Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Володихин Дмитрий: " Огородник И Его Кот " - читать онлайн

Сохранить .
Огородник и его кот Дмитрий Михайлович Володихин


        #


        Дмитрий Володихин
        Огородник и его кот[Варианты названия: «Добрые люди» и «Долиной смертной тени».]


10 фруктидора 2156 года.
        Планета Совершенство, Зеркальное плато, поселок Слоу Уотер.
        Капрал Эрнст Эндрюс, 30 лет, и некто Огородник, в два раза старше.


        С Огородником я познакомился из-за дождя.
        В наших местах часто идут дожди. Я люблю дожди. Вот, я сижу дома и смотрю в окно. В моем жилище всего одно окно, потому что всего одна комната пригодна для спанья, там я все щели заткнул, потолок оштукатурил и побелил, даже дверь обил мякотью двух старых кресел. Чтобы поплотней прилегала к косяку. Зимой тут холодно, топлива не напасешься, а сквозняки живо всю теплынь выстудят. Вот я и обил дверь. И биопласт прозрачный я у Лудаша выпросил - как раз на окно. Лудаш - это олдермен моего дистикта был год назад. Теперь помер, вместо него колченогий Петер. Жадный, упрямый, у такого ничего не выпросишь. Вот. А у Лудаша я выпросил хорошую плиту биопласта. Обрезал как положено, и вышло точнехонько на окно. В других комнатах либо глухие стены, нет там никаких отверстий. Либо стены разворочены, уже никак не поживешь. Кое-где окна были раньше, и дыры были - ну, для труб, для вентиляции, для еще чего-то… я не разбираюсь. Теперь там ни труб, ни вентиляции, ни окон. Дыры и дыры. Продавлы. Нет, правильно сказать не так, правильно сказать «провалы». Даже не забиты ничем, ветер гуляет, слякоть несет, листья… Года
три назад птичьего помета повсюду было накладено. Потом птицы повывелись, передохли, наверное, и помет теперь остался только старый, уже окаменелый… В левом крыле и крышы нет, крыша порушена в левом крыле. Ну и, понятно, полЫ все разъело, даже фундамент покурочило. От кислотных дождей. А над спальней над своей я на крыше слой дерна положил. А дерн обрезками жести покрыл. Жесть я в Городе нашел. Когда еще не был такой ленивый, как сейчас, я в Город ходил, и там нашел хорошую жесть, много жести. Вот. А по жести я положил еще один слой дерна. Чтоб наверняка. И тот слой еще разными железяками накрыл - где что мог оторвать, вытащить и унести, тем и накрыл. Надежно вышло. Ни разу на меня не просочилось. Когда дерн вымывает, я еще кладу. А щели все заделал. Осенью у меня хорошо, тепло. И весной хорошо - тепло, не сыро ничуть. У Боунзов весной очень сыро, старик от ревматизма мучается. И у Стоунбриджей тоже сыро. И у трясучего Вольфа. А у Хебберши весной и сыро, и холодно, и даже мокрицы какие-то заводятся, то ли жучье. Но Хебберша дура. Дурее только Протез. И Бритые дурее, понятно. А еще она ленивая и
старая.
        У меня дома хорошо, очень хорошо, я постарался.
        Поэтому я не люблю выходить наружу.
        Люблю дома сидеть. Когда дождь идет, никуда не пойдешь. Ни работ никаких, ни улицы расчищать не надо, ни канализацию чистить, ничего. И сам никуда не пойдешь. То есть, когда дождя нет и едкого Цветного тумана нет, может, захочется куда-нибудь пойти. Может, в Город пойти. Может, в Парк пойти. Там неуютно. В Парке красиво, но тоже неуютно. Чужаки попадаются и от дома далеко. А когда дождь, такие опасные планы сам не захочешь придумывать, они в голову нейдут. Вот, сидишь себе, расслабишься…
        Биопласт очень прозрачный, прозрачней стекла, он как воздух. Смотришь через него, и все видно. Какие пузыри надуваются на лужах. И как лужи расползаются. И как ржавая бочка наполняется, а потом льет через край. И брызги с моего карниза летят во все стороны. И как трава гнется. И какое небо. И сырые пятна разноцветные на стенах домов. И разные железяки из развалин торчат. И забор гнилой, весь почти распался. Темный, мокрый забор, краска давно сошла, он почти черный. Иногда ящерица пробежит. Ящерицы наши любят дождь, но только если теплый. Из дыр вылезают. Их расплодилось видимо-невидимо. Притом все больше таких, каких раньше не было. Я к ним привык, хоть они и странные до ужаса, все в радужных разводах, с костяными манжетами на лапах… Я ко всему привык. Только к лягушкам я не привык. Лягушек сюда с самой Земли завезли. Они и сейчас выглядят как обычные лягушки. Только квакать разучились, стрекочут. Я к стрекочущим лягушкам не привык и привыкать не могу. Уж больно пакостно они выводят, ровно какая-то насекомая тварь.
        А я сижу и смотрю часами. Так мне хорошо!
        Но с Огородником я познакомился совсем не тогда, когда дома сидел. Я был не дома. Я службу справлял. Потому что я солдат и даже капрал. И я должен службу справлять раз в пять дней. А иногда раз в четыре дня. Или даже раз в три дня. И я тогда справлял службу, а курево мое отсырело. Понятно, бумаги нет, табак разве что в сушеный лист Ладошника завернешь, а сушеный лист Ладошника живо промокает. И зажигалка моя, хорошая зажигался, самодельная, с наддувом, я ее у Лудаша выменял, когда еще он жив был, в общем, сдохла зажигалка. Горючка, то есть, в ней закончилась. Не рассчитал я, дурында, курил много, холодно в дозоре, - вот я и курил. Горючка, понятно, кончилась. Едва пырхает. Я - пырх, пырх, а курево отсырело и не никак не возьмется. И дождь косой, брызжет сбоку, гасит мне огонек. Мы сидим с Огородником на деревяшках, которые вместо сидений распоротых на кресла положены, ну, в раскуроченной амфибии сидим, и я злюсь. Очень зябко, за дождем не видать ничего, и даже курево никак огнем не возьмется. И дождь сбоку брызжет. Спасибо, крыша у амфибии цела, хоть не промокли вдрызг… Вот. У нас на Первой
Дозорной Точке вкопана раскуроченная амфибия. Для часовых. Вот мы в ней сидим, и я уже очень злюсь, и мне себя очень жалко. Огородник поворачивается и говорит:

- Руки вот так сделай.
        Показывает - как.

- И что? Зачем это?

- От дождя.
        Опять показывает - как.
        А он все время молчал, ни слова не сказал. Так только, когда разводили нас по дозорам, он разводящему, Таракану, ответил. По службе ему положено отвечать, вот он и ответил. Когда Вольф-младший дозорным начальником заступает, а Таракан при нем разводящий, они службу блюдут - спасу нет. Как в старые времена. Я в старые времена не служил. Я просто работал. Я летал. Просто я думаю, что в старые времена, до Мятежа, службу блюли строго. У них техники было много, а при технике человек суровеет… Вот. В общем, что Вольф, что Таракан ото всех требуют, чтоб им отвечали по особенному. Таракан говорит: «Чеканно». Вольф говорит: «Рублено». А всем плевать на них, они тупые. Все отвечают, как ответится. Только Огородник отвечал им точно так, как они хотели. В смысле, слова отрубал. Или чеканил. Или как-то так. А потом все время молчал. И я молчал. Что мне с ним говорить? Кто мне этот Огородник? Только глаза мозолит. Чего ему у нас надо? Зачем приехал? Да хоть бы он и хороший был человек, безобидный, а я и сам не говорливый. Он молчит - я молчу. Я молчу - он молчит. Мы молчим. Хорошо. Нормально все.
        А потом он мне показал, как руки поставить. От дождя.
        Зажигалка моя пырхнула напоследок, но ее не залило. И курево занялось. Пошло курево. Я затянулся всласть, аж до самых до печенок. Кто не курит - не поймет, как это всласть затянуться, когда давно дыму в рот не брал.
        И я ему сказал:

- Я тебя знаю.

- Мм?

- Я откуда-то тебя знаю. Я тебя видел. Я тебя запомнил. Я тебя точно видел.

- Мм.

- Что мычишь?
        Он только плечами повел. Он так показал мне: отцепись, брат, чего лезешь? Но меня разобрало.

- А может, ты жил в столице? В столице Совершенства ты жил? Раньше? А? Я там учился.

- Ммм… - в смысле: нет.

- Или в военном госпитале тебя лечили? Тут, на Зеркальном плато, был госпиталь… Потом военные разбежались. Или ты лежал там? А? Болел? Ранили? А?

- Ммнт! - в смысле: заткнись.

- Может, ты летал?

- Что летал?
        Тут я вижу, дело нечисто. Так он быстро ответил, так он быстро переспросил! Враз видно: как-то я его задел. Он, наверное, летал, как я, и я его тогда где-нибудь видел. Вот. Он летуном был. Но он об этом говорить не хочет ни с кем. И мне с ним об этом говорить не нужно, может быть, он рассердится. И я подумал: нет, не надо ему сейчас вопросы задавать, не люблю когда люди рассерженные. Зачем? Потом поговорим. Может, он захочет поговорить.

- Огородник, давай, зайди ко мне. Когда сменимся и отоспимся. Огородник, у меня кофе хорошее есть, очень хорошее.
        Сказал, а самому жалко стало. Кофе мало у меня совсем. Выпьет мой кофе.

- Лучше ты ко мне зайди, Капрал. Зайдешь ко мне.
        Голос у него какой! Ничего особенного не сказал. А мне уже хочется побежать, все сделать, как он велел. Вот. Я даже испугался. Откуда такая сила у него?

- Давай, Капрал. У меня шоколад есть. Настоящий. С Терры Второй привезен. А кофе свой захвати, пригодится.
        Это он все гораздо мягче сказал. Он вроде бы не хотел меня голосом своим испугать, потому и гораздо мягче голос сделал. У Хебберши инфоскон есть. Плохой, плохо работает. Но есть. Он один на весь Поселок, только у Хебберши. И вот она ловит каналы, чего-то тыкает, подстраивает, деловая… И Огородник как она. В смысле, голос подстроил свой. Как канал в инфосконе. Только что войну показывали, а тут будто бы для детей программа. Но это хорошо, что он мягче сделал. Так лучше. Я грубых людей не люблю. И злых людей тоже не люблю. Зачем это?

- Ладно. Я зайду.
        Про шоколад он сказал, а у меня все в голове на старые дела повернулось. До Мятежа еще. Я шоколад вспомнил. Я его ел. Вот. Я его ел очень давно, до Мятежа, до всех дел. Он нежный, сладкий, как хорошая жизнь. Вот, я когда отравился, то уже потом не ел его, я его даже не видел. Всего не хватало, ботинок не хватало, какой там шоколад! Вот. Ага. Когда я на войне отравился… Страшно, лучше не думать… А раньше я летал. Я был стювардом на лайнере «Виктория». О! Там шоколада было завались. О! О! Очень много. Я ходил на лайнере до Марса. И до Терры-2. И до Нью-Скотленда. И до самой Земли! Я был на самой Земле, в городе Майами. И на Терре-2 я был. В городе Ольгиополе. И еще много где. Я летал. Вот. Я был летун. До Мятежа, до всех дел. Вспомнишь - и трясет. И весь холодеешь. И трясет, трясет, особенно руки трясутся… Какая жизнь была… Может, все мне привиделось? Ну, когда отравился… Нет, все было, другие люди похожие вещи рассказывают. Вот, например, Лудаш. И Таракан. У Хебберши, когда она дает свой инфоскон посмотреть, такие там известия, будто где-то сейчас… вроде… вроде… как раньше. Может, оно так и есть. Я
спросил Таракана раз: «Там живут как раньше. А мы чего же?» А он мне сказал: «Тебе не все равно?» Вот он так сказал, и я не знаю - мне все равно или нет…
        Шоколад. Вот. Кстати.

- Я к тебе точно зайду, Огородник.

- Угу.
        И я затыкаюсь. Нет, мне, понятно, очень хочется узнать, где я его видел. Я уже почти вспомнил. Но не совсем. Это как сон хватать рукой: вот он есть, и вот его нету… Спрашивать ни о чем я не буду. И я не стал спрашивать. Потом вспомню.
        Тут у меня в кармане задребезжало. Вынул я Прибор с Экраном. На Экране красненькая пометка: с Визиром номер 81 стряслась какая-то глупость. Он не работает. Может, надо его заменить. Вот.
        Очень плохо!
        Эти я сейчас вспоминаю, как мне было плохо, и даже сейчас до костей пробирает. Наши Визиры за Равниной наблюдают, они внизу. Там, внизу, - Равнина. А у нас, наверху - Плато. Это слово мне Лудаш сказал: «Плато»… Красивое слово, значительное. В старой жизни я его знал и понимал. А потом оно мне просто понравилось. В смысле, когда Лудаш мне его сказал. Плато… И с Плато до низу, или обратно с Равнины наверх можно добраться тремя способами. Лучший способ - через Провал. В смысле, через ущелье. И провал сторожат не два, а три человека. Еще можно пойти по Каменистой тропе. Это хуже. Неудобно. Сверзишься враз, и костей не соберут. Там наша Третья Дозорная Точка. Место тихое. Только дурак полезет. Или - если себе враг. Башколом. Тогда запросто. И тут еще можно пройти, тут - седловина. Первая Дозорная Точка.
        Надо мне было по седловине вниз отправляться. Ой, худо! Там осыпь, там земля как каша из грязи, там острые камни. Но надо веревкой обвязаться и лезть. Мне надо лезть. Потому что прошлый раз лазал Огородник. Из нас двоих я старший, я капрал, я главнее. Но это только потому, что я - местный, а он - пришлый, и совсем недавно тут появился, еще местным не стал. У меня - что? Одежда старая, вся в заплатах. Ружье самодельное, дробью стреляет. Ружье с двумя стволами. А у него - что? Приличная, дорогая одежда, без дырок. Сапоги высокие, почти новые, тоже без дырок. И еще у Огородника есть пистолет: новенький, жутковатый, Огородник по-моему, сам его боится. Называет свой пистолет с уважением: «Третья модель». Точно так говорит: «Третья модель», а не просто «пистолет». Огородник странный. Но, по всему видно, не злой. И не дурак. Ну вот, он лазал вниз прошлый раз, вернулся по уши в грязи. Говорит, контакт отошел у Визира. Визир потом опять заработал. Так было за пять дней до того раза, как мы познакомились. То есть, в дозоре нас часто вместе ставили, но мы не разговаривали и не знакомились. А тут - р-раз - и
познакомились. И мне надо вниз лезть. Хоть я и капрал, но очередь моя.
        Ой-ой!
        И я закряхтел, веревку с карабином подобрал, ружье подобрал, карабин к ремню пристегнул, хочу выйти наружу. Вдруг он говорит:

- Погоди.

- А?

- Погоди-ка.

- Надо Визир посмотреть…

- Сиди, парень. Я через прицел погляжу, что там.
        Он старше меня по возрасту, поэтому назвал меня «парнем». Но я старше по званию, и мне было неприятно, что он так меня назвал. И я сказал Огороднику:

- Сиди тут, рядовой, неси службу.
        И наружу лезу.
        Не тут-то было. Он меня за руку - хвать.

- Извини, Капрал. Просто подожди чуточку.

- Ладно. Тогда давай, смотри через прицел… чего как.
        Улыбается.

- Сейчас гляну.
        А что мне? Вот, он извинился, и я понял, что мне лучше бы внутри пока посидеть. Тут тебе ни грязи, ни дождя, ничего такого.
        Огородник завозился с излучателем. То есть излучатель старый, со времен Мятежа остался, он работает. Но все наши парни знают только, куда жать, чтоб выстрелило. Вот, еще как перезарядить его. А там еще много всяких штук, военная техника - дело хитрое такое, сложная вся. И штуки наши парни не знают и наладить не могут. И я не знаю. А Огородник чего-то там знал. Я видел, как он в излучателе копался, даже чистил его…
        Вот он прямо из железного нутра излучателева - это вешь тяжелая и большая - вынул два проводочка. Длинные проводочки с шишечками-присосочками на концах. И ловко так присосал их себе за ушами. Вот. Это и есть прицел? Проводочки дурацкие? Я смотрел во все глаза. Ой-ей-ей! Лицо у Огородника сразу серьезное сделалось. А потом он брови в кучку над переносицей собрал, не нравится ему что-то.

- Нет, Капрал, не суйся туда. Не надо тебе туда соваться. Во всяком случае, одному.
        Я ему кивнул так вопросительно. То есть, чего ради мне туда не ходить-то? Визир сам собой не исправится.
        Огородник с себя проводочки стянул и мне их живо наладил. В смысле, за уши. Вертко так он это сделал, будто всякие излучатели ему - прямая родня. А человек он по повадке тихий. Странно. Я это запомнил.
        Ай!
        Будто мне какой-то гад пальцем по мозгам провел! Мозги зачесались.
        А потом я стал видеть далеко вперед. Вот, я глазами вижу метров на сто. Дождь же, туман туманит, сумеречно. А не глазами я гораздо дальше вижу. Через всю седловину вижу и еще на равнине, аж до развалин Полсберга. Ай! Не могу же я так далеко видеть! Это оно во мне видит… Оно - это прицел, наверное… Да?

- Освоился? Найди Визир. Найдешь - гляди левее.

- Ну… нашел.
        Точно, шпенек из земли торчит, где ему и положено торчать.

- Заметил?

- Чего?
        Шпенек и шпенек. Железяка.

- Левее. Там канава и валун, на человеческую голову похожий. Глянь за валун.
        Гляжу.
        Почему у меня голова заболела?
        Точно, кто-то за камнем шевелится. Едва-едва видно его, осторожный. Я присмотрелся. Вон рука. Верно, рука. Кожа вся пятнах, белого там мало. Людак…

- Спасибо, Огородник.

- Не за что, Капрал.
        Как же, не за что! Пошел бы я туда, подкараулил бы меня людак и шею свернул бы. Это им запросто. Сильные, черти. Тут ему и мясо, и оружие… И курево мое, кстати, хорошее пайковое курево, тоже ему, образине, досталось бы. Людаки - почти умные, не сильно глупей нас. Людак это тебе не тупой быкун. И оружие бы унес, и курево бы скурил…
        Людаков я видел три раза в жизни. Первый раз, когда ихний шатун, одиночка, чуть не до самого Поселка добрался. На окраине его Капитан подстрелил. Лежал, весь страшный, брюхо разворочено, кожа в коричневых разводах. Такой людак. Мне чуть плохо не стало. Вот. Другой раз их семья перебила Вторую Дозорную Точку на Провале… Причем тихо так перебила, никто не услышал, никто не заметил… Когда шум пошел, они уже ухватили кое-кого из наших и потащили вниз. Поселковые растерялись, я растерялся, все растерялись, только Протез пальнул разок, да еще, может, Капитан. Они трех наших утащили: Байка, Сина и усатую Лукрецию. Их, понятно, потом не сыскали. Тот раз я людаков видел со спины. И опять мне страшно сделалось. Так холодно было, всего пробрало холодом! На третий раз лучше вышло. Я был в резерве. Капитан сказал: «Бегите на Вторую Точку, там прорыв!» Мы побежали. Это как раз полгода назад было. Верно. У Хебберши днями пожар случился. То ли позже на день, то ли раньше на день. И у старика Боунза несушка околела. Хорошая была несушка… Вот, мы побежали к Провалу. А там наши со всех стволов палят. И Таракан
кричит:
«Туда стреляйте! Видите? Туда, туда стреляйте!» Я смотрю - не пойми куда, не пойми в кого… «Не вижу, Таракан». - «Мать, твою, Капрал, дурья башка, видишь, пальцем показываю! Ослеп?» - «Сам ты дурья башка». Палец-палец! Не надо было ему ругаться. Я потом увидел людаков, правда, совсем издалека. Шевелятся… Я выстрелил с одного ствола. Не знаю, попал или нет. А потом я выстрелил с другого ствола. И второй ствол разорвало. Вот. С полгода прошло, как я по людакам стрелял. Ствол мне тогда разнесло, как фанерный. Старику Боунзу посекло ухо. Так, немножечко, он даже не расстроился. И мне руку посекло. Тоже несильно. Вот. Царапина, да и только. А попал я или нет - не знаю. Людаки тогда нашей стрельбы испугались и ушли. Их как раз по Визиру заметили. Капитан всем сказал: «Видите? Не зря старались, вкапывали. Полезная вешь».
        А тут опять людак появился…
        Почему у меня голова так разболелась? Спасу нет.
        Я думаю. Что нам делать? Визир надо чинить. А один я туда не сунусь. Может, издалека его как-то достать, людака этого? Вот. Из дробовика, понятно, не дострелишь до него…

- Огородник… ты… это… из своего пистолета его… как?
        Он пожал плечами.

- Добить - добьет, но попадания не гарантирую. «Третья модель» все-таки не для поля производилась.
        Какое поле? Причем тут поле? По-английски он хорошо говорит. Вот. Буквы глотает иногда, да. Но все понятно мне. А тут про какое-то поле завернул… Никак не возьму в толк.

- А если излучателем его? А, Огородник?
        Сам-то я всего один раз стрельнул из излучателя. Когда учился.
        Морщится.

- Попробовать можно. Только к чему заряды тратить? У вас… у нас итак зарядов мало. Подождать, пока он уберется, и все дела.
        Это он верно говорит. Зарядов мало. Таракан мне сказал: «Зря пальнешь - душу выну». Злобный человек.
        Голова сделалась как бомба. Еще чуток - и взорвется. Отчего ж мне плохо так? Зачем я тут заболел?

- Ладно. Переждем.
        Я так сказал, а сам думаю: «Если не уберется, опять же хорошо. Тогда Протезу из следующей смены вниз лезть придется. Или Стоунбриджу-старшему». Очень не хотелось в грязь по уши забираться.
        Мне как-то неспокойно. Опять закуриваю - на еще один пырх зажигалочки хватило. Сижу, пыхаю. Голова не проходит. Бычок ладошниковый мне пальцы жжет… Вышвыриваю бычок - вот, кончилось когда хорошо, началось когда потерпеть. Курева уже не запалишь. Тридцать минут до конца смены у нас с Огородником. Потом Протез со Стоунбриджем придут, да. Будут возиться. Стоунбриджа мне жалко, он добрый и он старый. Может, слазить за него? Если людак ушел уже. Как там, думаю, парень мой пятнистый? Примочки-то Огородник у меня еще не снял. В смысле - из-за ушей. Вот. Смотрю. Вот он, людак. Завозился чего-то. В канаве своей машинку какую-то настраивает. В смысле, железку. Нет, не пофартило сменщикам, значит. Не повезло. Полезут вниз. Ну, пускай. Ничего. Грязь еще никого не убивала.
        Чего ж он там возится, людак этот? А? Теперь его хорошо видно. Наполовину вылез из укрывища своего. Страшный: безволосый, нос провалился, дыра вместо носа… а еще очень тощий - кожа да кости… И машинку свою на нас наставляет… Вот. Зачем это?
        Ой-ой!
        Меня пробрало: это ж не только я его сейчас вижу, это ж он на меня тоже глядит! Все видит!
        Ужасно страшно мне сделалось. И я спокойным таким голосом говорю Огороднику:

- Он… людак… вроде как целится?

- Не бойся. Из чего ему целиться? Откуда у него такое оружие, чтоб издалека целиться? Такого и у вас-то… у нас… раз два и обчелся.
        Откуда Огородник узнал, что я боюсь? Я же спокойно так с ним говорил? Да?

- Ладно. Дай-ка я посмотрю… на всякий случай. - И тянется к этим штучкам за ушами, хочет снять уже.
        И все-таки почем он знает, что я боюсь? Откуда…
        Тут нас с Огородником пришкварило.
        Рядом с раскуроченной амфибией был такой ком из старых труб, уже не поймешь, для чего он. Вот. И он, этот ком трубный, ка-ак жахнет во все стороны! И огня - море! И жар страшный! Я за щеку с той стороны схватился, где жахнуло, - будто горячую сковороду к щеке приложили! Больно.
        Не пойму ничего. Секунду сидел, не страшно, нет. Вовсе я не испугался, просто не понял ничего. Я знаю, когда я испугался, а когда нет.
        А Огородник хитрый сразу все понял. Правда, это я потом сообразил, что Огородник сразу все понял. Развернулся и пинка мне такого вмазал! Я как щепка из амфибии вылетел.
        И тут у меня в голове помутилось, перед глазами почернело, а за ушами такая боль взялась, хоть помирай. Точно там боль была, где фитюльки от прицела крепились, и еще в затылке. И глаза заболели - где-то внутри, глубоко, будто их прямо из мозгов моих кто-то внутрь за веревочки дернул…
        Я кричу, я по земле катаюсь. Мордой в самую грязь хлюпнул. Слезы брызжут, с дождевыми каплями мешаются и с водой из лужи. Никак не проходит, только еще хуже стало. Я руками за глаза схватился, мну их, тру, чешу… А их бы выдрать оба!
        Опять рядышком потеплело - я под горячую волну попал. Ну да мне не до того. Я Огородника зову, он мне должен помочь! А Огородник в ответ кричит:

- Сейчас, Капрал! Сейчас! Потерпи секунду, сейчас я! Потерпи, парень!
        И ругается по-своему, по-русски. Я их языка не знаю, я только слышу, что ругается он долго, и крепко, видно, забирает. Чего он не идет ко мне?
        Я уж помирать собрался.
        Один раз я глаза разодрал маленько. Вижу - Огородник у излучателя сгорбатился, лупит вовсю. Серьезный - страсть. Деловой, ловко у него получается. Вот издалека опять огонь прилетел. Целый шарик огня о передок амфибный разбился, пламенные крошки в разные стороны - порск! Опять мне тепло…
        Тут глаза совсем слезами застлало. И больно, больно!
        Ругается мой Огородник.
        А я концы отдаю.
        Бамс! Совсем отключился…


* * *

…Огородник получил волдырь на лоб. Так его огнем людачьим подпекло. Из машинки. И на щеку второй волдырь приспел.
        Потом уже я своим умом дошел, зачем Огородник пинка мне зарядил. Если б не зарядил, пекся б я вместе с ним. Может и до смерти сгорел бы.
        Вот, я очнулся. Мне хорошо. Ничего не болит. Только муторно, и какой-то я свинцовый. Огородник сказал чуть погодя, что была у него дрянь от боли… от шока от болевого - он сказал. И Огородник мне такой дряни не пожалел, вколол. А после нее всегда, говорит, тяжелеет народ. Такая вещь. Я очнулся, да. Он на мне сидит и меня же по роже хлещет.
        Я заворочался. Язык едва слушается, пальцы совсем не слушаются.

- Не хлещи, гад! - говорю ему.

- Жив-в-о-ой! - орет Огородник.

- Слезь, гад. Тяжело.
        Слез.

- Ты… ты… извини меня. Не рассчитал. Старый стал. Ни рожна не помню уже… Прости меня, парень.

- Чего еще?
        А сам я едва соображаю.
        Огородник рассказывает: не надо было ему прицел от излучателя на меня вешать. Совсем не надо. Вот. Без привычки, говорит, да еще слабый человек, да еще голодный, да еще если снять рывком, так и концы отдать можно. Запросто.
        Выходит, он меня от смерти спас, он же чуть в гроб не вогнал. Такие дела. Ну, тогда я без соображения был, потом додумал. Да и ладно. Жив же я. Чего еще?
        А в тот раз я ему только сказал:

- Я не слабый.

- Да, да! Ты не слабый! Ты просто ослаб чуток.
        Я подумал и добавил, чтоб он не зазнавался:

- И я не голодный.

- Верно, верно! Ты не голодный, просто ешь мало.
        Точно. Едим мы тут не очень-то. А когда терранских пайков не было, уже собирались загнуться всем Поселком. Хеббер загнулся. Бритая Лу загнулась. Я сам мало не загнулся. К тому шло. А с пайками жить можно. В смысле, не помирать. С пайками - совсем другое дело. Но и с пайками жиров на ребрах не нарастишь.
        Я сел и спрашиваю:

- Чего с людаком? Убил ты его?
        Это для порядка я спросил. Капрал же я.

- Нет, не убил. Ушел людак. Но машинку я ему попортил, больше палить ему не из чего.
        Я киваю. Хоть машинку попортил…
        Тут рация заголосила. Самодельная такая фуфлошка, ее Капитан с Протезом из разной мелочи смастрячили. Она раз - работает, два - не рабротает, три - опять работает, четыре - опять не работает. Вот так.
        Мы слышим с Огородником: тарахтенье, потом свист и голос. А голос - Вольфа-младшего. Значит, Вольф-младший ругается. Ой, ругается! На все сразу.
        Огородник вертит рацию.

- Может, мне ответить, Капрал?

- Нет, давай сюда… я… это… обязан же…
        И кажется мне, будто я виноват. Виноват, и точка. Будто это он, Огородник, должен все Вольфу рассказывать, а я влез по ошибке между ними.
        Все-таки я тянусь к рации… Ну и мне - р-раз! - и судорогой скручивает ногу. Ой-ой!

- Давай, - я кричу, - ты ему все скажи.
        Огородник приложил говорилку ко рту:

- Господин лейтенант, сэр! Говорит младший дозорный рядовой Сомов.
        Пауза.

- Возится с техникой, сэр.
        Это он, наверное, про меня. Не говорить же, ему, что вот, не отвечает капрал из-за ноги. Нога у него, видишь, заболела! Хороший человек Огородник.
        Пауза.

- Капитан не видит сектор, потому что Визир 81 выведен из строя, сэр.
        Пауза.
        Ногу отпустило мою, но к говорилке подходить неохота.

- Людаком, сэр. У нас с ним был огневой контакт, пострадала дозорная точка и личный состав дозора, нужен санитар.
        Как он это все ловко и четко выводит! По всему видно, был Огородник военным. Даже не просто каким-то там военным, а целой военной шишкой. Вот.
        Пауза.

- Никак нет, сэр. Огневой контакт.
        Потом он возвысил голос и по складам сказал Вольфу еще разок:

- Ог-не-вой кон-такт… сэр.
        Пауза.

- Никак нет, сэр. Вполне здоров.
        Пауза.

- Никак нет, сэр. Моя мать никогда не предпринимала подобных действий. Откуда вы знаете, сэр, что подобные действия вообще возможны? Личный опыт, сэр?
        Пауза. До меня донеслись прямо из рации слова «трепаный огрызок». Огородник слушает, ухом не ведет. Вот. Как будто Вольф там сейчас не пеной исходит, а конфет ему обещает…
        Конфеты… слово издалека. Что это было - конфеты? Какая-то приятная вещь…

- Так точно, сэр. Рад стараться, сэр. И вам того же, сэр. Разрешите обратиться?
        Пауза.

- Визир я заменю сам, сэр. После нашей смены. Но санитар нам нужен немедленно, сэр.
        Все. Больше из рации ни словечка не пришло.

- Здорово ты его, Огородник. Вольф - злыдень, правильно ты его… припечатал.
        Напарник мой только вздохнул, не сказал мне ничего. Даже не улыбнулся. Угрюмый очень.
        Мы завидели Протеза и дедушку Стоунбриджа через долго. Они с опозданием на пост брели. Вот. На целых двадцать минут опоздали. Не иначе их Вольф задержал. Стоунбридж ни за что бы не опоздал. Он у нас человек-часы. Все минута в минуту делает. Как до Мятежа люди жили, так он и сейчас живет. Протез бы, может, и опоздал бы, но на двадцать минут даже Протез бы не стал опаздывать. И с ними Ханна бредет. Она у нас по медицинским делам знаток.
        А Огородник, как их увидел, и впрямь вниз полез. Прицел нацепил, поглядел - нет никого. Запасной Визир взял и полез. Я ему сказал:

- Ты чего? Сейчас в тепло пойдем. Чего ты?
        А он мне:

- Ты иди. Я тебе потом расскажу.
        И полез. Ну, бешеный. Откуда силы берутся? Я как дозорную смену отстою в такое-то время, мне ж без еды и без отогрева лишнего шага шагнуть не хочется. А этот вниз скакнул! Силен.
        Старик Стоунбридж курево сам разжег, сам же мне в рот его сунул. Понимает - обидно нам за ихнее опоздание. Вежливый. Даже Протез не зубоскалит. У него, у Протеза, шуточки дурные. Но сейчас он шуточек своих не шутит, тихо сидит. Только сказал мне: «Все Капрал, приняли мы Точку. Топай в караульную хибару, Капрал».
        А Ханна - добрая. Мне нравится, что она пришла. Ханна высокая, шея у нее тонкая, волосы светлые, как если бы медяшку до крайности начистить. Еще у нее серые глаза, я на ее глаза люблю смотреть, очень красивые глаза. На левой щеке у Ханны - ожог от кислотного дождя. Тут у нас редко бывали сильные дожди, у нас бывают слабые дожди, после них только язвочки, да кожа шелушится, да глаза болят, если маленький брызг залетел. А на Равнине очень сильные дожди шли, особенно когда по небу тучи багровые ходили, ну, в первое время после Мятежа… Но раз пятнадцать или двадцать и у нас дожди ужасные лились, вот дрянь! Она под такой дождь попала чуть-чуть. На щеке ожог остался, на руке на левой, и еще где-нибудь, наверное, осталось, только не видно. Но она все равно красивая, Ханна. Среди нас она вроде бы цветок в траве.
        Ладони у Ханны большие, пальцы сильные, как мужские. Она меня принялась жать, мять и переворачивать. Я употел. Хотя и холодно, и дождит все время… И спрашивает меня, спрашивает, как я, чего я, почему я вялый, как дождевой червяк. А спрашивает вежливо. Не то что Таракан или Вольф, или Бритые. Хотя она побольше их всех знает. Вот. Ханна - ученый человек. К нам она попала, понятно, потому, что ничего у нее не осталось. Вот и живет у нас. Очень вежливая.
        Она на Огородника разозлилась. «Вот какой глупец! Сопля терранская. Он не должен был так с тобой, он должен был о тебе подумать». - «Да ладно, Ханна. Он не злой… Вот. Просто не привык еще». А самому мне так сладко стало: вот, кто-то должен думать обо мне, и это сама Ханна говорит. И еще я подумал про слово «глупец» - странное слово. Можно же сказать «дурак», и всем понятно. А вот скажет Ханна
«глупец», понятно совсем другое - до чего она сама умная! «А где он сам - Огородник твой?» - «Внизу. Визир меняет, Ханна. Сам полез. Мог бы не лезть». -
«Да? На дурь сил хватает у него».
        Еще полчаса прошло. Ханна все беспокоится, вот, надо Капралу уходить, и вообще четвертую дозорную смену достаивать ему не надо. И ужасно холодно мне, смерть как холодно. Может, я заболею совсем. Слабость одолела. Спать хочется. И одежду посушить надо. Курить хочется очень сильно - Стоунбриджево курево уже в нутре моем переварилось и силу потеряло. Но я никуда не иду. Мне без Огородника уйти - неудобно и плохо. Я же Капрал. А он мой солдат.
        Вылез Огородник из провала, весь в грязи, весь мокрый, страшный, как чучело, в лужу сваленное. Устал, видно, - дышит тяжело: ух-ух! ух-ух! Но довольный, улыбается. За собой какую-то железяку тягает, здоровая железяка.
        Стоунбридж ему без разговоров кубик пищевого концентрата дает. Старик понимает - за него слазили. А Протез отвернулся. Будто бы он тут ни при чем. Куда-то в сторону глядит.

- Джеф, запроси Вольфа, как там Капитан, может он вести наблюдение за сектором? Я Визир сменил.
        Стоунбридж завозился.
        Ханна подошла к Огороднику и хлясть ему пощечину!

- Ты думаешь - кто он и кто ты? Ты вообще-то разницу заметил?
        Огородник щеку потер и отвернулся. А что ему сказать? Сказать ему нечего.

- Посмотри-ка мне в глаза. Тебе не стыдно?
        Огородник поворачивается и глядит прямо Ханне в глаза. А она ему. И так - с полминуты. Вот. Странные люди. Стоунбридж в рацию орет, не слышно его там никому, Протез сухарь грызет, а эти смотрятся друг в друга, как в зеркало. Я говорю:

- Отставить, Ханна. Солдата в дозоре… бить совсем нельзя. Это преступление. Военное. И настроение ему портить нельзя.
        Они разошлись молча. Я тогда еще спросил:

- А чего за железяку ты приволок, Огородник? Зачем это?

- Это? JVX-2132. В очень хорошем состоянии. Значит, перед самым Мятежом его, голубчика, выпустили. Полобоймы не израсходовано…

- А… джэйвиэкс… с цифирьками… из него… по нам…

- Из него.

- Вот лихо дурацкое! Откуда ж он… оно… у людаков-то? Они же - зверье…

- Умные вопросы задаешь, Капрал. Не знаю. Я пока ничего не знаю. Одно я тебе точно скажу: там, где я раньше… жил, эта штуковина считается устаревшей. Но здесь - другое дело. Если она попадет в умелые руки, половине славного поселка Слоу Уотер
- конец.
        Я испугался как маленький зверек. Захотел забиться в какую-нибудь дыру. Какое холодное страшное слово - «джэйвиэкс»! Как будто колдун хочет вызвать злого духа.
«Дух» я не помню, что такое, но точно плохое. А «джэйвиэкс» - холодное слово, ужасное слово, хуже только «ви-ти-кей»…
        А Стоунбридж, наконец, докричался.

- Капрал, Огородник! Идите оба к Капитану. Он вас срочно к себе зовет.
        И мы пошли. Ханна с нами пошла, даже разрешения спрашивать не стала. Вот. А Огородник джейвиэкс с собой прихватил.
        В штабу своем Капитан хорошо все обиходил. Чисто у него, тепло у него. Вот. У нас народ какой? У нас народ спокойный - никому ничего не надо… Как кто живет, так и живет себе. Мало кто трепыхается. Вот, Капитан хочет жить прилично и с узорами. Вот, Лудаш хотел, но нет его уже. Вот, еще Ханна как-то так же… любит все чистое, аккуратное. Ну и Огородник, вроде. Так про него говорили, сам-то я не был у Огородника, не видел… Ну, для ровного счета, может, я еще. Окно же я себе засобачил? Засобачил. Из хорошего прозрачного биопласта засобачил. А что все сказали? Все хихикали. Олдермен Петер так и сказал: «Вот и дурак наш пофорсить решил». Капитану, небось, никто не скажет, над Капитаном хихикать не станут. Капитан - шишка. Его боятся. И уважают его тоже. Где бы без Капитана был Поселок? На самом дне помойки.
        Вот приходим мы к Капитану.
        Там у него сидят две женщины, смотрят на экранчики, а экранчиков мно-ого. Глядят, какие дела им визиры покажут. А вот проморгали нашего людака. Ничего не сказали нам. Одна женщина старая, а другая молодая, но тоже некрасивая.
        Капитан на Огородника быстро так посмотрел. Ханна тут же заговорила, какой дурак Огородник и какая Огородник свинья. Капитан ее не слушает. Капитан ее не видит. И меня он тоже не видит. Ну и ладно. Я умаялся и мне надо домой… Капитан встал.
        Ой-ой!
        Ни перед кем Капитан не встает. Ни разу не бывало. Даже перед мэром Поселка Филом Янсеном, которого еще зовут Малюткой, он не встает. Гордый Капитан. И еще старый тоже. Шестьдесят ему лет, весь седой, лохмы седые во все стороны торчат. И однорукий. Левой руки нет, во время Мятежа где-то ему левую руку оттяпали.
        Чего же он перед Огородником встал? Огородник - простой человек. Даже не капрал. Никак не возьму в толк.

- Без чинов, парень.
        Это Капитан сказал. Он как-то так наполовину спросил, наполовину просто сказал, вроде бы и не спросил.

- Спасибо. - Огородник ему отвечает.

- Из чего стреляли?
        Огородник молча кладет железяку на стол.
        Оба они друг другу в глаза смотрят. Молчат. Видно, знают и понимают какую-то большую гадость. А я не знаю и мне не понятно. И еще чуть-чуть обидно. Но не очень сильно.
        Ханна тут рядом щебечет, а они стоят как каменные. И тогда ей надоело, она подходит к столу и давай по нему ладонью стукать. Очень громко.
        Капитан будто бы очнулся и голову к ней повернул. А она ему:

- Вы потом решите все свои дела! Без меня. А мне нужна всего одна минута.

- Да, Ханна.

- Капрала надо снять с дозора. Дать ему отлежаться. Иначе мы можем потерять человека, после того как он с этим… - на Огородника глаза скосила очень сердито -
…типчиком… в одной смене постоял.
        Капитан глазами пошарил-пошарил, ответ он словно бы глазами искал, и говорит ей:

- Хорошо. Я отдам соответствующие распоряжения Вольфу.
        Пауза. И добавил:

- Вы двое. Поговорим - и свободны от дозора. Оба.
        Пауза. Еще добавил:

- Ханна, обработай этому типчику ожоги. Прямо сейчас.
        Завозилась Ханна вокруг него, а Капитан разговор свой важный дальше потянул:

- Ошибка исключается?

- На все сто.

- Откуда бы это взялось?

- Сам голову ломаю. Пошлю запрос в штаб ограниченного контингента, может тамошние ребята знают больше нас.
        Я удивился. Где терранцы - и где мы! Чего это они с нами возиться будут? Чего это они Огороднику ответят? Кто он там такой, чтобы отвечать ему? И как это он запрос пошлет? Чем это? И я спросил:

- А ты разве… можешь?

- Могу, Капрал.
        Капитан поморщился сильно. Больше я ничего не спрашивал. А то опять начнет морщиться, а мне неприятно…

- Если ты думаешь, что я больше об этом знаю, чем рассказал, Огородник, то напрасно. Ноль информации. Ноль идей.

- Понятно. Может, они поумнели?

- Людаки что ли?

- Да.

- Вряд ли.

- Почему?

- Сразу как они появились, были почти как люди. По уму четырех людаков можно было приравнять к трем людям. Условно. Потоми - трех к двум. Теперь людак вроде половинки человека. Быстрый, зараза, но больше, чем на пяток движений вперед думать не может. Это Я тебе говорю. А я сведения о них коплю как об условном противнике. И больше меня о людаках и быкунах на Плато не знает никто.
        И повторил:

- Это Я тебе говорю!

- Иными словами, они, наоборот, глупеют?

- Точно схвачено…

- Этому хватило ума, чтобы поливать нас огнем.

- Но не хватило ума убить.
        Ханна вздрогнула тогда. Никто не заметил, Я только заметил.

- Повезло. И потом… я еще не совсем разучился…

- Да понимаю я.
        Капитан поскреб в лохмах своих. Долго скреб, основательно. То медленно, то быстро. Когда медленно, наверное, это мысли у него были. А когда быстро - мыслей, значит, не было.

- Знаешь, в конце Мятежа… да уже и Мятеж весь в фук вышел, уже неразбериха стояла… первых людаков хотели к военным делам приспособить. При людях-то они куда сообразительнее, чем сами по себе. Сами по себе людаки - стая. А хороший специалист может в них кое-что вколотить на уровне…

- …рефлекса.

- Да. Как в цирке дрессируют. Только навык надолго остается. Это я тебе говорю.
        Цирк… Цирк? Цирк - это что такое? Забыл уже. Ведь помнил. Был какой-то такой цирк…

- Специалист, говоришь…
        Оба они замолчали. Думали: откуда специалист? И я тоже думал: откуда специалист? Ну и… не знаю. Равнина - не для нас. Там кошмар же. Ужас. Дикие. Отрава. Ради… ради… радиациция. Плохо, очень плохо.
        Тут Ханна работу свою доделала. Огородник ей кивнул и улыбнулся.

- На днях зайди, Огородник, сделаю тебе перевязку.

- Я зайду, Ханна. Обязательно.
        Ушла. Очень она вкусно пахнет.

- Огородник, я не знаю.
        Ой-ой!
        Я удивился: когда это Капитан говорил, что вот он чего-то не знает! Никогда не говорил. Он всегда все знает, а мы на него очень надеемся… Вот. А тут он не знает! Страшно.

- Огородник, наведи справки.

- Да.

- И еще: будешь ходить в дозор через сутки.

- Я понял.

- Ты, да человек семь надежных ребят. А с вами будет целая орава шалопутов. Только не проморгайте.
        Кивнул Огородник. И я кивнул. Интересно, а я - надежный парень или шалопут?
        Напоследок выдал нам Капитан премиальные - две банки рыбных консервов Огороднику и две банки рыбных консервов мне. А это большое дело. Потому что больше двух банок рыбных консервов у меня было последний раз… о! да. Когда первого быкуна поселковые увидели и убили. Тогда Лудаш целый склад нашел. Военный. Там много всего было. Четыре года назад, то ли даже больше четырех уже…
        Я обрадовался.
        Мы идем с Огородником по хибарам по своим. Он мне и говорит:

- Выспишься - заходи. Угощу тебя.

- Да. Зайду я. Да.
        Иду, тяжело мне. Я устал, все болит, одежда тяжелая, мокрая, банки тяжелые. Спать хочется страсть как. Вот. Едва иду. Добрался вот. Кофе делать затеял, но потом немощь одолела и решил я передохнуть чуток, посидеть. Сел на кровать. Ох и устал же я…


* * *
        Мне другая жизнь часто виделась.
        И я внутри нее думаю, как раньше думал. Когда сплю, во сне. И вижу все как раньше. Совсем другой человек, старый человек, умный человек, память длинная. Сегодня опять старая жизнь ко мне приходила. Когда глаза открывал, еще мысли интересные по голове перебегали, умные слова роились, роились…
        А совсем когда проснешься, уже не помнишь: вот, слово «роились», что оно значит? Наверное, как муравьишки в куче.
        Я в самой середине Мятежа попал в армию. Я мало помню про войну. Помню, было какое-то Северное Правительство и оно воевало с каким-то Комитетом Независимости. Тогда было много Правительств и Комитетов. Комитет это что такое? Я сейчас уже не знаю… И меня прямо из дома утащили в 10-й Добровольческий Полк. Даже оделся я кое-как, очень меня торопили. Ну. Я стрелял даже куда-то. Или я не стрелял? Или стрелял? Вот, четыре дня я стрелял или не стрелял. А потом я попал под «Ви-ти-кей сто эм», которое еще называется «Дыхание Дракона». Как это было, в голове моей не осталось совсем. Очень плохо, очень страшно. Нас было там много, я один живой теперь.
        А потом я долго маялся. Лежал в госпитале. Лежал-лежал, себя не помнил: не разобрать, где я сплю, а где я не сплю, где я вижу все на самом деле, а где мерещится. Люди расплывались. Мысли расплывались. Ночью просыпался - ай-ай! - не помню, кто я, где я, как меня зовут, что вокруг такое. Кричал! Очень боялся. Вот. Запахи меня мучили. Запах кошачьей мочи стоял вокруг, такой густой, вонючий, просто жуть. Изо всех углов. Прямо рядом: от моей подушки, от моего халата, от моей ложки! Я говорил: «Опять кошка написала». Мне говорили: «Нет никакой кошки». Как же нет? Как же нет? Ночь и день, ночь и день сплошь меня кошкин запах мучил. Есть я не мог, даже засыпал худо, а я тогда спал почти все время, только иногда просыпался. Вот проснусь, а заснуть не выходит. А то вдруг проснешься, а забыл, как что называется. Начнешь говорить, а половины слов-то и вовсе нет. Это сейчас я умный, ну, почти умный, это я сейчас много слов вспомнил, а тогда больше забывал.
        Что с моей головой творилось - ой-ой!
        Какое-то мне лекарство не то дали, и я совсем стал как младенец, все терял, еду в руку брал, а не в ложку, и до рта донести забывал. Истощал. Вот. Был я одни кости без мяса. Три зуба выпало.
        В другой госпиталь повезли, потом еще в другой. Это уже тут было, на Плато на нашем. Тут холодно, еды мало, я весь промерзал, как лужа зимой. До самых до кишочков промерзал. От холодов, правда, мне полегчало. Ходит замог. То есть не замог, неправильное слово… ну… уже получалось ходить у меня. Раз я вышел на улицу. Смотрю кругом - все понимаю. Почти все слова помню, как что называется. Солнышко пригрело, люди ходят, литоморфовый плац растрескался, трава отовсюду торчит. Ли-то-мор-фо-вый… правильно сказал… Я смотрел-смотрел на зеленую траву и мне все так пронзительно стало, какая-то стенка разломалась, я как будто через прозрачную стенку на все смотрел, а тут она сломалась. Мне сказали: «Идешь на поправку, скелет». Ладно, хорошо. Да. Сказали: «Будешь убирать везде в госпитале, еду помогать готовить тоже будешь». И я так и делал. Я стал вялый, слабый, хуже, чем раньше. Все хихикали надо мной. Многие приходили и обижали меня. Еды стало очень мало. Меня хотели выписать… не знаю, что такое выписать… Угнать из госпиталя - вот как они там хотели. Пришел один и говорит: «Завтра отправишься в строй, солдат.
Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался! Пришла пора отомстить за боевых товарищей». Вот когда мне сказали такое. Я застыл, сразу понять не мог - сложно сказали, а потом сделалось мне скучно и тоскливо. Зато потом другой вошел и говорит: «Отцепись от него. Куда ему служить, несчастному дураку! Будет тут у нас помогать по хозяйству, лишние рабочие руки пригодятся». Они двое ссорились, а я только сказал: «Я не дурак», - но они меня не услышали, громко ссорились потому что. Меня там оставили. Тихо работал, спал, ел немного… много уже с тех пор не ел, с первого госпиталя много не ел, еда пропала. Но кормили же меня все-таки.
        А потом людей стало мало, и пищу привозить не стали. Зима стояла, мороз стоял, два раза шел град из красных градин, очень ядовитый… Больничные люди мне сказали: «Мы уезжаем, солдат, а тебя забрать не можем. Уходи куда хочешь». Я спросил: «Куда?» Мне сказали, они не знают, просто надо уйти. Кормить больше не будут. Одежду мою старую отдали, она на мне болтается. Одна женщина мне банку с кашей дала и убежала. Вот я побрел. Кашу съел, ничего больше нет, мороз. Уже я умирать собрался. Почти заснул на снегу. Просто лег и знаю: еще вечера не будет, а я уже умру.
        Ужасно повезло мне, прибрал меня Лудаш. Сухарей дал немного, погрел в тепле. Какой хороший человек! Тогда Поселок маленький был, совсем маленький, может, сорок населения… Нет, правильно «сорок жителей». Я Лудашу вещи искал, которые могут гореть. Потом он меня научил как еду искать в старых домах, которые развалились. Ой, тогда много кто от голода помер. Мы даже мертвых ели… я два раза ел. Город мне Лудаш показал. В Полсберг водил разок, потом там совсем нельзя стало бывать, сплошная отрава. Потом Капитан появился, и меня спросили: «Служил в армии?» -
«Да». - «Пойдешь в дозор. Будешь рядовым добровольной стражи». Я сначала не хотел, но Лудаш сказал: «Лучше не спорь. Должен же ты кем-то быть! А сейчас ты как дырявая половая тряпка - все просвечивает, тебя нигде не видно». И я согласился. Правильно Лудаш сказал, надо кем-то быть. Потом Капитан один раз объявил: «Давно у меня служишь, а все еще живой. Даю тебе звание капрала». С тех пор меня зовут Капралом. Так я тут и живу. Вот. Как маленькая собачка в углу.
        И теперь я проснулся, потому что почуял приятный запах.
        Гляжу: Огородник сидит на полу, пьет мое кофе, зараза, не спросимшись. А на полу он сидит, потому что у меня всего одно место для посидеть - хорошее старое кресло, правде, облезлое. И я на нем сижу. Вот. А больше места для посидеть у меня нет, только место для полежать, но оно тоже одно. А в Поселке закон: на чужую лежанку не садись и не ложись, это большое преступление. Огородник знает. Вот и сидит на полу.

- Ты чего мое кофе пьешь… без спросу?

- Я свой принес, не беспокойся. Кстати, доброе утро.

- Утро уже? Ай!
        Сам свой кофе принес! Ну это он да-а-а…
        Я встал, пошел, лицо умыл, руки умыл. Сон вроде бы и отскочил. Воды в умывальнике еще до половины осталось, хорошо, не надо с канистрами к олдерменову резе… резревуа… к железной здоровой штуке с водой внутри. Умывальник я у Протеза выменял. Вот. На старые военные сапоги.

- А зачем ты кофе принес, у меня же есть… Помнишь, я говорил тебе, Огородник?

- Помню. Но я пришел извиняться, Капрал. А это пустое дело - прийти извиняться и лопать хозяйские харчи. Я вижу, у тебя тут и так негусто…

- Не-ет! У меня две банки есть… - а помялся и для вежливости спросил:

- Рыбу будешь мою?
        Вот, я спросил, и сразу пожалел. А вдруг он согласится? И съест ведь один не меньше полбанки! Но он - хороший человек, мне с ним уютно. Так что жалко конечно, а все равно, пускай лопает.

- Рыбу я твою не буду есть…
        Мне сразу полегчало!

- …я тебе кое-что получше принес.
        Он встает, кофе мне наливает. А потом рвет какие-то бумажки и рядом с кружкой кофейной кладет коричневый квадратик. Большой, целиком в рот не положишь.

- Это что это?

- Уже не помнишь? А ты попробуй, Капрал.
        А я присмотрелся и узнаю, что за вещь он принес. Это шоколад, кусок шоколада. Я тянусь к нему медленно, очень медленно тянусь и еще медленнее ко рту подношу. Потому что моментом на еду набрасываться невежливо. Меня еще Лудаш отучил. Конечно, когда ты один сидишь, это можно. А когда кто-нибудь еще рядом сидит - не надо.
        Огородник говорит:

- Ты меня извини, Капрал. Я свое дело подзабывать стал. Извини, чуть не угробил тебя. Так вышло… По глупости… Эй! Эй, что это с тобой? А?
        А я откусил кусочек и почуял сладость. И тут как будто вся моя старая жизнь ко мне пришла. И сладко, и больно. Вся моя старая жизнь ко мне на одну секунду вернулась! У меня слезы потекли, потекли по щекам, я их остановить хочу, но никак не получается, они текут, текут, текут, а я их размазываю… Отвернулся от Огородника, в горле все комом у меня встало, я плачу.

- Подожди…
        Это я хотел в голос сказать Огороднику, а вышло только прошептать. И еще раз я попробовал, и опять шепотом вышло.

- Подожди…
        Я лицо руками закрыл. На языке у меня вкус старой моей работы, вкус сытого житья, вкус моего счастья, вкус моей свободы, женщина у меня была, так еще и вкус того, что была у меня женщина, тоже тут как тут…

- Какие мы все были дураки, Огородник. Какие мы все были дураки!
        Он молчит, кофе пьет. Потом подходит, стоит рядом, не знает, что сделать. Похлопывает меня по плечу. Потом еще раз.

- Ну-ну, не надо Капрал. Все будет хорошо. Не плачь, все устроится.
        А я все равно плачу и никак не могу остановиться.
        Огородник топчется рядом, наверное, уйти уже хочет. Наверное, ему неприятно тут.

- Не уходи, Огородник. Не уходи. Не уходи.
        Вот он опять сел, сидит тихо. Я потихоньку справился со слезьми. Шоколад уже просто так доел. Говорю ему:

- Спасибо.
        Он улыбается в полулыбки.

- Я заходил к Капитану…
        Ничего себе! Без году неделя тут, а уже так запросто ходит к Капитану! Таракан мне про таких говорил: у человека растет автотритет. Вот.

- …и он сообщил, что ночью на Вторую Точку выходила группа из десятка быкунов. Был огневой контакт на большой дистанции, и быкуны одного своего утащили назад.
        Про быкунов мне Лудаш рассказывал. Если вот людаки - просто были люди, их сразу много тысяч одной заразой попортило, то вот быкуны совсем другое дело. Вот. Нет, сначала они тоже были люди, только маленькие, даже не младенчики. Хотели сделать их солдатами, даже сделали, они такие мощные, один - как два человека сразу… Тольки им… не знаю, как назвать… управлялки в головы вставили, а потом все управлялки в один день испортились. Одичали быкуны. Стали голодные, злые, ничего не понимают, на всех нападают, все жрут. Тупые. Зверье умнее быкунов, а людаки в три раза умнее быкунов. Их на Равнине много, их отрава не берет - очень прочные. Я видел быкунов много раз. И живых, и совсем трупов. Говорят, у людаков детей не бывают, скоро все помрут. А у быкунов - бывают, у них быкунихи специально выведены. Тоже я видел - очень животастые. Ни разу больше трех или четырех быкунов ни я не видел, ни кто еще не видел. Чего это им десятками ходить?

- Чего это им десятками ходить, Огородник? И зачем это они своего утащили? Они своих не жрут. Все жрут, а своих жрать гнушаются.

- Поумнели быкуны. За одну ночь. А может, и не за одну ночь…
        Тут он вытащил курево, закурил, и глаза его куда-то далеко ушли, не пойми куда. Значит, думает о важном. И я тоже попытался подумать: чего это людаки поумнели и быкуны поумнели все разом? И я думал-думал, но додумался только что вот, нам от этого могут быть неприятности. Мы тупых-то их очень опасались, а от умных просто сбежим. Или они нас поубивают.

- Ой-ой…
        Это я нечаянно сказал и сразу застеснялся. Так не надо говорить. Но Огородник мне ответил спокойно:

- Ты прав, Капрал. Действительно, ой-ой.

- Почему это все, Огородник?

- Пока не знаю. Пытаюсь разобраться. Я навел кое-какие справки у своих. Ребята говорят: ничего крупного не заметно. Никаких осколочных правительств, никаких мятежных бригад, в общем, от старой планеты Совершенство никаких гостей… Как я думал, все подчистую перебито. Поселки вроде вашего тихо живут, ни во что не смешиваются. В ста двадцати километрах отсюда есть большая аграрная концессия индонезийцев. С самой Земли. Я было подумал, не они ли тут воду мутят? Но нет, о них все известно. Им не до того, они там едва-едва выживают.

- А твои, Огородник?

- Мои? А что мои?

- Ну… Может, они чего-нибудь… тут… хотят…
        Он посмотрел на меня нехорошо. Но потом рукой махнул.

- Глупости. Наш терранский пятачок всегда держал нейтралитет. Бес знает, сколько лет назад был один инцидент…
        Он вроде как запнулся.

- …а потом ни Терра Совершенство, ни Совершенство Терру никогда не трогали. Наши тут в основном чисткой занимаются. Это ж надо так планету засрать! Один Русский сектор обратно на Терру две тысячи переселенцев отсюда вывез! И латино, говорят, еще полторы тысячи вывезли…
        Я молчу виновато, будто это я всю планету засрал. Вот.
        А потом вспоминаю кой-что.

- Я не засирал… я сам чистил. Я до того, как летал, еще в биоаварийке работал…
        Длинное слово, а я его правильно сказал.

- Да разве о тебе разговор, Капрал! Ладно… В общем, что с людаками и быкунами творится, я пока не понимаю.
        Потом он пошел домой, сказал только, вот, давай, Капрал, тоже ко мне заходи… Напоследок еще шоколада оставил и все свое кофе. Чудак какой! Правда, у него еды побольше, чем у нас всех. К нему раз в месяц антиграв прилетает, забирает его на день в Tikhaya Gavan’. Это Поселок их такой, терранский. Там по-нормальному, по-английски не говорят, там у них еще есть космо… космодор там есть. Оттуда летают космические корабли, и туда тоже прилетают космические корабли. Наверное, это интересно. Я вот тоже когда-то летал на космических кораблях. Когда Огородник возвращается, он привозит кой-чего. Раздает почему-то, не меняет ничего на вещи. Я спросил: зачем? Он сказал: «Я хочу жить не лучше вас, здешних». И точно, ест он не больше нас.
        В тот день больше ничего не случилось. Я съел всю рыбу, а потом смотрел в окно. Никто меня не дергал. Вечером я за водой вышел, а там были Бритые. Все трое. На обратном пути они меня пинали. Я шел, воду нес, а они сзади подходили и ударяли. Я говорил: «Не надо, зачем же вы!» А они мне: «Молчи, Дурак, а то вообще до смерти забьем». Смеялись. Потом отстали. Очень плохие люди.
        На другой день Огородник стоял в карауле, а весь наш дистрикт погнали работать на терранские пайки. Олдермен пришел, колченогий Петер, вот, пойдем, говорит, нечего разлеживаться.
        И я пошел.
        А собралось всего семнадцать человек. Кто болеет, кто в дозоре стоит, кто совсем немощный и не встал. Два детя, они не работают. Вот. Всего семнадцать человек, сам Петер семнадцатый. А живет тут у нас в дистрикте человек тридцать. Разный народ. Бритые, гады, в другом дистрикте живут, который называется Центр. А наш называется Станция. Потому что тут была станция. До Мятежа еще. Станция чего-то такого с вагончиками, а ходило оно на магнитах. Теперь нигде ничего не ходит, и у нас не ходит.
        Петер свел нас как раз на ту самую станцию и говорит: «Давайте, разбирайте ото всякого мусора, чистите, если жрать хотите». Мне тележку дал. Чтоб я мусор увозил. Еще другим дал инструмент кой-какой. Лопаты дал - яму копать, где чтоб мусор зарыть. Крючья дал. А сам уйти хотел, будто бы он немощный. Старуха Боунзиха и Хебберша принялись его ругать и обещали ему гадостей наделать, если уйдет. А он все равно работать не хочет. Таракан тогда подошел к Петеру и сказал: «Только шаг шагни, я тебе руку сломаю». И Петер остался. Лопатой землю ковыряет.
        Я быстро устал. С Мятежа станция не работает. Тут уж не завалы, а почти что развалины. Старуха Боунзиха тележку мне грузит, а сама скрипит-скрипит: «Что за сволочи эти теранцы! Да нет, что за сволочи! Чего они просто так нам еды не дают? Мы же голодаем! Или они не видят? Глаза настежь закрыли и не видят. А не видят, потому что не хотят видеть! У них продуктов - горы, океаны! Жадные, вроде нашего Петера… Ты спроси, спроси давай своего дружка Огородника, почему они просто так с ближним не поделятся? Сукины дети…»
        А я молчу. С Боунзихой всегда так: пока молчишь, она только скрипит, а когда чего скажешь, то начнет в голос разоряться. И тут уж ее не остановить. А терранцы нас кормили раньше за так, это она забыла просто. Когда мы тут совсем загибались, дали еды нам. Раз дали, и другой, и третий. А потом говорили: сделайте то, сделайте это, вот и будет вам еда.
        Да. Спрошу у Огородника, почему они поменялись.
        Нет, неправильное слово. Правильно сказать - «изменились».
        Полдня мы работали, все с ног попадали. Сил нет совсем. Лопаты-тележки-крючья тут побросали, потому что нести их тяжело очень нам. Через день опять тут соберемся, будем шевелиться. Я хотел к Огороднику пойти. Он хоть и чудной, а поговорить с ним хорошо.
        Назавтра я и пошел к нему.
        Плохое место у него. Там раньше дом над землей летал - плоский и длинный, на сто человек. Может, не на сто, но на много, это точно. До Мятежа везде любили странные дома. И тут тоже любили. Вот. Дом на антигробитации держался… Или нет? Как-то не так я сказал, но я не помню. А потом в него чем-то попали, вот он и пенькнулся на землю. Народ весь оттуда разбежался, полдома рассыпалось. Конечно. Кусочек дома почти целым остался, но там уже не жил никто. Огородник пришел, все почистил, грязь вынул, трупы вынул, кучки вынул, сам устроился. Место плохое, а устроился хорошо. Да. Дверь очень крепкая. Я поскреботал в дверь, он ее мне электричеством открыл, сам не подошел, нет. Больше никто в Поселке дверь электричеством открывать не умеет, а Огородник умеет. Внутри у него длинный корибор с лампами. Я пошел-пошел по корибору, дверь сама за мной закрылась, я даже испугался. Он мне кричит:

- Капрал, проходи! Я тут вожусь кое с чем, давай, иди ко мне.
        Как это он узнал, что я к нему пришел, а не кто-нибудь еще? У него, наверное, гляделка на двери. Из старой жизни помню: раньше были гляделки, много гляделок…
        Вот корибор кончился, вокруг комнаты, а в комнатах все железным хламом завалено. Приборы, апарратты, всякие штуки, чтобы возиться в приборах и апарраттах… Очень много. Целые кучи. А-а! Вот нормальная комната! Нормальная же! Да. Посуда лежит, еда лежит, шкаф лежит, а в шкафу, наверное, одежда лежит. Или стоит? Одежда - стоит. Все чистое очень, все на месте, он тут, наверное, часто прибирает. Лежанка у него бедная. Совсем простая лежанка, хуже моей. Над лежанкой Огородник крест к стене прибил - деревянный и с картинками. А рядом с крестом - еще картинка. Я посмотрел: очень красивая, только непонятная. Там три человека с крыльями сидят за столом, а на всех троих у них одна всего мороженница с мороженым. И ложек у них нет. Почему это?

- Где ты там?

- Я иду, Огородник. Не кричи.
        Ой-ой!
        Как он хитро устроил! Тут было много жилых блоков, он везде стены посносил, получилась одна очень большая комната. И крыши над комнатой нет совсем… Там сетка. Ме-еленькая такая. Но, наверное, прочная. Непрочную сетку каждый порвет, а к нему, говорят, хотели-хотели залезть, но никто не смог. Значит, прочная сетка. Внизу у Огородника как бы маленькие вагончики стоят, все прозрачные. Внутри вагончиков земля набросана и растут растения. Это называется Еплицы. Да. Правильно сказал. За еплицы Огородника и прозвали Огородником.
        И я полез в Огороднику в Еплицу. Влезаю, чувствую, очень тепло, аж в пот бросает…
        А-ай!
        А у него тут кот. Не кто-нибудь еще, а настоящий кот. Полосатый!
        Кот большой. Забрался в зеленя, сидит на попе, вылизывает мох у себя на животе. Лапы расклячил и давай наяривать… Усы везде растут - белые, длинные: над пастью растут, из щек растут, из бровей растут… А из ушей растет у него шорсть. Нет, он не толстый, у нас тут совсем нет никаких толстых, он, наверное, худой кот. Но моха много у него, мохнатый очень, поэтому кажется, что вот - большой котище.
        Вот он сидел сидел-сидел, а меня увидел и сразу - оп! - стоит на четырех лапах. Очень нервный. Глаза большие, круглые, темные, смотрит ими на меня, не мигает. И не только глаза, а весь кот застыл, один хвост по земле дыдынькает. Да, очень нервный кот. Морда тоже полосатая, но только наполовину, а наполовину белая. И лапы белые - там, где люди сапоги носят.
        Очень плохо на меня смотрит. Наверное, думает, как бы ему укусить меня. Или еще как убежать от меня. Или сразу и то, и другое думает. Это он правильно думает. Вкусный кот. Один такой кот стоит банку мясных консервов. Правда, их всех давно съели, котов. Вот. Этого кота видели много раз и хотели поймать, но он не поймался. О нем рассказы рассказывают, до чего хитрая зверюга! Ишь ты, расслабился, к Огороднику забрел, а тут раз - и я. Не уйдешь, котюга.
        И я стал ноги в коленях сгибать медленно-медленно, чтоб половчее прыгнуть.

- …Познакомься с моим котей, Капрал. Ты видишь его? Не правда ли, настоящий красавец!
        Кот не убежал и драться не захотел. Кот зашипел и попятился на голос Огородника. Зашипел - это он сказал мне: «Вот, знаю все твои мысли черные». А попятился… это я не пойму никак. Что, Огородник котов не ест? Почему он кота своим назвал? Как может быть кот - чей-нибудь? До Мятежа коты были чьи-нибудь, а потом - всех. Вот. Всех, кто поймает…
        И я растерялся. Прыгать не стал совсем.
        Кот до Огородника допятился, развернулся ко мне хвостом, и дальше-дальше в зеленя затрусил. Напоследок пожаловался Огороднику:

- Мяк! Мяк мямяк!
        Огородник - тут уж я его увидел - лицо недовольное сделал:

- Ты с ним, Капрал, обращайся повежливее. Он существо робкое и осторожное. Но как и все мы, котя нуждается в покое и простых земных радостях. Ты его испугаешь, он и приходить перестанет.
        Совсем запутал меня.

- Ты совсем запутал меня, Огородник. Чего-то ты несешь, не пойми чего.

- Ладно. Просто не трогай его, и он с тобой, возможно, подружится. Я вот, например, дружбой с котей очень дорожу.
        Я молчу. Вот же Огородник, совсем обалдел от кота своего. Но если хочет, не буду трогать его кота, хоть и вкусный.
        Кругом я смотрю - зеленя, зеленя, зеленя на палочках, на шесточках и… с зеленей маленькие огурчики свисают.
        Ой-ой!
        Еда.
        Рот сразу слюнками наполнился.
        Огородник смотрит на меня внимательно так, все видит.

- Сейчас поедим. Только я умоюсь, а то весь в земле. Вообще-то я рад, что ты зашел.

- Не-ет…

- Почему нет? Ты уже поел?

- Не-ет…

- Объясни толком, я не понимаю.
        Умник тоже нашелся! Не понимает он.

- Я ничего своего не принес.

- Считай, угощаю.
        Оох…

- Правда?

- Правда.

- Тогда очень большое спасибо.

- Пойдем.
        Пошли тогда мы в его комнату-кухню, в его жилище. Там он умылся. А потом вынул из разных мест еду и тоже моет ее, чистит ее. А я от запахов просто помереть хочу, и слюни мои только что через уши не текут. У него тут огурчики, чеснок у него тут, лук, синтетический концентрат, который будто бы горох с мясом… Правда, концентрат гороховый у всех бывает, когда терранцы дают. А еще у Огородника вареное месиво какое-то, он его называет kasha, это по-русски. Потому что Огородник с Терры-2, он терранец, а терранцы говорят либо по-русски, либо по-испански, либо по-поляцки.

- А скажи мне, Огородник, зачем твои терранцы просто еду не дают? Раньше же давали.
        Он заулыбался-заулыбался.

- Умеешь ты вопросы задавать. Ладно. Я попробую ответить, только не в двух словах… Сначала мы просто сделали подарок. Вы умирали один за другим, надо было вас выручать, вот мы и прислали продукты. Это, по-моему естественно и понятно.
        Лудаш говорил: «Добрые люди, пожалели». Это да. Лудаш меня сам пожалел. А потом почему жалеть перестали?

- …Вам полегчало. И тут бы вам самим устроить свое хозяйство. Конечно, химия тут… говорить нечего. Экология нарушена, климат сумасшедший, людей мало, все против вас. Но радиации такой, как на Равнине, нет. Да и вообще, по сравнению с тем, что на всем Совершенстве творится, вы, можно сказать, оазис благополучия…

- Кология? Уазис? Это… это…

- Я проще скажу: здесь плохо, но здесь лучше, чем где бы то ни было на планете.

- А.

- Я как раз тогда у вас поселился. Как наблюдатель, но еще и как обычный местный житель. Поселок Слоу Уотер - самый крупный на Плато. 400 человек. И только у вас есть какие-то начатки организации. Вероятно, когда-нибудь станете столицей… если, конечно, додумаетесь возродить государство в полный рост. И если хватит силы, упорства, терпения…
        Вот это да, я подумал. Четыреста человек! Как много. Откуда столько? На Холме - чуть меньше, чем у нас. За Трубой всего полтора десятка, наверное. А на Болотах и где Сноу-роуд проходит, по пятнадцати человек точно не наберется. Вот. Может, в Центре их много развелось? Да, в Центре всегда много народу было, там дома получше. Четыреста человек! Толпища какая!

- …Наши поговорили с мэром Поселка, дали зерно, кое-какие инструменты. И что же? Инструменты на разнообразную домашнюю ерунду перевели, из зерна самогон сварили. Тьфу, мать твою! Разгильдяи. Тогда мы стали давать еду за определенную работу: расчистили улицу - получили, отремонтировали здание - получили, наладили связь, как следует, - получили, водонапорную башню в порядок привели - получили. Когда сами догадаетесь посевами заняться, будем каждому дистрикту давать зерно по отдельности. Кто попросит - тем дадим, не откажем. А на бражку разбазаривать… - тут он несколько русских слов сказал, я их не знаю - …и бездельников просто так кормить никто не станет. Тут, на Плато, кроме вас еще дюжина маленьких поселков. Тысяча человек. Всех их накормить - очень дорогое удовольствие. Допустим, Терра на это пойдет. Но только до поры, до времени. Вы себя сами должны кормить, обувать, одевать. Последние восемь лет на Совершенстве такая свистопляска творилась, Господи спаси и помилуй! Люди разучились работать. Мало того, если один начинает работать, трое стремятся его обворовать или ограбить… Так быть не должно. Ну да
ничего… со временем все наладится. Вы же сами все и наладите!
        Он так долго говорил, я половину не понял, а самое начало уже забыл. Я только понял, что он хороший, что он плохого никому не хочет. Может, он прав. Вот. Только как мы все тут исправим, я не знаю. Ужасно плохо тут.

- Огородник, почему вы сами тут все не поправите? Умный один был человек, Лудаш, он говорил: «Вот, у нас должен быть прогресс. А никакого прогресса нет, есть одно дерьмо собачье». Это он про всякую технику говорил, про другое житье… Ну, как раньше. Чего вы не дадите нам прогресс?

- Раньше у вас тоже порядочный балаган был… Ладно, прости меня, это я зря. Не о том речь. Мы многое можем дать, но никто нас об этом не просит.

- Я не пойму тебя никак.

- Да ничего сложного, Капрал! - опять у него голос стал такой… такой… как когда мы в дозоре стояли… в общем, хочется все сразу так сделать, как ему нужно.
        Однако, Огородник ужасный голос опять упрятал.

- Ничего сложного… Что у нас просили поселковые власти? Продовольствия. Это раз. Медикаментов. Это два. Чистой воды. Это три. Еще Капитан - умница, светлая голова!
- визиры наблюдения захотел получить. Это четыре. Мы все дали. Наладить кое-какую технику помогли. Еще мэр и его ребята оружие у нас просили - от людаков с быкунами. Оружия мы не дали и не дадим, иначе друг друга перестреляете. Кроме того, я посмотрел ваш арсенал. Поселок вполне способен справиться с любой угрозой. Хоть с Равнины, хоть откуда угодно. Это уж ты мне поверь, я как профессионал заявляю. У вас тут такого собрано! Никакого недостатка в оружии и боеприпасах нет, есть даже избыток…
        Точно-точно как Капитан Огородник заговорил. Чем-то они похожи, да. А про
«арсинал» я не понял. И про «профсионал» я тоже не понял. Остальное все понял.
«Продовольствие» - это еда, только длиннее гораздо. А «медименты» - это чем лечат, такое слово я и раньше слышал.

- …Больше у нас ничего не просили. Никто не пришел и не сказал: «Дайте нам прогресс!» Никто не пришел и не сказал: «Переделайте у нас тут все!» Никто не предложил: «Управляйте нами!» И правильно, так не должно быть. Да мы бы и не стали ничего переделывать. Помочь - поможем. А как вам жить, вы же сами и должны разобраться.

- Мы плохо живем, мы грубо живем, Огородник.

- Сами выбираете себе способ жизни, сами его себе обустраиваете. Как обустроите, так и будете жить. Воля ваша. Вы же не литоморфовые заготовки, не бессмысленные болванки, а люди! Никто у вас свободу выбора отбирать не вправе, она дана свыше… Терранцы никогда к вам не полезут. И я лично «прогрессом» у вас заниматься не стану, не мое дело. Сейчас я простой житель Поселка, на самом низу. И, стало быть, могу изменить у вас не больше, чем любой другой житель Поселка.
        Пока он говорил, я всю еду уже съел, какая у меня была. Вкусно! Сколько лет я огурцов не ел? Ой-ой! И чеснок тоже не ел очень давно.
        Я смотрю-смотрю, что-то не так у Огородника. Нет, не так что-то у него. На лице. Точно! Ожоги у него маленькие-маленькие, а пластыря нет совсем.

- Ты зачем пластырь снял, Огородник?

- Это не я. Заходила Ханна, мы с ней мило побеседовали, она над моей рожей поколдовала… Она у вас молодец. Ловко лечит.
        Смотрю-смотрю опять на него. А он еще не доел, говорил много потому что.

- Я тебя, Огородник, точно помню, только забыл. Я тебя раньше видел.
        Он доел, рот утер, руки утер, помолчал. Потом отвечает мне:

- Конечно, видел. Меня кое-кто в Поселке знает, но болтать им не велено. Говорил ведь: я живу здесь как обычный поселковый человек. Обычный, и точка! Вижу, если тебе не сказать, ты сам вспомнишь и языком молоть примешься…

- Я языком молоть не примусь.

- Хорошо. Хорошо… В общем, брат, помалкивай. - Тут вынает Огородник денежку из белого металла и мне ее бросает.
        Я ее хвать-хвать, а мимо. Но все-таки денежку я локтем к штанине прижал, не упала до конца. Беру, смотрю, чего за денежка такая. Тяжеленькая. Надписей много. Разными языками написаны они. Вот испанский, я его знал самую малость, но теперь забыл. А это русский что ли? Дурацкие до чего у них буковки! Но я ничего Огороднику не сказал. Хотят - пускай своими дурацкими буковками пишут, вместо нормальных. Тоже ведь люди, а не болванки. Как хотят, пускай так и пишут. Вот. А это… это…
        Ай-ай!
        Это ж рожа Огородникова! На денежке! Точно! Только помоложе и красивая. И нос не перебит. Огороднику нос перебило, когда он на мину нарвался. Говорили же ему - не ходи за Парком…

- Этот брат твой, Огородник?

- Это я сам. Лет пять назад. Я, Виктор Сомов.

- А-а… ты… кем там был? - Читать мне трудно, я чего-то волнуюсь, буковки прыгают-прыгают. Да и давно я ничего не читал.

- Много кем, Капрал. Сначала я строил космические корабли. Потом служил офицером на флоте. Потом управлял терранской колонией на планете Екатерина. А потом и всей Террой.

- Значит ты…

- Там это называют умным словом «старейшина» или кучей глупых слов: «секретарь Объединенной Координирующей Группы Терры-2».

- Старейшина Терры? Ух ты!

- Терры со всеми ее потрохами и инопланетными владениями. Шесть лет.

- Как же ты… Зачем же ты… Здесь-то ты…
        Вспомнил теперь я. Раньше много его видел: и на деньгах, и в инфосконе, и разные портреты еще… Вспомнил и уже очень занервничал. Вот. Я… Его, наверное, примучили там, на Терре. Ему плохо сделали. Может, провинился Огородник, вот его и… к нам. Иначе зачем его к нам? Терранцы хорошо живут, у них еды полно, всяких вещей полно, воды - хоть залейся… Зачем Огороднику к нам? Нет, над ним чего-то сделали, отчубучили. Только если спросить его просто так, выйдет грубо и нехорошо.
        А он сам отвечает, безо всякого вопроса:

- Я ушел по собственной воле. И к вам забрался по собственной воле. Никакой вины за мной нет. Капрал, поверь мне, я могу вернуться в любой момент. Но я… В общем, кое-что произошло, и я устал. Больше не мог оставаться на своем месте.

- А…

- Не твое это, по большому счету, дело. Только не обижайся. Я и так тебе многое рассказал.
        Он завздыхал-завздыхал, а я уже молчу. Вот, обидел его все-таки. Очень не хотел. Ну. Оно как-то само собой получилось, без меня.

- Знаешь, Капрал, я… хотел в монастырь пойти. Вероятно, так было бы уместнее всего. Но по зрелому размышлению, отказался от этой идеи. Нет у меня ни смирения, ни тяги к монотонной жизни. Вот и пришлось забраться подальше: туда, где меня толком никто не знает. Правда, и тут любопытствующие находятся… вроде тебя.

- Огородник… а что такое монастырь?
        И он ка-ак захохочет!
        Аж хрюкал.

- Это брат, долго рассказывать…
        Я сначала тоже хотел обидеться, но потом не стал. Он ведь мне дал еды своей, теперь я не могу на него обижаться! Просто я ему сказал:

- Чего ты хрюкаешь, как свинья полосатая? Чего ты колыхаешься? Не колыхайся.
        И он, вроде, успокоился. Ну, немного подхрюкивал еще, распирало его изнутри, наверное. Зато извинился.

- …Огородник, зачем ты к нам-то… сюда… Почему?

- О! Это вопрос вопросов. Ты в Миррор-сити был?

- Э-э-э-э…

- Понял. Тут его называют просто «Город».

- В Городе я был, понятно. А кто там не был?

- Ты знаешь, кто его разрушил?

- Кто? Мятеж же был… все поломали, все порушили…

- Нет, брат. Миррор-сити в Мятеж только додолбали. А месиво из него сделали намного раньше, еще в тридцать шестом. Как раз тогда у Терры не заладилось с Совершенством… Короче говоря, я тут был среди прочих, и среди прочих конкретно я громил этот город. Теперь… я хочу дать что-нибудь взамен. Если не город, то хотя бы огород. Маленький огородик. Овощи раздаю понемножку… хочу синюк с планеты Екатерина сюда присадить… а может и с терранским бешеным груздем дело наладится. Так-то вот.
        Ой-ой!
        Беда прямая! Я гляжу-гляжу на Огородника, никак понять не могу: разве мог он порушить Город? Огородник же невысокенький, худенький, волосы коротенькие торчком стоят, как у мальчишки… Так, на вид, лет ему пятьдесят, значит, на самом деле все шестьдесят. Это потому что маленькие люди часто моложе выглядят, я знаю. И еще, говорят, терранцы долго живут, дольше нашего… Раньше Огородник моложе был, да, но у меня чего-то не получается его молодым представить. Может, Огородник всегда был будто бы пятидесяти лет, уж больно серьезный. Ну и вот как этот… маленький-серьезный… Город рушил? Встал во весь рост, ходит-ходит вровень с высокими домами, в руках дубинка, этой самой дубинкой он все вокруг крушит… аж куски метацемента летят-летят. В Городе все сплошь из метацемента понастроили… Нет, не мог Огородник. Больно хлипкий, хотя и жилистый он. Или нет, мог. Голос какой у Огородника, когда он не следит за голосом за своим… о-о-о! Испугаешься. Голос как для очень большого и очень сильного человека. Вот. Мог…

- Ну что сидишь, Капрал, ошарашенно? Правду я тебе рассказал.

- Ну и гад же ты был, Огородник!

- Я был военным человеком. Как ты сейчас, Капрал.
        Не знаю, чего мне подумать надо было. Может, я должен был сердиться на него. Наш же город-то порушил, паразит. А потом я сообразил: это тридцать шестой год! Я маленький тогда совсем был. Целая жизнь с тех пор прошла-прошла. У меня женщина была. Я учился. Я работал. Потом в другом месте работал. И опять другая женщина была. Потом Мятеж был. Потом я болел. Потом я тут стал жить. Потом меня капралом сделали.

- Это все давно было, Огородник… Ты… давай, копай свой огород. Огурцы вкусные, всем пригодятся…

- Ты зла на меня не держишь?

- Нет уж, не держу. Хочу разозлиться, а не выходит. Давно все это было, Огородник.

- Правду сказать, я рад. Не знаю, поймешь ты или нет, но мне хотелось, чтобы кто-то меня простил.
        И он принес мне еще два огурца. Сам разрезал, сам попки отчекрыжил… хотя я и с попками огурцы съел бы… сам посолил, чуть только в рот мне их не положил.

- Спасибо.

- Да ничего, Капрал, ты еще ко мне заходи…
        И я пошел домой. А он со мной на улицу вышел, не знаю, зачем. Просто так, наверное. Идет, довольный. По лицу видно, что довольный.
        По дороге нам встретились Бритые. Очень злые и насмехливые. Шуточками своими подъелдыкивают. Хотели они поближе подобраться и пнуть меня. Один Бритый обходить меня сбоку начал. Вдруг Огородник ка-ак рявкнет на них, и они замолчали, встали, больше не хотят меня пнуть. Ничего даже не сказали. Почему? Огородник же один, а их трое… Ну, я еще с Огородником, да.
        Потом я много думал и понял.
        Они забоялись!


* * *
        Вот, стояли месяц вандемьер и дожди.
        Я к Огороднику сходил еще раз и второй еще раз. Ханну видел у него. Огородник по улице с ней ходил и разговаривал. Что-то Ханна сделала себе с волосами, и они стали очень красивые. Раньше я не смотрел на ее волосы. Что было смотреть: волосы и волосы! А теперь очень красивые.
        Неделя прошла с того дозора, когда Огородник за страшным джэйвиэксом лазил. Дожди-дожди лили, совсем дожди, без передыха. И я дома сидел. Потом нам с Огородником положено было в дозор заступать, такая служба. А холодно, мокро, и еды никакой на дозорные сутки не осталось. Очень плохо. Я решил: хотя бы отосплюсь. Раньше спать лег, совсем рано, еще даже темень не пришла.
        Ай-ай!
        Звоночек электрический, который у меня над кроватью - дрррррр! И я - раз! - проснулся. Быстро оделся, дробовик с зарядами взял, побежал на свою дозорную Точку. Потому что так велено всем, кто Поселок охраняет: только-только сигмализанция зазвоночит, и надо бежать на свою Точку. Всего два раза до сих пор звоночило. Сначала Капитан проверял, соберемся мы, как надо, или нет. А когда проверил, то очень ругался. Вот. Потом был тот случай, когда людака убили и распотрошили.
        Прибегаю к караульной халупе. Там уже народу собралось - целых двадцать человек! И Капитан тут, и Протез, и Длинный Том с Холма, и Таракан, и Стоунбридж-старший, и Чанг Сало с Болот… И еще много людей. Набегают и набегают! А где ж Огородник? Нет его почему-то.
        Протез схватил меня за руку и орет в самое ухо, не пойми чего. Потом я разобрал, чего он говорил, только не все:

- …наскочили! И мы палили по ним, палили… а они… хоть выколи глаз… все мимо, все мимо… Капитан прибежал… Бритая, хоть и баба, а тоже стреляла… по нам гранатами, у них гранаты есть… и химию взорвали у самой караулки… я говорю, какую-то химию… а все равно… откуда у людаков… безмозглые… откуда… я уж думал - каюк… Таракан подстрелил одного, и они убрались…

- Таракан попал?

- Он как шарахнет из ручного излучателя…

- Нет, ты скажи, он попал? Точно попал?

- Да я тебе говорю! Конечно. Иначе за ким лядом они убрались бы?

- Протез, а где…
        Тут мимо Капитан прошел, а с ним куча разных людей. Ну, меня потеснили-потеснили, и я Протеза потерял. Зато я Таракана увидел. Таракан ходит-ходит, довольный, улыбается. Ручный излучатель у него в руках. Я спросил его:

- Ты попал, Таракан? Да?

- Верно, парень. Сегодня Таракан отстрелил задницу одному наглому ублюдку.

- А… А где…

- За телом Огородник с Рувимом Башмаком пошли. Я бы и без них сходил, но парни сами вызвались.
        Рувим Башмак… Да, знаю его, помню. Башмак вроде меня - Капрал! Говорят, что будто бы он не глупый.

«О! О! Вот! Вот! Бу-бу-бррррр…» - это все люди вокруг забухтели.
        Входит Огородник в караульную халупу задом, а лицом к нему Башмак. Они тащат тело.
        Оба - хоть выжми. Плохая ночь.

- Всем: встать у стен! Дать им место! - Это Капитан командует.
        Мы у стен становимся. Огородник с Башмаком тело посередине на пол бросают. Устали они таскать, да.
        И я смотрю… Так это ж…

- Не люда-ак? - тянет Протез.

- Не людак… - говорит Рувим Башмак. - Человек. Сволочь и бандит.

- Но мы видели людаков! Мы же видели людаков!

- Да, людаки! Проклятая нечисть.

- А мне тоже показалось…

- Это должен быть людак, иначе, мать твою, это полный…

- Заткнись, Протез. И разуй глаза.

- Да как же…
        Капитан командует:

- Ма-алчать!
        Все замолчали. Он говорит:

- Кто не слепой, тот видит: это мясо хоть и подкоптилось маленько, но с людачиной его не спутаешь. Это человечина. Не исключено, правда, что на нас напали и люди, и людаки.

- Как же… - кто-то начал было говорить, но не докончил. Капитан на него посмотрел.
        Огородник вынает из кармана маленькую фитюльку. Поблескивает фитюлька, значит, из металла она. Полосочка красная по ней…

- Узнаешь, Капитан?
        И Капитан взял фитюльку, к самому носу поднес, рассматривает со всех сторон.

- Фрагмент стакана?

- Угу.

- Сборка местная, года тридцатого…

- Угу.
        Протез как заорет:

- Да не тяните ж вы! Что это за чертовщина?
        А Капитан ему:

- Не тебе меня торопить, Протез. Радуйся… все радуйтесь. Нам сегодня повезло. Если б эта дрянь не скисла, лежать бы тут всем и каждому в смертельном параличе. Это сегодня. А завтра… Завтра: Таракан, Огородник, Протез, Башмак - ко мне. Сразу после смены. Вольфу передайте, пусть тоже придет. И… давай-ка ты еще, Капрал. Раз капралом числишься…


* * *
        И я назавтра пошел к Капитану.
        Капитан послушал-послушал, кто про что галдит, а потом у Огородника спросил:

- Ты что скажешь? У тебя опыт…

- Скажу: готовьтесь к неприятностям. Я получил экстренное сообщение из терранской администрации. Полтора часа назад все та же банда вырезала поселок Слипинг Фарм. Старики, женщины, дети… Всего сорок два трупа. Все съедобное и все сколько-нибудь ценное унесли. Только тела утащить не успели: терранский патруль спугнул.

- А тела-то зачем?

- Балда! Тоже ведь пища… - объяснил Таракан Протезу.

«Бру-бу-бу-бу-бу-бгрррр…»
        Шумят.
        Огородник сказал очень громко:

- Это еще не все. На месте преступления обнаружены труп людака и два трупа быкунов. А также следы применения огнестрельного и более серьезного оружия. Люди защищались.

- Дерьмо собачье… Да нам всем крышка!
        Я не понял, кто про «крышку» сказал.

- Так… - начал Капитан, - послушайте меня. Во-первых…
        И потом он долго объяснял, куда кому бежать и что делать, когда начнется заваруха. И как теперь устроены будут дозоры, хотя никому это не понравится… И чтоб Огородник сразу вызвал терранскую помощь… Вольф его перебил:

- Может, мы сами, Капитан? Мужчины все-таки, не больные старухи… Справимся.
        А Капитан, не глядя на Вольфа:

- Огородник, они придут?

- Да.

- Когда?

- Не могу сказать точно. Минут через тридцать-сорок.

- Сделай, как я сказал. Парни, я надеюсь, никто не прохлопал ушами? Нам надо продержаться сорок минут. Деритесь. И не надейтесь жить вечно. Лучше пристойно подохнуть, чем стать посмешищем для пацанвы…
        Тут опять встрял Вольф:

- А может, все-таки…
        Капитан вздохнул тяжело так.

- Лучше бы ты молчал. И не забывай, кстати, обращаясь ко мне, добавлять короткое слово «сэр»… Ясно?

- Да, сэр.

- Ты не знаешь, сколько их, Вольф. Ты не знаешь, чей они раскопали арсенал и какой дрянью вооружились. А хорошего ждать не приходится.

- Простые же разбойники, не военные, Капитан, сэр…

- Простые бандиты при нашем состоянии дел - смертельная угроза Поселку. Если их окажется много… Ты не находишь Вольф, что на сегодня сказал достаточно? Пусть твой язык отдохнет до завтра. Так. Теперь всем. Вы не первый день живете, знаете, наверное, что людак без труда приучается работать в одной команде с людьми. При людях он вроде бы умнеет. Верно? Быкун - никогда. Одичавшим быкуном человек управлять не может. Но я порасспрашивал кое-кого, навел справки… Короче говоря, есть у них особая порода: быкун-инструктор, вроде сержанта. Этот никогда не одичает. Если есть у банды быкун-инструктор, хозяин управляет им, а он - всеми остальными быкунами. Безо всяких чипов. И тут уж всё у них беспрекословно. Это Я вам говорю. Если инструктора выбить, остальные разбегутся. Но он… всем быкунам быкун. Здоровый, как бронеамфибия. Кажется, я одного такого видел, когда еще Мятеж стоял… Тогда по нему долбали из батальонного излучателя, но не смогли остановить.
        Капитан потер переносицу и закончил:

- А нам надо его остановить. Ясно? Можете расходиться.


* * *
        Потом не приходили быкуны. И Людаки больше не приходили.
        Неделю, и другую неделю, и третью, и еще чуть-чуть.
        Огородник - хороший человек оказался. Добрый очень. Еды мне своей давал. Правда, я когда съедобные ягоды нашел, тоже ему принес девять ягодок. Еще мы с ним в дозор ходили-ходили, с ним хорошо в дозор ходить, не страшно. А как только мы сменялись, я спал, а к нему Ханна шла. Беседы беседовать. Я тогда понял, что Ханне за Огородника замуж хочется. Иначе зачем ей к Огороднику шастать? А на другой день, когда отосплюсь, уже я к нему ходил. Есть и болтать. Он так рассказывал про разные места - заслушаешься!
        Еще Огородник строил на дворе chasovnia. Это маленькое помещение, только я не понял, зачем. Как-то с богом связано, но про бога я тоже не все понял. Огородник притаскивал разные железяки отовсюду и сваривал одну с другой. У него специальный апарратт был, про апарратт я потом расскажу, очень уж он тоскливая штука… Вот. Сначала Огородник хотел из деревьев chasovnia делать и ходил за деревьями в Парк. А Парк далеко-о-о. И деревья тяжелые, так просто не притащишь. И еще он там на мину нарвался, ему нос осколком попортило, да. Он тогда стал из железок chasovnia варить. Я посмотрел-посмотрел, сказал ему:

- Некрасиво у тебя получается. И медленно.
        А он ответил: «Чем болтать, лучше б помог».
        И я ему помог. Немножко.
        Вот, разок вышло, что мы после дозора не два, а три дня отдыхали. И я к Огороднику не только на второй, но и на третий день тоже пошел. Вот, зря.
        Прибредаю, вижу: у Огородника дверь открытая. Совсем. Забыл он? И я захожу, уже хочу ему сказать: «Дверь же ты закрой, забыл совсем!» - но не говорю. Кто-то у него разговоры разговаривает. Ой, Ханна. Точно. Тогда я хотел уйти, но не стал. Вот. Интересно же мне, чего она, идет замуж за Огородника, или не идет?
        Сбоку комната была хорошая, вся с железяками, с железяками. Я в самый угол забился и спрятался. Сижу тихо, дышу медленно.

- …Почему, Вик?

- Ты замечательный человек, Ханна…

- Почему, Вик?

- Настоящая красавица…

- Да почему же, ради всего святого, ответь мне!

- Ты мне нравишься, и я уважаю…

- Если нравлюсь, то в чем причина, Вик?
        Ой. Не надо было мне прятаться. И слушать мне тоже было не надо…

- Причина?
        И кот ему вторит:

- Мря-а?

- Причина тебе нужна… Послушай, у нас еще есть шанс остаться…

- Нет, Вик. Мне нужно нечто больше, и я знаю это твердо. Дай мне все, или впредь нам лучше не знаться.

- Ханна, милая моя Ханна… кое-что не хочется высказать вслух. Это больше чем неудобно.

- У нас с тобой зашел особый разговор. Неудобного остаться не должно. Кажется, я готова к чему угодно…
        Вдруг она заплакала. Ханна заплакала!
        Я решил выбраться потихоньку, да и уйти.
        Кот:

- Мя-мя-ка-мя-ка-мя-ка…
        А она заливается.

- Встретишь… то, что тебе… надо… позарез… никогда не было так… встретишь… там, где и найти-то такое нельзя… и вдруг… черт… черт! черт!.. месяц хожу вокруг него… как кошка вокруг сметаны… хвостом мету… никогда! никогда еще… ведь два же порядочных человека в таких… мама, ты бы не проверила… Вик, я прошу… я умоляю тебя…

- Я женат, Ханна.

- Как? Как? Ты же сказал… она умерла… погибла… Ты же сказал: авария…

- Все верно. Но я не могу с ней разлучиться… даже с мертвой. Она здесь, Ханна. Она рядом. Я разговариваю с ней каждый день… всегда.

- Время все исправит, Вик. Просто одни излечиваются быстрее, а другие - дольше. Поверь моему опыту, Вик. Женщины понимают в этом чуточку больше, чем мужчины.

- Возможно. Но только… время лечит тех, кто хочет этого.

- Новая жизнь - хорошая штука, Вик. Всегда стоит начать заново, если есть силы. А разве ты ослаб? Разве ты одряхлел, Вик?

- Новая жизнь - хорошая штука, Ханна. Я знаю. Но мне она не нужна. Хочу дорисовать то, что должно быть дорисовано. Мужчины понимают в этом чуточку больше, чем женщины.
        Все, замолчали. Я стою на одной ноге, другую опустить боюсь.
        Ханна говорит медленно-медленно:

- Кто бы она ни была, она бы тебя отпустила.

- Я сам не отпускаю себя.
        И тут Ханна вскочила, загремела чем-то, чего-то еще сшибла…

- Да… какого… а!
        Кулаком по столу шваркнула и по корибору понеслась. Я сразу на пол - хлобысть! Она в пяти метрах пронеслась, а меня, вроде, не заметила. Сердце мое - дыг-дыг-дыг-дыг-дыг!
        У самой-самой двери Ханна остановилась.

- Передумаешь - заходи. Я тебя жду, Вик. Я жду тебя! Пока еще жду.
        И выскакнула. А дверь не закрыла. Очень хорошо, да.
        Я с пола поднялся. Весь пол у него тут в масле, штаны теперь насмерть изгвазданы.

- Что думаешь? Хорошая она женщина, красивая. Да и умница к тому же.
        Я испугался. С кем это он? Кто это у него еще? Или это он со мной?

- Мя.

- Еще бы ты не согласился! Это же очевидно. Кажется, она влюбилась в меня. Твоя экспертная оценка, котя?
        Ой-ой! Да он со зверюгой болтает со своей. Рехнулся?

- Мро-оур-р.

- Выразись яснее.

- Мру-у-у-ур-р. Мру. Мру-у.

- Я не тщеславен, котя, ты же знаешь. И я не настолько обожаю себя. Мне всего-навсего требуется трезвый анализ ситуации. Со стороны-то виднее…

- Мякк. Мя-якк!

- Жрать потом получишь.

- Мя-я-я-якк!

- Сказано - потом. Избаловался. На кого ты стал похож, вольный сын подвалов?

- Мау-яу-уау!

- Согласен, это не мое дело. А все-таки насчет Ханны. Ты ж понимаешь, и посоветоваться-то не с кем…

- Яуо. Мру-у-я-у-ояу…

- Значит, и ты полагаешь, что влюбилась. Скверно, котя, очень скверно. Замечательный человек, а чем я ей могу ответить?

- У-ууууу-у!

- Оставь свои сальные шуточки насчет женщин!

- Мяк. Мямяк.

- Ладно, я беру свои слова назад. Я прошу прощения. Видишь ли, уважаемый котя, у людей все несколько сложнее…

- Мя-я-ау. Уау-уау-уу. Яуа-уа-уау!

- Сам понимаю, что не оптимально. Но такими уж нас Бог создал… Как мне поступить, котя? Принимаются здравые, обдуманные советы. В качестве взрослого, зрелого, много повидавшего мужчи… то есть кота, подскажи, какой образ действий мне…

- Яу-яу-яу-яу-я!

- Ладно, лопай.
        Даже отсюда мне слышно было, как этот котище челюстями работает. Хрусть-хрусть-хрусть! Совсем с ума сошел Огородник. Мало того, что с котом разговаривает, еще и кормит его!
        Я опять начал потихоньку выбираться. Железяк разных вокруг меня - тыщи, как бы не задеть чего-нибудь… Плохо, если Огородник меня поймает. Осторожненько надо, очень-очень осторожненько…

- Что ж мне делать? Как ей объяснить? Угораздило же…
        Пауза. Кот еду изничтожает, надо думать. Ему беседовать некогда.

- Некоторые вещи кажутся правильными, совершенно очевидными, но на самом деле они абсолютно невозможны…
        И тут чувствую, какая-то штуковина меня назад тянет. Ну, обернулся я - ай! - там проволочка одним концом мою штанину разорвать хочет, а на другом у нее особенная петелька, которая петелька сейчас-сейчас кучу железяк прямо с верстака сверзит. Я застыл.

- …Сколько лет прошло?
        Поворачиваюсь-поворачиваюсь тихонечко, проволочку отцепляю… Фу-уф, теперь не сверзит. И я иду наружу, еще чуть-чуть осталось.

- А впрочем, какая разница…
        Прямо передо мной стоит кот. Он, видно, по корибору шел, услышал шорох и морду в мою сторону повернул. Смотрит. Вот я. Кот меня оценил, морду лениво так отвернул и затрюхал-затрюхал к двери. Понятно мне: я нестрашное и несъедобное.
        Но если кот - тут, с кем же там Огородник болтает?
        Ой-ой!
        Я весь холодный сделался. Опять застыл на месте.

- …Знаю, как ты поступила бы. Ты бы дала мне свободу. Ты всегда была очень добра, добрее всех, кого я помню. Благодарю тебя, Катенька, но свобода мне не нужна, свобода мне совсем ни к чему. После тебя уже никого не будет… Я истосковался по тебе. Жду - не дождусь, когда мы встретимся там, за чертой… Но, видишь, Господь к тебе не пускает. Значит, еще что-то нужно ему от меня, значит, еще не все мои дела тут окончены. Потерпи немножечко. Я чувствую, Катенька, осталась какая-то ерунда. Слышишь? Да-да, раньше меня пригибало к земле, а сейчас земля меня едва удерживает… Я уже такой легкий, что ноги сами отрываются от пола. Душа моя хочет улететь… Потерпи, Катенька, срок мой на исходе… Потерпи солнышко. Мне ведь тоже приходится терпеть…
        Я вылетел оттуда, как ошпаренный.


* * *
        Две недели прошло.
        Ханна отправилась к терранцам. В их Tikhaya Gavan’. С Огородником не попрощалась, а попрощалась со мной. Вот. Сказала мне: «Знаешь, Капрал, по тебе буду скучать… И еще по кое-кому. Но уехать отсюда надо. Обязательно уехать отсюда, Капрал». -
«Почему это?» - «Либо ты одеревенел совсем, либо ты чего-то хочешь от жизни. Так вот, я недавно поняла, что еще недостаточно одеревенела. Мне мало просто существовать, я хочу большего».
        Я не понял, о чем это она. Но умная женщина.


* * *
        И как Ханна ушла, так все и случилось. На следующую ночь.
        Звонок зазвоночил, и поскакала кутерьма…
        Я выскочил, дробовик с собой забрал. Потом вспомнил, что лучше его сразу зарядить. Ну, я остановился, заряжаю-заряжаю его. Мимо летит Вольф, пистолетом машет, кричит мне чего-то. А чего кричит, не слышу, ветер же.

- …стоишь тут как… - и ногой меня пнул в бок.
        Ой-ой!
        Я упал, ударился головой, дробовик мой из рук улетел… И перед глазами все кружит-кружит-кружит…

- …вставай же! Старина, ты жив? Эй? Да что… Жив. Не раненый? - Старик Боунз меня трясет за плечо, покою не дает.

- Оох…

- Ранили тебя? Ранили? Ранили, Капрал?

- Оох…

- Что, они уже здесь, уже до Станции добрались?

- Не-ет… Это наш один ду-урень…

- Как же так? А? Капрал?
        Я подымаюсь, злой, бок болит и голова тоже болит.

- Давай, - я говорю, - до караульной хибары дойдем. Там все узнаем.

- Пошли, Капрал! Три ствола - лучше одного.
        А у него обрез и длинный нож, вроде кухонного. Обрез самодельный тоже, как у меня. Только одноствольный.

- Да.
        И мы пошли быстро-быстро, а потом побежали, потому у меня в голове развиднелось. Там, где хибара наша для дозорных начальников, стрельба дакает и дадакает.

- Я… долго… лежал?

- Нет… Тревога пять минут назад… была. - Боунз на бегу пыхтит.
        Вдруг как пыхнет впереди! Как пыхнет еще раз!
        И потом гром до нас докатился.

- Что это, Боунз?
        А Боунз ругается страшно, никогда я от него таких слов не слышал. Ругается-ругается, а дальше бежит. И я бегу, только уже задыхаться стал.
        Тут из-за поворота, где энергоузел раньше был, еще до Мятежа - Бритый один, я не разобрал какой. Прямо носом к носу.

- …парни… мать… ноги в руки и ходу… срань такая!..
        Боунз его за локоть ухватил:

- Ты чего? Где все?

- Поубивали, гады, сволочи, быкуны порезали Третью точку… Сало и Бобра порешили… сейчас весь тамошний дистрикт режут, всю Трубу…

- Капитан где?
        Бритый локоть выдернул:

- Хана Капитану! Ты рехнулся, старый пень?! Беги, пока жив!
        Боунз хотел было его опять уцепить, но Бритый - молодой, ловкий, изогнулся и отскочил.

- Пош-шел ты!
        Бритый от нас побежал, Боунз ему кричит:

- А в караулке что? А на точках? Да ты хоть это скажи!
        А тот даже не обернется нисколечко, только завывает:

- Ха-наа! Всем ха-наа! Бе-гии-те!
        И тогда я спросил у Боунза:

- Чего нам теперь делать?
        Боунз за ухом чешет-чешет, ничего сказать не может. Главное дело, стрельба еще дадакает, а Бритый сказал - уже все… Как это? Или, может, людаки женщин убивают, а не дозорных, не добровольную стражу? Нет, как раз там хибара караульная. А домов, где обычные люди, в той стороне нету. От Трубы тоже дадаканье, значит, там тоже… чего-то… гвоздят друг друга… Я очень занервничал. И я сказал Боунзу:

- Надо бы нам Капитана найти…
        А Боунз мне так сомнительно отвечает:

- Все, Капрал, нет его больше.

- Ну… может, перепутал Бритый… может… как-то… еще…
        Боунз опять за ухом чешет:

- По правде говоря, этот субчик - враль известный… Ладно, Капрал, пойдем, посмотрим. Только мы медленно пойдем, а то я совсем запыхался…

- Пойдем медленно, Боунз. Да. Так лучше все разглядим.
        И я очень мерзну, пока мы идем, очень мерзну! Даже мышцы все трясутся.
        Потом нас Огородник нагнал с Гвоздем и с Мойшей Кауфманом из Центра, а с ними еще Полина Ковальска - тоже из Центра. У ней обрез, в точности как у Боунза, У Гвоздя я не вижу, какая стрелялка, а у Мойши только железяка наточенная, вроде сабли. Огородник со своей с «Третьей моделью», и еще карманы у него оттопырены, и еще на поясе у него чего-то висит, не разберу чего. Они все далеко живут, позже прискакали…
        Я уж хотел рассказать Огороднику, какая беда вокруг, но Огородник слушать меня не стал и только крикнул:

- Давайте, друзья, быстрее! Бего-ом!
        И мы все припустили. Понятно: Огородник всегда лучше знает, как правильно.
        К самой почти к хибаре караульной мы добрались, а уже ничего почти оттуда не слышно. Дадакнет разок-другой - и тихо. Дадакнет опять - и тихо. И еще шелест такой особый, то ли шип. Это когда из излучателя жахают, такой шип бывает. Я знаю.
        Вдруг выныривает целая кампания. Полина уж пальнуть хотела, и я хотел, а Огородник кричит:

- Отставить! Свои!
        А спереди:

- Эй! Кто там?

- Это Огородник, Капрал, а с нами еще трое…

- Отступаем, Капрал! Разворачиваемся - и в Центр.
        Теперь я понял: это Вольф. Его голос. И с ним еще человек пять, то ли даже шесть, не пойму в темени такой. Огороднику он словечка не скажет, Огородник вроде бы рядовой, а я капрал. Вот он мне и говорит всё, а ему ничего не говорит. А я ему чего скажу? Я ему одно только скажу, мне непонятное:

- Вольф, а где Капитан-то?
        Он злится.

- Заткнись, Капрал! Сказано тебе: отступаем! Не можем мы их удержать! Занимаем оборону в Центре, там, может быть, доживем до терранцев… Как там, кстати, вызваны терранцы?

- Вызваны, Вольф… - отвечает Огородник, - только кто у караулки палит до сих пор? Вы же ушли оттуда…

- Таракан рехнулся, сказал, мол, не уйдет… Давайте, ребята, заворачивайте. Рябого Джона убили, который с Трубы, Протеза, Сэма с Холма… Тоже на тот свет хотите?
        Как-то он очень мягко заговорил. Вроде бы мы не солдаты его, а он нам не командир вовсе. «Ребята…» Чего это он нас уговаривает? Огородник и Боунз сразу вместе одно и то же у Вольфа спросили:

- Где Капитан?

- А Капитан - жив?
        Вольф очень тихо отвечает:

- Капитан на Трубе прорыв закрывает с Бритыми. Там быкуны, и ему их не сдержать, ребята… Надо…
        Огородник его перебил. Всё, даже не глядит Огородник на Вольфа:

- Слушай мою команду! За мной отбивать караульное помещение бего-ом… марш!

- Стойте! Да стойте же вы! Это неподчинение офицеру!
        Но больше народу Огородника послушалось. Я послушался, и Боунз послушался, и Полина, и Мойша Кауфман, и Гвоздь, и еще от Вольфа олдермен Петер отцепился, с нами побежал, и еще Яна заводская, и еще Джон Филд, и молодой парень, которого я не видел ни разу.
        Вот, добежали, чуть только с ног не падаем.
        Ой-ой!
        У хибары полкрыши нет, а что осталось - дымится, и огоньки под дымом ходят. И в стене дыра большая, даже не дыра - дырища. А у дырищи копошатся людаки. Много же их, очень много, целая толпа людачья!
        Огородник кричит:

- Огонь!
        И мы все прямо по куче людаков палим! И я палю - с одного ствола, потом с другого! Я пока перезаряжаю-перезаряжаю, никак в ствол заряд не лезет, почему так? Я его толкаю пальцами, а он не лезет… Неровные они. И все вокруг стреляют, палят, а людаки к нам бегут. Ай! Как ужасно! Они не как люди, они как кузнечики прыгают, или вот еще бывают боголомы… Точно людаки как боголомы на нас… Упал один! Подбили его, да. А у меня заряд все никак не лезет…
        И тут - р-раз! Я заряд выронил. А один людак прямо на меня прыгнул, я с краешку стоял… Вот он совсем рядом. Я ружьем его - бам! - по руке… ну, по лапе, опять - бам! Прикладом. И он меня чем-то тоже отшвырнул… Все, сейчас убьет! Я лежу, он надо мной…
        Вдруг голова его, людачья, брызгом во все стороны разлетается, а он на меня падает. Прямо на меня.
        Оох!
        Я отскочил. И даже дробовик не потерял. Другой заряд засовываю. Кто ж меня спас? Вроде, Гвоздь. Спасибо ему огромное! Отстрелил голову гаду…

- Вперед!
        Все, я зарядил один ствол. Смотрю, куда стрелять, куда вперед идти… А людаки-то, разбегаются! К седловине бегут, на Равнину хотят, обратно! А многие уже совсем не бегут никуда, они лежат, мы их поубивали. Да, много таких. Доскакались. Допрыгались.
        Огородник к хибаре людей ведет, и я за ними пошел. Все тут наши? Нет, не все. Мойшу Кауфмана я не вижу.

- А Мойша где? - я у Боунза спросил.

- Убит.
        Огородник у дыры остановился, которая в стене, и кричит:

- Если жив кто-то из наших, отзовитесь! Не стреляйте по нам!
        А оттуда - только мычание и кряхтение.

- Это Огородник и еще наши…
        Опять мычание и кряхтение. Потом оттуда доносится хрипло так:

- Быстрей!
        И я говорю:

- Вроде, Таракан…
        Огородник внутрь сунулся, а потом и Гвоздь за ним, и Полина. А потом - я.
        Внутри все в крови, сплошная кровь. Рябой Джон лежит, совсем мертвый, у него лицо прострелено. И Сэм с Холма лежит, он живой, это он мычал. За руку схватился за свою, из руки кровь хлещет. Протез лежит, а у него та нога, где у него как раз протез-то и был, оторвана, а вторую ногу ему людак грызет. И Протез лежит белый-белый, не шевелится. Еще два людака лежат мертвые или почти совсем мертвые - не шевелятся тоже. Чужой человек рядом с ними лежит, наверное, бандит. А Таракан и здоровый людачина в углу возятся. Таракан ножик ему в плечо вгоняет и кряхтит от натуги, а людак одной лапой ножик из плеча тащит, а другой лапой Таракана душит.
        Я эту всю гадость одну секунду видел. Но на всю жизнь запомнил.
        Гвоздь с Полиной - раз! раз! - застрелили обоих людаков: и на Таракане, и на Протезе. Таракан на нас глядит, глаза у него дикие, ужасные, я даже отвернулся. А потом он принялся хохотать. Очень громко. Хохочет-хохочет, никак не остановится. Полуголый, вся одежда на нем разорвана, кровь из царапин цедится, лицо перепачкано у него чем-то, а он все хохочет. Огородник ему:

- Встать!
        Таракан, вроде, успокоился. Встает.

- Где Капитан?

- Прорыв… где Труба… затыкает… А тебе… Огородник… век не забуду… Считай… должен.

- Потом сочтемся. Почему Вольф…
        Таракан Огороднику договорить не дал, Таракан сказал, чем Вольфа его, Вольфова, мать родила. Я Вольфову мать знал, это была хорошая женщина, совсем не грубая. Она так неприлично сделать не могла.

- Ладно… - Огородник ему отвечает, - что дозоры на Первой и Второй Точках?
        И Таракан ему быстро все говорит, будто бы начальнику. Уже совсем в себя пришел Таракан.
        Оказывается, на нашей, на Первой Точке, дозорной смене пришел конец. Там был Ахмед, и его сожгли из какой-то гадости. И еще там был Рябой Джон, он дополз до хибары, но в хибаре концы отдал. А на Второй что делается, никто не знает. Может, все живы. Хитрые, - говорит Таракан, - разбойники, не пошли по самому удобному месту, в обход пошли…

- Боунз, Филд и ДИстроф! Останетесь здесь. Охранять караулку, дожидаться подкрепления. Старший - Боунз… Все, кто сюда еще доберется - твои.
        Я только когда Огородник молодого парня Дистрофом назвал, вспомнил, кто это. Да.

- …Таракан, возьми с собой Капрала, Петера, Яну и Полину. Дуй Капитану на помощь. А ты, Гвоздь со мной. У нас особенная работенка будет.
        Таракан добавлять ничего не стал. Ствол свой поднял и говорит:

- Слыхали? Двигаем отсюда. Живей мослами трепыхать!
        И мы Капитана спасать побежали.
        Ну, не побежали, потрюхали… Сил уже бегать никаких нет.
        У самой Третьей Точки - дистрикт Труба. Маленький. Домов там старых, целых, для житья пригодных, много. Но селиться никто не хочет: уж больно близко к Равнине. Вот. Оказалось, правильно не хотят.
        Там улица одна была, почти сплошь целая. Крэнстон-стрит называется. На ней целых четыре дома жилых, да. Она дальше к Поселку тянется, до Станции, а потом до Центра. Только от Станции она называется по-другому. Вот. И там как раз самая пальба. Мы до Крэнстон-стрит добежали, до ее угла со Сноу-роуд. Таракан за угол заглядывает, ругается. Я тоже выглянул…

- Ой-ой!

- Что там, Капрал? - у меня Яна спрашивает.

- Там их сто! Ну, или, может, пятьдесят. Но очень-очень много…

- Кого?
        За меня Таракан ответил:

- Проклятых быкунов. Две твари трупами играются, две из огнеметов дом Тощей Сары поливают, остальные в других домах разбоем занимаются… Мама, если ты у них есть, роди каждого урода обратно!
        А Яна ему:

- Ты дело говори, Таракан!

- Из Сариного дома кто-то из наших отстреливается. Мало того, напротив, где-то на крыше что ли, засели люди. Мразь, стрелки с Равнины, срань недоделанная… за нашим барахлишком пришли… Это точно люди. Садят из старого крупнокалиберного пулемета
«Веллер-2100»… Каждый заряд при ударе срабатывает как осколочная граната… плюс разрыв дает очень высокую температуру, кто рядом стоят, те просто поджариваются. Для быкуна - слишком сложная техника…

- Что делать-то будем, Таракан?

- Надо отвлечь на себя внимание. Чтоб наши ушли оттуда… кто бы там ни засел. Может, тогда выживут: терранцы, по идее, с минуты на минуту будут здесь… Так. Выскакиваем и палим в упор, а потом обратно, за угол… во-он там спрячемся, там подвал со вторым выходом… На счет три… Ну, раз… два… три!
        И мы выскакнули! Я только раз - бах! - потому что второй ствол не успел зарядить. Мы ж бегали. У Полины чего-то заклинило, она даже не выстрелила, сразу принялась заряд выковыривать…
        Там не попасть никак нельзя. С огнеметом ходит очень большой быкун… этот… как Капитан говорил… быкун-конструктор. Три метра росту, наверное. Яна три раза бабахнула: у нее три ствола проволокой к деревяшке прикручены. Но вот она обратно из-за угла нейдет… Я уж опять один ствол зарядил, а она нейдет. И Таракан нейдет, он там ругается, и у него излучатель делает такой звук: шррх-шррх-шррх… И Петер нейдет.
        И я тогда из-за угла выглянул.
        И онемел.
        Оох…
        Стреляли мы стреляли, а только маленькому быкуну огнемет попортили, он сюда бежит как раз… И все. А большому быкуну, который конструктор, хоть бы хны. Зато он к нам повернулся, да. У него струя огненная прямо в Яну хлещет, а Яна бьется-бьется на земле, прямо как сухой листик в огонь попамший… Пулемет лупит теперь по Петеру, а Петер рядом с Яной дрыгается, земля вокруг Петера дыбом стоит, все рвется. А он даже не кричит. И только Таракан долбит и долбит по большому быкуну, а тот не падает и не падает…
        Тогда струя огня переходит на него. Быстро так. Таракан роняет излучатель свой и весь горит. А все тоже не падает и ругается очень громко. Горит и ругается. А потом упал лицом вниз…
        Я никак с места двинуться не могу. Вот. Полина кричит чего-то, я не пойму чего… Вроде, «сейчас»… А маленький быкун уже рядом как раз. Прямо в двух метрах, да! И я сам не понял как, просто у меня руки дробовик подняли и на курок нажали. Вся дробь ему в образину полетела. Он аж встал, головой вертит, лапами по щекам себя хлопает… Я хотел его ружьем ударить, ничего другого-то нет у меня. А он ружье мое схватил и сам меня по плечу шваркнул. Ах, как больно. Я упал. А он ко мне. Только головой все вертит и надо мной лапами машет, никак не прицелится, чтоб убить меня враз. Мне бы бежать, а тут ноги перестали меня слушаться. Вот. Как же так? Расползлись по земле, бечь не хотят. И я закричал:

- А-а-а-а-а-а-а-а-а!
        Тут эта зараза точно прицелилась и прямо по больному плечу меня саданула… Может, на звук? Я вою, вою, а убежать никак не могу. Быкун надо мной машет, кровь из головы его во все стороны льется, наверное, глаза ему застит.
        Это он рядом с большим быкуном - маленький. А меня он выше на три головы, да еще шире. Он как два я вширь. Заденет по голове и прихлопнет моментом.
        Что мне делать? У меня еще фонарь был. Я фонарь ухватил, на полную силу его поставил и в самое рыло быкуну сунул. Он теперь вроде меня завыл и упал в лужу. Глаза себе дерет, разодрать не может никак. Ослеподырился.
        Полина к быкуну подбегает и палит ему в шею. В упор.
        Быкун аж на метр из лужи выпрыгнул. И сразу завалился, лежит, не двинется…

«Я буду жить. Как хорошо, я буду жить…» - это я подумал так странно, как до Мятежа думал… Обычно я по-другому думаю.
        О! Ноги опять заработали.
        Я встаю, свой дробовик ищу, надо его зарядить. Нашел. Гну, заряжаю… Полина в подвал наладилась.

- Стой! - я ей кричу, - погоди.

- Капрал?

- Может, мы еще здесь понадобимся. Заряжай, Полина.
        Она меня послушалась. Хорошо. Люди меня редко слушаются.
        По новой я выглянул на Крэнстон-стрит.
        Быкуны из домов к своему главному сбегаются. Как их много! А главный, самый большой, крутится посреди улицы. Прямо на шее у него кто-то сидит. Маленький такой, одежда на нем дымится… Капитан? Наверное, из дома Сары спрыгнул. Не убежал, а быкуну на шею спрыгнул. Быкун его схватил за ногу, давит ему ногу, калечит ему ногу. А Капитан кричит. Капитан кричит, но быкуна не отпускает никак. В ухо ему, быкуну сует чего-то… Зачем?
        Вдруг прямо на том месте, где они боролись, огнем пыхнуло. А грохот какой! У меня уши заложило.
        Полина дергает меня сзади:

- Что там, Капрал? Может, уйдем все-таки? Капрал?

- Погоди, погоди…
        Дах!
        Упал главный быкун. Даже не весь он, а нижний его кусок. По грудь. Да.

- Полина, Капитан погиб…

- Что?!

- Тихо! Тихо! Теперь нам отсюда уходить нельзя… Никак нельзя, да.
        Вот, упал конструктор, а маленькие быкуны вокруг стоят кругом, не двинутся. Только ногами… лапами притоптывают. И пулемет сверху не жарит. Почему пулемет не жарит? Меня ж они видели, давно могли пульнуть по мне, да?
        Начали быкуны разбредаться потихонечку. Всё, никто теперь ими не командует, это Капитан сказал. Еще когда жив был. Теперь они на Станцию пойдут всех драть. Но только по одному, по два, по три они пойдут. Не так страшно, как если всей толпищей. Может, их пугнуть? Теперь они совсем не то, без главного. Может, они испугаются?

- Полина, сейчас мы по ним пальнем…

- По кому?

- По быкунам, там их целая куча. Пальнем - и в подвал. Может, оттуда - еще разок. Да. Готова?

- Ну… да…

- Значит, выбежим, прицелимся, пальнем как следует, и в подвал. Вот так…
        Но вовсе мне палить не пришлось. И Полине не пришлось. Я только слышу: тиннн… тиннн… тиннн…

- О, летят! Гляди, Капрал, летят!

- Чего?

- Да вверху…
        Точно, прямо над Крэнстон-стрит летят два здоровых железных сапога.

- А? Чего это?

- Капрал! Какой же ты молодец, Капрал! Какие мы все молодцы! Это ихние патрульные антигравы!
        Полина вокруг меня скачет, на шею мне примеривается.

- Да чьи?

- Ихние, терранские, дурья твоя башка!
        Тут она точно на меня прыгнула, обняла за шею и в самое ухо поцеловала.
        В ухе - звон.
        Все-таки я еще спросил:

- А тинькает-то что?

- Бортовые волновики работают на поражение, - говорит мне Полина мужским голосом.

- Ой!

- И нам всем следовало бы отойти подальше. Под горячую руку запросто мозги вскипятят… Особенно в такую темень. Помоги-ка мне, Капрал!
        Полина отцепилась от меня, вижу, стоит рядом Огородник, а на плечах у него - чужой человек. Руки связаны, ноги связаны, во рту тряпка. Ноги-то его Огородник мне и перебросил на левое плечо.

- Тащи.

- К-кто?

- Старшая погань.

- Главарь ихний?

- Да. Напоследок Петера подстрелил и положил Гвоздя. Ножом. Ловок, гнида…
        С Крэнстон-стрит доносились визги и верещание. Дохли быкуны очень громко.


* * *
        Как я в тот раз спал! Ой спа-ал! Долго-долго-долго. День и ночь.
        И еще не доспал.
        Меня тормошила-тормошила Бритая Кейт, и я проснулся. Сначала испугался: чего трясет меня? Бритая Кейт злая, может ударить. Потом не испугался уже. Потому что я вчера сражался, и я ее тоже ударю, если она меня ударит.

- Вставай, Дурак! Давай-давай!

- Я не дурак. Называй меня Капралом. Или Эрнстом. А дураком не называй.

- Да пошел ты! Шевелись. В мэрии суд, ты должен быть прямо сейчас!

- Кого суд… ой. Кого будут судить?

- Козла этого, душегуба, который банду сколотил. Давай, Псих, все хотят его линчевать, и нужна твоя дурацкая подпись!

- Не называй меня…

- Да хоть Мистером Совершенство! А сейчас, дорогой, если ты не поторопишься, я выну из тебя последние зубы!
        И я представил себе, как она будет зубы у меня вынать. Ой-ой! Ужасно плохой вид. Или - что? Ужасно плохая картина? Ужасно плохая голограмма? Ужасно плохой кадр? Наверное, кадр.
        И я подумал: она попробует зуб вынуть, а я ее кусну.

- Я тебя тогда кусну.

- Что? Что?

- Пальцы тебе кусну.
        Она как принялась хохотать.

- Ой, не могу! Куснет он меня! Ослик серый! Да я вообще порву тебя тогда. На лоскутья. Понимает это голова твоя чугунная?
        Я опять испугался, может она все-таки захочет на меня напасть. Но я не показал, что вот, я боюсь ее. Я даже брови сдвинул, что вот, я ее не боюсь. Да. И она не напала и не ударила.
        Я собрался, я умылся, я пошел с ней.
        А потом понял, какая тут непонятность.

- Зачем это я вам всем? Какая нужна моя подпись? Я не пойму.

- Такая. Считай: Петера вчера прибили?

- Прибили.

- Таракана вчера прибили?

- Прибили, да.

- Протез ночью загнулся, кровью изошел, огрызок.

- Ой…

- Вот тебе и ой. Короче, Малютка сказал: на Станции все остальные - простой народ, а придурок Эндрюс хотя бы капралом числится. Пусть пока побудет за олдермена.

- Какой Малютка? Ай. Мэр? Да?

- Нет, мой неродившийся младенчик.
        Не надо ей так шутить. Плохие шутки…
        И зачем это они меня олдерменом? И я что ли сегодня еду выдавать буду? И на работу я всех водить буду? И в дозор я людей выталкивать буду? О-о-ох… Надо посоветоваться с Огородником.

- Не дрейфь, это не надолго.
        Опять мне не понравилось, как она говорит. Раньше она меня называла: Дурак или Псих. Капралом она меня не зовет. Да? И Эрнстом она меня тоже нет зовет. Да? Ну вот. Значит, задираться она ко мне не хочет, все время задиралась, а сейчас вот не хочет. Почему это? Значит, ей чего-то очень от меня надо.
        Зачем я свой дробовик не взял?
        Надо было взять.
        Мэрия это у нас раньше был великий магазин. При мне там магазина уже не было, все распотрошили. Только зал большой, и мусор там. Потом там стали собираться, если что. Зал-то бо-о-ольшо-о-ой. Правда, очень холодный. Зимой там не посидишь особенно, мне Лудаш говорил. Холодно. Сам-то я не сидел там ни разу. Вот. А потом терранцы велели оттуда мусор выгрести, и наши выгребли. А потом терранцы велели там лавки поставить и стол для мэра. Наши сказали: нету лавок, и нету стола. Терранцы дали апарратт для безогненной сварки. Наши вздохнули тяжело и сварили лавки из железяк, а потом стол из железяк. Апарратт хотели отдать, чтоб потом ничего им больше сваривать не пришлось. Но терранцы его у Огородника оставили. Вот, сказали, может, еще пригодится.
        Вспомнил!
        Я на апарратте умел когда-то работать на таком. Ну, почти.
        А теперь не умею… И образование мое все растворилось тоже.
        Вот, я гляжу вокруг. А вокруг стоит Огородник и другие люди. Огородник мне подмигивает, а я улыбаюсь Огороднику. Хороший человек! Еще там разбойник. Очень некрасивый он оказался. Губа отвислая, поллица красное, от старого ожога, наверное. А еще третьлица раскровянены и здоровительным пластырем залеплены. Или не здоровительным, а лечебным? Или каким? Каким-то пластырем, да. Разбойник сидит маленький, низенький, как рогулька от фитюльки. Такой маленький гад, неужели все от него случилось? Сидит-сидит, а потом зло так на всех посмотрит… У-у, гад. Хоть и маленький.
        Еще там мэр Малютка. Здоровый, как быкун. Ест много? Откуда еды столько у него?
        Еще вокруг ходят-ходят олдермены. Не все. Из дистрикта Центр есть олдермен, его зовут Тюря, я его давно знаю. Ну, не то что вот, - знаю. Просто видел. Тюря - негрище, тоже очень большой, вроде мэра Малютки. За Станцию я сам. Вот. За Гигамаркет - Брусье. Это второй Бритый, его на самом деле зовут Эд. А третьего Бритого вчера быкун поломал. Бритые - два брата и сестра. Теперь, значит, один брат и сестра. В этом самом гигамаркете мы и собрались, по которому дистрикт назвали. Длинное слово, неудобное слово. Это великий магазин так называется… За дистрикт Холм - Длинный Том, он совсем старый стал. Длинный Том тут жил, когда еще не было дистриктов никаких совсем. За Ручей - женщина, я не знаю ее. Где-то сорок лет ей. Лицо сердитое. Левым глазом все время подмигивает женщина, может, это болезнь такая у нее? От Трубы не пришел никто. Говорят, там и не осталось никого. Жило человек десять, а может, пятнадцать человек, всех их вчера поубивали насмерть. От Сноу-роуд передали, пусть за них старик Боунз говорит, он достойный человек, а у самих у них нет никакого олдермена, потому что их совсем стало мало, и
никакого олдермена им не нужно. От Завода, от Франклина и от Болот пришли люди. Там, где завод, там много народу живет. Может, пятьдесят человек. Очень много. Олдермен от Завода последним пришел, сказал, его зовут Алекс. От Болот пришел Хромой, в первый раз его вижу. А имя у него - Хаким. Он не только хромой, у него еще и руки трясутся. Люди говорили, он своих обижал, воровал, его побили очень. Но вот, в олдерменах оставили Хромого. Да. Такие дела. От Франклина пришел новенький, его вообще никто не знал. Ему, как мне, Малютка сказал: вот, пока что будешь за олдермена, а там посмотрим. У новенького шляпа меховая. Холодно было, хоть и не зима. Новенький шляпу меховую совсем не снимал. Все время в шляпе сидел. Может, его зовут Шляпа? Вот. А от Выселок и от Парка никто не пришел. Просто не пришли, да и все тут. Ничего не сказали. Выселки и Парк - дальше всех. Они не всегда людей сюда посылают. Это мне так Длинный Том сказал.
        Вольф-младший еще тут. Нет у нас теперь Капитана, Вольф теперь капитан. Жалко. Вольф потому что - дырявый человек, злой. А Капитан замечательный был человек…
        Огородник тут. Ему тут не надо быть. Он ведь у нас никто - он наблюдатель от терранцев, а у нас он простой человек. Вот. Я спросил: «Ты почему тут? Ты же простой человек?» А он и говорит: «Будет суд по всей форме. И я договорился выступить в роли адвоката…» - «Чего? Чего это?» - «Защитника» - «А! Непонятно опять. Я думал, его просто… убьют» - «Я тоже слышал такое мнение. Потому и договорился, что будет суд, и что я буду его защитником. Иначе бы его еще вчера пристрелили» - «Ты же его и поймал же!» - «Нельзя пленного просто так прикончить. Где тогда совесть? В заднице?» - И я тогда голову почесал, но мысль никакая не пришла, что ему ответить. Не знаю я, как лучше.
        Оказалось, Бритая будет за прокуротора. Это который обвиняет.
        И я сказал Огороднику: «Вот, все как до Мятежа устроилось». А он мне ответил: «До Мятежа у вас тут не особенно закон уважали. Вертели им как… - он русские слова вставил, я их не знаю, - …но хоть видимость была, дела шли как-то. Теперь вовсе нет никакого закона. Будем не по закону, будем по жизни разбираться. По-человечески». И вздыхает.
        Что ему не нравится? Живем, как живем. А теперь настоящий суд будет. Это ж все по-настоящему! Как люди, как раньше! Чего ему еще надо? Я не пойму. Хороший он человек, но странный.
        Погода с утра вроде бешеной собаки. Мечется. То дождь шел, то солнцем палило, очень жарко, я думал: может, выше пояса ничего одевать не надо. Потом решил, что вот, нет, я теперь олдермен, а олдермены голыми не ходят. Вдруг мороз сделался, снег пошел чуть-чуть, снег перестал, а мороз остался… Месяц вандемьер кончился, месяц брюмер уже совсем начался, снегу пора быть, это да, а солнышко - откуда взялось? Я не знаю. У нас погода еще до Мятежа совсем сбесилась, что-то мы с ней подпортили… Вот. Сейчас никак ее не угадаешь. Сидим мы, все руками ногами болтают, согреваются. Еще куревом согреваются, хотя куревом как следует ни за что не согреешься. Дым стоит ужасно густой.
        Вот Фил Малютка к столу идет и говорит громко:

- Все! Короче, хватит галдеть, все сели на лавки.
        Ну, все сели. Он тогда продолжает:

- Вот что. Огородник из дистрикта Станция поймал этого мерзавца, от которого столько наших людей к чертям раньше срока отправилось. Все в курсе?
        По залу: «Бу-бу-бу-бу!» То есть, в курсе все. Вот.

- Надо было на месте задавить гаденыша, да вот руки ни у кого не дошли. Жалко. Но вздернуть его мы и сейчас можем запросто… Тюря, подонок, кончай жрать, ты что, жрать сюда пришел?!
        Тюря унялся.

- Теперь такое дело. Огородник его взял, но просто так прибить не дает. Если б какой другой человек - уломали бы как-то. А Огородник - нет. Знаете откуда у нас харчи?

«Бу-бу-бу-бу!»

- Правильно, по большей части от терранцев. А это ихний человек. Поэтому надо уважить. Огородник сказал, хотя и дурь, но ладно… Он сказал: «Будем судить как люди, а не грызть, как зверье».
        Малютка сделал пазузу. Глядит на всех. Понятно, чего хочет. Хочет словами своими и рожей своей показать, до чего же осел Огородник.

- В общем так. Сначала слово скажет прокурор, это будет Кейт Брусье. Потом скажет защитник, это будет сам Огородник. А потом послушаем этого говнюка.

- Чего его слушать, козла?
        Это Вольф влез. Хочет он, наверное, показать, что вот мол, я тоже теперь большой человек. И Малютка ему отвечает:

- Положено.
        Опять он сделал пазузу. Никто спорить с ним не стал, с ним вообще никто не спорит, он очень здоровый, и если врежет, то сразу в гроб… Вольф, понятно, молчит уже, ничего больше не спрашивает.

- Значит, это не все. У меня листок бумаги - вот он…
        Точно! Листок старый, желтый, на обратной стороне чего-то написано. Наверное, от упаковки какой-то отодрали.

- …Там сказано попросту: виновен, надо повесить. И вот еще лайнрайтер зеленого цвета, ничего больше писучего я не нашел. Каждый, кто захочет по правде вздернуть вонючку, распишется. Каждый, кто не захочет, проволынит. Вот так. У нас тут двенадцать дистриктов. Слушайте правила игры: должно быть хоть шесть подписей на листке. Тогда - петля. Троих нет, это ладно, это мы потом разберемся. Значит, девять олдерменов всего… Я полагаю, там и будет девять подписей, вы же все - нормальные порядочные люди! Но на всякий случай говорю: шести хватит.

- А сам ты?
        Это Хромой его спросил.

- Я не голосую.

- А может, вместо Трубы - ты?

- Нет, я сказал.
        Хромой садится и бурчит себе под нос тихо-тихо, чтоб все слышали, но никто б его не прижучил: «Чистеньким хочет быть, терранцев за…»

- Рот закрой, Хаким. Все вам ясно?

«Бу-бу-бу-бу!» Ясно.

- Теперь пусть скажет Кейт…

- Подождите, мэр! У меня есть важное уточнение.

- Да, Огородник. Только живее, очередь не твоя.

- Простите, мэр. Я обращаюсь ко всем: поставки провизии с терранских складов не прекратятся, какое бы решение вы ни приняли. Терранцы помогают вам по божеским причинам, а не по политическим. И никто не угрожает отобрать пайки у Поселка, если Поселок проявит непослушание… У меня все.

- Это был действительно важно, Огородник. Но больше мы порядок нарушать не станем. Никто! Говорит один человек, и если заговорит второй, то я ему свинчу башку. И все говорят по очереди. Я сказал! А теперь, давай, Кейт! Давай, подруга.

- Сограждане! Да тут не о чем спорить, тут нечего обсуждать. Кто перед вами сидит? Скажите, кто сидит перед вами? Кровосос, дерьмо, убийца! Чего он хотел? Он хотел вас всех задавить, барахлишко забрать, поселиться тут и дальше разбойничать. Это гнилая душа. Может, он больной, может, он псих? Нет, никакой псих на такую военную кампанию не способен. И мы будем различать психа и злодея. Он, эта гадина, нормальный. Просто убийца. Или, может, кто считает, что он убогий и надо его пожалеть?
        Она, наверное, и спрашивать ни у кого ничего не хотела, просто так сказала, а ей вот целых два человека ответили. Во-первых, Тюря:

- Да кого это волнует, псих он, или не псих!
        И сам разбойник тоже ответил:

- Коротышка Бо психом себя не считает и дурковать не собирается…
        Бритая Кейт сбилась, но ей помог Малютка:

- Заткнулись оба. И другим молчать!

- …Так вот, сограждане, он несет полную ответственность за все свои дела. Вспомните, сколько бед от него: двадцать пять человек сгинуло! И каких людей! Мой брат, Капитан, Петер со Станции, Мартышка-Ахмед, Яна из заводских, Протез, Гвоздь, Бобер, Сало, Мойша Кауфман из Центра, а от Трубы вообще никого не осталось… Помните об этом! Сколько исправных домов сгорело! Сколько народу побито-покалечено, и ни на работу, ни в дозор не выйдет. Где Рахиль? Лежит со сломанной ногой. Где Сэм с Холма? Два пальца у него оторвано, кровью исходит Сэм. Где Болгарин? Лежит Болгарин, харкает краснухой…

- А что, подох Протез? Правда? - новенький спросил, который Шляпа.

- Да, ваш товарищ умер. А ты не перебивай меня, Шапка. Умный выискался - перебивать.
        Новенький замолк, тут даже мэрово слово не понадобилось. Интересно, как его лучше называть: Шапка или Шляпа? Я все равно буду его Шляпой называть. Шляпа - лучше, звончее. Если, конечно, не обидится и сам не скажет называть его Шапкой.

- …В общем, напрасно я тут, наверное, разоряюсь. Вы же и без того все понимаете: надо гадину раздавить. Смерть гадине!

- Смерть гадине! - выкрикнул Тюря.

- Смерть гадине! Убьем его, и дело с концом… - сказал Хромой.

- Убить! Стольких дозорных не досчитались! - это Вольф.

- Прикончим гадину! Отомстим за наших! - это Бритый Эд.
        Шум поднялся. «Бу-бу-бу! Гу-гу-грррррр….»
        Фил Малютка встает:

- Удоды, что я вам говорил? А?!
        И это «А?!» так он громко выговорил, что все сразу оглушились. А когда оглушились, то и замолчали. А у меня зачесалось под коленом. И я сижу, маюсь: удобно мне поскрести как следует, или не удобно? А потом ступня зачесалась. Ой-ой.

- Еще Огородник своего слова не сказал. Давай, Сомов. Только покороче. Видишь, люди волнуются.

- Уважаемые люди Поселка! Я не стану оспаривать: перед вами злодей и душегуб. Он убил многих наших сограждан своими руками, а в смерти остальных полностью виновен как главарь банды…
        Теперь Огородник пазузу сделал. Смотрит на всех.

- О! Это по-нашему! Кончай его! Огородник сказал - виновен! - загудел было Хромой, но наткнулся, наверное, глазами на лицо мэра, потому что совсем замолчал. Зато сам разбойник бубнить начал:

- Сдается мне, гнило ты защищаешь Коротышку Бо…
        И все ему сразу, в один голос:

- Заткнись!!!
        А я под коленом поскреб. И ступню из ботинка до половины вынул, рукой потянулся, но не успел. Замер. Все опять молчат. Ступню я обратно в ботинок вдевать пока не стал.
        Огородник опять заговорил:

- Он виновен - я сказал. Так оно есть. О чем тут спорить? Вопрос в том, как его наказать. Я хочу отговорить вас от убийства этого мерзавца…
        Кто-то захихикал по-особенному, как будто хрюкнул. Кто-то тихо сказал:

- Ну-ну…

- …Я изложу вам несколько важных доводов. Это не займет много времени.

- Дав-а-ай… - вяло так потянул Вольф.

- Во-первых, Поселок видел подонков с Равнины. Они убивают, не задумываясь. Неужто и нам, то есть жителям Поселка Слоу Уотер, опускаться до такого скотства? По-моему, мы люди, и нам не стоит уподобляться зверью. Во-вторых, многим хочется отомстить, и я понимаю их чувства. Со мной такое бывало. Но я хочу напомнить простую вещь: мертвых не воскресишь, убитых не вернешь, даже если трижды снести голову этому… этому, мать твою, подзащитному. В-третьих, я могу внести за него выкуп едой. Первосортными терранскими продуктами. Большой выкуп, потом можем обговорить, что именно и сколько. Под мою личную гарантию на мои личные деньги. А я здесь - среди вас, я не обману. Соглашайтесь.
        Малютка:

- И куда ты его?

- На терранские принудительные работы. Уверяю, там еще никому жизнь медом не казалась.
        Все молчат. Даже не смотрят на Огородника. Нет, Алекс смотрит. И женщина с мигающим глазом тоже смотрит. А больше никто. Фил Малютка говорит:

- Харч - это хороший аргумент, Огородник. Но людям кровь интереснее. Поверь моему опыту.

- Угу… - это Вольф откликается.

- Так. Защитника мы послушали. На ус намотали. Теперь вот что: пусть эта мразь тоже выскажется.
        Разбойник тогда поднялся, ухмыльнулся очень нагло и отвечает:

- Сдается мне, это ведь не ты, мэр, такую мразь, как я, сцапал…

- А ты, я вижу, хочешь попасть на тот свет даже быстрее, чем мы все надеялись! Короче, давай по делу или заткнись.

- Сдается мне, вы думаете, будто бы Коротышка Бо может кого-то тут испугаться. Это вы зря. Коротышка Бо никого не боялся и не боится. Коротышка Бо вас даже не уважал, потому что вы в помойках роетесь, а он - вольный человек…

- Дерьмо, вольно плавающее… - это Алекс, который от заводских, сказал. Как отрезал.

- …да, Коротышка Бо - вольный человек. И он вас зауважал, когда вы его побили, а потроха его зверушек намотали на ножи. Хотите - вздерните его. Имеете полное право. Его жизнь одного евробакса, и того не стоит. Ему наплевать. Но я вам скажу, Бо помнит, если кто ему сделал доброе дело. Бо ценит. Если вы отвесите Бо пинка и отпустите на вольную волю, он вам за это даст слово не трогать ваш вшивый Поселок и отводить любого с Равнины, кто еще захочет тронуть ваш вшивый Поселок. А на Равнине мнение Бо кой-чего стоит. Давайте, решайте, Бо слушает.
        Зря он выпендривался. Вот. Зря он. Все разозлились еще хуже. Даже не кричит никто, все помалкивают, под ноги смотрят, ждут, наверное, когда веревку принесут. Только Вольф сказал:

- И чего ты ради него старался, Огородник? У него ж понимания - ни на понюх табаку. Видишь?
        А я как раз ступню почесал. Очень хорошо!

- Да, я вижу, что дерьма в нем хватает. Еще я вижу, что это все-таки человек, а не поганка - ногой пнул и дальше пошел.
        Вольф на Огородника за эти слова очень разозлился, весь покраснел, мелкие слюнки у него изо рта брызжут:

- Челове-ек? А во сколько его ценить, человека, в наших-то местах? Когда тьфу - и нет его! А? А? Что за чушь ты тут порешь, адвокатишка? Ты видел, как сюда из города народ толпами пер и дох прямо на улицах? Ты видел, как мы их трупы поедали? А под Фиолетовый Морок ты попадал? А под серый снег, от которого счетчик зашкаливает? Что ты видел, Огородник? Что ты вообще видел?

- Я видел, как сгорают за несколько секунд боевые крейсеры, набитые людьми, как огурцы семечками. Я видел, как в бой ушло без малого две тысячи человек, целая бригада, а вернулось всего восемьдесят. Это были красивые, сильные, молодые мужчины и женщины. Война их съела, не прошло и нескольких часов… И все равно, я вам говорю: жизнь человеческая - не глоток воды, она чего-то стоит! Я вам это говорю!
        Он почти кричал, никогда я таким его не видел. Совсем другой Огородник, совсем мне не знакомый Огородник.

- …И еще я скажу вам, убийство - это отрава. Человеку должно быть трудно нажать на спусковой крючок. У него руки должны дрожать при этом. А лучше бы вообще никогда не делать этого. Так зачем же вы, хоть и бедные люди, а все ж не бандиты, всем народом хотите прикончить эту мразь?! Чтоб попробовать, а потом искать - кого бы еще вздернуть? НаУчитесь убивать чужих, и не в драке, а как сейчас, - по общему согласию, спокойно, - так и за своих скоро возьметесь!

- Око за око, Огородник, - спокойно так говорит Фил Малютка.
        А меня как бы дернуло, я вспомнил, да. Я очень важное вспомнил. Он, Огородник, видел, как много народу поубивали. А мне сказали один раз: «Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался!» Я тоже видел, я тоже знаю!
        И сразу я заволновался, сразу сердце мое забилось-забилось…

- …Нет, мэр, не согласен с вами. - Тоже так спокойно отвечает Огородник. - Я в этом дерьме пачкаться не хочу и другим не советую. Если око забирать за око, то мы все тут друг друга перережем. И года не пройдет!

- Значит, пора и тебя ножичком пощекотать! - Заорал Вольф. - Кем бы ты там ни был, а ты чужак. Ты чужак, ты сам - вонючка!

- Что ты мешаешь людям, Огородник, они хотят позабавиться, им больно за вчерашнее…
- опять же спокойно говорит мэр.

- Хороша забава! - отвечает Огородник.

- Уйди, парень… - это Бритый Эд шипит. А сам с места встал и поближе к Огороднику подбирается.

- Отойди, отойди, отойди! - это Хромой шумит.

- Ножичком… пощекотать…

- Сука, еще защищает его!

- Не доводи людей, лучше не надо…

- Да вали же ты, придурок!
        А Огородник им отвечает:

- Не лезьте. Я его так же защищать буду, как вас вчера защищал. Понятно?

- Уйди-и-и-и-и!!! - Хромой завыл.

- Ты же нормальный, Огородник!

- Брата моего из-за этой гадины…

- Значит, обоих пора хоронить.
        Вольф, Бритый Эд, Хромой, Шляпа, Тюря - все уже повставали и помаленьку окружают Огородника. А я не знаю, чего мне делать-то… Длинный Том сидит, голову руками обхватил, Алекс - нога за ногу, будто ему и дела нет, чего тут будет… Женщина бормочет:

- Да вы, ребята, с ума сошли… Своего же…

- А-а-а-а-а-а-а!
        У меня мимо уха чего-то - свисть! Чего это? Ой-ой! Огородник прямо из воздуха ножик поймал! Это Кейт ножик бросила. Закричала, а потом ножик бросила.
        И опять у меня мимо уха - свисть! Я даже не испугался, я как-то понял все потом, а сразу-то я ничего не понял. Выходит, и Огородник этот ножик обратно кинул. Куда?

- Сволочь! Сестру!
        И Бритый Эд на него бросился. Но на полдороги поскользнулся. Да. Пол в великом магазине гладкий, очень гладкий. Сыро было, морозно было, пол под ногами скользил. Ну. Бритый и упал. А я вставать начал, может, я подумал, надо Огороднику как-то чего-то помочь? Ну, не знаю как, но…
        Дыщ-щ-щ!
        Вот я завставал, а как раз Вольф на Огородника летел. И от меня Вольф шарахнулся, тоже упал, ногами прямо на Бритого упал, а боком об пол ударился. А я его даже ничуть не задел. Они ворочаются-ворочаются, а Хромой уже и свой ножик вынает. И Тюря тоже вынает, а он - такой бугай!

- Стоя-а-ать!!
        Малютка со своего места вылетел, быстро-быстро подлетел к куче, ну, к Вольфу с Бритым, и р-раз ногой по куче! Р-раз еще, р-раз еще, р-раз еще!

- Ну, хватит?

- Все, Фил, все, я в порядке… - это Бритый ему говорит, а Вольф молча уползает.

- Ты, Тюря, спрячь железяку, и чтоб я не видел вообще!
        Тюря ножик прячет, а Хромой со Шляпой стоят как стояли. Очень напрягнутые. Нет, неправильно сказал. Правильно надо сказать «напряженные». Я думал, народ у нас вообще тихий, а оказалось, что народ у нас буйный…
        Вдруг Алекс захихикал-захихикал.

- Ты чего? - Длинный Том спросил.
        Заводской пальцем показывает, и все тут хихикать начинают. И я хихикаю. Потом такое ржание уже стоит, аж стонут. Никак остановиться не может никто. Даже Малютка ржет.
        Бритая Кейт, обвинительша, у лавки дергается. Ее же ножик, ну, когда его Огородник бросил, прокурорицыну куртку к лавочной деревянной спинке пришпилил. И Кейт давай наяривать! Рвется-рвется! Ножик вынуть из деревяшки никак не может, а куртку дерануть жалко. Вот, подошел Бритый Эд, ножик потащил, а все равно ничего не получается. Он этот ножик туда-сюда, ножик из деревяшки не вынается. Вот. Вдвоем они только с Вольфом ножик вытащили.

- Кончили забаву! А ну-ка тихо! - мэр всех угомонил.
        Теперь опять будет не до смеху. О-о-ох…

- Потрясли животами, и хватит. Делом займемся. Короче, все кому положено, высказались. Теперь подписи ставим. Сели все по местам!
        И все сели.
        Тюря листок берет и на Огородника косится:

- А если, Огородник, тут будет шесть подписей, ты тоже между нами и гаденышем встанешь?

- Я не знаю. Раньше думал: не встану, не буду препятствовать. Подлость сделаете - да. Грех совершите - да. Но все-таки это будет суд, а не расправа. Значит, такова воля Поселка. А теперь посмотрел на тебя и на прочих… Нет, не нужна мне в моем Поселке смертная казнь. Тут и без того много способов озвереть до упора. Так что посмотрим, как дела пойдут.
        И Тюря подпись свою поставил. А потом Бритый Эд поставил. Без разговоров. А потом еще Шляпа поставил. Сказал только:

- Собаке и смерть собачья.
        И вот, понятно, все тоже подпишут. Настроение такое: раз одни подписались, значит, другие тоже подпишутся.
        Следующим Хромой подписал. Улыбается Хромой, говорит:

- Здоровый у нас тут народ. Все понимают, что правильно и что неправильно… Вот только мне мало, ребята. Он тут людей наших косил направо и налево, а мы всего-навсего вздернем его… Несправедливо. Нет, я спрашиваю вас всех, есть тут справедливость? Мое мнение: как подпишем, надо бы посовещаться, - может, помучить его маленько? Чтоб легко и просто не ушел… Как думаете?

- Обсудим, - ответил ему Малютка, - а сейчас не задерживай бумагу, дальше двигай.
        И пришла бумага ко мне…
        А очень холодно, ужасно холодно. Кончики пальцев моих совсем-совсем замерзли. Почему это они все на меня накинулись? Зачем это я им понадобился? Надо бы им было найти большого человека и его спросить. А я - маленький человечек, как зеленая лягушечка под коряжкой…

«Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался…»
        Я хотел подписать, но сильно неудобно мне стало. Вот, Огородник - хороший человек, а ему не нравится прибить разбойника. А Вольф - плохой человек, очень злой. И Тюря злой, я знаю же. А Бритый еще хуже, он кусачий, как собаки были, когда еще были собаки. Ну, когда еще не съели всех собак. Вот. А Хромой - тот вообще расписной паразит. Шляпу я не знаю, а Малютку не поймешь, он хитрый. И всем им нравится разбойника прибить. Вот оно как. Один хороший против, три плохих за, и еще один за, которого не поймешь, и еще один за, которого я не знаю…
        Ой-ой!
        Чего сделать?

«Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался…»
        Побьют меня, если я не буду подписывать. Или совсем забьют, все мне попереломают. Вот.
        А я сражался. Не хочу их больше пугаться. Если надо, я с ними тоже сражаться стану.
        Чего мне хочется? Я чего хочу? Не Огородник чего хочет, и не Малютка чего хочет, и не Бритый чего хочет, и не все чего хотят, а я чего хочу? Ну… как… вот… я… я знаю, чего я не хочу, чего мне не нравится. Мне не нравится грубость и злобность. Я хочу тихости, и чтобы все были добрые. И никто бы никого не обижал. Ханна один раз сказала: «Экий ты кроткий!» Это не как крот, это такой милый, хороший, незлобный кто-нибудь. Не как собака. Какое хорошее слово! Кроткий… Вот, кроткий бы ни за что никого не убил… Один я ото всей роты остался. А вчера… вчера сколько народу поубивали? А еще раньше сколько народу померло разными способами, когда Мятеж был, и еще после Мятежа? Нет же, пусть еще одного не убьют, пусть еще один поживет…
        И я сказал:

- Надо быть добрыми людьми…
        А ничего подписывать не стал. Отдал листок Боунзу.

«Цени, парень…»
        Они все вокруг молчат, они все на меня смотрят. И я тогда еще сказал:

- Надо быть кроткими людьми…
        Тогда Бритый Эд как захрипит на меня:

- Убью тебя… Потом найду и убью тебя, засранец… Не прощу. Запомни, муха навозная, никогда тебе не прощу…
        И Бритая Кейт туда же:

- Одно дело тебе доверили серьезное, придурок, и то сделать не смог. Ты думаешь, чего ради тебя в олдермены…

- Цыц, Кейт! - это Малютка.
        И Эд хрипит:

- Убью тебя…

- Я не придурок.
        А чего она еще про олдеремнов-то? Я не понял. Ну да, олдермен я. Вот и не хочу подписывать. Да. Ну. Хотя очень мне страшно. Но я олдермен, и я не должен же бояться совсем ничего…

- Ладно-ладно! - говорит старик Боунз, - уже бумага у меня. Чего привязались к убогому?

- Я не убогий.

- Да, Капрал, да старина. Прости, это я глупость сказал.
        Малютка ему тогда:

- Не трепи, Боунз. Люди мерзнут.
        А Боунз вздохнул так тяжко два раза и говорит:

- Я вроде бы очень старый, чего мне жизнью дорожить? Мне бы пора жизнь и в грош не ставить, хоть свою, хоть чужую. Пожил, одной ногой на том свете стою. Когда при мне перечисляют тех, кто недавно откинулся, я боюсь услышать свое имя…
        Женщина хихикнула. И Алекс тоже хихикнул. И Шляпа.

- …А мне все равно жалко. Я еще помню те времена, когда тут кое-кто верил в Бога, когда тут помнили слова «не убий»… Да.

- Да не трепи ты, Боунз!

- Да, Фил. Я недолго. Я только хочу сказать, что жить мы вроде начали чуть получше. И на людей опять становимся похожими. Одного нам не хватает. Не хватает нам милосердия. Все есть. Понемножку, а есть. Только милосердия у нас нет ни крупинки. Капрал хоть и… а правду сказал. Я не буду подписывать.
        Тут Бритый Эд с места своего взвился-взвился, подскочил к Боунзу и по уху ему - р-раз тресь! два тресь! А Вольф кричит Бритому: «Освободи-ка место, я ему тоже фасад попортить желаю…» Тогда Боунз им говорит:

- Дряхлого деда ударить не страшно. Вчера-то вы оба от людаков бегали…

- Замолчи, ты, старая ветошь! Раздавлю тебя! - это Бритый ему ответил. Но тут Алекс опять захихикал. И Бритый глядит на него, глядит, уже не трогает Боунза. Сбился. Вот. Понятно ему стало: точно же, видели все, как он убегал. И про Вольфа тоже правда, он тоже убегал. А Капитан не убежал. И Огородник не убежал. И я вот тоже не убежал, хоть я и кроткий. Алекс громко так хихикает, очень громко. Вредно он хихикает. Бритый от старика Боунза отходит и молчит. И Вольф молчит. Не вышло драки. Уже все, не вышло драки никакой.
        Боунз листочек передает.
        Дошло до Длинного Тома. И Том расписался. А как расписался, то сказал:

- Вот что, Боунз. Я тебя уважаю. Ты почтенный человек, давно тут с нами. Почитай что с самого начала.

- Я тут жил и до Мятежа, Том.

- Да, я помню. Так вот, тебя все знают, к тебе и счет особый. Капрал - простой человек, к тому же несмышленый… а ты совсем другое дело…
        Я хотел сказать: «Я не несмышленый», - но не стал.

- …В общем, плохо ты подумал, Боунз. Или свою жену мало любишь. Вот мы оставим плохого парня в живых. Он парень-ловкач, проныра, а слову его веры нет никакой. Убежит он, скажем, а потом к нам вернется… с новыми громилами. А ну как жене твоей головешку открутит? А? Что скажешь? Или моей жене? Больше надо о таких вещах думать, Боунз.
        Старик Боунз тогда головой покачал, ничего не сказамши. Непонятно, согласился он с Длинным Томом или не согласился.

- Теперь ты, Салли, - говорит Фил Малютка.
        Ага, значит, женщину зовут Салли.
        Берет она бумагу. Смотрит на нее. В другую руку перекладывает. Потом обратно же листок кладет в ту руку, которой рукой в начале бумагу взяла. Потом опять перекладывает. Хромой к ней поближе подходит:

- Не подведи, детка…
        Женщина Салли вся вскидывается и смотрит на Хромого страсть как сердито:

- Дома у тебя детка! А я олдермен Салли Маккой.

- Да я что? Я ничего. Просто давай, давай, Салли, давай, милашка…

- Хаким, заткнись! - и Хромой слушается мэра, тут же Хромой затыкается. Вот.
        А Салли все бумагу теребит. Подмигивать чаще стала, прямо глазом тарахтит… Нервничает. Да. Я вот тоже очень нервничал, я ее понимаю. Я еще до сих пор весь нервный. Когда ко мне в жилище змеюка заползла с двумя головами - одна висит как бы дохлая, а другая изо всех сил шипит на меня - я тоже очень-очень нервничал. Это еще когда было? Когда на Выселках тройня родилась. Один нормальный и два уродца. Года два назад, наверное. Или три.
        Вот, женщина Салли вертит-вертит листок, потом говорит:

- Я не знаю… Надо подумать. Зачем нам торопиться? Возможно, найдется какой-нибудь третий… новый… в смысле, лучший выход из положения? Куда мы торопимся? Я не готова. Нет, я не готова…

- Дура! Дурища! Вот дура-то! - кричит Хромой, - все хочешь угробить?!

- Просто дайте мне подумать, как следует…
        А Хромой уже не кричит, а прямо рычит, будто бы он собака.

- Чем рассуждать, иди ко мне сюда, щель медовая… - и Хромой показывает себе между ног.
        А она ему:

- Дружок, я полагаю, у тебя там тоже все… хроменькое.
        Хромой вынает ножик свой и улыбается нехорошо. По всему видно, не хочет Хромой женщину своей сделать. Хочет он ее побить и порезать. А она вынает пистолет и направляет ему прямо между глаз.

- Теперь что скажешь, калека?
        Бах! Бах!
        Опять все оглушились. Сил нет, как громко! Все уши заболели! Ну чего же они так…
        А это вот оказалось, что мэр Малютка стрелял. Женщина с Ручья за правую руку держится, охает, пистолет улетел из руки из ее. И Хромой Хаким тоже за свою за правую руку держится, морщится, стонет. Кровь у него из руки идет, но так, не сильно, чуть-чуть идет. И нож из руки из его тоже улетел совсем.

- Что за люди! Как стадо баранов! Я же ясно сказал: стволы никто не приносит! Ясно же было сказано! Так какого… ты Салли, свою машинку сюда…

- Ты ж принес.

- Я другое дело. Я тут закон и власть, мне можно. А вам всем не положено. Ладно. Короче: не тяни резину. Подписывай и передавай дальше.

- Теперь я точно не буду! - и передает женщина Салли бумагу с подписями человеку по имени Алекс от дистрикта Завод. А сама, значит, не подписалась.
        И кто-то всем говорит, я не увидел кто, вроде бы Вольф: «Вот оно - бабье рассуждение. Всем видно?» А Шляпа ему отвечает: «Да которые с Ручья - все прощелыги».
        Алекс вертит-вертит бумагу. Хитро улыбается. Чего он улыбается-то?
        Ой-ой!
        Тут до меня дошло. Подписей-то вышло пять. Вот. Если подпишет Алекс, то будет разбойнику конец, повесят разбойника. А если не подпишет Алекс, то разбойнику, значит, жить.

- Эй, заводской! Слышь, ты! Смотри, не ошибись… - это Тюря ему говорит.
        Алекс этот заводской к нему поворачивается и спрашивает так громко, все его очень хорошо слышат:

- А если ошибусь, то что?
        А ответил ему не Тюря, а Вольф, да и сказал как-то не глядя на Алекса, в сторону куда-то сказал:

- Умные люди помнят о разнообразных неприятных случаях…
        А Тюря ничего не ответил, Тюря только ухмылялся.

- Да-а-а?
        Заводской специально так потянул «а-а-а», чтоб всем ясно было: ни Тюрю он в грош не ставит, ни Вольфа. А потом он медленно-медленно-медленно листок поднял и харкнул в самую в середину.

- Это вам, болты, вместо подписи моей.
        Бумагу скомкал и на стол бросил.
        Тут опять половина повскакала с мест, опять шумно сделалось. А я уже устал. Я столько много сразу слушать не могу. Я уже не пойму, о чем они, чего они, совсем я устал. Никакого ума не осталось. Я стал как маленькая рыбка, мне бы надо в ил зарыться…
        Тут Фил Малютка вскочил и заорал:

- Все! Все, я сказал! Как мне надоело орать на вас, вы что вообще? Вы кто? Вы псы или вы олдермены? Какого рожна вы тут гавкаете?

- А ты кто такой, Малютка, чтобы так с нами разговаривать?
        Ай! Это Вольф спросил. И так на него Малютка посмотрел, просто жуть. Ответил ему тихо-тихо, но все всё равно услышали, потому что сделалось еще тише:

- Я тебе чуть погодя объясню, волчонок, кто я тут такой, и кто такой ты.
        Вольф отвернулся, не смотрит на мэра. А Малютка говорит уже нормальным голосом:

- Так. Теперь всем довожу до понятия. Ясное дело, было бы лучше все-таки вздернуть злодея. Вы хотели его вздернуть, пока вас всех Огородник не сбил. Со своей малявкой полудохлой… И я тоже так хотел. И народ просил: «Вздернуть его!» А? Разве не так люди вам говорили, когда вы сюда шли? «Вздернуть его!» - вот что вам говорили. Теперь будет много недовольных, и мне это не нравится. Но дело сделано, и переигрывать мы не станем. Я на тебя, Огородник не в обиде, хоть ты и сделал нам большую пакость… И никто пускай к нему не лезет. Короче! Теперь: с паршивой овцы - хоть шерсти клок. Людям своим скажите: продали мы терранцам козла этого за хорошие харчишки. Скажите еще: Огородник и мэр заключили выгодную сделку. Скажите, мол, будут жить как люди какое-то время. Скажите: попразднуют маленько. Народ, конечно, другого хотел, ну да ничего, пошумят и успокоятся. Харчем утешатся. А если кто будет лезть на рожон, то пускай ко мне отправят, я разъясню, что к чему и под каким соусом. Еще раз всем довожу, кто по дури не понял: кончено дело! Не трожьте… этих… Тьфу. Огородник! Забирай своего подонка. Через 48 часов его
не должно быть в Поселке. Все! Расходимся.
        И кто-то негромко сказал, я не понял кто: «Ну, это мы посмотрим: кончено - не кончено…»
        Люди уходят, очень угрюмые все. Женщина, правда, довольна, улыбается чего-то. Женщина Салли.
        Разбойник той частью рожи, которая у него не запластырена, ухмыляется. Спрашивает:

- Сдается мне, ты теперь хозяин Коротышке Бо… Как тебя называть? Огородником тебя называть?

- Господин Сомов.

- Что?

- Будешь называть меня «господин Сомов», - говорит ему Огородник, а сам - спокойней спокойного. Вот. Точь-в-точь больной. Весь белый. Руки трясутся у него, прямо как у Хромого.

- Слушай, господин Сомов, что теперь светит Коротышке Бо? Сдается мне, помилование пошло псу под хвост… Не обсуждается помилование?

- Нет.

- А тогда… что?
        Огородник вздохнул так тяжко, вроде, после дела сделанного дыхание перевел. Я так думаю, очень устал Огородник. Я захотел подойти, погладить его по руке. Мне его сделалось жалко. Большой человек, хороший, сильный тоже, а очень он, наверное, устал…

- Лет десять или вроде того земельку поковыряешь. Тут, на Совершенстве… А потом, возможно, и получше что-нибудь подыщем. Только учти, с терранского пятачка теперь
- ни ногой… Пускай корни.

- Земельку?

- Сдается мне, земработы очень облагораживают характер… - передразнил его Огородник.

- Десять лет… - и видно: разбойник запечалился.
        И тут Огородник ка-ак рявкнет:

- А когда людей зверью своему скармливал о чем думал? А? Не слышу? О премиальных?
        И дал ему плюху будто бы мальчишке какому-то. Рука у Огородника тяжелая, тот аж упал.

- Вставай, пойдем! Живее.
        Тут к нам ко всем Алекс подходит, ну, который от Завода судил. Разбойник морду трет, медленно так подымается, болтать не хочет больше. Алекс руку Огороднику тянет:

- Давай-ка получше познакомимся, болт. Давай-ка.
        Огородник руку жмет, а сам молчит, ничего не говорит.

- Я давно подумывал, болт, как подъехать к тебе, на какой кривой козе…

- А попросту не пробовал? - Огородник ему говорит.

- Да кто тебя знает. Вы, русские, народ мутный, агрессивный… Да и все вы, терранцы, хоть русские, хоть нерусские… Вот что, болт, ты мне понравился. И шпендрик твой понравился. - Тут заводской не глядя мне руку сует, значит, заметил меня все-таки; я его руку жму. - Я думал, вы облажаетесь. А вы ничего, прилично себя вели, еще этих обезьян из Центра в лужу посадили…
        Алекс смотрит на Огородника, разглядывает-разглядывает. Потом говорит очень тихо, я почти не слышу:

- Ты нормальный человек, и они тебе этого не простят. Уезжай, болт. Это хороший совет, хотя и бесплатный. А то ведь могут над тобой учудить…

- Я никуда не уеду, - Огородник его перебил. Спокойно так.

- Или ты не видишь?

- Вижу. Мне жаль, что…

- …что зверье кругом…

- Нет. Все-таки не зверье. Злобы много - да. От нищеты в основном. И еще от бессмыслицы. Люди не видят особого смысла жить дальше, кроме простого страха смерти. Потому и злобятся.

- Лирика какая-то.

- В любом случае, меня отсюда не сдвинуть, я остаюсь. Возможно, я еще пригожусь тут кому-то…
        Алекс уставился на Огородника. Ужасно удивленное у него, у заводского, лицо.

- Я тебя не понимаю.

- Какая разница? А взять меня - дело непростое. Сложнее, чем кажется.

- Твое дело, болт. Ты… жди к вечеру гостей. Пришлю к тебе троих стрелков с харчами, пусть посторожат тебя… с этим дерьмом ходячим. - Кажет пальцем на разбойника. - Пока твои терранцы его не заберут.

- А вот за это спасибо. Бог свидетель, я очень тебе благодарен.

- В аду сочтемся… - отвечает ему Алекс, поворачивается потом, да и идет себе по своим делам. Кончен разговор у них.

- Я с тобой, - Огороднику я говорю. И он мне кивает. То есть разрешает с ним пойти.

…Только-только домой Огородник зашел, ему кот навстречу выбегает. Весь распушился, распушился, хвостом играет.

- Мрроуррк! - то есть это он говорит, что вот мол, давно тебя, Огородник, не было.

- Ну извини, котя. Задержался.
        Берет зверя на руки, чешет ему за ухом, о других будто бы забыл. Обо мне забыл, о разбойнике тоже забыл. Вот. Кот к нему щекой прижимается, трется… Огородник у него спрашивает, а голос - хуже чем в суде был, серьезный и очень грустный голос, вроде кто-то ушел от него, а обратно не вернется:

- Что, котя, как думаешь, прибили бы они меня?
        Кот ему:

- Мряк!

- Вот и я не знаю…


* * *
        Вот прошло три дня после суда. Вольфа-младшего нашли со свернутой шеей. Вместо него капитаном сделали Рувима Башмака с Холма.
        Про Рувима Башмака люди говорили разное. Одни говорили: «Он ничего, хоть и не очень». А другие говорили: «Он не очень, хоть и ничего».
        А кто Вольфу шею свернул, не дознались совсем.


* * *
        Я напросился к Огороднику. Пожить. Как-то мне страшно сделалось домой идти. Одного меня… одного меня… с одним со мной чего хочешь сделают. А у Огородника когда я, то, может, забоятся.
        И он махнул рукой, сказал, что вот, живи.
        Ну, я у него и зажил тихонечко.
        Мало кто к нам приходил. Вот, заводские приходили, посторожили. Потом за разбойником Бо Коротышкой терранская леталка прилетела, и его забрали. Старик Боунз приходил, лицо у него разбитое, из губы кровь капала, из носа тоже кровь капала. Еще старик Боунз с собой старуху Боунзиху привел, она его все время за дурость ругала. Потом оказалось, старуха Боунзиха умеет вкусно готовить. Огородник Боунза полечил немножко. Тут как раз пришли Бритые, и с ними Хромой, и с ними еще десять человек. Кричали-кричали: «Выходите, все вам открутим, что торчит, все поломаем, все разобьем!» А Огородник вынул штучку, называется фотограната, и кинул на улицу. Я ему: «Ты чего же, поубивать их захотел?» А Огородник мне: «Да нет, это пугач всего-навсего… Походят с полдня слеподыринами, потом подумают, прежде чем второй раз сунуться». Я ему: «Чего… пугач?» А он: «Да сейчас там светлее, чем если бы звезду к самому носу поднесли. Не высовывайся». И я не стал. А они там кричали-вопили-стонали. Второй раз не пришли совсем. Забоялись, наверное, какие шутки еще Огородник пошутит. На другой день дистрикт Сноу-роуд пришел всей
кучей. А там их одних взрослых и здоровых оказалось целых семеро. Забрали к себе старика Боунза и старуху Боунзиху. Сказали Боунзу: ты нам понравился, давай, селись у нас, никто тебя не тронет, будешь олдерменом. И что есть порядочная халупа, не хуже его нынешней, тоже сказали. Вот. Конечно, старик со старухой к ним пошли. Хорошие люди, добрые люди, только старуха все время болтает. Боунз меня еще обнял. Чего это он?
        Я тоже мало куда ходил сначала. В дозоре же вместе с Огородником я. Вот. Мы вдвоем и отправлялись. И на работу тоже так же. А еду мою он за меня получал. Из олдерменов меня быстро вынули, всего за три дня. И вместо меня в олдермены старика Стоунбриджа вдели. Вот хорошо! Стоунбридж-старший уже совсем древний, больной, Боунз в два раза живее. Стоунбрижду в дозор ходить очень тяжело, пускай отдохнет теперь. Хорошо придумали.
        Потом я заскучал. Я подумал: а как же мое жилище? Пропадет моя халупа. Или испортят, или займет кто-нибудь. Уж очень хорошая халупа. Огородник меня проводил, даже починить там кой-что помог. Конечно, напакостили. Дверь сломали, посуду мою утащили, а посередине комнаты сделали кучу. Ой-ой! Но я не расстроился так особенно. Я думал, они хуже сделают. Кучу я убрал, дверь мы вместе с Огородником починили, а новую посуду он мне из Tikhaya Gavan’ привез. Еще лучше старой!
        Конечно, тревожили меня, когда я опять у себя стал жить. Плохие же люди, они какие? Их хлебом не корми, дай кого-нибудь потревожить. Сначала глупости всякие болтали, обещали все мне поломать. Особенно Бритые. И я везде с дозорным дробовиком ходил. Даже когда за едой и за водой. Да. Потом пришел кто-то ко мне, уже вечер был, темнота вокруг, никого не видно. И я вдруг слышу: в кориборе у меня люди топочут и шебуршатся. Тихонечко так, но я услышал. Чем я Огородника хуже? Я тоже много чего могу. Вот, закричал на них, на шалопутов:

- Эй-эй! Хотите дробью по вам пальну?
        Они подальше отошли, а все еще шебуршатся. Вот. Я как сделал? Я вышел в корибор и стрельнул один раз в потолок. Да. Чтоб не задеть никого. И у меня один еще заряд остался. Если б они на меня бросились, я бы тогда уже по ним ка-ак дал бы! Но им всем не видно же было, в потолок я стрельнул или не в потолок, они испугались все, загомонили и на двор побежали.
        Больше никто ко мне не приходил, никто ничего не говорил, и плохих шуток тоже никто не шутил.
        Только мне почему-то скучно стало. Раньше скучно не было, а теперь стало очень скучно. На дождь смотрю, а удовольствия нету. Просто так из окна смотрю, а тоже нету удовольствия. Плохо мне. Чего-то сверлит-сверлит меня изнутри. Беспокойно мне.
        Я тогда попробовал походить к Огороднику: помогал ему chasovnia строить. Он сначала терпел-терпел, потом сказал: «Хороший ты человек, Капрал, только у тебя руки под это дело не заточены. Давай-ка мы просто будем с тобой разговаривать». И мы, конечно, разговаривали. С ним хорошо разговаривать. Но мне все равно беспокойно. Я хочу чего-то делать, а чего делать, не знаю.
        Вспомнил я Ханну. Давно она уехала? Давно уже. Она, наверное, вроде меня. Или это я вроде нее. Она тогда сказала: «Я перестала быть как деревянная», - или чего-то такое она сказала. Да? И я вроде бы перестал быть как деревянный.
        Или нет. Она не хотела стать деревянной.
        Тогда я тоже не хочу…
        Один раз мы сидели с Огородником, говорили-говорили. И я прямо посреди беседы нашей р-раз ему и сказал:

- Я отсюда уеду, Огородник…
        Сказал, и сам перепугался: чего-то мне ехать отсюда? По каким-таким причинам?
        Огородник заулыбался. Подходит, по плечу меня хлопает.

- Буду без тебя скучать, Капрал.

- Да я… может… еще не…

- Я, брат, давно вижу: пора тебе. У тебя еще полжизни в запасе. Попробуй что-нибудь, кроме местной… - тут он русское слово вставил, я этого слова тогда не знал, а потом узнал. Очень нехорошее.

- Да я…

- Погоди. Тут все понемногу оживает. И земля, и люди. Только очень медленно. Ко мне недавно заводские приходили, сами попросили зерна, будут сеять. Сами, понимаешь ты, сами! Говорят, на Выселках и на Ручье люди о том же думают. Значит, скоро наведаются. В Парке - четыре младенца за полгода!
        Ой-ой!

- Уехали за год человек семь… и правильно сделали.
        А я-то думал, только Ханна…

- Можно отправиться другую жизнь поискать, можно здесь руки приложить, это, я думаю, в нынешней ситуации равноценно. Только бы не сидеть сиднем, только бы не скисать от жалости к себе! Знаешь, Капрал, проще всего - медленно подыхать, упиваясь отчаянием и бездельем. А ты молодец. Я за тебя рад. Давай-ка я тебе пару советов дам, как получше устроиться. Ты ведь в Тихую Гавань? К нашим?
        А я еще не знал, куда я. Ну, наверное, к терранцам. У нас, на Совершенстве, всякие люди живут, но из тех, у кого нормальное житье, ближе всех терранцы. Вот. Я сказал ему:

- Ну да.

- Тогда слушай… Всего пару советов… - и Огородник полдня рассказывал-рассказывал: как мне, к кому и чего. Правда, я потом половину забыл. Подарил мне хорошую одежду в дорогу. Больше ничего не мог подарить, потому что потратил все свое добро на выкуп… Ну, когда разбойника судили. И еще на зерно потратил, и на всякие другие подарки. Под руками у него, у Огородника, ничего не осталось…
        Кот огородничий об меня ласково потерся. Никогда не терся, а тогда потерся. Один раз всего.
        Я домой-то пришел, и живо собрался. Никак не мог раньше собраться. Непонятно мне было, как это - р-раз, и поехал куда-то. Странно же. Я не привык. Вот. А тут все ценное припрятал, все нужное в мешок запихал, а к мешку ремень приделал. Чтоб лучше нести. Да и все, готов. Потом поспал. Очень поспать хотелось. От сборов-разговоров у меня совсем силы пропали.
        А на утро я пошел к Стоунбриджу. Я ему старое кресло принес. Отдал ему старое кресло, хотя очень мне жалко было отдавать. Еще дал ему фонарь. Зачем мне теперь фонарь? А ему фонарь - ценный. Да. Я сказал Стоунбриджу, чтоб никому мое жилище не давал. Пусть за мной считается жилище. И даже записку ему сказал написать, что вот, он, старый Стоунбридж, олдермен дистрикта Станция, который дистрикт в Поселке Слоу Уотер, подтверждил, будто не чья-то там халупа на отшибе у Ржавой Канавы стоит, а Капрала Эрнста Эндрюса халупа. И Стоунбридж лицо сморщил, но потом сказал: «Ладно». Записку написал умную, хорошую, не как я сказал, а даже лучше. И я пошел-пошел от него. У Стоунбриджа дочь тогда была, она рядом стояла, слышала про все наши дела. И вот, я ухожу, уже почти совсем ушел, а она прямо в спину мне говорит: «Давай-давай! За счастьем-то за терранским. Может, назначат тебя дерьмоукладчиком!»
        А я ничего не ответил. Мне раза два говорили, вот мол, наверное, хочет замуж дочка Стоунбриджа, про тебя, Капрала, спрашивала разные вещи. Я зАжен за нее не хочу, она косозубая и недобрая. Я к ней тогда не пошел. И потом не пошел. Вот и злится.
        В тот день я жилищу своему помахал рукой.


* * *
        Через два года я вернулся в Слоу Уотер. Не навсегда. Так, посмотреть на старые места. Пусть они мне не родные, пусть моего родного города и след простыл, но все-таки я тут долго жил. Да. И халупа на отшибе - моя. Никто забрать ее не смеет. Как знать, может, я когда-нибудь совсем обнищаю, заболею или еще чего-нибудь, в общем, будет хоть куда вернуться…
        Я искал себе женщину, но женщину я не нашел. Не вышло пока. Потом обязательно выйдет. Разве во вселенной не отыщется одна простая хорошая женщина для меня? Обязательно отыщется. Наверное, у нее есть какой-нибудь угол, и она меня там поселит. Но как знать, вдруг у нее никакого угла нет, а я к тому времени, когда ее встречу, еще не обзаведусь своим жилищем. Вот, скажу я ей, все-таки есть такая глушь, где у твоего мужа имеется собственная халупа. Будешь жить в халупе? Ну, хотя бы временно… Все-таки владеть халупой гораздо лучше, чем не владеть.
        Вообще, должно быть у мужчины место, куда он мог бы привести женщину. А как же.
        А пока я снимаю в Tikhaya Gavan’ комнату. Был охранником, ассенизатором, экспедитором. И продавцом в аптечной лавке тоже я был. Потом меня взяли биотехником, в смысле, на хорошую работу. Летаю с веселыми ребятами в разные места, чищу мою планету от грязи. Мне нравится. И платят хорошо. И смотрят, как на человека. Да. Может, пойду на курсы, они там меня выучат, как быть офицером биоаварийной службы. Очень хорошая работа.
        Вот, я приехал старику Боунзу дать деньжат. Пусть приглядит за моей халупой. А может, починит кой-что. Да, пускай. Там без ремонта не обойтись. Без ремонта там совсем кислое житье. Можно сказать, не житье.
        И еще я приехал повидаться с Огородником. Хороший же человек, помог мне. Да. Очень хороший человек. Я скучал по нему.
        Но с Огородником мы не встретились. Старик Боунз свел меня на поселковое кладбище и показал холмик. Его, сомовский. Ничего там особенного нет, только крест из проволоки сваренный, да табличка: «Раб Божий Виктор». Табличка по-русски, я уже кое-какие слова разбираю, так что понял. И все. Даже оградки нет. Я ему оградку сам из досок заделал. Вот, где-то из досок, а где-то из разной дряни, какая была. Вышло, однако, прилично.
        От простуды помер Огородник. Застудил легкие и помер. Будто бы и не лечился особенно.
        А часовню свою так он и не достроил.
        Старик Боунз говорит, будто как Огородник умер, так были у нас люди в больших чинах, с самой Терры-2. Хотели тело свезти куда-то к ним, они сказали, «на мемориальное кладбище в столице». В смысле, в Ольгиополе. Но им мэр Фил Янсен показал настоящую сомовскую запись, мол, вот, где мне Бог дал последнее пристанище, пусть там и останусь. Большие чины улетели, а Огородника за эти слова потом весь Поселок уважал. Даже больше, чем за то дело… с людаками.
        Еще старик Боунз говорит, что на могилу приходил Огородников кот. Долго приходил. Еще там бывала Ханна, специально приезжала, она, говорят, нашла кого-то и тому, кого нашла, родила двойню… Но кот дольше нее посещал Огородника. И даже будто бы спать устраивался на могильном холмике. Наверное, кот любил его. Но потом и кот куда-то пропал. Это я понимаю: занялся своими, кошачьими делами.
        Так же и я. Оградку заделал, потом еще разок забрел туда. Постоял, слезы потекли. Вот странно! Когда слезы кончились, я еще чуть-чуть побыл там, подумал об Огороднике, похвалил его в мыслях, да и ушел. У кота свои дела, а у меня - свои.


* * *
        Я хочу, чтобы Огородник там встретился со своей женой. Он очень тосковал без нее.
    Москва, 2004


        notes

        Примечания


1

        Варианты названия: «Добрые люди» и «Долиной смертной тени».


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к