Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Вавикин Виталий: " Блики Силуэты Тени " - читать онлайн

Сохранить .
Блики, силуэты, тени Виталий Вавикин

        Наука и магия всегда идут рука об руку. То, что век назад считалось дьявольщиной, сейчас — технология, доступная каждому. Но хотя и кажется, что жизнь проста и понятна, иногда границы восприятия стираются, позволяя нам заглянуть за грань…

        Виталий Вавикин
        Блики, силуэты, тени





        Пролог

        Ночью все звуки становятся четче. Скелет мира, громыхающий костями днем, стихает, погружается в сон. Бег жизни замедляется, уходит в тень, уступая место чему-то новому. Просыпаются фантазии, страхи. Полиэтиленовый пакет, подхваченный ветром, проносится над головой словно гигантская птица, которая рыщет повсюду в поисках жертвы. Листья шелестят в кронах деревьев. В темноте оживают тени. Они крадутся вдоль пустынных улиц, перешептываются во мраке газонов и цветочных клумб, оживают, выбегают черными кошками под свет желтых одиноких фонарей, которые гаснут, когда ты подходишь к ним достаточно близко. И вокруг снова тьма, искрящаяся призрачным светом. Вокруг ночь, но если прислушаться, то можно различить тысячи звуков нового мира, который не существует днем и оживает лишь после заката, распускаясь черным бутоном дивного цветка. Видишь его? Наклонись и сорви. Вдохни запах страха, безумия, вымысла. Закрой глаза и позволь новому миру проникнуть в тебя, стать твоей частью. Не сопротивляйся — ночь сильнее нас всех. И как быстро бы мы ни бежали, она все равно будет преследовать нас эхом приближающихся шагов.
Наших шагов. Но мы уже не понимаем этого. Страх парализовал мысли, безумие разбавило кровь. И мы можем только бежать, надеясь, что скоро настанет спасительное утро. Бежать в молочный рассвет… Но ночь только началась…
        Часть первая

        История первая. Звонкие ручьи грядущего

        Весеннее солнце растопило выпавший за зиму снег, обнажило серые бескрайние поля, в которые, казалось, превратился весь мир. Война осталась в прошлом, но ее эхо еще гремело над землей: раскатистое, болезненное. От него вздрагивало сердце, ожидая новых ударов с воздуха, новых выстрелов, новых жертв…

        — Думаешь, здесь еще остались мины?  — спросил Артема его друг Скотти Палмер. Друг, который появился у Артема этой зимой.
        Высокий чернокожий атлет пришел с севера, сказав, что жизнь за горизонтом такая же пустынная, как и в любой другой точке земного шара. Война забрала все, что было создано.

        — Но война закончилась,  — сказала Светлана, когда ее муж Андрей и его друг Артем хотели повесить Палмера на старом тополе, засохшем еще до начала войны и теперь медленно догнивающем изнутри.
        Андрей отмахнулся от нее, но с линчеванием чужака решил подождать.

        — Может быть, кто-то подаст нам сигнал? Скажет, что делать?  — он вглядывался в горизонт, откуда пришел Скотти Палмер. Радиоприемники молчали. Ни одного сигнала, словно весь мир действительно вымер. Или затаился.  — Откуда ты знаешь наш язык?  — спросил Андрей чужака.  — Признайся, тебя послали наши враги?

        — А кто ваш враг?  — спросил Скотти Палмер.
        Андрей замолчал, смутился, снова начал вглядываться в горизонт. Последние бои закончились больше года назад. Бои между своими и чужими, но мирное население было слишком напугано, чтобы выбраться из своих укрытий и узнать, кто же все-таки воюет. А радио и телевидение молчало. Как и сейчас.

        — Все не могли погибнуть,  — сказал Андрей, вглядываясь в черные глаза чужака.  — Ты же здесь. Ты же живой.

        — И ты тоже живой,  — сказал ему Скотти, затем посмотрел на жену Андрея, на ее живот.  — Вам скоро рожать?  — спросил он. Она кивнула, нахмурилась.  — А врач у вас есть?

        — Врача нет,  — ответил за жену Андрей. Артем тронул его за руку.

        — Его рюкзак,  — он протянул ему вещи Скотти.  — Кажется, там бинты и инструменты врача.

        — Вот как?  — Андрей взял рюкзак, высыпал содержимое на землю, закурил, небрежно вороша ногой кипу таблеток и ампул с пенициллином.  — Так ты, значит, врач?  — спросил он чужака и снова посмотрел на приготовленную ему петлю. Ветер раскачивал старый тополь, и веревка раскачивалась вместе с умирающим деревом.  — И где же тогда твои шприцы и все остальное?

        — Где-то в рюкзаке, если, конечно, вы их не разбили.  — Скотти спросил разрешения закурить и начал рассказывать о землях, откуда пришел. О мертвых землях.  — Вы первые, кого я встретил за последние месяцы,  — закончил он.

        — Понятно,  — протянул Андрей и сплюнул себе под ноги.

        — Хороший врач нам бы не помешал,  — осторожно сказала Светлана.

        — Верно,  — согласился Андрей, посмотрел на чужака.  — Ты хороший врач?

        — Как и все другие врачи.

        — Ты должен быть хорошим врачом, потому что у нас многим нужна помощь.

        — Многим?  — удивился Скотти Палмер и неожиданно заплакал. Крупные слезы покатились по черным щекам. Губы затряслись.

        — Что с тобой?  — растерялся Андрей.

        — Наверное, просто долго был один,  — сказала Светлана, дождалась, когда чужак кивнет, и предложила отвести его в дом и накормить.
        Это было в начале зимы. Снег еще только начинал падать… Этот редкий, безразличный снег.

        — Может быть, придут и другие?  — сказал Андрей, наблюдая, как жена ведет чужака в уцелевший кирпичный дом, над залатанной крышей которого клубился белый дым коптящей печи.  — Может быть, это только начало?
        Он снова устремил взгляд к горизонту, откуда пришел чужак, позвал Артема и велел присматривать за незнакомцем.

        — Думаешь, от него можно ждать неприятностей?

        — Не знаю.  — Андрей закурил еще одну сигарету и плотнее запахнул зимнюю куртку.
        В эту ночь ему приснилось теплое довоенное лето. Был солнечный день, и они с женой шли по улице родного города. В огородах частных домов суетились люди. Играла музыка, только Андрей никак не мог разобрать мотив. Не мог он и понять, откуда доносится музыка, пока не заметил старые рупоры, закрепленные на фонарных столбах.

«Наверное, это военный марш»,  — подумал Андрей и тут же услышал взрывы и автоматные очереди. Звуки долетели издалека, но он знал, что война идет в этот край, катит к нему, стуча гусеницами танков по асфальту. И никто не спасется. Никто.
        Он закричал и проснулся. Светлана лежала рядом и смотрела на него большими напуганными глазами. За окном падал снег. Дрова в печи прогорели, и холод начинал пробираться в комнату. «Когда родится ребенок, будет еще холоднее»,  — подумал Андрей. Их первый ребенок этого послевоенного мира. Ребенок, которому поможет появиться на свет чужак, незнакомец.

        — Скотти Палмер,  — тихо произнес он.
        Появившиеся в голове сомнения заставили с первыми лучами солнца подняться и, отыскав чужака, отправиться с ним в ближайший уцелевший лес, чтобы набрать дров. Тележка, на которую они грузили вязанки, была старой и скрипучей. Скотти молчал, работая за двоих. Андрей отослал Артема домой и долго приглядывался к чужаку.

        — Не очень-то ты похож на врача,  — подметил он, наблюдая, как Скотти справляется с тележкой.

        — Что это значит?

        — Мне кажется, ты слишком сильный для врача.

        — Мы все слишком сильные, если смогли выжить.  — Палмер выдержал его взгляд, спросил сигарету.
        Когда вернулся Артем, топоры стучали в разных частях леса.

        — Узнал, что хотел?  — спросил Артем Андрея, не получил ответа, отыскал чужака.  — Вы что, поссорились?

        — Я не знаю. Он лишь сказал, что я слишком сильный для врача.  — Палмер закончил рубить старое дерево, дождался, когда оно упадет, примяв под собой молодую поросль.  — Кем работал твой друг до войны?

        — Слесарем.

        — Откуда тогда он знает, каким должен быть врач?

        — Может быть, он просто переживает, что ты будешь принимать роды у его жены?

        — Почему?

        — А ты бы на его месте не переживал?

        — У меня нет жены.

        — А ты представь, что есть и что роды у нее принимает Андрей. Скажи, разве ты бы не переживал?

        — Переживал.

        — Вот видишь!

        — Но он ведь слесарь, а не врач.

        — Тоже верно!  — Артем рассмеялся, затем предложил чужаку сигарету.
        Они сели на поваленную сосну, достали приготовленный Светланой обед.

        — Здесь раньше были красивые места,  — сказал Артем.  — До войны. Тихие, чистые. А как было там, откуда ты пришел?

        — До войны?

        — Конечно.

        — Людно.

        — Понятно.  — Артем помрачнел, спросил чужака о семье.

        — Зачем тебе знать об этом?

        — Не знаю. У нас так принято, понимаешь? Мы так знакомимся.

        — Я же говорил, что никто не уцелел.

        — У меня тоже все погибли.

        — А та девушка с пневмонией, которой я делаю уколы?

        — Мы с ней друзья.

        — Мне кажется, ты ей нравишься.

        — Правда?  — Артем задумался.

        — Знаешь, она, может, и не красавица, но сейчас выбирать не приходится.

        — Мы с ней встречались еще до войны.

        — Тогда тем более.

        — Что тем более?! Это было еще в школе, да и сейчас все изменилось. Нас здесь всего пятеро, и если верить тебе, то вокруг больше никого нет. О каких отношениях можно говорить?!
        Артем выбросил недокуренную сигарету и принялся за обед, однако уже вечером, вернувшись в поселение, зашел к Светлане и спросил, не пошла ли Лена на поправку.

        — Может, сам спросишь?  — предложила она.
        Артем помялся и сказал, что зайдет как-нибудь в другой раз.

        — Ей будет приятно увидеть тебя!  — крикнула ему вдогонку Светлана.
        Артем вышел на улицу и долго стоял на крыльце, наблюдая, как ветер гоняет по пустому двору бумажный пакет. Небо было темным и неспокойным. В покосившемся сарае хлопала незакрытая дверь, за которой была темная, густая тьма. Артем вздрогнул, увидев мелькнувшую в темноте сарая тень.

        — Кто там?  — крикнул он, спустился с крыльца.
        Подхваченный новым порывом ветра бумажный пакет пролетел перед лицом. Артем отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Дверь в сарай замерла. На пороге застыла темная тень.

        — Скотти?  — недоверчиво спросил Артем.  — Что ты там делаешь, черт возьми?  — он подошел ближе, не веря своим глазам.  — Ищешь туалет? Он есть в доме, где ты поселился.  — Артем замер, разглядев блестящие слезы на черном лице чужака.  — Тебе плохо? Я могу помочь?

        — Мне никто не может помочь.  — Палмер отступил во мрак сарая, вытер слезы, надеясь, что их не успел заметить новый знакомый.
        Артем притворился, что не заметил, помолчал несколько минут, затем сказал, что у него в доме есть бутылка хорошей водки.

        — Или водка тоже не поможет?

        — Обычно не помогает,  — сказал Палмер, однако от выпивки не отказался.
        Они дошли до дома Артема. Он поставил на стол стаканы, открыл бутылку.

        — Скажешь, когда хватит,  — предупредил Артем, однако Палмер молчал, пока он не наполнил его стакан до краев.  — Еды собрать?

        — Я так.  — Палмер выпил, сморщился, закрыл глаза.

        — Ого!  — Артем налил себе, посмотрел на пустой стакан Палмера, который тот поставил на стол.  — Еще налить?

        — Как хочешь.

        — Да я не жадный, вот только поесть бы надо, а то опьянеем быстро…  — он замолчал, увидев, что Палмер снова взял стакан, тяжело вздохнул и взял свой.
        Они снова выпили. Артем положил на стол пачку сигарет. Палмер достал одну, неловко попытался прикурить, продолжая сжимать в левой руке измятую фотографию.

        — Можно посмотреть?  — осторожно спросил Артем.
        Палмер смутился, словно забыл, что держит фотографию, затем пожал плечами, передал снимок новому другу.

        — Это твоя жена?  — спросил Артем, разглядывая женщину на фотографии.  — Красивая.

        — Это Каталина.

        — Понятно.  — Артем кивнул, посмотрел на пустые стаканы, помолчал.  — И все-таки я сделаю поесть.
        Он ушел на кухню, поджарил хлеб и яйца.

        — Пахнет вкусно,  — монотонно подметил Палмер.  — Кажется, что не ел ничего подобного целую жизнь.

        — Это все жена Андрея. Не знаю, как она научилась печь хлеб, но выходит очень неплохо. А вот куриц у нас почти не осталось. Наверное, в эту зиму доедим последних.

        — Почему тогда не пойдете дальше?

        — Дальше?  — Артем принес сковороду, поставил на стол, бросил в нее пару вилок.  — А куда идти? Здесь вокруг минное поле.

        — Ну я же пришел.

        — Считай, что тебе повезло.  — Артем разделил вилкой яичницу в сковороде на две равные части.  — Ты ешь давай.  — Он дружелюбно улыбнулся. Палмер кивнул, спрятал фотографию.  — А знаешь что,  — сказал Артем с набитым ртом,  — если хочешь, то можешь оставаться у меня. Комнат здесь много, на дровах сэкономим, да и веселее так.

        — А твоя семья?

        — А не было у меня семьи.

        — Совсем?

        — Умерли, когда я был ребенком.

        — Сожалею.

        — Я привык, да и давно это было.  — Артем снова закурил. Водка согрела желудок, прогнала тревоги.  — Ну, а ты как потерял свою Каталину?

        — В первый раз или во второй?

        — А ты терял ее дважды?!

        — Сначала изменил ей и она ушла. А потом началась война…  — Палмер взял свой стакан.

        — Да. За это, пожалуй, можно и выпить,  — согласился Артем.

        — Она была моим единственным другом,  — сказал Палмер, морщась от выпитого.

        — Другом?  — Артем задумался.  — С женщинами такое редко бывает.

        — А ты с той девчонкой?

        — С Леной?

        — Да.

        — Не знаю.

        — Она тебе нравится?

        — Наверно.

        — Тогда хорошо.  — Палмер взялся за вилку, доел яичницу, закурил.
        Артем заговорил об Андрее, затем перешел к его жене, к предстоящим родам, оживился, спросил, были ли у Палмера дети.

        — Двое.

        — Они тоже…

        — Да.

        — Черт!  — Артем покосился на бутылку. Палмер кивнул. Они выпили молча.  — Если бы знать, кто начал эту войну!

        — Это уже ничего не изменит.

        — По крайней мере, будем знать, кого винить во всем, что случилось.

        — Я виню себя.

        — За то, что тебя не было с семьей, когда они погибли?

        — И это тоже.

        — И что бы ты сделал? Как бы ты их защитил?

        — Может быть, если бы они были рядом со мной, то бы выжили, как и я?

        — Может быть. А может быть, останься ты с ними, то был бы сейчас таким же мертвым.  — Артем встретился взглядом с Палмером и сказал, что им стоит выпить еще.  — Иначе мы точно подеремся.

        — Почему?

        — С Андреем у нас всегда так. Он не согласен со мной. Я с ним… Мы всегда сначала спорим, потом ненавидим друг друга.

        — Я не чувствую к тебе ненависти.

        — Но не согласен со мной.

        — Почему?

        — Ну не знаю. Это ведь была твоя семья и все такое…  — Артем нахмурился, пожал плечами, разлил по стаканам остатки водки.  — Думаешь, мы выживем?

        — Мы уже выжили.

        — Я имею в виду вообще. Завтра, через год… Что если кроме нас никто не уцелел?

        — Тогда война больше не вернется.

        — Тоже верно.  — Артем снова нахмурился, выпил.  — И все-таки было бы лучше, если бы кто-нибудь выжил еще.  — Он поднялся на ноги, достал из шкафа постельное белье, бросил его на диван, сказал, где туалет, где стоит вода.  — И свечи не забудь задуть, когда будешь ложиться.

        — Не забуду,  — пообещал Палмер, прикурил от одной из свечей сигарету и задул остальные раньше, чем Артем ушел в свою комнату.
        Дрова в неловко сложенной печке горели, и Палмер долго наблюдал за игрой теней на дощатом полу, затем снял ботинки, лег на кровать. Выпитое почти не пьянило. Головокружения не было, но Палмер видел, как медленно вздрагивают темные стены, словно ветер снаружи колышет их, как флаги. Эти монолитные кирпичные стены. И стены дрожат, меняются. И кажется, что вместе с ними меняется весь дом.
        Палмер зажмурился. Стены надвинулись на него, сдавили, словно тиски. Он закричал, но сил уже не было. Невозможно было даже дышать. Лишь открыть глаза и смотреть. Весь мир вокруг хотел, чтобы Палмер открыл глаза и смотрел, как все меняется, возвращая его в прошлое, в жизнь, которой больше никогда не будет.
        Ожившие воспоминания перенесли Палмера в уничтоженную войной квартиру, где жили они с Каталиной, вернули запахи, звуки, потянули Палмера в спальню, где на кровати лежала женщина, которую он любил. Но кровать была пуста. Лишь простыни хранили след женского тела — едва заметную тень, подтверждая, что здесь кто-то недавно лежал. Палмер вздрогнул, увидев, как ожил этот силуэт. Бесформенная масса поднялась с кровати, обрела жизнь, протянула к Палмеру руки. Ему захотелось закричать, но он не смог этого сделать. Бесформенный силуэт обнял его за шею. Холодные губы прижались к его губам. Палмер почувствовал, как дыхание силуэта заполняет его рот, проникает в легкие. Дыхание такое же холодное, как и губы, дарящие поцелуй. И этот взгляд силуэта без глаз! Взгляд из темноты.

        — Зачем ты убил меня, Скотти? Зачем ты убил меня?  — услышал Палмер голос Каталины, проникавший прямо в мозг, причиняя боль.  — Зачем ты убил меня? Зачем? Зачем? Зачем?

        — Хватит!  — закричал Палмер, упал на колени, закрыл голову руками, сжался, заплакал.

        — Эй, с тобой все в порядке?  — спросил Артем. Палмер не ответил. Артем наклонился к нему, тронул за плечо.  — Эй, что случилось?

        — Я не знаю.  — Палмер осторожно открыл глаза.
        Он лежал на грязном полу. За окнами начиналось утро. Палмер поднялся на ноги, надел ботинки, взял сигарету и вышел на улицу.
        Выпавший за ночь снег окрасил черную землю грязно-белым цветом. Тощая собака в конуре несколько раз тявкнула, увидев Палмера, замолчала, начала вилять хвостом. Кто-то открыл калитку. Палмер прищурился, пытаясь разглядеть вошедшего во двор человека.

        — Что ты здесь делаешь?  — спросил Андрей, погладил тощую собаку.  — Артем в доме?

        — Да.

        — Хорошо.  — Андрей поднялся на крыльцо, постоял несколько минут, не решаясь открыть дверь, затем вошел.
        Артем брился на кухне, увидел Андрея, улыбнулся.

        — Завтракать будешь с нами?

        — Лена умерла.

        — Что?

        — Сегодня ночью.

        — Но как…  — Артем уронил бритвенный станок в раковину, пошел в комнату, чтобы закурить, вернулся, вытер намыленное лицо.  — С ней же вчера все было в порядке.

        — Жена тоже сказала, что все было нормально, а утром…  — Андрей обернулся, желая убедиться, что Палмера нет в доме.  — Чужак делал ей какие-то уколы…

        — Это же был просто пенициллин,  — затряс головой Артем.

        — А если нет?

        — Что нет? Там на коробке было написано!

        — Написать можно что угодно.  — Андрей достал из кармана ампулы из рюкзака Палмера, коробку со шприцами, положил на стол.
        Артем закурил, долго смотрел за окно.

        — Что-то случилось?  — спросил Палмер, заходя в дом. Никто ему не ответил. Палмер увидел коробку со шприцами, ампулы пенициллина.  — Зачем это здесь?

        — Зачем?  — Андрей обернулся.
        Глаза его были налиты кровью. Он хотел сказать так много, но в итоге не мог сказать совсем ничего. Лишь сделать. Коробка со шприцами упала на пол. Андрей неуклюже надломил ампулу пенициллина, набрал раствор в шприц, заставил Палмера сделать себе укол, затем почти час сидел напротив него и ждал, что чужак умрет. Артем стоял у окна и нервно курил.

        — Ну хватит!  — потерял он терпение.  — Не думаю, что Палмер имеет к этому отношение. Скорее всего, виной всему просто случайность!  — он подошел к Андрею, тронул его за плечо.  — Пойдем, нам нужно сделать гроб.

        — А что делать мне?  — спросил Палмер.

        — Можешь пойти с нами,  — сказал Артем, услышал, как Андрей скрипнул зубами, но притворился, что ничего не заметил.
        Они вышли на улицу. Морозный воздух трезвил и помогал собраться с мыслями. Ветра не было. На голубом небе застыла пара белых облаков.

        — У меня в сарае есть несколько хороших досок,  — сказал Андрей.
        Он зашел в дом и вынес ящик с инструментами. Молотки стучали до обеда: медленно, неспешно. Несколько раз на улицу выходила Светлана, видела Палмера, спешно уходила обратно в дом.

        — Не думал я, что все будет так.  — Андрей прикрыл пустой гроб крышкой, вынес из сарая две лопаты, сказал, что копать могилу пойдут только он и Палмер.
        Артем долго смотрел им вслед. Они шли по длинной улице на окраину крохотного города, где находилось кладбище. Палмер молчал. Андрей выбрал место на возвышенности возле молодой сосны.

        — Думаю, здесь будет хорошо,  — сказал он, воткнул в замерзшую землю лопату, закурил, наблюдая, как Палмер начинает копать.  — Промерз только верхний слой. Дальше будет легче,  — говорил он, затягиваясь сигаретой.
        Палмер не слушал. Воспоминания снова оживали: могилы, Каталина, дети… Приступ эпилепсии вернулся как-то внезапно. Палмер упал на холодную землю, забился в припадке. Андрей продолжал курить, наблюдая за ним. Продолжал до тех пор, пока сигарета не сгорела до фильтра, затем поднялся на ноги, взял лопату. Сомнений не было.

        — Какого черта ты делаешь?!  — заорал на него Артем. Андрей узнал его по голосу, но оборачиваться не стал.  — Стой!

        — Этот чужак убил Лену!

        — Откуда ты знаешь?!

        — Мы сделали ему укол утром. Сейчас у него припадок. Значит, у Лены тоже был ночью припадок. Не знаю, что в тех ампулах, но что не пенициллин — точно.

        — У Палмера уже был припадок утром! До укола!

        — Это ничего не меняет.

        — Может быть, Лену уже никто не мог спасти?

        — Плевать!  — Андрей пнул чужака ногой, заставляя перевернуться на спину.
        Приступ отступал, и Палмер медленно приходил в сознание. Где-то далеко раздавался голос Андрея, а еще дальше голос нового друга — Артема. Холодные лучи солнца блеснули, отразившись от острия лопаты.

        — Не надо!  — закричал Артем.

        — На кой черт ты вообще пришел сюда?!  — заорал на него Андрей, снова ударил Палмера несколько раз ногой, снова замахнулся.

        — Он не убийца, и ты тоже!  — Артем увидел, как опустилась лопата Андрея. Еще раз и еще.
        Сталь рассекла Палмеру плечо, левую щеку, выбила пару зубов. Боль обожгла сознание, вернула трезвость мысли.

        — Стой!  — Артем побежал вперед, надеясь, что успеет остановить Андрея, увидел, как сверкнула острием еще одна лопата. Испачканная в земле сталь воткнулась Андрею точно в горло. Он захрипел, упал на колени, медленно завалился набок. Палмер разжал пальцы, выронил лопату. Артем подошел, увидел покрытую первым снегом землю, на которую текла теплая кровь, попятился, сел. Андрей и Палмер не двигались, и Артем думал, что они оба мертвы.
        Он достал пачку сигарет и закурил. Голова кружилась, и когда он услышал тихий стон Палмера, то убедил себя, что это ему показалось. Но стон повторился. Чужак захрипел и попытался подняться, упал, снова начал подниматься. Артем не двигался. В какой-то момент ему показалось, что сейчас поднимется и Андрей. Он посмотрел на друга. Из рассеченного горла текла кровь.

        — Наверное, мне лучше уйти от вас,  — донесся откуда-то издалека голос Палмера. Артем поднял голову, посмотрел на него.  — Я не хотел убивать твоего друга. Извини.
        Опираясь на лопату, чужак заковылял прочь. Или же не чужак. Артем вспомнил оставшуюся Светлану. Вспомнил о предстоящих родах.

        — Подожди!  — крикнул он Палмеру, догнал его.  — Куда ты пойдешь. Здесь вокруг мины!

        — Но ведь как-то я сюда пришел.

        — Повезло.  — Артем осмотрел его раны, сказал, что нужно сделать перевязку, отвел Палмера в свой дом, неуклюже наложил несколько швов, вернулся на кладбище, похоронил Андрея.

        — А где мой муж?  — спросила Светлана, когда он забирал из ее дома тело Лены.
        Он не ответил. Закоченевшая рука Лены зацепилась за дверной проем.

        — Подожди, помогу,  — сказала Светлана, вышла следом за Артемом на улицу.
        Он опустил тело Лены в гроб, положил его на старую тележку, с которой они еще вчера ездили за дровами.

        — Пойду с тобой,  — сказала Светлана.
        Артем встретился с ней взглядом и не смог отказать.
        До кладбища они шли молча. Потом молчали, когда Артем копал могилу. Светлана взяла у него сигарету. Хотела спросить о муже, но так и не смогла. Все было каким-то холодным, как начинавшаяся зима. Холод в воздухе, холод в сердце. Словно не осталось совсем никаких чувств.

        — Андрея убил чужак, да?  — тихо спросила Светлана.  — Убил так же, как убил Лену?

        — Нет.

        — Нет?  — Светлана заглянула последнему другу в глаза и, неожиданно даже для себя, кивнула. Они вернулись в дом. Она достала спрятанную Андреем бутылку водки, поставила на стол.  — Вот. Он ждал, когда родится ребенок, но сейчас…  — Светлана заплакала, отвернулась. Артем налил себе.

        — Ты будешь?

        — Нет, но ты пей.  — Она разогрела ужин, поставила тарелку на стол, отошла к окну и долго смотрела, как Артем ест.  — И не стесняйся. Если хочешь, то у меня есть еще.

        — Я уже сыт.  — Он выкурил сигарету, выпил еще, заснул.
        Светлана сняла ему ботинки, укрыла одеялом, долго сидела у окна, наблюдая оттуда, как спит Артем, затем тоже легла.
        Ей приснилась темная комната без дверей и окон. Лишь где-то высоко вверху горела крохотная лампа. Светлана смотрела на нее и больше всего боялась, что когда-нибудь эта лампа погаснет и она останется в кромешной тьме. Ее тихий плач разбудил Артема. Он подошел к ее кровати, взял за руку. Светлана улыбнулась сквозь сон.

        — Все будет хорошо,  — сказал Артем, погладил по голове, дождался, когда она снова крепко заснет, и только после этого ушел.
        Ночь была звездной и темной. Лишь изредка блестел, словно проплешины, снег. Артем шел домой медленно, неспешно. Длинная улица терялась в темноте и казалась бесконечной. Он еще был пьян, но холод быстро трезвил мысли, оживлял воспоминания. Андрей, Лена, родные, соседи…

        — Я думал, ты больше не придешь,  — сказал Палмер.

        — Почему?  — Артем закрыл входную дверь, снял теплую куртку.  — Это ведь мой дом. Верно?

        — Здесь много домов.  — Чужак лежал на диване, закинув на спинку длинные ноги. Свет не горел. Лишь трещали дрова в печи.

        — Если хочешь уйти, то уходи.  — Артем поставил на печь чайник.

        — А ты хочешь, чтобы я ушел?

        — Я не знаю. Наверное, нет. Нас и так здесь трое осталось.

        — А жена Андрея? Она знает о том, что случилось с мужем?

        — Думаю, будет лучше, если ты постараешься держаться от нее подальше какое-то время.

        — А как же роды?

        — Не знаю.  — Артем заварил себе чай, предложил Палмеру.

        — Сейчас бы водки.

        — Хочешь напиться и обо всем забыть? Не получится.

        — Хочу раны промыть, а то гноиться начинают.

        — А…  — Артем выкурил сигарету, лег в кровать, но так и не смог заснуть.
        Лишь ближе к утру ненадолго задремал, услышал далекие взрывы и тут же проснулся, подошел к окну, долго прислушивался, снова лег, снова поднялся, бросил в остывшую печь дров, оделся, поплелся к Светлане, чтобы разжечь печь в ее доме.
        Он вошел в ее дом осторожно, стараясь не разбудить ее. Она услышала шаги, открыла глаза, увидела его в блеклых лучах рассвета, вздрогнула, тихо заплакала. Артем попытался обнять ее, успокоить. Она отстранилась, повернулась к стене, закрыла глаза и лежала так до позднего вечера, пока Артем силой не заставил ее поесть.

        — Если хочешь, то я теперь могу жить у тебя,  — сказал он. Она посмотрела на него как-то отрешенно, качнула головой.  — Тогда я буду готовить тебе дрова и следить за домом.

        — Кур надо покормить.

        — Покормлю.
        Артем попытался взять ее за руку, но она отстранилась, подошла к окну, сказала, что хочет побыть одна.
        Артем ушел, долго бродил по безлюдным улицам, надеясь найти в разрушенных домах еду или водку, вернулся злой и с пустыми руками.

        — Я могу уйти, если ты хочешь,  — сказал Палмер.
        Раны на лице и теле воспалились, и у него был жар. Артем смерил его тяжелым взглядом, но ничего не сказал, разделся, лег спать. Заснул почти сразу, снова услышал далекие взрывы, проснулся и уже не сомкнул глаз до утра.

        — Я сама могу топить печь,  — сказала Светлана, когда он пришел.

        — Тогда я буду оставлять дрова на пороге,  — сказал Артем.
        Она кивнула, дождалась, когда он уйдет, закрыла дверь.
        В последующие несколько дней она не выходила из дома. Лишь забирала дрова, оставленные на крыльце. Артем дал ей время, чтобы успокоиться,  — выждал чуть больше недели, затем осторожно постучал в закрытую дверь. Никто не открыл ему. Он постучал в окно. Светлана увидела его, впустила в дом, велела разуться на пороге, напоила чаем. Вокруг все буквально блестело чистотой, в которой Артем начинал чувствовать себя грязным и неуместным.

        — Можно я еще как-нибудь зайду?  — спросил он, оставляя пакеты с найденными в брошенных домах продуктами.
        Светлана улыбнулась, но так и не ответила. Больше недели она не выходила из дома, затем Артем увидел вывешенное на веревках постельное белье. Простыни застыли на морозе. Светлана снимала их, неловко ломая и складывая в корзину. Артем предложил помощь. Она не отказалась, но и в дом не пригласила. Они снова стали чужими, как и до войны. Просто соседи.
        Лишь когда в конце зимы настало время рожать, Светлана пришла к нему и попросила помощи. Она тяжело дышала, по лицу катились крупные капли пота, застывавшие ледышками на воротнике теплой куртки.

        — Я сейчас позову Палмера!  — сказал Артем.

        — Не надо Палмера!  — Светлана схватила его за руку.  — Мы сами. Хорошо?

        — Хорошо,  — неохотно согласился он, но, когда оделся и вышел на улицу, Светлана уже вернулась в свой дом.
        Она лежала на кровати и тихо стонала. Утреннее солнце светило в заиндевелые окна.

        — Что мне делать?  — спросил Артем.

        — Пока просто посиди со мной,  — попросила она.
        Он кивнул, подвинул к кровати стул.

        — Я приготовила обед, так что ты потом сходи на кухню и поешь,  — сказала Светлана.

        — Ты думаешь, все будет так долго?

        — Я не знаю.  — Она встретилась с ним взглядом и улыбнулась. Артем улыбнулся в ответ.
        Ближе к вечеру он осторожно предложил Светлане позвать Палмера. Она отказалась. Кричала всю ночь, утром смолкла, задремала на четверть часа, снова начала кричать, затем снова стихла.
        Артем оделся, выбежал на улицу, привел Палмера. Чужак находился со Светланой до полуночи, затем укрыл ее простыней, вышел, вымыл руки и молча пошел домой.

        — Какого черта?  — Артем заглянул в комнату, замер, не веря, что все закончилось.  — Но ты ведь врач!  — закричал он Палмеру, догоняя его на улице.
        Холодный ветер гонял над сугробами снег. Артем был не одет, но не замечал этого.

        — Ты заболеешь,  — сказал Палмер.

        — К черту!  — Артем схватил его за руку.  — Почему она умерла?

        — Ты привел меня слишком поздно.

        — Но ты же врач.

        — Верно. Врач, а не Бог. Ты просил от меня невозможного.

        — Ты врешь! Ты врешь!  — Артем хотел его ударить, но тело замерзло так сильно, что сил хватило только расплакаться, упасть на колени, сжаться, забыться.
        Палмер поднял его на руки и отнес в дом, укрыл одеялами, напоил водкой и долго сидел рядом, пока Артем не уснул.
        Печка в доме Светланы погасла, в комнаты пробрался холод.
        Артем и Палмер дождались ранней весны и только тогда похоронили ее. Земля была промерзшей, но им некуда было торопиться.

        — Не хочу больше оставаться здесь,  — сказал Артем, когда теплое солнце растопило снег на полях.
        Они дождались конца апреля, собрали вещи, провизию.

        — Думаешь, здесь действительно остались мины?  — спросил Артема Палмер, когда они оказались в поле.

        — Надеюсь, что нет. Но если наступишь, то не двигайся. Они не взрываются, пока не поднимешь ногу.  — Он обернулся, бросив последний взгляд на далекую окраину города, рассказал о выжившем после войны соседе, подорвавшемся на одной из мин в этом поле, вспомнил друзей, которых похоронил в эту зиму, сник.

        — Все еще винишь меня в их смерти?  — спросил Палмер.

        — Нет,  — сказал Артем, услышал щелчок сработавшего детонатора мины, замер.

        — Это у меня,  — сказал Палмер.

        — Не двигайся!

        — Да я уже понял.  — Палмер нервно улыбнулся. Артем встал на колени, осмотрел мину под ногой чужака.  — Ты ведь поможешь мне?

        — Конечно.  — Артем отошел в сторону, снова вспомнил всех, кого похоронил в эту зиму. Вспомнил даже свою собаку, издохшую в начале весны.  — Ты только никуда не уходи.  — Он развернулся и осторожно пошел по оставшимся следам назад в город.
        Добрался до окраины поля, за которой была родная, знакомая земля, снял рюкзак и долго стоял неподвижно, дожидаясь взрыва…
        История вторая. Маленькая, никем не замеченная смерть

        Это был маленький город, крохотный. Но город недалекого будущего: светлого и спокойного. В этом городе жило пять тысяч человек, было две школы и консервный завод, дававший работу большей части населения. Рядом с городом находились три озера, где постоянно можно было увидеть рыбацкие лодки. Каждую среду из города, грохоча, выезжали колонны грузовиков, прицепы которых ломились от продукции местного завода. Одним из водителей был Джеф Райкер.
        Заработанных денег хватало на то, чтобы следить за фамильным домом, заботиться о своих престарелых родителях и кормить семью, в которой было уже трое детей. Еще у Джефа Райкера была сестра. Ее звали Гвен, и она готовилась к тому, чтобы выйти замуж за местного учителя Брайна Гутье. Они выбирали себе новый дом и планировали, как назовут своих детей, когда их крохотный город содрогнулся от землетрясения.
        Половина домов оказалась разрушенной. У одной из школ обвалился фасад. На озерах поднялись волны, выбросив на берег полугодовой улов рыбы, а на заводе сравнялось с землей здание столовой. Но самым страшным разрушениям подверглись мосты и дороги.
        Колонны грузовиков не могли больше покидать завод, чтобы доставлять продукцию в большие города. И если местные жители смогли восстановить свои жилища после трагедии, то с дорогами и мостами дело обстояло намного хуже. В казне города не хватало денег, чтобы заново отстроить их, а другие города не считали подобные затраты необходимыми. Они нашли себе новых поставщиков рыбных продуктов, забыв о бывшем партнере. Местный завод приостановил свою деятельность на неопределенный срок. Жители остались без работы. Спасало лишь земледелие и озера, обеспечивающие город рыбой.
        Именно в этот нелегкий год Брайн Гутье и Гвен Райкер поженились. Весной у них родился ребенок. Брат Гвен всю зиму не имел работы, и Брайн Гутье, работа которого в школе пока оставалась востребованной, обеспечивал свою семью и семью своей жены.
        Лишь ближе к лету строительная корпорация, носящая название «Viae publicae», что в переводе с латинского означало «Общественные дороги», взялась за строительство серии платных автомагистралей. Одна из таких магистралей протянулась до покинутого и заброшенного всеми крохотного города, жители которого уже забыли о том, что такое цивилизация и счастливая, беззаботная жизнь.
        Завод снова открылся. Люди снова получили рабочие места. Рыбацкий бизнес пошел в гору. Жители стали поговаривать о том, чтобы построить новую школу взамен пострадавшей во время землетрясения, но…
        Но цена за проезд по платным магистралям оказалась такой высокой, что о прежних прибылях не могло быть и речи. Больше — сеть этих дорог так плотно оплела город, что не осталось ни одного бесплатного шоссе, ведущего в мегаполисы. И если в прошлом, когда дороги были разрушены, город бедствовал, но знал, что может отправиться по разбитым, но бесплатным дорогам в большой город за медикаментами или дефицитным товаром, то сейчас такие поездки стали слишком дороги. Единственным спасением были водители грузовиков, которые могли привезти заказанный товар из большого города во время своих рейсов… И так было в следующие пятнадцать лет. А цены на платные дороги все росли и росли.
        Корпорация «Viae publicae» заполонила своими магистралями почти весь мир. Никто не запрещал людям покидать родные города, но проезд по дорогам стал непомерно высоким, чтобы путешествия были возможны. И несмотря на то, что на проезд грузовиков действовали всевозможные скидки, для частного легкового транспорта плата только росла и росла. Некоторые жители стали шептаться, что скоро из родных городов будет невозможно не только уехать, но и просто уйти — дороги стали платными даже для пешеходов.
        И пусть жизнь в маленьком рыбацком городе наладилась, но находилось все больше и больше людей, мечтавших перебраться в мегаполис. Мечтали о подобном даже те, кто никогда прежде не намеревался покинуть родной город, словно невозможность переезда лишь раззадорила их.
        Первыми уехала семья Бронсов. Они продали свое имущество, променяв безбедную жизнь на суету и трудности новой жизни в новом городе, который был ничуть не лучше, чем тот, где они жили, но недосягаемость делала его настолько привлекательным, что они готовы были рискнуть всем ради своего желания перемен. Искусственных перемен, стимулируемых трудностями и недостижимостью.
        В последующие десять лет из города уехали почти три тысячи человек. Добыча рыбы снизилась, и, соответственно, снизилась производительность единственного завода, поддерживающего жизнь города. И без того невысокие в последние годы зарплаты стали еще меньше. Вместо строительства новой школы закрыли ту, что пострадала от землетрясения, а оставшуюся сократили на половину. Когда Джеф Райкер покидал город, увозя свою семью, во многих классах единственной школы насчитывалось лишь по несколько учеников.
        Спустя еще пять лет из квалифицированных учителей в городе остался только Брайн Гутье. У него было трое детей, и единственным способом дать им достойное образование было продать в родном городе все, что есть, и переехать туда, где его дети смогут продолжить обучение. Таким образом, единственная школа родного города лишилась своего последнего преподавателя. Не было смысла растить в нем детей. Не было смысла оставаться, держась за свои дома.
        Последние молодые жители покинули город. Остались лишь старики да безнадежные пьяницы. Консервный завод закрылся, потому что некому стало на нем работать. Культивируемые десятилетиями поля заросли. Заброшенные дома покосились. И пусть в местных озерах оставалось много рыбы, некому стало ее ловить. Город умер, превратился в прах.
        И когда спустя двадцать лет дети Брайна Гутье пожелали вернуться в родной город, возвращаться было уже некуда. На месте города росли деревья, а в центре зарождалось новое озеро, с такой чистой водой, что можно было увидеть рыб, плавающих на дне. Природа поглотила город.

        — Нет, не природа,  — сказал сын Брайна Гутье сестре, стоя на конечной станции платного шоссе, которая еще носила название их несуществующего ныне города.  — Природа здесь ни при чем. Его поглотила цивилизация. Наша цивилизация…
        История третья. Простые суждения

        Они не были убийцами, но и не хотели превращаться в жертв — именно такое заявление будет сделано на суде Клифом Снодграсом и Марджори Райс. Процесс продлится чуть больше месяца и закончится оправдательным приговором. Убийцы выйдут на свободу. На их счету будут четыре доказанных жертвы — все жители Верхнего Мичигана. Их дома находились на территории парка округа Перкинс, недалеко от озера Индепенденс. Одинокие дома, разбросанные на протяжении Дамп-роуд. Почему они свернули на эту дорогу, Клиф Снодграс, который был за рулем «Тойоты», так и не сможет объяснить.

        — Сначала мы хотели остановиться в мотеле «Биг Бэй»,  — скажет Марджори Райс.  — Но там не оказалось свободных мест. Дальше по дороге находился еще один крохотный отель, но и там нам сказали, что все номера заняты…
        Был вечер первой пятницы августа 2010 года. Две пары — Клиф Снодграс с Марджори Райс и Джордж Камингс с Кей Томпсон — свернули с главной дороги, оставляя за спиной озеро, ради которого они приехали сюда из Техаса.

        — Кажется, Джордж Камингс сказал, что можно будет попробовать остановиться у кого-нибудь в доме,  — вспомнит Клиф Снодграс. Также он сможет вспомнить время, когда они увидят дом Винсента Руа,  — семнадцать минут после полуночи.  — Я посмотрел тогда на часы. Мы уже проехали перед этим несколько домов, но там нигде не горел свет. Вряд ли бы нас кто-то впустил на ночь, если бы мы разбудили их. А в доме Руа свет был во всех окнах.
        Итак, ночь, вдоль дороги деревья, большой дом, из окон которого льется яркий свет. Клиф Снодграс останавливается возле крыльца. Он и его девушка Марджори Райс выходят из машины. Рядом с их «Тойотой» стоит старый пикап Винсента Руа. Позже Клиф Снодграс вспомнит, что в замке зажигания пикапа заметил ключи. В конце ночи это спасет ему и его девушке жизнь. Но в тот момент они еще не знают об этом. Обвинитель сосредоточит на этом особое внимание, делая акцент на том, что ночью практически невозможно увидеть ключи в замке зажигания.

        — Мне просто было интересно, и я заглянул в салон пикапа,  — скажет Клиф Снодграс.
        Именно интересом он объяснит и то, что после того, как им не откроют дверь, он не уедет, а попытается открыть дверь. Не заперто. Они войдут в дом. Никого. Адвокат объяснит подобное поведение молодостью и усталостью. Дом окажется пуст. Джордж Камингс выйдет на задний двор. Он найдет Винсента Руа и его семью в гараже за домом.
        Позже, когда обвинения с Клифа Снодграса и Марджори Райс будут сняты, криминалисты обнаружат новые факты, благодаря которым восстановят случившееся. Убийцей будет назван Винсент Руа.
        Он выведет свою жену и двоих детей в гараж и там застрелит их из охотничьего двуствольного ружья «Мэрлин» модели «778». Причины подобного поступка так и не удастся установить, но друзья и соседи подтвердят, что ссоры в семье Руа были частым явлением. Так же будет зарегистрирован местный звонок из дома Руа в мотель «Биг Бэй». Брат жены Винсента Руа — Патрик Вебер — подтвердит разговор с сестрой. Биатрис Руа будет говорить сбивчиво. Она не назовет имя своего мужа, но несколько раз повторит, что ее и детей хотят убить.

        — Голос у нее был тихий, словно она боится, что ее услышат,  — скажет на суде Патрик Вебер.  — Я слышал, как она кричит. Слышал грохот. Наверное, кто-то вошел в комнату, и она не успела повесить трубку… Не знаю… Я почему-то вспомнил семью Джо Мочератто, убитую меньше года назад бродягой, которого так и не нашли. Знаете, эта история пугала весь наш город… А когда я увидел ту машину у дома сестры… Те мальчишки не понравились мне, еще когда хотели остановиться в нашем отеле. Дерзкие, наглые… А потом я увидел их в сарае за домом. Увидел свою сестру и ее детей. Увидел ее мужа. Они были мертвы, а эти мальчишки… Они просто стояли там и смотрели… Мне казалось, что я сойду с ума…
        Удар, который Патрик Вебер нанесет Джорджу Камингсу, вызовет внутричерепное кровотечение и окажется смертельным. Это случится после того, как Патрик Вебер отправит друга Клода Патерсона в город за шерифом.

        — Этот мальчишка говорил, что они невиновны и ничего не сделали,  — скажет на суде Патрик Вебер.  — Он приближался ко мне, подняв руки, но я видел кровь на его пальцах. Поэтому я его и ударил… Да, я знаю, что криминалисты не нашли крови на руках этого мальчишки, но… Но тогда мне казалось, что я действительно ее видел…

        — Не знаю, почему я схватила то ружье,  — скажет на суде Марджори Райс.  — Следом за Джорджем Вебер набросился на Клифа, и я думала… Я смотрела, как бьется в агонии на полу Джордж и думала, что этот мужчина убьет нас всех… Клянусь, я не знала, заряжено ружье или нет. Не знала, как им пользоваться. Но когда… Когда Вебер повалил Клифа на землю и начал избивать его ногами… Я кричала ему, чтобы он остановился, умоляла. А потом… Не знаю, как это случилось. Ружье в моих руках просто выстрелило…
        Дробь попадет Патрику Веберу в бедро. Он выползет из сарая, встретит шерифа и соседей.

        — Шериф Патерсон был жестким, решительным человеком,  — скажет позже Патрик Вебер.  — Когда он увидел меня, увидел Винсента Руа и его семью в сарае, увидел ту девчонку с ружьем… Он не сомневался.

        — Когда он выстрел в меня, мне показалось, что я умерла,  — скажет Марджори Райс.  — Клянусь, как только я увидела шерифа, то сразу хотела положить ружье… Я не целилась в него…
        Пуля пролетит мимо Марджори Райс, раздробив череп ее подруге Кей Томпсон. Позже шерифа найдут с проломленным черепом, но никто не сможет с точностью восстановить детали этой смерти.

        — Он подошел к Марджори и начал бить ее в лицо рукоятью пистолета,  — скажет Клиф Снодграс.  — Я просто оттолкнул его. Иначе он убил бы ее. Просто оттолкнул…
        Когда Марджори Райс и Клиф Снодграс выйдут из сарая, приехавшие с шерифом местные жители набросятся на них.

        — Если бы Клиф не взял оружие шерифа, то они забили бы нас до смерти,  — скажет на суде Марджори Райс.
        Защищаясь, Клиф Снодграс выстрелит трижды. На суде он будет клясться, что стрелял в воздух, но одна из пуль заберет жизнь Клода Патерсона, а другая пробьет легкое старику Генри Гурхайму, который скончается в больнице спустя две недели.

        — Клиф и Марджори лежали на земле,  — скажет в их защиту адвокат.  — Со всех сторон сыпались удары. Они имели право бороться за свою жизнь…

        — Я не знал, причинил я кому-то вред или нет,  — скажет Клиф Снодграс.  — Главным было добраться до машины и убраться подальше от этого безумия.
        Но ни он, ни Марджори Райс не смогут объяснить, почему вместо того, чтобы вернуться, они отправились по Дамп-роуд дальше, в глубь заповедника.

        — Мы просто ехали вперед, пока не закончилась дорога,  — скажет Марджори Райс.  — Какое-то время Клиф еще продолжал ехать, но потом нам пришлось бросить машину…
        Более трех дней местные жители будут преследовать Марджори Райс и Клифа Снодграса. Джефри Бойлд — местный кинолог-любитель — привезет собак, которые смогут взять след. На этих собак Клиф Снодграс потратит оставшиеся в револьвере шерифа патроны. Один из преследователей — Лари Брантон — исчезнет, и его тело найдут только две недели спустя. По заключению экспертов, он сломает себе шею в результате неудачного падения, но в дни погони жители обвинят в его смерти своих жертв: Клифа Снодграса и Марджори Райс, которым лишь чудом удастся добраться до города Лаэнс, расположенного на берегу одноименного залива.
        Их поместят в госпиталь округа Барага, а после того, как услышат рассказанную ими историю, возьмут под охрану. Но после, на суде, никто из правоохранительных органов так и не сможет с уверенностью сказать, защищали они подростков от преследовавших их людей или же пытались защитить себя от этих подростков.
        Ответственные за это лица возьмут паузу до окончания суда и впоследствии займут позицию выигравшей стороны. Заключительная речь судьи будет на редкость короткой и прозрачной. Клифа Снодграса и Марджори Райс освободят из-под стражи в зале суда, час спустя Патрику Веберу будет предъявлено обвинение в непреднамеренном убийстве Джорджа Камингса (его приговорят к пяти годам с возможностью досрочного освобождения через три). Для справки, тот же прокурор для Марджори Райс и Клифа Снодграса требовал максимально возможную меру наказания и даже после того, как подростки будут оправданы, продолжал настаивать на несовершенстве судебной системы.

        — Я не верю, что мой брат мог убить свою семью,  — заявит газетчикам Доменик Руа.  — Вы отпустили убийц. Вы отпустили этих малолетних недоносков…
        Два месяца спустя он придет в полицейский участок Техаса и признается в двойном убийстве Клифа Снодграса и Марджори Райс. Его признают невменяемым на момент совершения преступления и приговорят к двадцати годам с возможностью досрочного освобождения через семь…
        История четвертая. Старые, как мир, двери

        Череда снов. Джоанна Стюарт не любила делиться ими. Особенно со своим мужем. Кларк Стюарт был хорошим психологом. Многие из его бывших пациентов буквально боготворили его и спустя не один год после окончания лечения присылали благодарственные письма. Но жить с психологом и быть его пациентом — это были разные вещи. Джоанна ненавидела психоанализ. Ненавидела рассказывать о себе, о своих странных снах. Особенно мужу. Сначала это было как-то ненавязчиво — за обеденным столом на кухне собственного дома, в ресторане, на приеме, во время прогулки… Но потом психоанализ проник, наполнил собой всю жизнь.

        — Тебе снова снились странные сны?  — спрашивал Кларк, едва Джоанна успевала открыть утром глаза.

        — Нет,  — говорила она.

        — Не ври мне. Я вижу. Это написано на твоем лице…
        И так каждый день.
        Больше всего раздражало Джоанну, что Кларк был прав. Сны действительно приходили довольно часто. Сны, появившиеся после того, как рабочие нашли на заднем дворе закопанное тело мужчины. Джоанна хорошо помнила тот день, потому что, по сути, она и нашла то тело — вышла во двор, чтобы посмотреть, как продвигается работа.
        Экскаватор уехал, оставив уродливый котлован, который вскоре должен был превратиться в бассейн, но, глядя на разрытую землю, грязь и царивший хаос, Джоанна не могла представить себе конечный результат. Рабочие кружили вокруг котлована, улыбались ей, что-то измеряли, записывали. Перед тем как уехать, трактор раздавил клумбу с цветами, за которыми ухаживали Джоанна, и теперь она старалась сосредоточиться на бассейне, чтобы подавить злость. Не помогали и сигареты — чем больше она их курила, тем сильнее становились злость и раздражения. Но что это там с края котлована? Джоанна подошла чуть ближе. Рука человека. Джоанна не испугалась. Скорее наоборот — ее разобрало любопытство. Мужчина. Белый. Плоть начала разлагаться. Но…

        — Его закопали здесь не более года назад,  — сказал детектив Джамил Харт, получив отчеты криминалистов.
        Он пришел через три дня после находки Джоанны. Джоанна могла поклясться, что в день находки его не было у них в доме. Невысокий, с темной кожей и большими, пытливыми глазами. Джоанне нравились его руки. Руки скульптора. Во время беседы она не могла заставить себя не смотреть на них. Снова и снова. Джамил Харт спрашивал ее и Кларка о том, когда они купили дом, какие работы проводили за последний год, а Джоанна все смотрела и смотрела на его руки. Не кисти, не плечи, не пальцы, а руки целиком.
        Джамил Харт достал из папки фотографии найденного Джоанной мужчины. Снимки были сделаны еще при жизни. Он показывал их Кларку и Джоанне, спрашивал, не знают ли они этого мужчину.

        — Его звали Келтон Банди,  — сказал Джамил Харт, вглядываясь Джоанне в глаза. Она улыбнулась и пожала плечами.  — У вас ведь был там цветник? На месте, где сейчас строят бассейн.  — Харт смотрел Джоанне в глаза.  — Что ж, выходит, что вы растили розы буквально на человеческих костях.

        — Думаю, я смогу это пережить,  — сказала Джоанна.
        Но в эту же ночь появились те странные сны, где она видела свой собственный дом. Видела ограду. Она стоит за воротами. По серому небу плывут бесцветные тучи. Серый забор. Серые стены. Весь мир какой-то обесцвеченный, словно из него выкачали все краски, кроме белого и черного, да и те блеклые и нечеткие, растворяющиеся в полутонах. Джоанна понимает это, когда видит, что сама одета в белое платье. По-настоящему белое. Этот цвет кажется неуместным в сером мире. Даже вороны, кружащие вокруг башен старого дома, не черные, а какие-то смазанные, нечеткие, грязные. И еще башня дома, которой нет в реальности. Джоанна знает, что нет. Она любит свой дом, гордится им, знает его вдоль и поперек. Но башни этой нет.


* * *
        Роман. Бурный и пылкий. Джоанна сама не особенно понимала, как оказалась в постели Джамила Харта. Эти отношения поглотили ее, заполнили, очаровали. Сны — и те, казалось, отступили. Нет, Джоанна не любила Джамила Харта. Он не был умен, не был красив. В нем не было изящности. Он уступал ее мужу во всем. Даже любовником Кларк был более искусным, нежели Джамил Харт, но…

        — И как долго ты спишь с ним?  — спросил Кларк на третий месяц отношений Джоанны с Хартом. Она выдержала взгляд супруга и пожала плечами.  — Ты хочешь развестись со мной?

        — Нет.

        — Тогда тебе придется порвать с ним.

        — Почему?  — Джоанна отвернулась.  — Разве у тебя нет других женщин?

        — Но ты не знаешь о них.

        — Я не смогу порвать с ним.  — Джоанна достала сигарету.

        — Мы еще вернемся к этому разговору,  — пообещал Кларк.
        В эту ночь они спали в разных кроватях. Вернее, Джоанна решила, что будет спать в комнате для гостей.
        Утром Кларк молчал.

        — Ты обижаешься на меня?  — спросила за завтраком Джоанна.

        — Нет.

        — Мне приходится прощать тебя чаще.

        — Я же сказал, что не обижаюсь.  — Кларк натянуто улыбнулся.
        Он ушел на работу, вернувшись поздним вечером, отказался от ужина, велел Джоанне одеться и сказал, что будет ждать в машине.

        — Хочешь вывести меня за город и убить?  — пошутила Джоанна, когда они выехали за ворота их дома. Кларк улыбнулся, но не ответил.
        Они колесили по ночным улицам Нового Орлеана: медленно, неспешно.

        — Мы кого-то ищем?  — спросила Джоанна.

        — Не мы.  — Кларк улыбнулся и долго говорил, давая психологический портрет Джамила Харта.

        — Откуда ты все это знаешь?  — спросила Джоанна.

        — Он лечится у одного моего знакомого.

        — Ты знаешь, что если я расскажу об этом Джамилу, то твой знакомый мозгоправ лишится лицензии?

        — Ты не расскажешь.  — Кларк примирительно улыбнулся. Джоанна не ответила.
        Она молчала, пока они не вернулись домой. Потом долго лежала в кровати и думала о том, что рассказал Кларк. Коп, который встречается только с проститутками. На сеансах психоанализа он признается, что образы этих женщин сливаются у него в одно лицо, в один символ. Когда-то у него была девушка. Он убедил себя, что был влюблен в нее, хотя на самом деле ему просто нравилась идея, что он может любить кого-то. Любить так же, как он любит свою мать, образ которой до сих пор оказывает на него влияние — идеальная женщина, с которой он сравнивает остальных.
        Джоанна включила свет, закурила, понимая, что все равно не сможет заснуть. Нет, ее не волновали психические расстройства Джамила Харта — она не собиралась за него замуж, но вот все те венерические заболевания, которыми он переболел за последние годы, пугали и заставляли нервно кусать губы.
        Знакомый врач Кларка сделал все анализы анонимно и заверил Джоанну, что ничего страшного не обнаружил.

        — А все остальное можно легко вылечить.  — Он подмигнул, и Джоанна поняла, что покраснела.
        В этот момент она ненавидела Джамила Харта сильнее всех на свете.
        Теперь вернуться домой, забыться. Все в прошлом. Все хорошо. Но… Не прошло и месяца, как Джоанна поняла, что скучает. Вернее, чувство было, как если бы она бросала курить — пока она курит, она понимает, что сигареты убивают ее и ненавидит их, мечтает бросить, но как только бросила, страхи и злость уходят. Она думает лишь об одной затяжке, лишь об одной сигарете. Джамил Харт стал для нее этой сигаретой.


* * *

        — Ты должен заставить меня забыть его,  — сказала Джоанна мужу.

        — Я думал, ты уже забыла.

        — К черту!  — Джоанна чувствовала злость, раздражение.  — Загипнотизируй меня и заставь забыть о нем. Я знаю, ты делал это с некоторыми пациентами.

        — Заведи лучше собаку,  — посоветовал Кларк.
        Джоанна закипела. Они поругались и почти месяц спали в разных комнатах. Тогда-то и вернулись обесцвеченные сны, где Джоанна стоит в белоснежном платье возле ворот своего дома и несуществующая башня привлекает к себе все ее внимание. Башня, вокруг которой летают обесцвеченные вороны.
        Джоанна пробиралась к ней постепенно. Каждый раз, каждый сон начиная сначала, но двери открывались, вели в извивающиеся коридоры. Кривые лестницы поднимались все выше и выше. Комната в башне ждала ее. Сон очаровывал, подменял воспоминания. Оказываясь в этом обесцвеченном мире, Джоанна понимала, что все ее воспоминания могут оказаться вымыслом, обманом. И только в башне ее ждет истина. Когда она просыпалась утром, то все это не имело значения, потому что воспоминания, которые были у нее во сне, действительно не принадлежали ей. Но как только начиналась ночь, все повторялось снова и снова. Это раздражало еще больше, чем прежде раздражали воспоминания о Джамиле Харте.
        Психотерапевт, с которым познакомил Джоанну Кларк, говорил, что дом, скорее всего, ассоциируется у Джоанны с ее разумом, ее жизнью, а комнаты, куда она заходит, с ее воспоминаниями и переживаниями, через которые она должна пройти, чтобы понять, что для нее действительно ценно.

        — Почему же тогда дверь в эту чертову башню похожа на ту, что Кларк привез из Аккры, когда мы год назад ездили в Ганну?  — спросила Джоанна, выкуривая сигарету за сигаретой.

        — Во время этой поездки что-то случилось?  — спросил мозгоправ.

        — Нет, но поездка удалась.

        — Значит, она вам понравилась.

        — Хорошее воспоминание.

        — Может быть, вы хотите все вернуть? Чувствуете свою вину?  — он еще что-то говорил, но Джоанна уже не слушала его. Она мечтала лишь об одном — снова заснуть и добраться до этой двери, открыть ее, узнать, что там скрыто.
        Вернувшись домой, Джоанна долго разглядывала старую дверь догонов, которую привез из Ганны Кларк. Она помнила торговца в Аккре, продавшего им эту дверь. Ему было около сорока, и он был похож на чопорного англичанина, когда убеждал Кларка, что дверь не подделка. После, уже в Новом Орлеане, эксперт, которого пригласил Кларк, сказал, что его обманули. Дверь отправилась в гараж, и никто не вспоминал о ней. Сейчас, глядя на выброшенную дверь, Джоанна думала, что когда-нибудь Кларк так же отправит в гараж и ее. В гараж или на свалку.


* * *
        Обесцвеченный сон. Кривые лестницы. Вогнутые стены. Покосившиеся стены. В тишине лишь слышно, как скрипят под ногами старые половицы да за окнами кричат серые вороны обесцвеченного хитрого сна, изменявшего коридоры, чтобы Джоанна не смогла добраться до комнаты в башне. Но Джоанна настырна. Даже когда старая дверь догонов, подлинность которой во сне не ставится под вопрос, не открывается, Джоанна не оставляет попыток пробраться в желанную комнату. Она уже победила часть своего сна. Теперь она изучила этот странный изменяющийся дом и он не может обмануть ее. Она без труда может добраться до двери. Но дверь закрыта. День за днем. Неделя за неделей. Джоанна может лишь смотреть в замочную скважину. Она видит блики людей в масках. Танцы. Кто они? Почему они поселились в ее доме? Кричать, просить, плакать…
        Снова и снова, пробудившись, Джоанна отправляется в гараж, чтобы изучить купленную в Аккре дверь. Но у двери нет замочной скважины, нет замка. Джоанна думала об этом несколько дней, затем решила вызвать мастера, чтобы вставил в дверь замок. Теперь у нее был ключ, который Джоанна держала в руке перед тем, как заснуть. Сложнее оказалось вспомнить об этом ключе, когда окажешься во сне. Джоанне это удалось лишь несколько дней спустя. Дом испугался, попытался запутать ее, сбить с пути, но она давно изучила его лабиринты и головоломки. Комната в башне ждала ее. Джоанна нервничала. Руки дрожали. Она с трудом смогла вставить ключ в замочную скважину. Старый механизм заскрипел. Дверь открылась. Но за дверью не было комнаты. За дверью был целый мир, который она видела в Ганне.
        Вымирающее племя догонов. Танец в масках. Тощие сухие деревья. Под ногами нагретая солнцем земля. Деревня. Дети. Французская речь. Хижина кузнеца, который делает деги — священные статуэтки. Кузнец показывает Джоанне статуэтку — женщина, держащая в руках полную грудь. Рядом с хижиной кузнеца стоят резные гробы, отображающие жизнь и привилегии людей, для которых они предназначаются. Кузнец говорит, что в каждой статуэтке живет дух Яма. Говорит на французском, но Джоанна понимает его. Кузнец молод и красив. Его лицо кажется Джоанне знакомым. Как и лица детей возле хижины.

        — Кто вы?  — спрашивает Джоанна, но сон кончается, возвращает ее в реальность.


* * *
        Кларк узнал о том, что Джоанна купила билет на самолет до Ганны, уже после того, как она покинула Новый Орлеан. Прямых рейсов не было, и ей пришлось из «Луи Армстронга» отправиться в Вашингтон и уже оттуда в Аккру. Из аэропорта «Котока» она взяла такси на рынок, где Кларк купил дверь догонов. Джоанна не знала, что она ищет, просто верила, чувствовала, что должна быть здесь.
        Перелеты отняли много сил, но Джоанна не собиралась останавливаться, отдыхать. Лишь ближе к вечеру, потратив на бессмысленные поиски большую часть дня, она была вынуждена отправиться в отель. Таксист отвез ее в гостиницу «Холидэй». Джоанна сняла стандартный номер для курящих, заплатив за две недели вперед. Она приняла душ и уснула почти сразу. Ей снова приснился бесцветный дом, оставшийся в Новом Орлеане, и несуществующая башня, в которую Джоан нашла дорогу, как бы сильно ни кривились лестницы и ни выгибались стены. Люди в масках кивали ей, узнавая. Джоанна шла к кузнецу. Он встретил ее улыбкой, достал завернутое в тряпку большое зеркало в деревянной оправе и протянул Джоанне.

        — Зачем?  — не поняла она. Затем увидела свое отражение. Но на поверхности зеркала была не она. Кто-то другой.
        Джоанна проснулась в поту. Долго лежала, тяжело дыша, вспоминая свой прошлый визит в Аккру. Тогда они были здесь с Кларком, но… Джоанна вспоминала мужчину, который обознался и долго уверял Кларка и Джоанну, что знаком с женщиной, похожей на нее. Тогда Джоанна рассмеялась и сочла все это случайной нелепостью, сейчас, после странного сна, она начинала думать, что тот мужчина мог оказаться прав. Что если она действительно другая женщина, не та, которой считает себя? Джоанна попыталась рассмеяться над подобными мыслями, но не смогла.
        Что если Кларк просто что-то внушил ей, как внушал своим пациентам, что они не алкоголики или что не имеют других зависимостей и проблем? Ведь она видит странные сны, где ее знает красавец кузнец и его дети. Они словно ждут ее. Ждет эта семья. Джоанна разнервничалась.
        Она оделась и спустилась в расположенный возле бассейна бар. Сигареты не могли отвлечь. Не помогал и алкоголь. Джоанна познакомилась с мужчиной по имени Шамси. Он не был красив, но у него был приятный бархатный голос и тысячи историй, которые он готов был рассказать, чтобы обольстить остановившуюся в отеле богатую женщину. Джоанна дала ему шанс очаровать себя, но когда они поднялись в ее номер, запаниковала и прогнала.
        Она сделала это не ради Кларка, а ради того красавца кузнеца, что ждал ее. Кузнеца и его детей. Ее детей. Именно об этом был следующий сон Джоанны. История о женщине из Ганны, которую похитил психиатр из Нового Орлеана. Он забрал ее из родного дома, оторвал от ее семьи. Он заставил ее забыть свою прошлую жизнь и внушил новые воспоминания. Он научил ее курить и употреблять все эти ненавистные таблетки, которые всегда чудесным образом появлялись в ванной комнате. И еще эти измены! О, как долго она терпела его измены, заражаясь этим ядом, этой чумой, пока не стала такой же.
        Джоанна проснулась ранним утром, вспоминая Джамила. Она презирала его, ненавидела себя за то, что отдавалась ему.

        — Я должна найти того кузнеца,  — прошептала Джоанна, спешно поднимаясь с кровати.  — Я должна найти Максуда,  — сказала она, не заметив, что дала мужчине из снов имя.


* * *
        Долгие дни Джоанна бродила по рынкам и улицам Аккры, расспрашивая о красавце кузнеце по имени Максуд, который изготавливает деги. Кто-то честно признавался, что ничего не знает, кто-то обманывал, брал деньги и обещал устроить встречу. Джоанна приходила в назначенное время, но ее никто не ждал.
        На одном из пляжей Гвинейского залива она познакомилась с таксистом, пообещавшим отвезти в поселение догонов. Они выехали за город, затем таксист свернул с Тема-Джасикан-роуд, выбрав безлюдную дорогу. Джоанна молчала. Таксист остановился и велел ей выйти из машины. Он забрал у нее деньги и украшения, не тронув кредитные карты. Джоанна не сопротивлялась.

        — Только отвезите меня к догонам,  — попросила она. Таксист рассмеялся. Он уехал, объяснив, как добраться до отеля «Шай Хилс Ризорт».  — Я все равно найду их,  — сказала Джоанна, глядя, как удаляются красные фонари машины.
        На следующий день она вернулась в Аккру, провела там чуть меньше недели и, решив, что в столице Ганны ей не смогут помочь, отправилась в глубь страны.


* * *
        Кларк Стюарт нашел жену лишь три месяца спустя. Это был город Тамале в северной Ганне. Она бродила по рынку «Абуабу» и продолжала искать свою семью. Она уже не просила помочь ей найти кузнеца по имени Максуд. Нет, она умоляла помочь ей в поисках мужа-кузнеца и ее семьи, которую она вынуждена была оставить. Кларк не знал, узнает Джоанна его или нет, но когда подошел к ней, то услышал обвинения и проклятия. Торговцы переглядывались и потешались над семейной сценой. Нет, не семейной. Джоанна обвиняла Кларка во всех смертных грехах, но не считала своим мужем.

        — Вы правда сделали все это?  — спросил гид, нанятый Кларком для поисков Джоанны.

        — Я лишь купил дверь.

        — Ту самую дверь догонов?

        — Да, но она оказалась подделкой.

        — Весь наш мир — это одна большая подделка.

        — Да, но не сходить же из-за этого с ума?  — Кларк пожал плечами, дожидаясь, когда Джоанна устанет кричать и они смогут поговорить.
        Но Джоанна уже не могла замолчать…
        История пятая. Вокзал

        Хэнк не был хорошим человеком. Знал, что не был, помнил. Помнил многое, очень многое, но о том, как оказался в окруженном лесами городе, забыл. Сначала он подумал, что все это сон. Но для сна мир был слишком реальным. Черная дорога уходит далеко вперед. Под ногами хрустит щебень. Где-то высоко мечутся рваные тучи. Падают редкие капли дождя. Хэнк чувствовал их на своем лице. Чувствовал холод летней ночи, головную боль, раздражение, усталость…
        Вокзал на окраине города. Маленький, старый, убогий. Разбитые окна заколочены фанерой, кассир спит в своей каморке. Скамейки для ожидающих железные, жесткие. Хэнк сел, закрыл глаза. Далекий стрекот цикад, шорох мышей. Собаки не лают. Машины не гудят…


* * *
        Утро. Холодное, серое. Сон отступает. Подняться на ноги. Кассира нет. Каморка закрыта. Выйти на улицу. Вокруг хвойные деревья. Мертвый город где-то там, за ними.

        — Жуткое место, правда?  — спрашивает девушка.
        Обернуться. Незнакомка закуривает. Струя белого дыма вылетает из ее рта, разбивается о лицо Хэнка.

        — Спроси меня,  — просит она.

        — Спросить о чем?

        — Где мы?

        — И где?

        — Понятия не имею!  — на ее губах улыбка.
        Теперь познакомиться, обменяться парой ненужных фраз.

        — Странно, правда?  — говорит девушка, назвавшаяся Кортни.  — Ни машин, не людей. Только деревья, ветер да птицы… И еще эти чертовы цикады! Ты слышал ночью цикад? Ненавижу их. Иногда мне кажется, что они сводят меня с ума…  — а потом еще что-то о мертвом городе. Одноэтажные дома гниют, разваливаются. Заборов нет. Лес подступает к постройкам, забирает то, что принадлежит природе по праву.
        Хэнк не поверил. Долго бродил по городу. Добрался до заброшенной фермы, где колосилось неестественно желтое пшеничное поле, за которым никто не ухаживал. И больше ничего.


* * *
        Дом Кортни. Хэнк не хотел покидать вокзал, но Кортни сказала, что автобус приходит раз в неделю.

        — Откуда ты знаешь?  — насторожился Хэнк.

        — Просто не успела забыть.  — В ее глазах появилась грусть.
        Она отвернулась, прикурила сигарету. Хэнк увидел, что у нее дрожат руки.

        — Как ты оказалась здесь?  — спросил он.

        — Это важно?

        — Возможно.

        — Я так не думаю,  — на лице Кортни появилась фальшивая улыбка. Она подалась вперед, близоруко заглядывая Хэнку в глаза.  — Ты не голоден?

        — Я не знаю.

        — А я знаю,  — Кортни протянула ему руку и повела в свой дом.


* * *
        Стены из белого кирпича, массивная дверь. Внутри пыльно. Железная печь у единственного окна. Стол, четыре стула. Кровать одна. Старый сундук наполнен консервами.

        — Знаю, что не «Хилтон»,  — вздыхает Кортни.  — Но это единственное кирпичное здание в городе, если не считать вокзал.  — Она показывает на консервы.  — Все просроченное, но я ела и еще жива.


* * *
        Вечер. Стрекот цикад. Выйти на улицу, собрать дров. Поужинать.

        — На ночь не останешься?  — спрашивает Кортни.

        — Нет.
        Теперь вернуться на вокзал.

        — Подожди!  — кричит Кортни.  — Вдвоем веселее…
        Ночь холодная, неспокойная. Цикады стихают, начинается дождь…
        Хэнк проснулся. Тело затекло, болело.
        Оглядеться. Кортни спит. Дождь барабанит по железной крыше. В каморке кассира горит свет. Подняться на ноги. Свет погас. Хэнк замер. Здесь есть кто-то еще? Страх. Любопытство. Подойти к окнам каморки кассира.

        — Кто здесь?  — тишина.  — Я видел свет.

        — С кем ты разговариваешь?  — сонно спрашивает Кортни. Вздрогнуть, выругаться сквозь зубы.  — Ты чего?

        — Испугался.

        — Пошли спать. Одной холодно.

        — В каморке кто-то есть.  — Теперь взять у Кортни зажигалку, заглянуть в окно кассира.

        — Может быть, тебе приснилось?
        Промолчать. Стоять, прижавшись лицом к стеклу кассы, вглядываясь в темноту. Желто-синее пламя зажигалки дрожит, рождает чудные тени.

        — Ну что, спать?  — торопит Кортни.

        — Подожди.  — Хэнк просунул в окошко кассы руку, пытаясь открыть жалюзи.

        — Там темно,  — издевается Кортни.

        — Знаю.

        — И не боишься? Вдруг кто-то сидит там и смотрит на твою руку?
        Зажигалка в руке Хэнка нагрелась, обожгла пальцы. Он выругался. За окнами сверкнула молния. Хэнк вздрогнул. Темнота, тишина. Ехидный смех Кортни. Обернуться. Никого. Он один у каморки кассира. Кортни спит на жестких скамейках. Но Кортни здесь, за его спиной. Хэнк слышит ее дыхание, голос. Сердце сжимается. Волосы встают дыбом. Снова сверкает молния. Свет заливает на мгновение все вокруг.
        Хэнк обернулся. Никого. Раскат грома. Тишина. Кортни смеется. Нет, не Кортни. Смеется нечто, что сейчас стоит за спиной Хэнка. Настоящая Кортни спит на жестких железных скамейках. Новая вспышка молнии. Хэнк замер, увидев на скамейках рядом с Кортни себя.


* * *
        Он очнулся лишь утром на единственной улице мертвого города. Одежда была мокрой. По небу метались черные тучи. Там, где был вокзал, за деревьями, в небо поднимается белый дым.

        — Что происходит, черт возьми?  — заворчал Хэнк, остановился, отчаянно заставляя себя не вспоминать минувшую ночь. Теперь успокоиться, вернуться на вокзал.
        Пожар сожрал часть крыши. Внутри никого.
        Хэнк вышел на улицу.
        Тропинка к дому Кортни. Где-то далеко звенит ее голос.

        — С кем ты разговариваешь?  — спрашивает Хэнк.
        Кортни вздрагивает, оборачивается.

        — Я думала, ты в доме,  — бледнея, говорит она.

        — Меня не было в твоем доме,  — говорит Хэнк.

        — Но… Но если ты здесь, то кто там?

        — Сходи и посмотри.

        — Сам посмотри.

        — Я не могу.

        — Почему?

        — Потому что…  — Хэнк пытается не вспоминать минувшую ночь, но…  — Да ну к черту!
        Он вошел в дом. Никого. Кортни рассмеялась.

        — А ведь тебе почти удалось разыграть меня, Хэнк!  — сказала она.  — Почти удалось.


* * *
        Ночью холодно, но если прижаться друг к другу под одеялом, то холод отступает.

        — Знаешь, а если вдвоем, то не так и страшно,  — шепчет Кортни Хэнку в ухо.

        — Еще несколько дней.

        — Если автобус придет.

        — Бывает, не приходит?

        — Бывает,  — Кортни обнимает его, прижимается крепче.
        Темнота льется из окна, сжирает цвета, предметы. Цикады стрекочут так сильно, что закладывает уши. Сон бродит где-то в пустых коридорах сознания. Хэнк слышит его шаги: монотонные, глухие. Или же не шаги? Кто-то стучит в железную дверь?

        — Кортни?  — зовет Хэнк. Без ответа.  — Кортни, ты слышишь?  — дыхание ровное, глубокое.
        Затаиться, прислушаться. Минута тишины и новый стук.
        Хэнк заставил себя подняться. Не открывать! Но рука уже тянется к задвижке. Все словно сон, где герой наблюдает за собой со стороны. Дверь открывается. Ночь. Стрекот цикад. На пороге стоит незнакомец. Нет. Хэнк знает его. Это и есть Хэнк. Хэнк в доме, Хэнк на улице. Но настоящий Хэнк только один.
        Хэнк-самозванец входит в дом, ложится в кровать. Кортни обнимает его, бормочет что-то сквозь сон. Дверь закрывается. Теперь настоящий Хэнк на улице. Вокзал мертвого города ждет его. Больше идти некуда.


* * *
        Шериф Гейбл Морт. Третий живой человек в мертвом городе. Хэнк надеется, что живой.
        Они встретились утром на вокзале. Шериф был молод. С дурацкой улыбкой, смысла которой Хэнк не мог понять, он обвинял его в поджоге вокзала.

        — А там что?  — спросил он, подошел к обгоревшей каморке кассира, попробовал открыть дверь.

        — Там никого нет,  — сказал Хэнк.
        Шериф кивнул, ударил в дверь ногой, замер.

        — Что там?  — спросил Хэнк. Шериф не ответил.  — Все нормально?  — Хэнк подошел к нему, заглянул в каморку. В нос ударил тошнотворный запах горелой плоти.

        — Что скажешь теперь, Хэнк?  — спросил шериф, разглядывая обгоревшие человеческие тела.

        — Я просто жду автобус, чтобы уехать отсюда,  — сказал Хэнк.

        — Конечно, ждешь. Это же вокзал,  — шериф Морт глуповато улыбнулся и начал зачитывать Хэнку его права.

        — Я просто жду автобус,  — снова сказал Хэнк.
        Шериф усадил его на заднее сиденье. Ручек на дверях не было. Между водителем и пассажиром — решетка.

        — Меня не было здесь вчера!

        — Конечно, не было,  — еще одна детская улыбка.
        Шериф Морт включает зажигание. Машина не заводится.

        — Это что такое?  — он поворачивается к Хэнку.  — Это ты сделал?

        — Сделал что?
        Шериф не отвечает, выходит из машины, открывает капот. Хэнк слышит проклятия, затем тишина. Шериф Морт курит, ходит вокруг машины.

        — Чертов город!  — бормочет он.  — Чертов город…
        Затем открывает дверку машины и говорит Хэнку, что они пойдут пешком.


* * *
        Ночь. Лес. Сложенный из бревен дом охотников. Ноги болят. Наручники жмут.

        — Может, снимешь их?  — спрашивает Хэнк, когда шериф зажигает керосиновую лампу.

        — Тебе мешает?  — шериф снова по-детски улыбается.
        Еды нет. Воды нет. В доме две комнаты. Два стола, стулья, несколько шкафов, две железные кровати с грязными матрацами в разных комнатах. Шериф молчит, сидит за столом напротив Хэнка и смотрит ему в глаза.

        — Я никого не убивал,  — говорит Хэнк. Шериф кивает.  — И не поджигал вокзал.

        — Верю.

        — Тогда почему не снимешь наручники?

        — Потому что у меня есть три трупа и ни одной идеи,  — дурацкая детская улыбка.

        — Может, их убили где-то в другом месте, а на вокзал принесли потом?

        — Кто принес? Город ведь мертвый.

        — Не совсем мертвый. Я видел там девушку, Кортни…

        — Кортни? И откуда она там взялась?

        — Не знаю.

        — А ты как оказался там?

        — Не знаю.

        — Не знаешь?  — шериф долго смотрел Хэнку в глаза, затем тихо выругался.  — И ты еще спрашиваешь, почему я не снимаю с тебя наручники?


* * *
        Хэнку приснился вокзал, каморка кассира и три обгоревших человеческих тела. Двое мужчин и женщина. Женщиной была Кортни. Одним из мужчин был шериф Морт, а вторым он сам — Хэнк.
        Хэнк почувствовал, что задыхается, и проснулся. Он лежал на железной кровати. Один. Без наручников. В соседней комнате горел свет. Приглушенные голоса. Хэнк прислушался. Нет, не голоса. Кто-то сопит, стонет. Подняться на ноги, подойти к двери. Шериф Морт и Кортни на кровати. Без одежды. Кортни сверху. Железная кровать скрипит.

        — Присоединишься?  — неожиданно спрашивает Кортни, поворачиваясь к Хэнку. На щеках ее румянец, глаза блестят.
        Спешно отшатнуться в темноту комнаты, закрыть дверь.

        — Ты с кем разговариваешь?  — услышал Хэнк голос шерифа.

        — Ни с кем,  — сказала Кортни.
        Хэнк закрыл дверь, пытаясь отдышаться. Голова шла кругом. Перед глазами витали картинки женских ягодиц крупным планом.
        Нет. Этого не может быть. Это все в голове. Только в голове.
        Хэнк шагнул к своей кровати, замер, увидев незнакомца, с которым уже встречался ночью в доме Кортни. Тогда он сбежал. Сбежал и сейчас. Через окно.


* * *
        Раннее утро. Мертвый город. Вокзал. Хэнк не хотел возвращаться сюда, но сейчас ему казалось, что этому месту плевать, чего он хочет, а чего нет. Оно вело его, сводило его с ума. Этот город. Эти деревья…
        Хэнк вспомнил обгоревшие тела в каморке кассира. Нет, он не хотел проверять свой сон, не хотел снова смотреть на мертвецов. Не хотел, но ноги сами несли его вперед.
        Свежесть уступает место запаху гари. Под ногами хрустит битое стекло. Сквозь обвалившуюся крышу видно утреннее молочное небо.
        Хэнк заставил себя подойти к выбитой двери в каморку кассира и заглянуть внутрь. Желудок сжался. Огонь изуродовал два тела и пощадил третье. Его тело. Тело Хэнка. Мир закружился. Срочно выбраться отсюда. Куда угодно, только подальше от этого места, этого города.
        Хэнк выбежал на улицу. Его вырвало. Голова шла кругом.

        — Я спятил, просто спятил,  — сказал себе Хэнк.  — Все это в моей голове. Не на самом деле.
        Теперь собраться. Дорога до дома Кортни занимает не больше пяти минут. Заросли расступаются. Подняться на крыльцо, постучать в дверь. Тишина.
        Хэнк собрался с духом и постучал снова, более настойчиво. Кто-то проснулся — он слышал шаги в доме. Скрипнула задвижка. Дверь открылась.

        — Кортни…  — Хэнк замер, увидев на пороге своего двойника.
        Бежать! Но куда? От самого себя? От своих страхов? Хэнк заставил себя шагнуть вперед. Его двойник отошел в сторону. Хэнк подошел к кровати. Входная дверь закрылась. Чужак ушел.

        — Ты почему не спишь?  — сонно спросила Кортни. Хэнк не ответил.  — Слушай,  — сказала она, снова пытаясь заснуть.  — Либо говори, либо ложись спать.  — Хэнк опять промолчал.  — Мне холодно без тебя,  — сказала Кортни, взяла его за руку и потянула к себе.

        — Нет.

        — Вредина!  — Кортни повернулась к стене, засопела.

        — Нам нужно уходить,  — сказал Хэнк.

        — Что? Куда?

        — Не знаю. Там есть дорога, пойдем по ней.

        — Не проще дождаться автобуса?  — Кортни прислушивается, но ответа нет. Садится в кровати, щурится, разглядывая Хэнка.  — Я тебя чем-то обидела?

        — Нет.

        — Но сегодня ночью…

        — Меня не было здесь сегодня ночью.

        — Что?

        — Сегодня днем на вокзале нашли трех человек. Мертвых…  — Хэнк попытался заглянуть ей в глаза, но она, казалось, была где-то далеко.  — Кортни?

        — Я никуда не пойду.

        — Но…

        — Мой автобус придет в пятницу, тогда я уеду. Ты можешь дождаться его со мной, а можешь уйти прямо сейчас, решать тебе.


* * *
        Хэнк вернулся к вокзалу — другой дороги из мертвого города он не знал. Хмурое утро хранило отпечаток ночи. Воздух был чист и прохладен. Хэнк замер, прислушался — где-то далеко ревел старый мотор. Затем появились два желтых пятака фар. Автобус вынырнул из-за поворота. Хэнк не поверил глазам. Автобус подъехал к вокзалу, остановился. Открылась дверь. Невысокого роста мужчина спрыгнул на дорогу. Кто-то подал ему сумку.
        Хэнк не верил. Даже когда забрался в автобус — не верил.

        — Мне нужно уехать отсюда,  — сказал он водителю, выгреб из карманов всю мелочь, что была.  — Вот, этого хватит?
        Водила прищурился, словно мог по объему монет определить сумму, кивнул.

        — Странно,  — сказал он, и на морщинистом лице появилась улыбка.  — Обычно я не заезжаю сюда, но сегодня какому-то парню просто приспичило в это место… Так что считай, что тебе повезло.
        Двери закрылись. Хэнк прошел в полупустой салон, сел у окна. Автобус вздрогнул, трогаясь с места, и, загудев, поехал прочь.
        История шестая. Нелинейности


3042 год. Затянувшаяся война между перенаселенной Землей и колонизированным Марсом, борющимся за независимость. Военная экспедиция «Арес», организованная единым правительством Земли с целью установления на Луне защитного комплекса. Грузовой корабль «Альфа 46». Руководитель проекта командор Филип Риншо.
        Все пошло не так с первых дней экспедиции. Сначала проблемы с финансированием, затем с выбором команды, и вот теперь, после высадки на Луну, обнаружение старого комплекса, о существовании которого никто не знал. Что это? Откуда это на обратной стороне?

        — Я проанализировал останки строения,  — сказал Вирджил Баддин — лейтенант и глава строительного отряда экспедиции.  — Это выглядит невероятным, но…  — он замолчал, бросая на командора Риншо косые взгляды.

        — Что ты нашел, Вирджил?

        — Это наша база. Я имею в виду найденные останки. Не знаю, как это возможно, но мы должны построить точно такой же комплекс.

        — И сколько лет этим останкам?

        — Пара тысяч, может, чуть больше.

        — Как такое возможно?!

        — Вот и я о том…
        Потом были найдены останки ученых и солдат, живших на станции, которой не должно было быть на Луне.

        — Удалось установить их личности?  — спросил командор Риншо.

        — Всех до одного,  — сказала Рита Вейнбаум — глава медицинского отдела.

        — Это мы, да?  — спросил командор Риншо, потому что именно об этом шептались все на строительной площадке.

        — Не понимаю, как такое возможно,  — призналась Рита Вейнбаум.
        А неделю спустя была найдена еще одна станция, только более древняя, которая по своему составу и структуре говорила о том, что принадлежит колониальному Марсу.

        — Но этому комплексу более трех тысяч лет!  — не смог сдержаться Вирджил Баддин.  — Тогда Марс не был заселен, откуда здесь эта колония?
        Но не прошло и пары дней, как обнаружился еще один комплекс. Строению было не больше пары веков. Рита Вейнбаум сказала, что анализы найденных тел показали наличие землян и жителей колониального Марса. Такой же смешанной оказалась и архитектура комплекса. Сохранились также книги и документы.

        — Если верить датам, проставленным там, то этот комплекс будет построен лишь двести лет спустя. И технологии… Нами еще не сделаны эти открытия.

        — Ты думаешь, это будущее?  — спросил командор Риншо.

        — Я говорю лишь то, что вижу.

        — Но это будущее.

        — Да.

        — Значит, через двести лет война закончится?

        — Да.

        — И мы не уничтожим друг друга?

        — Нет.

        — Это хорошо.
        Командор Риншо связался с правительством Земли. Его спросили, почему он еще не установил ракетный комплекс.

        — Нет смысла бомбить Марс,  — произнес он и долго рассказывал о своих находках.  — Война закончится. Мы не должны уничтожать колонии на Марсе.
        Его отстранили и прислали замену.
        Командор Руфь Кора встретилась с Риншо и попросила его поговорить со своими солдатами, чтобы они подчинились и начали строительство.

        — Я не могу,  — сказал Риншо.  — Мы видели будущее. Мы знаем будущее.

        — Все это глупости!  — разозлилась командор Кора.
        На строительство ракетного комплекса были присланы военнопленные колониального Марса, захваченные в первое десятилетие Второй войны.

        — Ты только посмотри на них!  — говорила командор Кора своему другу по академии Филипу Риншо.  — Это ведь животные! Они даже пишут не так, как мы!

        — У них просто свой язык.

        — Они вырождаются! Ты бы почитал их законы! Тьфу! И ради этих животных ты губишь свое будущее?  — Руфь ждала ответа, но ответа не было.
        Бывший командор Риншо ушел, а спустя пару дней на станции произошел первый теракт. Погибших не было, но комплекс был уничтожен. Командор Риншо и несколько близких его сторонников были арестованы, разжалованы и приговорены к строительным работам вместе с военнопленными колониального Марса.
        Тысячи заключенных маршировали под куполами Луны. Эхо этих маршей гулко разносилось по округе. И война продолжалась. Планомерная война, линейная, продуманная война, рациональная. Но мир был погружен в хаос. И будущее начинало накладываться на прошлое. Все чаще и чаще. Пока вся жизнь не превратилась в настоящее. Осталась лишь война и ненависть без далеко идущих планов и надежд, без обид и надменности прошлого. Но потом умерло и настоящее. Линия времени перестала существовать.
        Это произошло лишь на мгновение, но за это мгновение люди увидели свое рождение, жизнь и смерть. Увидели своих детей, внуков, правнуков. Увидели, как рождаются и умирают державы, миры, планеты, вселенные. На одно короткое мгновение они стали богами, которые знают все, видят все. Но потом линейность времени вернулась. Колесо жизни заскрипело, завращалось. Знания ушли, оставив опустошенность.
        Никто ничего так и не понял, но война, длившаяся дольше столетия, закончилась через год. Одна из тысяч войн на этой бесконечной линии жизни. Одна из тысяч войн этого времени. Но время уже начинало сжиматься. Снова и снова. Чаще и чаще. Пока не утратило свою линейность и люди не стали другими. Через тысячу лет. Через десять тысяч. Но все когда-нибудь меняется.
        История седьмая. Когда-то в будущем

        В двадцать четвертом веке никто не помнил о войне, со дня окончания которой прошло почти сто лет, как некогда в двадцать первом веке не помнили о войнах века двадцатого. Они были где-то рядом, но мир уже изменился, ушел вперед. Как и в двадцать четвертом веке. Люди разделились на касты. Появились законы и правила, созданные для того, чтобы разные касты не пересекались друг с другом. Рабочие жили с рабочими, спортсмены со спортсменами, творческие люди с творческими людьми, политики с политиками. Устройство общества стало таким, что если ты родился в одной касте, то попасть в другую невозможно. Проще всего было детям рабочих. Набор навыков, который требовался от них, был минимален, и этому несложно было научиться. Сложнее — в касте творцов, потому что не у всех детей наблюдались качества, присущие родителям. Поэтому стали появляться новые законы, предписывающие соответствующее воспитание, психологическое давление, чтобы создать оптимальную среду, личность и склад ума.
        Угасшая во время войны индустрия развлечений снова пошла в гору. Телевидение, литература, кинематограф, музыка, спорт. Особенно спорт. Контактный, жесткий. Он помогал людям избавиться от агрессии, выплеснуть накопившуюся злость. После Третьей мировой войны, едва не уничтожившей планету, законодательные власти приняли закон, согласно которому в пищу людей стали добавлять препараты, понижающие агрессию. Так говорили по эфирным каналам, но в действительности все эти меры были направлены на то, чтобы ограничить свободу выбора и научить людей не думать об этом, воспринимать как должное. Единое правительство навязало истерзанной планете их жизнь. Но жизнь была лучше войны. К тому же созданные касты никогда не пересекались. Люди не могли сравнивать друг друга. Лишь знали, что где-то есть тот, кто не похож на тебя, но его жизнь оставалась загадкой. В касте рабочего жизнь рабочего считалась единственно верной. В касте политиков — жизнь политика.
        Для невостребованных, низших работ были созданы дройды. Дройды-уборщики, дройды-грузчики. Проституток — и тех заменили специализированные дройды. У них не было интеллекта. По сути, они являлись сложными машинами, копирующими своим поведением людей, но не имели своего мнения — только набор команд и правил.
        Новые законы и деления общества не сделали мир чище и проще, но о войне никто больше не говорил. Не было ни бунтов, ни восстаний. Преступность снизилась. Поредевшее за полвека войны население снова начало расти. И все понимали, что жизнь стала лучше. Почти все…


* * *
        Джармен Моузли. Футболист. Мир казался ему раем, пока он не получил травму плеча, которая за последние пять лет не позволила ему закончить ни одного сезона. Никто больше не хотел давать ему прежние авансы. Звезда превратился в неудачника. Обещавшая золотые россыпи и лавры карьера шла к закату. Даже жена — не особенно талантливая теннисистка — ушла к молодому и перспективному атлету, забрав детей, которые давно начали ненавидеть своего вечно злого и взведенного отца. Так Моузли остался один, если не считать компанию таких же неудачников.
        Алкоголь и легкие наркотики, которые правительство считало просто сильными обезболивающими, помогали забыться. Женщины появлялись, но в большинстве своем были такими же неудачницами, как Моузли и его друзья. Поэтому зачастую во время ночных вечеринок Моузли просто заказывал партию одноразовых дройдов, созданных для удовлетворения элитных каст. Машины были похожи на женщин, вели себя как женщины, но в отличие от женщин им не нужно было дарить дорогие украшения, не нужно было доказывать свою состоятельность. Они исполняли любую прихоть, любое желание. Строптивые и покорные. Их создавали каждый раз так, что поведение их удивляло, веселило. Иногда, перебрав с наркотиками и алкоголем, их калечили, ломали. Иногда просто издевались. Моузли знал историю одного футбольного защитника, который сжег такого дройда. Кажется, об этом даже был сложен анекдот. Впрочем, Моузли мог сложить десятки таких анекдотов и о своей собственной жизни. Особенно когда он еще не употреблял так много обезболивающих и алкоголя.


* * *
        Одри Эшленд. Ей было двадцать два года. Она принадлежала к касте рабочих, но… Но Одри умела рисовать. Сначала неловко, как и все дети, затем более уверенно. В начальных классах Одри уже выделялась своими навыками. Соседи и друзья по рабочим кварталам заказывали у нее свои портреты. А навыки Одри все росли и росли. Графит, акварель, масло — она рисовала всем, что попадалось под руку. Но никогда Одри не думала о том, чтобы покинуть свою касту. Лишь видела иногда по телевидению выставки известных художников, но не считала себя достойной, достаточно способной. Да и никто другой не считал.
        Если убрать этот талант, то Одри была самой обыкновенной, такой же, как все. Даже работа у нее была самая обыкновенная, хотя отец несколько раз пытался использовать ее таланты художника в дизайнерских конторах и архитектурных компаниях, но Одри хотела только рисовать. Рисовать спонтанно, а не то, что ей говорят.
        Поэтому она и приходила к автостраде. Вечерами, когда не нужно было работать. Она знала, что находиться возле общественных шоссе запрещено, но здесь было так много света, так много суеты и движения, что Одри готова была рисковать. Она смотрела на мчащиеся автомобили и пыталась представить себе их конечные цели — ведь мир пересекался только здесь, на автостраде. Все касты пересекались здесь: незримо, неофициально.


* * *
        Оператор принял заказ и отправил в квартиру Джармена Моузли одноразового дройда. Обычно заказ требовал нескольких электронных путан, но сегодня Моузли сказал, что у него приватная вечеринка.

        — Только пусть будет рыжая,  — добавил Моузли.
        Дройд «343кс» был активирован и погружен в машину срочной доставки. Спустя двадцать минут после заказа он уже мчался по автостраде к клиенту. Электроника управляла автомобилем. Такая же электроника принимала заказ Моузли. Правительство обязало фирмы, предоставляющие подобные услуги, ограничить присутствие на рабочих местах представителей касты рабочих. Особенно если услуги оказывались элитным кастам. Электроника часто сбоила и требовала больших затрат. Многие подобные фирмы сосредоточивались на обслуживании низших классов, чтобы снизить затраты на обслуживание и доставку, а те, что продолжали работать с элитой, сильно завышали свои тарифы, пока государство не стало регулировать и это, хотя элитные касты могли платить и в разы больше. В результате ограничения роста цен приватных услуг и требований к товару фирмы начали сильно экономить на качестве доставки.


* * *
        Стоя на краю автострады, Одри Эшленд видела, как завиляла по эстакаде черная машина с названием фирмы приватных услуг, которую так часто показывали по телевидению. Из-под капота повалил черный дым. Машина доставки сцепилась с грузовиком, выбивая сноп искр. Ее развернуло, швырнуло на бордюр.
        Внимание Одри приковала выпавшая из открывшегося багажника женщина. Она катилась по дороге, пока не попала под колеса тяжелого грузовика. Искусственный скелет сломался. Посыпались искры. Голова дройда лопнула. На дорогу брызнула алая слизь, которую использовали в дорогих моделях для более правдоподобной имитации человека. Рыжие волосы разметались на черному полотну дороги. Одри смотрела как завороженная, не замечая несущегося на нее черного автомобиля доставки. Лишь когда машина, перескочив бордюр, пробила заградительную сетку, Одри вскрикнула и попыталась уклониться, но было уже поздно.


* * *
        Дорожный инспектор Адам Вольтс отправил на ремонт и устранение последствий аварии бригаду дройдов серии «13пб». Они объявились на восемнадцатом участке восточного шоссе «ЛА» спустя час после аварии. Дройды работали быстро, оперативно. Движение было восстановлено меньше чем за пятнадцать минут. Рыжеволосый дройд приватной фирмы, выполнявшей заказ Джармена Моузли, так и не был найден. Вместо него рабочие дройды нашли рыжеволосую девушку.
        Одри Эшленд пришла в сознание. В глазах двоилось. Голова немного кружилась. Она знала, что не должна находиться здесь, поэтому молчала, пытаясь улучить момент, чтобы сбежать. Дройды опознали ее как своего собрата, сверив с фотографией, полученной из приватного агентства.
        Когда машина доставки прибыла к месту аварии, Одри решила, что ее вычислили и сбежать теперь не удастся. Электронный водитель доставил ее в элитный район. Дом, в котором находилась квартира Джармена Моузли, был высоким, уходящим, казалось, в самое небо. Лифт поднялся на сорок шестой этаж. Одри ожидала консервативные офисы и серые костюмы служб правопорядка, но вместо этого оказалась на частной вечеринке, где ее встретила шумная компания изрядно подвыпивших мужчин.


* * *
        Сначала Одри не могла понять, что происходит, затем долго доказывала, что она не дройд, что никогда не работала в фирме оказания приватных услуг.

        — Я человек, понимаете?  — кричала она, рассказывая об аварии, в которую попала после того, как машина, доставлявшая к Моузли одноразового дройда, потеряла управление.

        — А это уже что-то новое!  — хохотал Моузли. Его друзья весело галдели и вспоминали предыдущих дройдов, сравнивая их с Одри.  — Скоро они научатся делать дройдов так, что мы не сможем отличить их от нормальных женщин,  — сказал Моузли.

        — Я и есть нормальная женщина!  — разозлилась Одри.  — Я могу доказать. Я умею рисовать. Дройды не умеют. Дайте мне карандаш и листок бумаги. Дайте мне что угодно, на чем можно рисовать, и я докажу вам.

        — Шлюха-художник!  — загалдела толпа. Одри попыталась сбежать, но двери были заперты. Попыталась расплакаться, но это лишь еще больше развеселило толпу.

        — У меня есть парень!  — соврала Одри, уже ни на что не надеясь. Кто-то силой усадил ее на колени. Кто-то предложил раздеть ее.  — Вам бы понравилось, если бы кто-то захотел сделать это с вашей девушкой?  — спросила Одри. Она заглянула каждому из них в глаза. Они лишь смеялись.  — У вас что, ни у кого нет девушки?

        — У Моузли была жена.

        — У Моузли?  — Одри отыскала взглядом хозяина квартиры.  — Вы бы хотели, чтобы с ней сделали то, что вы хотите сделать со мной?

        — Она была человеком, а не дройдом.

        — Вы не ответили.

        — Нет. Не хотел бы.  — Моузли помрачнел, окинул хмурым взглядом своих друзей.  — Мне не нравится эта шлюха.

        — Слишком умная?  — спросил один из друзей.

        — Слишком настоящая.

        — Это все из-за твоей жены, да?  — спросил друг.

        — Причем тут моя жена?

        — Ты скучаешь по ней.

        — По футболу я скучаю больше.  — Моузли вспомнил о выбитом плече и решил принять еще одну дозу обезболивающих.
        Вечеринка стихла, погасла. Друзья Моузли почувствовали скуку и потянулись к выходу. Одри попыталась выскользнуть из квартиры вместе с ними, но ей не позволили этого сделать.

        — Останься с ним,  — сказал один из друзей Моузли.  — Твоя фирма получила деньги за веселье, так что ты просто обязана развеселить его.

        — Я не дройд!  — сказала Одри, но дверь уже закрылась.


* * *
        Одри осталась наедине с Моузли. Повисшая пауза сгустила воздух. Девушка не поворачивалась, но буквально чувствовала на своей спине тяжелый взгляд футболиста.

        — Ты ведь одноразовый дройд,  — не то спросил, не то утвердительно сказал он. Одри не ответила, не обернулась.  — И что с тобой будет после, когда ты уйдешь?  — голос Моузли был хриплым, надломленным, но грубым, словно он прятал за этой грубостью грусть.  — Что с вами делают утром? Отправляют в утиль или что-то еще?

        — Я не знаю.  — Одри заставила себя обернуться. Моузли пристально смотрел на нее. Только сейчас Одри заметила, что у него голубые глаза.

        — Я тоже не знаю, куда отправят меня, когда лига больше не будет нуждаться во мне,  — неожиданно сказал Моузли. Одри услышала тяжелый вздох.  — Наверное, тоже пустят в утиль.  — На его лице появилась улыбка. Сломанный нос и большой шрам на левой щеке как-то скрасились.

        — Вам красиво, когда вы улыбаетесь,  — честно сказала Одри. Улыбка Моузли сменилась кривой ухмылкой.  — А вот так уже не очень.

        — Ты правда очень странный дройд,  — сказал Моузли после долгой паузы, подозвал к себе Одри.  — Дройды твоей модели могут пить или ты только умеешь заниматься сексом?

        — Я не дройд.

        — Тогда пей.  — Моузли налил ей стакан скотча.
        Одри хотела отказаться, но ей казалось, что если она это сделает, то уже никогда не сможет переубедить Моузли, что она человек, а не дройд.

        — До дна,  — сказал Моузли.
        Одри зажмурилась. Рот и пищевод вспыхнули огнем. В желудке потеплело.

        — Хороший дройд!  — рассмеялся Моузли, схватил ее за руку, усадил рядом с собой на диван.  — Скажи мне, дройд…

        — Одри.

        — Что?

        — Меня зовут Одри.

        — Хорошо. Скажи мне, дройд Одри, ты знаешь, что такое футбол.

        — Мой отец смотрит иногда футбол.

        — Отец?  — Моузли глуповато хлопнул голубыми глазами.  — Ты что, действительно не понимаешь, что не человек?

        — Я человек.

        — Тобой руководят всего программы. Не знаю, как точно это работает, но таких, как ты, у меня было много. Не таких, конечно, замороченных, но тоже для приватных услуг.

        — Я не для приватных услуг.

        — Вот как? Для чего же тогда?

        — Я родилась в семье рабочих. Я могу быть ландшафтным дизайнером. Могу выращивать деревья. Могу рисовать картины…

        — Замолчи…

        — Но…

        — Не видел ничего более отвратительного, чем шлюха из касты рабочих.

        — Что плохого в касте рабочих?

        — Они не спортсмены.  — На лице Моузли снова появилась кривая недобрая ухмылка. Одри молчала.  — Давай выпьем еще,  — решил Моузли.
        Одри не возражала, но на этот раз лишь пригубила стакан. Моузли не заметил. Он выпил и потянулся за таблетками.

        — Это все из-за травмы или из-за того, что ушла жена?  — спросила Одри.

        — Нет. Просто так.  — Моузли уронил пузырек с таблетками.
        Пилюли высыпались на стол, покатились по стеклянной глади. Моузли замер. Одри услышала тихое, почти неразличимое проклятие. Ей почему-то показалось важным именно сейчас рассказать ему о своей семье, о своей жизни. Моузли слушал, продолжая смотреть на рассыпанные по столу пилюли. На его снова ставшем непривлекательным лице не было ни одной эмоции. Одри показалось, что он заснул с открытыми глазами.

        — Эй, ты еще здесь?  — Одри тронула его за плечо.
        Моузли медленно повернул голову, долго смотрел на нее, не только в глаза, но и на лицо, тело. Смотрел не оценивая, а как-то отстранено, словно мыслями был где-то в прошлом.

        — Ты очень похожа на мою бывшую жену,  — наконец сказал он.

        — Она тоже рисует картины?

        — Нет. У нее тоже рыжие волосы.  — Моузли снова ухмыльнулся.
        Одри вспомнила рыжеволосого дройда, раздавленного на шоссе грузовиком.

        — Поэтому ты заказываешь себе рыжих дройдов?  — спросила она.  — Хочешь, чтобы они напоминали тебе твою жену?

        — Один мой знакомый сжег такого дройда.

        — Потому что он напоминал ему жену?

        — Нет. Потому что это просто машина. Для этого их и заказывают.

        — Ты тоже можешь сжечь дройда?

        — Не знаю. Наверное, нет.

        — Это хорошо.

        — Почему? Боишься? Но тебя ведь все равно пустят утром в утиль.

        — Не пустят.

        — Потому что ты человек?  — на лице Моузли появилась усталость, затем неожиданное раздражение.  — Что за чертов робот?!  — закричал он, замахнулся.
        Одри вскрикнула, вжалась в край дивана. Занесенный для удара кулак Моузли был большим, словно кувалда. Одри представила, что будет, если он действительно ударит ее, представила, как сломаются кости лица.

        — Я не робот. Не робот…  — зашептала она, тщетно пытаясь заплакать. Лишь несколько скупых слезинок скатились по щеке.

        — Я уже видел, как плачут дройды,  — ехидно сказал Моузли.

        — Я не дройд,  — дрожащим голосом сказала Одри.  — Пожалуйста, не бей меня. Дройды не чувствуют боли. Я чувствую. Я не люблю боль. Я… Я… Когда я была ребенком, мои родители никогда не били меня… А я была непослушным ребенком. Я…

        — Ты не была ребенком.

        — Была.

        — Не была!

        — Была! Была! Была!

        — Ну хватит с меня!  — Моузли вскочил с дивана, схватил Одри за руку и потащил к выходу.
        Она споткнулась, упала на колени, но Моузли не заметил этого. Он казался Одри сильным как бык. Он просто тащил ее за собой. Загремел перевернутый стеклянный столик. Одри содрала колени. Одри закричала. Моузли замер, обернулся, поднял рывком ее на ноги.

        — Мне больно,  — растерянно сказала Одри. Моузли открыл входную дверь.

        — Убирайся.

        — Куда?

        — Не знаю. Подай сигнал своим утилизаторам. Пусть заберут тебя. Или как там у вас это работает?  — он вытолкнул Одри из квартиры. Дверь закрылась.


* * *
        Одри простояла в подъезде дома четверть часа, затем поняла, что не знает, куда идти, вернулась к Моузли. Он открыл дверь, выругался.

        — Снова ты?  — уставился Моузли на Одри.

        — Отвези меня домой,  — попросила она.

        — Ты дройд.

        — Я не дройд. Я живу в касте рабочих…
        Дверь закрылась, едва не ударив Одри по носу. Она выждала пару минут, затем снова постучала.

        — Убирайся!  — крикнул через дверь Моузли.

        — Мне некуда больше идти.

        — Я сказал, убирайся!

        — Пожалуйста!  — Одри снова постучала. Без ответа. Позвала Моузли по имени. Тишина.
        Она выждала пару минут, снова постучала и снова не получила ответа. Усталость навалилась на плечи. Одри опустилась на корточки, прижалась спиной к стене, закрыла руками лицо, пытаясь собраться, успокоиться.
        Моузли вернулся в гостиную, поставил перевернутый столик на место, собрал с пола обезболивающие таблетки, хотел выпить еще одну, вспомнил Одри, вернулся ко входной двери.
        Одри услышала, как открываются замки, подняла голову.

        — Почему ты не уходишь, черт возьми?  — уже как-то примирительно спросил Моузли.

        — Я не знаю, куда идти. Я никогда не была в этом районе прежде.  — Одри устало всплеснула руками.  — Почему ты не хочешь просто отвезти меня домой? У тебя разве нет машины?

        — Есть.

        — Тогда в чем проблема?

        — Даже если бы я поверил, что ты человек, то я все равно не смог бы отвезти тебя домой. Никто не сможет. Дороги между кастами закрыты.

        — Что же мне тогда делать?

        — Я не знаю.  — Моузли огляделся, примирительно протянул Одри руку, предлагая помочь подняться.  — Для начала мы можем вернуться ко мне в квартиру.


* * *
        Одри проснулась ранним утром потому, что привыкла вставать в это время, чтобы идти на работу. Но сейчас идти было некуда. Моузли спал в гостиной, раскинувшись на диване, словно подстреленная охотником гигантская птица. Одри смотрела на него несколько минут, затем вспомнила, что в кармане лежит карандаш, нашла старый плакат, на котором был изображен Моузли в футбольной форме, вытащила его из рамки и начала рисовать на обратной чистой стороне.
        Моузли проснулся лишь несколько часов спустя. Сонно прищурился, изучая картину, хмыкнул что-то себе под нос, снова уставился на картину.

        — Так ты не дройд,  — сказал он растерянно. Посмотрел на Одри, снова на картину и снова на Одри.  — Ты и правда не дройд, черт возьми!

        — Одри Эшленд.  — Она улыбнулась и протянула ему руку.
        Моузли с глуповатым видом пожал ее, представился, выругался и тряхнул головой, словно надеялся, что видение рассеется.

        — Теперь ты поможешь мне вернуться домой?  — спросила Одри.

        — Домой?  — сейчас Моузли напоминал боксера-тяжеловеса, который получил сильный удар и находится на грани нокаута, отчаянно цепляясь за канаты и продолжая получать удары.

        — Каста рабочих, помнишь?  — сказала Одри.

        — Каста рабочих?  — Моузли снова тряхнул головой.  — Попробую сделать пару звонков…  — он огляделся, словно забыл, где в его доме находится телефон.

        — Может быть, сначала позавтракаем?  — предложила ему Одри.

        — Позавтракаем?  — Моузли окинул ее растерянным взглядом и неожиданно улыбнулся.  — А может быть, попробовать устроить тебе встречу с каким-нибудь художником?

        — Художником?  — Одри покраснела, покосилась на свою картину.  — Тебе… Тебе понравилась эта мазня?

        — Мазня?!

        — Просто у меня есть картины и лучше, но…

        — Ты боишься?

        — Боюсь?  — Одри натянуто рассмеялась.  — Нет, но я ведь из касты рабочих. Как я могу стать художником?!

        — Но ты же рисуешь?

        — Конечно, но я знаю и других, кто умеет хорошо рисовать…

        — Так значит, только домой?

        — Да,  — Одри с трудом смогла сдержать вздох облегчения.  — Только домой.
        История восьмая. Дом, который сдается

        Лили приехала в Финикс, надеясь найти работу. Работу в большом городе она нашла, да вот только не совсем ту, на которую рассчитывала. Разумеется, и жилье пришлось выбирать в соответствии с зарплатой.
        Дом находился на Норт-Уорнер-драйв, недалеко от аэропорта «Суперстишен Эр Парк». По соседству в десятке неуклюже разбросанных трейлеров жили мексиканские семьи. Самолеты пролетали так низко, что Лили долго не могла привыкнуть к этому. Как не могла привыкнуть к своему странному соседу по имени Джейпт. Маленький и худой, с плешивой головой и большими глазами под толстыми очками. Другие жильцы дома говорили, что когда-то он работал в крупной конструкторской фирме, но потом сошел с ума и его уволили. Теперь Джейпт работал один.
        Иногда Лили слышала, как бывший ученый кричит за стенкой, проклиная свои неудачи. Однажды Лили видела, как Джейпт упал, не дойдя до дома. Тело его билось в припадке, изо рта шла пена. Никто не вышел, чтобы ему помочь. Приступ эпилепсии закончился четверть часа спустя. Джейпт поднялся и шатаясь пошел в свою квартиру. Лили слышала разговоры соседей о том, что когда-нибудь Джейпт окончательно сойдет с ума и подожжет их дом. Другие спорили и говорили, что эпилепсия и шизофрения — это совершенно разные вещи.

        — А ты что думаешь об этом?  — спросила Лили своего парня по имени Джорди.
        Они познакомились в зоопарке Финикса, где работала Лили, и встречались почти месяц. Встречались только в доме Лили. Один-два раза в неделю. Не чаще. Лили не особенно нравились эти встречи, но когда она пыталась отказаться от этого, то все мысли начинали концентрироваться на встречах. Особенно ночью. Что касается самой работы, то там Джорди и Лили держались как чужие люди, лишь иногда здоровались, но никто не догадывался об их связи.

        — А ты не спрашивала своего соседа, чем он занимается?  — спросил Джорди.
        Они стояли возле стены, за которой снова кричал Джейпт, и оттягивали момент близости, притворяясь, что собрались здесь не ради этого, а просто так, чтобы поговорить или послушать крики безумного соседа.

        — Если честно, то меня немного пугает этот чокнутый еврей,  — призналась Лили. Джорди кивнул.
        Пиво, которое они купили, уже закончилось. Кондиционер не работал, и было очень жарко.

        — Ты первой пойдешь в душ или я?  — спросил Джорди.

        — Как хочешь,  — сказала Лили.

        — Тогда я пойду первым.
        Лили кивнула. Дверь в ванную закрылась за Джорди. За стеной у соседа что-то щелкнуло. Лили могла поклясться, что почувствовала запах химикатов, прижалась ухом к стене, прислушалась. Стена была теплой. Лили не сразу поняла, что сквозь стену исходит странное бледное свечение. Она вздрогнула, увидев свихнувшегося ученого. Стена стала мягкой, пористой. Лили попыталась отойти назад, но поверхность стены уже затягивала ее. Лили вскрикнула, потеряла равновесие и провалилась сквозь стену, оказавшись в квартире соседа.
        От запаха химикатов заслезились глаза. Джейпт стоял возле стола, на котором Лили могла рассмотреть странное блестящее оборудование, напоминавшее ей какой-то забытый фантастический фильм. Джейпт обернулся, увидел Лили и растерянно уставился на нее. Оборудование на его столе снова щелкнуло, заискрилось. Тонкий наконечник в виде трезубца начал пульсировать. Неожиданно из него вырвался оранжевый луч, пролетел над головой Лили, ударился в стену. Стена стала прозрачной. Джейпт вскрикнул, словно мышь, которой наступили на хвост, и захлопал в ладоши, затем внезапно успокоился, нахмурился, что-то заворчал себе под нос. Стена снова стала твердой, непрозрачной. Джейпт расхаживал по комнате, что-то записывал, не замечая Лили.

        — Эй!  — Лили поднялась на ноги.  — Какого черта здесь происходит?

        — Здесь?  — Джейпт замер, уставился на нее как на призрака.

        — Я ваша соседка!  — Лили указала на стену, которая недавно была прозрачной, полой.

        — Соседка?  — Джейпт нервно кусал губы, смотрел то на Лили, то на стену, то на свое оборудование, установленное на столе.  — Так оно работает!  — неожиданно запищал он своим мышиным голосом, затем помрачнел.  — Но оно работает неправильно.
        Он уставился на Лили, словно это она была виновата в его неудачах. Установленное на столе оборудование снова щелкнуло. Оранжевый луч ударил Лили в грудь. Она шатнулась назад, потеряла равновесие и упала, выставив руки, чтобы не удариться о стену. Но руки прошли сквозь дерево. Лили оказалась в своей квартире, вернее, одна ее половина оказалась в своей квартире, а другая осталась в квартире Джейпта, отделенная стеной. Лили вскрикнула и спешно поджала ноги.

        — Что-то случилось?  — спросил Джорди, выходя из душа.
        Лили не ответила, поднялась на ноги, вышла на улицу и забарабанила в дверь Джейпта. Никто не открыл.

        — Я знаю, что вы там!  — закричала Лили, прислушалась. Тишина. Джорди вышел следом за ней.

        — Да что случилось?  — спросил он.
        На его коже блестели капли воды. Ниже пояса повязано полотенце. Лили смотрела на него несколько секунд, словно забыв, кто он и почему находится в ее номере, затем развернулась, пошла прочь.

        — Да что случилось-то?  — закричал Джорди.
        Лили не обернулась. Она дошла до соседнего дома, где жила хозяйка квартиры, которую она снимала, постучалась. Хейзел открыла дверь. Ей было почти семьдесят. В седых волосах бигуди. Лицо свежее, несмотря на возраст.

        — Я исправно плачу аренду,  — с порога сказала Лили.

        — Конечно,  — согласилась Хейзел.

        — Тогда почему… Почему…  — Лили попыталась подобрать слова.  — Джейпт. Мой сосед.

        — Он тоже исправно платит аренду.

        — Он подглядывает за мной.

        — Как подглядывает?

        — Сквозь стену.

        — Просверлил дыру или что?

        — Или что…  — Лили снова замялась, не зная, как рассказать о том, что случилось.  — Кто он вообще?

        — Ученый.

        — И чем занимался? Вы вообще разговаривали с ним?

        — Конечно. Я со всеми своими жильцами провожу собеседование.

        — И что он сказал?

        — Сказал, что у него проект.

        — Какой проект?

        — Не знаю. Что-то о перемещении атомов…  — Хейзел нахмурилась.  — Я не ученый, милочка.  — Хозяйка дома прищурилась.  — Так что он, говоришь, тебе сделал?

        — Переместил в свой номер.

        — Что?

        — Ничего.  — Лили заставила себя улыбнуться, попрощалась, вернулась в свой номер.
        Джорди ушел. Осталась лишь записка. Лили не стала ее читать. Подошла к стене, прикоснулась к ней руками. Ничего. Твердая, плотная. Лили прислушалась. В соседнем номере тишина.
        Лечь на кровать, закрыть глаза. Не спится. Выйти на улицу. Окна в квартиру Джейпта занавешены. Лили замерла. Ветра не было, но ей казалось, что она чувствует, как что-то притягивается к дому, к стенам квартиры Джейпта. Частицы пыли? Нет. Что-то невидимое, но Лили чувствовала это притяжение. Даже когда она вернулась в свою квартиру, это чувство осталось.
        Оно преследовало ее всю ночь. Даже на работе. Лили стояла за прилавком в кафе зоопарка и думала только о том, как вернется в свою квартиру. Словно там осталась неотъемлемая часть ее самой: ее жизни, тела, мыслей.

        — Ты на меня за что-то обиделась?  — спросил Джорди, подходя к Лили. Она смерила его хмурым взглядом.  — Всю ночь думал о тебе.  — Джорди улыбнулся.

        — Мы, кажется, не общаемся на работе,  — напомнила ему Лили.

        — Ты думаешь, это так важно?

        — Я не знаю. Просто так было прежде… Зачем что-то менять?

        — Ты хочешь меня бросить?

        — Нет.

        — Я тоже не хочу тебя бросать.  — Джорди попытался взять Лили за руку.  — Может быть, хватит прятаться? Всем ведь наплевать, вместе мы или нет…

        — Давай поговорим вечером у меня дома,  — сказала Лили, спешно высвобождая свою руку из ладони Джорди. Он обиделся, но согласился.
        Как и обычно, они добрались до Норт-Уорнер-драйв на разных автобусах. Два часа, которые занимала дорога, стали уже чем-то неизбежным, обыденным. Каждое утро два часа до работы. Каждый вечер два часа, чтобы вернуться.
        Джорди пришел раньше Лили, и когда она увидела его возле своего дома, то почувствовала легкий укол стыдливости.

        — Почему ты не вошел?  — спросила Лили, спешно открывая дверь, чтобы соседи не глазели на Джорди.

        — Я потерял ключ, который ты мне дала,  — сказал он. Лили кивнула.
        Стены отделили их от посторонних взглядов. Лили увидела, что Джорди смотрит на закрытые двери в ванную комнату.

        — Господи, неужели ты не можешь думать ни о чем другом?  — возмутилась она.

        — Да я и не думаю…  — сказал Джорди, но снова попытался взять Лили за руку.
        За стеной что-то щелкнуло. Лили увидела вспышку, повернулась к стене, ожидая, что сейчас стена снова станет прозрачной и это увидит Джорди. Теперь она не будет одна. Теперь у нее будет свидетель… Но стена осталась твердой и непрозрачной.

        — Господи!  — услышала Лили испуганный голос Джорди.  — Что это? Как это?  — выпученными от страха глазами он смотрел на руку Лили, которая стала прозрачной. Его пальцы прошли сквозь ее плоть, застряли в ней. Лили нахмурилась. Страха не было. Лишь удивление.  — Что это такое?  — шепотом спросил Джорди.

        — Я не знаю.  — Лили подняла руку. Плоть была мутно-прозрачной.
        Лили смотрела сквозь свою руку на стены квартиры словно сквозь заполненный водой стакан. Джорди дрожал. По лицу его катились крупные капли пота.

        — Не бойся. Это не больно.  — Лили попыталась прикоснуться прозрачной рукой к Джорди. Он отшатнулся.
        Лили замерла, выждала пару секунд, повторила попытку. Джорди задрожал сильнее. Ее пальцы коснулись его щеки, проникли под кожу. Лили чувствовала сопротивление плоти Джорди. Скосив глаза, он, не моргая, следил за тем, как пальцы Лили проникают в его голову. Его потоотделение и дрожь усиливались. Лили чувствовала странный интерес, странное желание, которого никогда не было прежде с Джорди.

        — Закрой глаза,  — попросила она. Он не подчинился.  — Я сказала, закрой глаза.
        Пальцы Лили достигли мозга Джорди. Их прозрачность, казалось, заражает его плоть. Кожа его теряла плотность, целостность. То же самое происходило и с рукой Лили. Прозрачность разрасталась, достигая локтя.
        Кто-то постучал в дверь. Этот стук пришел откуда-то издалека, из другого мира.

        — Кто там?  — спросила Лили, понимая, что и сама начала потеть вместе с Джорди.

        — Это Октавио,  — сказал молодой мексиканец, живущий в одном из трейлеров.

        — Чего тебе?

        — Я… Мне показалось… У вас все в порядке?

        — Да.  — Лили выбросила его из головы.
        Прозрачность ее руки достигала уже плеча. Лицо Джорди стало наполовину прозрачным. Лили захотелось прикоснуться к нему губами. Все тело потянулось к этой прозрачности. Но кто-то снова постучал в дверь.

        — Да кто там еще?  — разозлилась Лили. Женский голос показался знакомым.

        — Лили, у тебя правда все в порядке?  — спросила Мартита — девушка Октавио, с которой они подружились, как только Лили поселилась в этом доме.

        — Не отвечай,  — шепотом попросил Джорди.  — Пусть думают, что нас нет.

        — Но мы ведь есть.

        — Для них нас не будет.

        — Лили?  — снова позвала Мартита.

        — Не заперто!  — крикнула Лили.
        Дверь открылась. Мартита осторожно заглянула в номер, который притягивал, манил, завораживал, словно окно в другой, более желанный мир.

        — Не бойся,  — сказала Лили.

        — Я не боюсь,  — сказала Мартита.
        Из-за ее плеча выглянул Октавио. Лили поманила его левой, еще не изменившейся, не ставшей прозрачной рукой. Мартита и Октавио подошли к кровати. Они не понимали, что происходит, но сейчас, казалось, центр всего мира был здесь.
        Крупные капли пропитали насквозь одежду Джорди и Лили, но одежда уже становилась прозрачной. Как и их тела. Мартита недоверчиво протянула вперед руку, прикоснулась к прозрачному лицу Джорди. Джорди задрожал. Эти вибрации наполнили комнату, проникли в сознания Мартиты и Октавио.

        — Поцелуйтесь,  — сказала им Лили.
        Они подчинились. Лили подвинулась, уступая им место на краю кровати…
        Но места этого скоро было уже мало, потому что следом за Мартитой и Октавио стали приходить другие люди. Вибрации усиливались. Прозрачные люди занимали крохотную дешевую квартиру. Пришла хозяйка дома — Хейзел…
        Люди сливались, становились одним целым. Это продолжалось несколько дней, пока ком из живой плоти не перестал помещаться в квартире Лили. Людей не было на рабочих местах. Друзья не могли дозвониться до них. Кто-то вызвал полицию.
        Офицеры Бартон Хейнс и Дэрен Карен приняли вызов. Свернув с бульвара Вест-Лост-Датчмэн, они выехали на непривычно тихую Норт-Уорнер-драйв. Лишь жалобно ржали забытые лошади в конюшнях «Суперстишен». Людей нигде не было, если не считать бьющегося в бесконечном припадке эпилепсии плешивого ученого.

        — Какого черта здесь происходит?  — спросил офицер Хейнс, заглядывая в номер Лили, где пульсировал ком из человеческой плоти.
        Его напарник офицер Карен стоял возле открытой двери в соседний номер, где гудела и искрилась созданная Джейптом машина. Гул, исходивший от машины, был похож на гул человеческого кома. В сверкающих бликах прозрачных человеческих лиц и тел офицер Хейнс увидел девушку, протягивающую к нему руку. Он не мог не помочь ей, не мог не попытаться спасти.

        — Нет!  — крикнул офицер Карен, увидев, как его напарника затягивает в этот человеческий ком, достал оружие и выстрелил в гудящую машину доктора Джейпта.
        Яркая вспышка ослепила глаза. От взрыва, казалось, вздрогнул не только дом, но и весь мир. Прозрачный ком утратил божественность. Плоть обрела плотность. Затрещали ломающиеся кости. Хлынула кровь. И царившая тишина разразилась дикими криками боли и отчаяния…
        История девятая. Огни в темноте

        В двадцать первом веке проблема утилизации ядерных отходов нависла над человечеством, словно дамоклов меч. Россия и США отказались строить могильники на своей территории, и только в Финляндии продолжали реализовывать единственный существующий в те годы проект — ядерный могильник в горах финского побережья Балтики в районе Олкилуото. Ученые жаловались и говорили, что подобный могильник может открыться при землетрясениях, а некоторые заглядывали в далекое будущее и что-то бормотали о предстоящем ледниковом периоде. Но реальной альтернативы никто предложить не мог. Ученые лишь надеялись, что строительство не закончится к назначенным срокам, а следовательно, проект закроется. Но могильник достроили, и уже в 2025 году начали свозить в него отходы.
        Складирование продолжалось более двадцати лет. Части могильника заполняли, запечатывали, заливая бетоном, затем заполняли следующие части и снова запечатывали. В конце разразился спор о том, какую надпись оставить для потомков, чтобы точно указать на то, что в скале запечатана смерть. В итоге было решено не писать ничего — ведь если история продолжит свой бег, то о могильнике не забудут, а если жизнь начнет новый виток, то никто не вспомнит даже мертвых, вычеркнутых из истории языков, на которых будет сделана надпись на могильнике.
        Потом были века спокойствия и века войн. Были прорывы в науке и века затишья. Люди изменялись, изменялся мир. Человечество пережило квантовые войны, но затем природа решила устроить свой собственный апокалипсис и затянула мир во льды. Долгие века остатки человечества жили в убежищах, практически не имея способов коммуникации с другими уцелевшими народами. Но в конце концов ледники отступили и человечество выбралось из своих технологически совершенных пещер на солнце. Было еще холодно, но многие уже не желали оставаться под землей.
        Одним из таких смельчаков был художник по имени Матиас. Ему говорили о минувшей квантовой войне, говорили о мародерах, говорили, что ледники могут вернуться, но он больше не желал оставаться в теплой, уютной клетке. Ему нужен был простор, нужна была свобода.
        Матиас выбрался из пещер, где родился он, его родители, родители его родителей и многие поколения до них. Двери закрылись. Теперь были только он и природа, о которой никто не помнил, лишь видел на рисунках да в старых фильмах. Но в действительности все было другим. Небо высокое — не дотянуться. Горизонт далекий. Воздух настолько свежий и чистый, что Матиас не смог сдержать кашель.
        До поздней ночи он бродил по скалам, затем остановился на ночь. В палатке было тепло и непривычно тихо. Матиасу казалось, что он остался один во всем мире — совсем не то, что в тесных, заполненных людьми пещерах.
        Он понимал, что должен остановиться, должен построить дом, но мир и путешествия притягивали его. Ему хотелось добраться до горизонта, хотелось заглянуть за следующую скалу. Он проходил немного — больше любовался, удивлялся, восхищался окружавшим его миром.
        Так прошли почти два месяца. Затем Матиас решил, что нужно остановиться. Строительство дома открыло для него новые рубежи, новые дали. Теперь он не только рисовал свои фантазии, теперь он создавал их, придавал им форму, объем. Более полугода Матиас осваивал это искусство, затем, когда дом был закончен, он взялся за камень, изобретая все новые и новые инструменты, чтобы высекать из горных пород скульптуры, дававшиеся вначале с большим трудом — некоторые вообще не получались, но затем руки художника окрепли, набрались опыта.
        Скульптуры ожили, распустились подобно бутонам дивных цветов. Скульптуры женщин. Других Матиас не делал. Он создавал десятки лиц, десятки поз, жестов. Создавал и тут же забывал, когда начинал что-то новое. Но потом что-то изменилось. Новые скульптуры перестали подчиняться ему. Нет, они стали более живыми, чем прежде, но у Матиаса появилось чувство, что они живут своей собственной жизнью. Он не может контролировать их мимику, их жесты, позы.
        Матиас подумал, что начал сходить с ума от одиночества. Он знал, что следом за ним убежища покинули еще десятки художников и просто людей, уставших бояться и ютиться в душных пещерах. Несколько раз они связывались с ним, но Матиас в те дни еще упивался своим одиночеством и вдохновением. Но сейчас, решил он, настало время встретиться с кем-нибудь, поговорить, прогнать одиночество и избавиться от безумия и паранойи, убеждавших, что скульптуры оживают, двигаются.
        На его приглашение откликнулась молодая пара, покинувшая пещеры полгода назад. Его звали Терхо, ее — Стиина. С ними Матиас почувствовал, что снова живет. Потом были Валто и Нуа, которые ушли через неделю. Стиина хихикала и называла этих двух геологов гомосексуалистами.

        — А ты бы согласилась стать женой геолога и потратить свою жизнь на изучение каменных пород?  — спрашивал Терхо.

        — Нет, но они все равно странные,  — говорила Стиина.
        Следом за геологами появились две семьи переселенцев. Главы семейств были немолоды, а их дочери ждали детей. Они поселились недалеко от Матиаса, построив свои дома, чертежи которых разработал для них Матиас.
        Все больше и больше людей выбиралось из пещер. Вокруг дома Матиаса образовалось небольшое поселение. Часто они собирались вместе у кого-нибудь в доме и вспоминали свою прежнюю жизнь в пещерах. Матиасу не нравились эти разговоры. Не нравились они и молодой паре, жившей в его доме — Терхо и Стиине. Только в отличие от Матиаса, которому было что вспомнить о жизни в пещерах, они всегда молчали и слушали как-то слишком внимательно. Отказывались они и от сеансов связи с покинутым убежищем, осуществляемых каждый месяц. А когда вернулись геологи Валто и Нуа, рассказав о том, что нашли в горах уцелевшее древнее строение, молодая пара просто исчезла. Так думал вначале Матиас, пока не нашел на заднем дворе своего дома две скульптуры, похожие как две капли воды с Терхо и Стииной.
        В первый момент Матиас решил, что все-таки сошел с ума. Приглашенные соседи долго смотрели на скульптуры, хмурились, ворчали что-то себе под нос. Никто ничего так и не решил. Проще было забыть, убедить себя, что Матиас просто когда-то сделал скульптуры друзей, а потом и сам забыл, что сделал. Но Терхо и Стиина вернулись. Скульптуры ожили в тот самый момент, когда геологи Валто и Нуа начали планировать вскрыть свою находку — древнее строение в горах.
        Под каменными глыбами были найдены залежи энергии. Никто не знал, что это. Одни шептались об инопланетных расах, населявших Землю во время Великих ледников, другие говорили, что это наследие предков, оставленное потомству, пережившему Великий ледник.

        — Это просто помойка прошлого,  — сказали Матиасу Терхо и Стиина.
        Они вернулись внезапно — скульптуры ожили и заговорили, Матиас видел их пробуждение своими собственными глазами.

        — Кто вы такие?  — спросил Матиас.
        Вместо ответа ожившие скульптуры вспыхнули, засияли, слепя глаза. Матиас вздрогнул, испугался, хотел убежать, но бежать было некуда — сверкало и искрилось все поселение. Зародившаяся в древнем ядерном могильнике жизнь выбиралась из каменных пород. Но мир снаружи не нравился ей. Она просто хотела заявить о себе и попросить оставить ее в покое.
        Матиас и другие жители поселения получили смертельные дозы радиации. Но не прошло и года, как на их месте поселились другие. Любопытство притягивало к могильнику людей со всего мира. Они хотели исследовать, хотели изучать, хотели просто находиться рядом, когда будет сделано грандиозное открытие, смысл которого еще никто не понимал, но все строил планы о том, как вскрыть древнее захоронение. И все они готовы были убить ради своего любопытства. Убить или умереть, не видя конкретных целей, не понимая того, что происходит. Убить или умереть ради простого любопытства…
        История десятая. Проскинитарии

        Черный тоннель и яркий свет в конце, но не рай. Мужчина в белом халате. Нависает над тобой, смотрит тебе в глаза. Врач. Это просто врач. Не ангел. Ты жив… Лишь тело вздрагивает после дефибрилляции…
        Теперь спроси о том, что случилось. Машина скорой помощи гудит. Кто-то говорит об аварии, о потере крови. Говорит далеко-далеко. Кажется, врач, которого ты принял за ангела. Но ты уже не видишь его. Мир снова погружается в туман, в густую молочную мглу… И ты не веришь, что жив…


* * *
        Утро. Больница. Белые простыни. Капельница. Стул для посетителей. Сестра с православной иконой в руках. Расскажи ей о своих снах, о своей смерти.

        — Твое сердце не билось лишь несколько секунд,  — говорит сестра.
        Скажи ей, что этих секунд хватило, чтобы прожить целую жизнь. Прожить не здесь, а где-то далеко, в другом месте, другом времени.

        — Это ничего не значит,  — сестра натянуто улыбается.
        Расскажи ей о своей семье. Семье из снов. Расскажи ей о себе. О себе другом. Теперь помолчи и скажи, что эта жизнь — жизнь, которая у тебя сейчас, кажется такой же нереальной, как и та, что была во снах.

        — Ты должен радоваться, что выжил,  — говорит сестра и обещает помолиться за тебя.


* * *
        Сосед по палате. Старик.

        — Эй!  — зовет он тебя.  — Я тут слышал, о чем ты говорил…

        — И что?

        — Ты это… Повторить не хочешь?

        — Повторить что?

        — Ну…  — старик вздрагивает, моргает.  — У тебя же это… Я слышал… Смерть… Ну, как там ее… Была.

        — И?

        — Да нет…  — старик облизывает сухие губы. Видны его желтые, крошащиеся зубы.  — Просто интересно… Ты не подумай чего…  — он спешно глотает слюну.  — Рай… Это… Ну, есть он?

        — Откуда мне знать?

        — Что, совсем ничего?  — продолжал говорить старик, но ты уже отвернулся к стене.  — Да-а-а… Значит, ни-че-го…


* * *
        Психотерапевт. Полный, невысокий. С густыми бровями и выбритым до глянца лицом. Он приходит ближе к вечеру. Говорит, что твоя сестра беспокоится за тебя.

        — Она ведь у вас верующий человек?  — спрашивает психотерапевт. Ты киваешь.  — А вы?

        — Я? Наверное, нет.

        — Хорошо,  — толстые пальцы психотерапевта сплетаются. Ногти длинные, ухоженные. Он говорит об аварии, в которую ты попал, а ты смотришь на его ногти и пытаешься ни о чем не думать.  — Вы потеряли много крови, и у вас на семнадцать секунд остановилось сердце.

        — Да, я слышал это от санитаров в скорой помощи.

        — У вас была клиническая смерть.

        — Получается, да.

        — Вы знаете, что это такое?

        — У человека останавливается сердце, в результате чего прекращается циркуляция крови. Мозг не обогащается кислородом. Если не реанимировать человека, наступит смерть.
        Психотерапевт кивает.

        — Бывают случаи, что сердце удается запустить,  — говорит он,  — но мозг остается мертвым. Это случается, когда проходит слишком много времени.

        — И что вы хотите сказать?

        — Вас беспокоит то, что вы увидели за те семнадцать секунд, ведь так?

        — Немного.

        — Расскажите.

        — Зачем?

        — Вместе мы сможем разобраться.

        — Разобраться в чем? В моем безумии?

        — Вовсе нет. Я работаю не первый год в этой отрасли, и поверьте мне, вы не единичный случай. И каждый воспринимает клиническую смерть по-своему. Легче всего тем, кто вложил свою жизнь в руки Бога. Они верят в рай, в неисповедимость путей Господних, и то, что с ними происходит, становится для них великой Его милостью.

        — Да. Так намного проще.

        — Конечно проще!  — жизнерадостно говорит еще один врач. Он входит в палату, осматривает твою ногу.  — Вот вы, например, верите в Бога?  — спрашивает он, улыбаясь. Ты качаешь головой.  — Зря!

        — Почему?

        — Ну как же! Жизнь после смерти и все такое. Целые талмуды макулатуры кричат об этом со своих страниц… Вы видели, например, райские кущи?

        — Нет.

        — Отлично! Хорошо запомните то, что вы сказали мне сейчас, иначе впоследствии вас убедят в обратном! Как это называется?  — хирург нетерпеливо смотрит на психотерапевта, требуя ответа.

        — Психологическая внушаемость.

        — Точно!
        Психотерапевт морщится, говорит, что к тебе это не относится, говорит, что ты психологически устойчив.

        — Конечно,  — говорит хирург.  — Для твоей диссертации подобное утверждение является самым приемлемым.

        — Что плохого в том, что я исследую вопросы, ответов на которые пока нет?  — психотерапевт встает, собираясь уйти.

        — Для образованных людей, конечно, ничего,  — говорит врач, но смотрит на тебя.  — Но те, кто не силен в медицине, могут действительно поверить в чушь о жизни после смерти.


* * *

        — Ну, как нога?  — спрашивает хирург, когда за психотерапевтом закрывается дверь. Ты пожимаешь плечами.  — Понятно. А как сам?  — Ты молчишь.  — Не бери в голову.

        — Я видел сон.  — Смотришь в потолок.  — Я прожил там почти неделю. Понимаете? А на самом деле это были семнадцать секунд.

        — Ты говоришь о своей остановке сердца?  — хирург улыбается.  — Давай я расскажу, как это происходит. Может быть, тогда ты сможешь понять.  — Он ждет, пока ты не согласишься.  — Клиническая смерть — это всего лишь одно из нескольких терминальных состояний. Преагония, агония и только потом клиническая смерть. Качественный переход от жизни к смерти представляется последовательным закономерным нарушением функций и систем организма. Сначала происходит нарушение деятельности центральной нервной системы, низкое артериальное давление, расстройство дыхания. В результате этого наступает кислородное голодание тканей. В твоем случае, я имею в виду кровопотерю, организм задействует различные компенсаторные механизмы. Продолжительность этого процесса составляет несколько часов, затем наступает агония. Остановка дыхания, исчезновение роговидных рефлексов. Твой организм пытается регулировать свои возможности, стремясь сохранить жизнь. Появляется дыхание, начинают пульсировать артерии. Однако эта борьба со смертью неэффективна. Агония длится недолго. После дыхание и сердечные сокращения прекращаются, и наступает
клиническая смерть. В это время продолжается лишь клеточный обмен веществ, но постепенно запасы энергетиков в мозге истощаются и нервная ткань умирает. Время клинической смерти составляет примерно три-шесть минут. Те симптомы, которые происходят в организме за это время, можно приравнять к действию кетамина на центральную нервную систему. Отсюда и всевозможные видения… Так что не забивай голову семнадцатью секундами. Тебя нашли не сразу, ты мог быть без сознания несколько часов, а за это время чего только не приснится!


* * *
        День третий. Утро. Просыпаешься и видишь психотерапевта, который снова предлагает тебе свою помощь.

        — Прекрасно!  — злишься ты.  — Начни общаться с психотерапевтом — и тебе обязательно скажут, что ты болен!

        — Так ты не видел странных снов? Не видел себя со стороны?

        — Видел.

        — А черный тоннель и свет в конце?

        — Да.

        — Хорошо,  — психотерапевт улыбается, вытаскивает из тебя воспоминания, а потом говорит о деперсонализации и объясняет свет в конце тоннеля физиологией.  — Части зрительной доли коры больших полушарий уже страдают от нехватки кислорода, но полюса обеих затылочных долей, имеющих двойное кровоснабжение, продолжают функционировать. Поле зрения при этом сильно сужается, остается лишь узкая полоса, обеспечивающая центральное зрение. Что же касается содержательности того, что ты видел, то… Многие рассказывают о картинках прожитой жизни, проносящейся молниеносно перед глазами в хронологически обратном порядке при фиксации клинической смерти. Видишь ли, это происходит потому, что различные участки мозга угасают не одновременно. Процесс начинается с более новых структур и заканчивается более древними. Отсюда и обратная хронология. Эти воспоминания не обязательно должны быть четкими, соответствующими действительности. Просто образы, которые отложились в твоем сознании. Восстановление функций мозга при реанимации протекает в обратном порядке. Сначала оживают более древние участки коры, затем новые.  —
Психотерапевт делает паузу, смотрит на тебя как-то до жути внимательно и говорит о том, что продолжительность клинической смерти составляет в среднем три-шесть минут.  — Однако необходимо учитывать, что необратимые изменения в молодых образованиях головного мозга наступают гораздо быстрее, чем в более древних. При полном отсутствии кислорода в коре и мозжечке за две — две с половиной минуты возникают фокусы омертвения. Видишь ли, как правило, три с половиной процента людей, перенесших клиническую смерть, имеют нарушения высшей нервной деятельности. Лишь пять процентов полностью восстанавливаются, но это, как правило, наступает не сразу.

        — Хотите сказать, у меня что-то не так с головой?  — спрашиваешь ты.

        — Нет,  — он почему-то улыбается.  — Мы не нашли отклонений. Скорее всего, дело в элементарной внушаемости. Сейчас много говорится о жизни после смерти: пишутся статьи, снимаются фильмы и передачи. Возможно, ты просто неосознанно стал заложником потока этой информации. Слышал о душе человека?

        — Все слышали. Но я уже говорил, что не верующий человек.

        — Я не говорю о вере. Каждый человек видит во время смерти то, что окружало его при жизни. Даже если человек глубоко верующий, то он будет видеть те божества, которые знает. Христианам, например, не будут являться индейские боги, а индейцам не явится Иисус Христос. То, что происходит с нами во время смерти, происходит исключительно у нас в голове. Поэтому, спрашивая о душе, я всего лишь хочу понять причину тревоги. Ты реалист, не так ли? Огромную роль в твоей жизни играют факты, а не домыслы. Я не случайно задал вопрос о душе. Мне необходимо узнать ту информацию, которой ты обладаешь. Так как именно она, игнорируя здравый смысл, может играть с тобой злую шутку.


* * *
        Вечером снимают капельницу, но ты еще чувствуешь слабость. Нога почти не болит. Появляется аппетит, но что-то все равно вызывает тревогу. Ты лежишь в кровати и не можешь заснуть.
        Ночь, тишина и мрак вокруг. Осторожно перевернись на бок, стараясь не беспокоить сломанную ногу. Кто-то идет по коридору. Шаги тяжелые, неспешные. Посмотри на дверь. Нет. Кто-то проходит мимо. За окнами завывает ветер. Закрыть глаза, попытаться уснуть.
        Голоса из несуществующего прошлого. Словно кто-то зовет тебя, стоя под окнами больницы. Заткнуть руками уши. Сон. Ты бродишь по ночной больнице. Снова голоса. Но никого нет. Ты один. Вернуться в свою палату, подойти к окну. На улице никого, лишь одинокий фонарь, раскачиваемый ветром. По небу плывут тучи, скрывая звезды. Видна лишь ядовито-желтая луна. Но в завываниях ветра ты слышишь голоса из снов…
        Теперь проснуться. Утро. Медсестра спрашивает о ночных кошмарах. Ты улыбаешься, замечаешь, что в палате кроме тебя больше никого нет.

        — А где все?

        — Кто все?  — растерянно хлопает глазами медсестра. Ты говоришь о старике, который лежал на соседней койке.  — Не было старика,  — медсестра улыбается.  — Никогда не было.

        — Но я помню…  — ты смолкаешь. Теперь дождаться врача.

        — Не было старика. Не было медсестры,  — говорит психотерапевт. Спроси его о хирурге.  — Не было хирурга.
        Дверь закрывается. Ты снова один.


* * *
        День четвертый. Утреннего осмотра нет. Дверь закрыта, ты слышишь за ней голоса, но когда берешь костыли и выходишь в коридор, там никого нет. Палаты пусты. У лифта стоит бесхозное ведро и опущенная в него швабра. Лифт тоже пуст.
        Спуститься на первый этаж. Теперь выйти на улицу. Весенний воздух свеж и чист. Утреннее солнце висит в голубом небе, слепит глаза. В деревьях поют птицы. Вроде все как и обычно, только нет людей да мир кажется каким-то съеженным, сжатым, словно из него убрали все, что чуждо тебе. Вот там дом твоих друзей. Вот там — твоей сестры. Все близко, рядом. Лишь сделать пару шагов.

        — Забавно, правда?  — спрашивает твой психотерапевт.
        Он стоит позади тебя. Усталый, помятый и какой-то совершенно неестественный в этом выборочном мире. Спроси его, что происходит.

        — Куда делись все люди, черт возьми? Почему сжимается мир?

        — Забудь о мире,  — улыбается психотерапевт. Вернее, не психотерапевт, нет, что-то нереальное, нечеловеческое.  — Этот мир всего лишь плод твоего воображения. Так же, как и я.

        — Но я вижу тебя, слышу. Ты реален!

        — И тебе никогда не снился сон, в реальности которого ты не сомневался? Ты просыпаешься, а в сознании висят обрывки воспоминаний другой действительности, той, от которой ты должен будешь отказаться, приняв то, что ты считаешь приемлемым. Наша реальность — это то, что мы считаем реальным, то, что имеет смысл для нас, и правильность выбора этого ложится сугубо на наше сознание. Мы видим то, что хотим видеть, и не замечаем то, что хотим оставить незамеченным. Мы сами создаем свой мир.  — Странное существо снова становится психотерапевтом.  — Твое бессознательное состоит из мощных первичных психических образов — врожденных идей или воспоминаний, предрасполагающих тебя воспринимать, переживать и реагировать на события определенным образом. Ты ищешь свою действительность, ту, к которой ты привык, ту, в которой происходила интеграция противодействующих сил и тенденций, где ты смог найти реализацию своей психической деятельности, развитие и выражение всех элементов личности. Твой мозг на основании приобретенных в процессе жизни данных создает для тебя альтернативный мир, вкладывая в твое сознание
идентификацию твоего эго в нем. Ты знаешь, кто ты, ты знаешь, какова твоя роль, но оставшийся приобретенный опыт и восприятие вызывают конфликт на уровне полученной в процессе жизни системы норм, ценностей и этики, принятой в единственно реальном для тебя окружении. Твой разум, который не в состоянии повлиять на твое супер-эго, будет искажать альтернативную действительность до тех пор, пока не найдет наиболее приемлемый вариант для тебя или же пока ты не найдешь из этого лабиринта дорогу в свою реальность.  — На лице психотерапевта появляется усталость, видна щетина, мешки под глазами.  — В реальности, существующей для тебя сейчас, ты — человек, который перенес клиническую смерть, но так и не смог оправиться от потрясения пережитого. Здесь ты замкнулся в самом себе, построил свой мир, оградившись от тревожных переживаний. Здесь твое будущее на ближайшую пару лет — это психиатрическая клиника… Что же касается того, что ждет тебя на другом этапе поиска твоей действительности, то это останется навсегда загадкой для меня и для тебя, пока ты будешь здесь. Надеюсь, что ты быстро сможешь отыскать свою
реальность, в противном случае твое сознание с каждой новой ступенью будет создавать для тебя все более и более изощренные варианты альтернативной действительности, в один из которых ты рано или поздно поверишь.

        — Откуда ты знаешь все это?

        — Это не я знаю, а ты. Я всего лишь сформулировал то, на что у тебя не хватило времени.  — Он запрокидывает голову и смотрит в небо.  — Интересно, что станет со всем этим, когда ты уйдешь? Может быть, наше существование чем-то обусловлено? Может быть, эта действительность — индивидуально существующий нейрон, который после того, как ты уйдешь отсюда, продолжит свое существование крупицей твоей бескрайней пустыни памяти…
        Он еще что-то говорит, но мир уже осыпается, разваливается на части, чтобы сформировать себя заново. Сформировать для тебя… Но ты уже не будешь помнить об этом. Все это превратится в сон, в далекие голоса за окном, которые можно принять за ветер.
        История одиннадцатая. Совесть

        Открыть глаза, уставиться в потолок. За окнами ночь, в ушах бренчит «Парцифаль» Вагнера, долетая отголоском из недавнего сна…
        Джек откинул одеяло. Страх. Дыхание неровное. То ли от стоявшей в помещении духоты, то ли от кошмарного сна его тело покрылось липким потом. Джек поднялся с кровати, огляделся. Небольшая комната наполнена тьмой. Он напряг память, вспоминая сон. Перед глазами поплыли неясные картинки, словно черно-белые комиксы в диком музыкальном сопровождении Вагнера,  — сгустки темноты, четко выделяющиеся на черном как смоль фоне. Они поглощали его. Он становился их частью…
        Зеркало. Джек смотрит на свое отражение. Где-то рядом стоят два старика. Джек что-то говорит им, что-то очень важное…
        Чужак, незнакомец, убийца. Старики не верят. Звонок в дверь. Джек знает — это пришел он. Микки Нунен. Теперь поздно что-то говорить…
        Старики идут открывать дверь. Джек просто стоит и ждет. Кто-то входит в дом. Шуршание одежды. Чей-то предсмертный хрип — человека, которому перерезали горло. Чей-то стон, вероятно, тоже предсмертный. Джек не удивлен. Он знает, Нунен так и работает — тихо и быстро, не оставляя шанса. И снова шаги. Шаги смерти, направляющейся в комнату, где стоит Джек… Но чувств нет. Джек знает, так и должно быть. Все остальное уже неважно.
        Теперь отдышаться, вытереть лицо грязным одеялом. Сгустки тьмы в углах комнаты приковали внимание Джека. Нужно включить свет! Где же этот выключатель?! Джек с опаской передвигался по комнате. Неизвестность пугала. Грязная люстра вспыхивает, заливает все вокруг желтым светом. Джек подошел ко входной двери. Выйти на улицу, выбраться из этой душной комнаты. Рука на дверной ручке. Страх. Мурашки пробежали по спине Джека. Кто-то ждет его там, на пороге, в темноте. Предсмертные хрипы стариков эхом прилетают из недавнего сна. К черту! Да кто такой этот Микки Нунен?! Джек повернул ручку и открыл дверь. Сердце сжалось…
        На пороге никого не было. Так он и знал! Теперь успокоиться. Ночь тихая и теплая. Чертова ночь со своей темнотой…


* * *
        Утро. Будильник пищит без десяти девять. Джек открывает глаза. Спал ли он в эту ночь? Заставить себя подняться с кровати. От ночного кошмара осталось лишь имя — Микки Нунен. Знакомое имя. Джек был уверен в этом, вот только вспомнить не мог… Ничего не мог вспомнить, что было до вчерашней ночи, до того, как ночной кошмар заставил его проснуться. Вся жизнь ассоциировалась с этим сном. Не было даже своего имени. Пустота. Вакуум.
        Джек оделся, заставляя себя не паниковать. Изучил содержимое карманов.

1102 Север — 1200 Запад, Огден, Юта. Вот и все, что у него было,  — клочок бумаги с адресом… Да еще отель, где он проснулся. Вернее, не отель, а клоповник на окраине Рино.
        Управляющий сказал, что Джек приехал ночью. В кармане куртки Джек нашел фишку из местного казино. Значит, он играл всю ночь. Но… Но кто же он, черт возьми? Управляющий отвел Джека на стоянку и показал машину, на которой он приехал. Ключи торчали в замке зажигания, на сиденье лежал бумажник с парой сотен и водительским удостоверением на имя Джека Смита из Аризоны.

        — Много проиграли?  — спросил управляющий.

        — Проиграл?  — растерялся Джек.  — Почему вы решили, что я проиграл?

        — Те, кто выигрывает, выбирают другой отель.


* * *
        Юта. Огден. Больше ехать некуда. Адрес, который был у Джека, привел его к дому ветеранов имени Джорджа Валена. Круглолицая женщина в приемной узнала его, отвела в палату, где жили два старика.
        Вера и Джейкоб Смит. Их комната была небольшой. Окна зашторены. Старик лежал на кровати, к нему был подключен аппарат искусственного дыхания. Старуха сидела рядом с ним на стуле. Джек вглядывался в их лица, чувствуя, как по спине начинают катиться капли холодного пота. Он знал их, видел в своем сне, слышал их предсмертные хрипы…
        Старуха подняла голову, увидела Джека и затряслась.

        — Не смей! Слышишь! Не смей!  — закричала она, поднялась на ноги и начала приближаться к Джеку, размахивая высохшей рукой.
        Женщина из регистратуры тронула Джека за плечо, предлагая уйти.

        — Вам не обязательно встречаться с ними. Просто дайте свое согласие, а все остальное мы сделаем сами,  — сказала она.

        — Согласие на что?  — спросил Джек, все еще видя, как мелькает перед лицом высушенный временем кулак Веры Смит.

        — Чтобы мы отключили от аппарата искусственного жизнеобеспечения вашего отца,  — сказала женщина, избегая смотреть ему в глаза.  — Вы не подумайте, я ничуть не обвиняю вас. Мы понимаем, какие это затраты — продолжать поддерживать жизнь в человеке, поэтому…  — она замолчала, увидев, что Джек качает головой.  — Но мне казалось, что вы говорили, вам это не по карману и… этот человек… он ведь уже фактически мертв…  — она снова замолчала, нахмурилась.  — Давайте я отведу вас к врачу. Думаю, он сможет лучше меня объяснить, что происходит.


* * *
        Джек покинул Огден, чувствуя, что спас человеку жизнь. Не отцу. Нет. Просто человеку. И еще у него был новый адрес. Адрес его дома, который он не помнил.
        Джек возвращался в Финикс, решив делать как можно меньше остановок. Волнения не было. Он возвращался к себе, но не знал, хочет ли этого. Каким окажется человек, готовый убить своего отца, лишь бы сэкономить немного денег? А если добавить к этому поездку в Рино? Джек сомневался, что тот человек хотел сорвать крупный куш, чтобы продлить отцу жизнь. Вернее, не тот человек, не какой-то человек, нет — сам Джек.


* * *
        Финикс. Джек смотрел на свой дом и не мог поверить, что человек, способный позволить себе бассейн на заднем дворе, не может потратиться на то, чтобы отец прожил еще пару лишних недель. В какой-то момент ему захотелось развернуться и уехать прочь. Но он не уехал. Не знал, куда ехать. Просто сидел в своей машине и смотрел на входные двери. Смотрел до тех пор, пока из дома не вышла высокая женщина. Следом за ней выбежала пара золотоволосых ребятишек лет шести. Мальчик и девочка. Они увидели машину Джека. Остановились. Затем увидели Джека, замахали руками. Он вышел из машины. Дети подбежали к нему, повисли на шее.

        — Выглядишь усталым,  — сказала женщина.

        — Я плохо спал,  — буркнул Джек первое, что пришло в голову.
        Она кивнула, взяла детей за руки и пообещала, что вернется через два часа.
        Джек подошел ко входной двери в свой дом, надеясь, что она не заперта. Внутри было прохладно. Он чувствовал себя вором, чужаком. Лестница наверх. Спальня должна быть там. Джек попытался вспомнить, сколько уже не спал. Сутки? Больше? Мир завращался перед глазами. Джек взмахнул руками, потерял равновесие и покатился по лестнице.


* * *
        Джека разбудил телефонный звонок. Открыв глаза, он понял, что лежит на большой кровати. Одежды на нем не было. Он снял трубку. Звонил ростовщик по имени Филип Джейкоби и спрашивал, когда Джек вернет долг.

        — Двести пятьдесят тысяч?  — растерянно переспросил Джек. Ему почему-то вспомнился сон про стариков, только теперь на их месте были его жена и дети.

        — Продай дом,  — буркнул ростовщик.  — Кажется, ты говорил, что как только твой старик умрет, ты станешь единственным собственником…

        — Во-первых, мой старик еще жив, а во вторых, в этом доме живут моя жена и дети…

        — Ну, со стариком, думаю, ты разберешься сам, а вот с женой и детьми могу помочь…
        На мгновение Джеку показалось, что он снова спит. Мир сжался. Джек не мог ни говорить, ни двигаться. Где-то далеко раздался звонок в дверь.

        — Я открою!  — услышал Джек голос жены, ее шаги. Затем приглушенные голоса, которых он не мог разобрать, шуршание одежды.
        Джек вздрогнул. Сон из отеля вернулся, догнал его, схватил за горло. Сон, из которого не выбраться. Дьявольский, ненавистный сон…


* * *
        Открыть глаза, уставиться в потолок. За окнами ночь, в ушах бренчит «Парцифаль» Вагнера, долетая отголоском из недавнего сна. Откинуть одеяло. Страх. Дыхание неровное. Страницы черно-белого сна-комикса летают перед глазами, словно падающий с неба первый снег.
        Большой дом с бассейном на заднем дворе. Полумрак. Лестница на второй этаж. Темно-бурый след тянется вверх. На последней ступени труп женщины. Ее застывшие глаза слепо смотрят на дверь в детскую. Правая рука тянется вперед, левая прижата к вспоротому животу. Умирая, она пыталась спасти своих детей. Тех, чьи исполосованные ножом тела лежат в своих кроватях. Мальчик и девочка. Их мертвенно-бледные лица приковывают взгляд Джека. Время замирает, сжимается. Тяжелое дыхание незнакомца за спиной. Обернуться. Мужчина выходит из комнаты. Джек видит его спину, бежит за ним. Незнакомец спускается с лестницы.

        — Стой!  — кричит Джек, но голос его растянут, замедлен. Слова деформируются, преодолевая пространство.
        Убийца, которого преследует Джек, останавливается возле входной двери, его голова медленно поворачивается, безразличный взгляд устремляется к Джеку, смотрит ему в глаза какое-то время, затем теряет интерес. Джек видит, как он уходит, слышит его тяжелые шаги…
        Так вот, значит, как выглядит Микки Нунен. Высокий, светловолосый, с грубыми чертами лица и безразлично-голубыми глазами…
        Теперь отдышаться, вытереть лицо грязным одеялом. Сгустки тьмы в углах комнаты. Включить свет! Грязная люстра. Входная дверь. Духота. Страх. Сны. Кошмары…
        Джек замер, чувствуя, как начинают трястись ноги. Снова комната в отеле. Знакомые запахи, знакомые вещи. Время вернуло его на два дня назад. Вернуло в прошлое, к началу. Только на этот раз Джек знает, кто он, знает откуда. В памяти вспыхнул недавний сон. Жена, дети. Смерть. Джек задрожал. К черту Огден! К черту Юту! Он должен вернуться домой… Он должен спасти свою семью. Должен что-то исправить…
        Стены комнаты выгнулись, словно это был еще один сон. Свет заморгал.

        — Нет, только не сейчас!  — Джек зажмурился, пытаясь собраться.

        — Время уже идет, красавчик,  — услышал он женский голос.
        Молодая проститутка улыбалась, показывая на часы. Джек отдышался, успокоился. «Что ж,  — хмуро подумал он.  — Значит, кроме казино были и другие грехи». Он вытащил из бумажника сотню и бросил на кровать. Девушка взяла деньги, что-то хмыкнула, ушла, оставив в память о себе неприлично-приторный запах.
        Джек пересчитал оставшиеся деньги, надеясь, что их хватит на обратную дорогу. Среди купюр лежала визитная карточка ростовщика, которой не было прежде. Джек вспомнил, как ростовщик предлагал ему помочь избавиться от семьи. Может быть, именно поэтому он, Джек, и уехал из дома? Не хотел быть свидетелем?
        Джек похолодел. Он должен позвонить, должен сказать, что разберется сам, только не надо никого убивать. Сняв трубку, Джек набрал номер Филипа Джейкоби.
        Он не знал, что говорить, путался в словах. Ростовщик ворчал проклятия, без устали напоминая о долгах.

        — Ты получишь свои деньги, клянусь,  — Джек прислушался.
        Ростовщик дал ему еще неделю и повесил трубку. Гудки. Лампочка под потолком моргнула, погасла. Джек выдохнул, повалился на кровать. Неделя. У него была еще одна неделя. Он закрыл глаза. Простыни были влажными. В номере пахло потом и сексом. Джек тихо выругался, отчитывая себя за проститутку. Нет. Не себя. Отчитывая того, кем он когда-то был.


* * *
        Дом Смитов. Кровать. Телефонная трубка в руке. Сон. Все это сон. Череда снов.

        — Джек, с тобой все в порядке?  — спросила жена.
        Он покачал головой и велел собираться.

        — Мы куда-то едем?

        — Подальше отсюда!  — крикнул он, надеясь, что это заставит ее двигаться.
        Когда они вышли на улицу, то вечер только начинался. Дети послушно забрались на заднее сиденье.

        — Это из-за твоих долгов, да?  — тихо спросила жена, когда они покинули Финикс.
        Джек кивнул, вспомнил ростовщика и попытался объяснить, что если продать дом, то можно будет избежать многих неприятностей.

        — Ты с ума сошел?!  — возмутилась жена, добавив пару крепких выражений.
        Дети на заднем сидении захихикали. Джек обернулся, чтобы отчитать их, увидел блондина, застыл от страха. Убийца сидел между детей и широко улыбался, показывая крупные, крепкие зубы.

        — Ты снова проиграл,  — сказал он и выбросил вперед руку с ножом.
        Джек попытался увернуться, вильнул на дороге. Машину занесло. Колеса захватили край обочины. Мир завращался перед глазами. Дети закричали.


* * *
        Сделать вдох, теперь открыть глаза. Джек понял, что жив. Кровать, спальня в доме Смитов. Но дом пуст. Подняться на ноги, обойти все комнаты. Никого. Лишь запах пыли.
        Джек замер, не зная, что делать. Неужели он опять опоздал? Неужели не успел?

        — А ты разве хотел?  — раздался мужской голос из самой темной части комнаты.  — Может быть, наконец, перестанешь винить себя и посмотришь на вещи реально?  — человек тихо ступал по мягкому ковру.  — Ты все время чего-то боишься, куда-то бежишь, пытаешься кого-то спасти,  — мужчина медленным шагом мерил пятак сплошной тьмы, оставаясь невидимым.  — Неужели ты еще не понял, что никогда не сможешь опередить меня?

        — Не смогу?  — Джек оставил тщетные попытки разглядеть лицо незнакомца.  — Но сейчас-то здесь только мы с тобой. Значит, ты опоздал!

        — Опоздал?  — мужчина на секунду остановился, затем снова продолжил круговое движение.  — А кто сказал, что твоя семья должна быть здесь? Их давно уже нет. Помнишь, ты сам убил их, когда пытался увезти из города?

        — Это был всего лишь сон!

        — Но такой реальный, ведь так?

        — Ты врешь!

        — Нет. Это ты врешь и врешь самому себе. Тебе некого больше спасать, герой. Остался только ты. Зачем бежать от того, чего ты так долго ждал? Оглядись. Разве твоя жена когда-нибудь разрешила бы тебе продать этот дом? Нет. А теперь ты можешь это сделать и разом решить все свои проблемы. Я подарил тебе свободу! Бери!


* * *
        Джек продал дом, рассчитался с долгами. Авария действительно позволила стать свободным. Но вот сны… Сны приходили редко, когда Джек их совсем не ждал, и приносили боль. Он знал, что не виновен в смерти жены и детей, но что-то съедало его изнутри. С этим невозможно было жить, и от этого невозможно было забыться. Этот человек, этот блондин… Джек не знал, был ли он настоящим или же плодом его воображения. Но иногда, втайне, он мечтал о том, что этот призрачный убийца когда-нибудь вернется и перережет ему горло…
        На годовщину аварии приехала сестра жены со своим мужем и годовалым сыном. Вспомнил ли Джек свою прежнюю жизнь или просто заставил себя поверить, что вспомнил? Он смотрел на собравшихся людей, не узнавая добрую половину из них. Но все они почему-то пытались пригласить его куда-нибудь, дать совет, отвлечь от гнетущих мыслей… И Джек должен был признаться, что это лучший день за последний год. Но потом наступила ночь, расставившая все по своим местам.
        Джек проводил последних гостей — сестру жены и ее мужа, снова остался один. Стоял на пороге и смотрел, как уезжает их машина.

        — А ведь это могла быть твоя жизнь,  — услышал он за спиной голос, от которого уже успел отвыкнуть за прошедший год.
        Джек обернулся. Там, за открытой дверью, в полумраке нового дома, стоял высокий блондин.

        — Как ты думаешь,  — словно издеваясь, продолжил он,  — может быть, с сестрой жены у тебя получится лучше?

        — Мне это неинтересно.

        — Неинтересно? Гм! Ты что, стал проповедником?

        — Нет.  — Джек вошел в дом, закрыл дверь.

        — Я знаю, что нет. Я ведь наблюдаю за тобой!  — блондин подошел к Джеку, заглянул ему в глаза.  — Но… Но ведь должно быть хоть что-то?

        — Чувствуешь себя ненужным?  — спросил Джек.

        — Я нужен всем,  — грустно улыбнулся блондин.  — Не веришь? Пойдем со мной! Не бойся, это ни к чему тебя не обяжет. Я просто тебе кое-что покажу.  — Он дождался, когда Джек подойдет к нему, и распахнул невидимую дверь, из которой хлынул ослепительный свет.  — Видишь?  — спросил блондин, указывая рукой куда-то вперед, на едва различимый контур человека.  — Это ты. Не бойся. Подойди поближе.
        Джек подчинился. Человек сидел на кровати. Потерянный. Обреченный.

        — Видишь, как он страдает?  — спросил блондин.  — Совесть терзает его, не позволяя смириться с утратой семьи и жить дальше. Знаешь, что такое совесть?  — пауза и ответ: — Это ты. Только не пугайся, когда я узнал, кто я…  — он дружелюбно хлопнул Джека по плечу.  — Ты уж извини, старик, что узнаешь обо всем от меня, но так уж получилось, что амбиции у людей появляются гораздо раньше, чем совесть. Такой вот парадокс. А этот человек,  — блондин вздохнул.  — Ты его убиваешь. Ему не справиться с этими страданиями.

        — Так он правда не виноват?  — спросил Джек.

        — Какая разница, виноват он или нет?! Главное, чтобы он смог сделать выводы для себя!  — Блондин встал напротив Джека и заглянул ему в глаза.  — Отпусти его, а? Дай ему еще один шанс.
        Джек долго молчал, затем осторожно кивнул.

        — Ну вот и отлично!  — просиял блондин.  — Будем считать, что у нас с тобой временное перемирие.  — Он развернулся и пошел прочь, увлекая Джека за собой.  — Пойдем, я познакомлю тебя с остальными.

        — С остальными?

        — Ну да! А ты что думал, мы тут с тобой одни такие?  — он обернулся и наградил Джека по-детски беззаботной улыбкой.  — Ты не поверишь, но я знаю, где здесь найти двух цыпочек по имени Нежность и Любовь!

        — Они похожи на нас с тобой?  — подозрительно спросил Джек.

        — О нет!  — рассмеялся блондин.  — Они еще те штучки!
        История двенадцатая. Демон смерти

        Демон смерти был молод, но уже знал, кто он, знал, откуда и куда направляется. Молодой, неопытный демон. Один из сотен, тысяч подобных себе, разбросанных в послевоенной стране. Люди были серыми, невзрачными. Люди, еще недавно радовавшиеся победе, но сейчас победа осталась в прошлом. Сейчас лишь грустно тянулись в небо печные трубы сгоревших домов да жены узнавали, что мужья не вернутся. Молодые жены и старые матери стояли возле поездов месяцами и ждали, затем смирились. На пять семей вернулся лишь один. Женщины молчали. И еще эти вечные серые дожди да дорожная грязь деревень. Здесь и родился демон смерти, сменив своего собрата, населявшего поля сражений. Но время войн прошло. Настала эра смирения и одиночества. Недели, месяцы.
        Женщины укладывали ночами своих детей и тихо плакали, чтобы ночью избавиться от слез, а днем притвориться, что смирились. В глазах сила, в руках мужские орудия труда. Те солдаты, что вернулись, должны были работать за троих, за всех тех, кто остался лежать где-то далеко, в чужой земле. Но они почти не работали, продолжая ждать своих демонов смерти, живших рядом с ними слишком долго. Это ожидание было заметно у них в глазах. Новый демон смерти не трогал их — в их крови и так уже текла отрава его собратьев. Мужчины уже были заражены, оставалось заразить женщин.
        Анна. Демон смерти пришел к ней, когда умер от воспаления легких ее единственный ребенок. Сначала просто стоял рядом и смотрел, как она плачет ночами, а утром, повязывая соломенные волосы платком, идет на поле или помогает соседям поставить новые изгороди.
        Долгое время молодой демон молчал, затем начал показывать на соседских детей, на вернувшихся с войны мужчин, которые стали совсем другими, совсем не похожими на тех, какими были, когда уходили на войну. Но это были живые мужчины. Живые люди. А в доме Анны все было мертвым. Печь — и та начинала медленно умирать, обваливаясь у основания. Вот в этот момент демон и начал говорить. Вернее, не говорить, а показывать.
        Анна сидела за столом и смотрела на потолочную балку. Демон обратился веревкой и свисал с потолка, завораживая раскачивающейся петлей, обещавшей решение проблем… Нет, не проблем. В этих деревнях не было проблем — демон давно понял это. В этих деревнях было опустошение. Демон видел, как пустота разрастается в груди Анны, зияет огромной дырой. А петля… В петле был смысл. Вернее, не смысл, а способ избавиться от пустоты. И плевать, что будет после. Одиночество уйдет. Вся эта деревня уйдет. Все эти люди.
        Анна поднялась на ноги, поставила табурет, чтобы добраться до петли. Победа была близка, демон чувствовал это. Его первая победа. Он видит мысли Анны. Они плывут, словно картины художников, к которым так же когда-то приходили собратья молодого демона. Но в мыслях ничего нет. Ничего личного. Лишь пейзажи деревни, дома соседей, их дети, мужья, старый трактор на краю поля и почему-то примитивные сказки, которые Анне читала мать, когда она была ребенком, и которые она после читала сыну.
        Взгляд Анны наткнулся на старую икону в углу избы. Двухмерный святой смотрел на нее как-то осудительно. Анна слезла с табурета, повернула икону так, чтобы святой смотрел на стену, а не на нее, вернулась к петле.
        Демон ждал, предвкушая близкую победу… Но кто-то постучал в окно. Демон зашипел, обернулся. Он был создан для этого мира, для этой деревни, но человек, заглядывавший в окно, был другим. Демон испугался, осознав, что мужчина видит его.

        — Чего нужно?  — резко спросила незнакомца Анна.

        — Мне сказали, что вы живете одна. Могу я остановиться здесь на ночь?

        — А кто сказал?

        — Соседи.

        — Соседи?  — Анна недовольно посмотрела на табурет, уже не помня, что хотела повеситься, пошла открывать дверь.
        Солдат в серой незнакомой форме вошел в избу.

        — Меня зовут Джек,  — сказал он, увидел петлю, забрался на табурет, отвязал веревку от балки.
        Анна видела, как он отвязывает веревку, но для солдата это был демон, которого он держит за горло. Демон шипит, извивается. Солдат вынес его из дома, выбросил на улицу, захлопнул дверь. Когда он вернулся, Анна притворилась, что ничего не случилось, поставила на стол сваренный в мундире картофель, нарезала хлеба. За печкой была спрятана бутылка самогона, которую она берегла, дожидаясь, когда вернется муж. Но муж не вернулся. Анна только сейчас вспомнила о самогоне, достала бутылку, поставила на стол.
        Джек закурил. Взгляд у него был странным, незнакомым, как и его форма. Анна украдкой смотрела, как он курит и как ест. Сидела рядом и каждый раз косилась на бутылку самогона, когда Джек пытался встретиться с ней взглядом.
        Припав к окну с улицы, молодой демон наблюдал за ними. Ему не нравился Джек. Джек был другим, и демон не имел над ним власти. Но от демона Анна зависела. Мимо него пробежали соседские дети. Демон усилил их голоса, заставив Анну вспомнить своего сына. Теперь сына нет. Люди смотрят на нее и видят кладбище, где лежит сын. Анна вздрогнула.

        — Ты чего?  — спросил Джек. Анна покачала головой.
        Джек предложил ей сигарету. Она отказалась. Предложил самогон. Отказалась.

        — Ты думаешь, зачем соседи послали тебя сюда?  — спросила Анна.  — Муж погиб, ребенок умер. Одна я. Одна. Понимаешь? Вот поэтому ты здесь.  — Анна увидела, как Джек кивнул.  — Нет, не понимаешь.  — Она отвернулась.
        Демон нарисовал на окне кладбищенскую березу. Сына Анны хоронили всей деревней, впрочем, как и всех других. Анна заплакала. Джек поднялся на ноги, подошел к окну. Демон зашипел, но Джек не боялся его. Демон попятился. Мимо пробежала собака, облаяв его. Анна услышала лай, попыталась вспомнить, кому принадлежит эта собака, вспомнила соседнюю избу, где муж вернулся с войны, и подумала, что это, наверное, они послали Джека к ней.
        Демон забарабанил в дверь. Анна вскочила на ноги, побежала открывать. Демон проскользнул в дом, спрятался на печке и начал тихо кашлять, как кашлял, умирая, сын Анны. Анна задрожала, сдернула занавески. Никого. Отошла. Демон снова начал кашлять, звать ее. Анна закрыла руками уши.

        — Ну хватит с меня!  — разозлился Джек, снова попытался выкинуть молодого демона из дома. Но демон схватил Анну за подол платья. Хватка его была мертвой. Анна закричала. Джек отступил. Анна смолкла. Яд демона распространялся у нее в крови.

        — Давай спать,  — тихо сказала Анна. Джек снова сел за стол.
        Демон лаял, извиваясь, словно шакал у ног Джека, издеваясь над ним. Анна молчала, доставая постельное белье. «Вот уйдет он, и повешусь,  — думала она.  — Обязательно повешусь. Не могу больше смотреть на соседей. Не нужна мне их жалость. Не нужна». Анна замерла, услышав, что Джек зовет ее, подошла: покорная, тихая, смиренная и смирившаяся.
        Демон снова зашипел, увидев ломтики пейота, которые достал солдат.

        — Вот, возьми, это поможет,  — сказал Джек Анне.

        — Мне не нужна помощь.

        — Тогда просто возьми.
        Демон спешно метнулся за печку и начал снова кашлять, напоминая об умершем ребенке. Это была ошибка. Анна закрыла глаза и спешно приняла то, что предлагал ей Джек, надеясь, что это яд и жизнь закончится быстро и безболезненно. Нет. Лучше пусть будет боль. Анна не знала почему, но она хотела мучиться перед смертью, словно это не жизнь, не случай, а она была виновата в том, что умер ее ребенок, что не вернулся с войны ее муж, что печка старая и начала разваливаться. Виновата во всем. А соседи знают это и жалеют ее. Осуждают, но жалеют, понимают, но качают головой.

        — Не проглатывай сразу. Просто жуй,  — сказал Джек. Голос его был ясным и четким. Анна подчинилась.
        Ничего не случилось. Она не умирала. Не было адовых мук. Она вздохнула, открыла глаза, услышала, как плачет демон голосом ее сына, умоляя спасти его, не дать умереть, подошла в какой-то прострации к печке.

        — Что это?  — спросила она Джека, увидев демона.  — Это животное пришло с тобой?

        — Он уже был здесь, когда я пришел.

        — Не может быть,  — Анна растерянно смотрела на мохнатое крохотное существо. Демон понял, что она видит его, и потерял от неожиданности голос, захрипел.  — Ты можешь выкинуть его на улицу?  — спросила Анна солдата.

        — С удовольствием,  — сказал Джек.
        Демон зашипел, начал царапаться, не желая снова оказываться на холодной, прострелянной дождями улице, но Джек был сильнее него. Теперь и Анна была сильнее него.
        Джек вынес демона на порог и дал пинка. Демон перелетел через рассохшееся крыльцо, упал в лужу. Дверь закрылась. Джек вернулся к Анне. Она сидела на кровати и смотрела куда-то в пространство перед собой. Джек сел рядом.

        — Так тихо,  — сказала Анна.  — Словно я уже умерла.

        — Ты не умерла.

        — Тогда почему я ничего не чувствую?

        — Это пейот.

        — Ты тоже ничего не чувствуешь, когда принимаешь его?

        — Я чувствую.

        — Значит, ты особенный?

        — Я просто другой.

        — Это плохо.

        — Что?

        — Быть другим.

        — Почему ты решила, что это плохо?

        — Не знаю. Я бы не смогла быть другой. Мне нравится быть как все.

        — Пейоту плевать на всех. Он смотрит только в тебя.

        — Значит, у меня ничего нет? Только соседи?

        — Ты все еще видишь своих соседей?

        — Я вижу, что они послали тебя ко мне, чтобы мне не было одиноко. Может быть, чтобы у меня появился еще один ребенок.

        — Ты этого хочешь?

        — Ребенка? Хочу.  — Анна повернулась к Джеку и впервые за вечер заглянула ему в глаза.  — Думаешь, он будет таким же, как ты?

        — Думаю, он будет таким, каким ты его вырастишь.

        — Тогда хорошо.  — Анна поднялась с кровати и начала раздеваться.
        Демон стучался в двери и окна, выл, плакал, умолял впустить его, но в эту ночь Анна видела его, знала о нем, и он не имел над ней власти. А потом, когда Джек наутро ушел, у Анны уже появилась надежда. Ребенок обещал новую жизнь. С этим демон смерти не мог бороться. По крайней мере, сейчас. Потом, когда снова будет иметь власть над Анной, ему удастся вернуться. Но сейчас она не увидит его. Не увидит сожалений и осуждений своих соседей. Нет, она не станет как Джек, не сможет видеть молодого демона смерти, но за такими, как Джек, приглядывают другие демоны. Демоны их внутренних переживаний. Для Анны, для ее мира они незаметны. Поэтому молодой демон не боялся конкуренции. Он лишь радовался, что Джек ушел. К тому же в деревне Анна была не единственным человеком. Он мог бродить по другим домам, а потом, когда настанет момент, вернуться к Анне. Или не возвращаться. Неважно. Молодому демону было плевать. Он исполнял свою природную роль, как Анна чувствовала, что исполняет свою роль, снова становясь матерью — свою природную и общественную роль.
        Она стояла на крыльце и смотрела, как уходит Джек. Странный, не похожий на других Джек. Смотрела и надеялась лишь на то, что соседи не запомнят его, сочтут за одного из своих и таким же будут считать его ребенка. Ее ребенка. Анна подумала, что было бы хорошо, если бы родился мальчик. Он вырастет и станет помогать ей. Женится, приведет в дом жену. У него родятся дети, и она будет нянчить их. Эти жизни заполнят ее собственную пустоту, а она постарается заполнить пустоту, которая будет в них.
        Джек обернулся и помахал на прощанье рукой. Она не ответила, зная, что соседи наблюдают за ней. Еще долго они будут вспоминать этот день, но потом забудут. Анна надеялась, что забудут.
        Она развернулась и пошла в дом, спеша убрать со стола и постирать белье, пока никто не пришел и не увидел это.
        Демон смерти смерил ее прощальным взглядом и поплелся в другой дом, другую избу, другую жизнь. Эту серую, прострелянную дождями жизнь, где в углу стоит двухмерная икона и осудительно смотрит на всех, словно они виновны уже с рождения и обязаны жить с грузом этой вины. Жить под неустанным взором этих всевидящих глаз.
        История тринадцатая. Эльдорадо

        Пять лет за угон в тюрьме общего режима… И вот не прошло и месяца после того, как Клиф вышел на свободу, угроза заключения снова висит над его головой. Придорожная закусочная, «Кольт» в левой руке, испуганные глаза кассира, посетители молчат. Собрать бумажники, выгрести из кассы наличку. Мэриан улыбается. Клиф не знает, почему вместо револьвера она предпочитает помповое ружье, но ему нравится, как она смотрится с этим ружьем. Замшевые сапоги чуть ниже колен, юбка короткая, белая блузка. Мэриан двадцать пять. Клифу через год тридцать. В карманах фальшивые документы. На границе с Мексикой их ждет сводный брат Мэриан — Мигель. Что касается документов, то Клиф и Мэриан купили их еще пять лет назад, до того, как Клиф сел за угон. Тогда они планировали продать последнюю угнанную машину и убраться из страны, оставив стерильную Калифорнию в прошлом. Но Клиф попался. Мэриан ждала его. Ждала так, как умела.

        — Хочешь сдохнуть?  — орет она, упирая дуло ружья в лицо одного из посетителей.
        Мужчина потеет, достает трясущимися руками свой бумажник.

        — Знаю я таких, как ты!  — шипит на него Мэриан. Посетитель бормочет что-то невнятное, сидит, вжимаясь в стул.  — Часы тоже снимай!  — говорит Мэриан, упирая каблук замшевых сапог в его промежность.
        Юбка ползет вверх. На внешней стороне бедра у нее цветная татуировка розы. Пять лет назад этой татуировки не было. Клиф знает, что не было, но сейчас ему кажется, что так лучше. Эта татуировка нравится ему. Особенно сейчас, в этот жаркий день, в этой закусочной, в этой атмосфере безумия. Как нравится взгляд Мэриан.

        — Куда ты смотришь, черт возьми?  — спрашивает она мужчину, забирая у него часы. Ее ружье направлено ему в лицо.  — Нравятся мои ноги, да? Любишь смотреть?  — Мэриан отклоняется назад, словно собирается выстрелить в лицо этому мужчине.  — Платил когда-нибудь деньги за стриптиз?

        — Нет,  — бормочет он.

        — Ты уверен?

        — Да.

        — Не слышу.

        — Я никогда не платил за стриптиз.
        Мэриан размышляет о чем-то несколько секунд, затем отворачивается, идет к другому посетителю. Клиф наблюдает за ней. Последние пять лет она работала стриптизершей в дешевом баре Сан-Хосе, пока ждала его. Она сказала ему об этом, когда приходила на свидание. Стриптиз и частичные интимные услуги.

        — Что значит «частичные»?  — спросил тогда Клиф.

        — Это значит, что почти никакого секса.

        — Интим без интима?

        — Почти без интима.  — Мэриан улыбнулась, облизнула неосознанно губы.  — Сам понимаешь, каждый выживает, как умеет,  — сказала она. Клиф кивнул.  — Ты ревнуешь?  — спросила Мэриан.

        — Пока не знаю.

        — Не ревнуй. За пять лет может многое случиться, многое измениться.
        Но за пять лет не изменилось почти ничего. Клиф освободился, и первое, что сделал, это ограбил закусочную в Сан-Хосе перед тем, как пришел к Мэриан.

        — Все еще хочешь сбежать в Мексику?  — спросила она.

        — А ты нет?

        — Не знаю насчет Мексики, но Калифорнию я всегда ненавидела.


* * *
        Погоня. Сирены ревут. Клиф не знал, откуда взялись эти патрульные машины. Двигатель «Мустанга», который он угнал еще в Сан-Хосе, ревет. Машина несется по пустынному шоссе. Стрелка спидометра ползет к критической отметке. Мэриан смеется. Она всегда смеется, когда напугана,  — Клиф знает это. Она нервно смеялась на суде, когда его отправляли в тюрьму, смеялась на свиданиях, рассказывая о своей работе, смеялась, когда они грабили закусочные. Смеялась всегда, если, конечно, не была так зла, что страх отступал. Но сейчас страх заполняет весь мир. Клиф тоже боится. Им не уйти. Это шоссе кажется бесконечным. Сейчас патрульные вызовут подмогу, дорогу впереди перекроют.

        — Мы не пойдем в тюрьму,  — говорит Мэриан.
        Она смотрит Клифу в глаза. В ее взгляде ничего нет, кроме смерти. Нет, не смерти, страха смерти, но в этом есть смысл. Клиф знает, что есть. Вот только бы найти какую-нибудь дорогу. Пусть даже в пустыню.

        — Смотри!  — кричит Мэриан, указывая куда-то вперед.
        Клиф щурится. Шоссе тянется вдаль, но в сторону уходит едва заметная дорога, вернее, не дорога, а старая колея на выжженной земле.

        — Видишь? Видишь?  — суетится Мэриан.
        Скрипят тормоза. «Мустанг» разворачивает на шоссе. Машина подпрыгивает, выскакивая на грунтовую дорогу, поднимает облако пыли.

        — Лучше сдохнуть в пустыне, чем в тюрьме!  — смеется Мэриан, понимая, что эта дорога, скорее всего, никуда не приведет. Нет, не так. Понимая, что эта дорога, скорее всего, приведет их в никуда, в безбрежное ничто.
        Клиф оборачивается. Патрульные машины продолжают преследование. «Мустанг» прыгает на ухабах. Преследование длится десять минут, двадцать. Столб пыли, который поднимают колеса «Мустанга», скрывает патрульные машины. Или же они отстали? Да, действительно отстали. Мэриан смеется. Дорога разветвляется. Еще четверть часа безумной гонки. Впереди лиственный лес: странный, неуместный для этой пустыни. Дорога сворачивает, ползет вдоль сухих, мертвых деревьев. Лес кажется бесконечным. Кусты, деревья. Кусты, деревья. Клиф видит колею.

        — Сворачивай!  — кричит Мэриан.
        Машину заносит. По бокам мелькают деревья. «Мустанг» выскакивает на поляну, останавливается. Клиф и Мэриан ждут. Полчаса. Никого. Час. Тишина.

        — Кажется, сбежали,  — смеется Мэриан.  — Кажется, действительно сбежали.


* * *
        Вечер. Далекое солнце ползет за горизонт. Клиф изучает карту, пытаясь понять, где они находятся. Мэриан пристает к нему, сбивая с мысли. Он не возражает, к тому же на карте все равно нет леса, где они остановились.

        — Включи музыку,  — просит Мэриан.
        Клиф щелкает радиоканалы — ничего, тишина. В деке диск группы «Нирвана», доставшийся Клифу от прошлого хозяина вместе с машиной. Он переключает песни.

        — Дальше,  — говорит Мэриан.  — Дальше.  — Она выбирает подходящую композицию, выходит из машины и танцует стриптиз.

        — Какого черта ты делаешь?  — улыбается Клиф.

        — Смотри, пока можешь,  — говорит Мэриан, прижимая руки к животу.
        У нее гибкое, свежее тело и хорошая растяжка. За пять лет работы в стриптиз-баре она довела свои навыки до совершенства.

        — Будешь меня любить, когда я стану толстой и некрасивой?  — спрашивает Мэриан и снова говорит Клифу о своей беременности.
        Он улыбается, не особенно веря в слова Мэриан. Как, черт возьми, на первом месяце женщина может знать, что беременна, не делая тестов?

        — Прошло слишком мало времени,  — говорит он.

        — Я знаю, что беременна,  — улыбается она.  — Беременна от тебя. Я хочу быть беременной от тебя.
        Танец ее становится откровенным. В расстегнутой блузке мелькает фиолетовый бюстгальтер. Грудь у нее небольшая, но после тюрьмы эта женская грудь кажется Клифу самой большой и самой красивой во всем мире.

        — Тебе нравится смотреть на меня?  — спрашивает Мэриан.
        Музыка еще играет, но Клифу кажется, что Мэриан уже не слышит ее. Она словно снова оказалась на подиуме. Взгляд стал сальным, томным. Речи грязными, пошлыми, заученными для работы.

        — Тебе ведь это нравилось,  — говорит Клиф.  — Твои прежние танцы.

        — Если только танцы, то да,  — Мэриан улыбается, манит Клифа к себе указательным пальцем. Он выходит из машины.  — Ты уже готов, да?  — спрашивает она шепотом, прикасаясь губами к его уху.  — Чувствую, что готов.  — Движения ее рук наглые, уверенные.  — Хочешь, сделаем это на капоте машины? Хочешь, а? Я хочу.


* * *
        Ночь. В машине жарко, на улице холодно. Дремота обрывается каждые полчаса — воображение рисует несуществующие звуки. Иногда кажется, что кто-то крадется к машине, иногда — что где-то далеко воют полицейские серены.
        Когда наступило утро, Клифу показалось, что он не спал всю ночь. Он вышел из машины, закурил, долго пытался найти дорогу, по которой приехал сюда, но так и не смог. Казалось, что за ночь деревья окружили опушку леса, где остановился «Мустанг», блокировав его здесь своей живой изгородью.

        — Что-то случилось?  — спросила Мэриан, когда проснулась.

        — Дорога,  — сказал Клиф.

        — Что не так с дорогой?

        — Ее нет.

        — Что значит «нет»? Как же мы тогда сюда приехали?

        — Я не знаю.
        Они потратили четверть часа, пытаясь найти следы колес «Мустанга», но так и не добились результата.

        — Что, черт возьми, это значит?  — нервно рассмеялась Мэриан. Клиф не ответил, собрал вещи и сказал, что придется уходить пешком.
        Более двух часов они бродили среди кустарников и молодых лиственных деревьев, чуть выше их самих, но вместо того, чтобы выбраться из этого зеленого лабиринта, вернулись к «Мустангу».

        — Теперь не удивляюсь, почему нас не смогли найти здесь.  — Нервно хихикнула Мэриан. Клиф молчал, хмуро разглядывая мрачный, умирающий лес.  — Жуткое место,  — сказала Мэриан, проследив его взгляд, затем вдруг поняла, о чем думает Клиф.  — Даже не проси, я не пойду туда.

        — Хочешь остаться здесь?

        — Можно еще раз попробовать найти дорогу.

        — Вчера ты говорила, что лучше умрешь, чем отправишься в тюрьму, а сегодня испугалась леса?

        — Это странный лес. Ты посмотри. Кажется, что там все деревья мертвы.  — Мэриан передернула плечами, забралась в «Мустанг», нашла карту.  — Давай лучше попробуем понять, где мы сейчас.

        — Попробуй,  — сквозь зубы сказал Клиф.

        — Какого черта ты шипишь на меня?  — разозлилась Мэриан.
        Они поругались. Помирились. Снова поругались. Занялись любовью. И снова помирились.


* * *
        Лес. Стараясь держаться рядом с Клифом, Мэриан заходила в него все глубже и глубже. Какое-то время, оборачиваясь, ей удавалось различать очертания «Мустанга», но потом машина скрылась из виду. Тишина.

        — Ты слышишь это?  — спросила Мэриан.

        — Слышу что?  — Клиф нахмурился.  — Я ничего не слышу.

        — Вот именно. Ни одного звука. Ни птиц, ни ветра. Ничего.  — Мэриан остановилась, поежилась, передернула плечами.  — Может быть, вернемся, пока не поздно.

        — И куда пойдем?

        — Не знаю. Но это лучше, чем…  — Мэриан вздрогнула, услышав далекий удар топора.  — Это что? Не думала, что здесь есть лесорубы… Не думала, что здесь вообще кто-то есть.  — Она вопросительно уставилась на Клифа. Он молчал, прислушиваясь к тишине.  — Может быть, это просто упало дерево?  — растерянно сказала Мэриан. Удар топора повторился.  — Нет. Не дерево.

        — Пойдем найдем этого лесоруба,  — принял решение Клиф.
        Мэриан не ответила, но пошла за ним. Клиф не оборачивался. Мэриан споткнулась несколько раз об упавшие гнилые деревья, начала злиться.

        — Да подожди ты!  — крикнула она Клифу.
        Снова ударил топор. Мэриан не знала почему, но снова вздрогнула. Не прошло и минуты, как удар топора повторился. Затем несколько секунд паузы — и снова удар: монотонно, глухо.

        — Кажется, нам туда,  — сказал Клиф, изменив направление.
        Они вышли на поляну, в центре которой стоял грубый, сложенный из старых деревьев дом.

        — Думаю, это не лесорубы,  — сказала Мэриан, прислушиваясь к ударам топора, доносящимся из дома.

        — Давай посмотрим,  — сказал Клиф.
        Они подошли к дому, заглянули в окна. Высокий, бородатый мужчина взмахнул топором. Сталь опустилась на распростертое на полу тело. Брызнула кровь. Мэриан вздрогнула, зажала рукой рот. Бородатый мужчина опять поднял топор. Хрустнули кости. Топор снова поднимается. Новый удар. Мэриан хотела уйти, но зрелище приковало ее, зачаровало. Бородатый мужчина разрубил тело поверженного противника, отвернулся, но как только он отошел от изуродованных останков, они начали собираться, стягиваться. Кости тянулись к костям, плоть к плоти. Даже кровь, покрывавшая пол и стены, стекалась в центр трагедии, заполняя вены и артерии. Раны затягивались. Разрубленное тело оживало, поднималось. Убийца обернулся.

        — Нет!  — зашептал он.  — Хватит! Слышишь? Я так больше не могу. Не могу!  — он снова взмахнул топором.
        Мужчина поднял руку, защищаясь. Сталь отсекла правую кисть, упавшую на пол. Жертва закричала, кинулась на своего палача. Бородатый мужчина оттолкнул его и снова взмахнул топором. Удар, хруст. Мэриан вздрогнула, заставила себя отвернуться, увидела старика, наблюдавшего за ней и Клифом, и снова вздрогнула.

        — Клиф!  — Мэриан тронула его за руку.  — Клиф, обернись.
        Он заставил себя оторвать взгляд от кровавого зрелища, увидел старика, выругался одними губами, услышав стон умирающего в доме. Старик понял, что привлек внимание, и отступил назад, за деревья, оградившие поляну. Мэриан и Клиф переглянулись, последовали за ним. Удары топора за спиной заставляли вздрагивать, сжиматься.

        — Кто вы такие?  — сухо спросил старик.

        — Кто мы такие?  — растерянно переспросила Мэриан, обернулась, показывая на дом, где убивали человека. Нет, не убивали. Где оживал и снова умирал человек.  — Что… Что это такое, черт возьми?

        — Это два брата, но это не ваш ад,  — сказал старик, смерил поочередно Мэриан и Клифа оценивающим взглядом.  — Нет. Пока еще нет.

        — Не наш ад?  — Клиф растерянно тряхнул головой.  — Что ты такое говоришь, старый дурак? Там человека убивают…

        — Нужно уходить,  — сказал старик, словно не замечая Клифа.
        Где-то в лесу послышался треск.

        — Это еще что такое?  — насторожился Клиф.

        — Конкистадоры,  — сказал старик.  — Настоящий кошмар этого места. Так что если хотите жить, идите за мной.
        Не дожидаясь ответа, он скользнул в лесную чащу. Клиф и Мэриан переглянулись. За их спиной, в доме, где воспроизводилось снова и снова убийство, открылась дверь. Высокий бородатый мужчина с топором вышел на крыльцо.

        — Эй вы!  — крикнул он Клифу и Мэриан.  — Я разрублю вас на части, жалкие воры!
        Бородач зарычал и, подняв над головой топор, побежал на них.
        Клиф достал «Кольт», прицелился мужчине в голову. Тот, казалось, не понял, что в руках его противника смертоносное оружие. Он приближался, обещая адовы муки.

        — Никто не получит мое золото!  — кричал он.  — Никто! Никто! Никто.
        Клиф предупредил его не приближаться. Бородач не обратил на угрозы внимания. Их разделяла всего пара шагов. Клиф нажал на курок. Громыхнул выстрел. Пуля попала нападавшему в лицо. Брызнула кровь, на ствол соседнего дерева полетели ошметки мозгов и костей. Бородач замер, пошатнулся. Пуля выбила ему левый глаз, но правый все еще смотрел на Клифа.

        — Я убью тебя!  — пообещал он Клифу.
        Топор снова поднялся. Клиф выстрелил еще раз. Бородач замер, упал на колени, продолжая держать топор. Клиф опустил оружие. Лицо бородача превратилось в кровавое месиво. Мэриан тихо выругалась.

        — Никогда никого не убивал,  — признался Клиф.

        — Мы защищались.

        — Я знаю…  — Клиф вздрогнул, увидев, как лицо бородача начинает исцеляться. Раны затягивались, растекшаяся кровь возвращалась в вены. Даже частицы мозга и костей, стекавшие по стволу соседнего дерева, потянулись обратно к хозяину, ползя и извиваясь по земле, словно крохотные змеи.  — Что за черт?
        Где-то в лесу снова раздался треск, на этот раз ближе, чем прежде.

        — Может быть, пойдем за стариком?  — неуверенно предложила Мэриан.
        Следом за треском послышались гневные голоса, брань. Десятки человек приближались к поляне. Какое-то время Клиф еще размышлял.

        — Нужно уходить,  — сказала ему Мэриан, взяла за руку и потянула в лесную чащу следом за стариком.


* * *
        Его звали Йоган Август Зутер. Так старик сказал Клифу и Мэриан. Он вывел их к гряде гор с заснеженными вершинами. Рядом текла река.

        — Когда-то все эти земли принадлежали мне,  — говорил старик, разводя руками вокруг себя.  — Все, понимаете?  — он снова и снова доставал старое, пожелтевшее от лет решение суда, подтверждая свои слова.

        — Там написано, что это было в 1855 году, старый дурак!  — сказал Клиф, изучив документ.
        Старик нахмурился, перечитал документ еще раз и радостно закивал, рассказывая о том, как люди пытались линчевать судью, вынесшего это решение.

        — Моя Новая Гельвеция,  — сказал старик, любовно поглаживая землю, на которой сидел.

        — Новая Гельвеция?  — поморщилась Мэриан.  — Это Калифорния, старик!

        — Я прибыл на этот континент в 1834 году. Сначала жил в Нью-Йорке, потом переселился в эти земли. Нас было одиннадцать человек — тех, кто готов был рискнуть, и когда мы добрались сюда, то ваш нынешний Сан-Франциско был лишь рыбацким поселением. Правда, добрались не все. Наши женщины погибли в пути. Офицеры сбежали. Но у меня была решимость. Да. В те времена этого было достаточно. Решимость и немного денег. Так я стал владельцем этих земель. Тогда это еще была Мексика. Мы выжигали леса, прокладывая дороги, засеивали поля, не требовавшие вспашки, разводили скот, снабжали Ванкувер, Сандвичевы острова. Я стал королем этого края. Стал королем Новой Гельвеции. Вызвал из Европы свою семью, которую оставил там, когда бежал из-за долгов. Но долгая дорога забрала жизнь жены. Остались три сына. С ними я продолжил строить этот новый мир. Еще лет десять, и эти земли обещали сделать меня самым богатым человеком на планете, но… Но потом Джемс Маршал — мой плотник на лесопилке в Коломе — нашел золото. Вы видели его в том доме, на поляне, где я вас нашел. Его и его брата, которого он зарубил, когда тот попытался
украсть у него золото. Но это было после. Сначала мы с ним выяснили, что река и земли буквально кишат золотом. Я взял слово со всех свидетелей, что они будут молчать, но слухи уже расползлись. Говорят, виной этому была женщина. Всегда женщина. Рабочие побросали инструменты. Пастухи забыли о стадах. Коровы умирали, потому что их никто не доил. Никто не работал на полях. Лихорадка охватила людей. Искатели легкой наживы потянулись в эти края со всего мира. Какое-то время я с сыновьями пытался тоже добывать золото, но затем решил вернуться на ферму. Нужно было все начинать с нуля. К тому же два года спустя эти земли вошли в состав Соединенных Штатов. Появилась новая власть. Были проложены железные дороги. Я отправил одного из сыновей учиться праву и начал судиться со всеми, кто грабил и насиловал мои земли. Фермеры ненавидели меня. Государство не желало выплачивать компенсации. Никто не верил в мою победу, но в 1885 году суд признал мои права. По всему краю прокатились бунты. На судью, который вынес решение, открыли охоту, чтобы линчевать его. Одного из моих сыновей зверски убили. Другой застрелился.
Третий утонул, когда пытался скрыться от преследователей. Мне самому чудом удалось сбежать. Решение суда должно было сделать меня самым богатым человеком на земле, но вместо этого я все потерял. Осталась лишь старая бумага, подтверждавшая мои права на эти земли, но никто не хотел меня слушать. Ни один суд. Двадцать долгих лет я потратил на то, чтобы найти правду, но в итоге лишился последних сбережений и в 1880 году умер в Вашингтоне на ступенях очередной инстанции, которая смотрела на меня как на сумасшедшего… Да я и был сумасшедшим. Только понял это уже после смерти, когда оказался здесь, в этих землях. Раньше я считал, что это настоящий рай, теперь я вижу, что это ад. Мой маленький персональный ад.


* * *
        Утро. Мэриан проснулась раньше всех. Ей снился странный сон, где она снова танцевала у шеста, только теперь вместо денег ей бросали найденные в земле золотые самородки. Подиум был усыпан золотым песком. Мэриан казалось, что сияет весь мир вокруг. Искрится, переливается теплыми желтыми лучами и бликами. Потом она проснулась. Осторожно, чтобы никого не разбудить, поднялась на ноги, подошла к берегу реки. В желтом песке валялся старый грохот старателя. Мэриан подняла его, долго изучала сетку на дне грохота, представляя, как там блестят крупицы золота: яркого, желтого. Мэриан показалось, что она видит эти крупицы на дне, возле берега.
        Она вошла в реку, зачерпнула грохотом ил и песок, просеяла. На сетке действительно заблестели золотые крупицы. Мэриан достала их, зажала в руке. Сердце вздрагивало и замирало. Она хотела разбудить Клифа, рассказать ему о находке, но золото в реке манило ее, шептало, клялось, что ждет только ее. Она снова опустила найденный грохот в воду…

        — Какого черта ты делаешь?  — спросил час спустя Клиф.
        Он сонно хмурился, пытаясь прикурить сигарету. Мэриан показалось, что прошло всего несколько минут. Время не имело значения, лишь карманы, в которые она собирала найденное золото.

        — Смотри!  — сказала она, показывая Клифу желтые крупицы на дне грохота.

        — Это что? Это золото?  — Клифу наконец-то удалось прикурить.

        — Мы можем стать богачами!  — сказала Мэриан. Клиф не ответил: стоял и тупо смотрел на дно грохота.  — Попробуй найти еще одно сито!  — сказала Мэриан. Клиф не двинулся с места.  — Да не стой ты как истукан!  — разозлилась она.
        Когда проснулся старик Зутер, в реке работали уже двое. Жажда золота подчинила и Клифа. Он и Мэриан спешно зачерпывали ил и песок со дна реки, просеивали, набивали карманы золотыми самородками. Зутер слышал, как они ругаются, оспаривая право на золотоносное место в реке.

        — Бросайте грохоты и сейчас же выбирайтесь из реки,  — сказал им Зутер.

        — Отстань, старый дурак!  — отмахнулся Клиф.

        — Продолжишь добывать золото — и останешься в этом проклятом месте навсегда.  — Зутер вошел в воду, отобрал у Мэриан грохот, зашвырнул далеко в реку.
        Мэриан закричала. В глазах у нее горело безумие. Она замахнулась, хотела ударить старика. Он перехватил ее руку.

        — Клиф!  — стала звать она на помощь.

        — Ты не сможешь убить меня,  — сказал Зутер, увидев нацеленное ему в голову дуло «Кольта».  — Разве ты не видел, что было, когда ты стрелял в Джемса Маршала?

        — Я видел, что ему было больно.

        — Ему было больно от того, что он обречен убивать своего собственного брата. Убивать из-за золота. Снова и снова. Ты хочешь стать как он?

        — У меня нет брата.

        — У тебя все еще есть твоя жизнь.

        — Еще вчера я и Мэриан готовы были умереть из-за пары сотен, которые можно украсть в придорожных закусочных. А здесь…  — Клиф огляделся.  — Здесь миллионы!

        — Эти миллионы пахнут кровью.

        — Думаю, я готов рискнуть.

        — И куда ты денешь свои богатства? Никто еще не выбрался из этой трясины. Разве ты хочешь остаться здесь навсегда? Посмотри вокруг. Здесь нет ничего из привычного тебе мира. Здесь только жадность и лихорадка. Здесь только смерть в ярких лучах холодного золота.  — Зутер увидел, как дрогнула рука Клифа, в которой он держал оружие.  — Отдай мне грохот и выбирайся из реки,  — старик протянул свою худую руку.
        Клиф колебался пару минут, затем подчинился.

        — Ты что делаешь?  — зашипела на него Мэриан.
        Клиф не ответил. Зутер выбросил его грохот подальше в реку. Клиф проследил за грохотом взглядом. На мгновение он напомнил Мэриан ребенка, у которого отобрали любимую игрушку.

        — Ничего, мы найдем новые сита,  — сказала она.
        Клиф смерил ее хмурым взглядом.

        — А что потом?  — спросил он, косясь на Зутера.  — Я не хочу оставаться здесь.

        — Но здесь ведь так много золота!  — Мэриан снова достала из карманов золотой песок.

        — Не так много для целого дня,  — сказал Зутер, показывая на заходящее солнце.

        — Для целого дня?  — Мэриан только сейчас поняла, что устала. Руки болели, пустой желудок сжимался.

        — Все думают, что разбогатеют, но почти все умирают от этой лихорадки,  — сказал Зутер.  — Сейчас вы не заметили, как прошел день, потом перестанете замечать недели, месяцы. Ваши тела будут разваливаться, умирать, а в карманах будет все тот же золотой песок, который вы потратите в таверне на еду — ведь вам придется питаться, и на новые инструменты, потому что старые придут в негодность слишком быстро.  — Зутер примирительно протянул ей руку, предлагая помочь выбраться из реки.  — Не нужно. Не скармливайте этому проклятому месту свои жизни. Хватит с него и тех, кто уже здесь.  — Старик перевел взгляд на Клифа.  — Давайте, согрейтесь у костра, высушите одежду. А потом я накормлю вас и попробую вывести отсюда.


* * *
        Сумерки. Таверна, заменившая старую лесопилку. Никто больше не хочет заниматься здесь строительством, никто не хочет пахать землю. Желтое холодное золото заменило все. Оно в глазах людей. Оно в сердцах людей. Оно сводит людей с ума, оживляет инстинкты. Хорошо продается лишь алкоголь, оружие, инструменты для добычи золота да женщины. Женщины прошлого века, в длинных грязных платьях, с желтыми лицами и гнилыми зубами.

        — Раньше их пытались привозить сюда из Нью-Йорка,  — сказал Зутер, заказывая жареное мясо и бутылку виски.  — Но большинство из них умирало по дороге.  — Он смерил Мэриан многозначительным взглядом.

        — Что?  — растерялась она.  — Думаешь, я шлюха?

        — Я не думаю, но вот другие…  — Зутер опустил глаза на ноги Мэриан.  — Нужно было все-таки купить тебе платье.

        — К черту платье. У Клифа есть «Кольт».

        — Боюсь, оружие здесь есть у всех.  — Зутер примирительно улыбнулся и посоветовал быстрее разобраться с ужином.  — Снимем номер на ночь, а утром я выведу вас отсюда,  — сказал он.
        Клиф согласно кивнул, налил себе выпить, закурил.
        Когда они поднимались по лестнице в свой номер, подвыпившая толпа мужчин провожала Мэриан задорным свистом, улюлюкая и гогоча, одобряя ее одежду. Кто-то поднялся из-за стола и предложил два золотых самородка за ночь с ней. Клиф обернулся, пытаясь отыскать в толпе наглеца, но Зутер, схватив его за руку, потянул вверх по лестнице. Мэриан слышала свист в свою честь, даже когда за ней закрылась дверь в ее номер.

        — Ты уверен, что хочешь уйти отсюда?  — спросила она Клифа, когда они легли в кровать.  — Там у нас куча проблем, а здесь золото.

        — Боюсь, здесь ничего другого нет, кроме золота.

        — Разве это плохо?  — Мэриан прикрыла глаза, сожалея, что свист стих. Ее забыли.
        Когда она заснула, то снова увидела, как танцует у шеста, а старатели бросают ей золотые самородки за эти танцы. Золото возбуждает и заводит. Ее золото. И все это за танцы. Разве могла она заработать столько в своей прежней жизни? Может быть, за месяц, а то и за год, если регулярно оказывать ограниченные интимные услуги — у Мэриан не вызывал отвращения сам факт оказания услуг, но плата за них казалась просто унизительной.
        Злость застлала сознание. Она не сразу поняла, что не спит. Весь этот сон не был сном. Мэриан помнила, как спустилась по лестнице и увидела шест для танцев. Толпа свистела и улюлюкала, ожидая веселья. Мэриан не знала, откуда в этом затерявшемся во времени месте оказался шест, но это не особенно волновало ее. Что значит шест по сравнению с историей Зутера, который живет уже полтора века? Да и как вообще это место может существовать в реальности? Нет. Если уж искать странности, то шест для танцев — это меньшее из того, что должно удивлять. В этом мире золота все относительно, условно. Он приспосабливается под своих жителей, а если это так, то значит, старик Зутер ошибается. Этот мир можно менять. Богатый мир. Мир золота. Его можно превратить из ада в рай.
        Мэриан вышла на помост. Одобрительный свист и улюлюканье возбуждали, волновали, обещая щедрую плату. Так лучше, так проще. Работая с грохотом на реке, она никогда не намоет столько золота, сколько соберет здесь за одну ночь.
        Пьяный пианист показал жестом Мэриан, что готов начать играть, как только она даст отмашку. Мэриан кивнула, окинула взглядом изголодавшуюся по женской красоте толпу.

        — Начинай же!  — крикнул ей мужчина у подиума, бросая на сцену пригоршню золотого песка. Блеск ослепил глаза. Этот желанный желтый блеск.
        Мэриан распустила волосы и начала танцевать.


* * *
        Клиф проснулся утром. Зутер стоял в дверях.

        — Где, черт возьми, Мэриан?  — спросил Клиф.
        Старик что-то пробормотал себе под нос. Клиф поднялся с кровати, достал из кармана смятую пачку сигарет. Пусто. Он выругался, снова спросил Зутера о Мэриан.

        — Она внизу,  — тихо сказал старик.

        — Внизу?  — Клиф нахмурился, стараясь не замечать желания закурить.  — Она завтракает?

        — Танцует.

        — Танцует?  — Клиф нахмурился. Что-то неприятное кольнуло внизу живота.
        Клиф покинул номер, спустился по лестнице. Люди разошлись, но Мэриан сидела на подиуме, считая заработанные за ночь золотые самородки. Одежды на ней, кроме замшевых сапог до колен, не было, но она не замечала этого.

        — Какого черта ты делаешь?  — спросил Клиф.
        Она подняла на него свои горящие безумием глаза, показала золотые самородки.

        — Ты представляешь? И все это за одну ночь!  — сказала она завороженно.

        — Какого черта ты делаешь?  — повторил свой вопрос Клиф.

        — Это так просто!  — сказала Мэриан, не слыша его.  — Столько золота за какие-то танцы! Представляешь?

        — Мы хотели уйти,  — напомнил Клиф.

        — Уйти?  — Мэриан нервно оглянулась.  — Ты спятил? Ты разве не видишь, сколько здесь золота?!

        — К черту золото.

        — Не говорит так.

        — К черту золото!  — заорал Клиф, схватил Мэриан за руку, пытаясь стащить с подиума.
        Она закричала на него. Он влепил ей пощечину, забрался сам на сцену, собрал одежду Мэриан, бросил ей, велел одеваться.

        — Я не пойду,  — упрямо сказала она.  — Не сейчас. Не сегодня. Может быть, позже. Еще пара танцев.  — Мэриан оделась, поднялась на ноги, заглянула Клифу в глаза.  — Еще несколько ночей — и я стану самой богатой женщиной на свете. Понимаешь? И не нужно будет грабить закусочные.
        Она спустилась со сцены. Хозяин таверны, улыбаясь, сказал, что приготовил ей комнату. Мэриан кивнула. Клиф окликнул ее. Она не обернулась, продолжая подниматься по лестнице. Клиф смотрел, как она уходит. Смотрел так, словно только что получил сильный удар по голове и сейчас с трудом понимал, что вообще происходит. Мэриан так и не обернулась, словно для нее не было ничего более важного, чем танцы и плата за эти танцы — золото. Желанное золото. Яркое, желтое. Золото, которое она забыла забрать, потому что уже думала о следующем дне и следующей плате.
        Как только Мэриан закрыла дверь в свой номер, в таверну вломилась толпа грязных людей. Сбивая друг друга с ног, они кинулись к подиуму, где танцевала Мэриан, расхватывая заработанное ей золото. Клиф смотрел на них как завороженный. Расталкивая превратившихся в голодных зверей людей, для которых самым желанным сейчас было золото, к нему подошел Зутер.

        — Нам нужно уходить!  — заорал он, перекрывая гомон ссоры грызущихся у ног человеческих тварей.
        Клиф не ответил ему. Зутер схватил его за руку, выволок на улицу. Свежий воздух должен был трезвить, но вместо этого Клиф почувствовал еще большее онемение.

        — Ей уже не помочь, спасай себя, пока можешь,  — говорил Зутер.  — Иначе это место захватит тебя. Иначе…  — его оборвал на полуслове высокий старатель в грязной куртке.

        — Это ты привез ту шлюху, которая танцует в таверне?  — спросил он Клифа.

        — Да. Мы пришли вместе,  — как-то отрешенно сказал Клиф.

        — Дам тебе десять золотых самородков, если позволишь мне побыть с ней пятнадцать минут,  — предложил незнакомец.

        — Десять самородков?  — растерянно переспросил Клиф.

        — Двенадцать,  — сказал мужчина, доставая из карманов золото, решив, что Клиф торгуется.

        — Пятнадцать самородков за шлюху в сапогах!  — крикнул кто-то из собравшейся вокруг них толпы. Клиф обернулся, пытаясь отыскать торговца взглядом.  — У меня есть деньги!  — сказал толстяк, доставая золото.

        — Хочешь купить мою шлюху?  — процедил сквозь зубы Клиф.

        — Не надо,  — попытался остановить его Зутер, увидев, что Клиф достает «Кольт».

        — Уйди, старик!  — оттолкнул его Клиф.

        — Ты чего?  — опешил толстяк, когда Клиф прижал к его горлу дуло «Кольта».  — Это же просто шлюха. Просто…  — его оборвал громыхнувший выстрел.
        Пуля пробила гортань, разрезала позвоночник, пройдя навылет, и застряла в стене таверны.
        Толпа ахнула, попятилась. Толстяк упал на колени, завалился на спину, прижимая к груди золотые самородки, которые держал в руках. Люди зашептались. Толстяк дернулся несколько раз, умер. Тишина. Клиф развернулся, хотел уйти.

        — Вы не заберете его золото?  — спросил Клифа грязный мальчишка, выступая из толпы. Клиф замер.  — Его золото,  — сказал мальчишка, указывая на самородки, которые мертвый толстяк прижимал к груди.

        — Это не мое золото,  — сказал Клиф.

        — Ваше. Вы убили хозяина, значит, теперь его золото принадлежит вам.

        — Мне?  — Клиф смотрел, как из горла толстяка продолжает толчками вытекать кровь, смешиваясь с грязью улицы. Мальчишка осторожно подошел к толстяку, разжал его скрюченные пальцы, взял самородки и протянул Клифу.  — Вот, возьмите,  — сказал он. Клиф подчинился.  — Положите их в карман,  — посоветовал мальчишка.  — Не нужно, чтобы люди знали, насколько вы богаты.

        — Я богат?

        — Конечно.

        — Я убил человека и я богат?

        — Вы убили богатого человека.  — Глаза мальчишки раболепно сверкнули.  — Это намного лучше, чем золото в реке, верно?

        — Что?

        — Я говорю отцу, что так проще. Бабах! И никакой работы.  — Мальчишка изобразил из пальцев револьвер.  — Правильно я думаю, мистер?

        — Я не знаю.  — Клиф огляделся. Люди разошлись, вернулись к своим делам.

        — Не нужно,  — попросил Зутер.  — Не делай этого. Не оставайся здесь.

        — Мне больше некуда идти,  — сказал Клиф.

        — У тебя есть твой мир.

        — В том мире все сложно. Намного сложнее, чем здесь.  — Клиф вытащил из кармана один слиток и бросил его грязному мальчишке. Мальчишка раскланялся, побежал прочь.  — Ты видишь?  — спросил Зутера Клиф.  — Я помог ему.

        — Ты убил человека.

        — Это был не человек,  — Клиф улыбнулся.  — Все они не люди, лишь кошельки с самородками.  — Он вспомнил, как они предлагали ему золото за Мэриан.

        — Этот мир не принесет тебе счастья,  — сказал Зутер.

        — Заткнись, старик.

        — Ты не убийца.

        — Ты так думаешь?  — Клиф обернулся, прицелился Зутеру в голову.  — Не заставляй меня убивать тебя, старик.

        — Тебя поймают и повесят. Не думай, что здесь нет законов.
        Где-то далеко раздался стук копыт. Десяток всадников появились в начале улицы. В руках у них были веревки. Они приближались, подгоняя криками своих лошадей. Клиф успел выстрелить трижды, прежде чем лассо затянулось на его шее. Клиф выронил «Кольт», схватился руками за петлю, чтобы не задохнуться. Всадник развернулся и потащил его вверх по улице, к обгоревшим останкам здания суда. Клиф пытался освободиться, но не мог. Не мог даже кричать. Всадник перекинул веревку через балку над входом в сгоревший суд, другой ее конец привязал к седлу и пришпорил коня. Клиф взлетел в воздух. Земля осталась далеко внизу. Петля сдавила шею. Последнее, что услышал Клиф, были радостные крики всадников. Потом наступила смерть.


* * *
        Когда Клиф ожил, была ночь. Его вынули из петли и выбросили бездыханное тело за город. Но в этом мире нельзя было умереть.
        Клиф закряхтел, поднимаясь на ноги. «Кольт» он потерял, золото у него забрали, раздели по пояс, позарившись на одежду, оставив только штаны, в которые опорожнился его кишечник незадолго до смерти. Незадолго до его первой смерти. Клиф тихо зарычал, пытаясь вспомнить лица всадников. Он обязательно найдет их и убьет.
        Клиф услышал чьи-то шаги. Худощавый мужчина в комбинезоне старателя. Он шел, оглядываясь по сторонам и думая, что его никто не видит, считал намытое днем золото. Губы Клифа растянулись в хищном оскале. Всадники подождут. Он убьет их после. Сначала ему нужно достать для себя новую одежду и оружие. Клиф поднял камень. Старатель заметил нападавшего лишь в последний момент. Камень опустился на его голову. Хрустнули кости.

        — Извини, приятель,  — сказал Клиф, забирая у него золото и снимая с него одежду.  — Ничего личного.
        Он огляделся, желая убедиться, что его никто не заметил, спрятал труп старателя за деревья и, насвистывая бессмысленный мотив, пошел обратно в город…
        История четырнадцатая. Леда

        Греция. Наши дни.
        Мы не одни. Наш мир не один. Леда верила в это, знала, видела. Жизнь многогранна, удивительна. Как и наши мечты, желания, чувства.
        Леда не понимала, как это происходит — мир просто меняется и уносит ее куда-то далеко-далеко, в другую реальность, другое измерение. Так было всегда.
        Сначала музыка, которая звала. Музыка где-то в винограднике или за зарослями кипариса. Несуществующая музыка. Несуществующие заросли. Потом пляски. Леда верила, что это просто сказка. Верила в детстве, встречая в этом странном мире сатиров и менад. И был там еще крохотный черный козленок, который рос вместе с ней. Появлялись мужчины и женщины — танцоры. Леда видела винодельню. Вино было сладким и крепким. Такими же сладкими и крепкими были поцелуи и объятия людей в этом мире.
        Когда Леде исполнилось шестнадцать, черный козленок превратился в юношу. Он был нежен, но опытен. И такими были все люди в этом мире, где экстатическое соединение с мирозданием было таким простым, таким досягаемым.

        — Хватит мечтать!  — говорил Леде старший брат по имени Патроклос.
        Он пытался приобщить ее к православной вере, но Леда, оставив родной дом, уехала в Афины, поступив в университет имени Каподистрии на факультет философии, педагогики и психологии. На летние каникулы она осталась в столице, предпочтя единению с семьей отправиться с друзьями в горы Эгалео. После она поехала в город Паллини, расположенный на окраине Афин, где жили родители Тобиаса, с которым встречалась Леда. Тогда-то и вернулись видения, отсутствовавшие до того дня почти год. Дионисийские вакханалии ворвались в жизнь, заполнили ее, забрали из реальности, вернув в мир детства, мир желаний.

        — Что с тобой происходит?  — спрашивал Тобиас, не понимая причину перемен.
        Но потом мир Леды стал открываться и ему. Но в отличие от Леды, Тобиас не полюбил это слияние с природой, с инстинктами. Новый мир напугал его. Тобиас пытался бороться с этим, но в конце понял, что проще расстаться с Ледой. Она снова осталась одна. Но мир уже проникал в головы ее друзей. Так следом за Тобиасом ушли друзья, отступились. Учеба потеряла смысл. Леда бросила университет, вернулась в родной город.

        — Давно тебя не было,  — сказал старший брат Патроклос.

        — Всего два года.  — Леда устало улыбнулась, спросила брата о церкви.
        Он говорил много и долго. Этот странный, по-христиански унылый старший брат, в висках которого было так много седых волос.

        — Не удивляюсь, почему ты не смог найти себе женщину,  — сказала Леда.

        — Мне не нужна женщина,  — сказал брат, но, как только она ушла, увидел странные сны… Хотя нет, не сны. Для снов все это было слишком реальным. Женщины. Много женщин. Они звали его, предлагали разнообразные вина. И танцовщицы. Их гибкие тела сводили с ума.

        — Выглядишь усталым,  — подметила Леда при их следующей встрече.

        — Да, есть немного,  — неохотно согласился брат.  — Работы много и… выспаться не могу как следует.  — Он нахмурился.  — То, о чем мы говорили… Твои сны…

        — Не принимай близко к сердцу,  — махнула рукой Леда.

        — Да я бы с радостью…  — Патроклос замолчал на несколько секунд, смущенно поджав губы.  — Но с момента нашей последней встречи мне каждую ночь снятся кошмары. Я просыпаюсь и больше не могу заснуть. Включаю свет, беру в руки молитвослов и читаю вслух.  — Он неожиданно вздрогнул.  — Скажи, а те сны, о которых ты говорила, там были только мужчины?

        — Это не сны.

        — Неважно. Там были женщины или нет?

        — Я же тебе говорила.

        — Я не помню.  — Левый глаз брата начал нервно подергиваться.

        — И женщины, и мужчины, и сатиры, и менады…  — Леда замолчала, увидев, как побелел Патроклос. Губы его неосознанно шевелились, проговаривая молитвы.  — Эй, это же не страшно.

        — Замолчи!  — брат задрожал, заставил себя успокоиться.  — Молиться. Я должен молиться…  — он открыл перекинутую через плечо сумку, достал Библию.  — Вот. Я хочу, чтобы ты взяла это.

        — Зачем?

        — Если не хочешь, можешь не читать, просто положи на стол. И вот еще…  — он протянул ей распятье на тонкой цепочке.  — Надень.

        — Это бред,  — скривилась Леда.

        — Просто надень и все,  — в глазах Патроклоса появилась мольба.  — Я уже договорился со священником, чтобы освятить свою квартиру.

        — Тебе не священник нужен, а женщина.

        — Леда!

        — Ладно. Ладно. Сделаю все, как ты хочешь, только отстань.

        — Тебе бы самой в церковь сходить.

        — Так ты серьезно думаешь, что все твои проблемы из-за меня?

        — Нет, что ты, нет. Просто я, наверное, слишком впечатлительный, вот и все.  — Брат замолчал, опустив глаза.

        — Что еще?  — устало спросила Леда. Патроклос покачал головой.  — Я же вижу…

        — Просто переживаю за тебя.

        — За меня?

        — Но ведь эти видения преследуют тебя, а не меня. Твой парень бросил тебя из-за этого. Твои друзья отвернулись от тебя. И даже у меня — набожного человека — появились эти странные сны после того, как приехала ты.

        — Это не сны.

        — Неважно,  — брат улыбнулся и потрепал ее по щеке, как когда-то в детстве.
        Ближе к вечеру пришел священник. Его звали отец Георгиос. Он был сер и молчалив. Леда не знала почему, но его взгляд смущал. Он сидел на стуле напротив нее, выпрямив спину, сложив на коленях руки, и смотрел ей в глаза.

        — Вы разве не должны освятить квартиру?  — спросила Леда.

        — Если честно, то я хотел, чтобы ты поговорила с ним о своих снах,  — сказал брат.

        — Это не сны,  — устало сказала она.

        — А что же это?  — спросил священник.

        — Не знаю, но не сны.

        — Это зло!  — сказал брат.

        — Называй как хочешь,  — сдалась Леда.

        — Но ты увлечена этим!

        — Немного.

        — Увлечена злом!  — он устремил молящий взгляд к отцу Георгиосу.  — Разве это не зло? То, что я рассказал вам? Все эти искушения, эти женщины, вина…

        — Не понимаю, причем тут вообще христианство?  — начала злиться Леда.  — Ко мне приходят менады и сатиры. Приходит Дионис. Какое это имеет отношение к христианству?

        — У зла много обличий,  — сказал священник.  — Зло проявляется повсюду. Лжепророк, дьявол, падшие ангелы… Не только Библия содержит подобное. Примеров множество. В японской мифологии есть существа, от общения с которыми люди иногда могут сойти с ума.  — Отец Георгиос многозначительно посмотрел на Патроклоса.  — Эти существа умеют читать мысли собеседника, предугадывать каждое его движение… Но тем не менее это даже не демоны. В их действиях нет злого умысла. В мифах их называют сатори, и людям советуют держаться подальше от них, так как это великие мудрецы, достигшие полного понимания дао и просветления. Обычному человеку невозможно понять это, так как мироздание с точки зрения даосизма существует за счет неизъяснимого пути, движущего и управляющего всем сущим. Следование законам дао — это путь жизни и блаженства.

        — Вообще-то,  — снисходительно улыбнулась Леда,  — основоположником дао считается Лао Цзы, а Лао Цзы — китайский философ. Я вот только не пойму, какое это имеет отношение ко мне?

        — Людей может свести с ума их нежелание принять свою судьбу и следовать ей,  — священник улыбнулся.  — Что касается китайского философа, то я говорю про фольклор, а не про философию и учения.

        — Простите,  — Леда смущенно улыбнулась.  — Наверное, это просто моя гордыня. Что вы говорили о пути, управляющем всем сущим?

        — Следование законам дао — это путь жизни и блаженства. Мудрецам, постигшим дао, приписывалась вечная жизнь.

        — Философский камень и алхимия,  — снова решила блеснуть оставшимися после университета знаниями Леда.

        — Именно это и легло в базисы японских легенд, основав путь гармонии инь и ян.

        — Искусство призвания и управления демонами,  — Леда широко улыбнулась, вспоминая своего прекрасного Диониса и его мир. Патроклос вздрогнул, словно кто-то наступил на больную мозоль.

        — Это всего лишь легенды,  — поспешил успокоить его отец Георгиос.  — Тем более что многие демоны из этих легенд бывают очень добры к людям.

        — В японской мифологии,  — уточнила Леда, неосознанно получая удовольствие, запугивая старшего брата.
        Патроклос суеверно покосился на нее, поднялся на ноги и включил проигрыватель с песнопениями.

        — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его…  — звук оказался таким громким, что захрипели динамики.

        — Простите,  — Патроклос спешно убавил звук.

        — … радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего…
        Отец Георгиос одобрительно похлопал Патроклоса по руке.

        — Не нужно бояться,  — сказал он.  — Бесы не выносят знамения, Креста Господня, ибо на нем Спаситель разоблачил и выставил их на позор.  — Священник перевел взгляд на Леду.  — Вера помогает людям побороть свои страхи, наставляет на путь истинный сбившихся. Вера должна быть здесь,  — он указал рукой на свое сердце.  — Но если веры там нет, то жди злого духа. Он говорит, возвращусь в дом мой, откуда вышел. И придя, находит его незанятым, выметенным и убранным. Тогда идет и берет с собой семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там, и бывает для человека того последнее хуже первого.

        — Вы что, считаете меня одержимой?  — Леда притворно рассмеялась.

        — Трезвись!  — голос священника становился тихим, смешиваясь с льющимися песнопениями из колонок проигрывателя. Его понимающий взгляд с сожалением взирал на Леду.  — Бодрствуй, потому что противник наш диавол ходит как рыскающий лев, ища, кого проглотить. Лишь твердою верою можно противостоять ему, зная, что такие же страдания случаются и с братьями нашими в мире. Бог же всякой благодати, призвавший нас в вечную славу Свою во Христе Иисусе, Сам, о кратковременном страдании нашем, да совершит нас, да утвердит, да укрепит, да сделает непоколебимыми!
        Леда снова попыталась рассмеяться. Только попыталась.

        — Ты должна верить, чтобы исцелиться!  — сказал ей отец Георгиос.  — В Писании сказано: «И запретил ему Иисус, и бес вышел из него, и отрок исцелился в тот же час. Тогда ученики, приступив к Иисусу наедине, сказали: почему мы не могли изгнать его? Иисус же сказал им: по неверию вашему, истину говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей «перейди отсюда туда», и она перейдет, и ничего не будет невозможного для вас».

        — Боюсь, мне поздно уже ударяться в веру,  — хмуро сказала Леда.

        — Дорога к Богу не бывает поздней,  — возразил отец Георгиос.
        Леда беспомощно всплеснула руками.

        — Я лучше пойду прогуляюсь.

        — Я провожу тебя,  — настоял священник.  — Ты уж извини, что не получилось содержательной беседы,  — сказал он в дверях так, чтобы Патроклос не слышал.  — Но, сама понимаешь, твой брат крайне восприимчив. Если все же решишь покаяться в своих грехах на исповеди, то я буду ждать.
        Леда вышла на улицу. Сейчас ей захотелось сесть в автобус и вернуться в Афины, выбросить все это из головы и продолжить обучение. Но назад пути не было.
        Она вернулась далеко за полночь. Во дворе многоэтажного дома стояла машина скорой помощи. Ее брат отрубил себе палец, и теперь его увозили в больницу. Он что-то бормотал об искушении и борьбе с ним.

        — Зачем ты это сделал?  — спросила Леда.

        — Из-за тебя!  — сказал он.  — Твои рассказы кого угодно могут свести с ума. В особенности тех, кому небезразлична твоя жизнь.
        Потом неотложка уехала. Леда поднялась в пустую квартиру. Кухонный стол был залит кровью. Эта кровь мешала думать, мешала сосредоточиться. Ночью Леда так и не смогла заснуть. Она с трудом дождалась утра и отправилась в церковь к отцу Георгиосу, чтобы рассказать о случившемся.
        День был жарким, солнечным. Улица изгибалась, упираясь в большую серую церковь из старого камня. Восьмигранный барабан ее купола заканчивался небольшим искрящимся в солнечных лучах золоченым крестом. Камни кладки были громоздкими и образовывали кресты. На входе — вмурованная в стену табличка с датой постройки. Леда открыла тяжелые двери, вошла. Внутри было тихо, прохладно. Пахло ладаном. Народу немного. Их взоры были устремлены в сторону алтаря на священника, вдохновенно растягивавшего слова молитвы. Леда долго стояла у входа, пытаясь отыскать взглядом отца Георгиоса, но когда ей это удалось и она подошла к нему, то он неожиданно притворился занятым. Леда схватила его за руку и спешно начала говорить о своем брате, о том, как он отрубил себе палец.

        — Не сейчас,  — отец Георгиос спешно высвободил руку.

        — Но вы нужны ему!  — в сердцах воскликнула Леда, увидела страх в глазах священника.  — Вы тоже видите этот мир, верно?

        — Мир?  — отец Георгиос вздрогнул, сказал, что должен принести еще свечей.

        — Не убегайте от меня!  — требовала Леда, идя за ним в каморку, где хранились свечи и прочая церковная утварь.  — Стойте! Подождите. Да хватит уже!  — дверь закрылась у нее перед носом.  — Ну уж нет!  — она попыталась открыть дверь, войти. Священник с другой стороны навалился на дверь, блокируя ее своим телом.  — Вы должны встретиться с моим братом, успокоить его!

        — Нет.

        — Он нуждается в вас!

        — Уходи.

        — Это все из-за видений, да? Мир пришел и к вам?  — Леда снова попробовала открыть дверь.  — Откройте, или я всем расскажу, чего вы боитесь.

        — Я ничего не боюсь,  — сказал отец Георгиос, но дверь открыл.

        — Эти видения не причинят вам вреда. Они лишь помогают нам слиться с природой. Не нужно этого бояться. Дионис повсюду.

        — Дионис…  — Лицо священника исказилось.  — Берегись!  — пригрозил он пальцем.  — Берегись лжепророков, которые приходят в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные!

        — Хватит молоть чушь!  — разозлилась Леда.  — Я и без вас читала все эти послания. Это всего лишь легенды!

        — Нужно верить.

        — Только и осталось!  — голос Леды начинал срываться.

        — На все воля Господа.

        — К черту!  — Леда замолчала, шумно выдохнула, успокоилась.  — Мой брат отрубил себе палец, потому что наслушался вас.

        — Твой брат отрубил себе палец, потому что ты наслала на него вожделение. Я видел тот мир, о котором ты рассказываешь. Видел тварей, порочащих своими нечестивыми действами Господа нашего…

        — Видели?  — Леда снова начала злиться.  — И почему же вы не отрубили себе палец? Мой брат мог убить себя. Вы тоже готовы убить себя?

        — Значит, вера твоего брата была слаба.

        — Вера? Так вот, значит, как вы это объясняете? Просто вера? Да он всегда был самым верующим человеком из всех, кого я знала. А сейчас вы просто отворачиваетесь от него и говорите, что вера его была слаба?

        — Не всякий говорящий Мне: «Господи! Господи!» войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца моего Небесного,  — принялся за свое отец Георгиос.  — Многие скажут Мне в тот день: «Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? И не Твоим ли именем изгоняли бесов? И не Твоим ли именем многие чудеса творили?», и тогда объявлю им: Я никогда не знал вас, отойдите от Меня, делающие беззаконие,  — голос его стал более уверенным, почти судейским.  — Не нужно позволять страху главенствовать над рассудком.

        — Правда?  — Леда усмехнулась.  — Почему тогда вы от меня побежали?

        — Я не от тебя побежал. От безумия, которое вокруг тебя, побежал. От мира твоего проклятого, о котором ты всем рассказываешь, сбивая с пути истинного.

        — И что же в этом мире вы увидели такого страшного, святой отец?

        — Прелюбодеяния,  — почти шепотом сказал священник.  — Искушение…  — он побелел, затрясся, словно с ним случился сердечный приступ.  — Я видел девушку… Она… Она зовет меня… Сбрасывает одежду, оставаясь нагой, ласкает себя и… Боже, как заставить ее перестать?!  — отец Георгиос заплакал.

        — Давно это у вас?  — спросила Леда, смущенная этими слезами.

        — Со вчерашнего дня. После встречи с тобой. Я все время вижу ее… Господи…
        Молитва утонула в рыданиях. Священник упал на колени, закрыл руками лицо. Леда смотрела на него несколько минут, затем покинула церковь. Мир вращался, звенел, словно она еще слышала, как падают слезы отца Георгиоса на старый каменный пол.

        — Что с тобой?  — спросил Дионисий — принц мира грез.

        — Не мешай,  — попросила Леда.  — У меня инсайд.

        — У тебя что?

        — Инсайд. Внезапное осознание своих прочно укоренившихся способов переживаний, чувств и реакций на значимых людей.

        — Ничего не понимаю,  — сказал Дионисий.  — Тебе не кажется все это слишком сложным?

        — Иногда.

        — Иногда?  — Дионисий ударил в ладоши. Мир изменился.  — А так?  — на лице бога появилась улыбка. Заиграла музыка. Менады и сатиры пустились в пляс.  — Так все еще сложно?

        — Так нет.

        — Тогда оставайся с нами.

        — А как же мой брат? Мои друзья?  — Леда взяла из рук золотовласой девушки по имени Партэния бокал с вином.  — Думаешь, они не будут скучать по мне?

        — Не знаю, как они, а я скучаю по тебе всегда,  — сказала Партэния, обвила ее шею руками и поцеловала в губы.  — Даже не скучаю, нет. Мне просто нравится, когда ты рядом. С нами. Нравится видеть тебя такой, какая ты есть. А скучают пусть другие.

        — Ты тоже так думаешь?  — спросила Леда Диониса, но он, окруженный сатирами, уже забыл о ней.

        — Нет. Он забыл не о тебе,  — сказала Партэния.  — Он забыл о той, кем ты была в своей другой жизни, другом мире, где люди забыли, что такое любовь, желание, страсть. Забыли, научившись получать наслаждение от своих страданий, лишений, истязаний своей плоти. Они притворяются, что не понимают нас, но на самом деле просто боятся утратить свою веру. Их убеждения держат их за горло, заставляя отрицать все, что выходит за рамки их жизни. Они боятся таких, как мы. Боятся настоящих, открытых, свободных. Боятся, потому что мы можем изменить их, можем показать, какова жизнь без нагромождения их сложностей. Скажи, разве ты боишься их?

        — Нет.

        — А они боятся тебя. Боятся, потому что не имеют над тобой власти. Их изломанный, искаженный мир не имеет над тобой власти. Мир, где за желание любви нужно рубить себе палец. Где страдание возвеличено до божественности.

        — Да. Слишком сложный мир.

        — Или слишком простой, лишь притворяется сложным.

        — Пусть будет что-то среднее.  — Леда улыбнулась, вспомнила брата и подумала, что без нее ему будет действительно лучше. Пусть он никогда и не признает этого. Пусть будет все усложнять и запутывать. Даже страдать — эти страдания будут желанны для него.

        — Так это значит, теперь ты останешься здесь навсегда?  — спросила Партэния.

        — Иногда мне кажется, что я отсюда никогда и не уходила,  — сказала Леда.
        И где-то далеко играла музыка, смеялись танцовщицы и резвились сатиры…
        История пятнадцатая. Крупицы себя

        Когда-то Мэл Симондс был хорошим писателем. Когда-то его любили, ждали выхода новой книги. Когда-то критики отзывались о нем положительно, и как-то раз он получил в подарок от признанного миром старого писателя золотое перо. В тот далекий день Симондс был польщен и озадачен. Ему было двадцать. Он послал этому седому мамонту литературы свой рассказ и получил не только ответ с пожеланием успеха и похвалой, но и золотое перо. Позже, много лет спустя, когда хозяин пера был давно мертв, Мэл хотел купить чернил для своего золотого подарка. Но мысль эта так и осталась мыслью, к тому же в творчестве Симондса наступил кризис. Мир, который прежде распускался и оживал на страницах его книг, погас, погиб.
        Сначала от прогоревшего автора отвернулись читатели, затем пришли отказы от издательств. Наступила ночь: темная, непроглядная. Годы, потраченные на творчество, вспыхнули, превратились в прах. И вместе с ними в прах превратился, казалось, весь мир. Ничего не осталось. Лишь чертово золотое перо — подарок великого мертвого мастера. Оно лежало на рабочем столе. Мэл Симондс так сильно привык к нему, что уже не замечал — оно просто было частью этого рабочего места и все. Мэл просто смотрел на него и думал, что скоро жизнь оставит его. Эта ставшая вдруг ненужной жизнь.
        Нет, он не собирался совершить самоубийство. Порез на руке был случайностью, но Мэлу нравилось смотреть, как кровь растекается по пыльному столу, и представлять, что это конец. Он подумал, что было бы неплохо оставить предсмертную записку. Взгляд заскользил по столу в поисках ручки или карандаша, зацепился за золотое перо.

«Почему бы и нет?» — подумал Симондс.
        Он взял чистый лист, макнул перо в собственную кровь… Но что писать? О чем говорить? Мыслей не было. Предсмертных мыслей, которые можно было бы оставить друзьям и родным. Как не было друзей и родных, пожелавших бы услышать эти мысли. Но чистый белый лист все еще ждал. И ждало перо, на котором высыхала кровь.

«Значит, будем писать»,  — сказал себе Мэл Симондс.
        Первые строки вышли кривыми и неуклюжими, но потом рука привыкла к перу. Мэл не думал, нет, он просто писал, пока не наступило утро, пока рана на руке не перестала кровоточить, а кровь на столе не засохла. Мэл так и не понял, что у него вышло: рассказ, мемуары, просто бред…

«Пусть разбирается издатель»,  — решил он, запечатал рукопись в конверт и послал своему агенту, который давно поставил на нем крест.
        Это должно было стать идиотской, ничего не значащей шуткой. Мэл лег спать и спустя два дня уже забыл об этом, устав представлять себе лицо Джулии Торн, которая получит это письмо. Шутка перестала казаться шуткой, и Мэл убедил себя, что проще будет забыть об этом, чем звонить и приносить извинения. Поэтому, когда позвонила Джулия и сказала, что продала его рассказ в журнал, давно забывший о нем, Мэл лишь растерянно переспросил сумму, которую заплатили ему.

        — А что за рассказ?  — не поверил он в правдивость услышанных цифр.  — У меня нет такого рассказа,  — сказал Мэл, услышав название, затем вспомнил недавнюю рукопись.

        — Ты хоть и псих, но таланта тебе не занимать,  — рассмеялась Джулия Торн и повесила трубку. Мэл тоже рассмеялся, слушая гудки.
        Все это напоминало ему странный сон, который скоро забудется. Но сон повторился. Два месяца спустя.

        — Все просто сошли с ума от твоего рассказа,  — сказала по телефону Джулия.  — Они хотят еще, Мэл. Им нужна серия.  — Она назвала шестизначную сумму.  — Сможешь написать еще?

        — Я попробую,  — растерянно сказал Мэл Симондс.
        Но в голове была пустота, пока взгляд снова не зацепился за золотое перо.

«Сходить в магазин,  — сказал себе Мэл.  — Купить чернил».
        Но чернила не помогут. Он знал это. Перо жаждет крови. Его крови.
        Он работал больше года, пока силы не покинули его и жизнь не оставила измученное, обескровленное тело. Все кончилось, лишь рассказы продолжали выходить в журнале в течение следующих полутора лет, да алчные читатели, не зная о смерти автора, просили еще и еще, больше и больше. Просили, пока не поняли, что больше уже не будет… Тогда они забыли Мэла Симондса.
        История шестнадцатая. Эби

        Космос. Далекий, бескрайний. После смерти Земли люди разбросаны по нему, словно стадо овец, лишившееся пастуха. Ядро родной планеты остыло после ряда экспериментов — попыток добыть новый источник энергии. Но технологии позволили покорить космос, встретить много других рас.
        Одной из них была раса фрингов — бесполые внешне, но идеальные блудницы по природе. У них не было своей планеты и редко рождались дети, но они могли с легкостью проектировать любые образы в головы своих клиентов. Они исполняли мечты. Их железы выделяли феромоны, противостоять которым было невозможно. Их телепатические способности достигали совершенства в искусстве любви. Все их существо было создано для любви, для торговли собой. Но некоторые из фрингов отказывались от природной роли. Они удаляли себе железы, отвечающие за выделение феромонов, блокировали телепатические способности.
        Одного из таких существ звали Эби. Оно само назвало себя так, после того, как у него появился ребенок. Такой же бесполый, но еще совсем юный. Еще совсем неопытный. Скопленных денег хватило на операцию. Эби удалило железы у себя и у своего ребенка, поселившись на одной из станций, где строило новый мир разбросанное по Вселенной человечество, у которого так же не было своего дома, как и у Эби. Но только здесь существо чувствовало себя в безопасности. Только здесь к нему относились как к равному, а не как к машине любви.
        Но лояльные законы сменились как-то внезапно. Эби арестовали и обвинили в жестоком обращении со своим ребенком. Никто не винил Эби за операцию, благодаря которой оно избавилось от ненавистных ему желез, но суд так и не смог понять, почему оно проделало то же самое со своим ребенком.

        — У ребенка есть право выбора,  — как-то так сказал судья.
        Эби арестовали и приговорили к пяти годам тюрьмы. К пяти годам заключения в цифровом кубе, пришедшем на смену решеткам и каменным стенам.
        Кубы были крохотными и помещались на ладони. Кубы, где существовал целый мир. Цифровой мир, куда отправляли заключенных, разбирая на атомы. Мир, где можно было жить как обычный человек. Мир, который, по мнению людей, давал возможность исправиться и вернуться полезным членом общества. За базу этого мира был взят период, когда Земля еще была жива. Середина двадцатого века. Время, когда на Земле не было мировых войн и не было смертоносных для планеты открытий.
        Созданный куб служил ровно сто лет, четко выдерживая историю канувшей в небытие планеты. В каждом таком кубе содержалось не больше сотни человек одновременно. Внутри цифрового мира можно было жить как обыкновенный человек. Некоторые заключенные, приговоренные к долгим срокам, заводили там семьи. Но можно было и не соблюдать закон. Тогда к заключенному применялись меры наказания, соответствующие текущему времени куба. Можно было попасть в тюрьму. Можно было умереть. В случае смерти в кубе смерть происходила и в реальном мире. В случае заточения в тюрьму в кубе заключенный мог пропустить срок своего реального освобождения в настоящем. Люди называли это идеальной системой наказания и верили, что она действительно способна исправить людей.
        Когда приговор суда вступил в силу, куб, предназначенный для Эби, доживал свои последние годы. Его эксплуатация должна была закончиться в тот день, когда закончится срок Эби — через пять лет. Эби не знало, сколько еще заключенных содержится в кубе. Никто не знал. Да Эби и не было до этого никакого дела. Оно лишь надеялось быстрее выбраться на свободу и вернуться к своему ребенку.

        — Вам дадут новую жизнь и новый образ в кубе,  — сказал Эби судья.  — Вы будете вписаны в жизнь куба, как если бы родились там. Остальное будет зависеть от вас.


* * *
        Мир внутри куба. 2045 год. Калифорния.
        Письма от Лема Паркера. Рэндалл Хьюз хранил их все, потому что Лем Паркер был его кумиром. Актер и сценарист. Еще в детстве Хьюз полюбил фильмы Паркера. И сейчас, когда Паркер был уже неприлично стар, в нем оставался былой шарм. Шарм, мимо которого не могли пройти женщины. Именно об этом писал в своих последних письмах Паркер. Писал на рубеже своей смерти. Его последнее письмо пришло, когда Паркер был мертв. Письмо Хьюзу. Хьюз был горд этим и был озабочен. Между ним и его кумиром, его другом, лежала пропасть почти в сорок лет.
        Они познакомились на съемочной площадке двадцать лет назад, когда Паркер снимался в интернациональном фильме «Вавилон», идеей которого было снять картину группой людей из разных стран, говорящих на разных языках. Хьюз работал переводчиком. Он и сейчас помнил те дни так же хорошо, как если бы все это случилось пару недель назад — лучшее время в его жизни. С тех пор они и переписывались с Паркером. Нечасто, десять-двенадцать писем в год, но от этого ценность тех писем только росла. Но теперь писем больше не будет.
        Рэндалл Хьюз перечитал последнее, в котором Лем Паркер рассказывал о чудной девушке по имени Эби, и убрал письмо в папку, где хранились остальные письма. Закончился еще один этап в его жизни. Больше месяца он заставлял себя не думать о письмах от Лема Паркера, не ждать их. Но потом понял, что каждый день заглядывает в почтовый ящик и ждет, что увидит там знакомый желтый конверт — письмо от Паркера.

«Нет, так нельзя»,  — решил Хьюз.
        Он достал папку с письмами Паркера и начал их перечитывать, надеясь, что это сможет отвлечь, успокоить. Но вместо успокоения пришло волнение — Хьюз нашел письмо, которого не было раньше. В нем Паркер продолжал рассказывать о девушке по имени Эби, словно он вовсе и не умер. Хьюзу показалось, что он сходит с ума. Особенно когда месяц спустя пришло второе письмо, а затем третье, четвертое…
        В этих письмах Паркер влюблен в Эби. Он описывает ее так подробно, что Хьюзу кажется, что он уже знаком с этой девушкой. Даже детали пылких ночей, которые провел с ней Паркер,  — все это живет в голове, приходит во снах, превращается в одержимость. Жизнь становится ожиданием нового письма. Хьюз влюблен. Хьюз очарован. Но проходит год, и новые письма перестают приходить, вернее, он больше не находит их в старой папке кладбища слов. Один месяц, второй, третий. Хьюз в отчаянии. И еще это странное предложение от незнакомого перекупщика с просьбой продать коллекцию писем Лема Паркера.

        — Никогда! Ни за что!  — кричит Хьюз, но неоплаченные счета приходят все чаще и чаще.
        Всплывают старые долги, о которых он не помнил. Покупки в кредит, которых он никогда не делал. Закладные на дом. Проблему можно решить только продажей писем.

        — Думаете, Паркер хотел, чтобы вы разорились, продолжая хранить его письма?  — спрашивает по телефону перекупщик. Хьюз молчит. Он слишком хорошо знал своего старого друга, чтобы сомневаться в ответе.  — Нет. Не хотел бы,  — отвечает на свой вопрос перекупщик и называет адрес, где будет ждать Хьюза.
        Хьюз вешает трубку. Он не хочет идти на эту встречу, но знает, что все равно пойдет. Он должен продать папку, расстаться со своим прошлым, ведь те странные письма все равно больше не появляются в папке. Все закончилось. Или же ничего не было и он просто сходил с ума? Хьюз поймал себя на мысли, что думать о собственном безумии, продавая папку, намного проще, чем верить в сверхъестественные послания друга с того света.
        Хьюз переоделся, выпил для верности, чтобы успокоиться, и отправился на встречу.
        Кафе на побережье было небольшим. Столики белые, круглые. Над головой чистое небо. Молодая официантка улыбнулась и долго объясняла Хьюзу, что у них нет лицензии на торговлю алкоголем, поэтому она не может принести ему выпить. Хьюз слушал и улыбался в ответ, чтобы не думать о папке с письмами, которые принес для продажи. Перекупщик опаздывал. Хьюз думал, что этот стервятник делает это специально, чтобы снизить цену, показывая, что у него есть и другие дела, не только покупка писем старого актера.

        — Вы опоздали на полчаса,  — сказал Хьюз, когда перекупщик наконец-то объявился.
        Высокий и худой, он примирительно улыбался, источая отчетливо поддельное безразличие. Официантка подошла к нему и предложила какое-то фирменное блюдо, название которого Хьюз не расслышал. Перекупщик отказался.

        — Я не задержусь здесь надолго,  — сказал он официантке, садясь за стол, затем попросил Хьюза показать папку с письмами, бегло просмотрел их, кивая с видом знатока, выписал чек и ушел.
        Хьюз не сразу понял, что сделка свершилась, снова попросил у официантки выпить. Девушка снова начала говорить о лицензии… В этот момент Хьюз и увидел Эби — девушку из писем Лема Паркера. Она вышла из дамской комнаты. На ней было воздушное платье. Лицо свежее, чистое. Темные волосы свободно спадают на плечи. Ветер подхватывает их, гладит, словно любовник. Девушка оглядывается. Хьюз смотрит на нее и не верит глазам. Девушка встречается с ним взглядом и растерянно улыбается.

        — Простите, мы знакомы?  — спрашивает она.

        — Не знаю, как все это объяснить, чтобы не попасть в психушку,  — говорит Хьюз и снова просит официантку принести что-нибудь выпить.


* * *
        Новый мир пугал и завораживал одновременно. Мир, который сиял и искрился вокруг, но мир, которого в действительности здесь не было. Удивляло Эби и новое тело. Ее сделали женщиной. Впервые Эби стало чем-то определенным. К этому тоже надо привыкнуть. Особенно — что теперь у него есть пол. Она. Да. ОНО теперь ОНА. И еще этот мужчина, с которым она познакомилась, Рэндалл Хьюз.
        Куб создал для Эби новую жизнь, создал новых знакомых. Теперь выбор был за ней — стать частью этого мира или стать… Или кем она должна была стать? Ведь будучи Эби, она не имела определенного пола. Эби и так притворялось всю свою жизнь, ублажая мужчин и женщин. Ублажая всех, кто хотел любви, нежности, страсти. Ублажая, создавая для них желанные миражи. Своей жизни у Эби не было, пока не появился ребенок. Но ребенка забрали за то, что Эби пыталось обезопасить его, уберечь от участи, которая была уготовлена ему с рождения. Теперь же пять долгих лет этот ребенок будет воспитываться людьми. Но ребенок никогда не повторит судьбу своего родителя. А это стоит пяти лет заключения. Даже в таком странном мире, как этот. Даже внутри этого куба…

        — Я что-то сказал не так?  — спросил Рэндалл Хьюз, увидев улыбку на губах Эби. Девушка качнула головой.  — Но ты улыбалась, когда я рассказывал о своем друге.

        — Прости, как ты сказал, его зовут?

        — Лем Паркер.

        — Лем Паркер?  — Эби притворилась, что пытается вспомнить, перебирает в сознании десятки имен.  — Нет, прости. Ничего.

        — Но он писал о тебе!  — Хьюз пожалел, что продал письма.
        Нет, он больше не переживал, что расстался с этими крупицами прошлого, просто сейчас ему меньше всего хотелось выглядеть сумасшедшим. А без писем он выглядел сумасшедшим. Ведь невозможно было показать Эби письма Паркера, где он говорил о ней так много и так нежно. Страстная, пылкая. В словах старика Эби превращалась в ангела и демона по желанию ее любовника. В словах старика она была самым странным, что случалось с ним за всю жизнь. Но сейчас Эби смотрит на Хьюза и говорит, что никогда не знала его старого доброго друга. Это начинало злить.  — Ты не помнишь всех, с кем занималась любовью? У тебя их так много или что?

        — Я занималась с Паркером любовью?  — Эби снова улыбнулась.

        — Он писал об этом в письмах.

        — Так он рассказывал тебе о своих женщинах?

        — Только о тебе.

        — Не понимаю, что во мне особенного.

        — Паркер считал тебя особенной.

        — А ты?

        — А что я?

        — Для тебя я тоже особенная?

        — Немного.  — Хьюз покраснел, попытался объяснить, что письма от Паркера приходили после его смерти, покраснел еще сильнее, замолчал. Эби долго смотрела на него, изучала.

        — Ты самый странный мужчина своего вида,  — сказала она, сравнивая Хьюза с теми, кто отправил ее в этот мир-куб.

        — Странный? Это плохо?

        — Нет. Другие были плохими. А ты нет.

        — У тебя было много мужчин?

        — И не только мужчин.

        — Не только?  — Хьюз задумался, затем качнул головой.  — Это не страшно. Для меня не страшно. А ты… Ты стыдишься этого?

        — Я родилась, чтобы заниматься этим.

        — Такого не бывает.

        — Откуда тебе знать? Ты ведь никогда не был знаком с моим видом.

        — Твоим видом? Ты имеешь в виду расу?  — Хьюз нахмурился.  — Так ты не из этой страны?

        — Я не с этой планеты.

        — Не с этой планеты…  — на лице Хьюза появилась улыбка.  — А знаешь, думаю, это хорошая шутка.  — Он заглянул Эби в глаза.  — Думаю, что ты шутила и о том, что не знала Паркера. Верно?

        — Возможно,  — сказала Эби, решив, что так будет проще.

        — Я так сразу и понял!  — просиял Хьюз.
        Эби взяла его за руку и попросила показать город. Они провели вместе остаток дня.

        — Где ты живешь?  — спросил Хьюз, когда был уже поздний вечер.

        — Где я живу?  — растерялась Эби.

        — Я мог бы тебя подвезти,  — спешно пояснил Хьюз, испугавшись, что она неправильно поняла его слова.
        Эби долго озадаченно рылась в сумочке. Новый мир создал не только новое тело, но и новую личность. Адрес, где она жила, был написан на электронном ключе. Это был недорогой отель: тихий и какой-то неестественно-мрачный.

        — Может быть, останешься у меня?  — предложила Эби Хьюзу, когда он подвез ее.

        — У тебя?

        — Не хочу быть одна сегодня,  — пожала плечами Эби.  — Слишком безумный день.


* * *
        Дики Териптонкс. Он отыскал Эби на вторую неделю ее пребывания в кубе.

        — И сколько тебе дали?  — спросил он.

        — Не понимаю, о чем вы,  — сказала Эби.

        — Расслабься. Со мной можно не притворяться. Я такой же, как ты.  — Териптонкс толкнул рукой двери, вошел в квартиру Эби. Его охрана осталась у входа в номер. Териптонкс огляделся.  — Так все-таки сколько тебе дали?

        — Пять лет.

        — Пять лет…  — он протянул эти слова так, словно это была молитва.  — Я был приговорен к сорока. Не помню, сколько мне осталось. Скажи, тот мир, снаружи, он сильно изменился?

        — Я не знаю.

        — Да. Пожалуй, ты слишком молода, чтобы сравнивать его с тем миром, где жил я, но… Мы так и живем на станциях?

        — Да.

        — Плохо. Не люблю станции. Никакой свободы. Лучше остаться здесь. Тебе нравится это место?

        — Я не знаю.

        — Но мужика себе уже нашла.

        — Не люблю быть одна.

        — Да… Я тоже не любил быть один, когда только прибыл сюда.  — Териптонкс открыл окна, выглядывая на улицу.  — Но знаешь, что я понял за последние двадцать лет? Этот мир не так уж и плох. Если, конечно, не делать глупостей?  — Он обернулся, посмотрел на Эби.  — Ты ведь не любишь делать глупости?

        — Нет.

        — Хорошо. Потому что здесь очень сложно найти кого-то настоящего. Понимаешь? Кого-то живого. Как ты.  — Териптонкс окинул Эби оценивающим взглядом.  — Я построил здесь целую империю, научился мириться почти со всем, но спать с местными женщинами…  — на его лице появилась гримаса отвращения.  — Не могу. Нет, могу, конечно, но это не вызывает во мне удовольствия. Словно стоишь по горло в воде и умираешь от жажды, потому что стоит тебе попытаться напиться, как вода исчезает.  — Он снова обернулся и смерил Эби оценивающим взглядом.  — Ты ведь не откажешься помочь мне утолить мою жажду?

        — У меня есть выбор?

        — Выбор? Какой здесь может быть выбор? Я настоящий, ты настоящая. Или же тебе приятней ублажать набор цифр?

        — Его зовут Рэндалл Хьюз.

        — Да плевать я хотел, как его зовут. Он такой же настоящий, как камень на дороге, обувь на твоих ногах. Это всего лишь программа.

        — У меня были и более странные партнеры.

        — Партнеры?  — Териптонкс нахмурился.  — Почему ты оказалась здесь?

        — Я сделала своему ребенку незаконную операцию.

        — Ты издевалась над своим ребенком?

        — Я спасала его.

        — И где он теперь?

        — Ждет, когда я вернусь.

        — Это хорошо… А то я подумал, что ты убила его… Но ты сказала, что у тебя были и более странные партнеры, чем тот, с кем ты сейчас встречаешься. Кем ты работала?

        — Последнее время никем.

        — А прежде?

        — Это так важно?

        — Да нет. Я и так уже понял.  — Териптонкс нахмурился, затем неожиданно улыбнулся.  — Что ж, думаю, так будет лучше, веселее. Так ты мне точно не дашь скучать. Верно?

        — Я не знаю.

        — Плохо. Потому что ты должна знать.  — Он шагнул вперед, к Эби. Она попятилась.  — Черт возьми!  — заорал Териптонкс.  — Ты знаешь, как сложно найти в этом мире настоящего человека? Знаешь, сколько сил я для этого приложил? И вот теперь, когда я здесь, пришел к тебе и говорю, что превращу твою жизнь в рай, ты отказываешься? Ты — такой редкий настоящий человек в этом кубе. Отказываешься от другого человека, предпочитая набор логарифмов и цифр?  — он увидел, как Эби кивнула, замахнулся и ударил ее наотмашь.
        Эби вскрикнула. Из разбитых губ потекла кровь.

        — Ты знаешь, что в этом мире по-настоящему реально?  — зашипел Териптонкс.  — Боль. Боль и смерть. Ты хочешь страдать? Хочешь умереть? Потому что никто не защитит тебя. Этот город принадлежит мне. Это моя империя. Сначала я пошлю своих людей убить твоего несуществующего партнера. Потом они приведут тебя ко мне. Думаешь, ты особенная? Нет. Были и другие до тебя. Но другие соглашались. Другие были благодарны. И еще будут. Новые. Ты не единственная женщина, которую отправят в этот куб. И поверь, я уже научился вычислять, когда это происходит. Так что либо мы с тобой поладим, либо…


* * *
        Других подобных себе Эби не встречала. Мир куба, мир древней Земли, был огромен, и она лишь кляла случайность за то, что оказалась в одном городе с Дики Териптонксом. Он заставлял ее встречаться с ним один-два раза в месяц, иногда реже, но не чаще, словно боялся пресытиться. В остальном жизнь Эби была самой обыкновенной.
        Лишь однажды, на третий год ее жизни в кубе, она увидела по телевизору заявление серийного убийцы, утверждавшего, что весь этот мир — иллюзия. Он клялся, что находит только подобных себе — тех, кто пришел извне. Он забирает их жизни, потому что другие ничего не значат для него. Он еще что-то говорил, но Эби выключила телевизор. Она не знала, что случилось с ним после — либо тюрьма, либо сумасшедший дом, либо смертная казнь. Неважно. Эби лишь хотела отбыть свои пять лет и покинуть это место. Отбыть в соответствии с полученными, перед тем как попасть в куб, инструкциями. Все остальное не имело значения. К тому же и куб этот доживал свои последние годы.
        Иногда Эби хотелось рассказать об этом Дики Териптонксу, который, забыв о том, сколько уже пробыл здесь, строил далекие планы на будущее. Но Эби молчала. Это был ее единственный козырь. Иногда она слышала истории о странных людях с отклонениями, делавшими их особенными. Но зачастую все это были созданные кубом безумцы, хотя в некоторых из них Дики Териптонкс видел новых заключенных, сумевших обойти ограничения. Эби думала, что от долгих лет, проведенных в кубе, он просто сходит с ума. Потому что этот мир затягивал, увлекал. Он был простым и определенным. Прожив в кубе три года, Эби почти не вспоминала, кем она была в действительности, там, за пределами вымышленного пространства. Кем ОНО было в действительности. Здесь у нее был пол и никто ничего не замечал. Даже Дики Териптонкс и Рэндалл Хьюз. Эби верила, что никто ничего не замечал. Но Эби ошибалась.


* * *

«Что-то не так,  — думал Териптонкс, наблюдая за тем, как спит Эби в его кровати.  — Что-то определенно не так». Его система поиска заключенных в кубе собирала информацию, которую невозможно было отсеять, отбросив ненужное. Единственной возможностью было досконально изучить все, что было. Изучить лично, потому что открыться своим подчиненным, объяснить положение вещей Дики Териптонкс не решался. Поэтому изучать бесконечное число информации приходилось самому. Сбои в системе куба, сплетни, сверхспособности заключенных, просто слухи, сплетни, вымысел — все это путалось в голове, сводило с ума. В какой-то момент Дики Териптонксу начало казаться, что в этом мире он единственный заключенный, а все остальное лишь игра цифровой программы куба с ним. Даже Эби перестала казаться ему человеком.

        — Ты ведь не человек,  — говорил он ей снова и снова.  — Не настоящий человек. Не такой, как я.  — Он требовал от нее ответа. Требовал до тех пор, пока Эби не призналась, что она — фринг. Нет. Не она. ОНО фринг.  — Фринг?  — Териптонкс долго хмурился, пытаясь вспомнить эту расу, затем тихо выругался.

        — Что-то не так?  — спросила Эби.  — Не любишь фрингов?

        — Я здесь, потому что убил нескольких фрингов,  — сказал Териптонкс.  — Несколько людей, несколько фрингов, несколько прочих тварей…
        Он закурил и долго размышлял о своем новом знании. Прошлая жизнь вне куба казалась призрачной, ненастоящей. Сейчас Териптонкс и сам не понимал, почему забрал жизни у тех людей. Наверно, был просто молод и немного безумен. Или же это просто куб стер в нем все прежние воспоминания? Тем более что недавно Териптонкс вычислил заключенного, охотившегося на подобных себе, как Териптонкс охотился на настоящих женщин. Только целью заключенного был не секс, а убийство.
        Когда Териптонкс только узнал об этом, то он долго не мог решить, что делать, затем, как-то ночью, проснулся и понял, что должен остановить это. Так маньяк-заключенный исчез. Териптонкс считал, что сделал мир чище, спокойнее, но сейчас ему начало казаться, что все это спланировал для него куб, чтобы создать еще более достоверную иллюзию. Сейчас иллюзией была Эби.

        — Если ты фринг, тогда почему я вижу тебя как женщину?  — спросил он. Эби пожала плечами.

        — Этот куб создавали люди. Это их мир. А в этом мире нет места фрингам.

        — Я тебе не верю.  — Териптонкс почувствовал, что если сейчас же не останется один, то этот мир сведет его с ума. Этот куб.

        — Хочешь, чтобы я ушла?  — спросила Эби. Териптонкс кивнул, не глядя ей в глаза.

«Фринг. Это просто фринг. Бесполый фринг». Он смотрел, как она одевается, и не верил своим глазам, не верил своим чувствам.
        Не верил и Рэндалл Хьюз. Не верил Эби как своей женщине.

        — У тебя кто-то есть?  — спросил он.  — Только не ври. Я все равно узнаю.
        Эби долго молчала, затем тяжело вздохнула и согласно кивнула.


* * *
        Они расстались почти на год. Эби пережила это, Хьюз нет. Он вспоминал ее, тянулся к ней. Женщины, с которыми он встречался, выбирались так, чтобы напоминать ему об Эби. Но схожесть заканчивалась на внешности. В постели они все были безликими, нежеланными. Хьюз не хотел говорить с ними, смотреть на них. Эби ушла и забрала с собой не только свой запах, но и смысл всей жизни. Нечто подобное Хьюз чувствовал, когда продал письма Лема Паркера. Но тогда появилась Эби, скрасила утрату. Сейчас скрасить утрату не мог никто.
        Жизнь начала казаться слишком сложной, заполненной ненужными деталями. Влюбленность превратилась в одержимость. Хьюз приезжал к отелю, где жила Эби, и проводил в своей машине целые ночи, наблюдая за темными окнами. Но окна были темны не всегда.
        Один-два раза в месяц, иногда реже, к Эби приезжала дорогая машина. Незнакомец в сопровождении охраны поднимался по ступеням отеля, стучал в дверь Эби. Она открывала, впускала его. Охрана оставалась на улице. Хьюз чувствовал себя преданным, униженным. Он ждал, когда незнакомец уйдет, видел, как выключается в окнах Эби свет, и, срываясь с места, мчался по городу, нарушая скоростные ограничения.
        Он хотел уехать так далеко, чтобы чувства отпустили его, но чувства лишь становились сильнее. Чувства, которые заставили его купить курносый револьвер. Оружие напоминало Хьюзу Эби. Такое же холодное, такое же смертоносное.
        Хьюз не знал, зачем сделал эту покупку. Ему просто нравилось держать револьвер в своих руках, как когда-то давно он держал Эби в объятиях. Сны, которые он видел, обожествляли ее, превращая то в ангелов, то в богинь, спустившихся на землю в образе женщин. Но они не женщины. Не обычные женщины. Они что-то большее. И если познать их любовь, то потом никогда не сможешь забыть о них. Они заберут часть тебя, сделают тебя своим рабом. Но это рабство будет самым сладким, самым желанным.

        — Пожалуйста, давай помиримся,  — сказал Хьюз однажды, придя к Эби.
        Дверь была открыта. Эби смотрела на него и молчала. Хьюз не знал зачем, но начал рассказывать о своих снах.

        — Я не богиня,  — устало сказала Эби.  — Я фринг.

        — Ты — кто?  — растерялся Хьюз.

        — Фринг. Это такая раса, созданная для любви. Мы не мужчины и не женщины. Мы те, кем нас хочет видеть наш партнер. Наши железы источают специальные феромоны, способные разбудить вожделение даже у старика.

        — Ты так объясняешь свои отношения с Лемом Паркером?  — спросил, улыбаясь, Хьюз.

        — Я никогда не знала твоего друга.

        — Хватит.  — Хьюз не смог сдержать усталый вздох.  — Я знаю, кто ты.

        — Ты знаешь, что я фринг?

        — Я знаю, что ты встречаешься с богатым мужчиной, который оплачивает твой отель, твои покупки. Потому что ты нигде не работаешь, ничего больше не делаешь. Но… Но мне плевать. Если ты уйдешь от него, то, обещаю, я смогу платить тебе столько, сколько платит он.

        — Ты хочешь купить меня?

        — Разве он не покупает тебя?

        — Нет. Он просто приходит сюда, потому что он человек. Настоящий человек. Не из этого куба. Не такой, как ты. Мы вместе с ним застряли здесь…

        — Ты так шутишь, да?  — хмуро спросил Хьюз.
        Эби покачала головой.

        — Это не так просто объяснить, но…

        — Можешь просто сказать, что я не нужен тебе.


* * *
        Хьюз ушел, напился, вернулся, умолял простить, угрожал оружием, снова умолял. Так продолжалось почти месяц, потом Эби переехала, и Хьюз замер, застыл, онемел. Онемела вся жизнь. Хьюз пытался найти Эби почти год. Он не работал, потратил все накопления, заложил свой дом. Богиня Эби была всем. Богиня Эби забрала его жизнь. Все остальное было неважно. Он не верил, что она человек. И не верил, что она не человек. Она была всем, и она была ничем. Она была жизнью, и она была смертью. Он любил ее, и он ненавидел ее. Он испытывал к ней отвращение за предательство, и он желал ее больше всех других женщин. Но ее нигде не было. Поэтому Хьюз все чаще и чаще доставал приобретенный револьвер.
        Выстрелить в себя было несложно, нестрашно. Страшнее было признать, что ты уже никогда не увидишь ее — ту, в которой вся твоя жизнь, весь твой мир. Эти чувства и мысли были не столько духовными, сколько физическими. Иногда Хьюзу казалось, что Эби завладела не его душой, а его телом. Все его тело мечтало о ней, скучало по ней. Тело, с желаниями которого невозможно было бороться. Тело, которое невозможно было удовлетворить, сколько бы дорогих проституток ни покупал себе Хьюз, сколько бы ни выпивал алкоголя, какие бы наркотики ни принимал. Оставалось лишь одно — прижать к голове дуло револьвера и нажать на курок. И еще эта фотография в газете! Фотография мужчины, с которым встречалась Эби,  — Хьюз узнал его. Дики Териптонкс.
        Писали, что он поднялся на крышу своего небоскреба и бросился вниз, лишив себя жизни. «Она убивает нас всех»,  — мрачно подумал Хьюз, и так как собственного небоскреба у него не было, да и подниматься на крышу было слишком хлопотно, то просто достал револьвер и нажал на курок.


* * *
        Хьюз очнулся в больнице. Пуля раздробила челюсть, часть черепа, повредила нервы, но пощадила мозг. Левое веко и забинтованная щека постоянно вздрагивали. В глазах двоилось от наркоза, и когда Хьюз увидел Эби, то решил, что это галлюцинация.
        Она стояла у окна и смотрела куда-то вдаль. Хьюз хотел закрыть глаза, но не смог. Даже если это всего лишь галлюцинация, то он будет смотреть на нее, будет тянуться к ней, вдыхать ее запах. Но Эби не была галлюцинацией. Она обернулась, словно почувствовав на себе взгляд, долго смотрела Хьюзу в глаза. Хьюз ждал, что призрак рассеется, но призрак остался.
        Когда пришел врач и начал проверять швы, Эби стояла у окна и смотрела на Хьюза. Хьюз хотел сказать так много, но раздробленная челюсть заставляла молчать. Можно было только смотреть и не верить, что это правда. Потом Эби ушла, и Хьюз думал, что больше никогда не увидит ее. Думал, пока не наступил следующий день.
        Дверь открылась. На пороге стояла Эби. Хьюз попытался улыбнуться ей, но лицо было чужим, каменным. Эби прошла в палату, села у окна и долго наблюдала за Хьюзом, пока его не увезли на новую операцию.
        Всего операций было более десяти. И каждый раз, получая наркоз, Хьюз думал, что больше никогда не увидит Эби. Но Эби возвращалась. Как возвращалось сознание в это уставшее тело. И тело было влюблено. Оно помнило, что где-то есть женщина, ради которой стоит жить. И если сдался Хьюз, то его тело не собиралось сдаваться. Наоборот, оно исцелялось, шло на поправку — так говорили врачи. Хьюз хотел спросить их, почему он ничего не чувствует. Его тело подчинялось ему, но когда кто-то касался его руки, то никаких ощущений не было. Седовласый врач в голубом халате поверх дорогого костюма, словно прочитав его мысли, сказал, что чувствительность должна вернуться.

        — И говорить вы снова научитесь,  — пообещал он, увидел растерянность в глазах Хьюза и долго объяснял, как пришивал ему отрезанный пулей язык.


* * *
        Хьюз вернулся домой два месяца спустя. Вернулся вместе с Эби. Он не чувствовал своего тела, но когда они легли в кровать, оно послушно отозвалось на ласки Эби. Тело решило жить собственной жизнью, за которой Хьюз мог лишь наблюдать. Каждую ночь. Снова и снова. С Эби. Тело желало ее всегда. Тянулось к ней. Вечером перед сном. Ночью во снах. Утром, когда Хьюз не успевал понять, что проснулся. Днем. На улице. В магазине. И Хьюз должен был научиться жить с этим. Жить, ничего не чувствуя, но…
        Хьюз не понял, как наступил момент, когда полюбил это новое положение дел. Полюбил наблюдать за этой странной игрой его тела, которую оно устраивало с Эби. Хьюзу нравилось наблюдать за ней. Да, он не чувствовал своего тела. Не чувствовал возбуждения и последующего коллапса. Но он видел все это в глазах Эби. Она проживала это за них двоих. Она была страстной за них двоих. Наслаждалась за двоих. Любила за двоих. Иногда нежно, неспешно. Иногда жестко, агрессивно, бурно. Иногда она умоляла. Иногда заставляла умолять… И казалось, что любовь с ней будет вечной. Разнообразие будет вечным… Но время кончалось. Их время. Время этого мира.
        Пять лет заключения Эби подошли к концу. Сто лет, отведенные для этого куба, подошли к концу. Она уйдет, и вместе с ней закончится жизнь в этом месте. Его отключат и отправят на запчасти. Разберут, сотрут, уничтожат все, что было создано здесь, все воспоминания. Они останутся лишь в ее голове и головах тех заключенных, которых освободят вместе с ней. И ничего другого. Только боль и понимание, что ничего изменить нельзя.
        Эби пыталась скрывать грусть, притворяться перед Хейзом, что все хорошо, но в последний день своего пребывания в кубе расплакалась. Она не сразу поняла, что плачет — губы еще улыбались, а по щекам уже катились слезы. Хьюз растерянно смотрел на нее. Эби хотела сказать ему так много, но в итоге не говорила ничего. Пыталась убедить себя, что Хьюз — это просто набор алгоритмов и формул, как говорил об этом мире Дики Териптонкс, но для нее он был реальным. Для нее весь этот мир был реален…

«Что-то не так?» — спрашивает одним взглядом Хьюз, потому что пришитый язык так и не стал подчиняться ему.
        Эби смотрит ему в глаза и качает головой. Затем улыбается и начинает ласкать его, потому что это единственное, что она умеет хорошо делать. Делать в кубе. Делать за его пределами. Но она уже исчезает, растворяется в вымышленном мире, чтобы вернуться в реальность. Все заключенные исчезают… Куб продолжает жить еще несколько долгих дрожащих минут… Затем питание отключают.
        История семнадцатая. Из пустоты

        Это был год, когда Майкл Джордан играл как бог: победа в плей-офф НБА, золото олимпиады, MVP… Так думал Керман Пратт. Думал, пока ему не сказали, что с того дня прошло двадцать лет и Майкл Джордан давно на пенсии. Оказывается, Керману Пратту было не семнадцать, а тридцать семь. Тридцать семь лет в 2012 году, но он помнил себя лишь в звездный год Майкла Джордана — 1992. Всех остальных перипетий, случившихся с великим спортсменом за последующие двадцать лет, Пратт не знал. Ему казалось, что и не было тех других лет. Он не помнил свою жену, детей, дом, работу. Не помнил себя, своих друзей. Не помнил он и тех записей, сделанных на диктофон, которые он нашел в своем доме. Записей, сделанных его голосом:

«После разрушения в мозге испытуемого микрообласти синего пятна его поведение осталось неизменным, как и в эксперименте тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Экспериментаторы смогли наблюдать движения человека в действительности, соответствующие его движениям во сне. Испытуемый сильно напоминал больного сомнамбулизмом. Он целенаправленно перемещался по комнате, подходил к окну, садился на кровать… На протяжении всего эксперимента приборы записывали показания с вживленных в мозг электродов, фиксируя одновременно с этим электрический потенциал некоторых внутренних органов. В результате проверки полученных сведений имели место подтверждения проведенных ранее опытов. Импульсы мышц желудка совпадали с импульсами группы клеток лобной доли коры, отвечающей за переработку сигналов от сенсорных систем, обрабатывающих в основном зрительную информацию…»
        Из интернета Пратт узнал, что подобные эксперименты проводились лишь на животных. Но в записях четко говорилось, что подопытный — человек.

«Может быть, это всего лишь вымысел? Или книга?» — с надеждой думал Пратт, продолжая слушать.

«Мы попытаемся объединить два важных по своей значимости исследования. Первое — проведенное в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году в пенсильванском университете, когда кошке разрушили микрообласть синего пятна, сумев в результате доказать наличие снов у животных. И второе — проведенное Пигаревым, результаты которого означали, что во время медленного сна стимулы от рецепторов сенсорных систем перестают поступать в лобные доли, куда начинают поступать сигналы от пищеварительной системы… Считалось, что лобные доли мозга во время сна отказываются от своей обычной работы и переключаются на обработку сигналов от внутренних органов, но в случае, если наш эксперимент подтвердится, то окажется, что предположение о том, что мозг по ночам занимается не внешним миром, а нашим внутренним устройством, окажется либо неверным, либо нуждающимся в кардинальной доработке…»
        Керман Пратт впитывал в себя незнакомые слова о фазах сна, ритмах мозга, патологиях памяти, и его сознание начинало наполняться этим подобно губке, которую необходимо было срочно выжать, иначе ее дальнейшее использование потеряет всякий смысл. Возможно именно поэтому, когда жена предложила ему поужинать, он без раздумий согласился, отложив диктофон.

        — Надеешься, что тебя повысят?  — спросила жена, обиженно косясь на диктофон.

        — Нет.

        — Что же тогда?

        — Эксперименты.

        — Хорошо. Может, тогда расскажешь, что тебя так заинтересовало?

        — Рассказать?

        — Ну да! Должна я знать, чем ты занимаешься, или нет?

        — Я не знаю,  — честно признался Пратт.  — Пока не знаю.
        Он ушел в другую в комнату и снова взял диктофон.

«Наш эксперимент включает в себя два других эксперимента, проведенных на более ранней стадии рядом ведущих ученых. Один из них подтверждает отсутствие зрения как связи с внешним миром во время сна, другой делает возможным наблюдение за точным воспроизведением движений, которые осуществляет человек во сне… Наш эксперимент, с одной стороны, заставляет человека находиться в состоянии, схожем с состоянием сомнамбулы, а с другой стороны, подтверждает невозможность получения им зрительной информации. Получается, что человек передвигается в пространстве, не видя окружающих его предметов, но в то же время не натыкаясь на них, даже больше, иногда взаимодействуя с ними».
        Пратт нажал на паузу и снова решил обратиться к поисковым системам интернета за помощью…
        Ближе к утру, когда голова шла кругом, Пратт услышал рассказ о женщине по имени Адрия Банди.

«Ее заинтересованность сомнамбулами не может не вызывать интерес с моей стороны, в особенности после ее рассказа об одном из появившихся у нее предположений…»
        Дальше снова начинался рассказ об одном из экспериментов, проведенном в чикагском университете на подопытных крысах, но Пратт уже перестал слушать. Его захватило имя женщины. В телефонном справочнике он нашел ее номер и попытался договориться о встрече.

        — А до утра ты не можешь подождать?  — сонно спросила Адрия Банди, называя его по имени.  — Придешь на работу, там и поговорим.


* * *
        Пратт вошел в приемную частной клиники на окраине города и замер, не зная, что делать дальше. Незнакомый ему мужчина прошел мимо, поздоровался. Следом за ним поздоровалась женщина. Пратт окликнул ее, спросил, где ему найти Адрию Банди.

        — Кажется, она была в своем кабинете,  — сказала женщина.

        — А где ее кабинет?  — спросил Пратт.
        Женщина наградила его удивленным взглядом, решила, что это шутка, и натянуто рассмеялась.
        Пратт снова остался один. Белоснежные стены и яркое освещение слепили глаза. Почему он ничего не помнит? Почему ничего не узнает? Да и он ли это вообще? Его ли эта жизнь? Пратт спросил еще одного мужчину, который поздоровался с ним, где находится кабинет Адрии Банди. Мужчина рассмеялся.

        — Я не шучу,  — сказал Пратт.

        — Ну ты даешь!  — мужчина махнул рукой, указывая в конец белого коридора.
        Пратт кивнул в знак благодарности, дождался, когда незнакомец уйдет. В ушах почему-то звучал собственный голос из диктофона, который рассказывал об опытах над людьми в этой психиатрической клинике. Или же не в этой? Разве нечто подобное может происходить в реальной жизни? Пратт подошел к кабинету доктора Адрии Банди, постучал в дверь.

        — Не заперто!  — крикнула она и, когда он вошел, повисла на его шее, целуя в губы.
        Пратт не ответил на поцелуй.

        — Что-то не так?  — спросила она.
        На вид ей было чуть больше тридцати. Короткие волосы жгуче-черного цвета. Глаза большие, яркие и такие же черные, как волосы.

        — Мы что, были любовниками?  — растерянно спросил Пратт.

        — Были? Почему были?  — Адрия Банди улыбнулась, поняла, что Пратт не шутит, и озадаченно нахмурилась.  — Ты что, не помнишь?

        — Нет.

        — Совсем?

        — Совсем.

        — Черт!  — ее неестественно-белые зубы прикусили пухлую губу.

        — Ты знаешь, что со мной случилось?  — спросил с надеждой Пратт.

        — Знаю ли я?  — она пытливо заглянула ему в глаза. В повисшей тишине звонок телефона показался неприлично громким.  — Извини, надо ответить.  — Адрия Банди сняла трубку.  — Сейчас подойду,  — пообещала она кому-то, извинилась перед Праттом, вышла из кабинета.
        Щелкнул, закрывшись, электронный замок. Пратт попробовал открыть дверь — бесполезно. Окон нет. Он выждал четверть часа, затем снял телефонную трубку. Секретарь клиники спросила, с кем его соединить. Он объяснил, что ждет доктора Банди. Секретарь пообещала найти ее, но, когда Пратт попытался связаться с ней снова, ему никто не ответил. Тишина. После полутора часов в одиночестве она давила, сводила с ума.

        — Эй, выпустите меня!  — закричал Пратт, барабаня кулаком в дверь.
        Никто не ответил ему. Пратт навалился плечом на дверь. Материал крепкий, или железо, или какие-то сплавы,  — не выбить. В голове снова зазвучал собственный голос, рассказывающий об опытах.

        — Да что же здесь происходит?  — запаниковал Пратт и снова попытался выбить дверь, на этот раз ногой. Один удар, второй, третий…


* * *
        Он не засекал время, но прошло как минимум несколько часов.

        — И как долго вы собираетесь держать меня здесь?  — спросил Пратт, надеясь, что в кабинете ведется скрытое видеонаблюдение.  — Что здесь вообще происходит, черт возьми?
        Чуть раньше в приступе паники Пратт перевернул рабочий стол Адрии Банди и массивное кожаное кресло, так что сейчас крушить было нечего.

        — Выпустите меня!
        Он в отчаянии снова ударил в сделанную словно из камня дверь. Замер, прислушался. Снова ударил и снова прислушался.

        — Вы что, собираетесь держать меня здесь вечно?  — спросил он невидимую камеру, выругался, принялся мерить крошечный кабинет нетерпеливыми шагами, затем поднял перевернутое кресло, сел, закрыл глаза. Неожиданно электронный замок щелкнул и дверь открылась.  — Ну наконец!  — оживился Пратт, вскочил на ноги, увидел на пороге мужчину и замер. Казалось, что даже сердце остановилось.
        Лицо мужчины было болезненно-серым. Воспаленные глаза налиты кровью. Их взгляд гипнотизировал, лишал воли.

        — Нам нужно уходить,  — услышал Пратт охрипший голос мужчины. Знакомый голос. Голос из диктофона. Все тело онемело.
        Перед глазами поплыли черные снежинки, падавшие с несуществующего неба. Все больше и больше, почти снегопад.

        — Эй, ты сможешь идти?  — спросил мужчина, тронув Пратта за плечо. Пратт кивнул, но поспешил сбросить со своего плеча его руку.  — Чего тогда стоим?  — прохрипел мужчина.  — Пошли отсюда.
        Пратт вышел в ярко освещенный коридор. Дверь напротив была открыта и вела куда-то в темноту.

        — Идем! Идем!  — поторопил мужчина.  — У нас мало времени!
        Они преодолели темный коридор, выбираясь из клиники черным ходом. Машина Пратта по-прежнему была на стоянке.

        — Сядешь назад,  — сказал мужчина, забрал у него ключи и сел за руль.


* * *
        Многоэтажный дом на окраине города был незнаком Пратту. Лифт, квартира — все было чужим, хоть мужчина, который привез его сюда, и сказал, что Пратт сам снял эту квартиру. Когда они оказались внутри, незнакомец запер дверь и, прижавшись к стене, устало сполз по ней на пол. Силы покидали его. Пратт наблюдал за ним пару минут, затем решился спросить, кто он. Мужчина бросил на него усталый взгляд и, с трудом поднявшись, перебрался на диван в гостиной.

        — Кто ты?  — снова спросил Пратт.
        Мужчина разлепил ссохшиеся губы и судорожно провел по ним языком.

        — Кажется, я умираю,  — сказал он, глядя Пратту в глаза.  — Я хочу…  — он заставил себя подняться, достал из стола папки с бумагами.  — Я хочу, чтобы ты взял это и продолжил мою работу.

        — Какую работу?

        — Поймешь, когда прочитаешь. Нужно торопиться. В той клинике везде камеры. Скоро они посмотрят запись и поймут, где ты. Они придут сюда и заберут мои исследования. Они отнимут у нас все. Они…

        — Кто ты такой, черт возьми?  — перебил его Пратт.

        — А ты разве не видишь? Я — это ты. Вернее, ты — это я.  — Он снова повалился на диван, закрыл воспаленные глаза.  — Мы материализовали тебя. Создали из пустоты. Сначала пытались проделать это с крысами, но крысы оказались бесполезны. Животные не могут представить материальный мир людей таким, каким его видим мы. Нам, людям, не нужно видеть, чтобы ориентироваться в пространстве. Наш общий мозг видит нас информационно, но не видит образно, так как здесь мозг образного представления переходит в мозг информации через тело пространственного явления, то есть включается в процесс мозг пространства, переключая полностью сознание на подсознание. Человека можно погрузить в гипноз и внушить ему что-то несуществующее, и он будет видеть это несуществующее, оно станет для него реальным, и если в этот момент суметь усилить это состояние, то начнется процесс материализации и то, что реально для этого человека, может стать реальным и для нас. Нужно лишь найти подходящего человека, который сам погружается в подобное состояние, не используя гипноз. Вы считаете их больными, но это избранные, единицы! Тот, кто
родился сомнамбулой, не только видит то несуществующее, что ему можно внушить, но и способен при своем состоянии материализовать это, если в нужный момент суметь сублимировать его информационное видение. Пока мы не нашли подходящий экземпляр, Адрия пыталась хирургическим способом вывести человека на состояние сомнамбулы. Но все это потерпело крах. Потом появилась она — молодая девушка, обратившаяся к нам за помощью. Мы положили ее якобы на обследование и начали эксперименты. Мы заставляли ее материализовывать предметы. Она справлялась с простым и заходила в тупик при материализации сложных механизмов, устройство которых не знала в деталях. Никто не верил, что ей удастся создать человека, но… Человеческое тело в деталях знает, как оно устроено, поэтому оказалось, что ему легче всего материализовать самого себя или подобных себе. Так я стал добровольцем и на свет появился ты. Мы ликовали. Мы наблюдали за тобой, позволив тебе жить моей жизнью, проверяя тебя. Возможность материализации оказалась не только чудом, она подтвердила, что Вселенная нейтральна и зародилась из пустоты, из ничего. Но мы не учли,
что каждое действие всегда должно иметь противодействие. И если в этом мире появился ты, то должен исчезнуть я.  — На губах оригинального Пратта появилась горькая улыбка.  — Когда Адрия поняла, как далеко мы зашли, то она захотела закрыть проект, уничтожить исследования. Но… я не позволю ей сделать это. Мы не позволим.  — Он открыл глаза, встречаясь взглядом со своей копией.  — Поэтому ты здесь. Я знаю, твоя память сформирована не полностью, но как только меня не станет, информационный поток закончит материализацию и ты получишь недостающие знания, которые хранятся во мне.

        — А если я откажусь?  — спросил Пратт-копия.

        — Как это откажешься?  — вздрогнул Пратт-оригинал.  — Ты не можешь. Не имеешь права. Ты часть меня. Я создал тебя. Ты обязан…  — его прервал звонок в дверь.  — Это Адрия!  — прошептал он, заставляя себя подняться.  — Они нашли нас! Спрячься! Они не должны видеть тебя!
        Пратт-копия не двинулся с места. Кто-то ударил в дверь. Один раз, второй. Замки жалобно скрипнули и сдались.

        — Я отвлеку их!  — сказал Пратт-оригинал своей копии.
        Он схватил со стола нож для вскрытия конвертов и вышел из комнаты. Послышались крики, шум борьбы. Затем борьба переместилась из квартиры на лестничную площадку. Загрохотали шаги — кто-то бежал по лестнице вверх. Пратт-копия выглянул из комнаты. Он был в квартире один. Все казалось ему каким-то нереальным, замедленным, смазанным, словно кто-то выплеснул на картину гениального художника флакон растворителя и теперь краски медленно растекались по холсту.
        Пратт-копия вышел на лестничную площадку, вызвал лифт и спустился вниз. На улице было тихо и как-то неестественно свежо.

        — Ты не взял записи этого безумца?  — услышал Пратт-копия голос Адрии.
        Она стояла в центре двора, спрятав руки в карманах, и наблюдала за ним.

        — Нет. Не взял,  — сказал Пратт-копия.

        — Почему?  — спросила она. Он пожал плечами.
        Где-то высоко в небе раздался крик. Пратт-копия и Адрия запрокинули головы. Пратт-оригинал, сорвавшись с крыши небоскреба, камнем летел вниз. Достигнув земли, его тело лопнуло, словно наполненный кровью мешок, забрызгав газон и стены дома.

        — Ну?  — спросила Пратта-копию Адрия. Вернее, уже не копию — оригинала, единственного.  — Что-нибудь чувствуешь? Его знания? Его стремления?

        — Нет,  — соврал он.

        — Совсем ничего?

        — Совсем.  — Пратт опустил голову и пошел прочь.

        — Куда ты?  — спросила Адрия.

        — Не знаю. Подальше отсюда.

        — Я буду присматривать за тобой!  — крикнула вслед Адрия.
        Пратт не ответил, лишь обернулся, когда в квартире, где он недавно был, громыхнул взрыв. Разбитые стекла полетели вниз, искрясь и переливаясь в лучах яркого солнца. Языки желто-синего пламени вырвались из окон, облизывая стены.
        Пратт подошел к своей машине, сел за руль. Адрия не двигалась, наблюдая за ним. Пратт включил зажигание и выехал со стоянки. Рыжий обтрепанный кот испуганно шарахнулся в сторону. Стая ворон, потревоженная взрывом, неспокойно кружила над мусорными контейнерами, хлопая ободранными черными крыльями. И жизнь продолжалась…
        История восемнадцатая. Последняя история ужасов

        Мир умирал. Умирал, становясь лучше, чище. Мир, который мы знали. Войны остались в прошлом. Пороки остались в прошлом. Машины не загрязняли атмосферу планеты. Не было ссор, распрей. Ксенофобия канула в забытье. Расовые предрассудки забылись. Единое правительство заботилось о жителях Земли. Границы утратили значение — сначала превратились в условность, а затем и вовсе перестали существовать. Нужда уступила место беззаботному детству, безбедной старости. Медицина достигла небывалых высот. Расцветали художественные школы, литература, кинематограф. Насилие забылось. Ненависть, злость, ревность, психические расстройства — все стерлось, ушло. Мир стал чист и свеж, словно весенняя капель, словно утренняя роса, но…
        Но что-то было не так в этой стерильной имитации рая. Что-то противоестественное для природы человека. Настолько противоестественное, что даже ангелы стали падать с небес. Светлые и искрящиеся. Их тела пробивали крыши домов, расплющивались об асфальт. Десятки, сотни, тысячи ангелов. Мир вздрогнул. Этот идеальный мир. А потом, следом за ангелами, с небес посыпались демоны. Остался лишь Творец, Создатель. Он подошел к краю и посмотрел вниз. Ангелы и демоны умерли, но люди не заметили этого. Нет, он был обязан что-то изменить. Попытаться изменить. Но оставаясь на небесах этого нельзя было сделать. Поэтому Создатель раскинул руки и камнем полетел вниз, на землю.


* * *
        Острова в Тихом океане. Писатель Сол Киссинджер. Он специализировался на создании тихоокеанских пейзажей. В последние годы романы о коралловом рифе были в моде. Сам Киссинджер был в моде, вот только писать третий роман, в котором нет ничего, кроме океана и кораллового рифа, было трудно. Сол Киссинджер ломал голову над новой главой последние несколько недель. Мозг устал. Сол Киссинджер не выходил из своего дома уже несколько дней — сидел перед монитором и пытался найти вдохновение. Но вдохновения не было. Киссинджер включил телевизор, собираясь посмотреть спортивную трансляцию, но возрастное ограничение не позволило ему сделать этого.
        Киссинджер никому не говорил, но в последние годы эти ограничения начинали раздражать его. Ему было тридцать три года. Почему спортивную трансляцию не может смотреть зрелый человек? Он ведь давно не ребенок. Неужели нужно дожить до седых волос, чтобы увидеть контактный вид спорта? А как быть с остальным кинематографом?
        Киссинджер выключил телевизор, вышел на улицу. Двор выходил на берег. Безбрежный океан тянулся за горизонт. Синий, искрящийся в лучах яркого, теплого солнца. Киссинджер вздрогнул, увидев летящего с неба человека.
        Создатель ударился о ставшие твердыми, словно камень, воды и потерял сознание.
        Киссинджер завороженно смотрел, как тело незнакомца медленно опускается на коралловое дно. О падающих с неба ангелах и демонах он не слышал, потому что трансляции об этом предназначались для категории, достигшей рубежа в восемьдесят лет. Другим доступ был закрыт.
        Сознание вернулось, и Создатель открыл глаза. Ставшее человеческим тело болело. Казалось, что сломана каждая кость. Создатель закряхтел, перевернулся на спину. Держаться на поверхности воды было несложно, но чтобы плыть к берегу, сил не было.

        — Эй!  — позвал Создатель Сола Киссинджера.  — Да, да. Я к тебе обращаюсь, бумагомарака никчемная!

        — Я могу вам помочь?  — растерянно спросил Киссинджер.

        — Да. Можешь. Вытащи меня на берег, черт бы тебя побрал!


* * *
        Дом Сола Киссинджера. Создатель вытирается, натягивает на свое человеческое воплощение одежду Киссинджера.

        — Что за странная мода у вас, евреев?  — хмурится Создатель.  — Вам что, всегда нужно выделиться?

        — Откуда ты знаешь, что я еврей?  — растерянно хлопает глазами Киссинджер.

        — Я много чего знаю,  — говорит Создатель.  — Выпить ничего нет?

        — Выпить?

        — Я с неба только что ради вас упал. Думаешь, не заслужил?

        — У меня только минералка.

        — Что, даже пива нет?

        — Что такое пиво?

        — Что такое пиво?!  — Создатель мерит Киссинджера пораженным взглядом, качает головой.  — Во что превращается мир…  — он тихо бранится себе под нос. Слова кажутся Киссинджеру незнакомыми. Никто так не говорит очень давно. Человечество переросло это. Человечество созрело для лучшего.

        — Человечество вырождается,  — говорит Создатель, читая мысли.

        — Вырождается?  — Киссинджер чувствует неясную обиду.  — Да кто ты такой вообще?

        — Я твой Бог.

        — Бог?

        — Только не говори, что твое человечество переросло и это!  — Создатель смотрит Киссинджеру в глаза.  — Конфуций, Будда, Христос… Нет? Ничего не напоминает?

        — Это что-то из сказок?

        — Из сказок?  — Создатель снова бранится.  — Нет, ну что за мир! Боюсь даже спрашивать, как вы детей здесь делаете.

        — А никто и не спрашивает.

        — Вот как…  — Создатель хмурится. Нет, с небес все это выглядело совсем не так. С небес это была катастрофа, но сейчас, кажется, это конец, финиш.  — И как мне с тобой разговаривать, бумагомарака?  — спрашивает Создатель Киссинджера.

        — Почему ты называешь меня бумагомаракой?  — обижается тот.  — Мои книги, между прочим, пользуются спросом.

        — Книги о кораллах?  — Создатель смеется.  — Ты хоть видел, какими были книги раньше?

        — Я слишком молод, чтобы читать их.

        — Меня твои предки уже распяли в твоем возрасте. А ты говоришь, что слишком молод, чтобы читать старые книги?  — и снова брань Создателя. Киссинджер молчит.  — Нет, так я тебе ничего не объясню,  — решает Создатель.  — Давай я лучше покажу тебе.


* * *
        Мир меняется. Время мчится назад, ломается. Мелькают столетия, осыпаются мишурой в бездну вечности. Эпохи, народы, страны — все уходит в небытие, все сгорает, превращается в прах, чтобы восстать из этих кострищ, словно птица Феникс.
        Сол Киссинджер слышит странную, давно ограниченную запретами музыку. Рок-концерт подбирается к пику безумия. На сцене Джим Моррисон. Публика сходит с ума. Воздух раскален отчаянием, протестом. Женщина с обнаженной грудью на плечах своего парня машет руками и что-то кричит певцу. Снаружи полиция разгоняет слезоточивым газом тех, кто не смог достать билет на концерт.

        — Куда мы попали?  — боязливо спрашивает Киссинджер.

        — Вторая половина двадцатого века, если считать со дня, как люди распяли мое земное воплощение,  — говорит Создатель, смотрит вокруг безумными глазами.  — Вот это времена были, бумагомарака!

        — По-моему, это безумие.

        — Вот твои три книги пейзажных описаний кораллов — безумие, а это — жизнь!


* * *
        В дешевом отеле пыльно и пахнет плесенью. Сол Киссинджер лежит на кровати, не в силах заснуть. Машина, которую угнал на стоянке Создатель, ревела так сильно, что Киссинджер теперь плохо слышит на одно ухо. Хотя возможно, это было то самое ухо, в которое орал ему Создатель, рассказывая об этом свихнувшемся мире, пока они неслись по городу, нарушая скоростные ограничения.

        — Хочешь, я расскажу тебе о том, чем вчера занимались на кровати, где ты сейчас лежишь?  — спрашивает он Киссинджера.

        — А чем на ней вчера занимались?  — спрашивает Киссинджер, уже заранее чувствуя подвох. В его мире никто не занимается сексом в общественных местах. Никто вообще почти не занимается сексом, не говорит о сексе.

        — А может быть, пойдем в бар, напьемся и зацепим телок?  — предлагает Создатель, читая его мысли.

        — Какой-то странный Бог,  — говорит Киссинджер.  — Неправильный.

        — Какое время, такой и Бог,  — ворчит Создатель, словно его действительно задели за живое.

        — Не думаю, что такой Бог нужен нашему времени. Он скорее подходит этим концертам, которые ты мне показал, этим безумным, порочным людям.

        — Ничего ты не понимаешь, бумагомарака. Этим людям как раз и не нужен такой Бог. У этих людей и так с этим никаких проблем. Вот научить их морали и смирению — это да. А ваш мир… Тьфу! Даже говорить тошно.

        — Тогда просто верни меня туда и оставь в покое.

        — И сделать смерть всех моих детей бессмысленной?

        — Каких детей?

        — Ангелов, демонов.

        — Ничего не слышал о них.

        — Они все покончили с собой, бросившись с небес ради вас. Только ты еще слишком молод, чтобы ваше правительство позволило тебе узнать об этом.  — Создатель морщится, начиная изображать младенца.

        — Хватит издеваться надо мной,  — начинает злиться Киссинджер.

        — Вот это уже лучше!  — одобряет его Создатель.  — Это уже похоже на человека. А то превратили мир черт знает во что. Живете в нем подобно резиновым женщинам для секса.

        — Кто такие резиновые женщины?

        — Это такие… Их еще надувают и…  — Создатель заглядывает Киссинджеру в мысли и безнадежно махает рукой.


* * *
        Женщина. Дайна Коэн. Невысокая, рыжеволосая, с россыпью веснушек на плечах и груди. Создатель подобрал ее, когда они с Киссинджером колесили по стране в украденном микроавтобусе марки «Фольксваген» с большим нарисованным черной краской на капоте трезубцем мира. Дайна много улыбалась и спорила с Создателем о сексуальной революции и связанных с этим запретах Эйзенхауэра. Киссинджер не особенно понимал эти разговоры, но ему нравился голос Дайны, нравилась ее улыбка, нравилось даже, как она курит, хотя дым резал глаза так сильно, что Киссинджер не мог сдержать слез.
        Сол так и не понял, когда влюбился в эту девушку. Возможно, это было, когда Создатель впервые напоил его. Или когда во время ночной остановки где-то на краю безлюдной дороги научил курить марихуану. После они втроем сидели на крыше «Фольксвагена» и смотрели на звездное небо, размышляя о пришельцах и глаукоме, благодаря которой людям, страдающим этим заболеванием, можно курить марихуану совершенно законно. А возможно, Сол влюбился в Дайну в тот самый момент, когда она ушла. Выбралась из машины в одном из крохотных городов и помахала на прощание рукой. Создатель чмокнул ее в щеку. Киссинджер не двигался, но Дайна поцеловала на прощание и его. Поцеловала в губы. Обернувшись, Киссинджер смотрел, как дом, где жили родители Дайны, удаляется, и все еще чувствовал ее губы на своих губах.

        — Будут и другие,  — пообещал Создатель.

        — Не хочу других,  — сказал Киссинджер, но в этот же вечер напился и проснулся утром с незнакомой девушкой, которой на вид было не больше двадцати.
        Номер в отеле пугал, но еще больше пугала девушка, потому что Киссинджер не сразу понял, где находится, и решил, что его теперь точно накажут за подобную связь. Накажут в его мире, в далеком стерильном будущем. Затем услышал, как в ванной кто-то спускает воду. Дверь открылась. Вышел Создатель в махровом халате нараспашку. Его тело, его земное воплощение было худым и бледным. Он сонно зевнул и лег на кровать с другой стороны от Киссинджера. Девушка, с которой они провели ночь, проснулась, поцеловала в губы сначала Создателя, затем Киссинджера, слезла с кровати и начала одеваться.
        Киссинджер растерянно наблюдал за ней. Нагота неспешно скрывалась под одеждой. Не отталкивающая и не желанная нагота. Киссинджер ни о чем не думал — боялся думать. Но мысли были. Они приходили издалека, штурмуя стены онемения пониманием случившегося. Когда стены эти рухнули, Киссинджер вздрогнул. Создатель и девушка обернулись, замерли, уставившись на него.

        — Я просто…  — растерянно сказал Киссинджер.  — Я тут подумал… Мы втроем… В эту ночь…  — он уставился на Создателя.  — Я и ты…  — перевел взгляд на девушку, имени которой не мог вспомнить, а возможно, никогда и не знал.  — Мы с ним… Мы с ним тебя…  — Киссинджер увидел, как девушка кивнула, и выругался так смачно, что сам испугался, не веря, что смог произнести нечто подобное.


* * *
        Следующие несколько дней у Сола Киссинджера была депрессия. Создатель купил где-то кожаный кнут и предложил Киссинджеру заняться самоистязанием.

        — Почему я должен истязать себя?  — спросил Киссинджер.

        — Ты тридцать три года занимался самоистязанием. Попробуй, может, это поможет тебе сейчас?

        — Нет. Не поможет,  — сказал Киссинджер, долго перед этим разглядывая кнут.  — Где ты вообще достал эту мерзость?  — спросил он.
        Создатель указал ему на магазин сексуальных игрушек.

        — Причем здесь кнут?

        — Кому-то нравится.

        — Кому может нравиться подобное?

        — Но ведь в твое время кому-то нравились твои пейзажные романы о коралловом рифе.

        — Пейзажные романы — дерьмо. Но я не могу понять, как можно заниматься сексом и пороть кого-то кнутом.

        — Может быть, тебе понравится заниматься сексом, когда будут пороть тебя?

        — Фу!

        — Тогда относись к этому как к атрибуту. Многим нравится не боль, а сама идея. Понимаешь?

        — Не знаю.

        — Ну не спеши. Еще поймешь. У нас впереди долгий путь.


* * *
        И снова Дайна Коэн. Сол Киссинджер встретил ее на концерте Дженис Джоплин, куда притащил его Создатель. Встретил и не поверил своим глазам. Дайна была под кайфом и долго упрашивала Киссинджера принять экстази. Он отказывался ровно пять минут, затем мир вздрогнул, изменился, заплясал россыпью цветов и иллюзий.
        Потом были новые путешествия втроем, много пива, марихуана вместо сигарет и мескалин по субботам. После мескалина к Киссинджеру всегда приходил бог кораллов и угрожал забрать его в свое царство.

        — Не хочу становиться кораллом! Только не снова, нет!  — кричал Киссинджер, убегая в пустыню.

        — Какого черта ты говоришь о кораллах?  — спрашивала его после Дайна.

        — Он написал три пейзажных романа о кораллах,  — хихикал Создатель.

        — Что такое пейзажный роман?

        — Это когда выходишь на берег и пишешь о том, что видишь. Сол писал о кораллах и о том, что с ними происходит.

        — А что с ними может происходить?

        — Ничего.

        — О чем же тогда книги?

        — Ни о чем.  — Создатель запрокидывал голову и громко хохотал.

        — Ты правда писал всю эту муть?  — спрашивала Дайна Киссинджера.

        — А еще мне нельзя было читать старые книги и смотреть спортивные передачи.

        — Почему?

        — Потому что я слишком молод.

        — Тебе же тридцать лет.

        — Тридцать три.

        — Ты меня разыгрываешь.

        — Сейчас мне самому начинает казаться, что все это был один безумный розыгрыш.
        В эти моменты Создатель переставал хохотать и выл на луну, почему-то считая, что это выглядит весьма забавно.


* * *
        Ребенок. Ребенок Дайны Коэн и Сола Киссинджера. Он не воспринимал его серьезно, пока сам не взял на руки. Это случилось на автостраде, когда они ехали на один из очередных концертов рок-знаменитости, которые так любили Создатель и Дайна, да и Киссинджер уже начинал любить.
        Схватки начались внезапно. Дайна выругалась и велела Киссинджеру сворачивать. Факт родить ребенка на обочине дороги ее не беспокоил, куда больше брани с ее стороны было по поводу того, что она пропустит концерт. Потом был час безумия и криков. В своем мире Киссинджер никогда не видел, как рожают женщины, даже не слышал о том, как это происходит, да если бы и знал, то там все равно все было иначе. Не так, как здесь.

        — И не вздумай убежать!  — заорала на него Дайна.  — Это и твой ребенок. Понимаешь?
        Киссинджер не понимал, не хотел понимать, не мог представить, что заставил эту девушку так страдать. В какой-то момент он начал ненавидеть себя за все те минуты, часы вожделенных ласк, которые провел в объятиях Дайны. Неужели в этом мире нежность стоит так дорого? Киссинджер стиснул зубы, пытаясь придумать, как причинить себе вред, как расплатиться перед своей совестью за эти причиненные другому человеку страдания.

        — Иди сюда и дай мне свою руку!  — велела Дайна.

        — Я не могу.

        — Хочешь, чтобы я встала и пришла к тебе?
        Создатель велел ей тужиться, и она снова закричала.

        — Сол, сукин ты сын, я ведь правда сейчас встану и приду к тебе.
        Киссинджер зажмурился и полез в фургон. Внутри пахло потом и кровью. Он старался не обращать внимания на этот запах, но пустой желудок сжимался снова и снова, заполняя рот желчью.

«Это самый большой кошмар в моей жизни,  — думал Киссинджер.  — Самый большой кошмар».
        Но потом Создатель передал ему младенца, и Сол подумал, что это, возможно, будет самым лучшим днем из всех, которые были или еще будут.
        Но мир уже вращался перед глазами. Мир менялся. Становился лучше, чище. Мир, который был знаком Киссинджеру с рождения. Но в этом мире не было Дайны. Не было их ребенка и не было жизни.

        — Нет!  — закричал Сол Создателю.  — Верни меня обратно. Я не хочу быть здесь. Не хочу!
        Но Создатель покинул его. Остался лишь остров в Тихом океане да коралловый риф.


* * *
        Киссинджер вернулся в свой стерильный, мертвый дом, где сам начинал чувствовать себя мертвецом. Вернее, не мертвецом, а каким-то тупым, бездушным механизмом в сложном строении этого бессмысленного мира. Словно все люди здесь просто забыли, кем они являются на самом деле. Словно они осознанно умерщвляют сами себя. Издеваются над собой всеми этими запретами и правилами. И дело было вовсе не в алкоголе и наркотиках, не в рок-звездах и беснующихся толпах, среди которых ты можешь почувствовать себя частью Вселенной, нет. Дело было в простых чувствах, которые индивидуальны у каждого человека. Их невозможно подделать, невозможно привить и невозможно предвидеть. Они вращают мир, вращают человеческую Вселенную. Добрые или злые, плохие или хорошие — неважно. Но их нельзя вычеркивать из жизни, из бытия. Без них все это просто не имеет смысла. Вся эта жизнь. Весь этот рай, где даже ангелы падают с небес, устыдившись всей этой стерильности.
        Киссинджер подошел к столу, где стояла старая фотография в деревянной рамке, которой раньше никогда не было здесь, но фотография была ему знакома. На ней был изображен желтый «Фольксваген» с нарисованным черной краской трезубцем мира, а на месте пассажира сидела Дайна Коэн с ребенком на руках и улыбалась в камеру. Под фотографией была записка. Почерк был знаком. Почерк Создателя. «Сделай что-нибудь настоящее»,  — просил он. А рядом лежала кипа чистых белых листов и старая шариковая ручка, которыми давно не пользовались. Сол Киссинджер долго смотрел на фотографию, затем сел за стол и начал писать.
        Он не знал, сможет изменить этот мир или нет. Не знал, нужна ли этому миру его история. Его последняя история ужасов в этом мире. Но он не мог остановиться. Не мог следовать предписанным законам. И если для кого-то окровавленный новорожденный ребенок представлялся кошмаром, то Сол видел в этом самое светлое и чистое из того, что встречалось ему за всю жизнь. Как, впрочем, и все те запрещенные ныне слова, поступки, фильмы, которые он успел посмотреть, концерты, которые посетил. Все это пахло настоящей жизнью. И никто уже не мог заставить его поверить в обратное.


* * *
        Создатель пришел лишь полтора года спустя — когда книга была закончена. У него было новое тело, новое земное воплощение, но Сол Киссинджер узнал его взгляд, его глаза. Единственные по-настоящему живые глаза из всех, которые встречал за последнее время.

        — Снова упал с небес?  — спросил Сол Киссинджер.
        Создатель хмуро улыбнулся, прошел в дом, забрал рукопись. Сол Киссинджер хотел спросить о Дайне Коэн и о ее ребенке, о его ребенке, но в груди что-то сдавило. Он мог просто стоять и ждать. Создатель оглядел его дом, задержал взгляд на старой фотографии, что-то хмыкнул себе под нос, заглянул Солу в глаза, одобрительно кивнул и направился к выходу.
        Киссинджер смотрел, как он уходит, и не знал, что сказать, словно все нужные слова остались на страницах его романа, его истории. Последней истории ужасов для этого нового стерильного мира. Но мир уже начинал дрожать. Сол Киссинджер не знал, как Создатель смог устроить аудиотрансляцию его книги. Не знал, почему никто не называл имя автора. Но все это было неважно. История жила, как жил в этом мире сам Сол Киссинджер. Как жила где-то далеко в прошлом Дайна Коэн и ее ребенок. Как жил во всех этих временах Создатель. Жил, в независимости от того, верят в него или нет.


* * *
        Сол проснулся ночью, разбуженный знакомым сладким запахом марихуаны. Создатель сидел в плетеном кресле, которое Киссинджер сделал своими руками, и наблюдал за тем, как он спит.

        — Затянешься?  — предложил Создатель, протягивая ему забитую марихуаной сигарету из прошлого. Сол знал это, потому что сигарет в его мире не было уже много веков.  — Это не так плохо, если знать, когда остановиться,  — сказал Создатель, указывая глазами на дымящийся окурок.  — Хотя,  — он как-то хитро прищурился.  — Хотя в том мире, куда мы отправимся, мне придется говорить совсем другое.
        Сол ущипнул себя, не веря, что это не сон. Боль обожгла сознание: яркая, слепящая, короткая, которая как ничто другое может напомнить тебе, что ты жив, что ты все еще здесь, в реальности. Сол зажмурился лишь на мгновение, а когда снова открыл глаза, то увидел желтый «Фольксваген» с нарисованным на капоте трезубцем мира. Увидел Дайну Коэн, которая сидела на пассажирском сиденье, улыбаясь ему. На руках она держала их ребенка. Был яркий солнечный день. В руках Сол держал старый фотоаппарат. Пленка была заряжена. Оставалось сделать снимок и запечатлеть этот кадр навсегда, перенеся его на глянцевую поверхность старой фотографии, которую когда-то давно подарил Киссинджеру Создатель. Но тогда он не знал, кто держал фотоаппарат. Теперь фотоаппарат был в его руках.

        — Ну, ты скоро?  — поторопила его Дайна.  — Я не могу улыбаться целую вечность.

        — Не нужно вечности. Мне хватит и полвека,  — сказал Сол и нажал на спуск.
        Часть вторая

        История девятнадцатая. Е.В.А


1

        Е.В.А. очнулась, поднялась, расправила плечи. Одежды на ней не было, но в помещении было тепло — машины вычислили нужную температуру, настроили необходимую влажность воздуха, содержание кислорода. Даже на стенах была установлена дополнительная шумоизоляция, чтобы скрыть гул реакторов и не напугать первого человека, который родился за последние десять тысяч лет после апокалипсиса. После того, как остатки цивилизации ушли под землю, а планету затянул ледник. Никто не уцелел. Лишь машины, которые использовали люди. Именно люди и заложили в машины желание развиваться, двигаться вперед, уходить, прячась от ледника, все глубже и глубже под землю, чтобы, добравшись до ядра планеты, использовать эту энергию. А потом, когда машины обеспечат себя энергией, когда растают ледники, тогда желание развития заставит этих железных бездушных истуканов возродить человечество. Они станут богами, станут инструментом. Именно так думали люди. Именно так все и получилось. И именно поэтому появилась Е.В.А.

2

        В первые дни она ничего не ела — не понимала, что должна есть и что такое пища. Да и пищей назвать то, что предлагали ей машины, было нельзя — густая, безвкусная жижа, способная поддержать в органическом теле жизнь, казавшуюся совершенно неуместной в рациональном мире машин, построенном в недрах земли. Но потом Е.В.А. начала чувствовать голод. Он усиливался, нарастал. Она подошла к оставленному на полу сосуду с пищей. Десятки камер наблюдали за ней, посылая сигнал в искусственные сознания машин, объединенных в коллективный разум, ожидавший, что созданный ими человек поможет ему развиваться дальше, совершенствоваться. Но для начала человеку нужно помочь вспомнить себя. Обучить его.
        Машины пользовались школьными программами людей, сохраненными в их базах данных. Е.В.А. не понимала ни единого слова — слушала, молчала, смотрела то, что показывают ей на специально созданном экране, вздрагивала от резких звуков. Потом она произнесла свое первое слово, которое чаще всего слышала во время обучения — свое имя.

        — Ева,  — сказала она и вздрогнула, испугавшись собственного голоса.

3

        Одиночество. Машины создали тело Е.В.Ы., наградив его высоким уровнем интеллекта. Но интеллект нужно было развивать. Обучение Е.В.Ы. продолжалось больше трех лет. Машины использовали для занятий сохраненные базы данных людей, которые перестали существовать уже много тысячелетий назад.
        Сначала Е.В.А. научилась говорить, потом потребовала выдать ей одежду…
        Мечты.
        Е.В.А. мечтала о зеленых дубовых рощах, которые видела на информационном экране, о бескрайних полях, морских далях… Ее сны стали яркими, светлыми, вступающими в контраст с серой монотонностью созданного для нее машинами дома, который стал тюрьмой, а сами машины превратились в охранников. Даже не машины — всего лишь уродливые механизмы. И Е.В.А. начала проситься на свободу. Прочь из мрачных сырых недр. К свету, к солнцу.

4

        От яркого света слезились глаза, а от свежего воздуха голова шла кругом. И еще это пение птиц в кронах деревьев — такое настоящее, такое мелодичное и, самое главное, такое живое. Первые дни Е.В.А. могла лишь завороженно бродить по лиственному лесу, потом натолкнулась на небольшую горную речку, вода в которой была такой чистой, что Е.В.А. видела плавающих по дну рыб. Она спустилась с пологого берега, вошла в реку по колено, привыкая к прохладной свежести, затем по пояс, по грудь.
        Она видела во время уроков, которые давали ей машины, как плавают люди, но долго не решалась сделать еще один шаг вперед, потерять под ногами опору, ощущение каменистого дна. Страх рождался где-то внизу живота, поднимался к груди. Страх, такой же холодный, как и вода горной реки. Но страх нравился Е.В.Е. Страх был пропитан жизнью, волнением, россыпью эмоций, которые не могла дать ни одна машина, ни одно учебное пособие. И жизнь звала ее.
        Е.В.А. оттолкнулась и, задержав дыхание, поплыла вперед. Сначала робко, снова и снова погружаясь под воду с головой, выныривая и снова погружаясь, затем увереннее и, наконец, освоилась, почувствовала контроль. Движения ее стали плавными, страх ретировался, уступив место радости, ликованию, эйфории.
        Е.В.А. запрокинула голову, чтобы видеть синее небо, и громко рассмеялась.

5

        Млекопитающие. Семья. Е.В.А. встретила их, когда собирала яблоки. Дикие и кислые, после пищи, которой ее подчевали машины, эти плоды казались ей самыми лакомыми на всей земле. Сад диких яблонь раскинулся на высокогорье — сотни деревьев, что росли здесь не одно столетие, сменяя старые деревья молодняком. Е.В.А. бродила от одной яблоневой рощи к другой, пробуя плоды и пытаясь отыскать в этом фейерверке вкусов те, которые нравились ей особенно сильно.
        Именно тогда она и встретила его — похожего на человека самца нового вида млекопитающих, появившихся после того, как отступил ледник. Он смотрел на Е.В.У., и в глазах его не было страха — лишь любопытство. Не было страха и в сердце Е.В.Ы. Но и назвать ее чувства любопытством было бы неверно. Она чувствовала так много, что ноги, казалось, откажутся держать ее, подогнутся.
        Она не одна в этом мире! Есть кто-то похожий на нее. А не только эти машины. Не только щебет птиц и журчание горных рек. Не только кисло-сладкий вкус яблок и перечный запах растущих между камней цветов… Есть кто-то как она. Нужно лишь не спугнуть его, установить контакт, научить говорить и тогда… у нее появится первый настоящий друг за всю ее недолгую жизнь.

6

        Машины. Они наблюдали за Е.В.О.Й., даже когда она спала. Наблюдали терпеливо, степенно, словно послушные ученики, которые слушают раскрыв рот своего учителя. Но учитель не впечатляет их — не рождает гениальных формул, не решает поставивших машины в тупик уравнений, не помогает им развиваться. Учитель лишь улыбается, бродит под кронами уходящих в небо деревьев и учит своего нового друга говорить. Друга — не машину. Хотя должна учить машину. Создана для того, чтобы учить, помогать развиваться.
        Десятки программ созданного под землей мира зашли в тупик, подняли базы данных канувшего в небытие мира, пытаясь понять, что не так, почему созданная ими женщина не хочет обучать их.

«Мужчина. Женщине нужен мужчина»,  — решили машины. Вернее, нет, не решили — увидели это в хрониках. Машины не умели решать. Они лишь выполняли записанные в них программы.

7

        Криогенная заморозка. Камеры остались на верхних уровнях мира машин, который был давно заброшен — ведь механизмы получали свою энергию от ядра планеты и там был центр их мира. Но ради того, чтобы добыть для Е.В.Ы. мужчину, машины готовы были подняться в центр крионики, который тысячелетия назад обещал своим клиентам второе рождение после апокалипсиса. Но рождения не состоялось — тела были повреждены так сильно, что их невозможно было спасти, хотя все эти годы машины и совершенствовали медицину, науку.
        Оставалось лишь создать для Е.В.Ы. мужчину так же, как была создана она. Но сколько для этого потребуется времени? А как быть с обучением? Все заново? Но вдруг новые люди не помогают им, машинам, развиваться именно потому, что их создали машины? Они ведь не были рождены, как настоящие творцы — те, кто создал этот мир машин. Нет, Е.В.А. была создана машинами, а значит, есть шанс, что она бракованная, неправильная, не такая, как канувшие в небытие создатели.
        Решение было принято за долю секунды, и машины продолжили изучение камер крионики в надежде отыскать уцелевшие останки — хоть что-то принадлежащее настоящему человеку, настоящему создателю.

8

        Подарок машин для первой женщины по имени Е.В.А. Ее творцы, машины, поднялись из-под земли, заманили ее в ловушку и забрали у нее нового друга. Самца, почти человека, которого она научила уже многому. Еще немного — и он смог бы заговорить с ней, смог бы все понять. Но…
        Боль. Ева не понимала, почему машины, создатели, заставляют ее страдать, забирая друга. «Может быть, он болен и они хотят его вылечить?» — думала она, боясь покидать то место, где их разлучили. «Он появится. Он вернется»,  — снова и снова говорила себе Е.В.А. А млекопитающие, семья ее друга, подходили все ближе и ближе, заглядывая в глаза. Особенно старая самка. У Е.В.Ы. забрали друга, у старой самки — сына. И этот ее немой вопрос, немая мольба сводила Е.В.У. с ума. И казалось, что хуже не может быть. Казалось, пока машины не вернули молодого самца. Вернули то, что от него осталось.
        В одной из камер крионики машины нашли части уцелевшего тела: рука, сердце, желудок, голова настоящего человека, настоящего создателя их подземного мира. Теперь все эти части тела были пересажены молодому самцу, другу Е.В.Ы. Уродливые и полуразложившиеся. Особенно голова. Но машины смогли заложить в мертвый мозг тысячелетнего человека желание создать семью.
        Раскинув руки, творение машин приближалось к Е.В.Е.  — уродливое, возбужденное, шипящее что-то сгнившим языком.

9

        И снова страх. Но уже совсем не такой, как в горной реке, когда нужно было оттолкнуться от каменистого дна и поплыть вперед. Нет. Теперь страх был липким, холодным, мерзким. Е.В.А. хотела закричать, сбежать, умереть, лишь бы не видеть то, во что творцы, машины, превратили ее друга. Ее единственного друга на этой земле. Но Е.В.А. не могла даже дышать — стояла и смотрела, как эта уродливая тварь приближается к ней, распахнув объятия…
        Крик. Е.В.А. услышала его, когда творение машин обняло ее, навалилось, прижало к земле. Крик брата ее друга. Такого же молодого. Наблюдавшего за ними. Брата, с которым Е.В.А. тоже готова была познакомиться, но его мать не пускала его, не желая потерять еще одного сына. Но теперь старая самка уже не могла сдержать его. Он мстил за брата, он спасал самку, в которую был влюблен его брат.
        Подобрав с земли тяжелый камень, молодой самец обрушил его на разложившуюся голову уродливой твари. Череп лопнул. Гниющий мозг залил Е.В.Е. лицо. Но тварь не собиралась останавливаться. У нее была программа, и она желала закончить начатое. Молодой самец зарычал и ударил тварь по голове еще раз. Глазные яблоки лопнули, изо рта посыпались зубы. Тварь навалилась на Е.В.У. всем весом своего грузного тела, конвульсивно вздрагивая. Молодой самец боялся калечить своего брата, но голова принадлежала чужаку. Он схватил эту голову и крутил до тех пор, пока не оторвал от туловища. Швы разорвались. Хлынул фонтан крови, заливая высокую траву. Молодой самец зарычал, зашвырнул оторванную голову в скалистое ущелье, затем вцепился в гниющую руку…

10

        Молодая семья уходила в горы, за перевал. Там, за горной вершиной, лежал новый мир, который они не видели прежде. Молодой самец нес искалеченное тело своего брата на руках. Семья не хотела хоронить его в земле, потому что где-то там, в недрах, жили машины. Теперь их могилами будут горы — камень, сквозь который не смогут пробраться машины.
        Старая самка сама омыла тело своего сына, укрыла теплой звериной шкурой. Затем члены семьи принесли камни, создавая могилу. Последней шла Е.В.А. Семья не приняла ее, но и не пыталась прогнать. Она стала их тенью, эхом их примитивной речи. Но они привыкнут — Е.В.А. знала это. Когда-нибудь горечь утраты уступит место любопытству, когда-нибудь обида отступит, и тогда она научит эту семью всему, что знает сама.
        Е.В.А. вздрогнула, почувствовав на себе взгляд молодого самца, взгляд брата мертвеца, на груди которого сложили каменную могилу, взгляд брата ее единственного друга в этом мире. Он смотрел долго, внимательно, затем указал на горную вершину, словно предупреждая, что путь будет сложен.

        — Я знаю,  — сказала Е.В.А.

        — Знаю,  — повторил молодой самец и, протянув руку седой матери, помог ей подняться, чтобы начать долгий подъем в новый мир.
        История двадцатая. Франческа


1

        Ей было двадцать пять. Невысокая, темноволосая. Плоский живот, худые ноги, небольшая грудь. Она любила сериалы, мороженое и свою дочь. Уроженка Милаццо. Немного взбалмошная, немного глупая.

        — Если Джузеппе узнает о нас, он убьет тебя.
        Она лежала на коленях своего любовника.

        — Не узнает,  — Матео беззаботно улыбнулся и закурил.  — Ему наплевать на тебя, и ты об этом знаешь.

        — Он убьет тебя не из-за меня. Он сделает это потому, что ты опозорил его.

        — Не сделает.  — Он поднес сигарету к ее губам, позволяя затянуться.
        Вскоре они снова занялись любовью.

        — Почему?  — спросила несколько дней спустя мать Франчески, узнав о Матео.

        — Что почему?  — удивилась Франческа. Она сидела на диване, поджав под себя ноги. Ее волосы пахли Матео.

        — Мальчик, с которым ты спишь, зачем он тебе?
        Они говорили много. Говорили совершенно ни о чем и в то же время о чем-то важном.

        — Ты очень похожа на своего отца,  — тяжело вздохнула мать, качая головой.

        — Я помню только, как он читал мне сказки.

        — Я рада, что ты запомнила именно это.

        — Было что-то еще?
        Мать задумалась на мгновение, затем качнула головой.

        — Ты права. Ничего больше не было. Только сказки. В остальном ему было наплевать на нас.

        — Матео не такой.

        — Я говорю не о твоем мальчике. Я говорю о тебе. Ты понимаешь, что будет, если Джузеппе узнает о вас?

        — Он не узнает.

        — Дай бог, чтобы так оно и было.

2

        Франческа пыталась заснуть, но не могла. Разговор с матерью не выходил из головы. Разговор об отце. Она поднялась с кровати. Шкаф был старым, и его створки плохо открывались. Не менее старой и потрепанной была толстая тетрадь, которую достала Франческа. У ее отца был красивый и понятный почерк. К тому же многие из написанных в тетради сказок она помнила наизусть. Когда она была ребенком, ей нравились эти романтические истории о влюбленных феях и прекрасных нимфах. Теперь эти сказки нравились ее дочери. Они были наполнены добром и нежностью. Франческа листала страницы, разглядывая сделанные отцом рисунки. Она так и уснула — сидя в кресле с тетрадкой на коленях…
        Франческа редко виделась с матерью своего отца, но утром, когда солнце заставило проснуться, она решила, что сегодня навестит старуху.
        Старый дом пах плесенью, а от бабки пахло мочой. Жившая в доме коза издавала жалобные звуки, пытаясь спасти свое наполненное молоком вымя от грубых пальцев хозяйки.

        — Давно тебя не было,  — проскрипела бабка.

        — Я знаю.  — Франческа поставила на стол купленный торт.
        Бабка притворилась, что не видит этого. Сколько лет ей было? Восемьдесят? Девяносто? Франческа никогда не знала, да и не спрашивала об этом.

        — Я пришла поговорить об отце.

        — С чего бы это?
        Коза снова издала жалобный звук, ударив копытом по ведру и расплескав молоко.

        — Просто интерес. У вас нет его фотографий или вещей?

        — В комоде,  — бабка махнула рукой в сторону кухни.  — Поставь заодно чайник на плиту.
        Старые люди всегда хранят старые вещи. По крайней мере, до тех пор, пока помнят о них. Франческа осторожно складывала на полу одежду отца. Затертые брюки, пропахшие нафталином рубашки, ботинки, зимнюю шапку, охотничий нож, пару старых фотоальбомов, где отец был еще ребенком, несколько потрепанных тетрадей, таких же, как та, которую хранила Франческа в своем шкафу. Три из них были исписаны лекциями. В четвертой красовались рисунки: сапоги с огромными шпорами, голые женщины, плетки. «Должно быть,  — решила Франческа,  — отец сделал эти рисунки в институте. Мужчинам нравится жестокость, особенно когда в их детском мозгу играют гормоны». Она отложила тетрадь и взяла еще одну. Ровный понятный почерк. Никакой спешки, в отличие от лекций.

        — Я принесла тебе молока,  — услышала она голос бабки за спиной.  — На вот, попей, а то кожа да кости. Вся в отца.
        Франческа спрятала тетрадь в широкий рукав свитера.

        — Спасибо, но мне уже пора.  — Она поднялась на ноги.
        Бабка что-то говорила вслед, но она уже не слушала.

3

        Это не были сказки. Ровный понятный почерк нес что угодно, кроме доброты и нежности. Отец, тот, которым Франческа знала его раньше, становился другим с каждым новым прочитанным листом старой тетради. Его рисунки, его дополнения к историям — здесь в них не было света. Только боль и разложение. Причудливые животные (некоторых из них Франческа видела в другой, доброй тетради) насиловали женщин и мужчин. Эти же мужчины и женщины насиловали этих же причудливых животных. Розги, плети, шпоры — все, что годится для причинения боли. Сцены диких оргий…
        Лишь один рисунок из безумного множества заинтересовал Франческу. Небрежный портрет девушки. Художник не рисовал ее черты — он закрашивал ненужное пространство черной краской, забирая у тетрадочного листа кристальную белизну. Рисовал небрежно. Лишь глаза были созданы идеально. Они словно дышали жизнью. Франческа чувствовала их взгляд.

«У порока есть лицо и есть имя,  — так написал отец в нижнем правом углу.  — У него нет лишь времени. Он живет, пока живем мы».
        Франческа вырвала из тетради лист с рисунком. У нее не было старых фотоальбомов, чтобы она могла, листая их, попытаться отыскать нарисованную отцом женщину, поэтому она отправилась к матери.
        Старые фотоальбомы были покрыты пылью, и их давно никто не открывал.

        — Мне просто стало интересно,  — сказала Франческа.
        Она сидела на диване, разглядывая старые снимки. Отец был молод и красив.

        — Не понимаю, что ты хочешь там увидеть,  — сказала мать.

        — Женщину.  — Франческа достала вырванный из тетради лист.  — Ты знаешь, кто она?

        — Разве всех упомнишь?!

        — Почему отец нарисовал ее? Не тебя, не меня, а ее?

        — Я же говорила, ему было наплевать на нас.

        — Я помню. Ты еще сказала, что я такая же, как он.

        — А разве нет?  — мать ушла на кухню, решив оставить за собой последнее слово.
        Франческа снова посмотрела на рисунок отца. Эта женщина не могла быть вымыслом. Даже сейчас на измятом тетрадочном листе она выглядела слишком живой.
        Забрав у матери дочь, Франческа вернулась домой. Как и когда-то в детстве, ложась спать, она взяла в руки тетрадь отца. Только теперь в ней были не сказки, которые она знала почти все наизусть, а наполненные ужасом и болью извращенные истории. Они звали ее, умоляли ее прочитать их. Она слышала их шепот — хрустящий шелест тетрадочных страниц. У них был свой запах. Запах времени и чернил. У них было свое лицо. Лицо женщины, запечатленной на вырванном листе.

4

        Отвращение — вот, что она испытывала. Каждый лист старой тетради начал казаться липким от спермы и крови, наполнявших рассказы. Они не лились рекой. Их было не больше, чем в жизни, но отец смаковал подробности. Иногда Франческе начинало казаться, что она чувствует их запах, ощущает во рту вкус.
        Отец не называл адресов, но некоторые места, которые он описывал, были ей знакомы — жители небольших городов все как одна большая семья: общие игрушки, посуда, цели…
        Франческа вспоминала заученные наизусть сказки отца — добрые сказки — и сравнивала их с теми, которые читала сейчас. Повторялись не только нарисованные персонажи. Повторялись и сюжетные линии, имена героев, их поступки, слова, чувства… Несмотря на отвращение, Франческа возбудилась. Тело и разум разминулись где-то на половине прочитанного. Возбуждение прогоняло сон, заставляя возвращаться к уже прочитанным рассказам и заострять внимание на подробностях…
        Утром Франческа отвела дочь в детский сад. Старая тетрадь лежала в ее сумочке. Спать не хотелось. Она бродила по городу, пытаясь отыскать места, о которых говорилось в прочитанных историях: старые дома с заколоченными окнами, арки новостроек, поросли кустарника, сады орхидей, ряд изогнутых пальм, окруживших старую хижину, ржавый автомобильный кузов, конура злобной дворняги… За двадцать лет изменилось многое.
        Дворняга давно сдохла, ржавый кузов увезли на свалку, деревья срубили, а некогда новые дома состарились и обветшали. Лишь один из них Франческа смогла узнать. Отец приводил ее сюда, когда она была ребенком. Она не помнила зачем, не помнила почему. В памяти сохранилась только арка, соединявшая два крыла некогда жилого дома. Теперь этот дом пустовал. Его стены рассекали глубокие трещины. Скоро, если бульдозеры не сравняют его с землей, он сам развалится на части.
        Франческа вошла под арку, остановилась, вспоминая прочитанные истории.

        — Для тебя еще слишком рано,  — услышала Франческа женский голос за своей спиной.
        Она обернулась. Женщина, которую рисовал ее отец, смотрела на нее.  — Но твой муж будет рад, если ты покажешь ему это место.
        Франческа молчала. Женщина улыбалась, разглядывая ее. Она пахла пороком. Франческа не знала почему, но этот запах становился все более резким. Он превращался во что-то осязаемое, словно рассказы отца — пошлый вымысел, к которому можно прикоснуться, ощутив пальцами шероховатость его пожелтевших от времени листов, вдохнуть запах графита и туши, исходивший от рисунков.

        — Раньше за это отправляли на костер,  — сказала женщина.  — Теперь костер горит внутри нас,  — запрокинув голову, она громко рассмеялась.
        Франческа прошла мимо нее, не желая больше оставаться здесь. Ее ждали дом и семья. Она шла к ним, оставляя за спиной безумную женщину и рассыпающийся дом.

        — Твои карты в твоих руках, девочка!  — услышала Франческа, но оборачиваться не стала.

5


        — Откуда ты знаешь ее?  — спросила она Джузеппе, вернувшись домой. Он сидел на кухне, зажав в зубах сигарету, упрекая ее за неприготовленный обед.  — Я не знала, что ты приедешь,  — отмахнулась Франческа. Образ безумной женщины снова возник перед глазами.  — Она говорила о тебе.

        — Кто?

        — Она!  — Франческа достала из кармана смятый тетрадочный лист и положила на стол. То, как Джузеппе посмотрел на рисунок, развеяло все сомнения. Он знал ее. Знал эту чокнутую бабу! Он нежно разглаживал тетрадочный лист, словно ласкал ту, чьи глаза сейчас смотрели на него с бумаги.  — Кто она?  — Франческа попыталась отобрать у него рисунок.

        — Не твое дело.  — Джузеппе оттолкнул ее, бережно сложил лист бумаги и убрал в карман.
        С этого и началась их ссора. Капля за каплей, обида за обидой. К вечеру они уже ненавидели друг друга.

        — Я уезжаю к маме!  — заявила Франческа и начала одевать дочь.
        Пощечина оказалась слишком сильной. Из разбитых губ потекла кровь. Франческа взвизгнула и, схватив дочь, закрылась в детской. Она слышала, как Джузеппе начал крушить мебель.

        — Убью!  — продолжал орать он.
        Франческа боялась даже дышать. Сжимая дочь, она пыталась подавить дрожь и проглотить рыдания. Она всего лишь женщина: слабая, беззащитная. Мебель скоро закончится. Что тогда? Закрытая дверь не сможет защитить ее. Франческа достала телефон и сквозь слезы начала умолять Матео приехать.

6

        Битое стекло скрипело под ногами. Матео негромко позвал Франческу по имени, затем еще раз.

        — Тише!  — она вышла к нему навстречу, вытирая заплаканное лицо.

        — Какого черта здесь случилось?

        — Я не знаю. Я ничего ему не сделала.  — Франческа сняла с вешалки детскую одежду.  — Отвези нас, пожалуйста, к моей матери.
        Они вышли на улицу, сели в машину.

        — А ну стой!  — заорал Джузеппе, выбегая из дома следом за ними.

        — Поехали!  — Франческа тронула Матео за плечо.

        — Я поговорю с ним.

        — Не нужно.

        — Еще как нужно!  — Матео вышел из машины.
        Джузеппе был старше и крупнее него. В его глазах горело безумие. Матео казалось, что он чувствует своей кожей жар ненависти. Гнев разрывал Джузеппе на части. На губах застыл хищный оскал. Он не хотел разговаривать. Он хотел крушить, продолжать погром, устроенный в доме, ломая следом за мебелью чьи-нибудь кости. Матео предусмотрительно попятился. Все, что он хотел сказать минутой ранее, вылетело из головы. Теперь был только страх.
        Страх заставлял его бежать. Ветви кустарника больно хлестали по лицу. За спиной слышались проклятия Джузеппе. Он хотел лишь одного — догнать этого ублюдка и сломать ему шею. Но, как ни странно, вышло все с точностью до наоборот. Земля под ногами Джузеппе внезапно исчезла. Лишившись опоры, он несколько раз взмахнул руками и испуганно вскрикнул. Дубовая роща мелькнула перед глазами пышными сводами. Джузеппе упал на дно оврага, сломав шею. Какое-то время ему казалось, что он умер. О жизни напоминал лишь металлический вкус крови, наполнившей рот, да запах перегноя.
        Этна. Женщина с рисунка, который нашла в тетрадях отца Франческа. Ее голос заставил Джузеппе поверить в то, что он жив. Вернее, не голос, нет… Это был далекий колокольный звон.

        — Твои истории ждут тебя,  — сказала Этна, склоняясь к Джузеппе.  — Твои подвиги в твоих руках.
        Ее прикосновения были нежны, но Джузеппе не чувствовал этого. Его тело больше не принадлежало ему. Так же, как и разум, заключенный в этом теле.

7

        Врачи ушли, оставив Франческу одну. Месяц ожиданий, и вот теперь они сказали, что не могут ничем помочь. Можно только ждать. Но сколько? Франческа смотрела на своего мужа. Он лежал на кровати. Его глаза были открыты. Взгляд устремлен в потолок.

        — Я не виноват в этом,  — сказал Матео в ту злополучную ночь.
        Франческа верила ему. Даже если бы он сказал, что, защищаясь, ударил Джузеппе, она все равно бы не осудила его. Косые взгляды врачей смущали лишь поначалу. Если они хотели осуждать ее, то это было их право. Супружеская неверность — еще не повод для линчевания. Всегда можно найти виноватых и всегда можно оправдать виновных.
        Франческа села на стул рядом с Джузеппе. Ни жив ни мертв. Просто тело, за которым нужно ухаживать. Это был его дом, его кровать. Слюна вытекла у него изо рта и заструилась по щеке. Франческа вытерла ее и подложила ему под голову полотенце. Скоро его нужно будет покормить, а через пару часов после этого вынести из-под него дерьмо. Словно ребенок, за которым надо ухаживать, но которого не обязательно любить.

        — Не нужно было забирать его из больницы,  — сказала Франческе мать во время телефонного разговора.  — Они не имели права заставлять тебя делать это.

        — Имели. Я его жена, это его дом.

        — И что, ты теперь должна ради этого овоща жертвовать своей жизнью? Он чуть не убил тебя и твою дочь!
        Франческа промолчала.

        — Тебе нужно подать на развод.

        — Я знаю.

        — У тебя еще вся жизнь впереди…
        Повесив трубку, Франческа прошла на кухню. Большая часть мебели в доме была сломана, почти вся посуда разбита. Последний месяц Франческа жила у матери. Она вернулась в этот дом всего пару дней назад. Вынесла на улицу сломанные стулья, подмела пол, выбросила разбитый телевизор, вазы и пару торшеров. Остальное было слишком тяжелым, поэтому она просто закрыла двери в гостиную и на кухню, когда приехали врачи.
        Сейчас, сидя за покосившимся столом, она смотрела на упавший холодильник и слушала пение птиц, доносившееся с улицы сквозь разбитые окна кухни.

        — А что я теряю?  — спросила себя Франческа, взяла телефон и позвонила Матео.  — Ты бы хоть приехал, помог мне убраться.

        — Сейчас?

        — Ты боишься, что соседи увидят тебя здесь?

        — Я просто не хочу, чтобы они болтали лишнее о тебе.

        — Какая теперь разница? Все и так уже все знают.

8

        Они лежали на диване, укрывшись одеялом.

        — Спасибо, что остался на ночь.  — Франческа прижалась к Матео и закрыла глаза…
        Он проснулся в начале третьего и вышел на улицу покурить. Ночь была теплой и тихой. Этна стояла за оградой, наблюдая за ним.

        — Кто ты?  — спросил Матео, подходя к ней ближе.

        — Та же, кто и ты.

        — В каком смысле?

        — Ты спишь с женой, а я спала с мужем,  — она улыбнулась.  — Мы просто любовники, ведь так?

        — Джузеппе… Ты знаешь, что с ним случилось?

        — Знаю.

        — Если захочешь навестить его, то можешь зайти днем. Думаю, Франческа не станет возражать.

        — Он мне не нужен.

        — Зачем тогда ты пришла сюда?

        — А зачем ты вышел курить на улицу? Джузеппе всегда курил дома.

        — Просто захотелось.

        — Считай, что мне тоже просто захотелось.

        — Вот как.  — Матео прищурился, разглядывая ее лицо.  — А ты красивая.

        — Значит, если я тебя о чем-то попрошу, ты это сделаешь?

        — Смотря что.

        — У Франчески есть тетрадь. Не ее тетрадь. Ты можешь принести ее мне?

        — Почему бы тебе не спросить об этом Франческу?

        — Я спала с ее мужем. Ты забыл? Думаю, тебе несложно будет поставить себя на мое место.

        — А если я откажусь?

        — А если я скажу, что буду завтра ждать тебя?

        — Где?

        — Недалеко от завода есть бар, за ним дубовая роща и поляна, где растут орхидеи…

        — Я знаю, где это.

        — Тогда завтра в половине двенадцатого.

        — Ночи?

        — Разве ты хочешь встречаться днем?  — Этна прикоснулась рукой к его щеке.  — Так ты придешь?

        — Да.
        Она ушла, оставив в память о себе аромат цветов и волнение.

9

        Матео нашел тетради днем. Франческа была в ванной. Он сидел на диване, разглядывая причудливые рисунки. Всего лишь глупые истории, сдобренные извращенными картинками. Его забавляли наивные рассказы и немыслимые позы. Все это было абсурдным, не имеющим смысла. Лишь женщина, попросившая его принести эти тетради, была реальна. Он помнил ее запах, чувствовал на щеке ее прикосновение. Она очаровала его. Он хотел снова увидеть ее, услышать ее голос, возможно, пригласить на свидание. В особенности подкупало то, что платой за это будет жалкая, никому ненужная тетрадь.

        — Я не знал, какая из них нужна тебе,  — сказал Матео, когда они встретились.
        Он протянул Этне две тетради. Она бережно взяла их, внимательно разглядывая сделанные на обложках рисунки.

        — Теперь я твой должник.  — Она убрала тетради и обняла Матео.  — Скажи, чего ты сейчас хочешь больше всего?
        Они занялись любовью в тени деревьев. Стоя. Давя ногами белые орхидеи. Дул теплый ветер. Дубовые кроны шумели, шелестя зелеными листьями.

        — Это один из семи грехов, заставляющих миры вращаться,  — шептала Этна.  — Один из семи… заставляющих нас жить.

10

        Джузеппе. Этот живой кусок мяса. Потеющий и воняющий дерьмом, он занимал большую кровать, заставляя их с Франческой ютиться на диване.

        — Думаешь, мне это нравится?!  — всплеснула руками Франческа. Матео с отвращением смотрел, как она вытягивает из-под мужа грязные простыни.  — Принеси его штаны из шкафа!

        — Пусть так лежит.

        — Ты что?! А если кто зайдет?  — Франческа указала пальцем на обнаженную промежность мужа.  — Мама или, еще лучше, дочь? Тебе было бы приятно на это смотреть?
        Матео выругался и, хлопнув дверью, вышел из спальни.

        — Ну почему он не может просто сдохнуть?!  — ворчал Матео, пытаясь найти брюки Джузеппе.
        Они были грязными, и от них пахло больницей. Матео бросил их на пол, решив поискать другие. Содержимое карманов громко ударилось о мореные доски. Это был небольшой раскладной нож. Матео убрал его в свой карман, думая о том, что этим ножом Джузеппе мог порезать его в ту далекую ночь.

        — А тут что?  — он запустил руку в другой карман, достал смятый листок.  — У порока есть лицо и есть имя,  — прочитал Матео вслух надпись на листе.  — Ты знаешь, кто эта женщина?  — спросил он, показывая рисунок Франческе.

        — Где ты его нашел?

        — В штанах твоего мужа.

        — Черт!  — Франческа поморщилась, вспоминая ссору с Джузеппе в тот день.  — Эта баба… В общем, я думаю, что Джузеппе спал с ней.

        — Ты не говорила, что твой муж хорошо рисует.

        — Да ну, что ты! Это не его рисунок.

        — Не его?  — Матео снова посмотрел на изображенную женщину, вспоминая, как обладал ее телом в дубовой роще.  — Тогда чей?

        — Моего отца.

11

        Его звали Алессандро. Франческа знала его всего пару часов. Он рассказывал ей о своей жене и спрашивал о Джузеппе, а Франческа смотрела на него и думала, что, если он будет достаточно настойчив, она согласится провести с ним ночь.

        — Мне очень жаль, что мой муж такая скотина,  — призналась Франческа.  — Если честно, то я рада, что он теперь овощ.

        — Овощ?

        — Ты разве не знал?
        Алессандро качнул головой. Франческа грустно и немного устало улыбнулась ему и рассказала о несчастном случае.

        — Думаю, теперь твоя жена вернется к тебе,  — сказала она.

        — Этна больше не нужна мне,  — признался Алессандро.  — Теперь не нужна…
        Франческа смерила его внимательным взглядом.

        — Не подумай, что Джузеппе был скотиной и все такое…  — она вздохнула.  — Может, проблема была во мне. Не знаю. Он всегда нравился женщинам. Сомневаюсь, что твоя жена была единственной, готовой бросить все ради того, чтобы быть с ним рядом. Со мной, по крайней мере, было именно так. Иногда мне кажется, что, если бы не его нынешнее состояние, я никогда не позволила бы себе потерять его. Несмотря ни на что.

        — Но все получилось так, как получилось.

        — Да…  — Франческа улыбнулась и заглянула ему в глаза.

«Идеальный любовник, с которым можно забыть о перипетиях дня»,  — подумала она, удивляясь подобной беспечности, но ничуть не стесняясь этих мыслей.
        Чуть позже она вернулась домой. Тишина, пыль и отвратительный собеседник в спальне в лице мужа-овоща. Лучше завести кота, тот хоть ласкается, встречая хозяина.

        — Почему ты постоянно уходишь к себе?  — спросила Франческа, позвонив Матео.
        Он приехал почти сразу, стоял в дверях, опустив голову, и говорил, что ему неприятно находиться наедине с Джузеппе.

        — Давай сходим куда-нибудь,  — предложила Франческа.  — Посидим, выпьем вина.
        Они вернулись за полночь. Немного пьяные, но оттого совершенно беспечные. Если бы у них были соседи, то, возможно, утром пожаловались бы на громкий смех.

        — Пойду посмотрю, как Джузеппе,  — сказала Франческа, выскальзывая из объятий Матео.

        — Надеюсь, помер, пока нас не было.

        — Я не кормила его сегодня.

        — Покормишь завтра.  — Матео прижал ее к стене, целуя в губы.

        — Давай не здесь,  — вяло попыталась возразить она, косясь на мужа.

        — Думаешь, ему это важно?  — Матео продолжал нетерпеливо раздевать ее.  — Думаешь, ему когда-нибудь это было важно?
        Они занялись любовью на полу. Закрыв глаза, Франческа громко стонала. Иногда она вспоминала Алессандро, вернее, представляла его на месте Матео. Иногда Матео смотрел на ее мужа. Глаза Джузеппе были открыты. Взгляд устремлен в потолок. Матео вспоминал Этну. «Почему я всегда второй?  — думал он, целуя Франческу.  — Почему они выбрали сначала его, а не меня?»
        Гордость и отвращение смешались в нем. Желание ушло, отступило, сдулось. Матео выругался, поднялся на ноги и пошел курить.

12

        Он привел ее в дубовую рощу, к поляне, где цвели орхидеи. Ночь была теплой. Небо звездным. Франческа лежала на спине, разглядывая скрытое полутьмой лицо Алессандро.

        — С Матео у нас когда-то было так же,  — сказала она, тяжело вздохнув.

        — Запретный плод всегда сладок.

        — Возможно, ты прав.
        Они ненадолго замолчали.

        — Вспоминаешь Джузеппе?  — спросил Алессандро.

        — Как ты догадался?

        — У тебя улыбка на губах.

        — Нет. Мне просто хорошо.  — Франческа поцеловала его.  — Сейчас хорошо. Наверное, моя мать права. Я слишком сильно похожа на своего отца.

        — Что в этом плохого?

        — Он заставлял людей страдать.

        — Ты можешь быть другой.

        — Если бы мы могли предугадывать свои ошибки!

        — Жалеешь, что сейчас со мной?

        — Нет.
        Алессандро улыбнулся.

        — Что смешного?  — спросила Франческа.

        — Ничего. Просто подумал, что мы могли бы многому друг друга научить.

        — В постели?

        — Везде.
        Теперь улыбнулась Франческа.
        История двадцать первая. Echeneidae

        Алан Саркисян был связистом первой экспедиции на Марс. Ему было двадцать три года, и он с большим отрывом обошел на тестах конкурентов. Тогда Алан был счастлив. Молодой гений — так назвала его пресса. Все они были молодыми гениями — участники первой экспедиции. Казалось, что весь мир смотрит на них, ждет, к чему приведет этот робкий шаг.
        Но прошло долгих тридцать лет. Колония на Марсе выросла, достигла полутора тысяч человек. О первых поселенцах забыли, лишь иногда вспоминая их во время дебатов и споров о том, нужно ли возвращать их обратно. Для себя Алан решил, что не вернется. Земля давно стала казаться ему далекой и нереальной. Домом стал Марс, эта красная планета. Нужно было лишь доказать, что оставить его здесь более выгодно, чем возвращать на Землю, доказать, что он не станет обузой. Поэтому Алан и взялся за новую работу. Никто не говорил ему, что он обязан усовершенствовать связь. Это было личное желание. Алан занимался исследованиями в свободное время. Это увлекло его настолько сильно, что он пропустил день, когда были найдены ледники.

        — Ледники?  — спросил Алан Жаклин — молодую коллегу, которая прибыла на Марс пять лет назад, чтобы сменить его.  — Думаю, это хорошо.  — И он снова вернулся к работе.
        Пропустил Алан и день, когда базу на Марсе перенесли к ближайшему леднику — лишь собрал оборудование и безропотно переехал на новое место, не удосужившись спросить, чем вызван переезд. Так же мимо Алана прошла и беременность Жаклин. Она никому не сказала, кто был отцом. Лишь собрала вещи и вернулась на Землю.

        — Конец карьеры,  — сказал Алану Макс Верблов — руководитель отдела коммуникаций, но спустя два года, когда проект Алана подошел к концу, именно Жаклин стала его консультантом на Земле.
        Новый тип связи был сложным, требовал много затрат. Алан знал, что Жаклин назначена скорее для того, чтобы завернуть этот проект, чем помочь ему встать на ноги. К тому же были еще помехи, от которых Алан так и не смог избавиться.

        — Думаешь, мы сможем избавиться от них?  — спросила Жаклин.

        — Думаю, это нечто большее, чем помехи,  — признался Алан, уже видя, как Жаклин ставит на проекте жирный крест.
        Связь прервалась, и Алан провел оставшуюся часть дня, борясь с желанием уничтожить свои исследования.

        — Ты все еще там?  — спросила уже ночью Жаклин.

        — Проект закрыли, да?

        — Им не нужен новый вид связи,  — честно призналась Жаклин.  — Но проект не закроют.
        Алан так и не понял, как Жаклин удалось добиться финансирования. Его враг оказался другом. Его крах — шумы, от которых не удавалось избавиться,  — послужил надежной опорой.
        Молодой техник по имени Дарен Свон, привлеченный Жаклин для анализа шумов, увидел в них сложную повторяющуюся цикличность. Это открытие послужило почвой для догадок и предположений.
        Одни считали шумы Алана Саркисяна инопланетными сигналами, доказывающими существование внеземной жизни, другие осторожно шептались о неоткрытых биоритмах Земли. Сотни ученых пытались расшифровать сложную последовательность. Открывались десятки новых отделов. Никто не думал о новом виде связи Алана Саркисяна, но об открытых им шумах говорили все. Особенно в первые годы. Потом ажиотаж начал стихать. Информации становилось все больше и больше, но ключей, чтобы разгадать шифр, никто и не нашел.

        — Почему бы тогда не попробовать заглушить их?  — предложил однажды Дарен Свон, устав от застоя и бесплодных попыток прочитать странные послания.

        — И что это нам даст?  — спросила Жаклин, все еще возглавлявшая отдел.

        — Я не знаю, но… Но это лучше, чем то, что у нас есть сейчас.
        На возведение нового комплекса ушло почти четыре года. Спонсором выступила частная компания, решившая сделать себе имя на этих исследованиях. Сотни искусственных спутников окружили Землю. Руководителем проекта был назначен Дарен Свон. Первый запуск программы совпал с шестидесятилетием Алана Саркисяна. Это была случайность. Дарен Свон, Жаклин и сам Алан знали об этом, но пресса раздула это до масштабов очередного рекламного хода.
        Десятки ученых выступили с открытым протестом и критикой новой программы. Они ссылались на неизученность шумов Саркисяна, на отсутствие понятие природы этого явления. Некоторые из ученых обещали глобальные катаклизмы и вторжение внеземных цивилизаций. Последний сценарий был особенно популярен, когда Хексиус Штейн сумел установить примерное местоположение источника шумов Саркисяна.
        Тут же снова заговорили о передатчике, установленном пришельцами в ядре планеты. Родились две теории: по одной внеземной разум наблюдает за Землей, получая сигналы, и в случае их прекращения решит, что планета погибла, по другой — внеземной разум ждет, когда технологии человечества вырастут настолько, что смогут обнаружить оставленный маяк, и тогда можно будет вступить с ними в контакт.
        Проект Дарена Свона работал больше двух лет, но ничего не произошло. Ошиблись все. Шумы оказались просто шумами. Лишь очень-очень далеко от Земли Алан Саркисян зафиксировал рост уровня шумов, исходящих от Марса. Шумов, адресованных Земле.
        Его открытие осталось незамеченным — ученые Земли не особенно хотели изучать колебания сигнала на далекой планете. За это наблюдение зацепился лишь Хексиус Штейн, выдвинув теорию коммуникативных планет, согласно которой пересматривалось устройство Вселенной. Теория была настолько революционной, что научный мир отказался воспринимать ее серьезно. Особенно не понравилось им, что Штейн отводил человечеству роль паразитов, сравнивая их с рыбами семейства прилипаловых, которые существуют, прицепившись к акулам и питаясь тем, что остается во время кормежки акул. Роль акул отводилась планетам. Роль Вселенной — океану. Причем планеты наделялись интеллектом, а шумы Саркисяна были способом их общения друг с другом.

        — Необходимо срочно прекратить блокировку сигнала,  — говорил Штейн.
        Его назвали любителем дешевых сенсаций и поставили на его карьере крест. Но потом орбита Земли не начала меняться. Сила сигнала шумов Саркисяна, исходивших с Марса, увеличилась в сотни раз.

        — Мы всего лишь рыбы-прилипалы!  — кричал Хексиус Штейн, популярность которого резко поползла вверх, особенно после того, как смещение оси пробудило десяток вулканов и вызвало ряд цунами.
        Проект Дарена Свона был спешно закрыт, а сам Свон отдан под суд. Но Марс и Земля продолжали тянуться друг к другу, словно боясь, что связь снова может прерваться. Десятки тысяч ученых подхватили проект Хексиуса Штейна.

        — Говорят, что шумы Саркисяна — это всего лишь любовные послания, как у птиц или животных,  — сказала Жаклин, навещая Дарена Свона в тюрьме.  — В них нет интеллекта, скорее просто инстинкт.
        Свон молчал. Молчал и Алан Саркисян, наблюдая, как планета, давшая ему жизнь, катится в небытие.
        История двадцать вторая. Ангелы знания

        Билл Ноймнец был ученым. Почти гением. Он исследовал грани, границы. Восприятие, миры, алхимия пространства и времени. Он задавал ритм. Он поражал открытиями. Все дальше и дальше. Все глубже и глубже в пучину этой затянутой в ночь науки, на дно, в безграничную бездну. И ветер свистел в ушах от этого падения в небо, к ангелам знания, к богу науки. И бог открылся ему, явил свой лик. Бог знания. Бог мудрости. Бог открытий. И ужаснулся Билл Ноймнец своей дерзости. И хотел он сбежать. Но двери уже были открыты ему. И лился из них свет. И слепил этот свет. И видел он там начало и конец всего. Жизни, смерти, света, тьмы, любви, ненависти…

«Я зашел слишком далеко»,  — понял Билл Ноймнец.
        Он трижды пытался лишить себя жизни. Пытался закрыть проклятые двери, из которых лился свет знания, свет вселенской мудрости. Трижды в первый месяц. Но явившийся ему бог не позволял умереть. Билл Ноймнец резал себе вены, бросался под машину и прыгал с Бруклинского моста — ничего. Так же принятый цианид — лишь несварение желудка. А свет из открытых дверей знания уже заполнял известный ему мир. Свет, который вел во тьму, в конец.
        Клэр Паттерсон узнала его в тот день, когда уставшие санитары неотложки отправили свихнувшегося ученого в сумасшедший дом.
        Клэр пыталась лечить его психотерапией, пыталась найти истоки болезни в детстве, несчастной любви, неудачах. Затем перешла к шоковой терапии, препаратам.

        — Просто сделайте мне лоботомию,  — говорил все это время Ноймнец.  — Только так мы сможем закрыть эти двери.

        — Какие двери?  — спрашивала Клэр.

        — Двери в пустоту.

        — Очень интересно.

        — Я видел бога знания.

        — И какой он?

        — Я видел небеса знания.

        — И что там?

        — Этот свет сожжет нас всех.

        — Какой свет?

        — Свет моих знаний! Я должен умереть! Должен забыть!

        — Так ты поэтому пытался совершить самоубийство?

        — Это жестокий бог. Он не дает мне умереть. Поэтому вы должны сделать мне лоботомию.

        — А что ты хочешь забыть?

        — Все.

        — Потому что это причиняет тебе боль?

        — Потому что это убьет мир, если кто-то узнает об этом.

        — Расскажи мне.

        — Я не могу.

        — Поделись этой ношей со мной.
        И когда Ноймнец отказывался, Клэр снова отправляла его на шоковую терапию. Электроды к вискам. Электрический треск. Вспышки света. И двери открываются шире. Вернее, не двери, нет. Ворота, за которыми знание, ведущее в небытие.
        Когда, вернувшись после процедур в палату, Ноймнец снова обретал дар речи, он пытался объяснить это своему врачу. И снова Клэр слушала. И снова искала причины в его детстве, выписывала таблетки и назначала процедуры. Но когда наступала ночь, ангелы знания приходили к Ноймнецу и говорили:

        — Расскажи о нас. Расскажи! Расскажи!
        И однажды Ноймнец сдался, надеясь, что так он сможет победить. Он рассказал обо всем Клэр — взял ее за руку и отвел к чертовым воротам, из которых лился дьявольский свет абсолютной мудрости, конца всего.

        — Теперь вы понимаете, почему должны сделать мне лоботомию?  — сказал Ноймнец своему врачу.
        Клэр молчала. Смотрела в пустоту и думала об увиденных воротах в небытие. Думала о полученных знаниях.
        Она покинула палату Ноймнеца, вернулась домой. Но свет уже проник в ее глаза. Белый, холодный, безжизненный. Семья: муж и двое детей. Мальчики. Клэр смотрела на них, но видела лишь свет знания, которым поделился с ней Ноймнец. Свет науки. Свет из темноты. Холодное небо. Смерть.

        — Чертова работа,  — бормотала Клэр, но дело было не в работе. Нет. Она заглянула за грань — добровольно, не ведая о том, что ее ждет. И теперь эта грань смотрела в нее холодными голубыми глазами. И невозможно было игнорировать это.
        Клэр пыталась бороться с этим больше месяца, затем решила открыться Билли Ноймнецу. Он слушал ее и улыбался.

«Безумец!  — думала Клэр, ругая себя за откровенность.  — Просто безумец».
        Но идея о том, чтобы сделать ему лоботомию, уже не казалась такой дикой. Несмотря на запреты, несмотря на последствия. А яркий свет все лился и лился в сознание Клэр из открытых Ноймнецом дверей. Свет знаний, способный уничтожить все, что она любит, если позволить ему просочиться в этот мир. Свет науки. И Билли Ноймнец кричит об этом свете. Кричит всем, кто готов слушать. И когда-нибудь найдутся люди, которые отнесутся к нему серьезно. Обязательно найдутся. Тогда свет зальет этот мир и настанет конец.
        Клэр пришла в клинику поздней ночью. У нее не было специальных инструментов для проведения лоботомии, но она знала, что подойдет и простой нож для колки льда. Нужно лишь пробить кость и рассечь волокна лобных долей мозга. Операция проста. Можно провести ее самому себе — именно так и сказала Клэр, войдя в палату Билли Ноймнеца.

        — Если я сделаю это сам, то эти ангелы не позволят мне умереть, не позволят забыть,  — сказал Ноймнец.  — Если бы все было так просто, то я бы давно убил себя. Можно лишь обмануть их. И вы должны помочь мне, доктор Паттерсон.
        Клэр покинула клинику спустя час, понимая, что только что поставила крест на своей карьере. Возможно, будет суд и ее отправят в тюрьму. Билли Ноймнец превратился в овощ, в бессловесную примитивную божью тварь, изо рта которой течет слюна, а в глазах ничего нет, кроме пустоты.
        Клэр думала, что не сможет больше спать, но, едва вернувшись домой, легла в кровать, сразу же забылась дремотой. Видений не было. Нет. Только темнота. Не было и света. И открытых дверей. Не было в эту ночь.
        Клэр проснулась почти в полдень и долго лежала, боясь открыть глаза и вернуться в реальность. Она решила, что не пойдет на работу. Там будут задавать вопросы, там будет много проблем, а здесь, в семье, все тихо и спокойно. И нет света. Этого холодного света знаний. Или же есть? Клэр вздрогнула. Холодное небо нависало над ней, над ее домом, над ее семьей. Холодное, беспощадное небо науки.
        Она соскочила с кровати и спешно оделась. Яркий свет вспыхивал в голове. Но почему? Неужели операция не помогла? Неужели она сделала что-то не так? Или же это те самые ангелы знания, о которых рассказывал Ноймнец, вылечили его? Иначе почему она видит это?

        — Что ты сделала с Ноймнецем?  — спросил старый врач, когда она пришла в клинику.
        В его грустных, выцветших от прожитых лет глазах было удивление и растерянность. Клэр так и не нашлась, что ему ответить. Да и как объяснить причины, побудившие ее провести лоботомию. Как объяснить, не посвящая в эту страшную тайну знания? Нет, она не допустит ошибок Ноймнеца, не испортит жизнь больше никому, не скажет ни слова.
        Клэр закрылась в своем кабинете. Свет заливал все вокруг. Ангелы знания окружали ее, умоляя поделиться с миром холодными знаниями, ведущими в бездну, к концу. И так сложно сдерживать это внутри, в себе. Эти знания уничтожат мир, уничтожат ее семью.
        Клэр достала из стола нож для резки бумаги, закатала рукав на левой руке.

        — Ничего не выйдет,  — сказал Билли Ноймнец.
        Она видела его силуэт — искрящийся, зыбкий. Он стоял у окна и наблюдал за ней. Вернее, не он. Нет. Его призрак, дух — в мире света и знаний все было возможно. В мире, которым Ноймнец поделился с Клэр.

        — Ангелы не дадут тебе умереть, не позволят,  — сказал он.  — Ты знаешь это. Со мной было так же. Есть лишь один путь.

        — Лоботомия,  — выдохнула Клэр.
        Нож для колки льда, которым она сделала лоботомию Ноймнецу в эту ночь, все еще лежал в кармане ее пальто.

        — Но ты же говорил, что не смог бы сделать это себе сам?  — разговор с призраком не смущал Клэр. Ее уже ничто не смущало в последние дни.

        — Не смог бы,  — согласился с ней Ноймнец.

        — Но как тогда я смогу…

        — Я помогу тебе.

        — Поможешь?

        — Ты помогла мне. Теперь мой черед помочь тебе.
        Клэр услышала стук в дверь. Старый врач хотел поговорить с ней, звал ее, просил открыть.

        — Торопись!  — сказал Ноймнец.
        Свет знаний стал ярче. Клэр принесла нож для колки льда.

        — Что я должен делать?  — спросил Ноймнец.

        — Сделай мне разрез над глазами.

        — Вот так?

        — Да. Теперь введи нож.

        — Какой наклон?

        — Вот так, думаю, пойдет,  — Клэр вздрогнула, услышав голоса санитаров — старый врач позвал их, чтобы выбить дверь.

        — Что теперь?  — спросил призрак Ноймнеца.

        — Вводи лезвие до упора. Тебе нужно изолировать мои лобные доли от остального мозга.
        Клэр снова вздрогнула, но на этот раз от вспышки яркого света. Ангелы, преследовавшие Ноймнеца, почувствовав неладное, пришли к ней. Они словно вселились в старого врача, который торопил санитаров выбить дверь — Клэр слышала его голос. Слышала эти удары. Один, другой… Еще одна яркая вспышка.
        Дверь с треском распахнулась. Санитар замер на пороге. Доктор Клэр Паттерсон смотрела на него стеклянными глазами. Из ее правого глаза текла кровь. В руке она сжимала нож для колки льда.

        — Господи!  — прошептал старый врач за спиной санитара, но Клэр уже не слышала его. Ничего и никого не слышала.
        История двадцать третья. Тоннели


1

        Две жены, три ребенка и одиннадцать официальных любовниц — Джек Олгуин и сам не знал, как умудрился за последние четыре года вляпаться во все это. Тот самый Джек Олгуин, которого зрители полюбили за выдающиеся роли образцового мужа и отца. Да, теперь его рейтинг катился круто вниз. Особенно сильно помогли ему с этим одиннадцать официальных любовниц, с доброй половиной из которых он пытался встречаться одновременно. Впрочем, последние две были и сами не против. Правда, иногда Джек чувствовал себя немного лишним в этом любовном трио. Особенно ночами. В последние два месяца он почти не спал с этими двумя женщинами в одной кровати. Хотя папарацци, черт бы их побрал, все-таки сделали пару пикантных фото, окончательно поставивших крест на съемках Джека в семейных фильмах.
        Теперь ему оставалось либо играть героев-любовников, либо сниматься в мрачных нуар-картинах. Джек выбрал второе, решив, что героем-любовником он уже достаточно долго был и в реальной жизни. Хватит с него. Пусть будет нуар.
        Из десятка предложений он выбрал три. Из трех сценариев — один, понимая, что карьера теперь зависит от того, насколько удачным получится первый фильм. Второго шанса не будет.

2

        Нейл Банерман — начальник старой тюрьмы «Сент-Оун» в пустыне Невады недалеко от Лас-Вегаса. Джек Олгуин и Нейл Банерман были друзьями с детства, но когда Джек попросил Банермана разрешить ему визит в тюрьму, тот долго отказывал.

        — Да вашу тюрьму закроют на следующий год!  — начал злиться Джек Олгуин.  — Заключенных все равно почти нет. Две трети камер непригодны для использования…
        Да, Джек хорошо подготовился к этому разговору. Он мог говорить о коммуникациях старой тюрьмы или об экономическом состоянии. Но вместо этого он решил выложить карты на стол.

        — Мне нужна эта роль, Нейл,  — сказал Джек.  — Если я не сыграю заключенного так, как надо, то карьере моей конец. Помогай. Ты знаешь, я в долгу не останусь.

3

        Мертвый город в пустыне, рядом с которым находилась тюрьма. Джек Олгуин добрался сюда в середине дня. Его «Корвет-С6» стального цвета выглядел здесь неприлично современно, словно корабль пришельцев, спустившихся с небес, чтобы завоевать планету. «Еще пара неудач — и не останется ничего другого, кроме как сниматься в третьесортной фантастике»,  — хмуро подумал Джек, проезжая мимо полуразрушенного здания бывшего банка. Возле музея скульптур под открытым небом он остановился и долго пытался понять, в чем смысл всей этой композиции, затем услышал далекий стук молотка.
        Плотник — крепкий, жилистый старик с длинными седыми волосами. Джек отыскал его дальше по улице, недалеко от дома, хозяин которого более века назад решил использовать вместо кирпичей пустые бутылки. Дом не понравился Джеку, напомнив хижину пьяницы, у которого не было денег на кирпич. Но вот плотник…

        — Я думал, здесь никто не живет!  — крикнул ему Джек.
        Стук молотка прекратился. Старик обернулся, смерив гостя колючим взглядом, и неожиданно улыбнулся, показывая крепкие зубы.

        — Приехали посмотреть на работу поляка?  — спросил он.

        — Вы говорите о тех странных скульптурах, которые выглядят так, словно на вешалку набросили простыню?

        — Вообще-то это призраки,  — снова улыбнулся старик.  — Призраки этого мертвого города. Понимаете?

        — Если честно, то не очень.

        — Я тоже,  — и снова старик улыбнулся.

4

        Тайна «Сент-Оуэн». Тайна тюрьмы, построенной над старыми шахтами, где добывали золотоносную руду. Старой тюрьмы. Джек был удивлен, что в действительности тюрьма оказалась еще более ветхой, чем он думал. Заключенных здесь содержалось не больше двух дюжин, стены местами обвалились, а в коридорах прямо под ногами зияли пустоты, уходившие далеко вниз, в старые шахты.

        — Не понимаю, чему ты хочешь здесь научиться,  — ворчал Нейл Банерман, показывая Джеку свою убогую тюрьму.
        Джек и сам не понимал. Он представлял себе все совершенно иначе. Даже заключенные были какими-то старыми и смиренными. Никакой агрессии. Никакого выживания в джунглях закона и решеток. Вокруг тишина, пыль и распад.

        — И что, здесь нет ни одной тайны?  — кисло спросил Джек уже в кабинете начальника тюрьмы за стаканом скотча.

        — Тайны?  — Нейл Банерман глянул на актера из-под своих кустистых бровей и широко, нетрезво улыбнулся.  — Была здесь одна тайна. Еще до меня. Заключенных тогда было больше, а стены крепче, но иногда… Понимаешь, тюрьма была спроектирована и построена на совесть, но эти чертовы тоннели под ней… В общем, иногда здесь пропадали люди.

        — Как это?  — оживился Джек.

        — Болтали, что здесь творится что-то нечистое, но я думаю, что зеки просто бежали отсюда. Добирались до тоннелей и убирались ко всем чертям.

        — И что, никто не пытался изучить эти тоннели?

        — Пытались, да только тоннелей там так много, что один из проверяющих пропал, как и беглые зеки.

        — И что, никого ни разу не поймали?

        — Нет.

        — Может быть, они заблудились в тех тоннелях и умерли?

        — Надеюсь.

5

        Джек заснул, понимая, что продолжает думать о тоннелях. Во всем этом было что-то мистическое. И что самое странное, он ведь никогда не любил фантастику, не любил фильмы ужасов. Даже ребенком не смотрел их. Но вот беда, пока ты думаешь об этом как о чем-то нереальном, то все это действительно не имеет смысла, но как только появляются факты, как только ты подбираешься к тайне достаточно близко — все вдруг становится с ног на голову. И сейчас Джек тоже чувствовал, как весь его мир переворачивается. Эти тоннели… Эта тайна…
        Сквозь сон он услышал, как осыпалась часть стены в комнате, где он спал, открыл глаза, включил свет, понимая, что это, скорее всего, ему приснилось, снова попытался заснуть.

        — Они все просто сбежали,  — сказал себе Джек, чтобы успокоиться, но вместо этого воображение нарисовало гниющие тела, по которым ползают крысы,  — заключенные, мечтавшие о свободе.
        Когда наступило утро, Джек уже не сомневался, чем займется в этой скучной тюрьме. Он чувствовал, что просто обязан изучить все эти тоннели. Хотя бы постоять рядом с одним из них.

        — Я думал, ты хочешь поговорить с заключенными,  — озадаченно сказал Нейл Банерман.  — На кой черт тебе сдались эти тоннели?

        — Я не знаю,  — признался Джек.  — Просто это единственное, что интересно мне здесь.

6

        Черная пасть тоннеля, которая разверзлась в подвале тюрьмы, уставилась на Джека. Он чувствовал сквозняк, словно громадная тварь затаилась где-то там в глубине и поджидает глупцов, решивших изучить ее владения.

        — О чем, черт возьми, я думаю?  — разозлился на себя Джек.
        Он закурил, чтобы подчеркнуть несерьезность происходящего, включил мощный фонарь, который дал ему Нейл Банерман, и уставился в разрезанную белым лучом тьму тоннеля. Ничего странного там не было. Ничего необычного. Его скорее завалит, когда сломаются гнилые перекрытия, чем он встретит нечто сверхъестественное. Но несмотря на попытки иронизировать Джек все равно ощутил, как по спине пробежали мурашки, когда он вошел в тоннель.
        Лабиринт разверзся перед ним, но Джек подготовился — запасся куском мела, делая пометки о своем маршруте так часто, как только мог. Воображение снова включилось, но на этот раз он попытался заставить его работать с пользой, представляя себя беглым заключенным, которому нечего терять кроме жизни. Но свобода стоит дороже. Ради свободы стоит рискнуть.
        Джек увидел пробежавшую под ногами крысу, и воображение, задрожав, развеяло иллюзию побега из тюрьмы. Джек снова был тем, кто он есть,  — актер, забравшийся черт знает куда в поисках славы.

7

        Джек бродил по тоннелям несколько часов, затем устал, вернулся. Сон пришел почти сразу. Сон, где он видел лицо Нейла Банермана, который смеется и спрашивает его, удалось ли найти призраков.

        — Пошел к черту,  — говорит Джек без злобы, скорее устало и потешаясь вместе с ним над самим собой. Потом идет в свою комнату и ложится в кровать.
        Он не раздевается, не думает, что заснет, но сон наваливается, забирает в свое царство. Ему снятся первая жена и ребенок, которого он держит на руках. Мальчик смотрит на него и улыбается беззубым ртом. Позади удачная роль в высокобюджетном семейном фильме, впереди еще пара таких же ролей. И Джек знает, что все будет хорошо.

8

        Он проснулся в низком тоннеле, рядом с обглоданным крысами скелетом заключенного.

        — Какого черта?  — растерялся Джек.
        Фонарик еще светил, но батареи явно садились. Желтое пятно было тусклым, зыбким.
        Джек поднялся, пытаясь отыскать пометки, которые делал, пока шел сюда. Ничего. Ни одного крестика, ни одной закорючки. Мел — и тот пропал. Неужели он отключился, блуждая здесь? Но как же тогда его сон? Ведь он помнит, как вышел из тоннелей, помнит, как говорил с другом детства.
        Джек подумал, что, возможно, виной всему угарный газ или застоявшийся воздух. У него могли быть галлюцинации. Хорошо еще, что он не умер здесь. Джек направил луч фонаря на скелет человека. На костях виднелись оставленные крысами следы зубов.

        — Нужно выбираться отсюда,  — сказал Джек, заставляя себя не паниковать.
        Но паника уже пробралась под кожу.

9

        Жажда. Голод. Не Джека — самих тоннелей. Они хотели выпить его кровь. Хотели обглодать плоть с его костей. Они уже распробовали сладость человечины, проглотив десятки, сотни рабочих, пропавших на этих рудниках. Потом были беглые заключенные. И вот теперь в эти тоннели пришел известный актер, спустивший свою карьеру в унитаз.
        Джек громко и истерично рассмеялся. Желтый свет его фонаря вздрогнул и погас. Джек выругался, потряс его, но батареи окончательно сдохли.

        — Твою мать!  — не сдержался Джек, но темнота отрезвила его, привела в чувства. Как и когда-то давно, сейчас уже казалось, в другой жизни, привели в чувства пикантные фотографии папарацци. Тогда он собрался и нашел выход, пошел вперед. Теперь тоже нужно было собраться и найти выход.

10

        Джек не знал, сколько времени провел в тоннелях. День? Неделю? Но в тот самый момент, когда он решил, что сил уже нет, когда уже собирался лечь и умереть в этом вечном мраке, тогда он и увидел далекий, призрачный свет. Выход.
        Джек шел к нему, не исключая возможности, что это может оказаться галлюцинацией, миражом, который растает, как только он подойдет достаточно близко, или же будет удаляться, издеваясь над ним.

«Дойду до первого поворота — и все»,  — решил Джек.
        Эта дорога показалась ему вечностью. Всего десять шагов. Может быть, пятнадцать, не больше, но… До последнего момента Джек не верил, что нашел выход (или же это выход отыскал его?). Он просто шел и лишь в последнее мгновение не удержался, ускорил шаг, споткнулся, вывалился из входа в шахту, разодрав ладони об осколки камней. Свежий воздух ворвался в легкие. В голове что-то вспыхнуло, взорвалось. Глаза ослепли от яркого солнечного света. «Я умер,  — подумал Джек.  — Я умер в чертовых тоннелях».

11

        Старый плотник, которого Джек встретил в мертвом городе. Старик с крепкими зубами и длинными седыми волосами до плеч. Он помог Джеку подняться и предложил бутылку скотча.

        — Мне бы сейчас воды,  — прохрипел Джек.

        — Тогда тебе нужно в город,  — сказал седовласый плотник, указывая рукой вперед.
        Джек прищурился. Откуда-то издалека до его ушей долетел стук сотен молотков, жужжание пил, голоса людей. Солнце слепило глаза, но Джек видел кишащий людьми город. Город, который был мертв, когда он приехал сюда.

        — Как это?  — спросил он плотника.

        — Что как?

        — Этот город… Он ведь был мертв!  — Джек увидел мужчину, который строил себе дом, используя вместо кирпичей пустые бутылки.  — Я же видел…  — шептал Джек.  — Здесь никого не было. Только пыль. Видел…

        — Видел когда?  — спросил плотник и неожиданно рассмеялся.

        — Но…  — Джек затряс головой, надеясь, что наваждение растает.  — Так не бывает,  — настырно сказал он плотнику.

        — Конечно, не бывает,  — согласился плотник.  — В твоем мире не бывает, но жизнь… Она ведь намного больше, чем твой мир. Понимаешь?

        — Не очень.

        — Ничего. Вспомни прошлое своего мира. Там люди тоже не верили, что можно заставить летать машины, а ты смотришь на самолеты и думаешь, что так и должно быть.

        — Но мертвый город…

        — Мертвый? И что ты знаешь о смерти, Джек?

        — Ну, я…

        — Ты ничего не знаешь о смерти, Джек. Ни о смерти, ни о жизни. Лишь то, что тебе сказали об этом твои ученые. Но мир… намного сложнее. Твоей науке предстоит еще много открытий и потрясений.
        Старик перестал поддерживать Джека под локоть и пошел в город. Джек смотрел ему в спину.

        — Когда устанешь удивляться и начнешь верить, найди меня!  — крикнул ему, не оборачиваясь, плотник.  — Думаю, даже тебе найдется место здесь. Хотя…  — старик все-таки обернулся.  — Хотя если передумаешь, то всегда можешь вернуться в шахты. Многие поступали именно так. Думаю, ты уже видел там скелеты некоторых из них.
        И седовласый плотник ушел. Джек не двигался. Стоял и смотрел, как суетится город, раскинувшийся перед ним, а где-то за спиной шахта дышала своим сквозняком. Шахта, в одном из тоннелей которой находился мир Джека, его жены, любовницы, дети, фильмы. Находилось все то, что Джек понимал и любил. А здесь… Здесь все было чуждым, но…
        Джек тихо выругался и начал осторожно спускаться по выдолбленной между скал дороге, ведущей в город.
        История двадцать четвертая. Безликие


1

        Они уходили в ночь, в пустыню. Бежали от мира. Безликие — так их называли. Люди в капюшонах, скрывающих лица. Крупицы канувшей в небытие цивилизации. Нина, девушка одного из безликих, везла эти осколки минувшего мира в пустыню на машине. Она видела, как сияют ауры ее парня и его друзей. Видела их души. Нина, душа которой уже много поколений назад отправилась в нирвану, реализовав себя. Теперь ее тело представляло собой пустой сосуд.
        Ученые говорили, что у Вселенной есть свой срок. Такой же срок был и у человечества. Сейчас этот срок подходил к концу. Душ на земле осталось слишком мало. И когда последняя реализует себя, начнется новый этап. Многие говорили, что как только последний безликий лишится своей души, то старый мир рухнет. Другие говорили, что ничего не изменится — может быть, не будет больше открытий, гениальных актеров, писателей, инженеров, но в остальном жизнь продолжится. Жизнь, где люди займут свое место в природе.
        Нина снизила скорость. Машина брата неуклюже перевалилась через кочку, подняла позади себя облако пыли. Пустыня ждала их, простираясь впереди туманным маревом у горизонта. Нина бросила на своего парня короткий взгляд. Алекс молчал. Капюшон скрывал его лицо, но Нина уже видела его. Видела настоящего. Обыкновенные скулы, обыкновенный нос, губы, глаза. Ничего особенного, если не считать призрачного свечения вокруг головы. «Когда-нибудь он станет самым обыкновенным»,  — подумала Нина.
        Когда они только начали встречаться с Алексом, она прочитала все, что было известно о безликих. Первые из них появились в две тысячи сорок втором году и вызвали настоящий переполох в мире. Люди с едва заметной аурой, различить которую можно было в сумерках. Пройдет пара веков, и аура станет такой яркой, что солнечный свет не сможет затмить ее. Но в две тысяча сорок втором это будет шок для человечества. Начнутся исследования. Нина читала, что был момент, когда безликих считали переносчиками неизвестного вируса. Но вирус не убивал и не калечил людей. Он просто был — и все, исчезая сразу, как только человек с аурой получал известность, становился популярным. А не стать популярным, имея ауру, было практически невозможно. Позднее этот феномен назовут душой.
        Никто не пытался подсчитать, сколько всего было душ вначале, но в одном сомнений не было: душа — это не то, что представлялось христианам и мусульманам. Если кто-то и приблизился к пониманию мира в своей вере, так это буддисты, которые всю свою жизнь стремились к нирване. Точно так же души стремились к реализации. Кто-то или что-то наделил человечество тягой к достижениям, развитию. И каждая душа стремилась реализоваться — это и была нирвана новой веры. После душа уходила. Свечение исчезало. И так будет до тех пор, пока есть души. Без душ тела лишь оболочки. Нине не нравилось последнее слово. «Оболочка». Разве ее тело оболочка? Нет. Она мыслит, она существует. Но…
        Нина прочитала несколько книг, где рассматривались теории, почему появилось свечение. Большинство ученых сошлось на мысли, что львиная доля реализации личностей, душ пришлась на далекий двадцатый век. Писатели, артисты, ученые, музыканты, режиссеры, программисты… Двадцатый век помог реализоваться доброй трети всех оставшихся к тому моменту душ. «В одном генетическом коде не может родиться несколько гениев»,  — читала где-то Нина, и это значило, что если у нее нет ауры, то кто-то в ее роду уже реализовал себя. Она унаследовала пустую оболочку. Чертову пустую оболочку!

2

        Нина остановилась в центре пустыни, возле сухого русла бывшей реки, на другой стороне которой стояла старая, заброшенная хижина индейца. Ученые говорили, что после бума реализации талантов двадцатого века появилось свечение, что сейчас ауры безликих стали ярче, потому что их осталось слишком мало, но что будет, когда на Земле останется последний человек с душой? Он вспыхнет или просто вознесется в небо у всех на глазах? И что потом? Кто-то говорил, что сила, запустившая этот процесс,  — Вселенная, или Бог, или еще КТО-ТО — запрограммировала людей на дальнейшее развитие, и на смену реализации талантов просто придет что-то новое. А кто-то говорил, что как только последний безликий лишится своей души, настанет апокалипсис.
        Алекс и его друзья забирали из багажника сумки с провиантом. Нина наблюдала за ними, пытаясь понять, каково это — быть безликим. Каково быть тем, от кого зависит жизнь планеты? Наверное, они боятся. Никому не говорят, но боятся. Поэтому и носят все эти капюшоны — прячутся. Сотни законов запретили прессе преследовать безликих, но каждый год на экране появлялись все новые люди с аурой, которая исчезала, как только они получали известность. «Может быть, Алекс и его друзья — последние безликие на земле?» — подумала Нина.
        Алекс закинул на плечи рюкзак и с гиканьем сбежал в сухое русло реки, вызвав следом за собой небольшой песчаный оползень, слизнувший его следы. «Такой молодой»,  — подумала Нина, в очередной раз отмечая, что когда рядом нет посторонних, Алекс совершенно другой, нежели в толпе. Алекс и его друзья.
        Хотели ли они быть особенными? Хотели ли, чтобы на их плечах лежал весь этот груз? Хотела ли она сама этого? Она, чья душа реализовалась в далеком прошлом. Девушка — пустой сосуд. Иногда подруги спрашивали Нину, почему она выбрала Алекса? Нет, вряд ли они видели его ауру, но уже одного капюшона и той странной манеры держаться обособленно было достаточно, чтобы понять — в их городе живет легенда. Хотят безликие или нет, но они знамениты уже потому, что не похожи на других. Хотя легче им от этого не становится. Даже наоборот. Они пугают и настораживают большинство людей.
        Нина помнила, как Алекс пугал ее вначале. Но она знала его, казалось, с самого детства. Пятнадцать-двадцать лет точно. И вся его странность… Нина знала лишь одно — с ней он самый обыкновенный, возможно, лучший из всех, кто у нее был. И ради этого можно смириться со многими неудобствами. Даже с этими поездками в пустыню, с этим бегством от мира, когда Алекс с друзьями могли сбросить капюшоны и стать ненадолго собой.

3

        Полдень. Зной. Нина не знала, зачем безликие развели в пересохшем русле костер, но если им так было лучше, то она не возражала. Несколько лет назад, когда она впервые отправилась с Алексом и его друзьями в пустыню, подруги напугали ее, что безликие, наевшись пейота, начнут приставать к ней или убьют. Ничего подобного не было. Не было даже пейота. Лишь разговоры и безграничность свободы, которую даровала пустыня. И еще жара да сухой ветер. И каждый раз место было новым. Ничего определенного. Они просто заправляли полный бак и ехали в пустыню, останавливаясь либо когда находили интересное место, либо когда датчик уровня топлива показывал, что если продолжить движение, то горючего не хватит на обратную дорогу. Потом был жаркий, пропахший потом день и долгая ночь разговоров. Безликие больше не были безликими.
        Они превращались в обыкновенных подростков. Со своими любимыми шутками и анекдотами, со своими радостями и печалями. Поначалу Нина чувствовала себя лишней — сложно изменить свое отношение к безликим за пару часов. Но потом она перестала замечать их свечение, их ауры. Они были самыми обыкновенными, как и она.
        Когда начиналась ночь, костер отпугивал хищников. Ветер стихал. Тьма подступала к полукругу друзей. Ночь особенно нравилась Нине. Казалось, что мир сжимается, выдавливает их из своей плоти, позволяя парить в пространстве, которое окружает всю эту бренность. Если бы еще отбросить ревность, то эти ночи могли стать для Нины идеальным отдыхом. Но она ревновала. Ревновала Алекса к его друзьям. Немного, но этого хватало, чтобы испортить волшебное очарование тех моментов. И если бы хоть однажды он увел ее в палатку, побыл с ней наедине, то она смогла бы простить все это, но он… Он лишь болтал и болтал всю ночь напролет.

«Так же будет и сегодня»,  — подумала Нина, наблюдая, как Алекс стягивает через голову балахон, оставаясь в одной майке. Бледный, без намека на загар. Алекс выкрикнул что-то нечленораздельное и бросил свой балахон в костер. Пламя прожорливо вцепилось в синтетическую ткань.

        — Свобода,  — тихо сказал Алекс, протягивая руки к устремившимся в небо грязно-желтым языкам ожившего пламени.

4

        Солнце. В отличие от безликих, Нина не нуждалась ни в загаре, ни в разговорах. Солнце жарило землю, жарило мозг. Нина вспомнила заброшенную индейскую хижину, извинилась перед Алексом и его друзьями, выбралась из пересохшего русла реки. Старая хижина звала ее, обещая если не прохладу, то хотя бы тень. И еще тишину — Нина поймала себя на мысли, что уже успела устать от всех этих простых разговоров безликих.
        Дверь в хижину была открыта — Нина видела это издалека. Окна без стекол, но их можно закрыть деревянными ставнями. Крыша тоже деревянная. «Неужели здесь правда кто-то жил?» — подумала Нина. Она толкнула дверь, заглянула в пыльное брюхо хижины, вздрогнула, замерла, увидев белый человеческий скелет у дальней стены.

        — Что случилось?  — спросил Алекс.
        Нина указала ему на скелет. Он выглянул из-за ее плеча.

        — И поэтому ты кричала?  — спросил Алекс.

        — Я не кричала.

        — Мы все слышали.

        — Я не кричала!  — заявила Нина, начиная злиться.  — Думаешь, меня могли напугать какие-то кости?  — желая доказать слова делом, она вошла в хижину. Под скелетом лежало старое одеяло. Мебели не было. Не было даже пола. Лишь песок и толстый слой пыли повсюду.
        Нина обернулась, заглядывая Алексу в глаза. «Нет, он никогда не считал меня трусихой. Никогда»,  — подумала она и спешно извинилась, что накричала на него.

        — Просто я, наверное, устала от поездок в пустыню,  — призналась она, рассчитывая на понимание.
        Алекс кивнул.

        — Дело не в тебе,  — оживилась Нина.  — И не в твоих друзьях. Просто… Просто… Просто мы могли бы побыть хоть раз во время этих поездок вместе. Понимаешь? Без всех этих разговоров.

        — Мы бываем вместе.

        — Но не во время поездок.

        — Я не думал, что это для тебя важно.

        — Важно.
        Нина смотрела ему в глаза, пока он не поцеловал ее, затем обняла за шею и потянула к стене. Прижалась спиной к трухлявой древесине, опустилась вниз на песок, увлекая Алекса за собой.

        — Что ты делаешь?  — спросил он сквозь поцелуй.

        — Что и обычно.

        — Здесь?

        — Почему нет?
        Нина не хотела секса. Нина хотела внимания. Сейчас, в этой хижине, в этой пустыне, под этим палящим солнцем. Хотя бы пять-десять минут, не больше. Безликие — это, конечно, интересно, но ведь она встречается не с безликими, она встречается с Алексом.

5

        Скелет, вернее, его белые кости. Вспышка страсти закончилась, но Алекс и Нина все еще лежали на песке: тихо, почти не дыша, чувствуя, как по телу катятся крупные капли пота. Их соль ощущалась во рту. Их запах, казалось, заполняет хижину, вытесняет пыль. Но был и еще один запах, кроме пота и пыли. Что-то сладко-гнилостное, тошнотворное. И запах этот исходил от белого скелета, к которому Нина относилась так, словно это была пластиковая бутафория. Но на бутафории появилась плоть. Пара мух кружила над гниющим мясом.

        — Что за черт?  — Нина испуганно вскочила на ноги, спешно натягивая брюки и пялясь на скелет.
        Алекс стоял на коленях. Его аура искрилась и переливалась, став как никогда чем-то призрачным и крайне неуместным. Он долго смотрел на скелет, пытаясь на ощупь застегнуть свой ремень. В повисшей тишине неприлично громко звякала железная пряжка.

        — Только не смей говорить мне, что это розыгрыш,  — предупредила Нина.
        Алекс не ответил.

        — Эй!  — Нина толкнула его в плечо.  — Что, черт возьми, это значит?

        — Я не знаю,  — Алекс вздрогнул, увидев, что плоти на скелете стало больше. И мух. Они жужжали, кружили по хижине, забиваясь в рот, ноздри, уши живых людей.

        — Твою мать!  — взвизгнула Нина.
        Она хотела выбежать из хижины, но сильный ветер снаружи захлопнул дверь. На улице свирепствовала песчаная буря. Странно, но вездесущий, кружащийся в обезумевших потоках ветра песок не проникал в старую хижину. Лишь зловонного запаха становилось все больше и больше. Нина не хотела смотреть, но не могла заставить себя отвернуться. Скелет оживал, обрастал мясом, сухожилиями. Она видела, как у него формируются вены, хрящи. И еще Нина видела, как скелет сжимается. Крупный мужчина, возможно, старый индеец, превращался в младенца.

        — Господи!  — прошептала Нина, попятилась к двери и снова попыталась открыть ее, совершенно забыв о песчаной буре.
        Свист ветра ворвался в хижину, разгоняя назойливых мух. Песок пеленой застлал глаза. Все это казалось безумием… Настоящим безумием… Потом Нина услышала сквозь грохот урагана плач младенца.

6

        Буря закончилась ближе к ночи. Они вышли из старой хижины, с трудом открыв дверь. Они — Алекс, Нина и ребенок на ее руках, которого она завернула в свою кофту. Младенец спал. Мальчик. Нина боялась его, но и отдать Алексу не решалась. Алексу, который, словно безумный, шел по пустыне и звал друзей, застигнутых песчаной бурей. Одного из них они нашли недалеко от машины Нины. Остальные, похоже, были погребены заживо в русле высохшей реки.
        Алекс упал на колени рядом с другом. Подросток не двигался, не открывал глаза. Его рот был забит песком. Его кожа покрыта пылью. Но он все еще дышал: судорожно, хрипло, словно песком был забит не только рот, но и легкие. Нина не знала, сколько прошло времени — пять минут или час. Ребенок спал у нее на руках, а она просто стояла и ждала, когда все закончится. Друг Алекса так и не открыл глаз. Его аура угасла. Теперь в этой ночной пустыне люминесцировал только Алекс — последний безликий этого мира.

        — Нужно уезжать,  — сказала Нина.
        Внедорожник брата долго буксовал, выбираясь из завалившего его песка, затем громыхнул и неожиданно выскочил из ловушки, словно пробка из бутылки шампанского. За рулем сидел Алекс. Нина с ребенком на пассажирском сиденье. Младенец спал. Алекс разогнал машину, пару раз с трудом избежав заноса. Нина цыкнула на него, заставив снизить скорость.
        Они ехали почти всю ночь, но песчаная буря, казалось, накрыла не только русло высохшей реки и старую хижину, но и весь мир. Иногда Нина бросала на Алекса тревожный взгляд. Он молчал, притворяясь, что не замечает этого. Они либо заблудились, либо мир, который они знали раньше, действительно перестал существовать.

        — Смотри!  — оживилась Нина, заметив в лучах рассвета контуры заметенной песком заправки.
        Алекс остановился. Хозяев не было, но насосы работали. Алекс заправил машину. Нина стояла рядом, тупо наблюдая, как на табло колонки меняются цифры. Ветра не было. Все вокруг замерло, остановилось. Почти все.

        — Ты слышишь?  — спросила она Алекса.
        Он прислушался. Прислушался и ребенок, которого Нина держала на руках. Прислушался к далекому детскому плачу. Еще один младенец. Девочка. Алекс нашел ее за остовом погребенной заправочной станции. Она лежала на песке и тянула к нему крохотные ручки. Алекс поднял ее, вернулся к машине.

        — Может быть, есть и другие?  — как-то отрешенно сказал Алекс.

        — Может быть,  — согласилась Нина.
        На утреннем небе появились пурпурные прожилки зарождающегося дня. Солнце вставало долго, неспешно. Солнце, которому предстояло дарить жизнь и согревать этот новый, изменившийся мир.
        История двадцать пятая. Волк


1

        Большую часть своей жизни Манидо провел в тюрьме. Сначала он получил срок за угон, потом за драку и снова за угон. На ранчо Джонсонов в Канзасе Манидо попал случайно. Отсидел свое и вышел на свободу, не зная, куда идти и чем заняться. Он просто слонялся по стране, пока не наткнулся на отца Джонсонов — Эмилио. Он стоял на обочине возле открытого капота престижного черного «Корниша» и озадаченно чесал седой затылок.

        — Нужна помощь?  — спросил Манидо.

        — Не думал, что индейцы разбираются в машинах,  — признался Эмилио Джонсон, сложив на выпирающем пузе крепкие руки.

        — Я был угонщиком.

        — Угонщиком?  — Эмилио Джонсон долго мерил его оценивающим взглядом.  — Не староват ты для угонщика?  — хмыкнул он.  — Сколько тебе лет? Пятьдесят? Шестьдесят?

        — Шестьдесят семь.
        Манидо терпеливо ждал, когда ему разрешат заглянуть под капот «Роллс-Ройса».

        — Индеец и машины…  — проворчал Эмилио Джонсон, но за неимением лучшего все-таки подпустил Манидо к своей машине.
        Потом была долгая пыльная дорога на старой, но от того не менее престижной машине с открытым верхом. Манидо не спрашивал, куда едет Эмилио Джонсон: главное — ехать, хоть куда. Не просил он Эмилио Джонсона и дать ему работу — Джонсон просто предложил, Манидо не отказался. Так он попал на ферму Джонсона, прожив там почти десять лет.

2

        У Эмилио Джонсона было трое детей. Первые двое — Эдвард и Клэр, от первого брака, и третий по имени Лео, от молодой певички, которая прожила на ранчо Джонсонов три года и сбежала.

        — Мое самое большое разочарование,  — говорил о нем Эмилио Джонсон. Говорил так часто, что скоро так стали считать абсолютно все на ранчо. Все кроме Манидо.
        Старому индейцу нравился мальчик-изгой, а мальчику нравился индеец. Наверное, Лео считал, что они похожи. По крайней мере, он хотел быть похожим на индейца. Манидо никогда не рассказывал ему о своем прошлом, но Лео знал о том, что большую часть жизни старый друг провел в тюрьме. Остальное доделало воображение — индеец стал убийцей, монстром, который благоволит мальчику. Индеец стал духом, способным найти тебя во сне и забрать твою жизнь. Лео даже снились сны, где Манидо становится волком и бежит по пустыне — свободный и опасный.
        Утром Лео Джонсон выходил из дома и долго наблюдал, как Манидо чистит их огромный бассейн.

        — Разве волк может чистить бассейн?  — спросил он как-то раз старого индейца.  — Или мыть машину моего отца?

        — А ты думаешь, что я волк?

        — Да.

        — А кто, ты думаешь, твой отец?
        Вопрос поставил мальчика в тупик. Он думал об этом больше недели, затем увидел сон, в котором отец его был огромным буйволом, способным растоптать любого волка. Об этом мальчик сказал старому индейцу на следующее утро.

        — Думаешь, ты вырастешь и тоже станешь буйволом?  — спросил Манидо.
        Лео думал долго, затем покачал головой.

        — Я хочу стать волком,  — сказал он, решив, что это поможет ему сблизиться с индейцем.

        — Ты станешь тем, кем должен стать,  — ответил Манидо.
        Так началась их странная, немногословная дружба.

3

        Старший брат Лео, Эдвард, вырос и стал помощником отца. Старшая сестра Лео, Клэр, вышла замуж и родила Эмилио Джонсону пару пухлощеких внуков. Она поселилась с мужем на ранчо, помогая старшему брату и отцу. Оставался лишь маленький Лео.

        — Сомневаюсь, что ты станешь хорошим бизнесменом,  — сказал отец.  — Сомневаюсь, что станешь хорошим юристом или политиком. Может быть, тебе стать конюхом?

        — Я не хочу становиться конюхом,  — сказал младший сын.

        — Тогда возьми себя в руки и стань хорошим юристом или политиком,  — сказал отец.
        Но вместо того, чтобы засесть за уроки, Лео собрал себе мотоцикл. Собрал из хлама, найденного в старых гаражах отца, которыми давно никто не пользовался. Таким был его ответ отцу — так, по крайней мере, думал Лео.

4


        — Пора меняться,  — сказал Манидо, когда решил покинуть ранчо, чтобы умереть. Уйти в пустыню и забыть обо всем.
        Детские фантазии ожили, и Лео увидел, как старый индеец превращается в волка — свободного и одинокого. Таким же видел себя и Лео. Видел в семь, когда впервые познакомился с индейцем, и видел сейчас, когда до восемнадцатого дня рождения оставалось чуть больше месяца.

        — Пора меняться,  — повторял он снова и снова себе под нос, считая, что слова старого индейца предназначались ему.  — Пора меняться.
        Лео представил своих старших брата и сестру. Разве был он похож на них? Нет. Разве его мать была похожа на них? Нет. Но все хотели, чтобы он был похож. Даже его отец. Нет — пора меняться.

5

        Манидо исчез три дня спустя. Отец велел слугам осмотреть дом на случай кражи, но все было на месте. Индеец украл лишь самого себя, лишил этот дом своего духа. Точно так же собирался поступить и Лео Джонсон. У него был мотоцикл. У него был свой дух.
        Он собрал вещмешок и покинул дом в полночь. Вывел мотоцикл подальше от жилого дома и только тогда решился его завести. Мотор загудел, завибрировал. Лео не знал, куда едет, да это было и неважно. Главное — пришло время меняться. Пришло время стать собой. И он гнал в ночь, гнал в пустыню. Он не думал о бензине или поломке мотоцикла — он собрал этого железного коня своими руками и был уверен в нем, а бензин… Бензина хватит хоть до самых небес.
        Но вместо небес ближе к утру Лео увидел снег: редкий и крупный. Он падал с молочного неба на холодный песок, среди которого петляла дорога. Лео и не знал, что едет по этой дороге — просто случай. Но теперь он уже не мог свернуть. Как не мог испугаться снега. И холода.
        Он снизил скорость и ехал осторожно. Засушливая равнина покрылась снегом. На далеких горных грядах белели пушистые шапки. Дорога брала круто вверх, разрезая скалы. Перевалив через них, Лео увидел ледник, который разрезали монолитные, неспешные в своем течении реки крови, пульсировавшие, словно кровеносная система мира, планеты. И где-то там, среди переплетения этих вен-рек, разрезавших лед и снег, Лео увидел волка, которым был Манидо в его детских снах. Волка с глазами старого индейца. И страха не было.

        — Возьми меня с собой!  — крикнул волку Лео.
        Волк смотрел на него какое-то время, затем отвернулся и побрел прочь. Лео ехал за ним, а когда дорога закончилась, оставил мотоцикл и побежал.

        — Постой!  — кричал он волку, но волк не слышал его, не замечал.
        Волк бежал, и Лео мог лишь бежать следом за ним, чувствуя, как сам становится волком. Белым волком среди ледников, снега и вен-рек земли-прародительницы. И страха не было. Только чувство свободы. Впервые за долгие годы он стал тем, кем и должен был стать.
        Лео запрокинул голову-морду и радостно завыл.
        История двадцать шестая. Герой


1

        Длинноухий осел смотрел на своего Героя. Окружавший их мир находился в постоянном движении. Именно это и прельщало Героя. Отсутствие постоянства. Совершенная гибкость. Горы и озера менялись местами. Бескрайние пустыни уступали место прериям. Непроходимые джунгли и многомиллионные мегаполисы замещали друг друга.

        — Теперь это все твое, Герой,  — сказал осел.
        Его громкое мычание разнеслось по изменяющемуся миру. Его Герой, его творец стоял перед ним, завороженно озираясь. Все, что он когда-то любил, все, что было когда-то дорого,  — теперь это принадлежало ему. Безграничная власть. Этот мир мог стать таким, каким пожелает его увидеть творец, Герой. Он огляделся. Фантазия не знает границ. Его фантазия — то, что ему предстоит еще изучить и научиться контролировать.
        Герой осторожно сделал шаг вперед. Здесь ничему нельзя было верить. Камни под ногами рассыпались, превратившись в песок, а затем намочили его ноги морской волной. Мир погрузился во мрак. Вспыхнувшие над головой звезды залили землю золотистым светом. Десятки лун застыли высоко в небе. Еще один шаг — и яркое солнце ослепило Герою глаза. Порыв теплого ветра ударил в грудь. Герой понял, что падает. Летит в пропасть навстречу острым камням. Но ущелье начало вращаться, становясь снежной воронкой. Она подхватила Героя и швырнула в голубое небо. Густая плоть белых облаков нежно обняла его. Он прошел сквозь нее подобно ножу, разрезающему масло, а затем снова полетел вниз.
        Маленький провинциальный городок, где он родился и прожил всю свою жизнь, ждал его. Серые одноэтажные дома, потрескавшийся асфальт. От удара его тело разлетелось, словно наполненный кровью мешок. Эти капли забрызгали стены домов, заполнили выбоины в асфальте. Они стекали с невысоких заборов, возвращаясь к месту падения — к центру этого мира. Герой снова становился целым. Он поднялся. Изменения происходили слишком быстро. Герой увидел родной дом. Его мать стояла возле окна и звала его по имени. Теперь у него было другое имя, но матери он был готов простить эту оплошность.

        — Не ходи туда,  — попросил длинноухий осел.

        — Это еще почему?

        — Сколько шагов тебе нужно сделать до дома? Думаешь, ты сможешь сохранить это постоянство?
        Подтверждая его слова, высокие горы, застилавшие горизонт, сместились в сторону, а на их месте вспыхнула ярчайшая радуга, под которой трепетали на ветру бескрайние пшеничные поля.

        — Мне нравится,  — сказал Герой, вглядываясь в даль.

        — Конечно,  — на ослиной морде появилась улыбка,  — это же твоя фантазия.

2

        Герой изучал свой новый мир. Если бы здесь существовало время, то он измерял бы свои знания днями, неделями, месяцами. Возможно, рано или поздно он бы пришел к выводу, что ему не хватит столетий, чтобы изучить окружившую его стройность. Фантазия не знает границ. Ничему нельзя верить. Даже память играет злые шутки. Жить настоящим, быть творцом мгновения. Ценить то прекрасное, что получаешь сейчас, и не думать о том, что было или будет.
        Действительность снова изменилась. Герой бежал по ночным улицам спящего города. Каменная мостовая была усыпана золотыми монетами. Огромный диск застывшей в небе луны прятался за возвышающимся холмом, на вершине которого стоял, громко завывая, волк.

        — Пожалуй, нам лучше убраться с этих улиц,  — услышал Герой голос длинноухого осла.
        Упав на колени, Герой начал спешно собирать золотые монеты. Золото наполняло карманы, заставляя двери трактиров послушно открываться перед ним, заманивая яствами и женщинами.

        — Сегодня ночью мы будем гулять,  — сказал Герой ослу.  — А утром…  — он не успел договорить, провалившись под землю.
        Открывшийся его взору мир был прекрасен. За свою недолгую жизнь Герой прочитал мало книг, но одну из них он запомнил с детства лучше всего. Дивные нимфы в прозрачных одеждах подняли его. Где-то вдалеке, на залитых ярким светом холмах, светловолосые эльфы пели чудесные песни.

        — Эта книга не врала тебе,  — сказал Герою следовавший за ним длинноухий осел.  — Каждая ее строчка была правдой.
        Герой ничего не ответил. Он громко смеялся, радуясь встрече с детской мечтой.

3

        Волк. В его глазах горел огонь. Он преследовал Героя, не позволяя ему насладиться красотой фантазии. Его протяжный вой становился все громче и громче. Иногда Герою начинало казаться, что он чувствует запах шерсти и зловонное дыхание, касающееся его щеки. Волк шел за ним по пятам. Куда бы ни ступила нога Героя, он находил его. Даже прекрасное пение белокурых эльфов стихало, когда волк проходил мимо них.
        Мосты иллюзий. Герой возводил их за своей спиной, чтобы путешествовать по берегам фантазии. Его мысль не знала границ. Он построил несчетное количество мостов. Их форма и направления были самыми необычными. Маленькие деревянные. Большие каменные. Натянутые над пропастью канатные. Изогнутые, словно спины многовековых горных хребтов. Разводные. Извивающиеся подобно винтовым лестницам… И каждый из них приводил в свою фантазию. В свой мир, который ждал творца, ждал своего Героя. Но Герой не мог надолго задержаться в этих прекрасных творениях своего сознания. Огромный серый волк шел по его следу. Что за фантазия могла породить такого монстра? Какие мысли могли стать его чревом? Чревом для ребенка, который родившись пожирает свою собственную мать. Пожирает фантазию, давшую ему жизнь.

        — Лучше тебе не знать об этом,  — говорил Герою длинноухий осел.
        Иногда Герой, желая проверить действительную мощь преследовавшего волка, задумывался о том, чтобы испытать его силу на осле. В этом мире лишь осел и волк имеют целостность. Герой понял это после того, как несколько раз попытался натравить на волка огромных тигров и пару злобных гномов. Волк превратил их в пыль. Так что реальными были только трое: осел, волк и Герой.

        — Ты не сможешь победить его,  — предупредил длинноухий осел, когда Герой готов был перестать бежать.

        — Я не собираюсь бегать от него вечно!

        — Здесь нет времени, мой Герой. Только дороги.  — Он навострил длинные уши.  — Боюсь, нам пора отправляться в путь.
        Герой не стал спорить. Лишь с грустью посмотрел на место, которое вынужден был покинуть. Чайки, волны, песок, горячее солнце, пальмы, обнаженные женщины — все такое простое, но от этого не менее желанное. Сможет ли он когда-нибудь создать это вновь? Наверное, нет. Герой грустно вздохнул, отправляясь в путь. Ни одна фантазия не может быть отстроена заново. Мечты меняются слишком быстро. Дороги приносят новые иллюзии. А новые иллюзии рождают новые фантазии…
        История двадцать седьмая. Люстрация под фугу Баха


1


«Если вам нужны космические корабли, пришельцы, нанотехнологии, Бог, дьявол, демоны или вампиры, то возьмите другую книгу, потому что в этой нет ничего: ни фантастики, ни мистики, ни драмы — лишь пустота, густая и искрящаяся в своем совершенстве, абсолютное ничто…» — так начиналась книга писателя, который видел слишком многое, чтобы продолжать верить в малое. Книга, никогда не существовавшая. Она осталась в прошлом. Или в будущем? Г.Ч. уже и не помнил точно. Не помнил он, и когда все это началось,  — воспоминания стерлись, смазались, словно смотришь на мир сквозь стекло, по которому скатываются капли долгожданного дождя, прорезавшего застоявшуюся весеннюю жару. И кажется, что можно услышать, как вздыхает полной грудью природа. Деревья, трава, цветы, кустарники — все оживает, зеленеет, просыпается. Да, пожалуй, именно тогда все и началось… Вернее, не началось — продолжилось. Мир вращается всегда. Колесо жизни перемалывает всех.
        Выборы. Г.Ч. помнил, что в тот месяц проходили выборы. Странные выборы не менее странного президента. С.К. первым заметил эту странность. Первым среди своих друзей. Может быть, где-то были и другие заметившие, но он о них не знал. Президент улыбался с экрана, рассказывая о своей программе, а С.К. уже вырезал из учебников и журналов лица знаменитостей — у одного глаза, у другого нос, у третьего рот… Коллаж вышел неуклюжим, разрозненным несоответствием размеров фотографий, но суть замысла угадывалась — у нового президента не было своего лица, лишь частицы известных личностей, которые были до него. С.К. рассказал о своем открытии сначала Б.С.-младшему, затем Г.Ч.

        — И что ты думаешь обо всем этом?  — спросил С.К., пытливо заглядывая Г.Ч. в глаза.

        — А что я должен думать?  — спросил Г.Ч.

        — Ну не знаю.

        — Теория заговора подойдет? Только с ней тебе лучше к Б.С.-младшему. Он у нас в полиции работает, не я.

        — Он тоже сказал мне о заговоре. Только я подумал, что здесь что-то другое.

        — Что?

        — Ну, может… Я просто подумал… Ты ведь знаком с издателями. Может, покажешь им мой коллаж?

        — Хочешь, чтобы они напечатали его в своей газете?

        — Или в журнале… У тебя же там родственник работает… Так что…  — С.К. замялся, опустил голову, словно нашаливший ребенок.
        Г.Ч. пообещал, что сделает все, что сможет.

        — Только не тяни, ладно?  — попросил С.К., все так же глядя себе под ноги.  — Нужно, чтобы коллаж вышел до инаугурации.

        — Надеешься на сенсацию?

        — Нет, просто Б.С.-младший сказал, что после могут запретить.
        Г.Ч. встретился с С.К. взглядом и пожал плечами, не придав этому коллажу друга внимания. Просто еще одна просьба, еще одно одолжение. Так же думал и редактор издательства «Кладезь», когда Г.Ч. принес ему коллаж друга.

        — И сколько хочет за это твой друг?  — спросил редактор.

        — Нисколько,  — сказал Г.Ч.  — Просто оставьте его фамилию. Этого будет достаточно.

        — Ну, фамилию можно,  — улыбнулся редактор.
        Спустя неделю коллаж появился в журнале с краткой статьей Г.Ч., где в основном перечислялись имена знаменитостей, из которых был составлен портрет президента. Фурора коллаж не вызвал. Никто его не заметил. Особенно в первые дни.

        — Надо было печатать на обложке,  — ворчал С.К.

        — Тоже мне Пикассо!  — смеялся над ним В.Р., который работал в отделе охраны водоемов города и из художников, наверное, никого кроме Пикассо больше и не знал.
        С.К. не любил В.Р. точно так же, как Б.С.-младший не любил Г.Ч. Особенно когда Г.Ч. переставал быть журналистом и пытался стать просто другом. Но Б.С. младший считал своим другом В.Р., который в юности проявлял гомосексуальный интерес к Г.Ч… Таким вот был этот странный мужской треугольник, вернее, квадрат.

2

        Перемены пришли в город на третий день после инаугурации президента, распоряжение которого установило нового управляющего. Мужчина по имени К.Ж. приехал рано утром и всего за один день, казалось, поставил все с ног на голову. Он изменил устройство города и порядки. А на четвертый день, столкнувшись с новым управленцем нос к носу в здании администрации, С.К. сделал новый коллаж — еще одна нарезка из журналов, где десятки деталей лиц знаменитостей изображали К.Ж.

        — А вот это уже интересно,  — сказал Г.Ч., когда С.К. попросил его показать новый коллаж редактору.
        Но когда Г.Ч. пришел в издательство, на месте его знакомого редактора уже сидел другой — чужак, незнакомец, человек из правительства, коллаж которого вскоре тоже сделает С.К. И это будет не последний иноземец в городе. Чужаки займут все руководящие посты. Их лица будут собраны из деталей лиц знаменитостей. Они всегда будут держаться обособленно, станут новой правящей элитой. Люди с лицами-коллажами, которые десятками будет создавать С.К.

        — Думаю, не стоит тебе этого делать,  — скажет ему Б.С.-младший, когда будет ходить с десятком других полицейских от дома к дому, конфискуя оружие согласно приказу своего нового начальника, лицо которого будет ухмыляться с одного из коллажей С.К.  — Забудь ты о своих коллажах,  — скажет Б.С.-младший, зайдя в дом С.К., стены которого будут завешаны коллажами новой правящей элиты города.

        — Иначе что?  — с вызовом спросит его С.К.  — Арестуешь меня?

        — Может быть, и арестую,  — скажет Б.С.-младший.
        Он вернется в дом С.К. спустя месяц, чтобы отправить бывшего друга на окраину города, где новое правительство решило построить фабрику по переработке пищевых отходов.

        — Это все из-за моих коллажей?  — спросит С.К.

        — Нет,  — скажет Б.С.-младший.

        — Но ведь В.Р. и Г.Ч. не строят фабрику.

        — В.Р. организует сбор дружины для очистки рек и водоемов, а Г.Ч. занят открытием новой газеты «Просветы».

        — Чем был плох «Кладезь»?

        — Что?

        — Я спрашиваю, почему чужакам не понравилась прежняя газета?

        — А ты сам-то ее хоть когда-нибудь читал?

        — Нет, но читали другие…  — С.К. замялся, увидев улыбку на лице бывшего друга, и начал неспешно одеваться.

3


        — Они забрали у меня мои коллажи!  — выкрикнул С.К. в лицо Г.Ч., завалившись ранним утром в редакцию новой газеты.
        Г.Ч. вздрогнул, покосился на закрытые двери в кабинет редактора, который теперь занимал чужак.

        — Что? Тоже боишься его?  — С.К. не кричал, нет, теперь он шипел, как опасная змея,  — так, по крайней мере, он хотел думать о себе.  — Они же просто чужаки! Мы не знаем их. Никогда не видели. Они никто. Они не могут явиться в мой город и забрать мои коллажи.
        С.К. шагнул вперед, направляясь к кабинету нового редактора. Г.Ч. попытался встать у него на пути. С.К. толкнул его. Г.Ч. споткнулся, упал на стол. Загремела упавшая на пол настольная лампа. Редакционные работники замерли, притихли, нервно поглядывая на С.К., но он не замечал их — подошел к двери в кабинет редактора, толкнул ногой, вошел и громко хлопнул дверью, закрыв ее за собой.

        — Ничего страшного не случилось,  — спешно сказал Г.Ч., извиняясь перед коллегами за своего друга.  — Просто неудачное утро.  — Он поднял с пола разбитую лампу.  — Просто…
        Все вздрогнули, услышав гневный крик С.К. Все кроме редактора-чужака. Он сидел за массивным столом и смотрел на ворвавшегося в его кабинет человека — странный взгляд, холодный, колкий. Если бы чужак пытался что-то говорить, пытался отрицать, что непричастен к краже коллажей (да С.К. и не думал, что редактор имеет к этому отношение,  — С.К. пришел сюда лишь потому, что редактор был одним из чужаков), но редактор просто смотрел на С.К. и молчал. И это было откровением. Это было точкой кипения — он знает, он в курсе. Все они. Чертовы чужаки. Они пришли в город и принесли свои порядки, которые никому не нужны. И еще этот взгляд, словно хитрая улыбка.
        С.К. хотел наброситься на редактора, перепрыгнуть через стол, опрокинуть кресло вместе с этим самодовольным, напыщенным болваном, которого не должно быть здесь…
        Нож для резки бумаг — С.К. не знал, почему схватил его со стола. Нет, знал. Он хотел напугать редактора. Этот нож не может убить, если только не полоснуть им по горлу. Но когда перед глазами зависнет это лезвие, когда нож будет в руках разгневанного человека…
        С.К. перепрыгнул через стол, ударил редактора в грудь. Кресло не выдержало и завалилось назад, к окну. Нож, который С.К. держал в руке, полоснул редактора по щеке. Это отрезвило С.К.

«Сейчас редактор начнет кричать,  — нервно думал С.К.  — Сейчас из раны хлынет кровь, и когда в кабинет вбегут другие люди, то картина будет ужасной. Просто ужасной…»
        С.К. выругался, слез с редактора, поднялся на ноги. Редактор не двигался — лежал на полу и смотрел на С.К. Но теперь что-то изменилось в его взгляде. Появилась какая-то темнота. Такая же темнота, как та, что зияла в ране вместо крови. И эта темнота клубилась, вырываясь со свистом из раны, словно окрашенный в черный цвет воздух из воздушного шарика, который надули, но забыли завязать.
        Редактор поднялся на ноги. Какое-то время он не замечал полученной раны, затем увидел клубившийся вокруг черный воздух, попытался зажать рану руками, но черный воздух просачивался между его пальцев. И тело чужака — оно сжималось, сдавливалось, как будто это действительно был всего лишь воздушный шарик.

4

        Г.Ч. услышал крик своего друга и буквально вломился в кабинет редактора. Дверь распахнулась, ударилась о полку с печатной продукцией — коллекционные издания первых выпусков газет и журналов редакции, которые еще не успели выкинуть из кабинета следом за прежним редактором. Несколько пыльных журналов с верхних полок упали на пол. Дверь срикошетила от полки и медленно начала закрываться. Г.Ч. видел, как дверь надвигается на него, выдавливает из кабинета. Видел, продолжая наблюдать, как новый редактор возле окна сдувается, выпуская из себя черный воздух сквозь порез на щеке. Он отошел в сторону, позволив двери закрыться. Сердце бешено билось в груди.

        — Что… Что ты с ним сделал, черт возьми?  — спросил Г.Ч. своего друга.

        — Ничего,  — сказал С.К., понял, что сжимает в руке нож для резки бумаги, и выронил его на пол.
        Нож упал, звякнул лезвием, ударившись о паркет. Следом за ножом упал новый редактор — вернее, упала оболочка и груда одежды. Словно под кожей у этого чужака не было ничего, кроме черного воздуха, который продолжал клубиться в кабинете.
        Несколько долгих минут С.К. и Г.Ч. еще продолжали смотреть на эти останки, затем переглянулись, снова уставились на сдувшегося редактора. Черный воздух, заполнявший его тело, пах чем-то ядовито-сладким. Запах был настолько резким, что невольно начинали слезиться глаза.

        — Нужно открыть окно,  — сказал С.К., находясь в какой-то прострации.
        Он обогнул останки редактора, стараясь держаться подальше от черного воздуха. Когда С.К. открыл окно, черный воздух, неожиданно ожив, метнулся к свободе. Г.Ч. и С.К. видели, как черное облако устремляется в утреннее небо, поднимается, а затем камнем падает вниз и просачивается под землю, тает.

        — Что здесь происходит?  — спросил Г.Ч. своего друга.
        С.К. качнул головой, обернулся, уставился на останки нового редактора.

        — Какого черта ты делаешь?  — спросил Г.Ч., когда С.К. наклонился над останками и, подхватив концом шариковой ручки оставшуюся оболочку, попытался поднять ее.

        — Это не человек,  — сказал он и грубо выругался.  — Что угодно, но не человек.  — Его голубые глаза уставились на Г.Ч., в руках он держал шариковую ручку, на которой болталась легкая, воздушная, словно шелк, оболочка нового бывшего редактора-чужака. И сейчас такие чужаки занимали все руководящие должности в их крохотном городе.

        — Нужно позвонить Б.С.-младшему,  — сказал Г.Ч., чувствуя, как немота сковывает мысли.

        — Б.С.-младший с чужаками,  — хмуро сказал С.К.  — Он собирает им людей для строительства той фабрики, конфискует оружие…

        — Он делает лишь то, что от него требуют.

        — Верно. Значит, как только он узнает, что я убил этого чужака, то он отправит меня в тюрьму. Ведь именно этого от него потребуют.

        — Тебя все равно отправят в тюрьму. Б.С.-младший, по крайней мере, наш друг.

        — Сомневаюсь, что он еще наш друг. Как и В.Р.  — С.К. нервно огляделся. Кожа сдувшегося чужака соскользнула с конца шариковой ручки, упала на пол.  — Вы всем им продались. Даже ты.

        — Я пытаюсь тебе помочь.

        — Ты пытаешься задержать меня, чтобы вызвать полицию,  — теперь С.К. смотрел на окно, за которым росли кусты и тянулась асфальтовая дорожка.

        — Хочешь сбежать?  — спросил Г.Ч., проследив ход его мыслей.

        — А ты попытаешься меня остановить?

        — Нет, но бежать не выход.

        — Тогда отойди от окна.

5

        Б.С.-младший приехал четверть часа спустя, прошел мимо притихших сотрудников редакции, открыл дверь в кабинет редактора, увидел Г.Ч., оставшуюся от нового редактора кожу — увидел, но не понял, что смотрит на кожу. Вот костюм узнал, а кожу — нет. Вернее, не кожу — всего лишь легкую оболочку.

        — Это что за дерьмо?  — спросил он Г.Ч.

        — Бывший новый редактор,  — сказал Г.Ч.

        — Не понял.

        — Бывший новый редактор,  — спокойно повторил Г.Ч., думая, что К.С., возможно, был прав, сбежав из редакции.
        Он взял с пола брошенную К.С. шариковую ручку и, подцепив оставшуюся от редактора оболочку, поднял ее, показывая Б.С.-младшему измятое, но узнаваемое лицо чужака. Б.С.-младший близоруко прищурился, затем неожиданно выругался — разрозненно, не вдумываясь в то, что говорит, потом уставился на Г.Ч.

        — Ты сказал, что это сделал С.К.?  — спросил он.
        Г.Ч. кивнул.

        — Но как, черт возьми?
        Г.Ч. указал ему на брошенный С.К. нож для резки бумаг. Б.С.-младший уставился на нож, долго хмурился — казалось, что сейчас можно будет услышать, как скрипят его извилины.

        — Он сделал это ножом для резки бумаги?  — наконец спросил Б.С.-младший.

        — Да.

        — Чушь! Это, наверное, была какая-то кислота или…

        — Почему же тогда не сгорела одежда? Почему не сгорела кожа?

        — Я не знаю, но…

        — Я сам видел, как сдулся мой новый редактор.

        — Он что сделал?

        — Сдулся. Что-то черное вышло из его тела через рану на щеке, а когда С.К. открыл окно, просочилось под землю.

        — Понятно,  — сказал Б.С.-младший, совершенно ничего не понимая.  — А где сейчас сам К.С.?

        — Сбежал.

        — Облил нового редактора кислотой и сбежал?

        — Он лишь порезал ему щеку, потом редактор сдулся. Не знаю как, но сдулся. Я сам это видел. А сбежал К.С., потому что боялся, что ему никто не поверит.

        — И куда он сбежал?

        — Так ты хочешь арестовать его?

        — А что я должен делать?

        — Редактор был чужаком.

        — И что?

        — Помнишь коллажи С.К.? Со всеми этими чужаками что-то не так. Думаю, если порезать остальных, то они сдуются, как и этот.

        — Мне арестовать вместе с С.К. и тебя?

        — Так, значит, С.К. оказался прав? Чужаки купили и тебя?

        — Я просто делаю свою работу.

        — Но власти у тебя стало больше. И у В.Р.

        — И у тебя.

        — Да. Именно так и сказал С.К.

        — До того как сбежал или после?

        — Я не знаю, где он сейчас, если ты об этом.

        — Значит, под арест мне тебя брать не придется?

        — Решать тебе.

        — Нет. Не мне. Решать будут…  — Б.С.-младший невольно покосился на останки редактора.  — Я зарегистрирую тебя как свидетеля,  — сказал он Г.Ч.  — Сегодня вечером или завтра утром тебя вызовут на допрос. Подумай о том, что будешь говорить.

6

        Поздний вечер. В полицейском участке тихо и свежо, если не замечать запах бетона и свежей краски — новый начальник-чужак распорядился перекрасить стены в синий цвет сразу, как только появился здесь. Начальник, который, кажется, никогда и не уходит из участка.

«А может, и не уходит?» — подумал Б.С.-младший, прислушиваясь к отсутствию звуков из-за закрытой двери. Он ожидал совещания, конференции чужаков, собравшихся в кабинете главы полицейского участка после того, как К.С. убил нового редактора местной газеты «Кладезь»… Нет, уже не «Кладезь». Уже «Просветы». «И чем было плохо старое название?» — подумал Б.С.-младший, затем подумал, чем был плох старый редактор газеты — родственник его друга Г.Ч. «Да и старый начальник полицейского участка не заслужил замены»,  — думал Б.С.-младший, прислушиваясь к тишине за дверью, в то время как большинство полицейских и дружинников В.Р., переброшенных с очистки водоемов, пытались отыскать С.К., которого, как бы там ни было, Б.С.-младший считал другом. «И еще эта странная кожа…» — он вспомнил то, что видел в кабинете нового редактора газеты «Просветы», вспомнил коллажи С.К.
        Белая дверь распахнулась так неожиданно, что Б.С.-младший не успел притвориться, что просто проходит мимо, а не подслушивает, но новый начальник не обратил на это внимания.

        — Мы посовещались и решили, что Г.Ч. тоже нужно арестовать,  — сказал он.

        — Г.Ч. свидетель,  — сказал Б.С.-младший, решив, что начальник просто что-то перепутал.

        — Просто привезите его в участок и закройте в камере,  — сказал начальник.  — Кстати, вашего друга С.К. еще не поймали?

        — Нет…  — растерянно сказал Б.С.-младший.  — И это уже не мой друг,  — поспешил уточнить он, но новый начальник захлопнул дверь.
        Б.С.-младший помялся в пустом коридоре и пошел выполнять приказ. Г.Ч. встретил его в своем доме — одетый, готовый к аресту.

        — Они просто допросят тебя и отпустят,  — пообещал ему Б.С.-младший.

        — Не отпустят.
        Г.Ч. вышел на улицу, сел на заднее сиденье машины бывшего друга. По дороге они молчали — говорить было не о чем, да и не хотелось. К тому же один знал, что его не поймут, а другой считал, что его пытаются держать за дурака.
        Закрыв друга в камере, Б.С.-младший заглянул в кабинет начальника и сказал, что арестовал Г.Ч. Чужаки сидели за столом — молчаливое заседание продолжалось. «Может быть, здесь просто хорошая звукоизоляция?» — подумал Б.С.-младший, однако, как только вышел из здания участка, буквально почувствовал, как черви сомнения грызут ему мозг.
        Обогнув здание, Б.С.-младший прокрался сквозь пыльные заросли кустарника к окну своего начальника и заглянул в кабинет, где проходила конференция. Он увидел чужаков, сидящих за столом. Они смотрели друг на друга и молчали. Ни слов, ни эмоций — ничего. Б.С.-младший тряхнул головой, решив, что сходит с ума — видение не развеялось. Да и не видение вовсе — реальность. Он вспомнил кожу нового редактора, которую показывал ему Г.Ч., вспомнил самого Г.Ч., закрытого сейчас в камере, его слова…
        Б.С.-младший наблюдал за молчаливой конференцией до поздней ночи, а когда все, кроме его начальника, разошлись, он решил, что встретится с ним лицом к лицу и потребует ответов.

        — Ты подглядывал за нами в окно?  — спросил новый начальник-чужак, к тайне которого он подобрался вплотную.

        — Кто вы такие, черт возьми?  — требовательно уставился на него Б.С.-младший.  — Почему вы просто сидели несколько часов за столом, но так и не сказали друг другу ни слова?
        Новый начальник просто смотрел на него — ни страха, ни гнева, только безразличный взгляд.

        — Нужно отпустить Г.Ч.,  — сказал Б.С.-младший.  — Это неправильно. Г.Ч. ничего не сделал. С.К.  — возможно, но не Г.Ч.
        Он развернулся, собираясь выйти из кабинета. Чужак шагнул за ним следом. Б.С.-младший притворился, что не заметил этого, и захлопнул дверь. Она ударила чужака в лицо. Б.С.-младший слышал, как позади что-то хрустнуло, замер, обернулся. Дверь медленно открывалась, разбив чужаку нос. Но крови не было. Лишь черная, густая масса, струившаяся из ноздрей. Несколько секунд чужак смотрел Б.С.-младшему в глаза, затем спешно зажал рукой нос и захлопнул дверь.

7

        Когда Б.С.-младший подбирал ключ, чтобы открыть камеру Г.Ч., руки у него дрожали так сильно, что он с трудом мог попасть ключом в замочную скважину. Нет, он не боялся людей, не боялся трудностей, но… то, с чем он столкнулся сейчас, не было человеком или трудностью. Это было… Было…

        — Скажи мне, что у тебя есть ответы касательно того, что здесь происходит,  — сказал он Г.Ч.
        Дверь камеры жалобно скрипнула.

        — Почему ты решил меня выпустить?  — спросил Г.Ч., словно это мог оказаться розыгрыш.

        — Ты знаешь или нет, что здесь происходит?  — спросил Б.С.-младший сквозь зубы.

        — Я знаю лишь то, что видел.

        — Я тоже видел… Что-то видел…  — Б.С.-младший невольно передернул плечами, вспоминая своего начальника.

        — С.К. еще не поймали?  — спросил Г.Ч.

        — Кажется, нет.

        — А что будет с нами? Теперь мы тоже должны бежать?

        — От кого?

        — От чужаков.

        — Почему мы должны от них бежать? Нас целый город, а их не больше дюжины.

        — А как же остальные полицейские? К тому же дружинники В.Р. могут поддержать чужаков.
        Они вышли в коридор.

        — Ты думаешь, В.Р. встанет на их сторону?  — спросил Б.С.-младший.

        — Они дали ему власть. Ты давно его видел в последний раз?

        — Да, но…  — Б.С.-младший замялся, остановился возле двери в кабинет своего начальника.

        — Что ты делаешь?  — зашипел Г.Ч., когда он открыл дверь.  — Хочешь, чтобы нас поймали?  — он замолчал, уставившись на сдувшегося чужака. Его оболочка лежала на полу, путаясь в груде оставшийся от него одежды, над которой зависло черное облако.

        — То же самое случилось и с редактором?  — спросил Б.С.-младший.
        Г.Ч. кивнул.

        — А это облако?

        — Если открыть окно, то, думаю, увидишь, как оно просочится в землю.

        — Чертовщина какая-то,  — Б.С.-младший снова передернул плечами и, стараясь держаться подальше от облака, подошел к окну.
        Свежесть и звуки ночи ворвались в пропахший бетоном и краской кабинет. Почувствовав свободу, черное облако устремилось к окну, едва не задев по дороге Б.С.-младшего, который успел уклониться лишь в последний момент. Оказавшись на улице, облако потянулось сначала в небо, затем упало на землю, растаяло. Высунувшись из окна, Б.С.-младший наблюдал за облаком, пока оно не исчезло под рыхлой землей запущенной клумбы с цветами.

        — Чертовщина какая-то,  — снова сказал Б.С.-младший, но на этот раз сдержав суеверный страх.
        Он отвернулся от окна и уставился на останки чужака на полу, у которого он забрал жизнь. Вернее, он лишь захлопнул дверь, попав ему по лицу, но умер чужак именно из-за этого. Хотя нет, не умер — сдулся. Просто сдулся.

        — Нужно забрать его,  — решил Б.С.-младший, взял из-под стола урну, вытряхнул мусор и брезгливо запихнул в нее кожу своего бывшего нового начальника.  — Покажем ее В.Р. Это будет проще, чем просить его поверить нам на слово.  — Он поднял с пола крышку и закрыл урну.

8

        Фонари на улицах не горели. Высокие деревья, заполонившие город, шелестели листвой. В их кронах ухали полуночные птицы. Большинство жителей города спали, но то тут, то там раздавались голоса, во многих окнах горел свет.

        — Это что?  — спросила жена В.Р., уставившись на алюминиевую урну в руках Б.С.-младшего.
        Женщина уже спала, когда они постучали в дверь, и теперь стояла на пороге в длинной ночной рубашке, отказываясь разбудить мужа, говоря, что завтра у него трудный день, ответственная работа и вообще в последнее время от друзей одни проблемы. Потом она увидела алюминиевую урну и недоверчиво уставилась на Б.С.-младшего.

        — Это что?

        — Урна,  — сказал Б.С.-младший.

        — Я понимаю, что урна,  — сказала жена В.Р.  — Что внутри?

        — Ничего.

        — Если ничего, то на кой черт ты ее с собой носишь? Мусор собираешь? Распоряжение нового начальника?

        — Вообще-то в урне и лежит его новый начальник,  — подал голос Г.Ч., увидел, как растерянно уставилась на него жена В.Р., и попросил Б.С.-младшего показать кожу.
        В темноте было сложно что-то разглядеть, но Б.С.-младший, пусть и брезгливо, но все же держал в руках кожу так, чтобы можно было видеть контур человека, его сдувшееся лицо.

        — Твою мать,  — тихо сказала жена В.Р.

        — Это не человек,  — поспешил объяснить Г.Ч.
        Она кивнула, но взгляд ее, казалось, приклеился к сдувшемуся лицу. Даже когда Б.С.-младший убрал кожу обратно в алюминиевую урну, женщина продолжила смотреть так, словно могла видеть загипнотизировавшее ее лицо сквозь тонкие алюминиевые стенки.

        — Мы должны показать это твоему мужу,  — напомнил ей Б.С.-младший.
        Она кивнула, отошла в сторону, позволяя им войти в дом. Они прошли в спальню, включили свет. В.Р. проснулся, прищурился, ослепленный ярким светом, увидел бывших друзей, увидел урну. Затем Б.С.-младший, решив, что лучше будет сначала показать, а потом уже что-то объяснять, достал из урны кожу нового начальника. Вернее, оболочку, но и этого хватило, чтобы В.Р. вскочил с кровати.

9

        Аресты начались ранним утром и закончились ближе к обеду. Одиннадцать чужаков были определены в свободные камеры. Весь город, казалось, затаился, притих, настороженно ожидая, что будет дальше. Город, прочитавший о чужаках в утреннем выпуске газеты «Просветы», редактором который был временно назначен Г.Ч. По поводу выхода статьи споров было больше, чем по поводу арестов. Говорить жителям города о том, что происходит, или нет? И если говорить, то как много.

        — Думаю, нужно рассказать все как есть,  — сказал Г.Ч.
        Десять чашек кофе спустя В.Р. и Б.С.-младший согласились с ним. Номер газеты было решено сделать бесплатным. Типография работала до позднего утра. В.Р. отозвал волонтеров с поисков К.С. и очистки водоемов, отправив треть из них разносить газеты. Оставшиеся, возглавляемые Б.С.-младшим, должны были провести аресты и охладить пыл полицейских и тех жителей, что решат выступить на стороне чужаков. Впрочем, В.Р., который должен был занять место арестованного мэра города, считал, что недовольства предстоящая операция не вызовет.

        — В противном случае у нас есть что им показать,  — сказал он, указывая на алюминиевую урну, в которой лежала кожа бывшего нового начальника полиции города.
        Предложение временно назначить В.Р. мэром выдвинул Г.Ч. еще ночью, когда они с Б.С. шли к другу и не знали, каким будет утро.

        — Чужаки дали ему власть,  — сказал Г.Ч.  — Мы предложим ему еще больше власти. Думаю, только так мы сможем получить поддержку его дружинников.
        Б.С.-младший какое-то время молчал, затем нехотя согласился.

        — И если план не даст сбоев, то скажи об этом С.К. Пусть возвращается,  — добавил он.

        — Если бы я знал, где он, то сказал бы.

        — Мы на одной стороне. Можешь больше ничего не скрывать.

        — А я и не скрываю. Просто С.К. не знал, на чьей я стороне. Кажется, в тот момент он верил, что мое лицо тоже можно составить из лиц знаменитостей, как это он сделал с каждым из чужаков…  — Г.Ч. замолчал, вспоминая коллаж президента.

        — Нужно обязательно найти С.К.,  — сказал Б.С.-младший, тоже думая о президенте.  — Не знаю, какая в действительности связь этих чужаков с его коллажами, но она определенно есть. Определенно…

10

        С.К. бежал. Он не знал, как далеко забрался в лес, но останавливаться не собирался. Нет. Он не хотел сбежать от закона. Лишь бы убраться подальше от этих странных существ, лица которых собраны из дюжин лиц знаменитостей. Губы, подбородки, лбы, волосы, уши — все сливалось, вращалось перед глазами безумным хороводом. Где-то высоко, пробиваясь лучами сквозь густые кроны деревьев, висело жаркое полуденное солнце. Охотничий домик остался далеко позади, где С.К. надеялся отсидеться, обдумать случившееся. Но потом он услышал голоса волонтеров В.Р., получивших задание задержать его. Услышал и побежал. Утром, по холодной росе. Он не оборачивался, не останавливался. Воображение нарисовало десятки людей, у которых вместо лиц коллажи. И все они преследуют его. Нет. Как бы ни горели легкие, он не может остановиться. Бежать! Бежать! Бежать!
        Что-то ударило С.К. с такой силой, что мир вспыхнул перед глазами. Ударило не сзади, ударило в лицо, словно К.С. налетел на кирпичную стену. Но перед ним ничего не было. Он лежал на спине и смотрел, как его собственная кровь из разбитого носа и рта стекает по невидимой преграде. Пара выбитых зубов лежала на траве. С.К. тряхнул головой, пытаясь прогнать застлавшую глаза пелену. Шатаясь, он поднялся на ноги, подошел к невидимой преграде.

        — Что за черт?  — С.К. не замечал, что из носа у него течет кровь, не замечал выбитых зубов — стоял, прижавшись руками к преграде, и проверял ее на прочность.
        Крепкая, словно камень, и высокая. С.К. так и не смог выяснить, как высоко она уходит в небо. С.К. шел вдоль преграды до вечера, но она, огибая дугой город, казалось, была создана специально, чтобы не позволить ему сбежать. Или не только ему? Им всем? Удивления не было. После того, что С.К. видел в кабинете нового редактора, он уже ничему не удивлялся. Вот только почему здесь появилась преграда? Почему не выпускает никого из города? Ведь еще пару дней назад он проезжал здесь…
        С.К. стоял на краю дороги и вглядывался в даль — он мог видеть, как дорога, извиваясь, ползет, разрезая лес, к другому городу, но не мог пройти по ней. Никто не мог. Оставалось лишь набраться смелости, вернуться в город и утолить свое любопытство.

11

        Блокада — странная, сверхъестественная. Она началась спустя два часа после ареста чужаков. Нечто незримое укрыло город. Невозможно было ни попасть в него, ни выбраться. В остальном ничего не изменилось. Внешний мир, казалось, и не знал о случившемся.

        — У меня снаружи осталась сестра,  — шепеляво сказал С.К., до сих пор не привыкнув говорить с парой выбитых о барьер передних зубов.  — Она звонит мне каждую неделю. И когда я не отвечу ей…  — он замолчал, увидев улыбку на лице Б.С.-младшего.

        — У меня тоже сестра извне,  — сказал Г.Ч.

        — А у меня родители,  — В.Р. хмурился, сдвигая к переносице кустистые брови, изредка поглядывая на Б.С.-младшего.  — Думаешь, они смогут запугать их? Заставить забыть о нас?

        — Или просто обманут. Если они делают этих тварей, которые сдуваются, как воздушные шарики, то что их остановит сделать наши копии?

        — Всего города?
        В.Р. увидел, как друг пожал плечами, и выругался.

        — И что мы имеем?  — снова подал голос С.К.  — Мы не можем выбраться, не можем позвонить никому извне. А воздух?

        — Что?  — В.Р. хмуро уставился на него.

        — Мне интересно, пропускает ли этот барьер воздух?

12

        Кислородное голодание началось три недели спустя. Жители изолированного от остального мира города разошлись по домам, правда, перед этим, узнав о барьере, едва не устроили второй переворот. Они хотели вступить в переговоры с внешним миром, требовали освободить чужаков. Б.С.-младший не спорил. Да и не было смысла спорить, когда несколько сотен напуганных людей окружали участок. Если не выполнить их требование, то они просто сорвут двери с петель и возьмут то, что им нужно, силой.
        Б.С.-младший открыл камеры и велел чужакам убираться ко всем чертям. Но чужаки были такими же пленниками в этом городе, как и остальные жители. Окруженные вначале раболепной толпой, они дошли до границ барьера. Дальше идти было некуда. Толпа ждала какое-то время, затем послышались первые возгласы негодования.
        Никакой связи с внешним миром. Никаких переговоров. Словно кто-то невидимый, незримый, нереальный, как эти чужаки, уже вынес смертный приговор городу.

        — Думаю, как только люди поймут, что переговоров не будет, они сначала убьют чужаков, а потом возьмутся за нас,  — сказал Б.С.-младший, позвонив в редакцию «Просветов».

        — И что ты предлагаешь?  — спросил Г.Ч.  — Бежать? Но бежать некуда. Барьер окружает город со всех сторон. Улететь не получится, да нам и не на чем улетать.

        — На окраине города есть старое здание библиотеки,  — сказал Б.С.-младший.  — Не получится ни сжечь его, ни проникнуть внутрь, если мы блокируем единственную дверь…

13

        Бунт вспыхнул и захлебнулся, ограничившись несколькими выбитыми витринами да парой перевернутых автомобилей. Около сотни особенно агрессивных горожан несколько дней продолжали осаду старой библиотеки, надеясь, что следом за убийством чужаков удастся пустить кровь и тем, кто устроил первый переворот.
        Иногда Б.С.-младший подходил к окну и наблюдал за разгневанными горожанами. С каждым новым днем их становилось все меньше и меньше, как и пригодного для дыхания воздуха.

        — Интересно, что будет, когда все мы умрем?  — спросил С.К., подсаживаясь за стол к Г.Ч., который потратил последние дни, чтобы сделать наброски последней статьи, но, накатав почти два десятка страниц, понял, что это скорее получается рассказ, чем статья. Его первый в жизни рассказ.

        — Думаю, когда нас не станет, они снимут блокаду и заселят город чужаками,  — сказал Г.Ч., отрываясь от своей писанины.  — Может быть, они будут похожи на нас.

        — Хотел бы я знать, кто за всем этим стоит,  — сказал Б.С.-младший.

        — Зачем?  — спросил В.Р.
        Б.С. младший долго думал, пытаясь подобрать нужные слова, затем раздраженно пожал плечами, выглянул в окно. Два десятка самых стойких горожан, разбив палатки, продолжали осаду библиотеки, несмотря на то, что от кислородного голодания уже кружилась голова. Б.С.-младший подумал, что если воспользоваться своим оружием и действовать быстро, то можно будет пристрелить их всех. Эта мысль пришлась ему по душе, но он откладывал ее, тешил и вынашивал еще несколько дней, наблюдая, как Г.Ч. продолжает работать над своим первым в жизни рассказом, и судя по стопке исписанных мелким почерком листов, рассказ давно замахнулся на то, чтобы стать первой и последней книгой Г.Ч.

        — Ну как успехи?  — спросил Б.С.-младший к концу второй недели осады.

        — Думаю, успею завершить раньше, чем закончится воздух,  — сказал Г.Ч.

        — Хорошо,  — сказал Б.С.-младший.
        Он скрылся за стеллажами книг, проверил оружие и начал разбирать забаррикадированную дверь. К.С. и В.Р. услышали шум грохочущей мебели, но не сказали другу ни слова. Г.Ч., казалось, и не заметил этого.
        Б.С.-младший вышел на улицу, держа табельное оружие в правой руке. Устранение баррикады отняло последние силы, и теперь, задыхаясь, жадно хватая ртом непригодный для дыхания застоявшийся воздух, он надеялся лишь на то, что у него хватит сил покончить с теми, кто продолжает осаду, но палатки оказались пусты. Никто больше не желал им смерти.
        Б.С.-младший заскрипел зубами и расстрелял в воздух обойму. Оставшиеся в библиотеке друзья слышали выстрелы, но сил было слишком мало, чтобы выйти и посмотреть.

        — На улице никого нет,  — сказал Б.С.-младший, вернувшись в читальный зал.  — Все ушли. Мы можем идти домой.
        С.К. встретился с ним взглядом и кивнул. Б.С.-младший кивнул в ответ, прижался спиной к стене и осел на холодный каменный пол старого здания. Все тело вспотело. По лбу катились крупные капли пота. Б.С.-младший подумал, что было бы неплохо сейчас попить, но сил, чтобы подняться, не было. Он закрыл глаза, продолжая жадно хватать ртом воздух. Какое-то время грудь его вздрагивала, затем замерла.

        — Кажется, он умер,  — тихо и безразлично сказал С.К.
        В.Р. и Г.Ч. подняли головы, смотрели какое-то время на прижавшегося к стене старого друга, затем потеряли интерес. В абсолютной тишине читального зала было слышно, как неприлично громко скрипит грифель карандаша в руках Г.Ч.
        В.Р. наблюдал за ним до позднего вечера, затем вдруг понял, что темнота вокруг — это не сумерки, темнота у него голове. Мир вздрогнул несколько раз и замер, словно кто-то нажал на паузу. Застыл даже скрип карандаша. «А это не так уж и страшно»,  — подумал В.Р., затем замерли и его мысли. Он затих и повалился на бок. Его тело сползло с дивана и застыло на полу. С.К. открыл глаза, смотрел какое-то время на бездыханное тело В.Р., затем уставился на Г.Ч..

        — На кой черт ты все это пишешь?  — спросил он последнего друга.
        Г.Ч. поднял на него глаза, пожал плечами.

        — Я всегда знал, что ты странный,  — рассмеялся С.К.  — Мы все, наверное, были странными.
        Его смех стал громче, отняв последние силы, последние шансы цепляться за эту жизнь. Г.Ч. слышал, как затих его друг, но не стал отрываться от последних страниц…
        Потом наступило утро. Утро в мертвом городе.
        История двадцать восьмая. Варианты

        Джим хорошо запомнил тот день, когда он впервые увидел свою сестру из параллельного мира. Ему снилось, что он снова стал ребенком. И еще он понимал, что спит — знал это точно так же, как и то, что его зовут Джим. Но он понимал и то, что это не просто сон. Слишком здесь все было настоящим. Он различал цвета, чувствовал запахи. Он шел по вытоптанной тропинке, как и когда-то давно, будучи мальчишкой. Это была та самая тропинка, по которой Джим ходил в школу. Долгие годы, каждый божий день. Он шел по ней не в силах понять: то ли он ее любит, потому что привык, то ли ненавидит.
        Сейчас Джим подумал, что она ему безразлична. Она просто должна была быть, и никуда от этого не деться. Можно лишь идти по ней, слушая, как под ногами потрескивают сухие ветки, опавшие с деревьев. Идти в ненавистную католическую школу. Джим мало кому рассказывал о том, что родом из маленького городка, и уж тем более о том, что учился в церковной школе. Он до сих пор не мог понять выбор его родителей. Хотя, может, в нем они хотели видеть того ангелочка, которым никогда не смогли бы стать они?
        В памяти Джима четко запечатлелись образы и запахи тех лет. Пахло углем. Когда-то в подвале этой школы-церкви была котельная, в память о которой остались две груды угля с правой стороны тропинки, немного не доходя до входа в главное помещение. Никто не обращал на них внимания, и уж тем более никто не собирался их убирать. И еще недалеко от куч угля находились два больших заброшенных здания — слева и справа от тропинки. Они были не такими большими, как сама школа. Джим не знал, что здесь раньше было. Кто-то, может быть, и знал, но дела до этого никому не было. Все проходили мимо, не замечая их. Эти два старых здания из красного кирпича смогли бы привлечь внимание людей, только если бы в один прекрасный день просто взяли и исчезли. Люди бы посмотрели и сказали: «Чего-то здесь не хватает. Ах да! Здесь же стояли два здания!» И все бы стали говорить об этом пару дней, а потом снова забыли, вернувшись к привычному сонному течению жизни маленького города.
        Джим остановился, почувствовав, как что-то из реального мира прорывается в его сон. Что-то тяжелое, громоздкое, которое может принадлежать лишь взрослому, а не ребенку. И это нечто окружает его, сгущается, давит, словно опускается само небо. Джим запрокинул голову. Невозможно было определить, какое сейчас время суток. Может быть, был поздний вечер или же раннее утро. Холодный ветер приносил озноб, заставляя запахнуть плотнее куртку. Джим почувствовал резкий запах угля, увидел два старых заброшенных здания. То ли от старости, то ли от недостатка освещения их красный кирпич превратился в безликий серый. Вообще все вокруг стало серого цвета.

«Наверное, тучи»,  — подумал Джим, затем вспомнил о школе, заторопился.
        Два здания по обе стороны тропинки, словно работники таможенной службы, воззрились на проходящего мимо них человека пустыми глазницами оконных проемов с выбитыми стеклами, где оставались старинные чугунные решетки. Джим почувствовал легкий озноб, словно кто-то за ним действительно наблюдает. Мурашки одна за другой пробежали по его спине. Здания уже остались позади, когда он все же остановился и, подняв голову, посмотрел на них. То, что было слева, подобно циклопу смотрело на него своим единственным глазом-окном. А может быть, не оно? Не здание? Джим внимательно пригляделся к окну. Озноб заставил его передернуть плечами, и озноб этот был вызван не холодом. За окном кто-то стоял.
        Липкие мурашки снова пробежали по спине. Одна, другая. Школа, здание позади, груды угля — все перестало существовать. Только окно и тропинка, по которой можно убежать. Но бежать некуда. Что-то белое за окном приковывает к себе взгляд, мысли. Вернее, не что-то — кто-то. Маленькая девочка в праздничном белом платье с пышным кружевным подолом. Девочке было лет пять-шесть, не больше. Она просто стояла и молча смотрела на Джима из-за старой чугунной решетки грустными синими глазами. Перестало существовать все, кроме этой девочки и расстояния между ними.
        Он не сразу понял, что видит ее довольно хорошо, словно она стоит совсем рядом. Или же так оно и было? Джим вздрогнул и моргнул глазами. Одно мгновение, за которое веки опустились и снова поднялись. Один миг полной темноты. Когда Джим открыл глаза, девочка стояла прямо перед ним. От неожиданности он дернулся назад, обо что-то споткнулся и полетел в бездну, разверзшуюся за его спиной,  — в реальность.
        Джим проснулся. Простыни были мокрыми и липкими от пота. «Дурной сон,  — сказал себе Джим.  — Просто дурной сон, который забудется». Но сон не забылся. Наоборот. Сон ожил и начал проникать в реальность. Джим видел маленькую девочку днем, когда ехал в такси на работу, видел вечером за ужином, перед телевизором.

        — Может быть, у вас была в детстве младшая сестра, отошедшая в мир иной, и вы вините в этом себя?  — предположил психолог, к которому обратился Джим, решив, что сходит с ума.
        Сестра действительно была. Джим вспомнил об этом сразу, как только услышал предположение психолога. Сестра, которая умерла, когда Джиму было одиннадцать. Но почему он не помнил о ней? Или же сон, проникший в реальность, продолжает играть с ним в свои странные игры? Но что тогда все это значит? Потусторонний мир? Параллельная реальность?
        Несколько раз Джим пытался заговорить со своей мертвой сестрой, являвшейся ему, но каждый раз что-то заставляло его отказаться от этой затеи, словно неосторожное слово может все испортить. Молчание стало правилом в этих сливающихся параллельных мирах.
        Иногда Джим ловил себя на мысли, что не узнает улицы своего родного города. Иногда он не узнавал свою квартиру — менялась мебель, появлялись другие комнаты, коридоры, двери. И люди вокруг него тоже становились другими, менялись, подстраиваясь под мир, принадлежавший его мертвой сестре. Или же не мертвой?
        Может, в другой реальности умер он, а сестра продолжила существование? Жизнь вычеркнула его взамен сестры, даровав сложному уравнению гармонию. И скоро уравнение будет закончено. Мир Джима изменился, и кажется, от прежнего мира остался лишь он сам — тот, кто скоро перестанет существовать, позволив прийти в этот мир мертвой сестре. Но почему он должен уступать ей свое место? Разве он виноват, что она умерла? Нет. Сто раз нет. Так почему она хочет стереть его?

        — Оставь меня в покое!  — собирался сказать ей Джим, когда они снова встретятся, но в новом мире было сложно найти сестру.
        Джим изучал новый город, находил новые парки, кинотеатры, кафетерии. Люди, которых он никогда не знал, здоровались с ним. Море, которого никогда не было, раскинулось через улицу от его нового дома, сменившего крошечную квартиру в многоэтажке. Джим открывал окно и слышал шелест волн, крик чаек. Он выходил из дома и чувствовал босыми ступнями теплый песок пляжа. Крики плещущихся в теплой воде детей перекрывали суету дня. Джим не знал уже, куда ему идти, что делать. Он мог просто стоять и слушать, как звонкий детский смех разносится по пляжу другого мира.
        Высоко в небе висел ярко-желтый диск солнца, разрезая чистейшую синеву неба. Его лучи отражались от морских волн миллионами бликов и солнечных зайчиков. Один из таких зайчиков настырно слепил Джиму глаза, словно какой-то ребенок, играя с зеркалом, специально делал это. Джим огляделся. Маленькая девочка захихикала, увидев, что к ней наконец-то проявили интерес. Она спрятала зеркало и снова принялась возводить башни замка из песка. Джим подошел ближе. Девочка задрала голову и, приложив козырьком руку, чтобы не слепило солнце, посмотрела на него снизу вверх.

        — Почему ты делаешь со мной все это?  — спросил мертвую сестру Джим.

        — Ты действительно хочешь знать?  — хихикнула она.  — Действительно хочешь заговорить и нарушить правило?
        Джим кивнул, затем увидел своих молодых родителей, которые шли к сестре. Они не узнавали его. Да он, наверное, и не существовал для них в этом мире!
        Но не замечали они и его сестру — стояли рядом и разговаривали, кокетливо заглядывая друг другу в глаза. Это продолжалось несколько минут, затем родители попрощались и разошлись. Родители, которые вели себя не как муж и жена, а как посторонние люди, знакомые лишь мельком.

        — Что все это значит?  — спросил Джим сестру.

        — А ты еще не понял?  — улыбнулась она.  — Ты и я — мы лишь варианты того, что могло быть. Блики, силуэты, тени настоящей реальности, в которой ни тебя, ни меня нет.  — Девочка начала пульсировать, таять, как, впрочем, таял и весь мир вокруг.  — Они никогда не были вместе. Могли быть, но не были. Встретились и разошлись. Растаяли. Как растаем сейчас и мы с тобой.
        Джим увидел, как его собственные руки становятся прозрачными. Мир растекался, избавляясь от налета несуществующих образов и вариантов. Реальность избавлялась от ненужных вероятностей. И вместе с реальностью приходила необъяснимая немота. Такое состояние обычно бывает после сильнейшего стресса, когда все остальное начинает казаться незначительным. Вы не задумываетесь, насколько глупо выглядели, тревожась о том или о другом, вас просто перестает это интересовать. Все усилия и старания кажутся такими напрасными. Вы смотрите еще немного мутными глазами на голубое небо над головой и не знаете, радоваться его чистоте или нет. Затем немота уходит и вы снова становитесь самим собой, вспоминая об этом состоянии как о нереальном сне, который вам снился когда-то очень давно, а может, и не вам. Но это в том случае, если вы все еще здесь. Если вам все еще есть место в этой жизни…
        История двадцать девятая. Яркая нить в высокой траве


1

        Дебби познакомилась с Эриком месяц назад, когда писала статью о старой эксцентричной миллионерше, которая распорядилась после смерти заморозить свое тело и отправить в космос, к далеким звездам. Эрик был юристом, взявшимся выполнить волю выжившей из ума старухи. Он нашел для нее клинику крионики, договорился с частной космической организацией, занимавшейся запуском спутников на орбиту Земли. Сложнее всего оказалось с подготовкой шаттла для замороженного космонавта.

        — И все это накануне финала Кубка Стэнли,  — пошутил Эрик.
        Шутка понравилась Дебби, и она улыбнулась юристу. Нравился ей и сам юрист. По сути, вся ее статья строилась не вокруг старухи-миллионерши, а вокруг юриста, который должен был исполнить волю этой старухи. «Сможет или нет — вот в чем вопрос»,  — Дебби знала, что редактору это не понравится, но ей было плевать. Она не собиралась никому ничего доказывать. У нее был десяток хороших статей, прославивших ее имя. Теперь можно было и отдохнуть… с Эриком. Нет, она не планировала ничего такого, когда только встретилась с ним, но спустя час… спустя три чашки кофе, шесть сигарет и десяток шуток… В общем, Дебби и сама не поняла, как оказалась в его постели. Наверное, думала она, не понял и он. Это просто случилось — и все.
        Они лежали поверх смятых простыней и курили. Вернее, курила Дебби, Эрик просто смотрел в потолок, закинув за голову руки. Сколько длилась их близость? Пять минут? Десять? Дебби пыталась вспомнить, как вообще случилось так, что они пришли к нему. Их одежда, словно дорога из хлебных крошек, вела от входных дверей до спальни. Над большой кроватью висела не менее большая репродукция откровенной картины Эдуарда Анри Аврила.

        — Так ты, оказывается, еще и извращенец?  — пошутила Дебби.
        Эрик проследил за ее взглядом, рассмеялся. Дебби ждала, что он начнет оправдываться. Так, по крайней мере, обычно поступал ее последний парень, когда пользовался ее компьютером, а потом забывал удалять историю серфинга. Но Эрик лишь смеялся. Зубы белые, крепкие. Глаза голубые. Кожа загорелая.

        — Пожалуй, мне пора,  — сказала Дебби, решив, что если не уйдет сейчас, то останется, по меньшей мере, на всю ночь.
        Она затушила сигарету и начала одеваться. Эрик молчал, наблюдая, как она ходит по квартире, собирая свою одежду. Дебби заставляла себя не смотреть на него, не замечать.

2

        Они встретились уже на следующий день, потому что Дебби забыла у него свой диктофон. Забыла, наверное, специально — так бы сказал ее психолог. Эрик сам привез ей диктофон утром. Вошел в редакцию и уселся на свободный стул рядом со столом Дебби.

        — Спасибо, что вернул игрушку,  — сказала Дебби.

        — Да не за что,  — сказал Эрик.
        Они замолчали, смутились неловкой паузы, затем одновременно улыбнулись, рассмеялись.

        — Поужинаем сегодня?  — предложил Эрик.

        — Только поужинаем?  — спросила Дебби.
        Они снова рассмеялись, поговорили для приличия о чокнутой миллионерше, замороженное тело которой Эрик отправит к звездам, снова вернулись к предложению ужина.

        — Или я сделал что-то не так вчера?  — спросил Эрик.

        — Думаю, вчера нужно было начинать с ужина, а уже сегодня…  — Дебби снова улыбнулась, чтобы увидеть, как улыбается Эрик.
        Теперь сделать шаг назад, снова немного поговорить о работе, затем пококетничать и снова поговорить о работе. Никто не наблюдает за ними. Никто не замечает их. Рабочий день кипит своей суетой.

        — Так как насчет ужина?  — спрашивает Эрик.

        — К чему ждать вечера?  — спрашивает Дебби.
        Они молоды и сумбурны. И между ними что-то есть.

        — В конце коридора служебный туалет,  — говорит Дебби.
        Они закрываются там не больше, чем на пять минут. Затем проделывают то же самое в туалете ресторана вечером. Какой была еда на столе? Каким было вино? Да кто думает об этом в такие моменты! И уже за полночь, в квартире Эрика, снова дорожка из одежды от входа до кровати. Под иллюстрацией Аврила, написанной для сонетов Пьетро Аретино. И два дня спустя в машине Эрика, остановившись где-то на обочине, вдали от фонарей. В скромной квартире Дебби, когда Эрик выпрашивает у нее показать, где она живет. Быстро и страстно. Спешно, словно время работает против них. Словно впереди не целая жизнь, а несколько дней, ночей, туалетов, кроватей и задних сидений авто.

3

        Страх. Такой же стремительный, как и страсть, говорящий, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Дебби так и не поняла, почему Эрик решил бросить ее. Наверное, просто испугался. Или устал? Пресытился? Чертовы мужчины! Дебби злилась ровно два дня, затем начала скучать. Скучать не по Эрику, а по тому безумию, которое она пережила рядом с ним. Но Эрик ушел, оставил ее. Чертов Эрик! Чертово безумие!
        Дебби написала несколько статей о защите прав женщин — настолько плохих, что редактор предложил ей взять отпуск. Чертова работа! И еще чертовы сны! Дебби видела их почти каждую ночь. Сны, где она берет интервью у Эрика и у них впереди целый месяц страсти. А потом их замораживают и отправляют в космос вместо старухи-миллионерши. И они с Эриком вместе, рядом, но она не может дотянуться до него. Не может даже пошевелиться. И вокруг звезды и холод. Вокруг пустота. И так целую вечность.
        Просыпаясь, Дебби выходила на улицу и подолгу бродила по городу. Как-то раз она пыталась позвонить Эрику, но едва взяла в руки телефон, поняла, что забыла его номер. То же самое было и с его квартирой. Он жил где-то рядом, но в этом сплетении дорог и кварталов невозможно было вспомнить дорогу. Оставалось бродить по городу да надеяться на случайную встречу. И еще видеть сны, где они с Эриком летят в шаттле миллионерши сквозь Вселенную и время превращает их в одно замерзшее, парализованное целое.

4

        Лица в толпе. Впервые Дебби заметила Эрика спустя три месяца после разрыва, долго шла за ним, а когда решилась заговорить, оказалось, что это был незнакомый мужчина. Она обозналась. Она спутала своего возлюбленного с кем-то другим. С кем-то, не имеющим для нее никакого значения. Спутала один раз, второй, третий…
        Весь город превратился в Эриков. Мужчины, женщины — все. Он был одновременно повсюду, но в то же время его нигде не было. Его настоящего.

5

        Когда мужчина с лицом Эрика подошел к Дебби и сказал, что он тот самый Эрик — настоящий, она не поверила ему.

        — Просто закрой глаза и слушай мой голос,  — сказал он.
        Но Дебби знала, что и слух, следом за глазами, может обманывать.

        — Нет, я тебе не верю,  — сказала она мужчине.  — Ты не настоящий. Ты просто издеваешься надо мной.
        И она ушла, закрыла за собой дверь и легла спать. Ей снова приснился космос, шаттл и что они с Эриком стали одним целым, слились воедино.

6

        Когда наступило утро, Дебби вышла из дома. Машина Эрика стояла у обочины. Он спал на водительском сиденье. Стекло опущено. Рот открыт, словно у ребенка. Вокруг губ светлая щетина. Дебби подошла к нему и тронула за плечо. Эрик открыл глаза, улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Это Эрик! Что-то холодное из неспокойных снов последних месяцев заполнило грудь, но Дебби не обратила на это внимания. Эрик вернулся. Эрик пришел к ней.
        Она увидела соседа, выходившего из дома. Соседа, у которого было свое собственное лицо — не Эрика. Все люди вокруг стали самими собою.

        — Ты злишься на меня?  — спросил Эрик.

        — Уже нет,  — сказала Дебби и повела его в свой дом, в свою постель.

7


        — Ты ведь больше не уйдешь?  — спросила Дебби чуть позже, когда они лежали, запутавшись в смятых простынях, и думали о том, чтобы повторить все еще раз.  — Ведь не уйдешь?

        — Иногда все становится очень сложным,  — сказал Эрик.

        — Сложным?  — Дебби попыталась разозлиться, но поняла, что не готова потерять Эрика снова. Только не так, не сейчас. Может быть, позже… Или совсем никогда. К чему нужны эти обиды?
        Дебби заснула, прижавшись лбом к плечу Эрика. Заснула во сне, понимая, что ничего вокруг нее нет. Ни этого города, ни работы, ни мужчины, с которым она готова была прожить оставшуюся жизнь. Нет даже ее молодого, свежего тела. Лишь старая, высушенная годами оболочка богатой старухи, мечтающей отправиться после смерти к звездам. Имя — и то у нее другое. И прошлое. Все.

8

        Она открыла глаза, понимая, что ненадолго заснула. Молодой юрист с короткими светлыми волосами терпеливо ждал, перебирая свои бумаги.

        — О чем мы говорили?  — спросила старуха.

        — Мы говорили о том, что после смерти вы хотите, чтобы вас заморозили и отправили в космос,  — сказал он.

        — К звездам,  — уточнила она.

        — Да,  — улыбнулся молодой юрист.  — К далеким-далеким звездам.
        История тридцатая. Стальные когти

        Представьте себе светлое будущее… Вернее, нет, не светлое — скорее зеленое. Будущее, где машины не загрязняют воздух, а повсюду в небо тянутся зеленые деревья. Будущее, в котором человек научился жить, не враждуя с природой, а гармонируя с ней, дополняя ее. Новые технологии. Новые уровни самосознания. Не утопия, а новый виток в жизни планеты, где человек стал не центром мира, а его частью, простившись с мечтами превратиться в бога. Пусть отцом-богом будет Вселенная. Пусть матерью-богом будет время. А ошибки, которые придется совершить, двигаясь этим путем… Ошибки неизбежны. Контроль уровня рождаемости, новые технологии, новые источники энергии… Ошибки есть везде. Главное, чтобы их можно было исправить.
        Ошибку, получившую в прессе название «Стальные когти», исправить было нельзя. Это были хищники, появившиеся в диких лесах субэкваториальной части планеты. Никто не мог их убить. Никто не мог спастись, когда встречался с ними лицом к лицу. Сначала это были единичные случаи, но хищники плодились, уничтожая все новые и новые отряды военных, сформированные согласно постановлению единого правительства, принявшего решение уничтожить новый вид охотников. В конце концов было принято решение обнести субэкваториальные леса железобетонной стеной и забыть о напасти.
        Более полувека никто ничего не слышал о «стальных когтях», затем появилась новая жертва за пределами закрытой территории. Выяснилось, что стена не могла сдержать хищников. Это был вызов, война. «Стальные когти» угрожали не только людям. Они угрожали всей планете. Этот немногочисленный вид был ребенком науки и природы, чудовищной аномалией, которую нужно было поймать и изучить. В них стреляли, их резали, кололи, жгли, топили… Помогла лишь глубокая заморозка.
        Ученые получили свой первый образец спустя почти десять лет после того, как «стальные когти» выбрались за стену. Но человечество праздновало это как победу. Исследования продолжались десять месяцев и закончились полным провалом, когда ученые, снизив бдительность, попытались уменьшить уровень заморозки. Хищник ожил и уничтожил базу. Хищник, у которого не было разума, целей — только инстинкт убийцы. Но начало было положено — глубокая заморозка. Не смерть — найти слабое место хищников так и не удалось, но не прошло и года, как новый представитель «стальных когтей» был пойман и заморожен.
        Для его хранения был создан специальный комплекс в горах, но вскоре количество плененных хищников выросло настолько, что комплекс пришлось расширять. Пресса шепталась о том, что эти захоронения еще хуже, чем ядерные могильники в далеком прошлом. Были написаны сотни научных книг, сняты десятки фильмов. Общественность зашепталась, недовольства стали расти. Народ требовал радикальных решений. Именно поэтому и началось строительство ракеты-носителя, которая сможет избавить планету от хищников. Никто не знал, сколько всего особей насчитывает этот бессмертный вид, но когда количество отправленных в глубокую заморозку хищников достигло тысячи, их камеры погрузили в шаттл и запустили к звездам…
        Такой была ранняя история «стальных когтей». Потом наступил период затишья. За последовавшие четверть века было поймано и подвержено заморозке не больше десятка хищников. Третьим этапом этой истории стал полученный людьми сигнал внеземного происхождения — ультиматум. Впервые за свою долгую историю человечество узнало, что оно не одно во Вселенной. Но что означал этот сигнал? Почему разумные существа, рожденные у далеких звезд, дали знать о себе только сейчас? На расшифровку сигнала ушло безуспешных шесть лет.
        Разгадка пришла из фантастической книги, которая не была даже бестселлером — так, лишь очередная груда синтетической бумаги, которую читал один из привлеченных к расшифровки сигнала ученых, чтобы отвлечься от работы. Отвлечься не получилось, потому что книга рассказывала об инопланетном сигнале. И в книге его удалось расшифровать. Согласно сюжету, человечество будет получать подобный сигнал еще трижды с интервалом в сто лет. В конце окажется, что шаттл с хищниками, которых выслали с планеты, разбился на луне, о чем умолчало правительство. «Стальные когти» поселились на старой, заброшенной базе спутника. У них не было врагов. Они могли либо охотиться друг на друга, либо развиваться. Возможно, инстинкты в итоге и взяли бы верх, но ведь хищники были бессмертны, поэтому им осталось лишь развиваться. Их колония росла. Автор подробно рассказал о прогрессе и образовании. Они отстроили заброшенную станцию и попытались установить связь с Землей. В первый раз это стало случайностью, но затем, продолжая умнеть, они уже пытались объяснить свои требования — освободить оставшихся на Земле сородичей.
        Вот такой была книга. Не самая удачная. Не самая интересная. Она не понравилась ученому, который ее читал, но идея использовать язык хищников при расшифровке полученного из космоса послания глубоко засела ему в голову, тем более что все другие идеи давно кончились. База по поведению «стальных когтей» была небольшой, но и этого хватило, чтобы расшифровка сдвинулась с мертвой точки.
        В какой-то момент ученый подумал, что писатель той фантастической книги мог оказаться провидчески прав, но детальное изучение Луны не дало никаких результатов. Впрочем, сомнений не было. Полученное послание — ультиматум. И центром ультиматума выступают оставшиеся на планете «стальные когти». Но кто его послал и зачем?
        Книга, которая помогла выполнить частичную расшифровку сигнала, стала бестселлером, и на волне внезапного успеха автор спешно написал продолжение, назвав его «Ультиматум. Второй вариант», где пересмотрел свою теорию касательно развития и роста уровня интеллекта у «стальных когтей» на Луне, отправив шаттл, избавивший от их присутствия Землю, далеко к звездам. Там, согласно книге, шаттл был обнаружен разумными существами, давно освоившими, в отличие от людей, космос. Они посчитали заключенных членами экспедиции и доставили на свою планету, где хищники вырвались на свободу и начали убивать.
        Затянувшаяся война продлилась не один год, но в итоге далекая цивилизация нашла способ уничтожить тварей, посчитав их некой формой биологического оружия, изобретенного на Земле. Поэтому и был послан ультиматум, суть которого заключалась в требовании уничтожить оставшихся на Земле «стальных когтей» и прекратить попытки интервенции. А когда условия не были выполнены, к Земле были направлены несколько боевых кораблей. Требования повторились. Инопланетяне угрожали уничтожить на Земле все живое, но люди не знали, как избавиться от погруженных в глубокую заморозку оставшихся хищников. И никаких переговоров не было.
        Вторая книга в действительности вышла еще хуже, чем первая, но снова стала бестселлером. Правда, интерес, витавший вокруг автора, стих. Второй книгой он развеял свой ореол провидца, став простым писателем, поймавшим волну.
        Пару лет спустя он написал и третью книгу «Ультиматум. Третий вариант», где «стальным когтям» отводилась роль биологического оружия инопланетных захватчиков, которые всю книгу будут пытаться завоевать Землю и посылать предложения капитуляции, не зная, что люди нашли способ избавиться от хищников. В конце книги что-то пойдет не так у захватчиков и новая партия «стальных когтей» уничтожит своих создателей.
        Книга провалилась с таким треском, что грохот этот, казалось, раз и навсегда затмил успех предыдущих двух книг. Хотя и об этом скоро забыли. Как чуть раньше уже забыли о писателе-провидце. Оставался лишь ультиматум — непонятный, необъяснимый. И оставалось время, которое рано или поздно расставит все по местам, дав объяснения, либо покроет слоем пыли, стерев из истории. Это монолитное, неподкупное время, с мертвой хваткой которого не смогут сравниться даже стальные когти самого страшного хищника.
        История тридцать первая. Чи-ананг


1

        Машина осталась на пустынной стоянке под раскидистым вязом — новенькая «Тойота» с панорамной крышей, которая блестела и переливалась в лучах теплого калифорнийского солнца. «Люблю ее»,  — подумал Рэй Харрис, шагая к озеру, на берегу которого Саманта Китсон проводила свои странные исследования. «Люблю ее»,  — снова подумал Харрис о своей машине. Что касается женщины — Саманты Китсон, то она не интересовала его. Только машины. Хотя перед этой встречей Харрис подготовился, узнал о женщине базовую информацию. Историк, писатель. Сейчас работает над новой документальной книгой, посвященной индейскому озеру Чи-ананг. Харрис узнал, что означает это название,  — Большая звезда. Узнал случайно, когда пытался выяснить, как ему проехать сюда. Детали не были важны. Главным был муж Саманты — Джо Китсон. Поэтому Рэй Харрис и оказался здесь.
        Он добрался до кромки озера, долго стоял на причале, наблюдая, как Саманта собирает на дне своей крохотной моторной лодки найденные в озере камни. Она не замечала его. По крайней мере, вначале, потом подняла голову, спросила об индейском озере. Харрис не понял, поднял вверх кустистые брови.

        — Я говорю, тоже услышали легенду и решили увидеть это чудо?  — спросила Саманта.

        — Легенду?  — Харрис осторожно тряхнул головой.  — Нет. Просто проезжал мимо, увидел озеро и решил остановиться, размять плечи.

        — Зря,  — Саманта наградила его добродушной улыбкой.  — Многие считают, что илистое дно этого озера хранит в себе несметные индейские сокровища.

        — Вот как?  — Харрис устало изобразил интерес.

        — Есть древняя легенда!  — оживилась Саманта, не заметив усталость Харриса.  — Некоторые индейцы верят, что в озере живет дух. Когда-то давно здесь проводили ритуалы. Девушку, украшенную золотыми ожерельями и кольцами, вывозили на середину озера и бросали в воду. Тяжесть золота тянула ее ко дну. Девушка тонула, но дух озера не позволял ей умереть. Он забирал золото, а девушку выносил на волнах к берегу.

        — И вы верите в этого духа?  — спросил Харрис, с трудом сдерживая зевоту.

        — Нет, конечно, но я думаю, что в озере могла жить некая сила, которая умнее и старше нас — людей. Может быть, что-то инопланетное. Оно понимает, что обряды индейцев были ритуалом, поэтому не убивает их, а только забирает то, что они приготовили для него.

        — Значит, инопланетное…  — протянул Харрис.
        Если бы не работа, то он давно бы ушел, не стал бы слушать эту странную женщину, которая почти в сорок продолжает верить в пришельцев. Но он не мог разорвать контракт. Никогда не разрывал. «Но ни один контракт не заставит меня выслушивать все эти истории»,  — решил Харрис, огляделся и шагнул в шаткую лодку Саманты Китсон.

        — Что вы делаете?  — растерялась она.
        Харрис снова огляделся, убедился, что никого на озере кроме них нет, и ударил Саманту Китсон в живот. Она охнула, осела на дно лодки.

        — За что?  — спросила Саманта одними губами, тщетно пытаясь сделать вдох.

        — Ничего личного,  — сказал Харрис, завел двигатель и направил лодку к центру индейского озера.
        Саманта не двигалась — лежала на дне лодки и пыталась сделать вдох. Но страха в глазах не было. Вернее, не страха, нет. Не было паники. И этот взгляд нравился Харрису почти так же, как нравились фары его новой машины или два черно-белых циферблата панели приборов.

        — Правда ничего личного,  — сказал женщине Харрис, помялся и решил, что если расскажет ей о долгах мужа и ростовщике по имени Хойт Гримсон, то это не будет иметь никаких последствий — женщина все равно умрет.  — Вот видишь, ничего личного. Меня просто послали сделать работу,  — закончил Харрис, словно Саманта действительно могла понять и простить его.
        Перед тем как выбросить за борт, он еще несколько раз ударил ее в живот, стараясь не оставлять синяков, затем отстегнул от борта весло и наблюдал за скрывшейся под водой женщиной, готовый не позволить подняться на поверхность, если она попытается. Но Саманта не пыталась. Харрис видел, как ее тело медленно погружается на дно черного озера. Видела его и Саманта. Видела из-под воды — злой ангел, вокруг головы которого был ореол чистого синего неба. Потом она отключилась.

2

        Берег. Саманта лежала, уткнувшись лицом в мокрый песок, не веря, что жива. Начинался вечер. Кроны старых вязов шелестели на ветру. Мир вокруг казался таким простым и естественным, что Саманта не могла поверить в его реальность. Как она может дышать? Как она может чувствовать? Как может жить?

        — Эй?  — услышала Саманта далекий и такой же нереальный, как и все вокруг, окрик женщины.  — Эй, с тобой все в порядке?
        Кто-то прикоснулся к ее плечу.
        Саманта вздрогнула. Девушка — молодая, невысокая, с копной растрепанных светлых волос. Она смотрела на Саманту сверху вниз небесно-голубыми глазами и тревожно спрашивала ее, что случилось.

        — Что случилось? Со мной?  — Саманта обернулась, пытаясь разглядеть свою лодку.
        Она помнила человека, пытавшегося убить ее, помнила, как они выбрались на середину озера, и помнила, как утонула, но… Саманта снова вздрогнула, увидев свою лодку, которая качалась на волнах недалеко от берега. Должно быть, ее несостоявшийся убийца добрался до причала, выбрался на сушу и после этого снова пустил лодку на середину озера, чтобы все выглядело как случайная смерть.

        — Мне нужно позвонить в полицию,  — сказала светловолосой девушке Саманта, затем вспомнила о том, как Рэй Харрис рассказывал о долгах ее мужа, поджала губы, попыталась подняться.
        Ноги были ватными, и Саманта едва не упала. Светловолосая девушка спешно подхватила ее под локоть, цыкнула на своего парня, который подхватил Саманту с другой стороны.

        — Я в порядке!  — отмахнулась она от молодой пары, перекладывая на их головы свой гнев на супруга, по вине которого с ней все это случилось.  — Все в порядке,  — сказала Саманта уже спокойно, выждала несколько секунд, пытаясь удержать равновесие лишившись поддержки и пошатываясь пошла к своей машине.
        Ее вырвало, как только она села за руль. Вырвало водой из озера Чи-ананг.

        — Все в порядке,  — сказала Саманта уже самой себе.  — Могло быть и хуже. Намного хуже.

3

        Саманта Китсон приехала домой, когда уже стемнело. Загородный дом, ворота открыты, свет горит во всех окнах. Джо Китсон сидел в кресле на крыльце с бутылкой пива. Он не был пьян — Саманта видела это на расстоянии, но он уже оплакивал кончину жены. Иначе откуда такой испуг, когда он увидел ее машину?

        — Сукин сын!  — закричала Саманта, выбираясь из «Експлорера».
        Тело по-прежнему было ватным и непослушным, но гнев придавал ей сил. Бледный, с открытым ртом, Джо Китсон смотрел на свою жену, которая восстала из мертвых — именно так ему сейчас казалось.
        Последние две недели он жил в ожидании, что Хойт Гримсон сдержит обещание и пошлет кого-нибудь сломать ему ноги или отрезать палец или гениталии — Джо Китсон уже слышал о том, что нечто подобное случается с должниками, но никогда не думал, что это случится с ним. Ведь он никогда не играл по-крупному. Пара ставок на лошади здесь, пара там — просто чтобы развеять тоску. Ведь у Саманты Китсон всегда были деньги. Последняя ставка тоже не была чем-то заоблачным — так, по крайней мере, казалось мужу преуспевающей писательницы.
        Но когда лошадь, которую Джо считал фаворитом, пришла к финишу второй и Хойт Гримсон позвонил ему, напоминая о долге, Джо вдруг обнаружил, что счет Саманты почти пуст. Последние деньги, вероятно, ушли на покупку «Експлорера», который Джо подарил ей на тридцать седьмой день рождения. Ведь она так мечтала о нем. Вечный скиталец — куда Саманта только ни забиралась в поисках очередной истории для своей книги. Что ж, с «Експлорером» она могла забраться еще дальше. В горы, в пустыню, к озеру Большая звезда…

        — Деньги будут,  — сказал ростовщику Джо Китсон.  — Чуть позже, но будут. Жена почти закончила свою книгу. Это будет очередной бестселлер. Ты же знаешь, Саманта хороший писатель. Я отдам вдвое больше. Нужно лишь подождать совсем чуть-чуть…
        Джо врал, потому что за книгу Саманта еще не садилась, лишь общалась с индейцами, собирала информацию. Но Джо надеялся, что ему удастся поторопить ее. «К чему нужны все эти полевые работы?  — думал он.  — Ей все равно заплатят. Пусть просто выдумает все — и дело с концом». Джо озвучивал эти мысли, пытаясь убедить жену сесть за книгу или хотя бы получить аванс, но…

«Нужно было рассказать ей о долгах»,  — думал сейчас Джо Китсон, видя, как, восстав из могилы, разгневанная жена приближается к нему. Но он не мог. Не мог тогда, не мог и сейчас. Да и как говорить, что ты спустил в унитаз все то, что заработала жена? Нет. Проще воровать незаметно. Проще молчать.
        Сегодня, после звонка Хойта Гримсона, Джо Китсон успел подумать о многом. Ростовщик не говорил ничего конкретного, даже не угрожал, но Джо знал — Саманту он больше не увидит. Сначала его сердце сжалось. Затем на глаза навернулись слезы. Джо курил и ненавидел себя за случившееся. Но потом ненависть отступила и он подумал, что нужно принимать жизнь такой, какая она есть. Когда вернулась Саманта, он уже планировал, сколько сможет выручить с продажи этого загородного дома.

4

        Скандал длился больше часа. Скандал, эпицентром которого была Саманта. Джо молчал. Она кричала. Ее рвало. Она стихала, переводила дыхание и снова начинала кричать. Потом полетела посуда, вазы, фотографии в стеклянных рамках… Наконец Джо ушел. Лишь тогда у Саманты кончились силы. Гнев отхлынул.
        Она упала на колени, увидела разбитую рамку одной из семейных фотографий и тихо заплакала. Подняла разбитую рамку. Долго смотрела на фотографию, где она и Джо улыбались в объектив, обнимая друг друга. Когда это было? Пять лет назад? Десять? Саманта вспомнила, как опускалась сегодня на дно озера, вспомнила силуэт Харриса на фоне голубого неба. Нет, семейное счастье закончилось когда-то давно, а она со всеми своими книгами не заметила этого. Когда Джо стал играть? Когда устал от оседлости? Когда она перестала замечать его? Но ведь она любила его. И он любил ее. Но сегодня она едва не умерла. Сегодня они расстались.
        Саманта бросила фотографию на пол и, продолжая стоять на коленях, ударила стеклянную рамку кулаком. Один раз, второй, третий. Стекло прорезало плоть. Брызнула кровь. Нет. Не кровь. Саманта растерянно уставилась на вытекавшую из пореза воду. Крови не было. Сердце тревожно сжалось. Что это? Как это? Страх родился в желудке, поднялся по пищеводу, сдавил грудь, горло.

        — Что происходит?  — прошептала Саманта, надеясь увидеть в свежем порезе кровь.  — Что происходит, черт возьми?!  — закричала она, когда по ладони сбежала новая струйка воды и закапала на пол.

5

        Кто она теперь? Что она теперь? Да и она ли теперь это? Может, уже что-то другое с ее воспоминаниями? Что-то из озера. А она настоящая осталась на его дне? Только сейчас Саманта заметила, что озеро забрало у нее золотую цепочку и обручальное кольцо. Неужели индейский ритуал был правдой? Но что тогда случилась с теми индейскими девушками, которые выбрались на берег после того, как побывали на дне озера? Как они жили дальше? Как жили БЕЗ КРОВИ?
        Саманта просидела за компьютером всю ночь, пытаясь найти ответ. Но ответа не было. Всех интересовал ритуал, происходивший на озере Чи-ананг, но не то, что случалось с выжившими после…

«После» — это слово стучало в ушах Саманты словно звук, с которым палач в капюшоне точит свой топор возле эшафота. Звук для приговоренного к смерти. «Или к новой жизни?» — подумала Саманта ближе к утру. Но к какой жизни? Кто сможет дать ответ?

6

        Саманта не знала, почему снова едет к озеру Чи-ананг, к месту, где осталось ее прошлое, осталось ее теплокровное тело. Робкое розовое солнце прорезало осторожными лучами ночное небо.
        Саманта бросила машину на стоянке, под старым вязом. На ватных ногах она шла к озеру, над которым клубился туман. Шла, как и много веков назад шли индейские девушки, участвовавшие в ритуале. И сила, затаившаяся на дне этого озера, ждала их, звала, словно любящая мать, распахнувшая объятия для бегущего к ней ребенка.

«Наверное, все те индейские девушки возвращались сюда так же, как сейчас возвращаюсь я»,  — решила Саманта, подходя к кромке воды.
        Скрытое туманом озеро казалось безбрежным, безграничным. Слабые волны наползли на берег, намочили Саманте ноги. Вода была холодной, но Саманте нравился этот холод. Теперь она стала его частью, его ребенком. И это озеро, эта любящая мать, стоит сейчас перед ней, распахнув свои объятия, и ждет. И жизнь после смерти — это не продолжение. Нет. Это лишь отсрочка, обман. Озеро изучило ритуал индейцев и давало им то, чего они от него ждали. Давало на время. Но время кончалось слишком быстро.
        Осторожно, неуверенно Саманта сделала шаг вперед. Она вошла в воды озера Чи-ананг по колено, замерла. Вода вокруг нее шипела, искрилась. Вода ласкала ее, забирая сомнения и страхи, забирая тревоги и тяготы жизни. Забирая прошлое: гнилостное, слизкое. Нет, Саманта больше не боялась.
        Она вошла в озеро по пояс, затем по грудь. Задержала дыхание и скрылась в озере с головой. Вернее, уже не Саманта — дитя озера Чи-ананг с воспоминаниями Саманты. Настоящая Саманта была уже мертва. Ее тело, совсем рядом от места, где двойник скрылся под водой, прибило к старому деревянному причалу. Волны размеренно раскачивали его. Черные волосы клубились возле головы. Мертвые глаза были открыты и смотрели в молочное утреннее небо, которое робко прорезало своими лучами теплое солнце…
        История тридцать вторая. Миражи

        Мир многогранен, многолик. Тысячи вселенных и жизней окружают нас. В одном мире люди любят друг друга, в другом ненавидят. Где-то мы живы, а где-то уже мертвы. Где-то нас ждут, а где-то закрывают двери, как только видят в окно. Сколько людей, столько и вселенных. Для каждого своя истина. Для каждого свой наркотик, свое устройство — машина, дающая возможность увидеть мир таким, как мы его видим, представляем. И такое устройство есть у каждого. В каждом доме, в каждой семье. Мир делится на миллиарды судеб. Все относительно. Родители видят детей теми, кем хотят видеть. Дети видят себя теми, кем хотят себя видеть. Параллельные миры разделяют нас. Условности. Каждая жизнь в этом калейдоскопе идет своим чередом. В каждой жизни свои миражи. Реальность относительна. Вымысел относителен. Мир запутался, заблудился в лабиринте фантазий, грез. Мечты каждого обретают плоть. Добрые, злые, никчемные. Жизнь больше не сплетена в клубок. Она разрознена, разбита на крупицы желаний. И выхода нет. И назад ничего не вернуть. Мир не станет прежним. Слишком много догм. Слишком много вариантов. Люди заблудились в своих
фантазиях, чувствах, восприятиях.
        У Кей Хэген — дочери профессора Мэтью Хэгена, который изобрел устройство, позволявшее людям создавать свои собственные параллельные миры,  — тоже была своя фантазия: странная, сюрреалистичная, в которой она скрывалась ото всех в последние несколько лет. Это был мир искусства. Картинная галерея, не имеющая границ. Тысячи выставочных залов. Миллионы работ. Здесь были собраны все известные миру холсты. Это был праздник фантазии, карнавал вдохновения.
        Но вместе с россыпью совершенства существовал и другой мир. Мрачный, отчаявшийся. Так, среди тысяч блуждающих по картинным галереям знатоков и ценителей живописи, одетых по последнему писку моды, можно было встретить бездомных, нищих, безнадежно больных людей. Обычно они забивались в угол и ждали там, когда им бросят объедки со стола или устроенного фуршета. Они никогда не смотрели меценатам в глаза. Никогда не разговаривали. Они были как пыль в блестящих роскошью залах, как следы дорогих ботинок на идеально начищенном мраморе пола. И Кей Хэген была одной из них. Ее картины выставлялись в самых посещаемых залах, но никто не знал, что автор этого великолепия — тот самый бездомный, который сидит в дальнем углу, закутавшись в лохмотья. Кей нравилось, что никто не узнает ее. Нравилось прятаться в этом мире от жизни, от общепринятых рамок, от критиков и хвалебных возгласов. Прятаться от себя, ища в этом добровольном изгнании что-то новое, свежее.
        Ее отец не знал, почему дочь выбрала именно эту фантазию. Не знал он и почему жена, Элизабет, выбрала себе в качестве желанного мира карьеру актрисы, в которой она, отказавшись от мужа и дочери, посвятила себя сложным экзистенциональным фильмам.
        За три десятилетия, минувшие со дня открытия механизма параллельных миров, все люди погрузились в грезы. Это была дата начала новой эпохи в жизни человечества. Фантазии обрели плоть, распустились. Контрольная точка была пройдена. Теперь у каждого была своя жизнь. И никто не хотел впускать посторонних в этот мир, растущий вместе со своим творцом. Полноценный мир: пластичный, податливый.
        Прежняя реальность, утратив свою индивидуальность, опустела. Мэтью Хэген не знал, почему настырно продолжает оставаться в этом сером мире, почему не включит свою машину и не откроет для себя параллельную реальность, которая ждет его фантазий, чтобы ожить.
        Сначала Хэген просто боялся, чувствовал ответственность за свое творение. Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг машины дадут сбой и выявится брак или опасные для жизни последствия? Потом, когда две трети людей ушли в параллельные миры, он решил, что должен стать последним,  — капитан, дожидающийся, пока все матросы не покинут тонущее судно. Но в итоге прошло больше десяти лет, как Хэген жил в одиночестве на опустевшей планете, но так и не решился включить свое изобретение.
        Зачем ему нужна параллельная реальность, когда здесь, в этом мире, он добился всего, о чем мечтал? Вот только бы увидеть, как живет его семья! Ради этого стоило остаться. Ради этого стоило работать. Никто не одобрит его. Никто не назовет гением. Некому будет оценить его творение. Но… Но Хэгену это было и не нужно. Он уже все это видел. Теперь он хотел лишь увидеть свою семью.
        На осуществление этой мечты Хэгену потребовалось почти пять лет. Созданная им лазейка в чужую реальность была шаткой, хрупкой — всего лишь замочная скважина, в которую можно заглянуть, но никогда не удастся открыть саму дверь. И то, что увидел Хэген, не понравилось ему. Особенно то, кем стала его дочь, какой стала ее жизнь. Словно липкий ночной кошмар, от которого перехватывает дыхание, замирает сердце. Хэген хотел ворваться в этот странный гротескный мир дочери и встряхнуть ее, заставить проснуться. Но он не мог. Это была его расплата за славу, расплата за открытие.
        До глубокой старости Хэген работал над тем, чтобы исправить содеянное. Дряхлый и немощный, одинокий, последний человек, оставшийся в покинутой реальности. Он активировал свою машину на девяносто шестом году жизни. Машину, исправлявшую все, что он сделал, все его ошибки. Миллиарды параллельных миров затрещали, сжимаясь до размеров жизни породивших их людей. Сотни вымышленных личностей рассыпались. Миражи лопнули.
        Выйдя на крышу лаборатории, старый ученый смотрел, как возвращается мир, как просыпается ото сна общество.
        Но общество не желало пробуждаться. Людям не нужна была заскорузлая реальность, в которой нужно подстраиваться под других, приспосабливаться, сливаться с толпой. Старик думал, что спасает их. Они думали, что он убивает все, что они любят. Все их вымышленные семьи, все их достижения в параллельных, рожденных желаниями мирах. И все они были злы настолько, что, узнав о том, кто вернул их, устремились к лаборатории Хэгена, неся свой праведный гнев к его слабым, трясущимся от старости ногам. Лавина людей выбила двери, уничтожила сложные машины.
        Суда над ученым не было. Они просто разорвали его. Лавина гнева. Океан страданий. Миллионы выживших, которые считали его тираном. Спасенные осколки увядшей цивилизации, для которой вымысел казался более живым, чем реальность. Цивилизации, верившей в силу своих фантазий. Но фантазии лопнули…
        История тридцать третья. Послания

        Они были исследователями — посланцы другой Вселенной. Вселенной без плоти. Вселенной из света, энергии, знаний. Они изучали мир, изучали Галактику, планеты. Их знания были безграничны — знания о мире света. Время, мысли, чувства — они изучили все, из чего состояла их эфемерная Вселенная. Потом они пришли к нам — в мир гравитации, плоти. Пришли бестелесными призраками, духами, дымкой в ночной мгле.
        Их окружили запахи, которых они не могли чувствовать, звуки, которых не могли слышать. Молодой мир распускался, но это дивное цветение проходило незамеченным для исследователей. Они могли лишь догадываться о природе новой Вселенной, смотреть, но не трогать, видеть, но не понимать. Дивные, мудрые существа, никогда не знавшие лишений — лишь любопытство. И любопытство вело их вперед. От планеты к планете. По бескрайним просторам холодного космоса. Навстречу неизведанному, непознанному. К ореолу голубой планеты, затерявшейся в темноте новой Вселенной.
        Ветер колыхал высокие травы уходивших за горизонт зеленых полей, шумел листвой подпиравших чистое небо деревьев, разносил птичьи трели, поднимал океанские волны, накатывавшие на желтые песчаные берега и грохочущие о неприступные монолитные скалы. Теплое солнце плавило лед. Жизнь рождалась и умирала. Горы сменялись равнинами. Алые закаты. Рассекающие мрак рассветы. Крики хищников и новорожденных приматов… Все проносилось за одно мгновение и тянулось миллионы лет — ведь время было невластно над исследователями. Они появились в мире не для того, чтобы подчиняться ему, а для того, чтобы подчинить его себе.
        Но здесь, в этой другой, чуждой для них Вселенной, все было совсем не так, как у них. Здесь жизнь была другой. Короткой, словно день. Сочной, словно плоды цитруса. И исследователи хотели вкусить ее, ощутить этот вкус на своих губах, вдохнуть эту жизнь полной грудью. Раскинуть руки и почувствовать, как ветер подхватывает тебя, несет куда-то далеко-далеко. На этой крохотной планете. На этом клочке света и скоротечности в громоздком океане бесконечной Галактики. Среди бесконечного процесса рождения и смерти. Где плоть рождалась из плоти, тлела, вскармливая благодатную землю, которая плодоносила и дарила жизнь новой плоти. Но как это было сделать тем, кто никогда не знал, что такое плоть? Как можно было обмануть свою природу и с головой окунуться в изучение этого нового мира? Как можно было стать частью того, что всегда лежало за границами изученного восприятия? Как было возможно обрести плоть тем, кто был рожден энергией?
        Исследователи. Они приходили в наш мир призраками, тенями, но они изучали нас и возможность стать нами. Они пытались понять нас, пытались понять наши чувства. Страхи, радости, любовь, ненависть. Все эти короткие человеческие жизни, вспыхнувшие в океане вселенской пустоты и холода. Мгновения мысли, способные взаимодействовать с этим дивным миром, были его частью, выживали в нем, подчиняли себе стихии, боролись, уничтожали и заботливо восстанавливали, словно понимая, что эта планета — единственно возможный дом. Человечество росло, развивалось. Исследователи видели, как рождаются города, технологии. Это был очередной этап в жизни голубой планеты, который неизбежно когда-нибудь закончится, но исследователи были очарованы. Страсть и отвращение. Наслаждение и боль. Все было таким хрупким, таким относительным. Невозможно было понять это, изучить, не прикоснувшись к истокам этой жизни, не вдохнув этот ветер, не услышав эти голоса, не прикоснувшись к этим хрупким теплым телам, которые жили так недолго, но так ярко.
        Впервые Дариус получил послание, когда ему исполнилось шестнадцать — робкая просьба исследователей позволить одному из них занять его тело. Они не могли обратиться к нему напрямую. Всех их безграничных знаний хватило лишь на то, чтобы вызывать на его теле сыпь, сложившуюся так, что можно было заметить в этом закономерность. Исследователи не знали языка, на котором говорит Дариус,  — они не могли слышать, не могли думать, как думают люди. Чтобы узнать, им нужно было увидеть мысли человека, но и этого сделать помимо его воли они не могли. Исследователи изучили миллионы людей разных национальностей и рас, но так и не смогли понять этот странный язык общения, способный сжимать груды информации в крохотные символы, звуки. Да и не смогли бы исследователи общаться с людьми голосом, ведь у них не было для этого ртов. Поэтому оставались лишь эти странные послания, язык которых они почерпнули у слепцов. Вернее, не язык, а лишь набор символов, но исследователи надеялись, что верно истолковали их.

        — Словно шрифт Брайля,  — присвистнул дерматолог, изучая сыпь на спине Дариуса.

        — И что все это значит, док?  — спросил Дариус.

        — Думаю, что ничего не значит. Просто забавное совпадение,  — сказал врач.
        Но уже в эту ночь Дариус увидел исследователя — призрака, явившегося ему в сгустках мрака. Сердце в груди тревожно екнуло и замерло. Неясный силуэт не был похож на человека — лишь дымка, но его движения были разумны. Дариус не сразу понял, что кричит: дико, истошно, пронзительно, будя родителей и младшего брата.

        — Наверное, это был просто дурной сон,  — сказал он наутро обеспокоенной матери, но в этот же день отправился в библиотеку и взял словарь для слепых.
        Весь вечер Дариус провел перед зеркалом, пытаясь расшифровать странные послания, оставшиеся на его спине, но перевод не дал результата — лишь бессвязный набор букв, такой же неясный и расплывчатый, как явившийся ему ночью призрак. Но призрак решил, что Дариус понял его. Исследователь вернулся ночью и попытался проникнуть в сознание Дариуса. Два существа из разных Вселенных вступили в схватку: долгую, мучительную. И плоть оказалась сильнее энергии мысли. Исследователь ослаб, сдался. Вспыхнул, словно первые лучи рассвета напугали его, и погиб, растаял. Дариус видел, как другие призраки пришли, чтобы забрать своего сородича. Они стояли молча, переливаясь в молочном рассвете предстоящего дня.

        — Кто вы такие?  — хотел спросить Дариус, но боялся даже дышать, не то что говорить.
        Он убил призрака, духа, посланца из другого мира, который хотел подчинить своей воле его тело. И теперь Дариус ждал отмщения, наказания за свою дерзость. Но исследователи не были убийцами. Их вело любопытство, а не ненависть. Они просто ушли. Забрали сородича и оставили Дариуса одного. Ушли в пустоту, растаяли в бликах зарождающегося дня.
        Таким был первый контакт. Первый, но не последний. Неутоленное любопытство заставляло исследователей продолжать попытки. Все новые и новые послания появлялись на телах людей по всему миру. Все новые и новые жертвы приносились на алтарь познания. Снежный ком катился с подпиравшего небосвод склона, и ничто уже не могло остановить его. Призраки, тени. Они приходили в чуждый их пониманию мир с надеждой, что однажды найдется тот, кто впустит их в свой разум, позволит понять сложную простоту коротких жизней. И ради этого исследователи готовы были рискнуть всем, чтобы потом, когда любопытство будет утолено, пойти дальше. На другую планету, в другую Галактику или Вселенную, где властвуют иные законы и очаровывает иное великолепие и многообразие. И так до тех пор, пока не закончится отведенное им время.
        История тридцать четвертая. Гамадипса


1

        Вьетнам. Жара. Сырость. Птичий язык. Джунгли. Солдаты. Крестьяне. Дети. Фотограф. Женщина-гид. Мнонги. Культ духов природы. Длинные дома с соломенной крышей. Земледелие, охота, рыбная ловля…
        Роман Остин не писал ничего конкретного. Ни о ком конкретно. Его интересовал весь Вьетнам в целом. Как не интересовала женщина-гид — Тиен, что означало «ангел» или «звезда». Его интересовали все женщины этой страны. Но всех женщин он не мог охватить, не мог уложить в свою постель, поэтому ограничивался Тиен. Она отдалась ему на третий день их совместной работы. Вернее, не отдалась. Нет. Сама овладела им. Страстно и яростно, словно азиатская кошка Темминки — скрылась в ветвях деревьев, подкараулила добычу, схватила и снова сбежала. Все произошло так быстро, что Остин растерялся. Вернее, растерялось его сознание — тело сработало безупречно. Потом все закончилось. Тиен слезла с него, вернулась на пассажирское сиденье рядом с водительским, где сидела минуту назад, и притворилась, что ничего не произошло, чирикнув на ломаном английском, что им лучше не делать длительные остановки на безлюдной вспоровшей джунгли дороге.
        Затем была ночь в гостинице города Хошимин, из окна которой была видна протекавшая через город река Сайгон. Долгая и странная ночь, наутро после которой Тиен снова притворилась, что между ними ничего нет, а когда Остин попытался поцеловать ее, отстранилась и наградила таким взглядом, словно он был насильником на темной, безлюдной улице.
        В тот день, когда нож в руке подростка, пробив Остину грудь, изменил всю его жизнь, Тиен тоже притворялась, что ничего между ними нет. Притворялась после пары минут безумной кошачьей страсти утром. Потом была дорога сквозь джунгли, деревня мнонгов, окраины поселения, дюжина фотографий, сделанных Остином для своей газеты.
        На тот момент они жили в деревне мнонгов больше недели. Местные привыкли к ним, а кузнец после фотосессии, устроенной ему Остином, предложил разделить с ним свой скудный обед. Остин не возражал. Тиен выступала переводчиком. Иногда это был «испорченный телефон» — из-за того, что Тиен плохо знала английский, но как проводник она была безупречной находкой, показывая Остину такие районы и племена, о которых он никогда не слышал. Умирающие племена. Но так уж получилось, что именно подросток из умирающего племени изменил его жизнь.
        Они приехали в поселение ближе к обеду. Тиен долго не могла получить у старейшины затерявшегося в джунглях племени разрешения на съемку. Остин оглядывался, жалея, что не позаботился о том, чтобы взять с собой хорошую видеокамеру — фильм мог бы получиться что надо. Особенно когда в хижину с закрытыми окнами отвели беременную женщину. Остин слушал ее крики, понимая, что ни одна фотография не сможет этого передать. Тиен подошла к нему и взяла за руку. Казалось, муки роженицы заворожили и ее. Потом, так же неожиданно, как и подошла, Тиен нырнула в заросли фикуса. Она обернулась лишь однажды, но этого хватило Остину, чтобы последовать за ней.
        Вот там все и случилось — под воздушными корнями баньяна и звон ручья, которого Остин так и не увидел. Да и не до ручья ему было. Разум был разгорячен криками роженицы. Тело дышало страстью. Он обнимал Тиен за плечи, а она неназойливо сопротивлялась — это была их игра, их стиль, который заводил Остина. Но молодой подросток, застукавший их, не понял смысла этой игры. Он закричал, набросился на Остина, толкнул его в грудь, а когда Остин примирительно поднял вверх руки, ударил его ножом, который появился, казалось, из воздуха.
        Сталь пробила плоть, скользнула между ребер и достигла сердца. Остин ахнул и опустился на колени, уставившись на грубую рукоятку торчавшего из своей груди ножа. Где-то далеко зачирикала Тиен, отгоняя подростка прочь. Затем мир затянула тьма.

2

        Остин чувствовал, как Тиен и подросток тащат его к машине. Тиен что-то щебечет.

        — В больницу, мне нужно в больницу,  — прошептал Остин, но не услышал свой голос. Сил не было говорить. Сил не было даже дышать. И он снова отключился.
        Его привел в сознание грохот работающего двигателя их изношенного пикапа. Машина лихо неслась по бездорожью, а подросток, вогнавший Остину нож в грудь, держал Остина за плечи, не позволяя выпасть из машины. Остин заглянул ему в глаза — черные, глубокие — и подумал, что, возможно, именно такие глаза будут у смерти. Глаза, которые заполнят собой весь мир. И ничего больше не будет. Но он еще поборется. Обязательно поборется.
        Остин заставил себя смотреть на небо, видневшееся сквозь нависавшие над дорогой ветви вековых деревьев. «Вот так уже лучше,  — думал Остин.  — Намного лучше». Машину снова подбросило на очередном ухабе. В груди, пробитой ножом, что-то щелкнуло, и кровь заполнила Остину рот.
        Остановка. Тиен выключила зажигание — Остин слышал, как наступила тишина. Цивилизация смолкла, осталось лишь пение птиц. Остин застонал, чувствуя, как женщина и подросток перекладывают его на самодельные носилки.
        Открыть глаза. Неужели они уже в городе? Но где же люди? Где здания? Вокруг были только джунгли: дикие, непроходимые. Остин хотел спросить, где они, но сил не было. Не было сил думать, пытаться понять, что происходит. И еще эта боль в груди. И кровь, которая заполняет рот. Остин пытался сплевывать ее, но потом понял, что проще глотать. Если бы только нож в груди не причинял столько боли! Остину казалось, что острие раскалилось, выжигая плоть, испепеляя сердце. Лучше уж отключиться, перестать испытывать эту боль. Но сознание отчаянно цеплялось за реальность. Появились силы — особенно когда Остин увидел наполовину затопленную кишащую пиявками яму, к которой принесли его Тиен и подросток.

«Они похоронят меня здесь!  — подумал Остин.  — Бросят в яму и забросают землей». Ужас был настолько сильным, что Остину казалось, что он сможет вырваться и сбежать. Но ужас не мог оживить умирающее тело.

        — Нет, лучше просто убейте меня. Убейте, перед тем как бросить к этим пиявкам!  — зашептал Остин, отхаркивая сгустки крови.  — Пожалуйста, убейте! Пожалуйста! Нет…
        Тиен и подросток подошли к яме и перевернули носилки. Остин попытался вскрикнуть, но грязная вода уже заполнила рот. Пиявки облепили его тело. «По крайней мере, я захлебнусь раньше, чем эти твари начнут пить мою кровь»,  — подумал Остин, но Тиен наклонилась и перевернула его на спину.
        Он не мог шевелиться — только смотреть. Над головой ничего не было кроме густых ветвей старых субэкваториальных деревьев. Пиявки уже подбирались к его телу, забирались под одежду. Одна из них взобралась Остину на лицо. Он видел, как она прокусывает ему щеку. Боли не было, но, к ужасу Остина, пиявка не остановилась, а продолжила пробираться к нему под кожу. Глубже и глубже. Но боль отступала. Как отступало и осознание реальности. Голова Остина запрокинулась. Дыхание стало прерывистым. На губах появилась кровавая пена. Зрачки расширились. Глаза смотрели в небо, но смотрели слепо. Тело сковали судороги… До смерти оставалось совсем немного.

3

        Остин очнулся утром. Яма с грязной водой была пуста — ни одной пиявки, и он подумал, что все это ему приснилось, померещилось. Может, приснилось и нападение подростка, удар ножом… Он попробовал пошевелиться — грудь болела так сильно, что Остин застонал. Поднял руку и изучил оставшуюся от ножа рану — ничего, лишь рубец. Остин уперся об илистое дно ямы рукой, пытаясь подняться, вздрогнул, почувствовав под ладонью рукоять проткнувшего ему сердце ножа. Грязная вода всколыхнулась. «Пиявки!» — подумал Остин, боясь, что потревожит их и они снова набросятся на него, но пиявок не было.
        Он выбрался из ямы. Тиен и подросток сидели под мангровым деревом на краю поляны дикого водянистого риса. Они не спали и не бодрствовали — бессонная ночь заставляла их закрыть глаза, а страх — держать веки открытыми. Когда они увидели Остина, то не сразу поняли, что это реальность, а не видение. Первым очнулся подросток — вскочил на ноги и, дрожа, уставился на собственный нож, который Остин держал в руке.

        — Все нормально,  — сказал Остин, зная, что подросток не понимает его.  — Все нормально,  — он бросил нож на землю.
        Подросток колебался — желание поднять нож, который был ему дорог, боролось со страхом приблизиться к ожившему мертвецу.

        — Забирай свою игрушку и проваливай,  — сказал Остин.
        Тиен перевела его слова. Подросток потянулся к ножу, двигаясь как трусливое изголодавшееся животное к куску брошенной человеком пищи, не хватало лишь хвоста, который можно было бы трусливо прижать к задним лапам. Остин не двигался — стоял и смотрел, как, схватив нож, подросток, его убийца, бежит прочь, в джунгли.

        — Как ты себя чувствуешь?  — осторожно спросила Тиен.
        Он не ответил, обернулся, долго смотрел на заполненную грязной водой яму, вспоминая то, что случилось с ним.

        — Я должен был умереть, да?  — спросил он Тиен.

        — Да,  — тихо сказала она.

        — Почему не умер?  — Остин невольно прикоснулся к шраму на левой стороне груди.
        Тиен молчала, и Остин снова уставился на яму с грязной водой.

        — Меня спасло это место?  — спросил он, вспоминая пиявок, пробиравшихся к нему под кожу.  — Можешь сказать мне, я уже взрослый мальчик.

        — Это не так просто объяснить.

        — А ты попробуй. Что это за место? Куда делись те пиявки, которых я видел вчера?

        — Они в тебе.

        — Во мне?  — Остин не сразу понял смысл.  — О чем ты говоришь? Как они могут быть во мне?

        — Прости, но я не могла позволить тебе умереть.  — Тиен вздрогнула, услышав громкий гортанный хохот Остина.

        — Ты что?  — спросил он, задыхаясь от смеха.  — Ты что, говоришь мне о чувствах? Сейчас?

        — Нет. Не о чувствах. Но ты иностранец. Если бы ты умер, то началось бы расследование. А тот мальчик… Его племя вымирает, и на счету каждый подросток.

4

        Пиявки в теле Остина заявили о себе спустя месяц после его чудесного спасения. Это было похоже на ломку закоренелого наркомана, а может, и хуже.

        — Они просто голодны,  — успокаивала его Тиен.
        Он лежал на грязном матраце, подбитом сеном, уткнувшись лицом ей в колени, а она гладила его мокрые от пота волосы. Где они сейчас? Зачем они здесь? Все потеряло значение. Да и по дороге в эту затерявшуюся в джунглях деревню Остин не понимал, зачем они едут сюда.

        — Ты должен накормить их,  — сказала Тиен.
        В соседней хижине умирала дряхлая старуха. Тиен помогла Остину подняться и отвела его к смертному одру, когда старухе оставались лишь несколько вздохов в этом мире.

        — Что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сделал?  — прохрипел Остин.  — Съел ее?

        — Просто прикоснись к ней.

        — Прикоснуться?
        Тиен услышала предсмертный хрип старухи, схватила Остина за руку и прижала его ладонь к тощему, иссушенному временем плечу старухи. Близость пищи пробудила пиявок в теле Остина. Он чувствовал, как они, разрывая плоть, передвигаются под кожей к его ладони, вспарывают изнутри кожу, впиваются в плечо старухи и сосут, сосут, сосут… Но боль уходит — боль Остина.

        — Пиявки питаются нашей смертью,  — сказала на следующий день Тиен, но он подумал, что все должно быть намного проще. Его познания в медицине не были обширны, но их хватило, чтобы представить все те процессы, которые происходят в теле умирающего человека во время агонии.

        — Думаю, именно это привлекает пиявок,  — сказал он.  — Не знаю, что именно, но в этом больше смысла, чем наделять этих тварей мифической силой, называя ловцами смерти.
        Потом он подумал о том, что подобных пиявок можно использовать в медицине. Если они способны спасти носителя от смерти, то это может оказаться самым значительным открытием столетия. Вот только…

        — Ты знаешь способ, как избавиться от них?  — спросил Остин.

        — Они выбирают себе носителя лишь однажды,  — сказала Тиен.

        — И что, нет никакого способа извлечь их?

        — Это проклятие, Остин, а не болезнь. Проклятие, которое дарит жизнь.

        — И много ты знаешь людей с подобным проклятием?

        — Тебя и еще одного.

        — Второй тоже кормит этих тварей?

        — Каждый месяц.

        — Могу я с ним встретиться?

        — С ней.

        — Что?

        — Я — та, вторая.

5

        Остин буквально чувствовал, как изменился его мир — сжался, сузился до размеров этой проклятой страны. Он уже не мог думать ни о чем другом, кроме как сбежать отсюда. Особенно когда приближалось время кормежки. Остин не знал, как Тиен находит людей на грани смерти,  — боялся даже спросить. Обычно это были старики или дети из диких племен, которые угасали слишком быстро, чтобы можно было надеяться на спасение.

        — Почему бы не отнести одного из этих младенцев в ту яму?  — спросил как-то раз Остин Тиен.

        — Есть легенда, что когда-то давно именно так и поступали, но после того, как джунгли начали редеть, пиявок, способных спасти, становится все меньше.
        Этот разговор состоялся в душном гостиничном номере, когда Остин и Тиен лежали вместе в одной кровати — впервые после его чудесного спасения. И на этот раз, казалось, все было совсем иначе, чем прежде,  — дикая кошка Тиен ушла, остались лишь покой и размеренность. По крайней мере, она хотела, чтобы так было. Что касается Остина, то он не мог думать ни о чем другом, кроме мерзких кровососущих тварей в ее теле. В своем теле.
        Когда Тиен уснула, Остин оделся и покинул номер. Он хотел сбежать. Сбежать из гостиницы, из города, из страны, из всей этой чертовой части света. Но сначала он планировал прихватить с собой сувенир. Остин забрался в пикап, бросив в кузов чемодан с вещами. Он не заботился о фотокамерах и снимках. Уже не заботился. После спасения он не сделал ни одной фотографии. Лишь колесил по стране, получал из редакции чеки, и следовал за Тиен, которая пыталась вести себя так, словно ничего не случилось.
        Остин включил зажигание и, лихо сорвавшись с места, помчался прочь. Он надеялся, что память не подведет его и поможет отыскать место, где пиявки спасли ему жизнь, став его проклятием. Остин надеялся, что ему удастся найти хотя бы одну из них и вывезти из Вьетнама, чтобы уже в его стране ученые исследовали ее и нашли способ удалить этих тварей из его тела.
        Остин колесил по джунглям больше четырех часов, но так и не смог бы отыскать место, где пиявки спасли ему жизнь. Не смог бы, доверяя глазам. Нет. Было лишь странное чувство, инстинкт, который вел его, как ведет пчелу обратно в улей,  — стоило закрыть глаза — и мир вспыхивает, словно картина. Мир, который Остин видел, когда его полумертвого несли сюда Тиен и подросток. Возвращаются, казалось, не только видения, но и чувства. Боль пронзила Остину грудь. Мимолетная боль, после которой видение тут же растаяло, но он почти был на месте.
        Пикап брошен на дороге, вокруг джунгли, но яма с грязной водой там, за кустами. Нужно лишь немного пройти вперед.
        Остин замер, увидев десятки крохотных пиявок, которые копошились на дне ямы. В кармане лежала припасенная колба, но он не мог заставить себя наклониться и собрать пару этих тварей. Даже не тварей, нет. Остин понимал, что должен испытывать к пиявкам отвращение, но не мог. Скорее, наоборот — он чувствовал заботу. А под кожей уже начинали шевелиться спасшие ему жизнь пиявки, чувствуя близость своих сородичей. Еще мгновение — и он снова окажется в этой яме, но на этот раз добровольно. Грязная вода скроет его тело.
        Остин заставил себя сделать шаг назад, отвернуться. Вода в яме забурлила, словно огромное существо, рождавшее пиявок, тяжело вздохнуло. Может быть, оно поднялось из ямы и сейчас смотрит на него? Остин так и не смог заставить себя обернуться и посмотреть. Одна из крохотных пиявок выбралась из ямы и добралась до его высоких солдатских ботинок, взобралась по брюкам, ища незащищенное тело. Остин осторожно достал из кармана припасенную колбу, накрыл пиявку, сбивая с одежды, и спешно закрыл крышкой.

6

        Словно во сне он вернулся к машине, чувствуя, что за ним наблюдают. Сначала он убеждал себя, что это разыгравшееся воображение, но потом увидел полуголых вьетнамцев, окруживших пикап. Они молчали. Лишь блестели в темноте их черные глаза.

        — Почему ты хочешь предать нас?  — спросила Тиен.
        Она стояла среди полуобнаженных людей, сливаясь с ними, теряясь в этой толпе молчаливого гнева.

        — Почему ты хочешь уйти?  — снова спросила Тиен.

        — Я…  — Остин что есть сил стиснул в ладони спрятанную в кармане колбу с пиявкой.  — Мне… Мне не место здесь,  — выдавил из себя он.
        Глаза вьетнамцев вспыхнули ярче, и Остин вдруг понял, что не может различить среди них Тиен, лишь слышит ее голос. Словно вся эта толпа и есть Тиен.

        — Мне правда не место здесь,  — повторил Остин, решив, что сейчас ему вспорют живот и оставят умирать здесь. Но на этот раз не будет спасения.  — Я просто хочу вернуться домой.
        Звякнуло разбившееся стекло колбы, которую он сжимал в руке. Боли не было, но когда Остин достал из кармана осколки, кровь заливала ладонь. Крошечная пиявка извивалась, разрезанная пополам. Остин смотрел на нее, пока она не умерла: зашипела, растворяясь, смешиваясь с его кровью и стекая в траву.

        — Я не хотел,  — сказал Остин вьетнамцам, но вокруг него никого не было. Лишь пустынная дорога да пикап, который обещает сослужить ему последнюю службу, доставив в аэропорт, откуда он улетит домой. Улетит навсегда…
        Уже в самолете Остин позволил себе надежду, что все, что с ним случилось в субэкваториальной стране, сможет забыться, растаять дурным сном. Но он не мог перестать считать, сколько прошло дней с последней кормежки паразитов, которые поселились в его теле. Даже когда жена открыла ему дверь их дома, а дети бросились на шею, он все равно продолжал считать…
        До новой кормежки оставалось шестнадцать дней, пятнадцать, четырнадцать…

7

        Ломка была необычайно сильной, а врачи, отправившие Остина в больницу после того, как их вызвала его жена, проводили анализы и лишь пожимали плечами.

        — Чертовы кровососы!  — ругался на врачей Остин.  — Чертовы кровососы!  — ругался он на пиявок в своем теле. Но так далеко в своей ломке он еще не заходил ни разу. И смерть, казалось, уже стоит в изножье его кровати, хватает за пятки.
        В палате для наркоманов было жарко. Пахло потом и мочой. Наркоман на соседней койке лежал, укрывшись матрацем, и стучал зубами так сильно, что у Остина голова шла кругом. Никого другого рядом не было. Ночь. И стук зубов соседа по койке — словно дождь барабанит о жестяную крышу. Стук, способный свести с ума. И еще адская боль, которою врачи отказались заглушить, сославшись на то, что наркоман должен запоминать не только хорошее о своей зависимости.

        — Какое к черту хорошее?!  — ворчал Остин, слушая стук зубов наркомана на соседней койке.
        Забившись под одеяло, парень кусал свою подушку, буквально рвал ее на части, задыхаясь и плача.
        Какое-то время Остин наблюдал за ним, затем поднялся. Ноги сами несли его к соседней кровати. Боль усилилась, но это лишь придало злости. Он прижал подушку к лицу молодого наркомана и душил его до тех пор, пока тот не затих. Пиявки, разорвав кожу на его левой ладони, вцепились в агонизирующее тело. Боль отступила. Остались лишь усталость и страх. Остин вернулся в свою кровать — хотел сначала сбежать, да и сбежал бы, если бы хватило сил, но ноги не двигались, все тело болело. И еще это сладостное чувство насыщенности, словно пиявки в его теле каким-то образом хотели отблагодарить его за кормежку. А может, так оно и было? Остин думал об этом, пытаясь заснуть.
        Когда он проснулся утром, наркомана на соседней койке уже не было. Никто не говорил о том, что случилось с парнем, лишь молодая медсестра, увидев, как Остин пялится на заправленную опустевшую кровать, встретилась с ним взглядом и одними губами сказала, что его сосед умер. Остин кивнул и снова уставился на заправленную кровать.

8

        Он покинул больницу два дня спустя. «Убийца,  — думал Остин.  — Теперь я убийца». Он пил больше недели, которая показалась ему целой вечностью. Потом убийца проспался, сосчитал оставшиеся до следующей кормежки дни и позвонил знакомому врачу, соврав, что пишет статью о смерти людей. Для отвода глаз он десять долгих дней посещал морги, больничные палаты хосписов, где доживали свои последние дни старики и смертельно больные люди. Но цель была одна — остаться с ними, когда смерть подойдет к ним достаточно близко, чтобы кровососы в его теле смогли схватить ее, поймать, выпить из тела умирающего с кровью.

        — Какого черта ты не можешь писать о чем-то простом?  — спросил его как-то раз знакомый врач.  — Сначала ураганы, потом Вьетнам, теперь все эти старики…
        В тот момент Остин всерьез задумался о том, чтобы обо всем рассказать другу, но что могло это изменить? «Нет, так станет только хуже»,  — решил Остин. Тем более что ни один врач, ни одни анализы не смогли найти в его организме отклонений. Кровососы были не только заболеванием — они были, как правильно сказала когда-то Тиен, проклятием, дарующим жизнь. И выбирать не приходится. Ты либо жив, либо мертв. Ты либо кормишь этих тварей, либо они убивают тебя и питаются твоей собственной смертью. Третьего не дано… И Остин кормил почти полгода, ловя смерть стариков, о которых действительно начал писать очередную статью — ему нужно было убедить в своей работе друга-врача, ему нужно было сохранить работу в газете. Хотя бы на время. Хотя бы еще один месяц, пока не умрет очередной старик. И чем ближе день кормежки, тем больше волнения, безысходности. Цикличность. И так теперь всю жизнь…
        Остин продержался в этом бешеном ритме почти год. Затем статью о стариках пришлось сдать в печать, а друг-доктор уже начал коситься на Остина, решив, что у него некая разновидность психического расстройства, заставляющая быть рядом с умирающими людьми. Врач попытался поговорить об этом со своим другом, но Остин все свалил на работу и на то, что когда-нибудь он действительно сойдет из-за этого с ума, но не сейчас. Он соврал, потому что проклятие, которое было намного хуже безумия, уже поселилось в нем. И лечения не было.
        Остин простился с другом, простился со стариками в хосписе. Теперь была только ночь. Теперь было только ожидание дня новой кормежки. Но где найти смерть?
        Остин встретился с редактором своей газеты и попросил отправить его в горячую точку. Куда угодно, лишь бы поближе к смерти.

        — Я лучше отправлю тебя в отпуск,  — сказал редактор, встревожившись подобной одержимостью одного из лучших сотрудников.
        Жена радовалась и паковала чемоданы, взволнованная предстоящим отдыхом впервые за долгие годы. Радовались дети. Остину казалось, что радуется весь мир вокруг него. Вот только ему самому было совсем не радостно.

9

        Остин сбежал из аэропорта за четверть часа до вылета. Сбежал от своей семьи, от своего редактора, друзей. Жена и дети улетели без него, решив, что не стоит отказываться от того, что уже оплачено. Так было проще. Проще для Остина.
        Он долго бродил по ночным улицам, приглядываясь к бездомным. Сможет ли он забрать у одного из них жизнь, когда настанет день кормежки? Или же паразиты в его теле заставят умереть его самого и сожрут пришедшую за ним смерть? Да, скорее всего, так все и будет. Ему не убить больше никого — хватит и того наркомана. Остин до сих пор видел его в своих беспокойных снах. Можно, конечно, вернуться к знакомому врачу, сказать, что нужно кое-что дописать… Но что потом? Один старик, может быть, два, а за ними… За ними снова придется вернуться на улицы и выбирать себе бездомных, душить их или избивать до полусмерти. Хотя это тоже совсем не так просто на деле, как на словах. Они всегда держатся вместе, да и не такие они беспомощные, как можно подумать. От любого можно получить нож под ребра. И они, в отличие от тебя, не будут сомневаться. А ты будешь. Потому что, несмотря ни на что, ты не убийца. И выхода нет — Остин убеждал себя в этом дольше двух недель, пытаясь не думать о Вьетнаме и Тиен. Убеждал, пока понимал, что до дня кормежки у него еще есть время. Зыбкое, тягучее время… Но время кончалось слишком
быстро.
        Остин пришел к своему редактору и сказал, что либо его переведут во Вьетнам, либо он увольняется.

        — Ты же должен быть сейчас с семьей на пляже!  — растерялся редактор.

        — Я уже купил билет на самолет до Вьетнама.

        — Уже?  — редактор долго вглядывался ему в глаза, хмурился, курил, выпуская дым через нос, затем неожиданно просиял.  — И кто она?  — спросил он.

        — Она?

        — Женщина, ради которой ты уезжаешь. Это ведь женщина? Только не говори, что сменил ориентацию…

        — Ты думаешь, я уезжаю отсюда ради женщины?

        — А что мне еще думать?

        — Я не знаю…  — теперь нахмурился Остин.  — Ну, если женщина, то… То пусть будет женщина,  — он растерянно пожал плечами.

        — И как ее зовут?  — продолжил допытываться редактор.

        — Тиен.

        — Тиен… Вьетнамка? И что значит это имя?

        — Кажется, звезда…

        — Звезда…

        — Ты позволишь мне уехать или нет?

        — Если к девушке, то уезжай, только не забудь, что ты журналист. Я не стану платить за твою любовь, только за твои статьи,  — редактор широко улыбнулся, собираясь продолжить разговор, но Остин уже выходил из его кабинета.
        Он добрался в аэропорт на такси. До времени кормежки оставалось чуть меньше трех дней.
        Теперь пройти таможенный контроль, взять на прокат машину, найти Тиен. Тиен… Остин ухмыльнулся, вспомнив редактора, решившего, что они любовники… «А ведь и правда любовники»,  — подумал он, впервые рассматривая Тиен как женщину, к которой хочет вернуться. Не в эту страну, не в эти джунгли и уж конечно не ко всем этим вымирающим племенам, о которых ему предстоит написать сотни статей, а именно к Тиен. К Тиен как к женщине, с которой провел не одну ночь вместе. К Тиен как к гиду, который вел его по этой стране, по этой жизни. К Тиен — звезде, которая указывала ему путь в ночи. К Тиен…
        История тридцать пятая. Сердце в акриле

        Кристин была художником-аэрографистом. Конечно, вначале она мечтала заняться боди-артом или настенной живописью на худой конец, но все закончилось нанесением рисунков на автомобили. Нет, если бы не Макс Новак, она сама никогда бы не согласилась на такое, но Макс был ее парнем, и когда он привел Кристин в свой гараж и предложил попробовать, она не смогла отказать. Сейчас у нее было имя, была хорошая работа, но не было уже Макса. Вернее, Макс-то был, да вот только вместе они уже не были. Он встретился с ней и предложил расстаться. Вот так — от любви остались лишь шесть машин в гараже Макса, на которые нужно было нанести рисунки.

        — Надеюсь, ты не бросишь работу?  — спросил Макс.  — Заказы серьезные. Закончи хотя бы эти машины.

        — Закончу,  — сказала Кристин, превратившись из влюбленного художника в художника с разбитым сердцем.
        Макс оставил ей ключи, а сам уехал на две недели в Рино с новой подругой. «Нужно закончить все, пока он не вернулся»,  — решила для себя Кристин. Она закрылась в мастерской и выключила телефон.
        Кристин работала сразу со всеми машинами — одни красила, другие сушила, третьи подготавливала. Она почти не спала, не ела. Лишь бы успеть до возвращения Макса, а потом… Потом она заберет заработанные деньги и уедет куда-нибудь, может быть, попробует начать все заново. В конце концов, еще есть шанс вернуться к боди-арту, а если не выйдет с этим, то всегда можно устроиться в большом городе расписывать ногти, но никаких больше автомобилей и мастерских. Хватит с нее. Все эти надписи, лица, животные… Последний тигр, которого она рисовала на капоте, казалось, уже готов был ожить и сожрать ее за небрежность. Кристин знала, что торопиться нельзя, но ничего не могла с собой поделать.
        Несколько раз за эти безумные бессонные десять дней к ней приходили друзья и пытались вытащить ее из душного гаража на свежий воздух. Кристин посылала их к черту до тех пор, пока на капоте последней машины не стал красоваться бенгальский тигр. Тогда она сдалась и позволила друзьям вытащить себя из гаража. Но тигр, казалось, все еще смотрит на нее. Когда она идет к себе домой, чтобы переодеться, когда принимает душ, когда натягивает платье. Тигр остался недовольным. Ему что-то не понравилось. Может быть, она забыла нарисовать ему один ус? Или чуть наврала с цветом глаз? Кристин не могла не думать об этом. Работа, проделанная за последние дни, захватила настолько сильно, что стала центром мира, смыслом жизни.

        — Кажется, твоя кожа пропиталась краской так сильно, что тебе не отмыться и за год,  — попыталась пошутить подруга Кристин, когда они пришли в клуб. Или не пошутить? Кристин чувствовала, как сложно воспринимать реальность. И еще эта музыка!
        Кристин казалось, что хип-хоп вывернет ее наизнанку. Бит. Он пробирался в ее нутро, наполнял легкие. Она чувствовала, как он пульсирует в теле. Сердечная мышца. Нет. Она не была настолько сильной, чтобы бороться с этим новым ритмом. Тук-тук. Тук-тук. Тук… Капли холодного пота покрыли лицо Кристин. Тушь. Она текла по щекам Кристин. Соль. Соль и металл. Этот вкус наполнил ее рот. Желудок сжался. Темные круги застлали глаза. Тук-тук. Тук-тук. Тук…
        Кристин вскочила на ноги. Задела стол, за которым сидела с друзьями. Звякнули стаканы. Бутылка красного вина упала, и из горлышка толчками потекла темная жидкость, расползаясь по белой скатерти. Тук-тук. Тук-тук. Тук…
        Ватные ноги подогнулись. Нет. Только не сейчас. Только не здесь! Кристин заставила себя сделать шаг. Еще один. И еще. Она попыталась пробраться к выходу. Люди. Их было слишком много — непроходимый частокол из тел, живая изгородь. Тук-тук. Тук-тук. Тук…
        Кристин оттолкнула светловолосую девушку, пытавшуюся ей что-то сказать. Бит разрывал ее. Хотел ее смерти. Бежать! Бежать, но куда? Кристин металась между столиков, словно загнанный зверь.

        — Тебе приспичило что ли?!  — услышала она чей-то недовольный голос.

        — Чертовы наркоманы!  — прокричал кто-то еще.

        — Уборная прямо по курсу!
        Ну конечно! Кристин ухватилась за эту мысль, как утопающий цепляется за соломинку. Там, в конце коридора, если плотно закрыть двери, то музыка будет намного тише. Намного… Ноги Кристин подкосились. Тук-тук. Тук-тук. Тук…

        — Еще пару ударов!  — умоляла она свое сердце. Еще пару ударов…
        Люминесцентные лампы заливали мертвенно-бледным светом чистый кафельный пол. Дверь бесшумно закрылась за спиной Кристин. Музыка стала тише, утратила свою сочность. Стала безликой. Гулкой. И этот бит… Кристин чувствовала, как он пульсирует внутри ее тела. В груди. В висках. Она включила холодную воду. Набрала полные ладони и плеснула в лицо.

        — Что, черт возьми, происходит?!  — она прижалась спиной к холодной стене. Ноги подогнулись. Медленно, словно нити времени превратились в прочные резиновые канаты, Кристин сползла по стене на пол. Кто-то спустил воду. Какая-то девушка вышла из кабинки. Открылась дверь, впуская всепроникающую музыку внутрь.

        — Нет!
        Девушка презрительно хмыкнула. Дверь снова закрылась. Крик отнял у Кристин последние силы. Беспомощно открывая рот, она пыталась сделать вдох. Хотя бы один… Тук-тук. Тук-тук. Тук…
        Татуировка на запястье, которую Кристин сделала себе сама два года назад,  — черно-красная бабочка. Взмахнув своими пестрыми крыльями, она сорвалась с бледной кожи Кристин и уселась на пол. Еще один взмах чарующих крыльев — и бабочка уселась на плече Кристин.

«Я умираю»,  — подумала Кристин, повалилась на бок. Глаза налились кровью. Темнота. Она окружила ее. Заполнила все, оставив лишь красно-черную прекрасную бабочку, которой здесь быть не должно. Кристин вытянула руку, пытаясь дотянуться до нее. Бабочка взмахнула крыльями. Поднялась в воздух. Несколько секунд покружила возле Кристин и неожиданно села на ее указательный палец. Маленькие лапки ухватились за влажную кожу… Тук-тук. Тук-тук. Тук… Острая боль обожгла грудь. Воздух со свистом наполнил легкие. «Нужно бежать отсюда. Но как?» Кристин увидела открытое окно, заставила себя подняться.
        Она выбралась на стоянку, буквально рухнув в подступивший к зданию клуба кустарник. Одна из веток расцарапала ей щеку, другая разорвала на груди платье, выставив напоказ левую грудь. Кристин выругалась, неловко попыталась прикрыться, придерживая разорванное платье рукой. Свежий воздух придавал сил, и Кристин решила, что сможет сама добраться до дома — пешком.
        Она вышла на стоянку, втайне надеясь, что кто-то из знакомых увидит ее и предложит подвезти. Но знакомых не было. Лишь только машина, на двери которой она когда-то давно рисовала лесного кота. Он смотрел на нее бледно-зелеными глазами и тихо шипел, потому что, как и оставшийся в мастерской тигр, был недоволен ее работой.
        Кристин не понимала, как могут оживать все эти животные, но решила, что будет лучше держаться от них подальше. Но подальше держаться было сложно — на стоянке у клуба стояло как минимум два десятка машин с аэрографией, которую нанесла на них Кристин. И все эти рисунки пялились на нее. Особенно животные. Словно этот маленький разношерстный зоопарк обезумел, решив сожрать своего творца. Даже лошадь, нарисованная Кристин на внедорожнике друга Макса, и та била копытом, высекая из асфальта искры. Лошадь, которая сошла с поверхности машины и теперь смотрела налитыми кровью глазами на Кристин. И еще рык. Грозный рык недовольного тигра, покинувшего сохнущий капот автомобиля и выбравшегося из гаража. Тигр был где-то здесь, где-то рядом.

        — Нет, этого не может быть!  — прошептала Кристин.  — Я, должно быть, сошла с ума… с ума…
        Она опустилась на колени, зажав голову руками, чтобы не слышать топот копыт, голодное рычание, лай…
        Творения Кристин, рисунки, окружили ее и начали разрывать на части.
        История тридцать шестая. Люди февраля

        Белый недавно выпавший снег лежал на черных ветках голых деревьев, и где-то там за этим пролеском виднелось чистое небо с бледно-розовой полосой заката, прорезавшего его эфирную плоть. Ветра не было. День медленно остывал, срываясь последними каплями оттепели с крыш. Вся зима в этом году была какой-то странной: то вспыхивала морозами, то обнажалась до черной земли потеплением. Последняя зима человечества. Последний сезон неведения. Правда, никто из людей еще не знал об этом.
        Дебора Фоер открыла окно и выпустила в морозный воздух струю синего сигаретного дыма. Декабрь подходил к концу, а у нее не было и половины обещанных песен для нового альбома, релиз которого намечался на середину января. Молодая фолк-звезда выросла, расцвела, повзрослела. Повзрослела и аудитория, готовая ее слушать. Теперь должны повзрослеть песни. Вот только тексты, рождаемые Деборой, оставались по-детски свежими и наивными. Песни, от которых требовали зрелости и мудрости.

        — Почитай Кастанеду, почитай Фридриха Ницше,  — посоветовал агент Рой Баэз.  — Сделай что-то абстрактное. Что-то сложное, чтобы люди не сразу поняли, о чем ты поешь.
        Дебора пообещала ему, что попробует, но сейчас, в своем загородном доме, выкуривая сигарету за сигаретой и нервно бросая в мусорную корзину измятые листы с неудачными текстами, она думала о том, что, возможно, будет проще сменить агента. У нее есть своя публика, свои фанаты. Ради них она и будет петь, а вся эта чертовщина с Ницше и Кастанедой… Нет, для нее это слишком. Мысль о том, чтобы послать Роя Баэза к черту, пришлась Деборе по душе. К черту шоу-бизнес. К черту прибыли. К черту новый альбом. Она даст пару концертов в этом году — и все. Ей нужен отдых. Ей нужно пространство. А все эти сроки…
        Дебора сняла телефонную трубку и набрала номер Роя Баэза, собираясь сказать, что дает ему отставку.

        — Ты что, снова напилась?  — холодно спросил Баэз.

        — Нет, я трезва как никогда, к тому же…  — Дебора хотела сказать так много, но…
        Странный, едва уловимый звук, похожий на тихий стон. Он появился внезапно. Пришел из пустоты и заполнил тишину дома. Словно женщина в предродовых схватках — сдержанно и смиренно, так, по крайней мере, показалось Деборе.

        — Что это?  — спросил Рой Баэз.

        — Ты тоже это слышишь?

        — Какой-то стон.

        — Да.

        — Это у тебя?

        — Я не знаю.
        Дебора подошла к окну. Вечер, закат. Стон раздается где-то в доме. Или же в голове. Но как тогда агент слышит его?

        — Мне кажется, это где-то в соседней комнате,  — сказал Рой Баэз.  — Подожди, я посмотрю. В этом чертовом отеле никакого покоя.

        — Так ты думаешь, это у тебя?

        — Ты разве не слышишь?

        — Я слышу этот стон где-то в своем доме.
        Кто-то позвонил по второй линии.

        — Мне нужно ответить сестре,  — сказала агенту Дебора.
        Голос Майи был встревоженным, нервным.

        — Успокойся,  — сказала Добора, стараясь не замечать монотонный стон.

        — Кажется, я сошла с ума.

        — Ты не сошла с ума.

        — Но я слышу стон! Слышу в своей голове.

        — Я тоже слышу стон.

        — Не издевайся надо мной!

        — Я не издеваюсь. Позвони моему агенту, он подтвердит, что…  — Дебора вздрогнула, услышав стук в дверь.
        На пороге стоял сосед. Дебора открыла ему дверь. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, не решаясь спросить о странном звуке, который появился так внезапно.

        — Вы тоже слышите стон?  — помогла ему Дебора.
        Сосед кивнул.
        По всей улице люди выходили из домов. По всему городу. По всей стране. По всему миру. Тихий стон разносился повсюду, проникал в каждую голову. Даже ночью. Даже во сне. День за днем. Неделя за неделей. Никто не знал источник этого звука, но о нем говорили все: сначала желтая пресса, затем телевидение, ученые. Это была новость номер один. Была в декабре. В начале января, но потом… Потом появились незнакомцы. Чужаки. Они пришли так же, как и звук,  — из ниоткуда, из пустоты. Они не шли на контакт. Приходили ночами и стояли возле окон частных домов, возле дверей квартир в больших городах. Их окрестили люди февраля.
        Дебора Фоер стояла у окна ночи напролет и смотрела на чужака, который наблюдал за ней. Мужчина в черном пальто. Воротник поднят. Несколько раз Дебора пробовала заговорить с ним. Она выходила из дома, шла к чужаку, но, когда между ними оставалась лишь пара шагов, он растворялся, исчезал.
        И так продолжалось до следующей зимы — тихий вездесущий стон и молчаливые незнакомцы.
        Потом появились десятки инопланетных кораблей, зависших на околоземной орбите — такие же волнительные, как стон, и такие же молчаливые, как незнакомцы за окнами домов. О них говорили, о них спорили, шептались. В конце декабря о кораблях стали появляться анекдоты. Они были как вулкан на безлюдном острове в океане — пугают, но не причиняют никому вреда.
        Попытки связаться с ними не принесли результата. Загадочные корабли вышли на контакт лишь в конце января, а в первых числах февраля гости спустились на землю, заняли таинственные образы, наблюдавшие за людьми последний год. Вернее, не гости, нет. Они называли себя предками, прародителями человечества. Но Земля не была их домом. Они использовали планету в качестве тюрьмы, отправляя сюда самых опасных преступников, ренегатов, безумцев. Это было много тысячелетий назад. Потом они победили преступность. Но сейчас здесь находились далекие родственники тех, кто когда-то был сослан сюда. Тех, кто положил начало всему человеческому роду на Земле. И они искали свои корни, свою кровь, своих родственников. Так, по крайней мере, они сказали людям.
        Дебора хорошо помнила тот день, когда наблюдавшая за ней проекция человека в пальто окрепла, обрела форму, плоть. Фантом поднялся на крыльцо ее дома и постучал в дверь. Он сказал, что его зовут Тот-Который-Знает и что он ждал этой встречи очень долго, а до него этой встречи ждали его предки.

        — Но теперь все изменится,  — сказал он.  — Тюрьма больше не будет сдерживать вас. Тюремные законы не станут довлеть над вами. Мы принесли вам порядок и свободу. Мы принесли вам избавление и новую жизнь.

        — Что если мне нравится жизнь собственная?  — спросила Дебора.

        — И чем ты занимаешься в этой жизни?  — спросил Тот-Который-Знает.
        Она рассказала ему о музыке и о своих песнях. Он слушал долго, терпеливо.

        — Мы изучали вашу культуру,  — сказал Тот-Который-Знает.  — Она несложная. Нам потребовался год, чтобы понять ее.

        — И как она вам?

        — Для начала неплохо. Особенно для тюрьмы.
        Потом он спросил о том, что Дебора думает об их музыке.

        — Вашей музыке?  — растерялась она.  — Я ее не слышала.

        — Ну как же… Мы отправили ее к вам перед тем, как смогли передать свои образы.

        — Так ты говоришь о том жутком голосе? О том стоне?

        — Это самая известная наша мелодия. Как ваш Бах или Бетховен.

        — Это не Бах и не Бетховен,  — рассмеялась Дебора,  — это даже не губная гармошка.
        Но Тот-Который-Знает был серьезен. Он подождал, когда она успокоится, и пообещал, что вскоре они исправят этот разрыв культур.

        — Не надо ничего исправлять. Пусть все идет своим чередом.

        — Я научу тебя. Покажу, как нужно создавать музыку.

        — Не надо меня ничему учить.

        — Но твои песни — это лишь нелепый набор звуков. Он даже не такой сочный, как работы ваших композиторов. Хотя у последних тоже все весьма разрозненно.

        — Зато ваш погребальный стон — шедевр,  — начала злиться Дебора.
        Они спорили до поздней ночи. Вернее, спорила Дебора — Тот-Который-Знает давно для себя все решил. Все они решили — эти незваные посланники из прошлого. Властные и мудрые.
        К лету, согласно их советам, начали переписываться существующие законы. Сначала они просто уговаривали правительство, затем подкупали его, делясь технологиями, и под конец сами добрались до рычагов власти. Они изменили телевидение. Изменили кинематограф, музыку, литературу.

        — Тебе очень повезло,  — говорил Деборе агент Рой Баэз, которому было плевать, что продавать в этом мире.  — Тот-Который-Знает — специалист в новой музыке. Он может многому тебя научить.

        — Стонать я умею и так,  — отмахнулась от него Дебора.

        — Это чувства, искренность, самовыражение…

        — А мои песни, значит, уже не нужны?

        — Все меняется. Мир, музыка…

        — Агенты,  — добавила Дебора и выставила его за дверь.
        Следующие три месяца она потратила на запись своего последнего альбома. Она создала его не ради кого-то или чего-то. Она сделала его вопреки тому, что происходит. Это был ее собственный стон, собственный крик. Но ни одна звукозаписывающая компания не взялась распространять его.

        — Попроси своего инопланетного родственника научить тебя их музыке,  — сказал Деборе бывший агент по телефону, продолжая донимать своими предложениями.  — Твои старые песни никому не нужны.

        — Это еще не конец,  — заверила его Дебора.
        Это был вызов. Такой же вызов, как десять лет назад, когда она была еще подростком, записавшим свои первые хиты: яркие, сочные. И были люди, которые еще помнили об этом. Дебора связалась со всеми, кого знала. Она не думала о том, чтобы заработать на своем альбоме. Она распространяла его бесплатно, делая тысячи копий на собственном оборудовании, тратя последние деньги. И так поступала не она одна. Нечто подобное происходило по всему миру. И музыка продолжала жить. Настоящая музыка, живая. Музыка, литература, кинематограф, живопись… Эти слабые всплески рождали гигантские волны, пока не появились новые законы, новые правила и запреты. А когда не помогло и это, начались репрессии.
        Таких, как Дебора Фоер, назвали безумцами, смутьянами, нарушителями общественного спокойствия. Их бросали в психиатрические клиники, сажали в тюрьмы, высылали в резервации на закрытых островах в океане. А по всему миру радио уже разносило монотонные погребальные стоны новых исполнителей. Новые фильмы шли в кинотеатрах. Появлялись новые художники, писатели, поэты.
        Начиналась новая жизнь. Жизнь, где партиты Баха были лишь набором звуков, картины Босха — шизофренией, работы Микеланджело — рутиной каменщика и моляра… А все, кто был не согласен с этим, отправлялись в резервации. И Тот-Который-Знает обучал тысячи детей Нового Времени своей странной музыке стонов. И его собратья объясняли Новым Детям свои догмы и понятия. И не было альтернативы. Истина стала абсолютной. Истина людей февраля.



    март 2012 — июнь 2013


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к