрах памяти, спросил Матвей.
        — Они самые,  — взмахнул рукой Роман.  — И, кстати, Павел Сергеевич, после Якутска вы можете самолично ознакомиться с их работой.
        — Это каким же образом?  — осведомился тот.
        — Да вот так. Мы сейчас с вами где находимся?
        — Ну, в капсуле «Петли».
        — А капсулы в чем двигаются?  — весело посмотрел Роман на Павла Сергеевича и сам, не дожидаясь ответа, сообщил: — В вакуумпроводе, который, в свою очередь, установлен на опорах, закрепленных в земле. А после Якутска и до самого Тикси у нас что начинается? Та самая вечная мерзлота, которая последние лет двадцать не такая уж и вечная.
        — То есть вы хотите сказать, что в опорах…  — задумался пожилой.
        — Совершенно верно,  — улыбнулся Роман.  — Установлены генераторы, создающие вокруг опор, в радиусе метра, искусственную мерзлоту. Так что никакие летние таяния им не страшны.
        — А если, к примеру, ваш генератор из строя выйдет?  — с тревогой спросил пожилой.  — Сломается там или еще что. Получается, капсулы вниз рухнут?
        — Ерунда,  — отмахнулся Роман.  — Чтобы это действительно случилось, необходимо, чтобы генераторы отказали как минимум сразу в трех опорах подряд. А вероятность этого  — стремится к нулю.
        — Но ведь не ноль же!  — с возмущением воскликнул Павел Сергеевич.  — Ну знаете, если бы я…
        Мягкая вибрация у запястья отвлекла Матвея от спорщиков. Он нажал кнопку, и из верха кресла бесшумно выдвинулась прозрачная полусфера, отсекая его от внешнего мира. Теперь, чтобы его могли услышать попутчики, пришлось бы сильно постараться.
        — Слушаю.
        — Привет, Туз,  — раздался в ухе жизнерадостный голос Скворцова.  — Как командировка? Бабочек много наловил?
        — Каких еще бабочек?
        — Как это каких? Род гейш, вид Чио-Чио-Сан.
        — Очень смешно,  — улыбнулся Матвей.  — Ты, как всегда, в своем репертуаре. Не знаю, чем ты там занимался в свое время, но я вчера отработал последние тесты, так что уже возвращаюсь.
        — О как? У тебя же по плану вроде еще два дня испытаний было? И как тебе последняя модель?
        — Отлично. Все работает как часы.
        — Ясно. Может, тогда к нам в Астрахань заглянешь, раз свободное время есть? У нас тут рыбалка  — закачаешься. Пару осетров гарантирую. И Ксюха будет рада.
        — Нет, извини, не получится. Я решил, раз такая оказия подвернулась, к брату на денек заглянуть: как-никак, два года не виделись. Минуш мне и так плешь проела, что я образец с собой тащу, так что я потом сразу на точку. Давай в следующий раз как-нибудь.
        — Ну, ловлю на слове. До встречи на базе.
        — И тебе не хворать.
        Матвей отключился, но барьер поднимать не стал, задумчиво наблюдая за жестикулирующими спорщиками и размышляя о своем. Незаметно он задремал.


        Его разбудил аккуратный стук. Матвей открыл глаза и увидел миловидную девушку, проводницу.
        — Через десять минут подъезжаем,  — скорее прочел он по губам, чем услышал. Он благодарно кивнул, нажал кнопку, и полусфера вернулась в глубины кресла.
        — …А с грузовыми перевозками прекрасно справляются дирижабли. В тридцатых годах прошлого века от них почему отказались? Из-за пожароопасности, потому что для подъемной силы использовали водород. А сейчас  — смесь гелия с водородом, шесть к одному. Спичку брось  — она погаснет.
        Спорщики, оказывается, продолжали дискуссию о возможностях транспортного обеспечения Крайнего Севера в условиях летних оттепелей и глобального потепления.
        К тому времени, как Матвей окончательно избавился от остатков сна, пассажиры уже потянулись к выходу и где-то под потолком мелодично прозвучало:
        — Уважаемые пассажиры. Фирменный поезд «Арктика» прибывает на стационарный вокзал города Тикси. Компания «Глобал-Экспресс» желает вам приятного времяпровождения. Пользуйтесь услугами компании в любой точке мира. «Глобал-Экспресс»  — мы всегда первые.
        Отловив местного носильщика и погрузив на его электрокар чемоданы, Матвей через просторное, возносящееся арками над головой здание вокзала вышел на привокзальную площадь. Его окружили шорохи шин электромобилей, развозящих пассажиров.
        — Матвей!  — Он оглянулся на крик.
        — Глеб!
        Братья обнялись, отстранились, оглядывая друг друга.
        — Все такой же волкодав,  — уважительно сказал старший.  — Хоть сейчас в космос. А я вот, под водой сидя, брюшко заработал,  — похлопал он по выступающему животу.
        — Да и бородой, я смотрю, обзавелся,  — отметил Матвей.  — А тебе идет. Таким солидным выглядишь. Сразу видно, что главный инженер.
        — Да ну тебя, чертяка,  — засмеялся Глеб.  — Где твой багаж? Давай в темпе, а то мне еще на причальное поле заехать надо, людей забрать.
        — Что за поле?  — удивился Матвей.
        — Потом расскажу,  — отмахнулся Глеб.  — Поехали. Вон мой «Руссо-Балт» стоит. Ого, а это у тебя что за зверь такой?  — Он попробовал поднять больший из двух чемоданов, но еле оторвал его от земли.  — Что за клеймо?
        — Дипломатическая почта,  — ответил Матвей, подхватывая чемодан и неся его к вместительному электробусу.  — Иммунитет от досмотра.
        — Ну, надеюсь, у тебя там не наркота и не бомба,  — усмехнулся Глеб, устремляясь вслед за братом.


        — А вот и наш подводный труженик.
        Глеб, выбравшись из машины, указал на возвышающийся над пристанью корабль. Плавные обтекаемые обводы корпуса и высоко выступающая над ним рубка с крылышками рулей глубины подсказывали, что вскоре Матвея ждет подводное путешествие.
        Он вылез вслед за Глебом, походил, размялся. Последние три часа он провел в электробусе, раскатывая с братом по мегаполису. И не скажешь, что всего лет тридцать назад, как подсказал ему верный Yangle, население Тикси не превышало и десяти тысяч против миллиона по данным переписи трехлетней давности. За прошедшие десятилетия город стал, наряду с Диксоном, одной из двух газовых столиц Федерации. Больше всего Матвея поразили дороги, связавшие город бесконечным мостом. Из-за потепления, принесшего в Тикси невиданную доселе проблему  — вязкие грунты, любая дорога, проложенная традиционным способом, просто сползла бы в первое же лето. Так что дорожное полотно опиралось на сваи со встроенными генераторами искусственного холода, упомянутыми Романом. Учитывая, что по тому же принципу строились практически все здания в городе, он потреблял сумасшедшее количество энергии, но в углеводородном океане, перевалочной базой для которого и служил Тикси, это было той самой пресловутой каплей в море.
        Из подводных добывающих комплексов, расположенных на шельфе моря Лаптевых, и дальше, на хребте Ломоносова, в гигантские хранилища прибрежной зоны ежедневно закачивались сотни миллионов кубометров газа и тысячи тонн нефти. Затем все это богатство перекачивалось в десятки перерабатывающих заводов, возведенных неподалеку, или начинало долгий путь по трубопроводам в европейскую часть Федерации.
        Город строился, жил, питался и, казалось, дышал газом и нефтью. Как услужливо подсказала Матвею вездесущая Фрипедия, три четверти работающих горожан были заняты в сферах, в той или иной мере связанных с добычей, переработкой или транспортировкой углеводородов.
        Второй особенностью города, подмеченной Матвеем, было обилие электротранспорта, также, впрочем, вызванное беспримерной дешевизной энергоносителей. При населении в десять раз меньше столичного Тикси потреблял электроэнергии больше Москвы.
        Часа через полтора катания по городу «Руссо-Балт» Глеба выбрался на окраину, и Матвей заметил впереди по курсу какие-то узкие длинные вышки. Вопрос, что это за чудо, застрял в горле: через секунду он увидел парящий над одной из вышек сигаровидный аппарат, блестящий в лучах полуденного солнца.
        — Дирижабль?  — повернулся Матвей к брату.
        — Он,  — кивнул тот.  — Прямиком из Стокгольма.
        Его тон, впрочем, был не особо жизнерадостным, и пока Матвей рассматривал выраставшие на глазах причальные вышки дирижаблей и сам, экзотичный для него, воздушный корабль, брат рассказал, что встречает делегацию иностранцев, которых должен доставить на промышленно-буровой комплекс «Тикси-2»  — именно там Глеб второй год и занимал должность главного инженера. Недовольство его было вызвано тем, что при пестром составе иностранцев все они, в той или иной мере, имели отношение к разнообразным экологическим организациям. Были там и чиновники ООН, и сотрудники WWF[4 - World Wildlife Fund, Всемирный фонд дикой природы (англ.).], и журналисты, пишущие на экотемы, и пара шишек из Гринписа. У Глеба, как и у любого менеджера мало-мальски крупной компании, занимающейся добычей или переработкой углеводородов, недоверие к подобного рода публике было выработано годами опыта. Скажи такому лишнее слово  — и жди вскорости какой-нибудь статьи или голофильма на тему, как корыстные и циничные корпорации уничтожают природу ради лишнего процента прибыли.
        Впрочем, после погрузки делегации, в которой оказалось всего десяток человек, в электробус настроение Глеба поднялось, так что по пути в порт он даже прочел на английском небольшую лекцию о городских достопримечательностях. Больше всего гостей поразило уже отмеченное Матвеем изобилие электромобилей, вызвавшее волну одобрительных реплик.
        Среди иностранцев его внимание сразу же привлекла девушка лет двадцати пяти, высокая эффектная блондинка. Судя по едва заметному акценту, она была шведкой. До прибытия в порт он успел узнать, что догадка верна: девушку звали Марта Саари, она была уроженкой Гетеборга и работала журналистом в стокгольмской «Dagens Nyheter».


        — Первая подводная промышленная платформа для добычи газа появилась на шельфе моря Лаптевых в 2021-м. А уже через четыре года была построена платформа на хребте Ломоносова. Именно вокруг нее за следующие пятнадцать лет и вырос наш «Тикси-2». Сейчас на хребте действует больше двух десятков платформ, не считая перерабатывающих и распределительных установок. А всего на комплексе ежедневно работают больше пяти тысяч человек.
        — Скажите, а это правда, что первые подводные буровые установки обеспечивались энергией с берега и для этого даже построили мини-АЭС?
        — Построить действительно построили, но уже через пять лет после начала эксплуатации АЭС пришлось закрыть из-за проблем с вязкостью грунтов. Впрочем, к тому времени энергообеспечение платформ осуществлялось в автономном режиме, за счет добываемого газа.
        — А вот меня всегда волновал вопрос  — как вы обеспечиваете каждый день воздухом персонал комплекса и работу всех агрегатов?
        — На «Тикси-2» действует несколько мощных установок электролиза, благо соленой воды для этого у нас в избытке. Специальная программа отслеживает процентное содержание кислорода в воздухе и регулирует его количество по мере необходимости.
        Матвей посмотрел в овальный иллюминатор. «Академик Поярцев», как именовалось принадлежавшее «Тикси-2» глубоководное судно, уже три часа шел в направлении хребта Ломоносова, где на километровой глубине раскинулся комплекс, выросший за пятнадцать последних лет из единственной платформы до настоящего подводного города с населением в тысячи человек.
        Глеб, дабы скрасить дорогу, принялся рассказывать пассажирам историю создания комплекса, но интерес к лекции проявили единицы, включая и Марту. Остальные, видимо, как и полагается экологам, и так располагали необходимой информацией.
        — Что же будет, когда дракон проснется?
        — Что, простите?  — Матвей взглянул на соседа, пожилого седовласого мужчину лет шестидесяти. Он был одет в старомодные плащ и шляпу и все время подводного путешествия провел за изучением каких-то схем и чертежей на карманном планшете.
        — Извините,  — смущенно улыбнулся тот.  — Когда я чем-то увлечен, то иногда разговариваю сам с собой.
        — А о каком драконе вы говорили?  — спросил Матвей.
        — Эм-м,  — замешкался тот, затем, после некоторого раздумья, все же ответил:  — Вы, конечно, за молодостью лет не застали такого государства  — Советский Союз.
        — Только в книжках читал,  — согласно кивнул он.  — Из рассказов родителей немного.
        — Я, честно говоря, тоже едва застал,  — улыбнулся собеседник.  — Меня, кстати, Андрей Павлович зовут. Северцев.
        — Матвей Тузов,  — представился он.
        — Да,  — кивнул Северцев,  — я, повторюсь, Союз тоже почти не застал, он распался через шесть лет после моего рождения. Но в молодости я профессионально занимался изучением советского кинематографа. В Союзе, знаете ли, хватало неприятных вещей, но кино там снимать умели. Я специализировался на кино для подростков. Так вот, в одном фильме рассказывалось о странствиях девочки, искавшей похищенного младшего брата. В поисках она исходила немало странных мест и однажды, после долгих дней голода, холода и страданий, девочка попала, как ей показалось, прямо в рай. Настоящую Аркадию, где круглый год было лето и урожай собирали трижды в год. Оказалось, что много веков назад в этом месте уснул дракон. За прошедшие столетия дракона занесло землей, на которой, благодаря его внутреннему огню, можно было жить в свое удовольствие, не думая о хлебе насущном. Но жившим там людям однажды оказалось мало тех благ, которые они уже имели благодаря дракону. Они решили добыть из него огонь и начали, поколение за поколением, бурить дыру в шкуре, в попытке добраться до огненного дыхания.
        — Бурить?  — заинтересовался Матвей.  — Вы что же, хотите сказать, что мы выступаем в роли тех людей, когда бурим океанское дно?
        — Возможно,  — кивнул Северцев.  — Кто знает, какую мощь мы разбудим своими действиями?  — Он задумался, разглядывая замысловатый чертеж на экране планшета.
        — А чем закончилась та история с драконом?  — спросил Матвей.
        — Люди добились своего,  — отозвался после молчания Северцев.  — Люди почти всегда добиваются того, чего хотят. Они пробили шкуру, и дракон проснулся. Больше в тех местах никто не жил.
        Оставшееся время Матвей размышлял над историей соседа, решив, в конце концов, что вряд ли сказку для подростков стоит воспринимать в качестве мрачного пророчества.


        Едва заметный толчок и смолкнувшие двигатели сигнализировали о прибытии подводного суда в точку назначения. Матвей, вслед за иностранцами, потянулся к выходу. Однако не успел первый из них подойти к шторке, отделявшей салон от ведущей наверх лестницы, как послышались крики, что-то загрохотало, и в проход вывалился парень, судя по униформе, из экипажа корабля. Он держался за голову, а сквозь пальцы на ковровую дорожку капала кровь.
        Вслед за ним, с криками «All stay in their place» и «Nobody move», ворвались несколько человек. Первые секунды Матвей не испытывал никаких эмоций: ни страха, ни удивления, ничего. В голове словно щелкали одна о другую бусины четок, нанизывая голые факты для будущего анализа: белые, скорее всего, европейцы; камуфляжные «хамелеоны», лиц не скрывают; оружие  — автоматический вариант «Вепря», штурмовые «Heckler», комбинированные «Beretta» в набедренных кобурах.
        Пятеро захватчиков профессионально рассредоточились по салону, так, чтобы держать в поле зрения всех пассажиров. Впрочем, желания к сопротивлению никто не проявлял. Шокированные столь стремительной сменой декораций, все застыли там, где их застиг повелительный окрик.
        Один из нападавших, усиленно работающий челюстью, что-то жуя, обвел взглядом перепуганных иностранцев, сплюнул и сказал:
        — А сейчас все медленно, без резких движений, с вещами  — на выход. Кто дернется  — получит пулю без предупреждения. Вперед  — по одному. Без разговоров!
        Пассажиры, один за другим, в молчании потянулись к выходу, бросая пугливые взгляды на захватчиков, без эмоций наблюдающих за исходом.
        Выбравшись из корабля, Матвей присоединился к группке иностранцев, испуганными овцами сбившихся в кучку, и осмотрелся. Они находились в громадном ангаре. Его бетонное покрытие, словно сыр дырками, усеивали квадратные отверстия, в которых сонно колыхалась вода. То тут, то там из воды поднимались рубки, сестры той, что он уже мог видеть на «Академике Поярцеве». Видимо, это было нечто вроде пристани для подводных кораблей, обеспечивающих связь с большой землей. Между «полыньями» туда-сюда, как пчелы над цветами, сновали вооруженные люди. Судя по особенно интенсивному движению вокруг трех кораблей, из которых что-то выгружали, именно на них захватчики и проникли в комплекс. Оставалось загадкой, каким образом служба безопасности позволила им беспрепятственно попасть в причальный ангар.
        — Матвей, ты понимаешь, что здесь происходит?  — зашептал, обжигая ухо, Глеб. Тот, не оборачиваясь, лишь помотал головой, продолжая считывать информацию.
        — Внимание. Все смотрим на меня.  — К их группе подошел высокий, средних лет мужчина с подвижным костистым лицом, нижнюю часть которого скрывала густая недлинная борода.  — Сейчас вы все пройдете идентификацию, и затем вас проводят в отдельное помещение. Ведите себя тихо и спокойно, и никто не пострадает. Стив.
        К костистому подошел и встал возле него молодой сутулый парень с чемоданчиком в руках. Достал топорщащийся штырьками и антеннами прибор, установил на штативе.
        — Подходим по одному.  — Иностранцы потянулись к сутулому и один за другим стали прикладывать правый глаз к объективу.
        Ничего себе, мысленно присвистнул Матвей. По всему выходило, что у террористов была связь с ГСИ[5 - Глобальная система идентификации.], доступная обычно лишь международным силовым структурам, вроде Европола или департамента специальных расследований ООН. Так что через десять минут захватчики будут знать о свежеприбывших заложниках если не все, то очень многое.
        Подошла очередь Матвея, и он спокойной приложил глаз к объективу. Его легенда была достаточно прочна, чтобы выдержать проверку. Гораздо больше тревожил вопрос: будут ли захватчики досматривать багаж. Но, видно, те были выше этого и, надо признать, имели на то основания. Только параноидальный шизофреник мог предположить, что случайным образом оказавшиеся на борту комплекса  — режимного объекта  — люди могут везти с собой оружие. Так что сутулый, лишь кинув рассеянный взгляд на габаритный чемодан Матвея, обратился к более привлекательному зрелищу, принявшись ощупывать глазами Марту.
        — Построиться в колонну по двое,  — дождавшись, пока все пройдут через идентификатор, приказал костистый.
        Впереди выстроившихся пленных встали двое с оружием, позади  — еще двое. Матвей заметил, что экипаж «Академика Поярцева» выстроили отдельно и повели куда-то в сторону.
        — Пошли!  — скомандовал один из боевиков, похожий на бычка, низкорослый, с широкой бочкообразной грудью, вооруженный «Вепрем». Еще недавно числившиеся гостями «Тикси-2» пленники нестройно двинулись вперед, подгоняемые, словно овцы овчарками, охранниками. Рядом с Матвеем встал дородный лысый дядька, чиновник из ООН. Глеб шел в паре позади Матвея.


        Под конвоем они пересекли поле ангара и, выйдя из него, сразу затерялись в путанице переходов и туннелей, периодически разрезаемых метровой толщины водонепроницаемыми дверьми. Внимательно осматриваясь и выжидая шанс, Матвей размышлял над полученной за последние полчаса информацией. По всему выходило, что некая вооруженная группа, с высоким уровнем организации и технического оснащения, захватила «Тикси-2» аккурат перед прибытием делегации иностранцев. Но с какой целью? Получить выкуп под угрозой уничтожения комплекса? Но как они собираются уйти после получения денег? Уничтожить комплекс ценой собственных жизней? Но зачем? Это может быть выгодно паре международных консорциумов, пытающихся последние лет десять доказать в судах незаконность строительства Федерацией комплекса на хребте Ломоносова. В отличие от Федерации, указывавшей хребет на всех картах продолжением Сибирского шельфа, истцы  — компании из США, Канады и Дании  — утверждали, что хребет является затонувшей частью Гренландии, однако до сих пор все их судебные потуги заканчивались пшиком. Но вряд ли спорщики опустятся до использования
наемников, да не простых, а самоубийц. И не из-за каких-то моральных ограничений, а просто  — нерентабельно для бизнеса. Так что цели захватчиков пока что тонули в тумане.
        От размышлений его отвлек коридор, через который сейчас шли пленники. Он был достаточно просторный для схватки и, главное, заканчивался плавным поворотом, так что террористы, идущие позади колонны, секунд на десять потеряют из поля зрения тех, что шагают спереди. Этого должно было хватить.


        Охранники заворачивают за поворот, за ними  — первая пара иностранцев, затем Матвей с чиновником. Он выжидает пару секунд, выпускает из рук чемодан и сильно толкает идущего впереди парня, кажется, сотрудника WWF, прямо на одного из охранников. Затем делает два больших шага и наносит удар второму, как раз повернувшемуся на шум бычку. Вот только удар, который, по идее, должен вырубить объект атаки, ожидаемых дивидендов не приносит. Тот лишь откидывается чуть назад и второй удар Матвея, в горло, встречает блоком. Похоже, кроме недюжинной силы боевик обладает еще и неплохой подготовкой. Матвей спиной ощущает убегающие секунды, за которые сбитый с ног охранник, не особо разбираясь, начнет палить по сторонам. Так что он уходит от мощного, но бесхитростного удара бычка, завершает круговое движение и скользит за спину, вцепляясь в него сзади. И, как оказалось, весьма вовремя: прикрывающее его тело трясется от града пуль, выпущенных напарником низкорослого. Матвей рвет «Беретту» из кобуры мертвого уже бычка и, не глядя, всаживает пять пуль, целясь на звук.
        Он выглядывает из-за обмякшего охранника, убеждается, что второй террорист не живее первого, бросает тело и, подхватив «Вепрь», нацеливает автомат вперед, ожидая появления из-за поворота, на подмогу товарищам, еще двоих охранников. Однако никто не появляется и, что самое странное, возле Матвея лежит только Глеб, вжимаясь в пол и прикрыв голову руками.


        Матвей прошелся вперед, осторожно выглянул из-за угла и озадаченно присвистнул. На полу лежало три тела, два из которых принадлежали террористам. Видимо, кто-то из пленных, воспользовавшись затеянной им суматохой, ликвидировал обоих охранников, а один из иностранцев стал случайной жертвой схватки. Разбираться, кто из заложников оказался таким шустрым, времени не было.
        Матвей вернулся назад, вздернул брата на ноги.
        — Так, Глеб, послушай меня очень внимательно. Нам нужно убираться отсюда, и быстро. Я здесь ничего не знаю. Ты должен показывать дорогу.
        — Куда?  — Глеб смотрел на него ошалевшими от стремительно сменяющих друг друга событий глазами.
        — Куда угодно, только подальше отсюда, в какое-нибудь укромное место. Ну, брат, соберись, соберись!  — снова встряхнул его Матвей, как фокстерьер трясет пойманную лису.  — Не паникуй. Ты мне сейчас нужен. Очень нужен. Ну!
        — Д-да,  — наконец кивнул тот.  — Я з-знаю одно м-место.
        — Отлично.  — Матвей перебросил ремень «Вепря» через голову, подхватил чемодан.  — Веди.


        — Ты молодец. Хорошо справился.
        Матвей, сидя на низеньком металлическом табурете, смотрел на брата, привалившегося к стене и жадно хватавшего ртом воздух. После побега Глеб больше часа вел их окольными путями через какие-то заброшенные, влажные от сырости переходы, темные неосвещенные лестницы и технические туннели. Временами они суживались настолько, что Матвей боялся, что в одном из них чемодан застрянет. В конце концов Глеб вывел их в круглый полутемный зал, в который выходило несколько дверей, ведущих в подсобные помещения. В одном из них, как рассказал по дороге Глеб, его предшественник на должности главного инженера, поклонник Бахуса, устроил себе нечто вроде времянки. Здесь он, оставаясь на борту комплекса, одновременно мог исчезнуть на день или два от лишних глаз и ушей, спокойно предаваясь маленькому пороку. Глеб же использовал помещение пару раз, когда, после особо хлопотного дня, ему не хотелось возвращаться в жилой сектор и видеть вокруг себя людей.
        Войдя в их новообретенное убежище, Матвей увидел, что находится в небольшой комнате, обставленной весьма скудно: стол, кровать, пара табуреток, холодильник в одном углу, портативная утилизационная установка  — в другом. Но его взгляд сразу прикипел к стоящему на столе интелу. Пока они пробирались по закоулкам «Тикси-2», братья проверили интелфоны: и тот и другой бесстрастно свидетельствовали об отсутствии сети. Видимо, захватчики глушили целиком весь комплекс, что в очередной раз наводило на грустные мысли об уровне их технического оснащения. Впрочем, оставался шанс, что входящие пакеты террористы заглушить не смогут. Включив интел, Матвей убедился, что выход в Гипернет также заблокирован: связь была лишь с местной сетью.
        — Ну, ты как?  — присел он на корточки перед Глебом.  — В порядке?
        — Вроде,  — кивнул тот, а затем, бросив взгляд за спину брата, вдруг мелко засмеялся, пытаясь что-то сказать. Тот обернулся, но ничего, кроме чемодана на кровати, не увидел.
        — З-зачем?  — взахлеб, сквозь смех, спрашивал Глеб.  — Ч-чемодан… ой, не могу…
        Матвей, понаблюдав за ним, встал, вытащил из холодильника бутылку и, набрав в рот воды, выпрыснул ее в лицо Глебу.
        — Хороший метод гасить истерики,  — сообщил он отфыркивающемуся брату.  — Оплеуха, конечно, лучше, но ты же все-таки брат.
        — Зачем тебе этот чертов чемодан?!  — выкрикнул тот со злостью.  — У тебя там что, золото? А если бы мы застряли где-нибудь из-за него?
        — Не застряли же,  — рассудительно заметил Матвей, отпивая из бутылки.  — На, глотни. У нас еще много дел.
        — Каких еще дел?  — проворчал Глеб, вставая.  — Мы должны сидеть тут и молиться, чтобы нас не нашли. Рано или поздно этих подонков все равно вышибут из комплекса.
        — Ты можешь залезть в местную сеть, только скрытно?  — спросил Матвей.  — По-настоящему скрытно. Скорее всего, в ней уже сидят нехорошие парни, которые только и ждут шанса взять кого-нибудь за жопу.  — Он сел на кровать и, поставив перед собой чемодан, ввел десятизначный код. Затем приставил большой палец правой руки к маленькому окошку сканера.
        — Обижаешь,  — фыркнул старший.  — Я с ней полгода провозился, пока главного сисадмина искали, так что с рабочего стола ярлык стащу  — ты и не заме… это что еще за хреновина?!
        Внутри чемодана загудело и он с мягким щелканьем раскрылся.
        В одной его половине, в специальных углублениях, лежали предметы, больше всего похожие на части какого-то доспеха в стиле хай-тек. Там же виднелась черная блестящая полусфера шлема. В другой располагались десятки устройств самых разных размеров и форм, среди которых особняком выделялся плавными и хищными обводами предмет, при первом же взгляде на который становилось ясно, что создали его лишь с одной целью  — убивать.
        Оставив вопрос без ответа, Матвей начал доставать из чемодана и выкладывать на кровать содержимое. Затем разделся до трусов и стал надевать части «доспеха», висящие на нем так, будто их недавно выстирали. Глеб не удержался от истеричного смешка, так нелепо это одеяние выглядело на Матвее. Тот, невозмутимо взглянув на брата, вставил в несколько ячеек, закрепленных на спине чуть выше поясницы, бруски из непонятного материала. С едва слышимым щелканьем они вошли в пазы, негромко загудели, и костюм начал на глазах меняться. Непонятный материал вздувался, сгоняя все морщины и складки, и затвердевал. Различные его части будто сшивались, да так, что не было заметно ни единого шва.
        И вот уже перед Глебом стоит не брат в непонятных обносках, а словно отлитая из черного, ежесекундно оплывающего металла статуя. Лишь сквозь забрало шлема, по которому бежали разноцветные огоньки, можно было понять, что все-таки это тот же Матвей.
        — Понятно,  — выдохнул Глеб, оседая на кстати подвернувшийся табурет.  — Значит, из «Альфы» ты все-таки не ушел?
        — Ушел,  — ответил Матвей.  — Правда, как тот колобок, не очень далеко.


        Когда была создана команда «Zero», Матвей не знал. Он вообще мало что знал, когда в 2028-м, по истечении двух лет службы в 10-й ОБОН[6 - Отдельная бригада особого назначения.] и трех  — в легендарной «Альфе», куда его сосватали после участия в знаменитом в узких кругах Панджшерском инциденте, приказом министра обороны его перевели в таинственную в/ч 16782. Уже гораздо позже, собирая информацию по крупицам, он узнал, что «Zero» является плодом совместной инициативы государств, входящих в клуб «ядерных держав», по усилению антитеррористической безопасности на ядерных объектах. В интернациональную команду входили лучшие из лучших: американские SEAL, британские SAS, французская GIGN, китайский «Восток»[7 - SEAL (от англ. SEA, Air and Land)  — основное тактическое подразделенние Сил специальных операций ВМС США; SAS, специальная воздушная служба (от англ. Special Air Service), части войск специального назначения Великобритании; GIGN, Группа вмешательства французской жандармерии; «Восток», элитное подразделение спецназа КНР.] служили поставщиками кадров для нового подразделения. Со временем команду
стали привлекать не только к операциям по защите атомных объектов, но и для уничтожения наиболее опасных и жестоких террористов, любой из которых вынашивал планы по захвату или созданию собственной ядерной боеголовки.
        Официально Матвей числился в штате дипломатической службы Федерации в должности курьера, так что Глеб, неодобрительно относившийся к военной части карьеры брата, свято был уверен, что тот наконец остепенился и последние двенадцать лет колесит по миру с международными посылками и бандеролями.


        — А что это у вас везде растения искусственные понаставлены?  — спросил Матвей.
        Он гонял в тестовом режиме системы костюма перед включением, а Глеб сидел за интелом, пытаясь скрытно получить полезную для них информацию о захватчиках. За время их гонки после побега по недрам «Тикси-2» Матвей успел отметить невиданное количество искусственной зелени, украшающей любой мало-мальски заметный коридорчик или переход.
        — Ну, вообще-то они не совсем искусственные,  — ответил Глеб и пояснил, не дожидаясь вопроса:  — Их создают из белков, выделенных из шелковых волокон, и добавляют хлоропласты. Так что немного света, воды и  — бинго  — они начинают поглощать СО^2^ и выделять просто О. Конечно, совсем уж с натуральными их не сравнить, но даже та малость, что есть, дает хороший резерв в случае чего.
        — И как долго комплекс может обойтись только этим источником кислорода? Если, к примеру, установки электролиза из строя выйдут.
        — Ну, теоретически часов тридцать  — сорок,  — подергал себя Глеб за ухо.  — Но чтобы все четыре одновременно сломались  — это из области фантастики.
        — Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,  — процитировал Матвей всплывшую из глубин памяти присказку и ввел последнюю команду в управляющий чип.
        — БИК[8 - Боевой интегрированный комплекс.] -023 готов к работе,  — мелодично раздалось у него в ухе.


        Комплекс «Голиаф» стал плодом совместных усилий военных лабораторий Федерации и Японии. Основу экзоскелета костюма, скроенного из кермапласта, способного поглощать кинетическую энергию пули или осколка, составляли графеновые ленты, реагирующие на точечные разряды электричества. При необходимости атомы углерода собирались в алмазной прочности «кости» или рассредоточивались, позволяя бойцу чувствовать себя словно в обычном плаще или куртке. Энергопитание обеспечивали три литий-воздушные батареи. Находясь внутри «Голиафа», оператор мог поднимать тяжести весом в сотни килограммов, пробивать рукой или ногой кирпичные стены. По всей поверхности костюма были разбросаны разнообразные кармашки и нашлепки, хранящие в себе массу необходимого для современного борца с терроризмом оборудования. В шлеме размещался двухсотграммовый микроконтроллер, а управление всеми возможностями комплекса осуществляла специально разработанная боевая программа с зачатками искусственного интеллекта.
        Последние несколько дней Матвей тестировал усовершенствованную модель костюма на полигоне «Japan armored systems», ответственной за вооружение «Голиафа». После окончания испытаний он должен был вылететь на базу чартерным бортом Министерства обороны, но упросил Минуш разрешить заскочить на денек в гости к брату. Брать с собой комплекс в гражданскую поездку, естественно, было строго запрещено, но Минуш знала, как трепетно оперативники относятся к костюмам, подогнанным индивидуально под каждого из них долгими упорными тренировками. Матвей не доверил бы его перевозку даже родному брату, случись тому обладать соответствующими допусками.


        Матвей достал каплевидный порт-коннектор, подсоединил к интелкому Глеба.
        — Скачать техническую документацию по комплексу,  — отдал он команду. Глеб даже не повернул головы. Датчики «Голиафа» считывали голос непосредственно с голосовых мышц, так что любой непосвященный услышал бы вместо четких команд лишь невнятное негромкое бурчание.
        — Начинаю поиск.  — По тактик-забралу побежали столбики цифр и символов загружающихся пакетов информации. Можно было лишь возносить осанну неведомым богам за интелком, да не простой, а главного инженера комплекса, с доступом к любой трубе или техническому колодцу «Тикси-2». Хотя нет. Радоваться, прежде всего, следовало тому, что у Матвея вообще под рукой оказался «Голиаф».
        — А это еще что?!  — воскликнул Глеб, уставясь на экран.
        — Что там?  — повернулся к нему Матвей.
        — От нас… вернее, из комплекса идет передача видеосигнала по открытым каналам. Смотри.  — Глеб развернул монитор, и Матвей сглотнул внезапно пересохшим горлом.
        С экрана на него смотрело лицо мужчины лет тридцати, светловолосого, со свинцово-льдистыми глазами, узкими губами и острыми, как лезвие топора, скулами. Глядя прямо перед собой, он четко выговаривал слова, словно вырубая их резцом в камне:
        — …а также принятие национальными законодательными органами государств  — членов ООН в течение семи дней изменений в конституционные законы, закрепляющие основы управления на принципах велаят-е-факих[9 - Правление исламского богослова.] и преемственности имамов. В качестве обеспечения этого требования все государства, обладающие ядерным потенциалом, в течение двух суток обязаны передать коды доступа к средствам доставки боезарядов в распоряжение «Искр Единого». В противном случае весь запас ингибиторов, хранящихся на складах «Тикси-2», будет закачан в буровые вышки комплекса. И тогда  — да смилостивится Аллах над всеми неверными и правоверными. В случае попытки штурма или уничтожения комплекса ингибиторы будут закачаны без предупреждения. Бисми-Лляхи-р-рахмани-р-рахим[10 - С именем Аллаха, милостивого, милосердного.].
        Лицо светловолосого застыло, его сменила заставка медленно наплывающих на зрителей полумесяца и звезды, чтобы через пару минут снова продемонстрировать его же.
        — Сегодня, двадцать пятого шахривара 1429 года солнечной хиджры[11 - 25 июня 2050 г.], истинными муджахидами захвачен глубоководный производственный комплекс «Тикси-2». Этот акт совершен нами во имя истинной веры и царства всеобщей справедливости, обещанного Аллахом всем правоверным. Воистину, дети веры, сегодня для всех настал киямят[12 - Судный день.]…
        — Выключи,  — сказал Матвей.
        — Так ведь он… это же…  — Глеб растерянно смотрел то на экран монитора, то на брата.
        — Sapienti sat[13 - Понимающему достаточно.].  — Матвей поднялся, походил по каюте, остановился перед Глебом.  — Расскажи лучше, что это за зверь  — ингибиторы и что будет, если их закачать в буровые вышки?
        — Армагеддец будет,  — сказал мрачно Глеб после недолгого молчания.  — Ты знаешь, что мы тут вообще добываем?
        — Ну, газ вроде?
        — Газ. Только какой газ? Вернее, в каком виде. Здесь,  — ткнул Глеб рукой куда-то вниз,  — лежит четверть мировых запасов гидратов метана. Если отбросить терминологию  — это соединение воды и метана, которое из-за высокого давления и низкой температуры образует нечто вроде спрессованного снега. Чтобы добывать из него газ, его надо отделить от воды. Ингибиторы  — реагенты, которые плавят этот «снег», высвобождая метан. А вода создает дополнительное давление, выталкивающее газ вверх и облегчая добычу. Ингибиторы мы закачиваем очень аккуратно, за смену используем не больше ста килограммов, потому что один кубический метр «снега» дает сто шестьдесят кубометров газа. А теперь представь, что будет, если закачать туда все наши запасы  — а это несколько сотен тонн. У нас под ногами разверзнется настоящий метановый вулкан. В океан, а затем и в атмосферу, вырвутся десятки миллиардов кубометров газа. И это  — только верхушка айсберга, поскольку самое вероятное, что такое извержение запустит самоусиливающийся процесс распада гидратов, что-то вроде цепной реакции. И сколько тогда выйдет на поверхность метана 
— ведомо одному Богу. И наши ингибиторы послужат спусковым крючком.
        — Последствия?  — коротко спросил Матвей.
        — Не знаю.  — Глеб повел плечами, как будто ему стало зябко.  — Я ведь не специалист, просто интересовался этим вопросом. Но все гипотезы, с которыми я знаком, одна другой краше. Парниковый эффект  — настоящий, а не выдуманный этими чудилами из Гринпис, и большая часть Земли будет представлять Сахару. Огненный шторм, если концентрация метана в воздухе превысит десять процентов: тогда он может воспламениться от любой молнии. Смог и пыль от огня уйдут в верхние слои атмосферы и на несколько лет затемнят ее. Тогда там, где выращивали ананасы и бананы, будут охотиться на белых медведей. В общем, при любом раскладе планете придет большой песец. Не знаю, кто эти ублюдки, но пришли они по очень правильному адресу. Но насколько же надо быть нечеловеком, чтобы осмыслить залежи гидратов как ствол у головы человечества? А может, наоборот? Надо быть сверхчеловеком?
        Глеб поднял голову, взглянул на брата.
        — Матвей, что это за люди? Кто этот человек? Ты знаешь его?
        — К сожалению, да,  — мрачно кивнул тот.


        Организация «Искры Единого» была создана в 2025-м Кристианом Слейвом, бывшим приходским настоятелем англиканской церкви, разочаровавшимся в христианстве и нашедшим себя в исламе. Однако Слейв, хоть и принявший, как обязывали традиции ислама, новое имя  — Омар аль Тахер[14 - В мусульманстве запрещено носить имя, обозначающее покорность кому-либо, кроме Аллаха (Кристиан Слейв можно прочесть как «раб Христа»).], не был простым неофитом, истово следующим всем догмам нового учения. Он написал десятки статей, трактовавших Коран, призывал к установлению мира между суннитами и шиитами, и наконец пришел к концепции реформирования ислама, долженствующего, по его мысли, впитать в себя все религии мира. Идеи Слейва привлекали к нему много сторонников, преимущественно почему-то европейцев, британцев, с их канадскими и австралийскими доминионами, и американцев, из-за чего его движение даже получило неофициальное название «белого ислама». Но, как это часто бывает, благие намерения завели бывшего пастора прямиком в ад. Усилия Слейва по объединению религий становились все радикальнее и опаснее, пока, наконец,
в один из дней в разных уголках мира не прогремели взрывы, уничтожившие три католических храма, две синагоги, один дацан и собор Святого Петра в Лондоне. Ответственность за взрывы взяли на себя «Искры Единого». Слейв ушел в подполье, его организация, естественно, была признана террористической, и в течение следующих двух лет он был одним из самых разыскиваемых террористов мира.
        В 2030-м боевики из «Сайфуллах»[15 - Меч Аллаха.], военного крыла «Искр Единого», захватили ракетную базу армии Пакистана, расположенную в двухстах километрах от Карачи. Казалось бы, не такое уж событие по нынешним временам, но лишь немногие избранные знали, что на базе размещались два десятка баллистических ракет «Shaheen VII», дальностью до пяти тысяч километров, несущих ядерные боеголовки. Осуществился давний кошмар любого политика, так востребованный Голливудом: в руках террориста оказалось ядерное оружие. Слейв потребовал объединения Пакистана и Индии в одно государство, с провозглашением ислама в качестве единственной, примиряющей всех граждан новообразованной державы, религии. В противном случае ракеты, в равном количестве, устремятся на тридцатимиллионные Карачи и Дели.
        Это была первая операция «Zero», в которой принял участие Матвей. В ходе штурма отряд потерял четверых, но задачу выполнил: все террористы, во главе со Слейвом, были уничтожены, а запуску ракет помешал работающий на Федерацию некий гениальный хакер, засекреченный не хуже тех кодов доступа, которые он умудрился взломать и перенастроить.
        «Искры Единого», хоть и потускнели, не погасли, продолжив существование под руководством младшего брата Слейва, Ричарда, известного в мусульманском мире под именем Халид аль Тахер. Все прошедшие затем десять лет в информационных справках, с которыми периодически знакомили бойцов «Zero», уровень потенциальной угрозы организации Слейва расценивался как «незначительный». Вот тебе и незначительный. Все та же мессианская идея об объединении религий, только теперь уже ствол пистолета нацелен не на город или страну, а на всю планету.


        — Ты думаешь, его кто-то сможет остановить?  — За последний час Глеб задавал этот вопрос уже трижды, снова и снова просматривая без звука речь Слейва, которая нон-стоп транслировалась по открытому каналу.  — Над нами  — километр воды. Оборудование, которым оснащен комплекс, с легкостью засечет любое приближающееся судно или ракету. А вариант с подкопом, думаю, несколько фантастичен. Или ты собираешься уничтожить их всех в одиночку, как тот Супермен из ретрокомиксов?
        — Сидеть на попе ровно  — уж точно не имеет смысла.  — Матвей отвечал, не отрывая глаз от вирталатуры, занимаясь тестированием оборудования, которое он, по мере проверки, размещал в разнообразных креплениях на костюме.  — Если у меня получится… погоди-ка.
        — Входящее сообщение по закрытой линии,  — мелодично сообщил в ухо Дживс, как в отряде называли управляющую костюмом программу. Именно этого Матвей и ждал все последние часы. Каналы обычной связи были заблокированы, но в распоряжении команды оставались коммуникационные спутники системы TALC[16 - Tactical airborne laser communication, в основе синий лазер с цезиевым приемником на длине волны 455,6 микрон и канал нисходящей связи (с самолета к подлодке) с зеленым лазером с диодной накачкой.], позволяющие передавать сообщения как в воздухе, так и в воде.
        — Принять,  — скомандовал он и через пару секунд в ухе раздался уверенный холодный голос Координатора. И не скажешь, что принадлежит он тоненькой и хрупкой уроженке Парижа Минуш Коста.
        — Приветствую, Туз. Обойдемся без церемоний. Мы осведомлены, где ты находишься и что связь возможна только односторонняя. Уж не знаю, на беду ты там оказался или на счастье, но по всему выходит, что дела у нас серьезные. Все спецы дают весьма неутешительный прогноз в случае приведения Слейвом своей угрозы в действие. Мы готовимся к охоте, но средства доставки пока под вопросом. В сложившейся ситуации руководство дает тебе карт-бланш на любые действия по нейтрализации Слейва, которые ты сочтешь необходимыми. В общем-то, команда не против, если ты сделаешь всю работу за нас.  — В голосе француженки появились теплые нотки.  — Чем бы ты там ни занимался  — надеюсь увидеть тебя живым. И еще…  — Матвей напрягся, ощутив неуверенность Минуш.  — Руководство в ультимативной форме требует применения, в случае возможности, «красной волны». Похоже, они там все обделались от страха, и, скажу тебе по секрету, мы все недалеки от этого. Но, как бы там ни было,  — мы выступаем. Удачи, ковбой. Сейчас она нужна нам всем как никогда. Конец связи.
        Матвей сидел, уставившись в одну точку, пропуская мимо ушей вопросы брата. «Красная волна»… ситуация, когда важность уничтожения террористов ставилась выше цены жизни заложников или любого, кто мог пострадать. В 2033-м термобарическими бомбами был забросан «Объект А-3» в Силвер-Сити, штат Невада. Говоря по-простому, лаборатория, занимавшаяся разработкой генномодифицированных вирусов и захваченная боевиками из «Альянса Южных Штатов». Власти испугались, что на волю из кувшина может вырваться неизвестный джинн, так что городок с населением в семь тысяч человек вместе с лабораторией был стерт с лица земли, а ответственность, естественно, возложили на террористов. Сейчас же в руках Матвея находились жизни пяти тысяч работников «Тикси-2». Правда, выходило так, что другую сторону весов отягощали миллиарды жизней, рассеянных по всей планете.


        — Может, все-таки подождешь?  — спросил Глеб.
        — Нечего ждать,  — ответил Матвей, разглядывая голосхему комплекса.  — Прошли сутки. Если в течение следующих двадцати четырех часов Слейву не передадут ключи доступа  — может случиться все что угодно. Как там дела с нашими виртуальными друзьями?
        — Вот,  — протянул Глеб флешку.  — Я встроил в управляющий интелком спящие программы, так что они активируются, как только поступит команда. Первую фазу можно сделать незаметной, но если вторая продлится хотя бы минут пять, думаю, оператор заметит странности.
        — Мне хватит и минуты,  — отозвался Матвей.  — Что ж, прощаться не будем: плохая примета. Не унывай, брат,  — хлопнул он Глеба по плечу, пытаясь подбодрить.  — Я просто иду делать свою работу.
        Надев шлем и закрепив «василиск», он взглянул на брата и молча, не оборачиваясь, вышел.


        Он бесшумно двигался по коридору, отмечая изменения на схеме, подсвеченной на щитке тактик-забрала. Впереди, сканируя ближайший стометровый отрезок пути, летели четыре «стрекозы», так что он без проблем избегал столкновения с редкими патрулями. Видимо, если Слейв и опасался сбежавших пленников, то вряд ли считал их опасным препятствием для своих планов. Тем более что, скорее всего, Матвей с Глебом остались единственными из тех, кого боевики не сумели разыскать после побега. Какие шансы были у иностранцев, впервые в жизни попавших на территорию комплекса, изолированного на километровой глубине, скрываться от людей Слейва хотя бы сутки?
        Через два часа игр в прятки по самым темным и отдаленным закоулкам Матвей достиг первой цели, замерев перед входом в просторный зал. Здесь размещались четыре гигантские установки электролиза, ежесекундно перерабатывающие сотни литров забортной воды в кислород и водород. Резервуары для хранения полученных элементов располагались тут же: семь цилиндров с водородом и пять  — с кислородом. По данным «стрекоз», внутри сейчас находилось восемь террористов  — производство кислорода играло ключевую роль в работе комплекса, так что на охрану Слейв не поскупился. В дальней части зала воздушные разведчики засекли два датчика движения и тепла.
        Боевики, разделившись на четыре двойки, патрулировали территорию, неспешно обходя зал по периметру, время от времени сходясь в его центре и устраивая перекуры. Матвей около часа наблюдал за цикличностью их встреч, пока «стрекозам» не удалось перехватить переговоры, из которых следовало, что охранников сменят через три часа. Теперь можно было действовать.
        Он включил режимы «каспера» и «зомби»  — создатели «Голиафа» были еще теми шутниками  — и будто растворился в воздухе. Теперь там, где он стоял, виднелось лишь призрачное дрожащее пятно воздуха, а сам костюм не пропускал и джоуля, так что для любого теплового датчика Матвей был неотличим от мертвого. В памяти всплыл недавно просмотренный им ретрофильм, где инопланетянин-охотник выслеживал землян по тепловому следу. С Матвеем сейчас этот номер не прошел бы.
        Он проник в зал и, стараясь держаться в тени резервуаров, двинулся к ближайшей установке электролиза. Охранники только минуту назад начали очередной маршрут, разойдясь из центра зала. На тактик-забрале высветились бирюзовые стрелки под номерами и пошел тридцатисекундный отсчет: Дживс запустил алгоритм атаки, разработанный за время наблюдения за патрулями. Зачистка зала осложнялась невозможностью применения оружия. Шальная пуля могла попасть в установки электролиза, нарушив их работу, или в емкости с газом. Добытые элементы, в целях безопасности, хранились под низким давлением и вряд ли взорвались бы, но их утечку сразу зафиксирует управляющий комплексом интел. Так что сейчас «василиск» был закреплен за спиной, а Дживс готовился к активации экзоскелета. Цифра «1» мигнула и сменилась на «0».


        — Хаджиме[17 - Начали (яп.).],  — раздается в ухе голос Дживса.
        Матвей скользящим шагом бросается вперед, огибает один резервуар, другой. Перед ним, в пяти метрах, первая двойка. Боевики, о чем-то переговариваясь, неспешно идут по привычному маршруту. Он обтекает их слева, отталкивается от близкой стены, правой рукой наносит рубящий удар в шею одному и по инерции, в развороте, кулаком левой  — в кадык второму. Щелкают невидимые и неощутимые разряды, графен сжимается в алмазной прочности кости, и шеи террористов бумагой сминаются под ударами Матвея.
        — Еси[18 - Можно продолжать (яп.).],  — одобряет Дживс.
        Задержавшись на вдох, Матвей продолжает бег по выверенной траектории. Казалось бы, сотни часов тренировок должны принести уверенность и спокойствие, но каждый боевой выход  — как первый. Каждый раз между ним и смертью  — всего лишь вечность. Пробежка, тень, поворот, пробежка. Еще двое, идут широко, между ними около двух метров. Матвей прыгает, затылок одного попадает в тиски одиночного нельсона[19 - Прием в борьбе, захват шеи и затылка противника.], шею второго оплетают ноги, едва заметный нажим, и на пол падают три тела, двое из которых уже не дышат.
        — Вадзаари[20 - Полпобеды (яп.).].
        Перекат, толчок от пола, и он снова на ногах. Один взгляд, затраченный на тела, и он устремляется вперед. Слева и справа мелькают, подмигивая разноцветными огоньками, сенсорные экраны приборных панелей. В стороне, за плавными обводами очередного резервуара, слышится речь. Он вырывается из-под тени металлического цилиндра, видит двоих. Один стоит в метре от Матвея, второй сидит в нескольких метрах правее, приспособив под стул громоздкий промышленный конденсатор. Матвей, обхватив первого левой рукой и развернувшись вокруг оси, вытягивает правую и сжимает кулак. Из небольших продольных утолщений чуть выше запястья выстреливают три дротика  — сердце, глаз, переносица. Сидящий еще только откидывается назад, от ударов карбидо-вольфрамовых стержней, когда шея первого хрустит под захватом «Голиафа».
        — Кейкоку[21 - Предупреждение (яп.).],  — в голосе Дживса слышится укориз-на.  — Полторы секунды отставания по трассе.
        Матвей хлопает по бедру и чувствует укол: в тело впрыскивается коктейль из поливитаминов, полузапрещенных и запрещенных веществ, разработанный в одной из секретных лабораторий Федерации. Внутри вспухает огненная волна, горяча и разгоняя по жилам кровь, и он молнией срывается с места. На шестьдесят пять метров, самый длинный участок по открытой части зала, Матвей затрачивает меньше четырех секунд. Он оббегает одну из установок электролиза и уже видит впереди спины последней двойки боевиков, когда на четверть шага залезает в сферу действия датчиков движения. По залу прокатывается писк, не такой уж громкий, но для Матвея он звучит громче сирены воздушного оповещения. Время для него будто замедляется. Он видит, как медленно начинают поворачиваться охранники, делает шаг в сторону, уходя из сектора прямого обзора, и выходит на траекторию атаки. Еще со времен старшего Слейва боевики «Искр Единого» отличались профессионализмом. Дай этим двоим пару секунд  — и дула автоматов изрыгнут очереди пуль в опасное своей непонятностью призрачное пятно, внезапно возникшее перед ними. Но он не дает им подобной
роскоши. Синапсы еще только обмениваются сигналами, от одних нейронов к другим, ладони еще только-только крепче обхватывают оружие в предчувствии выстрела, а Матвей уже обрушивается на последних охранников зала. Кулак вминает в висок первого кевларовую пластину шлема вместе с височной костью. Инерция прыжка выносит Матвея за спину второго. Удар локтем в позвоночник, разворот, захват выгнувшегося от вспышки боли боевика, и мощь «Голиафа» прекращает агонию террориста так же быстро, как до того причинила страдания.
        — Иппон[22 - Чистая победа (яп.).].


        Матвей позволил себе пять минут отдыха, прежде чем продолжить дело. После ураганной зачистки зала сердце стучало в бешеном темпе, так что пришлось вколоть дозу адреноблокатора. Отдышавшись, он подошел к ближайшему резервуару, достал двухсотграммовый, стального цвета брусок «Нергала»  — смартмины, мощность которой была эквивалентна взрыву пятидесяти килограммов тротила. Аккуратно прикрепил намагниченной стороной к стене и активировал принимающее устройство. Брусков было меньше, чем емкостей,  — всего десять, но совокупная мощность потенциального взрыва была такой, что особой роли это не играло.
        Закончив устанавливать мины, он зашел в сеть комплекса и запустил первую из программ-лазутчиков, созданных Глебом за прошедшие сутки. На интелы, управляющие хранилищами, отправилась команда, обеспечивающая постепенное повышение давления до критических показателей. Одновременно центральный интелком начал получать данные не с датчиков резервуаров, а с их виртуальных копий, показывающих, что «в Багдаде все спокойно». Через пару часов цистерны с кислородом и водородом превратятся в настоящие гигантские бомбы, только и ждущие команды «фас».
        — Код для активации «Нергалов»  — Рагнерек,  — еле слышно пробормотал он.
        — Подтверждаю,  — откликнулся Дживс.  — Данные загружены.  — Теперь, стоило Матвею произнести кодовое слово, и через девяносто секунд половина комплекса будет испепелена чудовищной силы взрывом.


        С каждым новым сектором и переходом, преодоленными Матвеем по пути к центру управления «Тикси-2», он продвигался все медленней. Плотность патрулей возрастала, дважды он встречал ангары, используемые для содержания персонала комплекса  — живой щит на случай гипотетического штурма. Наконец настал момент, когда пришлось признать, что дальше возможен лишь силовой прорыв. До зала управления оставалось около трехсот метров извилистых коридоров, с вышагивающими по своим маршрутам четырьмя двойками боевиков, обойти которых не было никакой возможности.
        Он стоял, прижавшись к стене, в ожидании идеального, рассчитанного Дживсом, расположения патрулей. Вот мигнул бирюзовый огонек на щитке тактик-забрала  — время пришло.


        Матвей бесшумной тенью бросается вперед. Первая двойка даже не успевает понять, что происходит, срезанная очередью из «василиска». Во второй один из боевиков ухитряется краем взгляда уловить смазанную тень и вскинуть автомат, но только лишь для того, чтобы через мгновение осесть на пол, получив десяток пуль в голову и шею. Третью Матвей преодолевает также без проблем,  — террористы отвлеклись на курение мини-кальяна, так что даже ложатся на пол синхронно, не успев в очередной раз затянуться.
        А вот с последней двойкой возникают проблемы. Уже стелясь в прыжке по оптимальной для стрельбы по двум целям траектории, Матвей видит еще один внезапно вспыхнувший на схеме красный огонек. Решил ли нежданный новый элемент уравнения прогуляться по своим делам или выполняет приказ, было неважно. Матвей, полоснув в полете двумя очередями, падает на пол, перекатывается и ведет дуло «василиска» в сторону. Расчет, что незваный гость замешкается при виде падающих без видимых причин тел товарищей, не оправдывается. Боевик оказывается не только смышленым, но и на редкость остроглазым, то ли уловив смазанные «каспером» контуры фигуры Матвея, то ли возмущение воздуха от летящих пуль. Особых шансов у террориста нет, поскольку он лишь может догадываться, куда стрелять, что сразу и подтверждается. «Василиск» в руках Матвея дергается, выплевывая очередную порцию смертоносных пилюль. Боевик сгибается, будто от удара в солнечное плетение, оседает на пол, но все, что может, он делает: выпускает перед смертью очередь из автомата, прогрохотавшую в узких стенах коридора, и издает пронзительный крик боли, служащий
предупреждением.
        Таиться теперь нет никакого смысла, так что Матвей рвется прямо ко входу в центр управления. Дживс, уже давно встроивший электронные «щупальца» в управляющие программы комплекса, отдает команду, и дверь медленно ползет в сторону. Матвей дважды нажимает на утолщение под левым локтем, и в открывшийся проем из закрепленных на плечах «Голиафа» мини-ракетниц срываются 30-миллиметровые дымовые снаряды, чтобы через секунду взорваться внутри и окутать весь зал плотным белесым облаком. Матвей врывается следом и, стараясь держаться ближе к стенам, принимается методично отстреливать боевиков, роившихся на тактик-схеме красным мушиным облаком.
        Зал представляет собой обширное трехъярусное помещение, расположенное практически в центре комплекса. Каждый ярус является, по сути, отдельным центром управления, так что любой из элементов управления «Тикси-2» имеет двойное резервирование. Уничтожить в одиночку все три яруса Матвею не под силу: его нехитрый план состоит в том, чтобы добраться до Слейва и ликвидировать главаря террористов. Тогда можно рассчитывать, что, лишившись духовного и военного лидера, его соратники, вместо возложения жизней на алтарь амбиций Слейва, предпочтут убраться тем же путем, что прибыли.
        Несмотря на неудачу с последним патрулем, Матвей верит, что у него может все получиться. Неожиданная атака ввергает боевиков в настоящую панику. Они мечутся по залу, что-то кричат и вслепую поливают пространство вокруг себя свинцовым дождем, от которого гибнут их же собратья. Матвей призраком двигается между ними, оставаясь невидимым, и гасит короткими очередями, одну за другой, красные точки на тактик-схеме.
        Но, как говорится, счастье не может длиться вечно. На первые толчки пуль, увязшие в кермапласте, Матвей даже не обращает внимание. Лишь ощутив несколько тупых ударов подряд в плечо, он понимает, что по нему стреляют. Следующая очередь сбивает ракетницу, закрепленную на правом плече. Эти события могли означать лишь одно  — его кто-то видит. Видит и стреляет не наугад, как все остальные, а точно в цель. Он укрывается за вынырнувшей из клубов дыма колонной и пытается осмотреться. Дживс уже полным ходом обрабатывает возможное местонахождение стрелков, но количество красных точек на схеме не меняется. Объяснение может быть лишь одно: против Матвея сейчас действуют бойцы в костюмах, подобных его «Голиафу».
        Дживсу наконец удается определить одного из стрелков  — на тактик-забрале вспыхивает звездочка, и Матвей, совершив стремительный бросок, вгоняет из комбинированного ствола «василиска» под один из лестничных пролетов термогранату. Цель исчезает в яркой вспышке, на мгновение осветившей весь громадный зал и превратив его в нечто похожее на ад, каким он представляется Матвею: в кроваво-красном дыму мечутся хаотичные тени, издавая то ли жалобные, то ли гневные вопли.
        Воодушевленный только что одержанной победой, он прорывается на второй ярус и, экономно расчерчивая пространство перед собой очередями из «василиска», двигается к лестнице, ведущей на верхний уровень, где, по расчетам Дживса, находится Слейв. Никаких предчувствий, о которых так любят вещать писатели, его не посещает. Просто только что он взбегает по ступенькам вверх, а в следующее мгновение его будто лягает в бок гигантский мул. Матвей летит куда-то в сторону, а дальше наступает тьма.


        — Ну что, пришел в себя?
        — Сейчас точно придет.
        На Матвея обрушился водопад, и он вскинулся, отфыркиваясь от попавшей в нос воды. Он еще только вспоминал, что с ним и где он, как чужие руки грубо подхватили его и поставили на ноги. Помотав головой, словно собака, вылезшая из пруда, Матвей открыл глаза и увидел, что стоит раздетый, в одних трусах, в окружении нескольких человек в камуфляжных «хамелеонах». Двое были в шлемах, головы остальных покрывали лишь куфии[23 - Мужской головной платок, популярный в арабских странах.]. Память, вспышкой, высветила события последних двух суток. Капсула «Петли», Глеб, «Академик Поярцев», захват комплекса, побег и его отчаянный штурм центра управления. Приложило Матвея чем-то основательно, и выжил он наверняка только благодаря реакции Дживса, вовремя перестроившего графеновую «решетку» экзоскелета. И где-то на краю сознания, монотонно набегающей волной, глухо билось единственное слово: Рагнерек.
        — Расступитесь.
        Боевики сдвинулись в стороны, и в открывшемся проходе перед Матвеем возник человек, которого тот узнал сразу. Ричард Слейв, собственной персоной. Он стоял, покачиваясь на носках, рассматривая Матвея холодными, равнодушными, как у змеи, глазами.
        — Ты один из тех, кого мы взяли на «Академике Поярцеве»,  — утвердительно сказал он.  — Кто ты на самом деле? Где твои сообщники? Сколько вас?
        Матвей молчал. Слейв, издав негромкий смешок, больше похожий на рычание, продолжил:
        — Впрочем, можешь не отвечать. Если бы с тобой кто-то был, то он участвовал бы в атаке. Следовательно, ты один. И я сам могу ответить, кто ты. Ты  — убийца моего брата из «Zero».
        Матвей, продолжая молчать, осматривался. Они находились на первом ярусе центра управления. По залу туда-сюда нервно передвигались боевики, перетаскивая какие-то ящики и рюкзаки. Больше всего это походило на эвакуацию. Стоны раненых, тела, сложенные в дальнем конце зала, рваные дыры в стенах и оборудовании являли собой красноречивые свидетельства его атаки, закончившейся, как это ни было печально признавать, поражением.
        Услышав обвинение Слейва в убийстве, Матвей хмуро взглянул на него.
        — Твой брат получил то, чего заслуживал. Ваши законы вроде требуют свидетелей для обвинения и защиты?[24 - В суде шариата у сторон требуется наличие двух свидетелей.] Против него могут свидетельствовать шестьдесят миллионов жителей Дели и Карачи.
        Что бы сейчас ни помогло ему потянуть время  — все во благо. Главным было  — понять, где находится шлем «Голиафа», остававшийся единственной возможностью связаться с Дживсом.
        — Вы только посмотрите на него,  — глумливо усмехнулся Слейв.  — Может, тебе еще и кади[25 - Мусульманский судья-чиновник, отправляющий правосудие на основе норм шариата.] пригласить?  — Матвей пожал плечами.
        — Вы, видно, считаете себя неуязвимыми в этих костюмах?  — продолжил Слейв и двинулся куда-то в сторону. Один из стражей подтолкнул Матвея в спину и, сопровождаемый охраной, он медленно двинулся вслед за лидером «Искр Единого». Прогулка была недолгой: уже шагов через десять Слейв остановился у длинного стола, на котором были разложены части «Голиафа». Взгляд Матвея прикипел к шлему. Слейв взял один из набедренников, задумчиво взвесил его в руках, обернулся к Матвею.
        — Ты, наверно, чувствовал себя охотником, когда выслеживал моего брата в Котри или меня здесь, в километре под водой? И, верно, удивился, когда из преследователя превратился в дичь?  — Он посмотрел в сторону. Матвей перевел взгляд и увидел в конце зала две фигуры, с ног до головы упрятанные в бликующие зеркальным светом «латы». Видимо, это были те самые неизвестные стрелки, экипировка которых если и уступала «Голиафу», то ненамного.
        — Ты убил их брата, и сейчас их осталось лишь двое,  — указал Слейв рукой на молчаливые фигуры.  — Но придет время, и имя им будет  — легион. Это будет воистину карающий меч в руках того, кто объединит этот несчастный мир.
        К нему подошел высокий смуглый мужчина, на вид лет пятидесяти, с седой козлиной бородкой, наклонился к уху.
        — Впрочем,  — сказал Слейв, взглянув на Матвея,  — у каждого в этом спектакле  — свои роли. Сейчас, убийца, самое время сыграть предназначенную тебе. Ведите его.
        Охранники, подталкивая Матвея, оттеснили его вглубь зала, где на высоком штативе была установлена небольшая камера. Слейв, встав так, чтобы в видоискателе были видны и он, и Матвей, заговорил.
        — Что ж, я честно предупреждал, что в случае попытки штурма комплекса ингибиторы будут закачаны без предупреждения. Однако, мой брат, великий Омар аль Тахер, всегда говорил, что надо быть милостивым к падшим, поэтому я буду великодушен и говорю вам: имеющий уши да услышит; имеющий глаза да увидит. Я протянул правительствам всего мира руку благодати, а мне отплатили сталью и кровью, послав убийц.  — Слейв театрально махнул в сторону Матвея.
        — Сегодня,  — продолжил он,  — наш мир будет очищен от скверны под названием государство. Ничто с этого дня не будет прежним, кроме Единого Аллаха, и лишь под сенью ислама вы сможете найти отдохновение. Помните об этом в дни горестей и слез, которые вскоре наступят.
        Под надзором видоискателя Слейв подошел к длинному столу, большую часть которого занимала различная аппаратура, и с торжественным видом нажал несколько переключателей.
        — Киямет,  — провозгласил он, смотря застывшим взглядом прямо в зрачок камеры.
        — Снято,  — донеслось откуда-то справа.
        — Отлично.  — Слейв, утратив всякую торжественность, встрепенулся и деловито позвал:
        — Кларк.
        — Я здесь.  — Возле него появился средних лет мужчина, со шрамом на лбу и странно смотрящимися на волевом лице изящными усиками.
        — Поставишь команду на закачку ингибиторов через пятьдесят минут, а запись запустишь в эфир через час. Паркер, что с эвакуацией?
        — Будем готовы через десять минут,  — отозвался один из помощников.  — Погрузку почти закончили.
        Вот так так,  — подумал Матвей. Да Слейв, оказывается, и не собирался погибать во имя Аллаха. Что же он задумал? Неужели надеется уцелеть в новом мире, который он создаст собственными руками? Выжить и достичь цели, к которой так стремился его брат,  — объединить остатки цивилизации под крылом единой веры? Что бы там ни задумал Слейв, размах замысла потрясал. К сегодняшнему дню лидер «Искр Единого» наверняка готовился годы. Но сейчас Матвею надо было думать о другом. От Армагеддона, грозившего поглотить цивилизацию, мир отделяло меньше часа, так что человечество срочно нуждалось в чуде.
        — Босс, а что с этим делать?  — спросил один из охранников.
        — Он мне больше не нужен,  — небрежно отмахнулся Слейв.  — Отведите куда-нибудь в угол и пристрелите.  — Сопровождаемый свитой помощников, он отправился к выходу, видимо, собираясь отбыть из будущего эпицентра событий в заранее приготовленное убежище.
        Матвей приготовился действовать. Когда кто-то из охранников грубо схватил его за локоть, он расслабил мышцы, показывая отсутствие воли к сопротивлению, одновременно считая шаги. Когда до точки, которую он обозначил как последний рубеж, оставались считаные метры, где-то сзади раздались подряд три взрыва и звуки выстрелов. Державший его за локоть боевик потерял бдительность лишь на доли секунды, обернувшись на звуки взрывов, но Матвею было достаточно. Он ударил ребром стопы в голень, одновременно таща боевика на себя, чтобы через мгновение вогнать кулак в кадык. Не ожидая, пока тот свалится на пол, Матвей отпрыгнул в сторону, покатился по искусственному ворсу коврового покрытия, ожидая выстрела в спину. К его удивлению, он остался жив, хотя за спиной вовсю грохотали выстрелы и взрывы. Он метнулся за одну из колонн, поддерживающих второй ярус, и смог немного перевести дыхание.
        Отдышавшись, Матвей выглянул из-за колонны и понял, как чувствовали себя террористы во время его внезапной атаки. Весь зал затянуло клубами дыма, в котором смутно виднелись мечущиеся тени. По всему выходило, что на людей Слейва напали второй раз за последний час, но вот кто? Неужели отыскался способ незаметно доставить команду «Zero» на «Тикси-2»? Но в таком случае бой был бы уже закончен. По всему выходило, что террористов атакует кто-то другой.
        Впрочем, у Матвея была своя задача: он обязан использовать выпавший шанс. Определив примерно, в каком направлении находится стол с частями «Голиафа», он, пригибаясь, кинулся вперед. Добравшись до стены, осмотрелся и увидел стол совсем рядом, в паре метров. Бросившись к нему, на ощупь нашел шлем, надел, вдавил активатор. Две секунды, пока загружалась программа, показались ему годами. Едва в ухе прозвучало: «БИК-023 готов к работе»,  — он рявкнул:
        — Рагнарек!
        — «Нергалы» активированы. Начинаю отсчет.  — В левой верхней четверти тактик-забрала побежали цифры: 90, 89, 88, 87… Через девяносто секунд эквивалент полутонны тротила сдетонирует, а спустя мгновение мощность взрыва будет удесятерена емкостями с водородом и кислородом. Одновременно запустилась вторая программа-лазутчик, созданная Глебом.
        На схеме путеводной нитью загорелась бирюзовая стрелка, ведущая в другой конец зала, где алым мигала точка эвакуации  — ничтожный шанс Матвея уцелеть в надвигающемся огненном шторме.
        Прижимаясь к стене, он бросился вперед, еле разбирая дорогу в клубящемся дыму. От всех возможностей «Голиафа» остались лишь связь с Дживсом да схема на тактик-забрале с тикающими секундами. На полпути от цели недалеко от Матвея громыхнуло особенно сильно и прямо под ноги свалилось тело. Экипировка незнакомца отличалась и от камуфляжных «хамелеонов» боевиков, и от «доспехов» стрелков, помешавших Матвею добраться до Слейва. Напрашивался вывод, что перед ним лежал тот самый возмутитель спокойствия, благодаря которому Матвею удалось сбежать. Думать было некогда  — перед лицом мигнули тройка с нулем, так что он подхватил тело и потащил волоком за собой.
        Наконец из дыма показался небольшой люк, упрятанный под одной из колонн,  — вход в утилизационную систему, пронизывающую, словно капиллярами, весь комплекс. Матвей рванул люк на себя  — команду на разблокировку замка заблаговременно отдал Дживс, одновременно с активацией «Нергалов», закинул незнакомца и следом прыгнул сам. Под угрожающее подмигивание стремившихся к нулю цифр Матвей съехал метров сорок наискось вниз и вывалился, если доверять схеме, в одном из коллекторов, предназначенных для очистки стоков. Стоя по колено в воде, он зашарил вокруг себя, пока не наткнулся на тело. Вытащив его, включил фонарик на шлеме. Свет упал на забрало, осветив лицо, но Матвей даже не успел удивиться: пространство вокруг него словно раскололось. Его швырнуло в одну сторону, в другую, и снова, как незадолго до того, он провалился во тьму.


        На этот раз водой его никто не обливал. Но открывать глаза он все равно не торопился, пытаясь разобраться в ощущениях и решить, на каком же свете находится.
        — Матвей.  — Голос был определенно знаком. Он открыл глаза.
        — Минуш? Тебе идет халат медсестры.
        — А тебе идет быть живым,  — улыбнулась француженка. Матвея всегда удивляло, как меняет улыбка это всегда холодное, чуть отрешенное лицо.
        — Вот только ладоней не чувствую.  — Матвей попытался подвигать пальцами, но ничего не ощутил.
        — У тебя сложные переломы обеих рук.  — Улыбка исчезла, и сейчас перед Матвеем сидела не симпатичная девушка, а Координатор команды «Zero».  — Плюс переохлаждение, плюс сломаны два ребра и ключица. Просто чудо, что ты выжил.
        — А что произошло? Сколько я тут валяюсь, и вообще где мы? Что с Глебом?  — Матвей хотел задать еще один вопрос, но не решился. В конце концов, какие шутки иногда не выкидывает с нами подсознание?
        — Постой, не все сразу,  — подняла руку Минуш.  — Я, между прочим, тут вторые сутки сижу, так что имей уважение. Ты в нашем питерском центре. Твоя задумка со взрывом удалась на все сто. Центр управления «Тикси-2» и еще треть комплекса как корова языком слизала, но в оставшейся части герметичность практически не была нарушена: так, кое-где разрушилась внешняя оболочка. Те из боевиков, что не погибли при взрыве, сдались нам позже. Гражданских, по предварительным оценкам, погибло около тысячи. Глеб жив, но сейчас в госпитале своей компании: с ним работают психологи. Все-таки медицинская страховка  — великая вещь.
        Матвей откинулся на подушку. Значит, его план все-таки сработал. Идея пришла неожиданно, когда он, сидя над чертежами «Тикси-2», мучительно искал решение задачки: как уничтожить зал управления, не уничтожив комплекс целиком. В конце концов, разглядывая бесчисленные черточки водонепроницаемых дверей на схеме, ему вспомнилась картинка, всплывшая из неведомых закоулков памяти. Вода, бессильно бившая в плотину и затем покорно растекавшаяся по сетке прорытых каналов. Тогда-то он и подумал: возможно, получится создать на пути энергии взрыва такую же плотину? Чтобы направить всю мощь в нужное русло. А роль запоров должны исполнить многочисленные, метровой толщины, двери. Если незадолго до детонации «Нергалов» одни из них будут открыты, а другие  — нет, то тем самым можно создать коридор для беспрепятственного распространения огненной волны, превратив его в нечто вроде гигантского дула, выходным отверстием которого будет зал управления. В таком случае центр управления будет гарантированно уничтожен, но останется шанс, что сам комплекс выдержит удар, пусть и с частичным затоплением отдельных секторов.
Забавно получилось: Слейв приставил ствол ко всей планете, а Матвей  — к планам террориста.
        — …установки электролиза, естественно, накрылись,  — отвлек Матвея от размышлений голос Минуш,  — так что, если бы не искусственная зелень, выживших ничто бы не спасло: спасатели пробились на борт только через сутки после взрыва. Готовься, как на ноги встанешь, к звездопаду наград. Как-никак, всю цивилизацию спас, а заодно и меня. Если бы ты только слышал, как орал Куратор, когда узнал, что я позволила тебе взять с собой «Голиаф» в Тикси. Зато потом он мне чуть ли не ноги целовал.
        — А как люди Слейва вообще сумели проникнуть в комплекс?
        — Все гениальное просто,  — печально усмехнулась Минуш.  — В тот день на «Тикси-2» ждали три подлодки с грузом  — в основном продукты. Последний год поставки проходили по устоявшемуся графику  — два раза в месяц, в одни и те же дни. Хакеры Слейва взломали главный интел комплекса и поставили время прибытия очередного груза на три часа раньше обычного. Так что дорога для Слейва была открыта: служба безопасности ничего не заподозрила, пока не стало слишком поздно.
        — Понятно. А что Слейв? Нашли его?  — Матвей рассказал француженке о своей уверенности в том, что лидер «Искр Единого» не собирался оставаться на «Тикси-2», явно готовясь к бегству и дальнейшему безбедному существованию в постапокалиптическом мире. А значит, где-то есть подготовленное убежище, и не одно.
        — Среди живых его не было,  — пожала плечами Минуш,  — а от погибших в центре управления не наскребешь и на тест ДНК. Но твоя информация в любом случае весьма любопытна, я доложу наверх. Ладно, не буду мешать, тут к тебе еще гости.  — Она встала и, легонько дотронувшись на прощание до пальцев Матвея, ушла.
        Закрывшаяся за ней дверь, впрочем, сразу открылась, пропуская… Марту.
        — Здравствуйте, Матвей.  — Девушка показалась ему еще красивей, чем во время их первой встречи, хотя сейчас ее лицо украшал пожелтевший, уже начинавший сходить синяк.
        — Значит, это все-таки была ты,  — выдохнул он. Когда луч фонаря осветил ее лицо, он не поверил глазам. А когда пришел в себя, не доверял памяти.  — Кто же вы, корреспондентка «Dagens Nyheter»?
        — В свободное время,  — кивнула она.  — Так же, как ты  — курьер дипломатической службы. А в остальное время я  — сотрудник «Беллоны».
        Матвей присвистнул. Вот оно что. «Беллона»… одно из многочисленных порождений «зеленого» движения конца прошлого века, когда экологические фонды и объединения, призванные спасать природу от человека, появлялись как грибы после дождя. Впрочем, как оказалось, защитников природы снедали не меньшие амбиции, чем какого-нибудь чиновника или бюрократа. Десятилетиями между разными экологическими организациями велась невидимая подковерная война за влияние и ресурсы, пока наконец не определился победитель  — Гринпис, вобравший в себя за это время десятки более мелких фондов и объединений и превратившийся, в конце концов, в своеобразную экологическую ООН. Столь солидной организации, естественно, уже было не с руки заниматься различными, на грани фола, выходками, вроде приковывания активистов к рельсам или схваток с полицией во время конференций стран ОПЕК. Эти функции и взяла на себя «Беллона», превратившись со временем в нечто вроде швейцарской гвардии при амстердамских старцах[26 - Штаб-квартира «Гринпис» расположена в Амстердаме.]. О возможностях и подготовке бойцов «Беллонны» в узких кругах ходили целые
легенды. Вот тебе и красотка-журналист.
        — Хм-м,  — откашлялся он.  — Следует признать, ты появилась как нельзя вовремя, чтобы спасти мой драгоценный зад.
        — Должна отметить, что ты тоже попался мне исключительно в нужный момент,  — улыбнулась девушка.  — Спасибо, что не бросил и спас не менее ценную мою.
        — Что ж, возможно, это достойный повод отметить наши спасения за ужином? Конечно, после того, как я смогу держать вилку и самостоятельно выйти отсюда,  — обвел Матвей взглядом палату.  — Все-таки интересно, как ты там оказалась.
        — Возможно.  — Марта взглянула на изящные часики на правом запястье. От этого движения рукав легкого пиджака спустился ниже и Матвей заметил то ли рисунок, то ли татуировку: изображение лабриса[27 - Древнегреческий двусторонний боевой топор.].
        — Мне пора,  — развела девушка руками. Встала, замешкалась, затем наклонилась и поцеловала Матвея в уголок губ. На него пахнуло ароматом жасмина, мяты и чего-то еще, незнакомого, но рождавшего в душе бурю эмоций.  — Только я приду не одна,  — прошептала она на ухо, улыбнулась и вышла не оглядываясь.
        Матвей, рассмеявшись, откинулся на подушку. Вот так всегда. Думаешь, что спас Фрину[28 - Известная гетера античности, натурщица знаменитого Праксителя, позировала ему для статуи Афродиты.], а она оказывается Сапфо[29 - Лабрис  — один из символов ЛГБТ-движения.]. O tempora! O mores![30 - О, времена! О, нравы! (лат.)]
        Размышляя о превратностях судьбы, он не заметил, как заснул. Во сне он стоял на скале и смотрел вниз, туда, где казавшиеся с такой высоты муравьями люди медленно шли по кругу, вращая установленное параллельно земле колесо. С каждым его поворотом все глубже уходил вниз бур. И лишь Матвей, с вершины скалы, видел, что бур впивается в шкуру дракона, и близок день, когда он, потревоженный болью, проснется, и огненное дыхание смерчем вырвется на волю, сметая все встреченное им по пути. Матвей не знал, как уберечь людей от надвигающейся беды. Вряд ли они откажутся от дела, сулящего им прибыль. Что ж, в таком случае остается лишь ждать. Ждать, чтобы в нужный час прийти на помощь тем, кто будет в ней нуждаться. Матвей сел на скалу и принялся ждать.

        Дмитрий Володихин
        Увольнительная

        Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт,
        Верит и ждет земля родных своих ребят.
        Там, за туманами, вечными, пьяными,
        Там, за туманами, жены их не спят…

    Александр Шаганов

        10 сентября 2026 года, поселок Соловецкий
        …Тридцать шесть лет назад военные ушли отсюда. Время было такое: держава уходила с севера. Закрывались полярные станции, авиация переходила вглубь страны, меньше и меньше ходило по Арктике кораблей, больше и больше ржавело по берегам старой морской стали, вчистую выпотрошенной искателями ценных металлов.
        Отец рассказывал Ситникову, как разогнали на Соловках военную часть. Для него в том году началось самое поганое время: офицеров с семьями погнали на материк, поселили в каких-то времянках, где дырка во дворе, света нет, а вода  — только из колодца. Отец был бесконечно упрямым человеком, и Ситникову это очень в нем нравилось. Выйдя из сиротского дома, отец всю жизнь никому ни в чем не уступал, если знал, что берут у него без правды и справедливости. А тут  — ну какая справедливость? Жил с матерью и двумя детьми в старинном здании монастырской гостиницы «Преображенская», которое к 1990 году отмотало лет сто тридцать судьбы своей, то теплой, а то морозной и страшной; которое видело очами окон, посаженных на широком лице в три ряда, и толпы паломников, и толпы лагерников, и марширующие взводы четырнадцатилетних мальчишек, соловецких юнг, ждущих скорого назначения  — драться и умирать, отгоняя гитлеровцев от Русского Севера. Хорошее, добротное здание, чисто выбеленное, за что его и называли «Белым домом». Перед фасадом  — старинные пушечки и якоря… Большинство офицеров жили в «Преображенской».
Нормально жили. Ситников помнил, как бывал в Соловецком кремле, полуразваленном в ту пору,  — монастырские стены и башни почему-то называли «кремлем»,  — как ходил на болота за морошкой, как дрался с местными мальчишками, а потом ими же был научен, что по грибы лучше всего топать на Большую Муксалму, и подберезовиков с моховиками брать не надо, ибо «дрянь грибы», но только крепенькие молоденькие белые да красноголовики.
        Отцу обещали квартиру на Приморской улице, в двухэтажном кирпичном доме. Запуская утлые лодчонки печатных слов по морю матерных, отец рассказывал, что семья уже и узлы вязала, ожидая бумаг на переезд,  — не все ж детишкам через стенку с казармой жить! Но тут пришла другая бумага, и потянулись осторожные, по первости с недоверием воспринимаемые разговоры, что жить всем военным соловчанам отныне придется в сараях, притом у беса в глотке, там, где гнус кормится людьми, а дороги, большей частью,  — тракторные.
        Отец первым почуял дух нового времени: от него пахло ложью и корыстью. Хорошее, очень хорошее здание старинной монастырской постройки. Кто же захотел сделать его своим активом?
        «Я был советским человеком, я Бога не знал. Я греха не знал. Когда все вышли, я поджег здание. И оно горело, сынок, у нас на глазах горело, ты помнишь? Мы жили там, нам это дом родной был, у нас его отобрали, сынок, и я спалил его, чтобы гадам не досталось. Все стояли тогда на берегу и смотрели, как оно пылает, никто не тушил. И никто меня не выдал. Многие знали, но никто не выдал. Так вот я тебе скажу, сынок, я потом уже верить начал. Но до сих пор никак на исповедь этот грех не принесу. Сил у меня таких нет, у Бога прощенья за него просить. Никак я не смирюсь, что они так с нами… Очень долго горело, ты помнишь?»
        И Ситников отвечал, что не помнит, маленький был. Но на самом деле он все-таки кое-что помнил. Раз в жизни отец его плакал, вот это он помнил. Следы от слез хорошо было видно. Пламя, вырывавшееся из окон, оставляло на щеках отца тоненькие поблескивающие дорожки.
        Теперь военные сюда возвращались.
        Через тридцать шесть лет.
        Здание «Преображенской», отремонтированное, вновь побеленное так, что глазам больно, словно одетое в щегольский летний пиджак, снова пушечки, снова якорьки, открыло двери перед седым стариком в адмиральской парадной форме. Тут же стояли вице-губернатор из Архангельска, суетливое местное начальство, фундаментальный доктор-профессор из Москвы с академическим пузом наперевес. Но главным был все-таки военный старик. Еще настоятель монастыря: монастырь тут всегда был главным, он тут корни пустил, и каменные корни обители прошли под днищем Белого моря, чтобы завязаться в узлы со всем бескрайним лесом материковых монастырей… Настоятель держался чуть наособицу.
        Адмирал перерезал ленточку.
        Все ждали, что он скажет. Может, про то, как тут будет стоять уникальная антенна, точнее, целая роща антенн и прочих радиоэлектронных наблюдалок, одна из которых  — особенно уникальная; может, про зонтик противоракетный над Русской Арктикой; может, про долг, про государство, про отечество. Все это будет длинно, правильно и скучно. Все это можно представить себе заранее, еще до того, как прозвучит первое слово, поскольку таких речей наговорено за последние десять лет бесчисленное множество  — и про истребительные авиаполки, вновь пришедшие в Арктику, и про расширение границы по шельфу, и про новый гидрографический флот, и про возобновление геологоразведки.
        Шел мелкий дождик, ветер трепал червонные кудри кленов, море отливало оловом. На Батарейном мысу осенней ярью багрянела роща, вороны недовольно говорили «крок-крок!» с Корожной башни дивного Соловецкого монастыря. Красота соловецкая, яркая, сочная, сияющая близостью к Изначалью, кажется, отторгала толпу людей в дорогих костюмах, собравшуюся здесь совершенно официально. В пресс-группе, где стоял и сам Ситников, позевывали. Здесь каждый мог составить для своей газеты отчет о выступлении адмирала, не слушая его.
        Старичок снял фуражку и сказал:
        — Вот мы и вернулись.
        А затем обратился к настоятелю:
        — Благословите, честной отец.
        И больше ничего не говорил. Просто завел всех в обновленное здание.
        «А ведь нормальный, кажется, человек…»  — подумал Ситников.


        18 июня 1944 года. У входа в Конгс-фьорд
        Подлодка С-105 шла на перископной глубине со скоростью 3 узла. В отсеках стоял одуряющий масляный запах, потому что лопнула масляная магистраль правого дизеля, а лопнула она из-за раздолбаев на ремонтном заводе, хотя откуда там взяться нераздолбаям, когда все нормальные мужики ушли на фронт? Еще подтекали клинкеты. Еще воняло тем, что спалил кок, пытаясь использовать сковородку в условиях шторма. Положительно, не надо было использовать сковородку…
        Разнообразная чушь лезла в голову капитана 3-го ранга Шутихина. Две минуты назад он скомандовал: «Боевая тревога!» Присмотревшись к цели, добавил: «Торпедная атака!» А теперь никак не мог отделаться от мысли, что у немцев их тамошний кок вдоволь нажарил хорошей картошечки с хорошей тушеночкой, или что там фрицы кладут в картошечку, и сейчас все это объедение пойдет на корм рыбам… Несправедливо.
        Дистанция до цели… та-ак… что-то семь кабельтовых с хвостиком… курсовой угол… та-ак… 45 градусов. Старпом Малашенков возится с таблицами торпедной стрельбы. Хорошо подходим. Да, старпом, полторы минуты до залпа. Да, штурман, справа подводные камни и глубина 10 метров под килем, она же, на деле, может быть и ноль метров… Туда мы не пойдем.
        — Залповая стрельба. Первый и второй аппараты  — товсь!
        Командир боевой части докладывает по переговорной трубе, мол, есть товсь, можем стрелять.
        В перископе  — две цели. Хороший, жирный транспорт, тысяч на пять тонн, никак не меньше. Это тебе не рыбацкий мотобот и не норвежский каботажник. Это солидный немец. Положительно. И охотник на подлодки. Слабенький, с одной пушчонкой. Что там немцы могли поставить? Трехдюймовку или 88-миллиметровку, а это пукалка, в сущности, для флота. Ну да есть у немчуры и другое оружие, куда как более неприятное…
        — Первый аппарат, огонь!
        Пошла торпеда, пошла рыбка.
        Шутихин отсчитал паузу по секундомеру, сколько положено.
        — Второй, огонь!
        Еще одна пошла, птичка наша.
        Перископ он убирать не стал. Охотник  — не эсминец, не тот враг, чтобы его бояться до икоты.
        10 секунд прошло. 20 секунд прошло. 30 секунд прошло… Нет взрыва! Смотри-ка. жирный-то отворачивает… Положительно, след от торпеды заметил. Не надо было ему замечать. Надо было ему честно тонуть. Что за игры?! Может, теперь еще в догонялки?
        — Срочное всплытие!
        Замполит смотрит на Шутихина, и в глазах у него стоит то ли слово «перегиб», то ли фраза «головокружение от успехов», в общем, что-то в духе сельского райкома. Оттуда ведь человек на флот пришел…
        По большому счету  — да, перегиб. Он лезет на рожон, правду сказать. Но замполит молчит, и правильно делает: это до войны были перегибы, а на войне вместо перегибов  — сплошное выполнение воинского долга, преодолевая трудности и лишения.
        И есть у него, Шутихина, хороший тайный козырь, дающий, надо думать, перевес.
        — Орудийный расчет, первыми  — наверх! А ну-ка пулей, пингвины!
        Вот и его козырь  — рыхлый серолицый диабетик и гениальный комендор старшина 1-й статьи Птахин. Громко сопя, лезет к люку, ведущему на мостик. Говорит, до войны был жирдяем… На войне толстых нет.
        — Живее шевелить мослами! Похоронная, м-мать, команда!
        У Шутихина против немецкого охотника своя 100-миллиметровка. Стоит перед боевой рубкой. Красотка. Против нее немецкая дура тощее… Но тут не калибр важен. Положительно, не в калибре дело. А дело в старшине Птахине. Давай, голубчик, не подведи.
        За орудийным расчетом лезет наверх сам Шутихин, а за ним старпом и двое матросов-сигнальщиков. Ребята Птахина живо становятся к Красотке.
        — Огонь без команды, при первой возможности!
        Уходит немецкий транспорт, уходит, собака, из-под носа, и что-то еще тявкает из своих двух мелкокалиберок. Снаряды, правда, ложатся аж метрах в пятистах от лодки, ну да чего ждать от транспортников? Моряки второй сорт…
        А вот охотник прет на подводную лодку прямехонько, набирает ход. И тоже лает из своей… чего там? 88-миллиметровки? Положительно, из нее. Притом лает не в пример транспортникам ловчее. Прямой наводкой и в аккурат рядышком снаряды кладет… Ага, еще и из пулемета бьет, есть у него, стало быть, исправный пулемет.
        Тем временем второй орудийный расчет встает к сорокапятке, что сзади мостика. Ну, от нее хорошего дела не дождешься  — клинить стала Малютка после того, как родная «эска» месяц назад попала под дождик из глубинных бомб…
        Ага, рявкнула птахинская сотка. Хорошо, быстро, только пока мимо. Сзади зататакала сорокапятка, и… заткнулась на пятом или шестом выстреле. Все. Сдохла. Положительно.
        А немецкий охотник летит во весь опор. И самое страшное его оружие, как говорится, расчехлено и боеготово. А именно  — острый форштевень, которым охотник вот-вот въедет подлодке в скулу. И тогда, после тарана  — конец «эске», никакая сила ее не спасет. Ни Бог, ни Ленин, ни герой.
        — Право руля!
        Шутихин поворачивал лодку носом к врагу, так, чтобы охотнику труднее было целиться. Жаль, море тихое, ни малой ряби на нем нет, так что волна курс охотнику точно не собьет. Давай, Птахин, давай, родненький! На тебя одна надежда!
        Рядом коротко вякнул Филька Ситников  — молодой матрос, вчерашний юнга, взятый на мостик сигнальщиком. Второй сигнальщик, Георгадзе, лежит навзничь, из груди кровь хлещет. Пристрелялся немецкий пулеметчик…
        Ситников кричит:
        — Ничего! Товарищ капитан третьего ранга, ерунда, маненько в плечо зацепило… Ничего, товарищ капитан, я стоять могу…
        И тут прямо по курсу железный зверь рыкнул протяжно. Шутихин поднял бинокль. Есть! Врезал Птахин! Ну, молодец!
        Тяжелый стомиллиметровый снаряд, взрыв которого на суше танки переворачивает, въехал в маленькую надстройку охотника и размазал ее, как масло по хлебу.
        Немец  — мужчина серьезный. Врезали ему так, что другой бы отвернул, но фашист прет дальше, и уж очень он близко. Крепок, зараза. И ведь, гад, даже огня не прекратил. Заткнулся бы уже, положительно!
        Пули барабанят по звонкому металлу «эски». Р-рах! Вражеский снаряд рванул в десяти метрах от мостика. Старпом падает, как подкошенный. Матрос Деев из расчета сорокапятки воет, зажимая рану в бедре.
        Вспышка! Огненный цветок распускается на левом борту охотника. Немец на полном ходу зарывается носом в волну. Бег его, гибельный и неотвратимый, останавливается. Готов, страшилка. Сейчас в потрохах у него ад.
        Птахин кладет в немца еще один снаряд, еще и еще.
        И вот уже водяная глотка втянула в себя всю носовую часть фашиста аж по самую орудийную установку. Пара минут, и со дном поцелуется, коршун. Положительно!
        Шутихин ловит в оптику немецкий транспорт. А ведь герр большой Фриц, пожалуй, не так далеко ушел, пока они тут с охотником на кулаках мерились.
        — Отставить огонь по охотнику! Перенести огонь на транспорт! Дистанция…
        Кто-то тронул его за ногу.
        — Сам… о… са…  — Ситников лежал, лицо белое, кровь идет из плеча и еще из правого бока. И все пытался сказать что-то, но уж очень тихо. Сил, видно, никаких у него нет.
        Шутихин наклонился.
        — Что тебе, Ситников?
        — Са… Са… молет на де… на девять часов…
        Шутихин поднял бинокль. М-мать! Уже пикирует!
        — Орудийные расчеты, ко мне! Срочное погружение!
        И он сбрасывает раненого Ситникова вниз, потом и сам летит, птахинская задница сбивает с него фуражку… вода морская падает на плечи, на руки… люк! люк задраить!
        Шутихин скатывается в центральный пост, сверху хряпается на него Птахин, а больше никто не успел.
        Дуг-г! Дуг-г!
        Два громадных молота обрушиваются сверху на «эску».
        Всех, кто стоял в центральном посту, сбило с ног. Всех, кто лежал, подбросило в воздух.
        «Бомбы, гнида, сбросил… Теперь конец подлодке… положительно…»  — успел подумать Шутихин, падая в беспамятство.


        11 сентября 2026 года, Большой Соловецкий остров, озеро Средний Перт
        Когда входишь на лодке в канал между озером Средний Перт и Орловым Круглым озером, тебе, иной раз, страсть как мешает отбойная волна. Бог весть, отчего так происходит, но… это уж как повезет: то ли войдешь в канал спокойно и без хлопот, то ли придется побороться с силой воды.
        Лодку Ситникова четыре раза выбрасывало из канала. Он заходил и так, и этак, но течение его заворачивало. Упарился. Плюнул, вынул деревянные весла из уключин, положил первое на дно лодки, а вторым начал отталкиваться от булыжника, которым когда-то трудолюбивые монахи выстлали земляной желоб канала.
        И пошло. Трудно, правда. Все время лодка пыталась развернуться и побежать назад. Но Ситников не давал ей сделать это. Минут через десять он все-таки прорезал гладь Орлова Круглого, отер пот со лба и выдул полбутылки воды.
        Здесь вечная тишь. Даже птицы не кричат. Люди, города, суета, нервы, драки, глупости  — все это очень далеко, так далеко, что, возможно, их просто не существует. Никакой цивилизации, никаких заводов, никаких офисов, никаких толп. Ничего, сделанного из пластика. Ничего, пахнущего бензином.
        Только тишь. Только березы, бросающие осенние червонцы в мягкое зеркало коричневатых торфянистых вод. Только седые ели. Только валуны, поросшие мхом. Только вечный ветер поет вечный вдох.
        И еще Бог, до которого на Соловках на тысячу шагов ближе. Его дыхание согревает твои волосы. Его пальцы ерошат макушки деревьев.
        Здесь вечная тишь.
        Она всегда тут была. И сто лет назад, и двести, и пятьсот, когда святой Филипп в лоскутной монашеской ряске так же, как ты, отталкивался шестом и плыл под небесно-золотой аркой сентября.
        Когда-то отец катал Ситникова на лодочке по соловецким каналам. Когда-нибудь он привезет сюда сына.


        18 июня 1944 года. У входа в Конгс-фьорд
        «Пять человек погибло на мостике и у орудий…  — считал Шутихин свои потери.  — Носовой торпедный отсек затоплен, там в живых не осталось никого. В кормовом торпедном отсеке матрос Шайхутдинов размозжил голову о переборку, когда нас трясло, мертв. Рулевой-горизонтальщик боцман Котов валяется едва живой с переломом двух ребер. То ли даже трех. У штурмана Осокина сломана левая рука, у политрука  — челюсть. Ситников вон стонет…»
        Капитан прислушался. Ситников не стонал, а тихонько молился своему святому. Какому-то Филиппу, хрен его знает. Хорошо, что политруку не до того, иначе сделал бы из Ситникова сухофрукт  — за несознательность и для порядка. Ладно, пусть бормочет, если дозовется своего Филиппа  — самое то, им теперь никакая помощь не помешает.
        Кок Гусев, он же по боевой готовности санитар, перевязывает Ситникова.
        Лодка искалечена. Полно дыр в легком корпусе, большая дыра  — в прочном, там, где теперь царство мертвых, которые раньше числились торпедистами первого отсека. Уходя от бомбовой атаки, «эска» ударилась о грунт, и там, разумеется, были камни. Это для полного счастья, положительно. Теперь лодка идет с дифферентом в пять градусов на нос и выпрямляться не желает. Повреждены балластные цистерны, лопнули три бака аккумуляторной батареи в четвертом отсеке. Старая трещина в масляной магистрали увеличилась вдвое. Топливная цистерна номер два, роднуля, кажется, расходится по шву, и соляр упрямо стремится в аккумуляторную яму. Какие ароматы стоят! Хоть святых выноси. Зенитному перископу конец. Гирокомпас… работает… хрен знает, как он работает.
        Плюс ко всему половина команды выведена из строя.
        А немец не верит, что они мертвы. Немец не отцепляется. Акустик третий раз ловит шумы по левому борту и разрывы глубинных бомб, правда, на изрядной дистанции. Щелкает гидролокатор, щелкает, собака, не унимается.
        Поэтому всплывать нельзя. Никак нельзя всплывать, положительно. Всплывешь, и фриц тебя живо обует в белые тапочки.
        Шутихин знал, что его «эска» легко протянет под водой 12 часов. Если начать регенерацию воздуха и запустить кислородные баллоны  — 72 часа. Это, конечно, самый лучший вариант, можно сказать, идеальный вариант, а с такой химической вонью ничего подобного им не светит. Положительно. Но пока им лучше всего висеть, застопорив машины, над грунтом, молчать и хорониться от врага так долго, как только можно.
        Тихо-тихо.
        Как мышка в норке. Положительно.
        — Павел Сергеевич,  — обратился он к штурману,  — проложите нам курс домой. Нам пора возвращаться.
        Осокин зыркнул на него дико. Подлодка едва жива, непонятно, всплывет ли она, набрав столько воды, а капитану, видишь ли, приспичило  — домой.
        Шутихин чуть нажал голосом:
        — Займитесь своим делом. Надеюсь, рука вас не слишком беспокоит.


        12 сентября 2026 года, Большой Соловецкий остров, Варварин причал
        У Варварина причала, что в губе Долгой, стояли три катера. Два  — старых, с облупившейся краской, с пятнами ржавчины. Выглядели они как дворовые барбосы, которые влезли в воду по прихоти хозяина и совершенно не желают куда-то там плыть. Им бы достать брошенную хозяином палку, вылезти на берег и брыкнуться наземь, да половить бурой бочиной, что вся в колтунах, скупое сентябрьское солнышко. Их и выкрасили-то в невнятные, серо-коричневые цвета.
        Третий назывался «Чайка», был больше двух первых и выглядел не в пример горделивее. Его одели в белое и оранжевое, придали изящные обводы, возвели высокую надстройку. Рядом с дворовыми кудлатыми псами «Чайка» выглядела столичной щеголихой. Не иначе  — шотландская овчарка, такая грациозная, такая тонкая в кости.
        Именно на ней делегацию собирались доставить на Анзер. Там хорошо, там два скита, поднятых из руин, притом один из них, Голгофо-Распятский, глядит на еловое море, на озера, на нитяное кружево троп с высокой горы… Должно быть, очень красиво.
        У сходней стоял местный мужик, сухопарый, одетый в грязное, обутый в говнодавы. В левой руке у него было ведро с огромными подосиновиками, в правой  — курево. Только что свез он каких-то туристов на остров Большая Муксалма, заодно набрал грибцов, там их тьма-тьмущая  — это Ситников помнил с детства,  — да и счастливо пришвартовал своего бурого барбоса пять минут назад. Хряпнул пару стопок для бодрости, а теперь стоял так, чтобы вежливо, не назойливо, но основательно перегораживать дорогу важным чинам на «Чайку». И говорил блеклым хрипловатым голосом цвета своей посудины:
        — Не надо бы… Людей угробишь… да.
        Он обращался к капитану «Чайки», стоявшему перед ним в элегантной белой форме, с белою же фуражкой на голове, словно целая папироса перед гнутым половинным бычком.
        — Иван Андреевич!  — нажимал его собеседник голосом,  — Это не ваша сфера компетенции. Как вам еще объяснить? Отойдите, нам надо начинать посадку.
        — Да не надо вам… ну что ты… ну не видишь, твою мать, что ли? Совсем, это самое, не чуешь?
        — Иван Андреевич, я сейчас позову охранника!
        Хрипун с досадой бросил курево и затоптал.
        — Давай, умелец, посади народ в воду! Давай, поглядим мы на твое, это самое, искусство.
        И он совсем уж собрался уходить, как вдруг архимандрит обратился к нему:
        — Иван Андреич, что за проблема?
        Тот повернулся и первые пять слов сказал матерно. Потом вежливо подошел под благословение. Потом разъяснил:
        — В море выходить бы не надо. Можно это самое… напороться.
        Белоснежный капитан перебил его:
        — Чушь! Прогноз благоприятный. Я второй год здесь работаю, понимаю кое-что.
        Хрипун харкнул в воду.
        — Понимает он, да.
        — А все-таки, Иван Андреич?
        — Прогноз, это самое, прогнозом, а море портится, да.
        — В каком смысле  — портится?
        — А в таком, что ветер плохой и небо тоже плохое… Но я так чую, тут всем по и до. Так давайте, это самое… понятно что.
        И ушел.
        Архимандрит задумчиво произнес:
        — К местным надо прислушиваться. Пожалуй, не стоит искушать Бога…  — С этими словами он отступил от сходней.
        Соловецкое начальство сейчас же юркнуло к нему за спину. Фундаментальный профессор пожал плечами:
        — У меня жена.
        Тоже отошел. И добавил, будто извиняясь перед кем-то:
        — Сама не проживет, пропадет без меня.
        Вице-губернатор молча и солидно присоединился к оставшимся. Мол, раз таково мнение народа…
        Капитан «Чайки», изменившись в лице, залопотал:
        — Не думаю, что мы сможем вернуть всю сумму, выплаченную…
        — А я пойду на Анзер!  — звонко произнес адмирал.
        Улыбнулся.
        — Мундир обязывает… да и не бывал там никогда, интересно мне.
        Ситников остался с ним. А больше  — никто.


        19 июня 1944 года. У входа в Конгс-фьорд
        …Двадцать часов спустя умер политрук. Видно, не одна только челюсть была у него повреждена.
        Из аккумуляторного отсека доложили: у двоих матросов тяжелое отравление. Что им ответить? Хорошо, хоть пожара нет  — для вящей полноты.
        Ситников, не переставая, молился вполголоса. Ему едва остановили кровь. Когда с него содрали старые бинты, он зашипел, как рассерженный кот, а потом возобновил молитву  — ровно, не меняя ритма, точь-в-точь хорошо налаженный дизель. Новые бинты скоро вновь придется менять.
        Вот уже шесть часов, как в хозяйстве акустика полная тишина. Чужих шумов нет. Где сейчас немцы, ушли они или затаились, Бог весть. Но всплывать  — пора, очень пора всплывать, иначе весь экипаж передохнет от отравления. К тому же наверху сейчас ночь…
        А красавица с косой и голым черепом, она на миру все ж приятнее, чем в придонном царстве, положительно.
        — Ситников! Молодожен! Подарок мы тебе преподносили от экипажа нашей краснознаменной «эски»? Что-то я не помню, подскажи-ка.
        — Н-нет, товарищ капитан третьего ранга. А-а… Нет, товарищ…
        — Как же так? Какие мы после этого твои боевые товарищи?
        Ситников изумленно молчал. Молчал вместе с ним и весь центральный пост.
        Где Филька отыскал себе женщину в Полярном, где на сто мужиков одна баба, как он ее в себя влюбил, во вчерашнего пацана, в тощую скелетину, как уломал сделаться его женой, никто понять не мог. Знать, мал воробей, да верток! Перед самым боевым походом он выпросил себе увольнительную на шесть часов. Уложилась в эти шесть часов и свадьба, и первая мужицкая ночь Ситникова. Вернее, не ночь, а маленький ее кусочек  — между праздничной картошкой с солеными огурцами и возвращением на подлодку…
        Шутихин вынул из кармана серебряный портсигар. Эх, жалко. Одна у него памятная вещь, другой нет. Когда-то в иной, мирной жизни его наградили этим портсигаром как лучшего штурмана Каспия…
        — На, Ситников, вот тебе наш подарок, от лица всего экипажа вручаю тебе.
        — Спасибо, товарищ капитан третьего ранга.
        — Отставить спасибы! Жену за пироги спасибить будешь.
        — Служу Советскому Союзу!
        — Вот то-то же. А теперь я по переговорным трубам сообщу товарищам твоим, пусть и они поздравят.
        Шутихин откашлялся.
        — Слушать в отсеках! Сейчас будем подниматься. А пока поздравляю матроса Филиппа Ситникова со свадьбой. Бравый у нас моряк завелся, силен, бродяга, на берегу корень пустил… Ну, молодец, положительно. Наша порода такая, моряцкая, крепкая, мы хоть где укоренимся, хоть на голом камне. Что? Командир боевой части седьмого отсека? Тоже подарок заготовили? Та-ак… Пять минут на антимонии с подарками. Время пошло!
        Из седьмого, от торпедистов, Ситникову принесли зажигалку, сделанную из пулеметной гильзы. Потом из второго аккумуляторщики доставили бутылочную открывашку из такой же гильзы. Сказали, что это еще и от четвертого отсека подарок. Из пятого, от дизелистов, Ситникову досталась ухватистая финка с наборною рукояткой. А мотористы из седьмого дали ему шоколадку «Спорт» с наказом: «Сам не жри. Бабу свою побалуй. Чтоб она это самое… крепче».
        — Все! По местам стоять. Всплываем. Продуть балласт отработанными газами дизелей!
        Лодка дрогнула. Покатилась под ногами какая-то мелочь.
        Штурман вполголоса доложил:
        — Дифферент на нос семь градусов, глубина та же, 42 метра.
        Как видно, много хлебнула «эсочка» забортной воды… Не хочет подниматься.
        — Продуть балласт сжатым воздухом системы аварийного продувания!
        Заработали аварийные баллоны… Глубина 40 метров. Глубина 38. На свет идем, товарищи, авось живы будем! 36 метров. 34 метра. 33… 33…
        Чуть поднявшись, лодка вновь зависла. Та-ак. А ведь это, похоже, конец, товарищи и ребята. Положительно, очень похоже. А вот не хотелось бы такого сходства!
        Ситников опять завел свою молитву. Давай, голубчик, хрен с тобой, молись, тебе очень надо вернуться, у тебя есть к кому вернуться, зараза, очень глупо узнать, какова у тебя жена, всего-то один раз…
        — Все, затормозилась…  — негромко сказал штурман.
        — Сам вижу.
        Что еще выкинуть с подлодки? А если…
        — Седьмой отсек! У вас там осталась одна торпеда в кормовом аппарате. Так вот, слушай мою команду: торпедная атака! Приказы не обсуждаются, я сказал, торпедная атака! Товсь!.. Огонь!
        — Торпеда вышла!  — доложил ему командир боевой части кормового отсека.
        Глубина… о-о-о… 36 метров… 37… Торпеда толкнула «эску», зависшую носом книзу, и та… и… та… 36 метров… 34 метра… Пошла, родимая! 32! 30! 28! 26! 25! Двадцать четыре с половиной… Двадцать четыре с копейками… Двадцать три… Чуть-чуть меньше, чем двадцать три. Совсем чуть-чуть меньше, чем чуть-чуть меньше, чем двадцать три…
        Ситников тянул молитву, и голос его окреп.
        Подлодка шла на поверхность, но так медленно, что ни одна живая душа не подсчитала бы, какой финал будет у этого подъема: успеют они хлебнуть чистого воздуха или задохнутся, не успев совсем капельку…
        Все молчали на «эске».
        Один Ситников звал своего Филиппа.
        Как звал когда-то на помощь Николу отец Шутихина и как звал Пантелеймона его дед. Им нужно домой. Им всем очень нужно домой!
        Тишина на подлодке. Мерный рокот молитвы в царстве вод, между пучиной и блеклым лунным светом, о котором только то известно, что он где-то наверху, на невыносимой высоте…
        Минуты тишины и молитвы, кажется, превращаются в часы, а часы  — в годы. Одни и те же слова. Сто раз. Тысячу раз. Десять тысяч раз. Миллион раз. Капитан перестал ощущать ток времени. Кажется, весь центральный мост безмолвно подчинился этой молитве, устремленной из глубины к высоте. Каждый, кто здесь был, погрузился в ритм ее, и вот уже не одни уста двигаются…
        Вдруг Шутихин почувствовал, как кто-то позвал их в ответ.


        12 сентября 2026 года, Соловки, Железные ворота
        …«Чайка» бодро пошла по тихим водам длинного, извилистого залива Долгая губа. Глубоко она вошла в тело острова. Ветер свежел на глазах, Ситников поднял воротник.
        Вот перед ними встала россыпь округлых островков с чахлыми деревцами. Словно под водою лежали каменные женщины, и волны укрыли их тела  — головы, руки, ноги,  — но великанские груди оставались неукрытыми.
        — Железные ворота…  — почти шепотом сказал Ситников.
        — Знаете эти места?  — осведомился у него адмирал.
        Их начало мотать из стороны в сторону. Ветер бил теперь прямо в лицо. Двигатель «Чайки» надрывно рокотал, едва пересиливая течение.
        — Когда-то знал… Мы входим в пролив Северные Железные ворота. Очень капризное место, полно мелей, подводных камней… течения бурные бывают. Коли пройдем благополучно, выйдем в Анзерскую салму  — широкий пролив между Анзером и Большим Соловецким островом. Там наш капитан повернет на север, к мысу Кеньга.
        — Уже на Анзере?
        — Да. Только никакого причала там нет. Каменистая отмель, и все. При самом легком волнении вымокнем до нитки, пока на берег выйдем. А может, и вовсе отменится высадка. Как повезет.
        Адмирал усмехнулся:
        — Отчего же вы рискнули отправиться со мной?
        Катер немилосердно раскачивало.
        — Отец… обещал когда-то привезти меня на Анзер. Он всегда выполнял свои обещания, а тут не смог. Не по своей вине, но все-таки не смог. Теперь он болен и уж точно не сможет. Вот я нынче… за него. Знаете,  — неожиданно для себя разоткровенничался Ситников,  — деда война сожрала, бабку  — голод 1946 года. А отец выжил, крепкая порода. Когда вышел из приюта, обзавелся семьей, то давал мне все, что только мог дать. Бабка назвала его Филиппом, в честь деда… и он мне такое же имя дал. Говорил, совсем пацаном голову за Родину сложил, надо помнить.
        — Здравия желаю, Филипп Филиппович!  — пожал ему руку старик.  — Где воевал дедушка?
        — Здесь… здесь. Учился в Соловецкой школе юнг. Потом… Дед не вернулся из похода на подлодке. От него бабке только и осталась одна вещь: образок святого Филиппа… он тут, на Соловках игуменствовал. Так что вот они мои корни где  — здесь, на севере.
        Катер несло на камни. Двигатель чихнул, на пару секунд замолчал. «Чайку» подбросило на гребень высокой волны, ахнуло вниз и едва не посадило на каменную гряду, оскалившуюся кривыми зубами совсем рядом. Но тут машина опять заработала с добротным дробным ревом.
        Обошлось.
        Они вышли на салму. Крупная зыбь шатала катер, мелководья обратились в кипящие сковороды. Корпус горделивой «Чайки» издавал стоны и треск. Ветер срезал верхушки волн и бросал их в людей.
        Ситников и адмирал мокли, но упрямо не спускались вниз. Инстинкт подсказывал: не дай Бог, с катером произойдет какое-нибудь лихо, тогда бы им лучше быть наверху. На всякий случай.
        Капитан направил «Чайку» в сторону Кеньги, но течение не давало ему удержаться на курсе. Тогда он повернул к северо-востоку, видно, чтобы укрыться за тушей Анзера от шквала. Но как только катер подставил борт волнам, его качнуло так, что море прыгнуло Ситникову едва ли не в самые очи.
        «Чайка» вновь повернула носом к волнам. Двигатель натужно зарычал, словно усталый, но еще грозный лев, однако победить их гибельную силу не мог. Катер сносило на восток, в открытое море. Суденышко раз за разом бросалось валам наперекор, но отступало все дальше и дальше. Могучая, непобедимая мощь стихии отталкивала «Чайку» от берега. Уже и Анзер едва виден за бурей, тонкая черная линия его лишь ненадолго выныривает из вод, чтобы чмокнуть грязно-серое небо и вновь уйти в глубину.
        И тут двигатель умер. Больше не слышалось из его стальной глотки утомленного рыка, стих звук надежды.
        Катер сейчас же завертело, как щепку.
        Ситников отчетливо понял: некому его спасать. Никакая земная сила не протянет ему руку помощи. Но, может быть, его еще услышит сила небесная. И он взмолился:
        «Святой Филипп! Прости моего отца, что он спалил гостиницу на твоем острове! Я сам грешен! Меня прости за все! Проси за меня Бога, пусть вытащит отсюда! Рано мне умирать, у меня сын маленький, мне надо к нему вернуться! Обязательно! Святой Филипп, я молю тебя, помоги!»
        Рядом кто-то закричал, улетая с палубы во тьму морскую.
        Ситников встал бы на колени, но боялся, что волна смоет его за борт. Намертво вцепившись в какую-то железяку, он повторял и повторял свою неуклюжую молитву.
        Волнение, кажется, начало спадать. Их уже не закручивало то по часовой, то против часовой стрелки. Но с убитой машиной катеру в открытом море не выжить, это было ясно как день.
        Поэтому Ситников, надсаживая связки, заорал свою молитву прямо в небо. В двух шагах от него старый адмирал беззвучно читал «Отче наш».
        Вдруг из пенной черноты начало выходить хищное черное тело. Вот вынырнула пушка… Вот надстройка за нею… Ситников разглядел: корпус изуродован, словно чудовище из глубин океанских вонзило зубы в металл и нещадно рвало его, прогрызая дыру, добираясь до человечины, законсервированной в стальных стенах. Тем не менее искалеченная, искромсанная подводная лодка держалась на воде.
        На мостике открылся люк.

        notes


        Сноски


        1

        Источник питания.

        2

        Интеллектуальная система наведения.

        3

        «Гиперпетля» (в просторечье «Петля»)  — транспортное средство в виде капсулы, передвигающееся на воздушной подушке в условиях форвакуума (одна тысячная атмосферного давления) внутри расположенной на надземных опорах трубы.

        4

        World Wildlife Fund, Всемирный фонд дикой природы (англ.).

        5

        Глобальная система идентификации.

        6

        Отдельная бригада особого назначения.

        7

        SEAL (от англ. SEA, Air and Land)  — основное тактическое подразделенние Сил специальных операций ВМС США; SAS, специальная воздушная служба (от англ. Special Air Service), части войск специального назначения Великобритании; GIGN, Группа вмешательства французской жандармерии; «Восток», элитное подразделение спецназа КНР.

        8

        Боевой интегрированный комплекс.

        9

        Правление исламского богослова.

        10

        С именем Аллаха, милостивого, милосердного.

        11

        25 июня 2050 г.

        12

        Судный день.

        13

        Понимающему достаточно.

        14

        В мусульманстве запрещено носить имя, обозначающее покорность кому-либо, кроме Аллаха (Кристиан Слейв можно прочесть как «раб Христа»).

        15

        Меч Аллаха.

        16

        Tactical airborne laser communication, в основе синий лазер с цезиевым приемником на длине волны 455,6 микрон и канал нисходящей связи (с самолета к подлодке) с зеленым лазером с диодной накачкой.

        17

        Начали (яп.).

        18

        Можно продолжать (яп.).

        19

        Прием в борьбе, захват шеи и затылка противника.

        20

        Полпобеды (яп.).

        21

        Предупреждение (яп.).

        22

        Чистая победа (яп.).

        23

        Мужской головной платок, популярный в арабских странах.

        24

        В суде шариата у сторон требуется наличие двух свидетелей.

        25

        Мусульманский судья-чиновник, отправляющий правосудие на основе норм шариата.

        26

        Штаб-квартира «Гринпис» расположена в Амстердаме.

        27

        Древнегреческий двусторонний боевой топор.

        28

        Известная гетера античности, натурщица знаменитого Праксителя, позировала ему для статуи Афродиты.

        29

        Лабрис  — один из символов ЛГБТ-движения.

        30

        О, времена! О, нравы! (лат.)

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к